Текст
                    
П Р С- Г Р А М М А
г^дсты
МВЕМСТВО

Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации ШСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ Российской Федерации Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина» Издательство «Российская политическая энциклопедия» Международное историко-просветительское, БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЕ И ПРАВОЗАЩИТНОЕ общество «Мемориал» Институт научной информации ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ РАН
Д 5ТЙТЕ OF NflTIDN Empire мл Natidn-Makine in the Ace df Lenin мп 5trun СКАНУВАННЯ Andriy DM OXFORD UNIVERSITY PRESS 2D01
РОССПЭН Москва 2011
УДК 94(47+57)(082.1) ББК 63.3(2)6 Г72 Редакционный совет серии: Й. Бабсровски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola), А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов, Э. Каррер Д’Анкосс (Нё1ёпе Саггёге D’Encausse), В. П. Лукин, С. В. Мироненко, Ю. С. Пивоваров, А. Б. Рогинский, Р. Сервис (Robert Service), Л. Самуэльсон (Lennart Samuelson), А. К. Сорокин, Ш. Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick), О. В. Хлсвнюк Г72 Государство наций: Империя и национальное строитель- ство в эпоху Ленина и Сталина / под ред. Р. Г. Суни, Т. Мар- тина; [пер. с англ. В. И. Матузовой]. — М.: Российская поли- тическая энциклопедия (РОССПЭН) ; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. — 376 с. — (История сталинизма). ISBN 978-5-8243-1475-5 Как удавалось Советскому Союзу управлять государством, в ко- торое входило более ста народов, отличающихся друг от друга в куль- турном, языковом и политическом отношениях? Используя богатый материал ранее недоступных региональных, партийных и государствен- ных архивов, авторы раскрывают сложный и противоречивый характер советской политики в отношении многоэтпичного населения, начиная с первых лет существования СССР и до смерти Сталина. УДК 94(47+57)(082.1) ББК 63.3(2)6 ISBN 978-5-8243-1475-5 ©2001 by Oxford University Press, Inc. © Российская политическая энциклопедия, 2011
ПРЕДИСЛОВИЕ Случайный разговор издателей этого сборника, произошедший в июне 1995 г. в Кёльне на площадке перед лифтом, привел к идее объединения все возрастающего числа ученых, исследующих про- блемы формирования наций и государственной политики в первые десятилетия Советской власти. В октябре 1997 г. Терри Мартин, в то время аспирант Чикагского университета, и Рон Суни, новоиспечен- ный профессор политологии, организовали конференцию в скром- ной обстановке Уайлдер-Хауса в университетском кампусе. Реформы Горбачева и последующий развал Советского Союза предоставили ученым беспрецедентную возможность проводить архивные изыска- ния по тем вопросам, информация о которых прежде была закрыта. Историки использовали не только материалы центрального партий- ного и государственного архивов, но, прочесав также региональные и республиканские архивы, по-новому осветили то, как Советскому государству удалось осуществить культурное, социальное и полити- ческое развитие более сотни разных национальностей. Конференция и данная книга — плоды этого исследования, попытки переписать многонациональную историю государства, впервые создавшего феде- рацию на основе национальности, которую объединяла общая терри- тория. То, каким образом антиимперская инициатива, направленная на освобождение народов, превратилась в империю национальных государств — центральная тема этой книги. Поддержку конференции оказал Совет Прогрессивных исследо- ваний о мире и международном сотрудничестве (CASPIC), председа- телем которого в то время был Дэвид Д. Лейтин. Кроме авторов дан- ного сборника в трехдневной бурной дискуссии принимали участие и другие ученые: Марк Бейссинджер, Джон Бушнелл, Прасенджит Дуара, Шейла Фицпатрик, Майкл Гайер, Франсин Хирш, Хироаки Куромия, Михаил Ходарковский, Дэвид Лейтин, Владимир При- стайко, Юрий Шаповал и Амир Вайнер. Редакторы глубоко признательны спонсорам и рецензентам, под- держка которых помогла осуществить этот коллективный проект. Неповторимый дух Чикагского университета, присущая ему тенден- ция к изучению интеллектуальной жизни, аспиранты, которые также 5
присутствовали и выступали на конференции, и особая доверитель- ная атмосфера Уайлдер-Хауса — придали еще большую значимость этому событию. Особая благодарность редактору издательства Оксфордского университета — Сьюзен Фербер, которая старательно превращала наши статьи в изящное и убедительное повествование. Рон просит прощения у своей семьи — Ануш, Севана и Армены — за то, что у пего оставалось для них еще меньше времени, чем обычно. Терри вновь благодарит Салли за ее терпение и поддержку, а Эли — за проведение сравнительного анализа динозавров, которому в семействе Мартин уделяется больше внимания, чем изучению истории народов мира. Энн Арбор, Мичиган Бельмонт, Массачусетс Февраль 2001 г.
ВВЕДЕНИЕ Ключевые понятия, интригующие специалистов по истории Со- ветского Союза, меняются с течением времени. Государство и обще- ство, интеллигенция и помещики, пролетариат и буржуазия — все они изучались и обсуждались. Но как только ученые начали сомневаться в относительной стабильности социальных категорий и задумываться над тем, какие категории следует использовать, то переключили вни- мание на вопросы идентичности, самоопределения, нарратива (англ. и фр. narrative — рассказ, повествование. — Примеч. ред.) и смысла. В ходе этого ключевые понятия, вполне пригодные в прошлом, стали проблематичными. Советологи несколько утратили интерес к такому понятию, как класс, и в центр новых исследований встала нация, — тема, которой ранее уделялось чрезвычайно мало внимания. Спустя десятилетия занятий «русской темой» значительное число истори- ков обратились к нерусским окраинам с целью исследования полити- ки метрополии в отношении национальных меньшинств1. В нашем сборнике «империя» и «нация» вкупе с «государством» образуют ключевые понятия, посредством которых исследуются от- ношения власти и представлений о власти среди народов СССР. Эта книга, как надеются издатели и авторы, — первый шаг по направле- нию к тому, что станет новой историей Советского Союза как много- этничного государства. Серьезное изучение Советского Союза началось в первые годы «хо- лодной войны» и было одной из попыток осмысления коммунистиче- ской Восточной Европы. Ученые поспешно занялись «краеведением», сочетая советологию с исследованиями стран Восточно-Центральной Европы, что отражало новое политическое деление континента. Но, по иронии судьбы, ученые занимавшиеся «другой Европой», зачастую ограничивались какой-нибудь одной страной, а «русисты» были склонны осваивать лишь свой участок, без сожаления оставляя далекие края «нерусских» на потом2. Если в то время ученые счита- ли приемлемым изучать человечество, как если бы оно состояло ис- ключительно из одних лишь мужчин, то и изучение имперской Рос- сии и Советского Союза зачастую велось так однобоко, словно эти разнородные в этническом и религиозном отношении государства 7
были гомогенно русскими. Но и категория «русскости» считалась недостойной анализа3. В центре изучения России и СССР оказалась неисследованной история русских и нерусских национальностей. J[o середины 1970-х годов основное направление «советологов» сосре- доточилось на высокой политике, экономическом росте и внешней политике, тогда как исследования национальностей оставались пери- ферийными, как в географическом плане, так и в плане осмысления. За малыми исключениями, нерусские либо упускались из основного направления, либо к ним относились, как к объектам политических махинаций, иногда — как к жертвам русификации, а порой как к жал- ким, архаичным сопротивленцам модернизирующей программе цен- тральных властей. Национальности нивелировались; различия меж- ду ними недооценивались; политические репрессии и экономическое развитие вкупе с этнокультурным посредничеством, которому почти не уделялось внимания, казалось, адекватно объясняют судьбу не- русских народов внутри советской системы. Поскольку исследование многих национальностей было невыпол- нимо, т. к. требовало знания большого количества языков и казалось непозволительной роскошью, то зачастую избиралась одна нацио- нальность, символизирующая собой все остальные4. Когда в начале 1950-х гг. западные ученые обратили свое внимание на нерусских, их выводы являли собой полную противоположность тому утверждению, что в Советском Союзе национальный вопрос решен. Будь то мнение, выраженное крайне резким языком Мюнхен- ского института по изучению СССР или более взвешенными слова- ми влиятельных Вальтера Коларца или Ричарда Пайпса, Советское государство представало в основе своей как имперское образование, олицетворяющее колониальную связь между Россией и ее окраина- ми5. Концепция, согласно которой Советский Союз представал собой империю, имела компаративный смысл, но характер этой странной империи требовал более детального исследования и теоретических выкладок. В частности, почти все ученые того времени обращались с понятием «нация», как с не внушавшей сомнений категорией, а с национальным сознанием и национализмом, как с естественным от- ражением и выражением национальной сути, почти не нуждавшейся в историческом разъяснении. Статьи в данной книге — поскольку не все они посвящены единственной теме — империи, и не все авторы согласны в том, что на СССР следует повесить ярлык империи, — со- средоточены на проблеме имперского правления, с учетом истори- чески случайного и эволюционирующего характера национализма и национальной идентичности. 8
Самой влиятельной среди первых исторических трактовок наци- онального вопроса была работа Ричарда Пайпса «Образование Со- ветского Союза», которая благодаря огромной базе первоисточников и смелому охвату почти всех окраин, превратилась в фундаменталь- ный труд об истоках «национального вопроса» почти для всех исто- риков России. Пайпс, похоже, избегал интерпретаций, но при этом его труд содержал ясный и убедительный тезис: в революции шла борьба коммунизма с национализмом, и победа большевиков была военной победой русских над подлинно национальными и сепаратистскими стремлениями нерусских. В ретроспективе, с позиций 1990-х гг., тезис Пайпса кажется спра- ведливым — искусственная, незаконная, насильственная аннексия нерусских окраин жестко централизующим режимом аннулирова- лась в момент слабости центрального правительства, и «естествен- ные» стремления лишенных свободы народов наконец реализовались в государственной независимости. Народы окраин вновь испытали те чаяния и конфликты, которые имели место в 1917-1921 гг., как будто и не было 70-летнего периода советской власти. Законность и нравс- твенность оказались по одну сторону, а циничная манипуляция иде- алами в интересах власти — по другую. Исходя из этого трудно себе представить, что большевизм не был повсеместно врагом нерусских действующих лиц, что временами большевизм виделся некоторым нерусским предпочтительной альтернативой национальной незави- симости, поддерживаемой небольшой националистической элитой от лица крестьянского большинства, и что те сложные связи были созда- ны реформаторами, «национальными большевиками» и даже явными националистами в вихре Гражданской войны и сразу после нее. Из та- кого видения советской национальной политики исключалась любая широкая дискуссия о государственных программах, направленных на сохранение и развитие национальных культур в СССР. Действитель- но, в десятилетие после выхода новаторской работы Пайпса, несколь- ко дискуссий о советской национальной политике были посвящены теме коренизации Советского государства в 1920-е гг.6 Тем не менее сосредоточенность Пайпса на нерусском сепаратизме служила напо- минанием, что большевики унаследовали серьезные национальные проблемы, которые легли в основу их многонационального государ- ства и создали источник нестабильности. Подход Пайпса контрастировал с подходом его гарвардских кол- лег, занимавшихся общественными науками; эти ученые подписа- лись под господствующей в то время теорией модернизации, соглас- 9
но которой индустриализация и современная наука, неважно, в ка- питалистической или коммунистической форме, в корне одинаково трансформировали традиционные общества, — такова тенденция поступиться «этнической» или «племенной» идентичностью в поль- зу общегражданской национальной идентичности. Классикой жанра стала работа Инкелеса и Бауэра «Советский гражданин», в которой на основе данных интервью, взятых в рамках большого «Гарвард- ского проекта», делался вывод, «что этническая идентичность име- ет сравнительно малое значение для классовой принадлежности как предвестник жизненных шансов индивида, его отношения к режиму и многих его социально-политических ценностей в целом»7. Это вов- се не означало, что национальность не имеет никакого отношения к делу. Скорее украинцами, чем русскими, национальная принадлеж- ность мыслилась неким ярким свойством жизни. Так, вдвое больше украинцев, чем русских, советовали сбросить атомную бомбу... на Москву! Впрочем, участники проекта делали вывод, что СССР был относительно стабильным обществом и национальный вопрос не уг- рожал этой стабильности8. Концепция модернизации успешно развивалась в 1960-е гг., ког- да многие ученые почувствовали, что она больше подходит для изу- чения СССР при Хрущеве, чем соперничающая с нею тоталитарная модель. Действительно, в 1960-е гг. СССР часто представлялся аль- тернативной моделью национального развития. Как бы отражая этот интерес 1960-х гг. к проблемам «развития», двое британских ученых, Элек Ноув и Дж. Э. Ньют, сравнили советские социально-экономи- ческие достижения с достижениями их соседей на юге и сделали вы- вод, что союз с Россией пошел только на пользу южным советским республикам. Далекие от того, чтобы признать эти отношения эконо- мической эксплуатацией, оба ученых утверждали, что, согласно дан- ным, индустриализация, особенно в Средней Азии, осуществлялась на деньги, заработанные в России. Отказываясь называть взаимоот- ношения между центром и окраинами «колониальными» в смысле экономической эксплуатации, Ноув и Ньют обращали внимание на то, что все реальные полномочия в принятии решений оставались в Москве: «Поэтому, если мы не называем нынешние отношения колониализмом, то обязаны найти новое название для определения того, что такое подчинение и что изначально отличается от империа- лизма былых времен»9. Независимо от того, были ли оценки советской национальной политики в основном негативными или более позитивными, сове- тологические исследования часто формировались сильным обще- 10
ственным морализированием относительно советского опыта. Более нейтральная, отстраненная позиция исследователя сама по себе вы- зывала подозрение многих его коллег. Тем не менее к 1970-м гг. на- учные исследования советской национальной политики первых лет советской власти и конкретных национальностей подготовили поч- ву для «сдвига парадигмы» — от картины циничной манипуляции и подавления и уничтожения национальности путем русификации и модернизации в сторону диалектического нарратива о сохранении и изменении, которые как создавали нацию, так и разрушали ее10. Не- которые политологи и социологи предприняли глубокое структурное историческое исследование 1920-х гг., особенно Зви Гительман в сво- ем анализе еврейских секций Коммунистической партии и Грегори Масселл в исследовании советской политики в отношении женщин в Средней Азии. И Гительман, и Масселл говорили о коммунистиче- ских попытках модернизировать традиционалистскую этническую общность; и тот и другой считали, что попытка «сочетать модерни- зацию и этническую устойчивость» означала крах, главным образом потому, что планы партии, связанные с развитием, и сохраняемые тра- диции и интересы этнического населения плохо увязывались между собой11. Неверующие еврейские коммунисты не смогли разрушить еврейскую религию, а местные и русские коммунисты в Средней Азии, что тем более удивительно, не смогли искоренить паранджу и прочие «феодальные» обычаи и со временем были вынуждены пойти на любопытный компромисс с традиционным обществом. К середине 1970-х гг. наблюдателям, лишенным предубеждений, стало ясно, что национальный вопрос в Советском Союзе не исчез, а, напротив, похоже, стал перманентным фактом советской полити- ки. Ключевой в данном случае оказалась широко читаемая в 1974 г. статья Терезы Раковской-Хармстоун об аспектах национального строительства в СССР; историческая глубина сочеталась в статье с социологической утонченностью12. Используя «диалектический» подход для объяснения «все бо- лее напористого этнического национализма среди нерусских мень- шинств», она показывает, как «мощные объединяющие силы... вы- свобожденные в процессе индустриализации и сопровождаемые рас- пространением всеобщего образования и интенсивной социализа- ции» наталкивались на «сдерживание федеральной административ- ной системы», которая «охраняла территориальное местоположение и формальные этнокультурные институты почти всех меньшинств, тем самым сохраняя основу для потенциальных проявлений наци- ональных отношений». Усматривая различие между «ортодоксаль- 11
ным» и «неортодоксальным» национализмом в том, что первому было позволено существовать внутри системы, а второй выступал за выход из нее, независимость и/или отказ от идеологического уклада системы, — она показала, как местные этнические элиты в респуб- ликах искали «источники легитимности в собственном уникальном национальном наследии» и налаживали связи с собственной нацио- нальностью посредством искусного манипулирования дозволенным «национализмом». Упрочение этнической власти и самосознания во многих (хотя, конечно, не во всех) нерусских республиках сдер- живалось «постоянной политической, экономической и культурной гегемонией великорусского большинства и национальным шовиниз- мом этой группы по отношению к национальным меньшинствам». Каковы бы ни были цели режима, в действительности национальная сплоченность крепла, проявлений национализма становилось все больше, и они были «готовы вступить в противоречие с политикой партии»13. В следующем десятилетии появилось столько работ по- литологов по национальному вопросу, что в 1984 г. Гейл Лапидус вынуждена была начать свою замечательную статью по националь- ному вопросу с извинения, что снова обращается к этой заезженной теме14. Тем не менее сдвиг в теоретической литературе по вопросам наци- онализма и наций, начатый в 1950-1960-е гг. работой Или Кедоури, Эрнеста Гелльнера и Карла Дойча и ставший в середине 1990-х гг. господствующим взглядом среди специалистов, изначально имел скромный резонанс среди советологов и почти никакого среди изу- чавших историю СССР. Из тенденции считать нации древними ес- тественными структурами человеческой расы, обладавшими глубин- ной преемственностью, выходящей в современность и лежащей в ос- нове политического национализма, аналитики выработали модель наций как современных общественных и культурных конструкций. Новейший подход к вопросу национальности утверждает, что, буду- чи далеко не естественным компонентом таких человеческих отно- шений, как, например, кровное родство или семья, национальность и нация созданы (или изобретены) в результате сложного обществен- но-политического процесса, формирующую роль в котором играют интеллектуалы и активисты наряду с более широкими общественно- экономическими силами. Нации, будь они продуктом вредных идей (Кедоури) или функциональным требованием индустриализма (Гелль- нер), или результатом нарастающей «социальной коммуникации» (Дойч), мыслятся здесь продуктами человеческого вмешательства, которые только в XIX-XX вв. обрели мощный резонанс среди народ- 12
ных масс15. Эти авторы полагают, что скорее национализм породил нацию, чем наоборот. В своей преимущественно нетеоретической трактовке нацио- нальности, впрочем, во многом не лучшей, советологическая мысль приняла здравый взгляд на национальность, как относительно под- дающийся наблюдению, объективный феномен, основанный на общ- ности языка, культуры, общих мифах о происхождении и родстве и, пожалуй, территории16. Взрыв национализма в эпоху Горбачева произошел именно тогда, когда набирали силу новые теории нацио- нализма, инициировавшие второй сдвиг парадигмы. СМИ и некото- рые ученые объясняли это событие по старинке, как новое пробуж- дение подавленных чаяний и интересов, — так вода выкипает из чай- ника, если с него сняли крышку (или крышка слетела, не выдержав давления)17. Впрочем, гораздо интереснее то, что была сделана попытка объ- единить новый подход в общественных науках к национальности с информированным историческим исследованием. Политологи Филипп Редер и Роджерс Брубейкер выступили с институциона- листским анализом, подчеркивая роль созданных большевиками на- циональных институтов и элит в сохранении национального созна- ния и обеспечении институтами, позволявшими производить быст- рую националистическую мобилизацию18. Историки Рональд Суни и Юрий Слезкин, используя материал собственных изданных ранее монографий, нарисовали детальную картину того, каким образом большевики поощряли национальное сознание масс19. Данный сбор- ник представляет собой работу, проделанную первым поколением ученых и основанную на архивных исследованиях вопроса о нацио- <_> ОЛ нальности и империи первой половины советского периода . Большевики не только унаследовали от старого режима «нацио- нальный вопрос», но и взяли в свои руки государство и бюрократи- ческий аппарат, имевший свои традиции работы с этой проблемой или игнорирования ее. Поэтому наш сборник начинается с широ- комасштабного анализа дореволюционных российских имперских и национальных стратегий правления. Р. Суни рисует идеальный тип империи как сложного государства, использующего этнические раз- личия и несправедливую иерархию. Далее он использует эту модель, чтобы отличить процессы национального строительства в заморских странах, в которых нация-государство метрополии господствует над самобытными колониальными обществами, от гораздо менее изу- ченных континентальных империй, таких как Российская, Осман- ская и империя Габсбургов, в которых народы метрополий и коло- 13
нии имели тенденцию смешиваться и где имперские и националь- ные идентичности соответственно были более размыты. Более того, в условиях исторической отсталости, присущей России, цари гораздо менее преуспели в развитии языковой и культурной гомогенизации, чем такие западные монархии, как Англия, Франция и Испания, до возникновения национализма в XIX в. В результате, когда цари временами впадали в пароксизм русифи- кации, то получали вполне типичное националистическое сопротив- ление со стороны более развитых национальных движений — поль- ского, финского, украинского, латышского, грузинского, армянско- го — на западных и южных окраинах империи. Р. Суни делает вывод, что царская Россия не смогла выработать сильную, последователь- ную, широко принятую национальную идентичность, автономную от религиозных, династических или государственных идентификаций, которые, в свою очередь, способствовали ее краху в 1917 г. в крайне тяжелых условиях Первой мировой войны. Когда в октябре 1917 г. большевики пришли к власти, то овладели многоэтничным государством, находящимся в состоянии распада, на западной и южной окраинах которого развивались мощные национа- листические движения. На востоке такие движения были слабыми или вообще отсутствовали, при этом русские, населявшие центр госу- дарства и численно преобладавшие, имели относительно неразвитое национальное сознание. Однако, как следует из статьи Терри Марти- на, Ленин и Сталин совершенно по-разному интерпретировали сло- жившуюся ситуацию. Крах Австро-Венгерской империи произвел на них сильное впечатление, и поэтому после трех лет кровопролитной Гражданской войны они сошлись в том, что националистическая уг- роза была действительно серьезной. Но они понимали и то, что рус- ский национализм исключительно силен и представляет собой еще более серьезную угрозу единству государства, поскольку может спро- воцировать «защитный» национализм среди нерусского населения. Поэтому Ленин и Сталин вполне сознательно попытались создать антиимперское государство, или, по словам Мартина, «империю по- ложительной деятельности». Они поддерживали создание и разви- тие нерусских территорий, элит, языков и культурных учреждений, при этом систематически принижая русские национальные институ- ты и культуру и даже превращая русских в козлов отпущения. Они полагали, что такая стратегия разрядит национализм и позволит им построить централизованное, высокоинтервенционистское многона- циональное социалистическое государство. Большевики сохранили закон этнического различия, присущий, согласно Р. Суни, всем им-
периям, но перевернули традиционную этническую иерархию, кото- рая ставила «державный» национальный престиж много выше наци- онального престижа «колониальных» народов. Таким образом они надеялись сохранить территориальную целостность бывшей Россий- ской империи в постимперскую эпоху национализма. Многие аналитики были озадачены крахом попыток советского руководства по формированию национальной идентичности на все- союзном уровне21. Вместо этого национальность была сведена на суб- национальный уровень. В отличие от Великобритании, Югославии, Индии или Америки «советскость» никогда не считалась этнической или национальной. В каком-то смысле это было продолжением цар- ской модели национального строительства, описанной Р. Суни. Од- нако Д. Сэнборн в своей статье спорит с такой интерпретацией. Он советует своим читателям не путать нацию с этнической принадлеж- ностью, полагая, что и в царском, и в Советском государстве лиде- ры искали скорее гражданскую национальную, чем имперскую или этнонациональную основу для политической общности. В частности, военные, стоявшие перед непростыми задачами военной вербовки и мобилизации, попытались установить неэтническую националь- ную сплоченность. И царские, и советские офицеры использовали идею семейной слоченности для построения родственных уз между солдатами и связывали семью с военными посредством предостав- ления пособий семьям военнослужащих. Д. Сэнборн прослеживает изменение от патриархальных отношений к братским начиная со времен царизма, через революцию, делавшую акцент на солидарнос- ти, равенстве и верности, — все эти темы нашли отклик в риторике национального чувства. Д. Сэнборн в своем анализе предполагает, что создание советской политической общности было аналогично другим проектам национального строительства, пусть даже в нем от- сутствует сам термин «нация»22. Статьи Дэниэла Шейфера, Адиба Халида, Мэтта Пейна и Дагласа Нортропа представляют собой детальные исследования, проливаю- щие новый свет на характер и нередко на непреднамеренные соци- альные последствия политики советского правительства, поддержи- вающего формирование национальных территорий, элит, языков и культур. Исследование Д. Шейфером вопроса образования и рас- пада Татаро-Башкирской республики показывает, какими сложны- ми и неоднозначными были процессы территориальной этничности. В своей статье он настаивает на пересмотре высказанных ранее науч- ных суждений о советской политике разделения и завоевания23. 15
Вместо тщательного долгосрочного планирования, направленного на отделение одного мусульманского народа от другого, советская по- литика в годы Гражданской войны похожа скорее на импровизацию, хотя и ведомую убежденностью в необходимости укреплений наци- ональных территорий. И ее divide et impera (лат. — разделяй и влас- твуй. — Примеч. пер.) было направлено не против формирующейся тюркской нации, а против антибольшевистского движения в целом. Д. Шейфер не согласен, что башкирская национальная идентичность была искусственно создана советской элитой, и, напротив, доказыва- ет, что она основана на башкирском кочевом прошлом, на корпора- тивном праве башкир на землю и собственно их отношениями с рус- скими. Как и в Средней Азии (см. статью А. Халида), политическая конкуренция в Башкортостане была многополярной: местные баш- киры, местные русские коммунисты, центральные советские власти, «белые» и русские поселенцы — все вместе образовывали контекст, в котором было возможно все — измена, непонимание и дезертирство. Д. Шейфер показывает и то, как формирование национальных терри- торий в этнически смешанных регионах служило средством этниче- ской мобилизации и бурного роста национального самосознания. До 1917 г. башкирская национальная идентичность могла быть слабой и латентной, но как только политика большевиков поддержала фор- мирование национальных территорий, башкирский лидер Ахмет-За- ки Валидов смог сплотить значительное число людей вокруг одного убедительного положения, что они — не татары. Процесс в Башкор- тостане, описываемый Шейфером, тысячекратно и повсеместно по- вторился в Советском Союзе в 1920-е гг., когда создавались десятки тысяч национальных территорий, многие из которых состояли всего из нескольких деревень. Итогом был вполне желательный рост наци- онального самосознания наряду с нежелательным этническим конф- ликтом и национальной мобилизацией24. А. Халид переносит вектор внимания со Средней Волги, населен- ной тюркскими мусульманами, в Среднюю Азию, обращаясь к совер- шенно иной культуре тюркских мусульман, а равным образом тема- тически переносит нас от национальных территорий к национальным элитам. Используя тюркоязычные источники, А. Халид переходит от обычного биполярного нарратива русских против мусульман к муль- типолярному повествованию о джадидах (мусульманских реформа- торах), состоящих в конфликте с консервативными мусульманскими улемами (религиозными вождями), среднеазиатскими русскими по- селенцами, нападающими на мусульман, местными советами, состо- ящими преимущественно из русских, конфликтующими с Москвой, 16
и стратегическим альянсом, оформившимся к 1919 г., Советской Рос- сией и радикализованными антиимпериалистически настроенными джадидами. Такой «брак по расчету» устраивал большевиков, полу- чавших превосходно образованных азиатов для комплектации кадров из только что созданных национальных территорий, а джадиды могли использовать большевиков, чтобы обрести политическую власть для своих реформационных идей после проигранной ими битвы за обще- ственное мнение с их консервативными мусульманскими оппонента- ми. Как и история Д. Шейфера, история А. Халида тоже повторяется, в иных формах, по всему Советскому Союзу в 1920-е гг. Практически в каждой национальной республике большевики сумели найти обра- зованные, квалифицированные национальные «кадры», которых тре- бовали их программы коренизации только среди уже существующих небольшевистских национальных (а зачастую националистических) элит, а местные националисты обрели поразительного союзника для своих проектов национального строительства в лице новых москов- ских радикальных правителей. Однако это был «неравный брак». По мере того как большевики успешно воспитывали и обучали новую преданную нерусскую элиту, они постепенно устраняли — во мно- жестве случаев арестовывали — почти всех своих первых националь- ных союзников в ряде чисток 1928-1930, 1932-1934 и 1937-1938 гг. Принадлежность к национальным элитам, просуществовавшим при Сталине и после него, не давала патента на националистическую ав- тономию или «национальный коммунизм». Статья Дагласа Нортропа о гендерных проблемах и этничности в Узбекистане посвящена сложному вопросу национальной культуры и советскому проекту «культурной революции». Шейла Фицпатрик назвала период 1928-1931 гг. «наступлением социализма», заимство- ванным ею у большевиков выражением, которое впервые употребил Сталин и которое подразумевало быструю индустриализацию, отказ от частного предпринимательства и частной торговли, коллективи- зацию сельского хозяйства и сплошную большевизацию обществен- ной, научной и профессиональной сфер25. Культурная революция закономерно вытекала из теории классовой борьбы и способствовала распространению утопической веры в немедленное преобразование отсталого общества в развитое социалистическое государство. Про- ект «культурной революции» особенно связывался с тем, что на язы- ке своего времени большевики называли «культурно отсталыми вос- точными» регионами. В своей статье Р. Суни отмечает, что проект помощи «отсталым» колониальным культурам в «развитии» — типичный ход отживаю- 17
щей империи, оправдывающий свое существование в период наци- онализма, поэтому неудивительно, что Советская империя положи- тельной деятельности довела такой девелопментализм до крайности. Д. Нортроп показывает глубокую противоречивость советской по- литики в Узбекистане. С одной стороны, узбекская национальность определена в понятиях гендерных отношений и обычаев держать женщин подальше от чужих глаз, — обычаев отсталых, грязных и де- спотичных. Однако, чтобы модернизировать и цивилизовать Совет- ский Восток, коммунистам понадобилось бы искоренить именно те социальные практики, которые составляли основу национальной идентичности. Это позволило тем, кто оказывал сопротивление со- ветской программе модернизации, прикрыться «национальным фла- гом». Показывая поразительно неудачные попытки проникнуть в уз- бекские гендерные отношения и изменить их, Д. Нортроп говорит об ограниченности даже самых насильственных и «тоталитарных» государственных действий в преобразовании моделей традиционной повседневной жизни. М. Пейн излагает поучительную историю ранних этапов фор- мирования большевистской национальной элиты в Казахстане. В 1920-е гг. в духе классовой идеологии большевики предпочитали набирать рабочих на бюрократическую работу. Однако в Казахста- не и во многих других нерусских регионах просто не существовало местного пролетариата, и поэтому, как это ни парадоксально, первой стадией формирования элиты было формирование пролетариата. М. Пейн рассказывает, как государственные власти отдавали пред- почтение казахам, вербуя рабочую силу на строительство Турксиба. Но превращение кочевников в наемных рабочих встретило сопротив- ление со стороны казахов-традиционалистов, управляющих Туркси- бом, и европейских рабочих. Программа равных возможностей для казахов вызывала возмущение неказахских рабочих. Дискримина- ция, создание этнического стереотипа и просто вечная конкуренция за рабочие места и привилегии вели к кулачным боям, страшным по- боищам и бунтам. Эта проблема была широко распространена во всех восточных национальных регионах Советского Союза, но нигде этни- ческие конфликты не были такими неуловимыми, как в Казахстане. Перед лицом враждебного и ставящего в тупик окружения новый ка- захский пролетариат находил союзников среди старых русских рабо- чих-интернационалистов, которые помогали им выжить в новом ок- ружении единственным известным им способом: они учили их быть «русскими» по языку и культуре. Таким образом, благая попытка Советского государства создать казахский пролетариат закончилась 18
настойчивым проведением русификации. Непреднамеренная, она не была нежелательной с советских позиций, т. к. в итоге СССР приоб- рел и хороших «казахов», и «большевиков», многим из которых пред- стояло занять важные посты в казахском правительстве. Культурная революция завершилась в 1932 г. поразительным кон- сервативным поворотом в социальной и культурной политике, кото- рый наряду с прочими изменениями означал конец прогрессивного образования, криминализацию абортов и сдвиг от авангардистского искусства к искусству реалистическому26. В этот период также про- изошло коренное преобразование советской стратегии управления многонациональным государством. В чем-то это было отражением более широкого консервативного течения, но в чем-то — и результа- том конфликтов и непредвиденных последствий, — описанных в ста- тьях Шейфера, Халида, Пейна и Нортропа, — которые создала соб- ственно советская политика. Территориализация этничности имела целью разрядить национализм, но вместо того зачастую усиливала его и обостряла конфликт. Программы равных возможностей имели сходные результаты. На советский девелопментализм Средняя Азия ответила не благодарностью, а сопротивлением и непокорностью. Ныне хорошо известный феномен стратегической этничности, ког- да индивиды манипулируют своей этнической идентичностью ради национальных предпочтений, также поразил большевиков, скорее как неподобающий и неблагодарный оппортунизм, чем как рацио- нальное поведение27. Все эти проблемы свойственны многонацио- нальным государствам в современную эпоху; с национальным воп- росом надлежит справляться, но не искоренять. Однако большевики смотрели на вещи иначе. Альянс с национальными элитами скорее вел к национализации большевизма, чем к большевизации национа- лов, — вот что, пожалуй, особенно тревожило Сталина, вот в чем он все больше убеждался. Это стало особенно подозрительным в голод- ные 1932-1933 гг., когда центральное правительство истолковало сопротивление местных украинских чиновников изъятию зерна цен- тром как следствие украинского национального коммунизма и 14 де- кабря 1932 г. приняло важное решение Политбюро, изданное самим Сталиным, осуждающее ошибки в осуществлении украинизации. Это решение стало началом основательного пересмотра советской национальной политики28. Ученые нередко толкуют это изменение в курсе национальной политики как означающее конец коренизации и поворот к русифи- кации. Это большое преувеличение. Как ясно показывает детальное исследование П. Блитстейна Закона 1938 г., согласно которому обу- 19
чение нерусских должно было вестись на русском языке, то он имел в виду не языковую или культурную русификацию, а, скорее, усиле- ние роли русского языка как lingua franca {лат. — смешанный язык; широко распространенный жаргон. — Примеч. пер.) многоэтничного Советского государства. Закон не отменял образование на родном языке; он только требовал преподавания русского языка как обяза- тельного предмета в средней школе. Еще поразительнее выглядит тот факт, что уже в 1938 г. русский язык вообще не преподавали в значи- тельном количестве нерусских школ. Более того, как вновь доказыва- ет П. Блитстейн, скудость средств, вложенных в программу изучения русского языка, привела после принятия этого Закона к крайне низ- кому уровню знания русского языка. И не только это. Проводилась и другая, более важная политика обязательного языка в советском образовании, которая продолжалась до смерти Сталина (и вполне ясно отражала его желания): требования, чтобы коренное население (напр., узбеки в Узбекистане, татары в Татарстане) посещали школы на родном языке. Хотя эта политика на практике зачастую наруша- лась, только в постсталинский период, после школьной реформы 1958 г., нерусские получили право выбора — обучать ли своих детей на русском или на своем родном языке. Если при Сталине образова- тельная политика, вероятно, действовала как тормоз языковой руси- фикации, то в хрущевский и брежневский периоды сотни тысяч не- русских родителей записывали своих детей в русскоязычные школы, чтобы облегчить им путь к социальному развитию. В статье Дэвида Бранденбергера обсуждается один из самых вол- нующих процессов, происходивших после решения Политбюро в де- кабре 1932 г. и невероятно усилившихся в период Второй мировой войны: реабилитация традиционной русской культуры и агрессивное восхваление русских как ведущей национальности Советского Сою- за, «первых среди равных», как их теперь называли. Д. Бранденбер- гер объясняет этот процесс скорее как политику государственного строительства и узаконивание, создание державы, чем как откровен- ный национализм. С точки зрения Сталина, изначальная стратегия принижения русской культуры и расхолаживание русского нацио- нального самосознания не справилась с задачей создания государ- ственного единства. Следовательно, был необходим новый принцип единства. Бранденбергер рассматривает, как история использовалась для мобилизации населения на войну, обращения к «нашим великим предкам» (исключительно русским) и прославлению прежде про- клинаемого русского империализма (теория «меньшего зла»). Мно- гие руссоцентричные историки проводили русофильскую, государ- 20
ственническую интерпретацию царистского и советского прошлого. Когда выдающийся историк Анна Панкратова и ее группа написа- ли историю Казахстана, содержавшую критику русского колониа- лизма, книгу осудили как антирусскую. Панкратову заставили пере- смотреть свои взгляды, т. к. военные годы были ознаменованы даль- нейшим отступлением от исторической науки, пронизанной марк- сизмом, к более националистической русской позиции. И вновь эта стратегия не означала русификацию. В то самое время, когда русские герои и русская история прославлялись по всему Советскому Союзу, нерусские герои и история восхвалялись в нерусских республиках с одной лишь разницей, особенно ясной на примере Панкратовой: нерусским героям и историческим событиям никогда не следовало превращаться в антирусских — скорее им следовало поддерживать новый канонический многонациональный имидж Советского Союза как «дружбы народов», но дружбы, в которой русским принадлежала центральная, объединяющая роль29. Трансформация статуса русских и наряду с ни всего принципа единства в Советском государстве представляло собой один аспект нового поворота в советской политике 1930-х гг. Вторым аспектом было появление категории «вражеских народов» и участившаяся практика террора, направленного против индивидов и целых наро- дов исключительно на основании их национальной принадлежности. В своей статье П. Холквист стремится выявить глубинные причины такой деструктивной политики: была ли она нацелена на класс, расо- вые, этнические или прочие социальные категории. Он показывает, как в Европе XIX в. государственные чиновники и прочие професси- оналы начали подумывать о гражданском населении, состоящем из совокупности народов, которое можно было измерить и сосчитать, обеспечивая государству «научное вторжение», позволяющее фор- мировать и лепить население, — процесс, который П. Холквист на- зывает «политикой населения». Такое социальное конструирование могло принять «позитивную» форму в политике положительной де- ятельности первых лет Советского Союза, основанной на классовом и национальном подходе, или, согласно статье П. Холквиста, могло быть и «негативное» вмешательство, направленное на то, чтобы ис- ключить, искоренить, истребить нежелательные категории населе- ния: черкесов с Западного Кавказа в начале 1860-х гг., местные на- роды Средней Азии в годы Первой мировой войны, казаков с Дона и Терека в 1919-1920 гг., «бандитов» из Чечни в 1925 г. и все народы, считавшиеся предателями в годы Второй мировой войны. П. Хол- квист делает вывод, что насилие, которое почти всем наблюдателям 21
казалось преимущественно большевистским, следует рассматривать шире и видеть в нем продукт новых форм представлений об обществе и новых техник государственной интервенции. В первые годы советской власти народы не были объектом такой негативной политики в отношении населения. Казаки были репресси- рованы как контрреволюционное сословие, а не как этническая груп- па. Фактически в 1920-е гг. советское правительство практиковало «позитивное» перемещение разбросанных этнических групп — в пер- вую очередь евреев, но также и многих других, чтобы географиче- ски сконцентрировать их и сформировать национальные территории. И все же в 1930-е гг. некоторые национальности стали мишенью не- гативной политики населения: этнические чистки, аресты и массовые расстрелы30. Ключевой фактор — использование позитивной полити- ки национального строительства с целью попытки направить совет- ское влияние на соседние страны, особенно вдоль западной границы страны, где финны/карелы, белорусы, украинцы и румыны/молда- ване жили по обеим сторонам советской границы. В 1920-е гг. ру- ководство страны надеялось, что советская национальная политика поможет революционизировать этнические меньшинства в соседних странах — Финляндии, Польше и Румынии. И в значительной мере так и произошло. Однако вера в политическую привлекательность не ведающих границ этнических уз предполагала, что влияние могло пойти и в противоположном направлении. Когда в 1930-е гг. крайний национализм восторжествовал во всей Восточной и Центральной Ев- ропе, а в самом Советском Союзе развилась ксенофобия, советское руководство убедилось, что пагубное влияние теперь распростра- няется с запада на восток. В итоге в 1935-1938 гг. по крайней мере девять национальных диаспор — финны, эстонцы, латыши, литовцы, поляки, немцы, курды, китайцы и корейцы — были насильственно переселены из пограничных регионов Советского Союза. Во время Большого террора 1937-1938 гг. мишенью для режима стали те же са- мые национальные диаспоры, а также другие, например греки и бол- гары; производились их массовые аресты и расстрелы на единствен- ном основании их национальной принадлежности. Почти половина из примерно 680 тыс. расстрелянных за те два года представляли со- бой подобные «национальные операции». Действительно, за последние месяцы Большого террора его мише- нью были исключительно национальные диаспоры31. Это был неожи- данный и малопрогнозируемый процесс. Как и руссоцентричная пропаганда, советский национальный террор также заметно распространился в годы Второй мировой 22
войны32. Нападение Германии в июне 1941 г. послужило причиной немедленной депортации всего немецкого населения Советского Союза. В 1943-1944 гг., после изгнания германских войск целых шесть советских народов — все мужчины, женщины и дети — были депортированы в Сибирь или в Среднюю Азию по обвинению в со- трудничестве с врагом: крымские татары, турки-месхетинцы, кабар- динцы, ингуши, чеченцы и калмыки. Если первые три говорили на тюркских языках и поэтому могли считаться и считались с большой натяжкой тюркской диаспорой, то три последних были местными со- ветскими народами. Их депортация знаменовала новую эскалацию в практике советского национального террора. Советизация только что приобретенных территорий Эстонии, Латвии, Литвы, Западной Беларуси, Западной Украины и Молдовы также породила волну массовых депортаций в 1944-1952 гг. Строго говоря, они не были национальными депортациями. Скорее они копировали массовые аресты и депортации, охватившие весь Советский Союз в 1918-1921 и 1928-1933 гг. Поскольку послевоенные депортации не затронули русских, и Советское государство теперь идентифицировало себя в значительной мере с коренной русской национальностью, эти де- портации воспринимались их жертвами как национальная репрессия, осуществленная имперской русской властью. И для такого восприятия имелись свои основания. В ноябре 1948 г. важный закон разделил спецпереселенцев Советского Союза на две категории: временно сосланных и сосланных «навечно». В первую категорию входили в основном люди, депортация которых не была связана с национальной принадлежностью, в частности кулаки, де- портированные в 1930-е гг. и власовцы (сражавшиеся на стороне Гер- мании), депортированные в 1940-е гг. — большинство из них были в целом освобождены еще до смерти Сталина. Во вторую категорию входили депортированные народы, равно как эстонцы, латыши, ли- товцы, западные белорусы, западные украинцы и молдаване, несмот- ря на то, что они были ранее депортированы, как кулаки, власовцы или бандиты. Таким образом, их ссылка была национализирована, и ко времени смерти Сталина почти все сосланное советское население оставалось таковым единственно по причине национальной принадлежности. Наконец, в послевоенный период произошел шокирующий возврат к антисемитским репрессиям, поддерживаемым государством, пусть даже в первые годы советской власти антисемитизм считался край- не реакционным, контрреволюционным, плебейским и запретным. Тихая кампания арестов и расстрелов была направлена на интелли- 23
генцию, говорившую на идиш, а шумная кампания против космо- политов должна была запугать и заклеймить ассимилировавшихся еврейских интеллектуалов и их предполагаемых нееврейских союз- ников-космополитов. Обращение в середине 1930-х гг. к русской националистической пропаганде и практике избирательного национального уничтожения сыграло ключевую долгосрочную роль в подрыве жизнеспособности многонационального Советского государства. М. Бейссинджер убедительно доказывает, что если в век национа- лизма граждане страны и ее соседи называют эту страну империей, то зачастую это грозит фатальными последствиями, потому что счита- ется, что империи — это устаревшие, искусственные образования, ко- торые со временем распадутся на естественные составляющие — на- ции-государства33. Индию теперь не называют империей, но если ее начнут широко позиционировать как империю, то можно допустить, что вскоре, весьма вероятно, произойдет ее распад. Блестящий теоре- тик национализма и рьяный шотландский националист Том Нейрн вполне осознает эту связь и вот уже более двух десятилетий небез- успешно пытается убедить своих соотечественников и мир в том, что Великобритания — искусственная имперская конструкция и потому она обречена34. Ленин и Сталин также очень хорошо понимали эту динамику. Как показывает Т. Мартин в своей статье, «империя положительной деятельности» была осознанной стратегией, преследующей цель во что бы то ни стало избежать субъективного восприятия империи. В 1930-е гг. Сталин решил, что затраты слишком велики. Но его ре- формы стоили многого. В современном мире, пожалуй, две вещи ас- социируются со зловещей империей: национальные репрессии и на- сильственная ассимиляция. Сталинские репрессии, направленные на народы Советского Союза, фактически коснулись лишь небольшого процента нерусских, но тем не менее продемонстрировали всем не- русским имидж имперского поведения. Поддерживаемое государством национальное строительство про- должалось вплоть до кончины Сталина, но показная и зачастую одобренная им оскорбительная руссоцентричная пропаганда создала ложное впечатление руссоцентричного режима и стоила государству многого (хотя и далеко не всего), ложное впечатление доброй воли, приобретенное политикой коренизации и «положительной деятель- ности». Если бы мы захотели охарактеризовать советскую стратегию ру- ководства многонациональным государством на март 1953 г., то было 24
бы легким преувеличением сказать, что СССР одновременно про- водил политику национального строительства и насаждения субъ- ективного восприятия империи. Хрущев покончил со сталинской политикой разрушения наций, хотя лишь отчасти ликвидировал ее последствия, поскольку крымским татарам, немцам и туркам-месхе- тинцам было отказано в возвращении на родину, а нижний уровень ненасильственного антисемитизма институционализировался. Хру- щев прекратил откровенно шовинистическую русскую националис- тическую риторику, но оставил русских «старшими братьями» и на самом деле усилил русификаторское давление со стороны государ- ства. Брежневское руководство в основном проводило эту линию, од- новременно все больше разочаровываясь в унаследованной им наци- ональной политике. Но было уже слишком поздно что-либо менять, а если и не поздно, то режиму больше не хватало на это сил. Если в 1920-х гг. коренизация навязывалась из центра русифицирован- ным против воли коммунистическим партиям, то в 1960-1970-е гг. наблюдалась все более выраженная тенденция к коренизации снизу, когда процессы национального строительства, равно как индустриа- лизации, урбанизации и всеобщего образования, проводимые сплошь коммунизированными национальными элитами, которые успешно конкурировали за контроль над своими республиками. К 1980-м гг. обзорные данные свидетельствуют, что и русские, и коренное населе- ние союзных республик верили, что почти во всех союзных респуб- ликах, за исключением Белоруссии, Украины и Молдавии, коренное население имело преимущества в приеме на работу и возможности получить образование. Отпрыски от смешанных браков русских и ко- ренных народов чаще всего регистрировались как нерусские35. Когда коммунистическая идеология атрофировалась, и авторитет централь- ного государства систематически подрывался реформами Горбачева, наплыв публикаций о преступлениях Сталина против нерусских стал причиной быстрого роста субъективного восприятия империи. Даже многие русские моментально убедились, что и они были го- нимой национальностью и поддержали кампанию Ельцина, направ- ленную на смену Советской империи не-имперским Российским го- сударством. В советской истории немало фактов, вызывающих недоумение. Радикальная социалистическая элита, провозгласившая интернаци- оналистскую повестку дня, которая должна была превзойти буржу- азно-националистическую историческую стадию, фактически закон- чила институционализацией наций внутри своего государства. Иро- нию вызывает и другой факт: хотя развитие советского народа было 25
частью изощренной стратегии, позволяющей избежать фатальной власти империализма, Советское государство в конце концов пало жертвой субъективного восприятия империи. Двойные эффекты со- ветской национальной политики — ее национальное строительство и национальное разрушение — были очевидны весной последнего года советской власти, когда шесть республик (Армения, Эстония, Грузия, Латвия, Литва и Молдова) выразили желание выйти из Со- ветского Союза, а девять других (Азербайджан, Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Россия, Таджикистан, Туркменистан, Украина и Узбе- кистан) единогласно высказались за то, чтобы остаться в составе ре- формированной федерации. Когда в перевороте августа 1991 г. совет- ский центр «совершил самоубийство»36, разорвались последние узы, связывавшие воедино большевистское сверхгосударство. Счастливая ирония заключалась в том, что политика Ленина и Сталина в прове- дении границ по национальным линиям сделала деление Советского Союза относительно легким и мирным. Там, где этот принцип был нарушен, — в Нагорном Карабахе и Правобережной Молдове — про- изошло кровопролитие. Там, где этнонационализм господствующей национальности превратился в мини-империализм против мень- шинств — в Абхазии и Южной Осетии — люди прибегли к насилию. И все же большая работа по деколонизации была совершена еще в Советском Союзе. В необозримом будущем, предстоит трудная ра- бота по созданию суверенных наций-государств. 1 Привожу список, несомненно, неполный, трудов, появившихся в ре- зультате работы в ныне открытых советских архивах. Martin Т. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 2001; Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton: Princeton University Press, 2001; Lemon A. Between Two Fires: Gypsy Performance and Romani Memory from Pushkin to Postsocialism. Durham, N. C.: Duke University Press, 2000; Smith J. The Bolsheviks and the National Question, 1917-23. N. Y: St. Martin’s, 1999; Smith M. Language and Power in the Creation of the USSR, 1917-1953. N. Y: Mouton de Gruyter, 1998; Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998. Диссертации: Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931- 1956. Harvard University, 2000 (Ph.D. diss.); Ekelchik S. History, Culture, and Nationhood under High Stalinism: Soviet Ukraine, 1939-1954. University of Alberta, 2000 (Ph.D. diss.); Edgar A. The Creation of Soviet Turkmenistan, 1924-1938. University of California at Berkeley, 1999 (Ph.D. diss.); Blitstein P. 26
Stalin’s Nations: Soviet Nationality Policy between Planning and Primordialism, 1936-1953. University of California at Berkeley, 1999 (Ph.D. diss.); Northrop D. Uzbek Women and the Veil: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Stanford University, 1999 (Ph.D. diss.); Pohl M. The Virgin Lands between Memory and Forgetting: People and Transformation in the Soviet Union, 1954-1960. Indiana University, 1999 (Ph.D. diss.); Sanborn J. Drafting the Nation: Military Conscription and the Formation of a Modern Polity in Tsarist and Soviet Russia, 1905-1925. University of Chicago, 1998 (Ph.D. diss.); Hirsch F. Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917-1939. Princeton University, 1998 (Ph.D. diss.); Michaels P. A. Shamans and Surgeons: The Politics of Health Care in Soviet Kazakhstan, 1928-1941. University of North Carolina at Chapel Hill, 1997 (Ph.D. diss.); HolquistP. A Russian Vendee: The Practice of Revolutionary Politics in the Don Countryside, 1917-1921. Columbia University, 1995 (Ph.D. diss.); Payne M. Turksib: The Building of the Turkestan-Siberian Railroad and the Politics of Production during the Cultural Revolution. University of Chicago, 1995 (Ph.D. diss.). 2 Историографический обзор содержит небольшой материал из: Suny R. G. Rethinking Soviet Studies: Bringing the Non-Russians Back In // Beyond Soviet Studies / Ed. D. Orlovsky. Washington; D. C.: Woodrow Wilson Center Press, 1995. P. 105-134. 3 Заметным исключением из этого общего правила были статьи Романа Шпорлюка, ныне изданные отдельной книгой: Szporluk R. Russia, Ukraine, and the Breakup of the Soviet Union. Stanford; Calif.: Hoover Institute, 2000. 4 В случае «Гарвардского проекта» о советской общественной системе эту роль играли украинцы. См.: InkelesA., Bauer R. A. The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1961. 5 Kolarz IV. Russia and Her Colonies. N. Y.: Praeger, 1952; Pipes R. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917-1923. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1954. Вариации на тему импе- рии — см. также: Сагое О. Soviet Empire: The Turks of Central Asia and Stalinism. N. Y: St. Martin’s, 1953; Conquest R. The Soviet Deportation of Nationalities. L.: Macmillan, 1960 (дополненное издание вышло под названием The Nation Killers: The Soviet Deportation of Nationalities. L.: Macmillan, 1970); Seton-Wat- son H. The New Imperialism. East Totowa; N. J.: Rowman and Littlefield, 1971 и издание, не относящееся к числу научных: U.S. Congress, Senate Committee on the Judiciary. The Soviet Empire. Washington; D. C., 1958; rev. ed., 1965. 6 Ярким исключением является работа: Matossian М. The Impact of Soviet Policies in Armenia. Leiden: Brill, 1962. 7 Inkeles A., Bauer R. A. The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian So- ciety. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1961. P. 351. 8 BauerR. A., InkelesA., Kluckhom C. How the Soviet System Works: Cultural, Psychological and Social Themes. N. Y: Vintage, 1961. P. 239-240, 243, 236, 243. 9 Nove A., Newth J. A. The Soviet Middle East: A Model for Development? L.: Allen & Unwin, 1967. P. 45, 97, 114, 122. Чтобы увидеть интересный конт- 27
раст, эти выводы можно было бы сравнить с выводами Всеволода Голубниче- го, утверждавшего, что «совершенно не объяснимые бреши» в экономическом развитии существовали в советских республиках, причем РСФСР жилось лучше остальных, и что это подкрепляет образ колониальных отношений между Россией и нерусскими республиками (Holubnychy V. Some Economic Aspects of Relations among the Soviet Republics // Ethnic Minorities in the Soviet Union / Ed. E. Goldhagen. N. Y.: Praeger, 1968. P. 50-120). Но каким бы «иным» ни был советский империализм, его упор на развитие был знаком империалистам других империй, а решение о форме этого развития прини- малось почти исключительно в метрополии, причем первостепенными были нужды империи, и лишь второе место занимали нужды народов окраин. 10 Существенное преобладание нации над прочими общественными ка- тегориями, в частности классом, оспаривал Рональд Суни в работе о рево- люции в многоэтничном Баку: Suny R. The Baku Commune, 1917-1918: Class and Nationality in the Russian Revolution. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1972. Позиция Суни в этой и в последующих работах скорее подчерки- вает меняющийся характер национальности, чем ее континуитет и стабиль- ность во времени. Однако в своих первых работах он считал, что националь- ность обладает объективным, материальным содержанием, которое вылива- лось в национализм. 11 Gitelman Z. К Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections oftheCPSU, 1917-1930. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1972; Mas- sell G.J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919-1929. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1974. 12 Rakowska-Harmstone T. The Dialectics of Nationalism in the USSR // Problems of Communism. 1974. 23. №. 3. P. 1-22. 13 Ibid. P. 1-2,10,21. 14 Lapidus G.W. Ethnonationalism and Political Stability: The Soviet Case // World Politics. 1984. 36. №. 4. P. 355-380. См. также другие работы: Ander- son В. A., Silver В. D. Estimating Russification of Ethnic Identity among Non- Russians in the USSR// Demography. 1983.20. №. 4. P. 461-489; Idem. Equality, Efficiency, and Politics in Soviet Bilingual Education Policy, 1934-1980 // American Political Science Review. 78. 1984. P. 1019-1039; Karklins R. Ethnic Relations in the USSR: The Perspective from Below. Boston: Allen & Unwin, 1986; Simon G. Nationalismus und Nationalitatenpolitik in der Sowjetunion. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1986; Zaslavsky V. The Neo-Stalinist State: Class, Ethnicity and Consensus in Soviet Society. Armonk; N. Y.: Sharpe, 1982; The Nationality Factor in Soviet Society and Politics: Current Trends and Future Prospects / Ed. M. Beissinger, L. Hajda. Boulder; Colo.: Westview, 1989. 15 Среди главных работ этого сдвига в представлениях о нациях и на- ционализме были следующие: Kedourie Е. Nationalism. L.: Hutchinson, 1960; Deutsch К. Nationalism and Social Communication: An Inquiry into the Foundations of Nationality. Cambridge; Mass.: MIT Press, 1966; 1st ed., 1953; Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of 28
Nationalism. L.: Verso, 1983; rev. ed. 1991; Gellner E. Nations and nationalism. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 1983. 16 Помимо того, что советологи пренебрегали макроисторическим тео- ретизированием о нациях и национализме, они, как правило, не ссылались на труды теоретиков по этнической идентичности и конфликтам, как, на- пример: Ethnic Groups and Boundaries / Ed. E Barth. Boston: Little, Brown, 1969; Horowitz D. L. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley: University of California Press, 1985. 17 Пожалуй, самая типичная работа: Carr re d’Encosse H. The End of the Soviet Empire: The Triumph of the Nations; N. Y: Basic Books, 1993. Дабы нс возводить напраслину на журналистов, посоветуем обратиться к тонким и весьма ценным работам британского журналиста Анатоля Ливена: Lieven А. The Baltic Revolution. New Haven; Conn.: Yale University Press, 1993; Idem. Chechnya: Tombstone of Russian Power. New Haven; Conn.: Yale University Press, 1998. 18 Roeder Ph. Soviet Federalism and Ethnic Mobilization // World Politics. 1991. 43. P. 196-232; Brubaker R. Nationhood and the National Question in the Soviet Union and Its Successor States: An Institutionalist Account // R. Bru- baker. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 23-54. 19 Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford; Calif.: Stanford University Press, 1993; Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. 53. №. 2. P. 414-452; Idem. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 1994. 20 См. основанную на архивных изысканиях работу Терри Мартина о 1920-1930-х годах: Martin Т. The Affirmative Action Empire. 21 Это положение оспаривается Брубейкером, Мартином, Редером, Слез- киным и Суни. См. работы в трех предыдущих примечаниях. 22 Дальнейшее обсуждение этих вопросов см.: Sanborn J. The Mobilization of 1914 and the Question of the Russian Nation: A Reexamination // Slavic Review. 2000. 59. №. 2. P. 267-289; Seregny S.J. Zemstvos, Peasants, and Citizenship: The Russian Adult Education Movement and World War I // Slavic Review. 2000.59. №. 2. P. 290-315; Smith S. A. Citizenship and the Russian Nation during World War I: A Comment // Slavic Review. 2000. 59. №. 2. P. 316-329; а также ответы Сэнборна и Сереньи в: Slavic Review 2000.59. №. 2. Р. 330-342. 23 Хороший пример такой работы: Bennigsen A. A.f Wimbush S. Е. Muslim National Communism in the Soviet Union. Chicago: University of Chicago Press. 1979. 24 Что касается всесоюзного масштаба, см.: Martin Т. Borders and Ethnic Conflict: The Soviet Experiment in Ethno-Territorial Proliferation //Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 1999. 47. S. 538-555. 25 Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / Ed. S. Fitzpatrick. Bloomington: Indiana University Press, 1981. 29
26 См. классическую работу: Timasheff N. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. N. Y.: Dutton, 1946. 27 О стратегической этничности см.: Cohen A. Custom and Politics in Urban Africa: A Study of Hausa Migrants in Yoruba Towns. Berkeley: University of California Press, 1969. 28 В этом параграфе дается краткий анализ, содержащийся в книге: Маг- £in.The Affirmative Action Empire. Ch. 7. 29 О тенденции к созданию глубоко исторического прошлого — искон- ной этничности — для всех советских народов в этот период см.: Slezkine. The USSR as a Communal Apartment; Martin T. Modernization or Neo-Tradi- tionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism // Stalinism: New Directions / Ed. S. Fitzpatrick. L.: Routledge, 2000. P. 348-367; и блестящая, но мало известная работа покойного Марка Сарояна: Saroyan М. Minorities, Mullahs, and Modernity: Reshaping Community in the Former Soviet Union. Berkeley; Calif.: IAS, 1997. P. 125-166. 30 В этом параграфе дается краткое изложение работы: Martin Т. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing // Journal of Modern History. 1998. 70. P. 813-861. 31 С другой стороны, нет убедительных данных для предположения, что какие-то другие советские национальности, в том числе евреи, были специ- фической мишенью в 1937-1938 гг. только по причине их национальности. Обсуждение свидетельств см. в работе: Martin. The Affirmative Action Empire. Ch. 8. 32 О депортации см.: Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно ва- шему указанию...» М.: АИРО-ХХ, 1995. Два следующих абзаца основаны на работе: Martin Т. Stalinist Forced Relocation Practices: Patterns, Causes, Consequences // Demography and National Security / Ed. M. Weiner, S. S. Rus- sell. N. Y: Berghahn, 2001. 33 Beissinger M. The Persisting Ambiguity of Empire // Post-Soviet Affairs. 1995. 11. №.2. 34 Naim T. The Break-up of Britain: Crisis and Neo-nationalism. L.: NLB, 1977; Idem. After Britain: New Labour and the Return of Scotland. L.: Granta, 2000. 35 Эти данные собраны и обобщены в работе: Kaiser R. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1994. P. 250-324. 36 Это выражение принадлежит Левону Тер-Петросяну, в то время пред- седателю Верховного Совета Армянской ССР
ЧАСТЬ I. ИМПЕРИЯ И НАЦИИ Рональд Григор Суни Империя как таковая: Имперская Россия, «национальная» идентичность и теории империи В то время, когда российские политики вновь взяли на вооруже- ние термин «держава», намереваясь дать представление о будущей России, западные авторы воскресили метафору «империи» для опи- сания бывшего Советского Союза и даже постсоветской России1. Ранее термин «империя» применялся либо в связи с отношениями СССР с восточноевропейскими подвластными странами, либо в свя- зи с отношениями между Москвой и нерусскими народами, и, как правило, имел в высшей степени фанатичное звучание, из чего чита- телю становилось ясно, что интерпретация национальной политики будет консервативной и антисоветской2. Согласно высказываниям Рональда Рейгана об СССР как об «империи зла», понятие «импе- рия» прилагалось к государствам, которые мыслились репрессивны- ми изнутри и экспансионистскими извне. Но в конце 1980-х гг., когда в Советском Союзе возникли националистические и сепаратистские движения, этот термин стал использоваться шире, поскольку казал- ся ясным эмпирическим описанием конкретной формы многонацио- нального государства3. Как заметил политолог Марк Р. Бейссинджер: «То, что когда-то шаблонно называлось государством, вдруг стало всеми осуждаться, как империя»4. Изначально свободное от всяческого теоретизирова- ния понятие «Советская империя» обрело новый смысл как «госу- дарство, утратившее свою законность и обреченное на крах». Усили- лась не экспансия, а взрывоопасность. Бейссинджер указал, что этот ярлык создал порочный круг: «Похоже, достигнут всеобщий консен- сус в понимании того, что Советский Союз рухнул потому, что был империей. Но его также привычно называют империей именно пото- му, что он рухнул»5. Этот смысл отсутствия законности и предрасположенности к распаду продолжает присутствовать в образе империи, но те, кто 31
в последнее время занимается изучением политики России при Ель- цине в отношении так называемого ближнего зарубежья, снова ис- пользуют термин «империя» в его изначально экспансионистском значении. Каким бы ни было его толкование или прогноз, понятие империи стало организующей метафорой для ряда конференций и издатель- ских проектов и для не прекращающихся дебатов в прессе6. В тот же самый момент, когда ученые убежденно предрекали конец века импе- рий, последние с новой силой проявились в научных трудах. В дан- ном разделе империя изучается как проблема внутреннего строения государств, например континентальных государств-империй, кото- рые гораздо меньше обсуждались в компаративной и теоретической литературе, чем заморские колониальные империи. Глядя на проблемы существования государства, его упадка и кра- ха через взаимодействие наций и империй, я утверждаю, что пони- мание империи требует создания исторического контекста, посколь- ку жизнеспособность империи относится к оперативным дискурсам законности и международного окружения, в котором формируются империи. В этой главе я сначала представлю теории выживания, упадка и краха империй, которые, надеюсь, несколько приблизят нас к пони- манию становления и краха Российской и Советской империй. Затем я использую идеальные типы империй и наций, чтобы разобраться в структуре, эволюции и бесплодных попытках царской империи со- здать жизнеспособную «национальную» идентичность. Начну с оп- ределений. Среди исторически существующего разнообразия политических сообществ империи относятся к числу самых распространенных и во многом служат предвестниками современного бюрократического го- сударства. Историк Энтони Пэгден проследил различные значения, придаваемые империи в европейских дискурсах. В своем изначаль- ном смысле в классической древности imperium относилась к испол- нительной власти римских магистратов и со временем — к «независи- мой власти». Такое смысловое значение мы находим в первой строке «Государя» Макиавелли: «Все державы, все государства, имевшие или имеющие власть над народом...»7 К XVI в. империя приобрела значение status, состояние и политические отношения, связывав- шие вместе группы людей в обширную систему, однако начиная со времен Древнего Рима она уже приобрела один из современных смыслов империи как огромного государства, «обширной террито- риальной державы»8. Наконец, «претендовать на статус императора 32
[со времен Августа] означало претендовать на такую власть, в кото- рой отказано простым королям»9. С империей в то время отождест- влялось самодержавное правление, наряду с мыслью о том, что импе- рия представляет собой «разнообразную территорию, находящуюся под единой властью»10. Пэгден подчеркивает длительность этих дискурсивных традиций. «Все три смысла термина imperium — независимые от “совершенного” правления; территории, охватывающие более одной политической общности; абсолютная власть единственного индивида — просуще- ствовали до конца XVIII в., а в ряде случаев и дольше. Все три смыс- ловые трактовки были взяты из дискурсивных практик Римской им- перии, и в меньшей степени — Афинской и Македонской империй»11. Более того, империя была связана с «понятием единой исключитель- ной мировой державы», как во времена Древнего Рима, так и позднее, а великие европейские колониальные империи, особенно Испанская, так и не избавились от «этого наследия универсализма, эволюци- онировавшего на протяжении веков и явно усиливаемого ученой элитой»12. Хотя социологи тонко чувствуют разницу исторических зна- чений, придаваемых империи, они попытались дать ей более узкое определение в контексте политических отношений. Определение Майкла У. Дойла — «Империя... — это отношения, формальные или неформальные, когда одно государство контролирует действующую политическую верховную власть другого политического сообщест- ва» — чрезвычайно полезно, пусть даже он занимается почти исклю- чительно колониальными империями13. Далее он утверждает, что империя — это «система взаимодействий между двумя политиче- скими образованиями, одна из которых, господствующая метропо- лия, осуществляет политический контроль над внутренней и вне- шней политикой — действующей верховной властью — другой, под- чиненной периферии»14. Точно так же Джон Э. Армстронг говорит об империи как о «сложном государственном устройстве, включающем в себя более мелкие государственные устройства»15. Для моих целей, рассматривая «внутренние» империи, которые вовсе не обязательно включают в себя ряд других государств, следует дать более широкое определение, чем государство16. Опираясь на Армстронга и Дойла, я определяю империю как осо- бую форму господства или контроля между двумя единицами, разде- ленными иерархическими, неравными отношениями, а точнее — как сложное образование, при котором метрополия господствует над периферией. Не ограничивая империи и империализм (создание 33
и сохранение империй) отношениями между государственными уст- ройствами, я расширяю определение империализма как намеренного действия или политики, которые продлевают расширение или сохра- нение государства с целью увеличения такого прямого или косвен- ного, политического или экономического контроля над любой дру- гой территорией, который включает неравное отношение к местному населению по сравнению с собственными гражданами. Как и Дойл, я подчеркиваю, что имперское государство отличается от более ши- рокой категории многонациональных государств, конфедераций или федераций тем, что оно «организовано не на основе политического равенства между обществами или индивидами. Владение империи — это народ, находящийся под неравным правлением»17. Не все много- национальные государства, включающие в себя множество культур и религий, непременно являются империями, но там, где остаются различия и неравенство, например в регионах, сохраняющих этни- ческие различия, — отношения продолжают быть имперскими. Не- равенство может включать формы культурной или языковой диск- риминации или несправедливое перераспределение от периферии к метрополии (хотя и не обязательно; как это было, например, в Со- ветской империи). Далее, этот идеальный тип империи коренным об- разом отличается от идеального типа нации-государства. Если импе- рия — это неравное правление одних над другими, то нация-государ- ство, по крайней мере теоретически, если не всегда практически оди- наково для всех представителей нации. Равные по закону граждане нации имеют иные отношения со своим государством, чем подданные империи. Кроме неравенства и подчинения отношения метрополии к пери- ферии отмечены разницей в этническом составе, географической ра- зобщенностью и административным отличием18. Если периферийные области были полностью интегрированы в метрополию, как, например, древнерусские княжества — в Москов- ское государство, и относились к ним, по крайней мере, как к провин- циям метрополии, то это еще не имперское отношение. Очень важно то, что метрополия не нуждается в этническом или географическом определении. Это правящий институт. В нескольких империях правящий институт не имел географического или этниче- ского отличия от своей периферии, а носил сословный или классовый характер. Например, специально облеченное властью дворянство или политический класс, как Османли в Османской империи или импер- ская семья и высшие слои помещиков и бюрократии в Российской империи или аналогично коммунистическая номенклатура в Совет- 34
ском Союзе. В моем представлении ни царская Россия, ни Совет- ский Союз не были этнически Российской империей, где метрополия полностью отождествлялась с правящей русской национальностью. Скорее правящий институт — в одном случае дворянство, в другом — партийная элита — был многонациональным, хотя они были, прежде всего русскими и осуществляли имперское правление как над рус- скими, так и над нерусскими подданными. В империи удаленность между правителями и их различие было частью идеологического оп- равдания верховенства правящего института. Право управлять им- перией принадлежит правящему институту без согласия тех, кем он управляет. Все государства имеют центры, столицы и центральные элиты, чем-то превосходящие другие части государства, но в империях мет- рополия — это единственный правитель, способный равнодушно по- пирать желания и решения периферийных областей19. Поток това- ров, информации и чиновников направляется с периферии в метро- полию и обратно, но редко — с периферии на периферию. Степень зависимости периферии от метрополии во всех отношениях много больше, чем в других типах государств. Все пути ведут в столицу; изысканная архитектура выделяет имперский центр среди всех дру- гих центров; а центральная имперская элита очень многим отлича- ется как от периферийных элит, зачастую их слуг и агентов, так и от подвластного населения20. Метрополия извлекает выгоду из периферии неравным образом; существует «эксплуатация» или, по крайней мере, восприятие такой эксплуатации. Да, это и есть, по сути, то, что означает колонизацию. Поскольку подчинение, неравное обращение и эксплуатация мо- гут измеряться по-разному, то в этих измерениях всегда присутствует субъективность и нормативность. Как полагает Бейссинджер: «Вся- кая попытка дать определение империи в “объективных” терминах — как систему стратификации, как политику с позиции силы, как сис- тему эксплуатации — в конце концов не в состоянии уловить то, что, несомненно, и есть самый важный параметр любой имперской ситу- ации: восприятие... Империи и государства различаются в первую очередь не эксплуатацией и даже не применением силы, но главным образом тем, принимается ли политика как “наша” или отвергается как “чужеродная”»21. К этому следует добавить, что восприятие империи касается не только отношений между перифериями, но и между метрополиями. Империя существует, пока существуют два состояния — разделение и подчинение, пусть даже население периферии убеждено, что им- 35
перия не столько эксплуатирует его, сколько благоприятствует ему. Действительно, обширная литература о «постколониализме» посвя- щена именно тому, каким образом господствующие культуры санкци- онируют имперские отношения и опосредованное сопротивление. Итак, империя — это сложная государственная структура, в ко- торой метрополия отличается от периферии, и отношения между ними воспринимаются гражданами как отношения оправданного или неоправданного неравенства, подчинения и/или эксплуатации. «Империя» — это не просто форма государственного устройства, но и конструктивное название, которое уже в XIX в. (и даже порой в наше время) подразумевало сублимированную форму политиче- ского существования (подумайте о Нью-Йорке, как об «имперском городе»), но которое в начале XXI в. внушает сомнения в законности государственного устройства и даже предсказывает его поистине не- избежную кончину22. Таким образом, Советский Союз, который четверть века тому назад почти все социологи считали государством, и лишь время от времени вполне консервативные аналитики — империей, теперь, ког- да его больше нет, почти все сходятся во мнении, что он был именно империей, поскольку ныне предстает незаконным, сложным госу- дарственным устройством, неспособным объединить в единое целое формирующиеся нации. Признавая, что формы государства, равно как и концепты госу- дарства, со временем меняются, я принимаю довольно общее опре- деление «государства», как ряд обычных политических институтов, способных монополизировать законное насилие и распределять то- вары и услуги внутри вписанной в границы территории. Как отме- чает Роджерс Брубейкер, поколение современной государственно- сти означало движение от того, что в основном было «сетью субъ- ектов» в средневековом смысле к «территориализации правления», поскольку мир преобразовался в ряд объединенных в единое целое граждан23. Современное государство характеризуется относительно устойчивыми территориальными границами, единой властью, а так- же постоянным бюрократическим и военным аппаратом. По мере того как государства гомогенизировали свои территории в период позднего Средневековья и начала Нового времени, устраняя конку- рирующие власти и стандартизируя управление, многие из них за- частую походили на описанные ранее империи, консолидировавшие внутренние общности на основе языка, этнокультуры и религии, что в свою очередь с началом революций XVIII в. и в последующий «век национализма» сделало мыслимой саму идею единой «нации»24. В то 36
же время менее однородные государства, возникшие в Новое время как континентальные империи, укрепили свои взаимосвязи, чтобы быть конкурентоспособными в новом международном окружении, но без той внутренней однородности прото-наций-государств, кото- рая свойственна, например, Португалии или Франции. В своем исследовании «внутреннего колониализма» Михаэль Хехтер утверждает, что только по факту можно определить, происхо- дит ли формирование нации-государства или империи. Если центр преуспел в интегрировании населения своей расши- ряющейся территории, воспринимающей законность центральной власти, то происходит строительство нации-государства, но если на- селение отвергает эту власть и оказывает ей сопротивление, то центр преуспел только в создании империи25. Множество, если не боль- шинство, старейших наций-государств нашего времени начали свое историческое развитие между метрополией и периферией, и лишь после нелегкой работы государственных властей над гомогенизацией национальностей иерархические империи трансформировались в от- носительно эгалитарные нации-государства, основанные на горизон- тальном понятии равного гражданства. И все же в век национализма процесс национализации стимулировал этнонациональное сознание некоторых народов, способных к самоопределению, которые затем оказывали сопротивление ассимиляции с правящей национальнос- тью, получали название «нацменьшинств», и все это заканчивалось колониальными отношениями с нацией метрополии. В таких случаях «строительство нации» вскрывало империалистическую основу дан- ного государства. По примеру новейших теоретиков нации я определяю нацию как группу людей, которые мыслят себя политической общностью, отличной от остального человечества, полагают, что имеют общие особенности, возможно, корни, ценности, исторический опыт, язык, территорию или любые из множества прочих элементов, и на осно- ве своей культуры заслуживают самоопределения, что, как правило, влечет за собой контроль над собственной территорией («родиной») и создание собственного государства26. Не будучи естественными, исконными, возникшие в результате трудной конструктивной интел- лектуальной и политической работы элит, нации существуют в кон- кретных исторических понятиях и повествованиях, в которых вы- глядят субъектом, постоянно идущим сквозь время и по прошествии веков приходящим к самосознанию27. Хотя и в далеком прошлом можно найти примеры политических общностей, приближающихся к нашим понятиям современных на- 37
ций, в нынешнюю эпоху политические общности существуют внут- ри дискурса, сосредоточившегося в конце XVIII — начале XIX в. на понятии территориальных суверенитетов, в которых люди, образую- щие единую нацию, обеспечивают законность политическому поряд- ку. Примерно с конца XVIII в. до настоящего времени государство сливалось с нацией, и почти все государства Нового времени заявля- ли о себе как о нациях-государствах, в этническом или гражданском смысле, а их правительства получали власть от нации и осуществля- ли ее в интересах нации. Государства Нового времени узаконивали свой статус, ссылаясь на нацию и претендуя на народную власть, под- разумеваемую в дискурсе о нации28. Хотя дискурс о нации начинался с выражения государственного патриотизма, на протяжении XIX в. он все больше этнизировался, и, наконец, национальная общность предстала в виде культурной об- щности единого языка, религии и/или прочих характеристик с про- должительной древней предысторией, общим родством, корнями и нарративами о развитии во времени. То, каким образом констру- ировались и переосмысливались понятия общего прошлого и кор- ней, как сами основные языки отбирались из диалектов и обретали господствующее положение благодаря печати и обучению и как сама история использовалась для оправдания притязаний на подлинное мировое господство — все это затерялось во времени. Националисты стремились к почти утопической цели — совпадению нации и госу- дарства, и не будет большой натяжкой утверждать, что почти вся сов- ременная история посвящена тому, чтобы приспособить друг к другу различные нации и государства, причем сделать это в мире, где они почти никогда не совпадают. К XX в. такие мнимые общности были самой законной основой для строительства государств, устраняя династические, религиозные и классовые дискурсы и одновременно выдвигая альтернативные формулы узаконивания, вроде формул, поддерживающих империи. В некогда жизнеспособных имперских государствах все чаще заявля- ли о себе националистические течения, в свою очередь усиливавши- еся новым толкованием того, что государства должны если не совпа- дать с нациями, то представлять их. Одновременное появление понятий демократического представ- ления подчиненных интересов подчеркивали основной конфликт между неравными имперскими отношениями и горизонтальными концепциями национального гражданства. Хотя либеральные госу- дарства с представительными институтами, считая себя демократи- ческими, могли быть (и были) действующими имперскими силами 38
в заморских империях: Великобритании, Франции, Бельгии и Ни- дерландов. Великие континентальные империи оказывали сопротив- ление демократизации, которая подорвала бы право господствующей имперской элиты на власть и само иерархическое и неравное отно- шение между метрополией и периферией. Относясь к числу самых распространенных и долговечных государственных устройств да- лекого прошлого, империи в Новое и Новейшее время постепенно рушились под воздействием мощного сочетания национализма и де- мократии29. Некоторые макроисторические повествования о развитии госу- дарства и нации утверждают, что существует всемирный процесс территориальной консолидации, гомогенизации населения и соци- альных институтов, концентрации власти и суверенитета, что создает основу современной нации-государства. Поскольку такие повество- вания, конечно, улавливают главную модель формирования госу- дарства на ранней стадии, этот мощный метанарратив пренебрегает тем, что в определенных условиях менее «современные» политиче- ские формы, такие как империи, существуют долгое время. Возника- ет вопрос: почему последние империи Европы не эволюционировали в XIX-XX вв. в нации-государства? Каким образом действия и пред- почтения имперских элит помешали национальному строительству, даже если превращение в нацию могло бы упрочить положение их государства на международной арене? В некоторых континентальных империях власть фактически пы- талась стереть национальные различия в государстве, чтобы достичь эффекта, сопутствующего более однородным нациям-государствам, но то, что было возможно в Средние века или в начале Нового вре- мени, когда вполне разнородное население ассимилировалось в от- носительно гомогенные протонации, возможно, сплачиваясь вокруг общих религиозных или династических идеалов, стало в «век нацио- нализма» почти невозможным. Пусть даже связи в Новое время стали более тесными, в конти- нентальных империях Европы XIX в. самые прочные социальные и дискурсивные связи возникли на уровнях, стоящих ниже статуса имперского государства. То же самое произойдет столетием позже в СССР. На имеющий- ся дискурс нации со всеми сопутствующими ему привлекательными сторонами прогресса, представительства и государственности стали претендовать все языковые и культурные группы. Привлекательность народного суверенитета и демократии, заключенные в форме нации, бросала вызов неравенству, иерархии и дискриминации, присущим 39
империи, подрывая основы ее существования. Современные импе- рии оказались в положении, при котором сохранялись привилегии и различия, удерживавшие у власти традиционные элиты, и зарож- дались идеи реформ в либеральном духе, способные уничтожить бы- лые правящие классы. Если великие «буржуазные» заморские импе- рии XIX в. были способны либерализовать, даже демократизировать метрополии, в то же время сохраняя жесткие подавляющие режимы в колониях, проводить разную политику в центре и на периферии в континентальных империях было гораздо труднее, чем в заморских. Демократическая метрополия и колонизованная периферия в замор- ских империях умудрялись сосуществовать, чему свидетельством являются Англия, Франция и Бельгия, но сочетание самодержавия с конституционализмом либеральной демократии в части государ- ства способствовало дестабилизации во внутренних империях. В России привилегии, которыми пользовалось Великое Финляндское княжество, или даже Конституция, дарованная Болгарии — незави- симому государству за пределами империи, — постоянно напомина- ли образованным царским подданным об отказе царя позволить им нечто подобное. В этом главное противоречие континентальных им- перий. Своеобразный сепаратизм, апартеид — главное условие сохра- нения демократического и недемократического порядка в отдельном государстве. Но это в высшей степени неустойчивый компромисс, как стало ясно в XX в. правительствам Южной Африки и Израиля. В континентальных империях, где различия между нацией и им- перией затушевать гораздо легче, чем в заморских империях, правя- щие элиты могут попытаться сконструировать гибридные понятия империи-нации, как в царской России или в Османской империи в XIX в.30 Отвечая на вызовы дееспособности новых национальных государств, имперские элиты способствовали переходу от империй старого режима к современным империям, от более полицентрично- го и раздробленного государственного устройства, в котором регио- ны сохраняли совершенно иные юридические, экономические и даже политические структуры, к более централизованному, бюрократи- ческому государству, в котором законы, экономика и даже обычаи и диалекты гомогенизировались государственными элитами. Совре- менные империи разработали много стратегий, чтобы заново стаби- лизировать свое правление. В России монархия стала более нацио- нальной по своему имиджу и в глазах общественности, приблизив- шись к народу, которым она правила. В Австро-Венгрии центральное государство поделилось властью с несколькими неправящими наро- дами, ведя империю по пути превращения в более эгалитарное и мно- 40
гонациональное государство. В Османской империи прогрессивная бюрократия рассталась с некоторыми традиционными иерархиче- скими практиками, ставившими мусульман выше немусульманского населения, и в реформаторскую эпоху, известную как Танзимат, была предпринята попытка создания гражданской нации всех народов им- перии, что представляло собой османскую идею новой имперской общности. В последние два десятилетия XIX в. царское правитель- ство испробовало еще одну стратегию — политику административной и культурной русификации, отдававшей предпочтение единственной национальности. После 1908 г. младотурки экспериментировали со всем, чем угодно — от османского либерализма до панисламского, пантюркского либерализма и все более националистического пре- образования своей империи31. Но модернизирующие империалисты попали в ловушку между этими новыми проектами гомогенизации и рационализации, с одной стороны, и политикой и структурами, дистанцировавшимися и отличавшимися от своих подданных, равно как сохранявшими разобщенность и заброшенность народов импе- рии — с другой. Модернизирующие империи искали новые формулы легитима- ции, смягчавшие риторику завоевания и божественной санкции, а вместо этого подчеркивавшие цивилизующую миссию имперской метрополии, ее главную компетенцию на новом пути развития. В условиях неравномерности экономических преобразований XIX-XX вв. в высококонкурирующем международном окружении, почти все государства, даже вполне консервативные, вроде Осман- ской империи и империи Романовых, приняли государственные про- граммы социально-экономической модернизации. Вскоре девелоп- ментализм глубоко укоренился как в национальной, так и в импер- ской государственной политике. Необходимость оправдать господство иностранцев над народами, конституирующимися в нации, преврати- ла идею развития низших или нецивилизованных народов в главный источник имперской легитимации. Эта идея не устарела и в XX в.32 Впрочем, в девелопментализме присутствует тенденция к разру- шению. Его успехи создают условия для краха империи. Если деве- лопменталистская программа пользуется успехом у колонизованных народов, реализующих материальное благосостояние и интеллекту- альный опыт, урбанизацию и индустриализацию, социальную мо- бильность и знание мира, то оправдание иностранного имперского правления над отсталыми народами испаряется. Действительно, империализм гораздо чаще создает условия для создания новых на- ций и стимулирует этот процесс, чем подавляет национальное стро- 41
ительство и национализм. Население разных стран этнографически описывает и статистически измеряет себя, приписывая определен- ные характеристики и функции, позиционируя себя как «нация». Не случайно карту мира в конце XX в. покрывали десятки государств, заключенных в очерченные империализмом границы. И если к мо- менту получения независимости в этих государствах нет четко оп- ределенных и выраженных наций, то государственные элиты прини- маются деловито создавать национальные политические общности и заполнять ими формирующееся государство. Разумеется, девелопментализм был путем не только «буржуаз- ных» наций-государств и империй, но и мнимых социалистических государств. Проблема возникла, когда империи, оправдывавшие свое прав- ление в качестве носителей современности и модернизации, техно- логий развития и прогресса, слишком рьяно решали свою государ- ственную задачу, снабжали подвластные народы идеями стремления и сопротивления и действительно создавали субъекты, которым им- перии в духе колонизаторов были уже не нужны. Такая диалектиче- ская отмена оправдания империи, коренящаяся в теории и практике модернизации, составляла, по моему мнению, самую суть постепен- ного упадка Советской империи. Коммунистическая партия поисти- не оказалась не у дел. Кому нужен был «авангард», если теперь име- лось урбанистическое, образованное, мобильное, самомотивируемое общество? Кому нужен был имперский контроль из Москвы, когда национальные элиты и их составляющие могли сформулировать собственные интересы языком, санкционированным марксизмом-ле- нинизмом в идее национального самоопределения? Ранее в XX в., когда проблемой империализма наравне с полити- ками занялись ученые и теоретики, их внимание сосредоточилось на причинах и динамике созидания империи — экспансиям и завоевани- ям, инкорпорированию и аннексии33. Не так давно теоретики выявили условия успешного выживания империй. Отталкиваясь от предполо- жения классического историка М. А. Финли, Дойл рассматривает ряд империй прошлого — Афины, Рим, Испанию, Англию и Османскую империю — и утверждает, что факторы, обусловливавшие появление империи, делавшие ее устойчивой и экспансионистской, следующие: дифференциал власти — больший в метрополии, меньший на пери- ферии; политическое единство имперской или руководящей метро- полии, включающей в себя не только сильное, единое центральное правительство, но и в более широком смысле законность и общность среди имперской элиты; и некую форму транснациональных свя- 42
зей — силы или действующие лица, религия, идеология, экономика, форма общества на основе метрополии, способная распространяться на подвластные общества. В Афинах было такое транснациональное общество, и они стали имперскими, а в Спарте такого общества не было, и она могла только осуществлять гегемонию над другими госу- дарствами34. Большую «власть» объединенной метрополии над периферия- ми следует понимать не просто как большую принудительную силу, но и как большую дискурсивную власть. Недавно ученые вышли за пределы материального и структурного анализа, чтобы исследо- вать, как сохраняются империи, не только посредством явной физи- ческой силы, но и посредством своего рода рукотворного согласия. «Колониальные» и «постколониальные» ученые исследовали, каким образом власть принуждения дополнялась и санкционировалась дискурсивной властью. «Колониализм, — говорится в одном из по- следних сборников, — (как и дополняющий его расизм) есть процесс дискурса, и как процесс дискурса он интерпеллирует колониальных подданных, инкорпорируя их в систему представительства. Они на- всегда уже запечатлены этой системой представительства»35. Будь то история «Детей воды», приключенческие рассказы Роберта Диксона или Редьярда Киплинга, или сказки Слона Бабара, — все эти фантас- тические истории содержали образы высшей и низшей расы и нации. Одним из самых красноречивых аргументов колониальных исследо- ваний был способ, каким колониализм и сопутствующий ему расизм не только вписывал положение колонизованных, но и формировал образ колонизаторов. Проблемой империализма было создание и со- хранение различия и дистанции между правителем и тем, кем он управляет. В дискуссии, начатой конструктивной работой Эдуарда Саида «Востоковедение» и продолжившейся в его последней работе «Культура и империализм», ученые исследовали, каким образом Ев- ропа позиционировала себя в понятиях того, чем она не являлась, — в понятиях колонизованного мира36. В сборнике статей «Конфликты империи» Энн Лора Соулер и Фредерик Купер рассматривают влия- ния с диаметрально противоположной точки зрения: «Европу созда- ли ее имперские прожекты, равно как колониальные столкновения формировались противоречиями в самой Европе»37. Все же в основе европейского самовосприятия лежала основная проблема строитель- ства и воспроизведения категорий колонизованных и колонизаторов, где первые подчинялись последним. Великие заморские империи Европы в XIX в. были «буржуазны- ми» империями, в которых «правящие элиты, пытаясь претендовать 43
на власть на основе всеобщего гражданства и соответствующих соци- альных прав, так или иначе сталкивались с главным вопросом: были ли эти законы применимы — и к кому — в старых заморских импе- риях и на вновь завоеванных территориях, которые теперь попадали в зависимость от наций-государств»38. Европейские представления о гражданстве касались принадлежности к нации, но эта принадлеж- ность предполагала культуру и образование. Отношения как к оте- чественным низшим классам, так и к подданным народам в колониях переплетались с серьезными вопросами границ нации — кого следо- вало включить, на каком основании, а кого — исключить. Европей- ские понятия эгалитарности рухнули вместе с навязываемыми иерар- хиями; понятия демократического участия — вместе с авторитарным исключением из принятия решений; идеи всеобщего разума — вместе с «туземным менталитетом». Для укрепления европейского автори- тета, власти и превосходства надо было сохранить, защитить и под- держать разницу между правителями и подчиненными. Раса была самым ярким показателем различий, выраженных классовым язы- ком в Европе, уже «обогащенным образами и метафорами, имевши- ми сугубо расовое звучание»39. Правящим классам следовало вновь утвердить свое отличие от подвластных, что еще больше усложни- лось, когда развитие демократии проторило народу путь в политику. В XIX в. дискурсы о вежливости и респектабельности отличали имевших культурную компетенцию править от имени тех, кто просто нуждался в представительстве40. Ни одно государственное устрой- ство не существует вечно, и многих историков и социологов глубоко интересует вопрос: почему империи приходят в упадок, а затем раз- рушаются. Некоторые ученые делают вывод, что кризис и крах импе- рии заключен в самой их природе41. Александр Дж. Мотыль пишет, что «упадок империи кажется неизбежным. ...Одним словом, империи — это изначально противо- речивые политические отношения; они саморазрушаются, и это раз- рушение происходит весьма конкретно, а никак не случайно». Кру- шение коренится «в политике, которую проводят имперские элиты во избежание государственного упадка». Будь то война, как в случае Габсбургов, Романовых или Османской империи, разрушившая цен- тральное государство, или революция сверху, как в случае Горбачева, взрыв центра позволил подчиненным перифериям «искать самостоя- тельное решение своих проблем»42. Все же, пока не видно неизбежной тенденции империй вступать в чреватые поражением войны, а это мо- жет случиться с любым государством, или считается, что конкретная реформа скорее неизбежна, чем случайна, то никакой неизбежнос- 44
ти краха империй нет, поскольку существует политический выбор. Скорее, крушение коренится, как я осмелюсь предположить, в двух факторах: делигитимирующая власть национализма и демократии, серьезно подрывающая основы существования империи, и пагубное воздействие других формул узаконивания, вроде девелопментализ- ма, — именно он и создает условия, при которых имперская иерархия и дискриминация уже не нужны. Деколонизация представляет гораздо большую трудность для континентальной, чем для заморской империи, поскольку изменяет самую форму государства. Уменьшить размеры государства значит отказаться от определенных идей обо всем том, что его поддержи- вало, и искать новые источники его легитимации. Континентальные империи, наподобие империи Габсбургов, Османской империи, цар- ской Российской и Советской, не имели четких границ внутри самой империи; поэтому вследствие миграции образовалось смешанное население, в высшей степени интегрированная экономика и общий исторический опыт и культурные особенности — поэтому выход цен- тра или какой-либо периферии из империи едва ли мог не повлечь за собой полный развал государства. Понятно, что в трех из четырех упомянутых случаев — империи Габсбургов, Османской и царской — концу империи предшествовало поражение в войне. И если отделе- ние периферий ослабляло эти империи, то в двух из четырех случа- ев (Османской и Советской) именно отделение центра от империи (националистическая Турция Кемаля в Анатолии и Россия Ельцина) нанесло последний удар по старому имперскому государству43. В заключение теоретических выкладок я утверждаю, что круше- ние империй в наше время можно понять только в контексте инс- титуциональных или дискурсивных сдвигов, имеющих место при формировании нации-государства. Исторически многие из самых ус- пешных государств начинали как империи, имеющие династическое ядро и расширявшиеся благодаря политическим бракам или завое- ваниям, в результате чего появлялись периферии, которые со време- нем постепенно ассимилировались и превращались в единое, отно- сительно гомогенное государственное устройство. К концу XIX в. империи стали такими государственными устройствами, которые либо не были заинтересованы в создании нации-государства, либо не преуспели в этом. Ущербность империй XX в. связана с особым раз- витием национализма, с тем, что в XIX в. он превратился из граждан- ского в этнический, и с формированием наций, которые со временем слились с государством, так что за последние двести лет почти все современные государства шли по пути национализации, т. е. по пути 45
национального строительства внутри государства и конечного слия- ния нации и государства, создания нации-государства. Поскольку дискурс нации стал доминантой политической леги- тимации, то его притязания на народный суверенитет с присущим ему упором на демократию и его призыв к культурному укоренению, чуждому транснациональному космополитизму, вроде тех, что прак- тиковались ранее европейской аристократией, превратились в бомбу с часовым механизмом, брошенную к ногам империи. Распространяясь из Франции, национализм нес с собой утверж- дение, что культурная общность обладает политическими правами на конкретной территории и потому независима от иностранных прави- телей. В зависимости от того, был или не был монарх или дворянин одной национальности с народом, его следовало считать частью нации или чужаком. Поскольку национализм сдвигался от государственно- го патриотизма в сторону отождествления с этническими общинами, которые сами возникли в результате долгого исторического и куль- турного развития, кажущееся долголетие, даже древность, этничнос- ти служили доказательством естественности, исконности нации, пе- ред которыми тушевались искусственные притязания династий или религиозных институтов. Со временем любое государство, которое хотело выжить, должно было связать себя с нацией, чтобы обрести законность в новом мировом дискурсе нации. В век национализма, и, конечно, к началу Первой мировой войны, понятие «империя» во многих случаях (впрочем, едва ли во всех; вспомните о тех, где солн- це не заходит) покрыло себя позором, о чем говорит Бейссинджер. Вильсоновская и ленинская идеи национального самоопределения нанесли сильный удар по законности империй, пусть даже государ- ства, возглавляемые Вильсоном и Лениным, умудрились (каждое по- своему) еще полвека оставаться империями. Наконец, это подводит нас к рассмотрению того, как международ- ный контекст способствует стабильности или уязвимости империй, не только в том смысле, что высококонкурентоспособное междуна- родное окружение бросает империи вызов, ставя сложные экономи- ческие и военные задачи, а также задачи на уровне господствующих трактовок того, что конституирует легитимность государств. В про- шлом веке, когда нация придавала легитимность государствам, меж- дународное право и международные организации вроде Организации Объединенных Наций установили новые нормы, санкционировав- шие национальное самоопределение, невмешательство в дела других государств и суверенное равенство государств. После двух мировых войн новые государства и бывшие колонии вскоре были признаны 46
вполне независимыми действующими лицами на международной арене. Такое признание подготовило почву для 1991 г., когда бывшие советские республики — но не более мелкие политические едини- цы — быстро обрели признание как независимые государства со все- ми подобающими им правами и привилегиями. В частности, в период после 1945 г. волна деколонизаций создала империи как устаревшие формы правления, необходимые только как переходные устройства, способные помочь в полном развитии наций-государств. Оправдание их существования нашлось в ретроспективной истории империй. Как пишет Майлс Калер, «имперская система начала XX в. после Второй мировой войны быстро и незаметно превратилась в систему “на- ции-государства”; империи стали вскоре называть устаревшими ин- ституциональными формами, что резко отличалось от 1920-1930-х годов»44. Калер отмечает, что две господствующие державы периода после Второй мировой войны — США и СССР — были «на словах антиколониальными, несмотря на свое имперское наследие», и аме- риканское экономическое господство с его либеральным подходом свободной торговли «свело преимущества империй к широкомасш- табным экономическим единицам»45. Таким образом, как на уровне дискурса, так и на уровне международной политики и экономики, конец XX в. предстает как самое суровое время и для формально вне- шних империй и для внутренних империй-государств. Еще совсем недавно историки, занимающиеся имперской Рос- сией, уделяли почти все внимание российскому государственному строительству, либо вообще избегая национальных вопросов, либо растворяя их в понятии государства. Не появилось ни одной эмпири- ческой или теоретической работы о природе царизма, как империи, или о России, как нации. Возможно, в чем-то это является следствием того, что ранее Россия скорее идентифицировалась с династическим государством, чем с этнонациональной или религиозной общностью. Как отмечает Пол Бушкович, древнейшие русские летописи — это рассказы о подвигах правящих князей, а легенды о зарождении го- сударства посвящены династии. Предполагалось, что Россия с конца XV в. до прихода к власти в середине XVII в. царя Алексея Михайло- вича состояла из территорий, которыми правили сначала Рюрикови- чи, а потом династия Романовых46. В своем исследовании обычаев, обрядов и мифов, порожденных русской монархией, Ричард С. Уортман утверждает, что образ монар- хии с XV до конца XIX в. представал в виде чужеродного, обособлен- ного правителя и элиты из простого народа47. Говорилось, что пра- вители не были русскими (варяги пришли из-за Балтийского моря) 47
и уподоблялись чужеземным правителям Запада. «В выражении политического и культурного превосходства правителя иностран- ные черты несли позитивную окраску, местные — нейтральную или негативную»48. Даже модели правления были иностранными — Ви- зантия и монгольские ханы — и это возвышало правителей. Позднее, в XVIII-XIX вв. миф о правителе, как о завоевателе, использовался для того, чтобы показать, что монархия принесла на Русь блага ци- вилизации и прогресса, а правитель выступал, как самоотверженный герой, спасший страну от деспотизма и гибели. Какова была ситуация с национальным самоопределением, сфор- мировавшимся среди русских? Согласно ранним летописям, наро- ды будущей России различались по языку и культуре49. В Началь- ной летописи сообщается, что в этом регионе жили славяне, балты, тюркские и финские народы и при этом славяне делились на отде- льные группы. Согласно данной летописи, разные восточнославян- ские народы объединились только после того, как на их землю при- шли варяги, имя которых было Русь. Те немногие ученые, которые исследуют этот вопрос, как правило, сходятся в том, что, начиная с принятия и распространения православия в 988 г. (традиционная дата) и на протяжении последующих веков русские конституирова- ли общность, в которой понятия православия и русскости слились, и они уже воспринимали себя иными, чем католики Польши и Литвы и нехристианские кочевники Поволжья и Сибири50. Присоединение к династическому властителю имело большое значение, но его не сле- дует путать с верностью государству. Действительно, слово «царство» было предпочтительнее слова «государство», потому что в те давние времена народ, как общность, не мыслился в отрыве от политической власти. Как замечает Валерий Кивельсон. «Похоже, что великие князья Киевские почти или совсем не пред- ставляли государство, как заключенную в границы территориальную единицу, под властью одного суверена, желающего управлять своим народом и собирать с него дань. Скорее, территория Киевской Руси оставалась аморфной и подвижной. Понятия и титул “великого кня- зя” единой Киевской Руси входили в киевский лексикон и полити- ческое сознание медленно, как заимствование из Византии. Само государственное устройство (если оно было) смутно конституиро- валось вокруг неясно определенного народа (“Русь”), было раздроб- ленным и управлялось взаимосвязанными враждующими и соперни- чающими ветвями княжеского рода. Завещания великих князей сви- детельствуют о том, что цели княжеской политики оставались скорее 48
личными, династическими, чем свидетельствующими о каких-то бо- лее широких устремлениях к единому суверенитету или территори- альному правлению»51. Идентичность формировалась как изнутри, путем укрепления религии, церкви и со временем единым Московским государством (примерно с XV в.), так и на границах в борьбе с народами, считав- шимися чужими. Так что, изначально русская идентичность была связана с наднациональным миром веры, политическим миром, в чем-то отождествляемым с правящей династией, и противопостав- лялась «чужим» на периферии52. Религия в те времена и в раннее Но- вое время была тем же, чем ныне является этничность, — понятным языком идентичности. Именно в сфере религии и государственного устройства велись споры о том, что именно конституировало (на- циональную) принадлежность и какое поведение было правильным или неправильным53. Как пишет историк Ричард Хелли: «Население Московского государства чаще считало себя православным, чем русским, каковым многие, конечно, не были»54. Даже когда государ- ство становилось все более гетерогенным в этническом и религиозном плане, «тестом» на принадлежность к Московскому государству бы- ло православное исповедание. И все же, несмотря на всю изоляцию и нередко обвинения в ксенофобии, Россия была удивительно эку- менической в своем отношении к иностранцам. «Обращение в пра- вославие любым чужеземцем автоматически превращало его в мос- ковита, полностью принятого центральными властями и, похоже, местным населением»55. Русская идентичность оказалась тесно связанной с религией, а также с расширяющейся и меняющейся территорией и государ- ством. Когда в середине XV в. Иван III Великий принял титул царя и самодержца, он стал полновластным правителем России. Москва, часто входившая в число любимых монголами русских княжеств, даже поддерживаемая ими в XIV в., теперь «пришла на смену Зо- лотой Орде, как независимая держава в русских землях» и приняла «мантию имперского наследия Чингисидов»56. «Имперское полно- властие, — пишет Уортман, — было единственным подлинным полно- властием» в русском понимании57. В то же время, заимствуя и модифицируя двуглавого орла Визан- тии и Священной Римской империи, Иван III претендовал на пари- тет с монархами Запада. Возводя свое происхождение к Рюрику, мос- ковские князья приобретали иноземные корни, отделяя себя от рус- ского народа. Их союзники, православное духовенство, сотрудничали 49
с ними в создании имперского мифа, искусно представленного в ко- ронационных обрядах: «Церемония превращала вымысел имперской преемственности в священную правду»58. Майкл Чернявский видел в этом идеологическом сплаве хана и басилевса игривый, несколько противоречивый синтез разных традиций. «Поэтому русский вели- кий князь как хан, как римский император, как православный са- модержец и как потомок династии Ивана I (верноподданного хана) были понятиями, которые сосуществовали, не противореча друг дру- гу, а усиливая друг друга»59. Когда Иван IV в середине XVI в. завоевал Казань и Астрахань, Московское государство инкорпорировало этнически компактные нерусские территории, в сущности, чужое государственное устрой- ство, и превратило относительно гомогенное Русское государство в многонациональную империю. Цари стали называть свое госу- дарство Россия, а не Русь\ последнее название распространялось на центральные области. Но в отличие от византийского императора или монгольского хана русский царь был правителем не всего мира, а лишь абсолютным и полновластным правителем всей Руси {царь всея Руси)60. Все же, как завоеватель Казани и Астрахани, москов- ский царь обрел некоторый престиж монгольского хана, а по мере продвижения на юг и восток, он требовал верности и подчинения малых правителей Сибири и Северного Кавказа. Михаил Ходар- ковский показывает, что когда шамхал Дагестана или кабардинские князья заключили договор с царем, они думали, что заключили до- говор между равными, но русские проявили единодушие в том, что неверно истолковали договор в духе прошения подданных к русско- му монарху61. Русская имперская власть вошла в мир окраин как власть высше- го правителя над всеми подчиненными правителями и народами. За- воевание и аннексия окраин были продолжением политики царского полновластия, осуществляемой его домочадцами или придворными, и подразумевали собой еще одну стадию «собирания русских земель». Нерусские элиты, как правило, кооптировались в число русской зна- ти, как это случилось с казанской и астраханской знатью, но при этом часть повинностей крестьяне должны были нести в пользу Москвы. Как только какой-то регион входил в состав империи, царское госу- дарство было готово применить грубую силу, чтобы его не потерять. Бунты безжалостно подавлялись. Когда же проблема безопасности была улажена, Москва позволила править местным, хотя уже не все- властным элитам, причем традиционные обычаи и законы оставались в силе. Поскольку эти приграничные регионы интегрировались в им- 50
перию как окраины, то многие из них сохраняли отдельное админис- трирование, при этом всегда подчиняясь центру62. Русскую экспансию обусловило слишком многое — экономиче- ские и идеологические факторы и интересы безопасности. Сибирь с ее соблазнительными мехами, Урал, богатый минералами, кочевники, грозящие набегами со стороны Волги или южных степей, крестьяне, стремящиеся расширить свои сельскохозяйственные угодья и обрес- ти свободу на окраинах, — все это стимулировало жажду экспансии. Миссионерское рвение не было главной мотивацией, хотя после за- воевания земель на них появлялись миссионеры. Когда на востоке и юге русские занялись торговлей и благодаря этому вступили в кон- такт с мириадами народов Сибири, калмыками южных степей и на- родами Кавказа, то, естественно, нельзя было не заметить различий в религии, обычаях, вкусах. И хотя одни, вроде казацких торговцев на восточной границе, были в основном равнодушны к чужому, то дру- гие, особенно духовенство, стремились распространить православие среди язычников63. Обращенные чужеземцы легко ассимилировались в русской об- щности. «Крепостные, женщины или государственные служащие, новые христиане, кажется, воспринимались как христиане и русские. ...Таким образом, платившим дань иноземцам, желавшим оставать- ся иноземцами, разрешалось жить в лесах и платить дань; те, кого убедили или заставили стать русскими, могли стать ими, живя по правилам»64. В то же время, если народы, исповедовавшие разные религии и жившие по-своему, оставались отличными от имперской власти и подчиненными ей, то институт царского правления также отли- чался и от народа империи. Когда в Смутное время начала XVII в. Россия пережила внутренний крах, некоторым она стала видеться не просто владением московского царя, но государством, управляемым царем и состоящим из народа. Но после 1613 г. только что избран- ная династия Романовых не восприняла этой новой концепции, и но- вые правители, не придавая особого значения тому, что они избраны народом, стали изображать это избрание предначертанным свыше. И вновь династия дистанцировалась от народа, заявляя о своем про- исхождении от Рюрика и св. Владимира, князя Киевского65. Аннексия Украины (1654) и Вильнюса (1656) подкрепила им- перские притязания, и монарх был провозглашен «царем Великой, Малой и Белой Руси»66. На государственной печати Алексея Михай- ловича, принятой в 1667 г., изображен орел с расправленными кры- льями, коронованный тремя коронами, «знаменующими» Казанское, 51
Астраханское и Сибирское царства, «на правой стороне орла три гра- ды суть», символизирующие Великую, Малую и Белую Русь. Царь, отныне называемый святым, еще больше дистанцировался от своих подданных, «являясь высшим заступником государства, превосхо- дившим всех своим благочестием»67. В конце столетия царь Федор ввел понятие «Великорусское царствие», «термин, обозначающий имперское, абсолютистское государство, под властью которого нахо- дились как русские, так и нерусские территории»68. В таком типичном для конца XVII в. представлении об империи, Великой Руси, царь и государство сливались в единое понятие вер- ховной власти и абсолютизма. Государство, империя и царь-самодер- жец объединились в хитрой системе усиливающих друг друга леги- тимаций. В России, согласно Уортману, «слово империя заключало в себе несколько взаимосвязанных, но, впрочем, различимых значе- ний. Во-первых, оно означало власть императора, или высшую власть, независимую ни от какой другой власти. Во-вторых, оно подразуме- вало имперскую экспансию, обширные завоевания, включавшие не- русские земли. В-третьих, оно относилось к христианской империи, наследнице византийского императора, как защитника православия. Эти значения объединились и усиливали друг друга»69. Царь был не только священным правителем, христианским мо- нархом, благочестивейшим главой церкви, но и властным мирским правителем формирующегося бюрократического государства, завое- вателем и повелителем знати и войск. При Петре Великом христи- анский император и христианская империя уступили гораздо более мирскому «западному мифу завоевания и власти»70. «Поведение Петра создало впечатление, что русский царь обязан своей властью подвигам на поле сражения, а не традициям преем- ственности, предначертанным свыше. ...Образ завоевателя вытеснил древний вымысел его происхождения»71. Петр I довел образ чужезем- ца до новой крайности, навязав России свои предпочтения, повелев сбрить бороды, надеть европейское платье, строить в стиле барокко и использовать голландские, немецкие и английские технические до- стижения. Он воздвиг новую столицу как «окно в Европу». Он со- здал в России новое благовоспитанное общество, выпустив женщин из затворничества в общественную жизнь, кульминацией чего была коронация его второй жены, простой девушки Катерины на престол императрицы России. В 1721 г. он принял титул императора и пре- вратил Россию в империю. «Идеология Петра была весьма в духе века рационализма, его вклад в “общее процветание” России, узаконивал его правление»72. Император стал «Отцом отечества», и «отныне от- 52
ношения между государем и подданными были основаны не на на- следственном праве и личных обязанностях, а на обязанности слу- жить государству»73. Некоторые историки возводят национальное сознание России к XVII в. или, по крайней мере, к Петровской эпохе. Например, Майкл Чернявский доказывает, что во время раскола Церкви в конце XVII в. и реформ Петра I возникло двойственное сознание: во-первых, со- знание европеизирующегося мелкопоместного дворянства, которое отождествляло себя с Россией и считало свои дела «русскими по оп- ределению», и, во-вторых, сознание староверов и крестьян в целом, которые «начали нарочно носить бороды, традиционную одежду и соблюдать старинные обряды — создавая, в ответ, свою собствен- ную русскую идентичность»74. С этой точки зрения, «национальное сознание возникло как народная реакция на само-идентичность аб- солютистского государства, угрожая всему, что бросает ему вызов, — абсолютистское сознание царя, империя и православие — исключе- нием из русской самоидентичности75. Но, внося важную коррективу, Джеймс Крэкрафт замечает, что многое в реакции на реформы Ни- кона и Петра не конституировало ксенофобию или национальное сознание, а было скорее «мучительным противодействием модели поведения, совершавшей великое насилие над остающимся в основе своей религиозным мировоззрением»76. В разных социальных груп- пах и между ними шла борьба идей о том, что конституирует Россию и русских, возникала беспорядочная, изменчивая, бессистемная че- реда попыток самоопределения, в которой религиозные и этнокуль- турные различия перекрывали и усиливали друг друга. Русские все так же отождествлялись с православными христианами, равно как и с населением царского государства. По мере того как государство утрачивало традиционный этнорелигиозный смысл общности, на смену которому приходил неэтнический, космополитический смысл европейской политической цивилизации, люди разрывались между этими двумя толкованиями русской общности. К XVIII в. Россия стала империей в многочисленных смыслах великого государства, правитель которого осуществлял полную, абсолютную верховную власть над разными территориями и подданными. Его теоретики со- знательно отождествляли это государственное устройство с языком и образностью былых империй. Петр Великий создал образ импера- тора как героя и бога, того, кто возвышался над остальными людьми и трудился на общее благо своих подданных77. Он оставил своим преемникам, четверо из которых были женщи- ны, стабильный и надежный правящий класс аристократов. Несмот- 53
ря на несколько переворотов или их попыток, царь и дворянство по- могали друг другу в духе симбиоза, в котором интересы император- ского двора и дворянства принимали очертания общего процветания страны78. Монархи XVIII в. сочетали в себе завоевателей и восста- новителей, в то же время сохраняя и крепостничество, и дворян-кре- постников79. В этом космополитическом мире этничность и религия считались вторичными по отношению к тому, родился ли человек привилегированным или нет. Хотя многие специалисты, и особенно Ханс Роггер, пишут о на- циональном сознании в России XVIII в., идентификация с Россией, по крайней мере среди дворянства и образованного населения, в ос- новном заключалась в чувстве государственного патриотизма, т. е., скорее отождествлялась с государством и его правителем, чем с наци- ей, более широкой политической общностью, мыслящейся отдельно от государства. Как доказывает Синтия Хайла Уиттейкер, сорок пять историков-непрофессионалов в России XVIII в. занимались тем, что заменяли религиозное обоснование самодержавия новым мирским, основанным на династическом континуитете, динамизме правителя, его (или ее) заботе о процветании народа, или превосходстве самодер- жавия над альтернативными формами правления80. И хотя некото- рые историки, в частности Василий Татищев (1686-1750), утвержда- ли, что между царем и народом изначально был подделан договор, но даже они верили, что, раз такое соглашение существовало, его нельзя было «никому нарушить»81. Правители поручали историкам обли- чать «ложь» и «фальшь», распространяемые иностранцами. Вероят- но, русские на любом социальном уровне обладали чувством нацио- нальной принадлежности, создававшей позитивный или негативный контраст между всем русским и немецким, польским или француз- ским. Русские авторы, как и все европейские, отмечали националь- ные особенности или сосредотачивались на том, что можно было бы назвать «национальным характером» — то, чем занимались деятели эпохи Просвещения, от Вольтера и Монтескье до Иоганна Готфрида фон Гердера и Иоганна Блюменбаха. О такой чувствительности к различиям свидетельствует сопро- тивление, оказываемое возмущенными русскими дворянами иност- ранцам, которые продвигались слишком высоко по государственной службе. Когда этот закон был нарушен во время правления Анны, русские дворяне протестовали против появления немецких баронов в окружении императрицы. Здесь патриотизм был не только спосо- бом защиты привилегии и отбивания охоты борьбы за власть, но и в более позитивном смысле, выработки сплоченности внутри одной 54
группы против другой. Сознательная реакция против германофилии Анны или Петра III, коронации Елизаветы и Екатерины II мысли- лась актами реставрации, возрождавшими славу Петра Великого. Перед лицом этих монархов Петр теперь представлял подлинную Россию, и Елизавета, будучи дочерью Петра и Екатерины I, прило- жила к этому особые усилия. Немецкая принцесса, ставшая Екате- риной II, могла бы оказаться узурпатором, не имеющим законного права на власть, но ее захват власти был санкционирован как акт освобождения от тирана с иностранными замашками. Ее не только изображали как Минерву, воплощение просвещения, но и видели в ней правительницу, любившую Россию и уважавшую православие. И хотя дворянская элита была носительницей космополитической культуры и предпочитала говорить на французском, а не на русском языке, она все же проявляла некую сентиментальную привязанность к элементам русской этнической культуры: «Имперский патриотизм с великорусским колоритом был темой истории и литературы конца XVIII в.»82. При дворе Екатерины дворяне разного этнического про- исхождения одинаково одевались, а для женщин императрица ввела «русское платье» с местным колоритом. Создавая империю, Россия следовала определенной логике. При- обретя территорию, как правило, путем завоеваний, нередко расши- ряя поселение, агенты царя кооптировали местные элиты на службу империи83. Но на многих окраинах, на Волге, в Сибири, Закавказье и Средней Азии, интеграция заканчивалась на элитах (да и их каса- лась частично) и не включала туземное крестьянское или кочевое население, сохранявшее свои племенные, этнические и религиозные особенности. Одни элиты, вроде татарской или украинской знати, растворились в русском дворянстве, а другие вроде немецких баро- нов в Прибалтике или шведских аристократов в Финляндии сохра- нили привилегии и характерные национальные черты. Национализирующая, усредняющая политика, интегрирующая в корне отличные народы в единую русскую общность (особенно сре- ди дворян), сосуществовала с политикой дискриминации и разобще- ния. Подчинив Башкирское ханство, Россия дала башкирам права как воинству в Поволжье. Некоторым народам, например грузинам, было позволено сохранить свое обычное право; немецкие бароны, грече- ские и армянские купцы пользовались экономическими и юридиче- скими преимуществами, тогда как евреям было запрещено выходить за черту оседлости. Религиозная и общественная жизнь мусульман регулировалась го- сударством. Религия оставалась главным признаком различия между 55
русскими и нерусскими, и религиозная идентичность казалась глав- ным качеством, которое помогало предсказать поведение граждан. Православные христиане считались более законопослушными, чем двуличные мусульмане. «Просвещенные» государственные чинов- ники часто утверждали, что принятие православия усилит империю и равным образом цивилизует «темное» население окраин84. Хотя по- пытки такой религиозной русификации были случайными, они уси- ливали ощутимую связь между русскостью и православием. Начиная с попыток Петра I модернизировать Россию, государство и церковь усилили ранее спорадичные попытки привнесения благ православия и западного образования «темному» нерусскому населению востока и юга85. Если начиная с 1789 г. Европа шла к распаду, то Россия представ- ляла собой «самую имперскую из наций, вобравшую в себя боль- ше народов, чем остальные». Академик Генрих Шторх восхищался в 1797 г. этнографическим разнообразием России, отмечая, что «ни- какое другое государство на земле не обладает таким разнообразием жителей»86. Сама же Россия видела себя заново рожденной Римской империей. По мере того как во время и после Французской революции и На- полеоновских войн оформлялся дискурс о нации, по мере того как понятия «народ» и «народовластие» распространялись по Европе, традиционные монархические представления о царе-иноземце не до- пускали никакой уступки новому национальному популизму. Сопротивление, оказанное русскими Наполеону, равно как экс- пансия империи на Кавказ и в Финляндию, только усилили импер- ский имидж неотразимой силы, проявившейся физически как на по- ле брани, так и на учебном плацу царями-солдафонами начала XIX в.87 В момент французского вторжения в Россию в 1812 г. Александр I издал рескрипт, заканчивавшийся словами: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем»88. Ни слова о русском народе, при том, что сама империя предстает как собственность императора. Даже когда французы продвигались к Москве, советникам пришлось уговаривать Александра I поехать в Москву и взять на себя роль национального вождя. Его манифес- ты, написанные консервативным поэтом адмиралом А. С. Шишко- вым, «взывали к патриотическим и религиозным чувствам народа»89. Писатели того времени называли царя «ангелом Божьим», «Отцом нашим», любимым его подданными, к которым и он питал великую любовь, а после того, как французов изгнали из России, то избавле- 56
ние России от врагов объяснялось «великой доблестью народа, вве- ренного Нам Господом», и Божественным Провидением90. Русские власти не желали изображать великую победу как народный триумф и вместо этого видели в нем ниспосланную свыше победу самодержа- вия, поддержанного преданным народом. Как пишет Уортман: «Во- влеченность народа в имперский сценарий угрожал имиджу царя, как сверхъестественной силы, титул которого достался извне или свыше, божественным повелением или эманациями разума. Выражаясь язы- ком социологии, невозможно было представить народ в качестве ис- торической силы в сценарии, который восхвалял власть монарха как идеализацию правящей элиты»91. Россия вышла из Наполеоновских войн еще более имперской, чем в XVIII в. Теперь обладатель Великого княжества Финляндского, импера- тор был там конституционным монархом, обязанным соблюдать за- кон Великого княжества, а в Королевстве Польском (1815-1832) он был Царем Польским, конституционным царем. Согласно конститу- ционному своду 1832 г., «Император России — самодержавный и не- ограниченный монарх», но его государство управляется по законам, это Rechtsstaat (нем. — правовое государство. — Примеч. пер.}, от- личное от деспотий Востока92. Царь стоял в стороне от своего народа и над ним; его народ оставался разнородным не только этнически, но и в понятиях тех учреждений, посредством которых им правили. По- бедоносная Россия, консервативный оплот против принципов Фран- цузской революции, во многом была антитезой национализма. Алек- сандр I лично выразил это в проекте, представленном Священному союзу, в котором разные государства считали себя членами «единой христианской нации», управляемой «Самодержцем Христианского Народа» Иисусом Христом93. Можно предположить, что создание русской нации не удалось по четырем причинам. Первая глубоко коренится в обширной геогра- фии, ограниченных ресурсах, слабой плотности населения и недо- статке коммуникаций в царской России94. Скажем, во Франции ран- него Нового времени не было уплотняющейся сети экономических, правовых и культурных связей по указанным параметрам95. Россия была такой огромной, система ее дорог такой неразвитой, а немного- численные города находились настолько далеко друг от друга, что го- сударству было невероятно трудно слишком часто напоминать о себе подданным. Крестьяне занимались своими делами, подчинялись мест- ным господам или скорее их управляющим, а не государственным властям, и ощущали присутствие государства, только когда появлял- 57
ся военный вербовщик или когда они не платили налоги или оброки. Косвенное правление нерусскими зачастую было нормой, и до самого конца XIX в. не делалось почти ничего, чтобы заняться культурой на- родов, живущих на окраинах империи. Это подводит нас ко второй причине того, почему не удалось со- здать нацию в империи, — неподходящее время. К началу XIX в., когда возник дискурс о нации, подчиненные элиты могли составлять представление о своих народах как о «нациях» со всеми присущими этому притязаниями на признание культуры, политические права, территорию и даже государственность. С узаконением национализма процесс ассимиляции других народов в господствующую националь- ность стал все более затруднительным. Третья причина состояла в том, что структуры и действия импер- ского государства, от сосредоточения самодержавной власти до со- словной иерархии и въевшихся представлений о социальном и этни- ческом превосходстве и более низком положении, работали как силы сопротивления горизонтальному, эгалитарному национальному стро- ительству. Как говорится в обширной новой литературе о формиро- вании нации и национализме, национальное строительство — это социальное и культурное создание нового вида пространства. Нации не только пространственно и концептуально шире былых государ- ственных устройств, почти исключительно раздробленных и обо- собленных областей старого порядка в Западной Европе, но они со- знательно и намеренно лишены обособленности, традиционных или обычных делений, некоторых старых форм иерархии, наделенных привилегиями и превратившихся, по выражению Уильяма Г. Сьюел- ла-мл., в «гомогенное пустое пространство»96. То, что Французская революция сделала со старым порядком во Франции, избавив ее от провинциальных и местных привилегий, отменив внутренние долги и тарифы, введя стандарты мер и весов на более широком простран- стве, при царизме осуществилось лишь отчасти. Модернизующие практики российских императоров и бюрокра- тов XVIII-XIX вв., которые гомогенизировали разрозненные эконо- мические и правовые практики, конечно, имели значение, но их сле- дует противопоставить программам и политикам, которые двигались в ином направлении, создавая новые или усиливая старые различия, особенности, привилегированное или непривилегированное положе- ние, в зависимости от классовой и национальной принадлежности, региона или религии. В русской среде XVIII в. образованная элита выработала чувство национальной самобытности, но на протяжении первой половины XIX в. в развивающейся западной концепции поли- 58
тической общности, в которой народ был источником легитимности и даже самодержавия, чувство единой нации почти отсутствовало. Россия была империей с населением, разделенным по горизонта- ли на десятки этничностей и религий, а по вертикали — на правящие и привилегированные сословия и огромную массу крестьянского на- селения. Это разделение было закреплено законом, и почти все люди и народы неизменно ощущали дискриминацию и унижения. Такие разделения препятствовали развитию любых горизонтальных связей братства и сплоченности, ставших заметной особенностью риторики нации на Западе. До самых последних дней империи режим Романо- вых оставался имперским в этом смысле: сложный, дифференциро- ванный, иерархический, традиционный старый режим со структура- ми и законами, мешавшими уравниванию и гомогенизации. Горизон- тальные братские связи, идеальная особенность гражданства в форме нации, не могли быть созданы в системе, погрязшей в иерархии и раз- личиях, в презрительном отношении к широким массам населения и дистанцировании от них. И, наконец, четвертая причина: русские элиты не сумели ясно вы- разить идею русской нации, выработать идентичность, отличную от религиозной (православной), имперской, государственной или узко- этнической. Россия никогда не уравнивалась с этнической Россией; изначально она была несколько шире — многонациональное «рус- ское» государство с едва намеченными общими чертами — возможно, религией или верностью царю, — но в споре между интеллектуалами и государственными деятелями так и не удалось выработать убеди- тельного, привлекательного понятия «русскости», отделенной, с од- ной стороны, от этнического, а с другой — от имперского государства. Понятия нации растворились в религии и государстве и не обрели четких очертаний в виде общности, отдельной от государства или православной общины. Источники, позволяющие различать народные идентичности, по- истине неуловимы, но рассмотрение того, что читают простые рус- ские люди, подтверждает многие точки зрения, высказанные по по- воду русских идентичностей. Как указывает Джеффри Брукс, «нам мало известно о народном понимании того, что значит быть русским в старой России, но, — продолжает он, — ранний лубок свидетель- ствует, что на протяжении XIX в. олицетворением русскости служи- ли в первую очередь православная церковь и (в меньшей степени) царь. Эти два символа национальности появляются в самых ранних по- вествованиях, и их авторы подсказывают, что быть русским — значит 59
быть верным царю и не отступать от православной церкви»97. Анали- зируя народную литературу, Брукс утверждает, что «понятие нации, состоящей из народов, хранящих верность общим идеалам, еще не вполне выработалось»98. Но все же в лубочных историях содержа- лось несколько намеков на национальную идентичность99. Быть православным и верным царю означало принадлежность к русской общности, что позволяло вступать в брак людям разных национальностей. В то же время существовало понятие империи как обширного географического пространства с различными ландшаф- тами и народами, где русские противопоставлялись другим народам империи. Отличие от «чужака» и страх перед ним, особенно перед мусульманским «чужаком», подчеркивались в изображениях турок и татар, а также в народных сказках повествующих о неволе100. Когда во второй трети XIX в. появилась автономная интеллиген- ция, завязалась живая дискуссия о самобытности России и о ее отно- шениях с Западом и Азией, равно как с ее внутренними «чужаками», неэтническими русскими в составе империи. Как бывало с другими народами и государствами Европы в предреволюционный период, интеллектуалы, особенно историки, в некотором роде домысливали существование наций или, по крайней мере, разрабатывали и распро- страняли контуры, особенности, символы и признаки, которые бы оз- накомили с национальными чертами широкую общественность. Начиная с «Истории государства Российского» Николая Карам- зина (1816-1826) и далее, в великих обобщающих трудах Сергея Со- ловьева и Василия Ключевского, историки трактовали Россию как нечто вроде нации-государства, во многом нашедшее отражение в за- падноевропейских моделях, но уникально многоэтничное по своему составу. Сочинение Карамзина имеет особое значение, поскольку его труд был чрезвычайно популярен среди образованных читателей и представлял собой яркое патриотическое повествование о прошлом России до Смутного времени. Карамзин также верил, что самодержа- вие и сильное государство несли ответственность за величие России, как было подчеркнуто в его тайной записке Александру I («Записка о древней и новой России», 1811)101. Хотя в этой статье невозможно дать подробного надлежащего обсуждения того, что привнесла русская историческая наука в наци- ональное образное мышление, все же следует отметить, что этот про- цесс совпал со становлением идеологии империализма в таких жур- налах, как «Вестник Европы» или «Русский вестник», с зарождением этнографической и географической школ, расцветом поэзии и прозы, музыки и изобразительного искусства102. 60
Убежденные в своем культурном, не говоря уже о материальном, превосходстве над южными и восточными народами империи, рус- ские интеллектуалы и государственные деятели выработали модер- нистскую программу развития, приобщения к цивилизации, распре- деления по категориям и упорядочивания посредством постановле- ний, законов, статистических сводок и цензуры нерусских народов окраин. Какое бы чувство неполноценности ни испытывали русские перед лицом европейцев, особенно немцев и англичан, они снисхо- дили до заигрываний перед своими колонизованными народами. И русские часто говорили, что они империалисты похлеще британ- ских или французских103. Однако временами грандиозность цивилизующей миссии впечат- ляла даже самых рьяных сторонников экспансии. Например, Миха- ил Орлов тоскливо (и пророчески) заметил, что подчинить чеченцев и прочие народы этого региона так же трудно, как выровнять Кав- казский хребет; это достигается не с помощью штыков, а совершается временем и просвещением, которых так не хватает104. Начало XIX в. было временем имперской экспансии на Кавказ. Пока русские солдаты продвигались через горы в грузинские княже- ства, мусульманские ханства и Армению, русские писатели создавали собственный «литературный Кавказ», тем самым внося свой вклад в русские дискурсы об империи и национальной идентичности и фор- мируя восприятие и самовосприятие русской элиты XIX в. Навева- ющая воспоминания об этих событиях поэма Пушкина «Кавказский пленник» была одновременно рассказом о путешествии, этнографи- ческим и географическим описаниями и даже военной перепиской. В образной пушкинской географии слияние с природой отвлекало внимание от военного завоевания, и поэт в основном упускал из виду коренные народы Кавказа, представлявшие смутную угрозу русско- му лирическому отношению к дикой природе. В эпилоге к поэме он воспевал военное завоевание Кавказа, внося диссонанс в свое восхва- ление чистоты, благородства и свободолюбия горцев. Парафразируя красноречивый упрек Вяземского, здесь поэзия стала союзником мясников105. Колониальная встреча России с Кавказом совпала с оживленной фазой дискуссии интеллигенции о месте России в Европе и Азии. В первые десятилетия XIX в. ученые заложили основы русского вос- токоведения, и через свое восприятие азиатского «чужака» русские вырабатывали концептуальные представления о себе. Русская ци- вилизация, как правило, воспринимаемая ниже западной, была, по крайней мере, выше по отношению к «дикости» кавказских горцев 61
или среднеазиатских кочевников. Компенсирующая гордость свиде- тельствовала о сложном и противоречивом отношении к кавказско- му Востоку и о столь же сложных и противоречивых представлениях о нем. Эмоциональный накал и примитивная поэзия смешивались с насилием джигитов. Для одних на первом месте была цивилизующая миссия России на юге и востоке; других, в том числе военных добровольцев, особен- но привлекали авантюры и вседозволенность. В поэме юного Михаи- ла Лермонтова «Измаил-бей» и в восточных сказках Елизаветы Ганн горцы также представали сексуальными агрессорами, настоящими мужчинами, одновременно страшными и соблазнительными, угрозой раненной мужской гордости более сдержанных русских. Для Белин- ского «женщина создана по натуре любящей», но кавказцы заходят слишком далеко, представляя их исключительно объектами страсти. Русским писателям сама Грузия казалась опасной женщиной, способ- ной на убийство, и ею надо было повелевать для ее же блага106. Если мусульмане-соплеменники выведены как герои, то грузины- христиане в русской литературе предстают бессильными или скольз- кими, создавая контраст мужественным русским строителям им- перии. Казалось бы, история знает много примеров, уязвляющих русских мужчин. Когда Шамиль — вождь в войне горцев против России — же- нился на армянской пленнице, та приняла ислам и сохранила любовь к мужу на всю жизнь. Эротизм, сопутствующий империализму, гнез- дился в русском страхе перед физической доблестью кавказцев, — от поля битвы до спальни. В более популярной литературе 1830-х гг. двусмысленности колониальных встреч России исчезли, и бесстыдно торжественный рассказ об империализме стал конкурировать с более ранними представлениями до тех пор, пока молодой Лев Толстой не бросил вызов господствующей литературной традиции романтичес- кого и сентиментального изображения русско-кавказской встречи. Все же его рассказы, написанные между 1850 и 1870 гг. — «Набег», «Рубка леса», «Казаки» и «Кавказский пленник» — наряду с изуче- нием региональных особенностей Кавказа учеными, критиковавши- ми «романтику аристократической примитивности», не оказали воз- действия на популярных писателей-романтиков107. Общественность чествовала побежденного Шамиля, который триумфально шествовал по России и ностальгически воспринимался как благородный воин. Расширяя свою территорию и сохраняя традиционные принци- пы самодержавия и православия, российская монархия, по крайней мере до Николая I, позиционировала Россию как современное запад- 62
ноевропейское государство. Но со времени Петра I Запад изменил- ся. Не приемля идеала абсолютизма, Европа все в большей степени становилась воплощением принципов национальности и народного правления, индустриализма и свободного труда, конституционности и представительного правления. Задача идеологов империи в середи- не XIX в. состояла в том, чтобы переосмыслить Россию как совре- менную и заново обдумать ее отношения с собственным, вообража- емым ею Западом. В 1841 г., выдвигая условия того, чему было суж- дено превратиться в нескончаемый спор, консервативный профессор Московского университета С. Шевырев писал: «Запад и Россия, Россия и Запад — вот результат, вытекающий из всего предыдуще- го, вот последнее слово истории; вот два данных для будущего»108. Если временами европейские идеи и практики привлекали монар- хов-реформаторов и интеллектуалов (в последние годы правления Екатерины II и в период после 1815 г.), то теперь императоры и их советники взирали на иностранные влияния как на чуждые, опасные и пагубные. Угроза, которую новые идеи представляли для абсолю- тизма, дала о себе знать в восстании декабристов, и сами государ- ственные чиновники попытались создать собственную русскую идею нации, которая отличалась бы от господствующего дискурса о нации на Западе. Идеологическая формулировка Николая I, известная как «теория официальной народности», подытоживалась в официальном лозунге «Православие, самодержавие и народность». Разработанная консервативным министром образования Сергеем Уваровым, теория официальной народности подчеркивала тесную связь между царем и народом, связь, которая будто бы возникла еще при Московском государстве. Русские избрали своих иноземных пра- вителей, варягов и почитали их преемников. Для России была харак- терна любовь народа к своему европеизированному самодержавию и религиозное рвение. Узы, связующие самодержавие, православие и народ, существовали уже при появлении России, и журналист Фе- дор Булгарин писал, что вера и самодержавие создали Русское госу- дарство и одну общую отчизну для русских славян, что Россия, поч- ти целый континент, включающий в себя все климаты и все племена человеческого рода, может сохранять равновесие только благодаря вере и самодержавию, и поэтому в России никогда не мог и не может существовать иной народ, кроме того, который принял православие и самодержавие109. В основе «официальной народности» лежал образ России как еди- ной семьи, в которой правитель — отец, а его подданные — дети110. «Народность» — самое туманное и спорное понятие в официаль- 63
ной троице — была тесно связана с идеями послушания, подчине- ния и верности. Будучи изначально христианским народом, русские якобы отличались самоотверженностью и самопожертвованием, спокойствием и созерцательностью, горячей любовью к своему пра- вителю и решительным сопротивлением революции. На своей коро- нации, отложенной из-за восстания декабристов, Николай I трижды поклонился народу, создав новую традицию, сохранившуюся вплоть до падения династии. В то же время он еще больше национализиро- вал монархию. На балу после коронации дворяне танцевали в наци- ональных костюмах, а зал был украшен в духе Московского госу- дарства. При дворе стали говорить по-русски; русский язык и русская ис- тория стали востребованными предметами в университете; церкви строились в русско-византийском стиле; под присмотром императо- ра был сочинен национальный гимн «Боже, Царя храни», а Михаил Глинка, обратившись к народной музыке, написал оперу «Жизнь за царя», посвященную патриотическому подвигу крестьянина Ивана Сусанина, который увел отряд поляков от того места, где скрывался будущий царь111. «Теория официальной народности» была попыткой положить ко- нец западному дискурсу о народе и вновь привязать народ к государ- ству, монарху и государственной религии в то время, когда в Западной Европе политическая общность, известная как нация, стала отделять- ся от государства, по крайней мере концептуально, и быстро набирать собственную силу как источник законности112. В отличие от дискурса о нации идеология царизма оказывала сопротивление старорежим- ному чувству политической общности (и полновластию). Обобщая русский случай, Бенедикт Андерсон понимает «теорию официальной народности» как категорию таких разновидностей национализма, которые появляются вслед за народным языковым национализмом, «ответов властных групп — в первую очередь, но не исключительно, династических и аристократических — угрожавших исключением из якобы народных общностей или превращением в маргиналов». Тео- рию официальной народности «скрывала расхождение между наро- дом и династическим государством» и была связана с усилиями ари- стократии и монархий сохранить свои империи113. Разумеется, официальное мнение аристократии о том, что явля- ется народным, было глубоко консервативным в смысле сохранения данной государственной формы, которая подвергалась сомнению враждебными концепциями на Западе. С оглядкой на идеализиро- ванное прошлое, где между народом и правителем царило полное 64
согласие, понятие Святой Руси, выдвинутое Николаем I, резко кон- трастирует с безбожной, революционной Европой. В то же время монархия, неловко сочетавшая в себе русские и европейские черты, оказывала сопротивление таким отечественным националистам, как славянофил Константин Аксаков, который отождествлял себя с прос- тым народом, нося бороду и русскую косоворотку «Для Николая I, с его европейским складом ума, бороды означали не русских, а евре- ев и радикалов. Официальный взгляд отождествлял народ с правя- щей западноевропейской элитой», а не с народными массами114. По официальному сценарию, народ обожал царя, но не санкционировал и не узаконивал его право на власть. Это право давалось Богом, завое- ваниями, наследственным правом, врожденным превосходством на- следственной элиты и естественной любовью русского народа к ино- земцам-самодержцам, чья власть шла им во благо. Появление интеллигенции в 1830-х гг. во многом подразумевало социальный диалог о том, что именно конституировало «нацию». Состоящая из представителей разных классов интеллигенция жила отстраненно от общества и народа, изолированно от чуждой ей офи- циальной России, задумываясь об основах политического порядка и религии, но горя желанием сблизиться с народом и служить ему. Как полагает Алан Поллард: «В этом заключена дилемма интеллигенции. Элементы, создавшие сознание, имели тенденцию быть производ- ными Запада, поэтому самые качества, наделявшие интеллигенцию разумом, т. е., ее сутью, также и отчуждали ее от народной жизни, представляя то, что было ее жизненной функцией. Поэтому главной проблемой интеллигенции было наладить связь с народом»115. Мо- лодые русские интеллектуалы в 1830-1860-е гг. шли от созерцания мира к открытым попыткам преобразовать его. Началом в диалоге интеллигенции были опубликованные в 1836 г. «Философические письма» Петра Чаадаева, которым Александр Герцен приписал эф- фект «выстрела в темную ночь». В радикально антинародном письме говорилось, что Россия уни- кальна тем, что не имеет ни истории, ни традиций, и это превраща- ло ее в tabula rasa (лат. — чистая доска. — Примеч. пер.), на которой можно написать новые идеи и формы. Такая, крайне западническая позиция была диаметрально противоположна теории официальной народности, противопоставлявшей здоровую целостность России прогнившему Западу. После того как его признали сумасшедшим и посадили под домашний арест, Чаадаев опубликовал «Апологию сумасшедшего», в которой доказывал, что отсталость России пре- доставляет его стране уникальную возможность «решить большую 65
часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах»116. Последовавшая за этим дискуссия разделила интеллигенцию на тех, кто подписался под более рационалистической повесткой дня для России — реформой в духе Просвещения, в обычном модернист- ском европейском направлении — и на тех, кто выступил за более консервативную реконструкцию русской или славянской традиции. Если некоторые либералы, казалось, проявляют безразличие или даже враждебность к вопросам национальной идентичности, то Иван Киреевский, Алексей Хомяков и прочие славянофилы шли за ев- ропейскими романтиками и взирали на народ, который в основном отождествлялся с крестьянством, ибо народность — главная черта русского или славянина. Национальный характер для Хомякова со- стоял в стремлении к религиозности117. Славяне были самыми ду- ховными, самыми творческими и талантливыми среди всех земных народов. Миролюбивые и дружные, открытые, любящие и свободо- любивые, они вполне раскрывались в естественном единстве со все- ми в любви и свободе, и это Хомяков назвал соборностью. Русские были величайшими из славян, наделенными от природы огромной силой, скромностью и братской любовью. В допетровские времена они жили свободно и гармонично, но Петр Великий насадил в Рос- сии чуждые западные понятия рационализма, законности и форма- лизма и разрушил естественную гармонию нации. Для Константина Аксакова и прочих славянофилов не только православие было сутью славянского характера, но и крестьянская община мыслилась как «союз людей, отказывающихся от своего эгоизма, от личности своей и являющих общее их согласие». Критически относясь к восторжествовавшему на Западе капита- лизму, они опасались обезличивания человеческих отношений, гос- подства вещей над людьми, привнесенного частной собственностью. В ярком анализе Анджея Балицкого славянофильство называется «консервативным утопизмом», защищавшим общину от разобщаю- щего воздействия общества118. И государственные власти, и интеллектуалы-западники отвер- гали славянофильскую точку зрения. Если для властей осуждение Петровских реформ было неприемлемым, то для западников прочте- ние русского прошлого славянофилами было нарциссическим вы- мыслом. Хотя славянофильство по своей природе было «культива- цией природных и прежде всего славянских элементов в социальной жизни и культуре древней Руси», этот консервативный национализм впоследствии не ограничился развитием русского национального ха- 66
рактера, а объединился с панславизмом в целом119. Как с официаль- ной, так и с неофициальной точек зрения Россия отождествлялась либо с государством, монархией и империей, либо с православием и славянством. «Славянофилы, — пишет Бушкович, — хотя и шли в том направлении, но не смогли вполне установить традицию скорее этнической, чем государственной, идентичности России»120. Все же они немало способствовали развитию русской политической и соци- альной мысли. От «русского социализма» Герцена и прославления крестьянской общины до революционного популизма 1870-х гг., идеи о русской исключительности, о преодолении груза западного капита- лизма и движении к новому коммунитаризму преобладали в левом крыле русской интеллигенции. Точно так же их влияние ощущалось более консервативными мыслителями, например Достоевским и Со- ловьевым. Западник Виссарион Белинский критиковал и умиление славянофилов народом, и взгляды гуманистов-космополитов наподо- бие Валериана Майкова, полагавшего, что прогресс ограничит наци- ональные особенности. Напротив, Белинский доказывал, что нацию не надо путать с этносом: она возникла в результате прогрессивного цивилизующего процесса, который начался, когда народ поднялся на уровень общества, а не когда (как полагали славянофилы) общество опустилось до уровня народа121. Не осуждая Петровские реформы, отделяющие народ от общества, Белинский хвалил царя за то, что он превратил русских из народа в нацию, разрушив инстинктивную национальность и позволив воз- никнуть национальному самосознанию. Обращаясь к литературе, критик утверждал, что национальное искусство не следует путать с народным, но следует обратиться к новому социально-культурному сплаву, который вступает в контакт с общечеловеческими ценностя- ми. Для России «истинно национальных произведений должно ис- кать между такими поэтическими созданиями, которых содержание взято из жизни сословия, создавшегося по реформе Петра Великого и усвоившего себе формы образованного быта»122. В духе дискуссий о народности в Европе начала XIX в., Белинский соглашался, что «без национальностей человечество было бы мертвым логическим абст- рактом, что человек без личности, то и народ без национальности»123. Историки вступили в спор о природе русской нации и о послед- ствиях вмешательства Петра Великого, выступая против славяно- фильского толкования. В лекциях 1843-1844 гг. Тимофей Грановский обрушивался на славянофильскую идеализацию народа. Но более долговечной была работа так называемой государственной школы русских историков — Константин Кавелин, Борис Чичерин и Сер- 67
гей Соловьев, — которые, предполагая, что Русское государство было главной действующей силой прогресса в русской истории, обуслови- ли то, что в последующей исторической дискуссии стало доминиро- вать государство, а не нация. Русская «националистическая» мысль, сама по себе, как правило, сосредоточивалась либо на государстве, либо на религиозном понятии принадлежности и общности, и умы ее более консервативных представителей включали в эту общность всех славян. «Нация», вечно присутствуя, как палимпсест, отягощалась други- ми социально-политическими темами, и озабоченность проблемами народа и его отношениями с обществом говорит о том, что в изоб- ражении нации, которая вышла за сословные границы и включи- ла в себя всю «национальную» общность, имелись концептуальные трудности. Царская империя в разное время пыталась распространить офи- циальную народность, поощрять сначала бюрократическую, затем культурную русификацию, подавить нерусский национализм и сепа- ратизм и отождествить династию и монархию с русской «нацией». Но эта несогласованная политика сникла перед противополож- ными тенденциями, что особенно заметно, перед мощным уравнове- шивающим давлением сверхнационального отождествления России с империей, православием и славянством. Даже консервативный на- ционалист Михаил Катков (1818-1887) мыслил русскую идентич- ность сосредоточенной в основе своей вокруг государства. Посколь- ку государство не было этнически однородным, это обстоятельство следовало изменить. Русификация дала бы государству преданный, этнически однородный источник поддержки. Хотя газета Каткова «Московские Ведомости» была особенно популярна среди правых сил, его националистические взгляды не слишком привлекали ши- рокие слои населения. Мысль о панславянском единстве, возможно, во главе с «царем всех славян», а не просто с Россией (мысль, между прочим, выраженная поэтом Федором Тютчевым), постоянно подры- валась сопротивлением других славянских народов, особенно поля- ков, которые не только не были православными, но и сформировали свою идентичность. Говоря о более близких народах, панславизму и более скромной концепции русского народа, включающего в себя «малороссов» (украинцев) и «белорусов» наряду с «великороссами», был нанесен сильный удар со стороны зарождающейся отдельной на- циональной идентичности среди украинцев. После того как в 1847 г. правительство подавило украинскую радикальную панславянскую группу «Братство Кирилла и Мефодия», оно не только изменило 68
свою украинофильскую политику (направленную против польского влияния), но официально осудило панславизм, как опасное и пагуб- ное учение124. Позиция интеллектуалов и правительственных чиновников в отношении особого характера русского народа, отличающегося от бес-порядочной аморальности Запада, изначально возвышала его над Западом и давала русским политикам мотивацию и оправдание имперской экспансии на Восток и колонизации «свободных про- странств» Сибири и Средней Азии. В многотомном наследии консервативного националиста, истори- ка Михаила Погодина, боготворившего Карамзина и возглавлявшего кафедру русской истории в Московском университете, содержались все эти темы — русская исключительность, панславизм и цивилизу- ющая миссия на Востоке125. Если на Западе Россия встретила сопро- тивление своей экспансии — Крымская война (1853-1856), Берлин- ский трактат (1878) и бунт (восстания в Польше 1831 и 1863 гг.), то на Восток можно было рассчитывать. Имам Шамиль был разгром- лен, и закаленные в боях войска можно было задействовать дальше на Востоке. Пока осторожный министр иностранных дел России А. М. Горчаков сопротивлялся аннексии Кокандского ханства, даже после того, как в 1865 г. генерал Черняев взял Ташкент, энергичная политика генерала, отменявшая автономию ханства, постепенно завоевала сильных сторонников в правительстве. Главная задача России в Средней Азии была сначала не экономической и не рели- гиозной, а в основном стратегической — против экспансии Бухары, а позднее — английской, и затронула торговлю и поселенцев лишь впоследствии. Генерал Константин фон Кауфман одержал победу над Бухарой и Хивой, они стали зависимыми от русского царя, но им было позволено сохранять автономию. Там, где русские осуществля- ли непосредственную власть, военные оставались на службе со всей ее строгостью и авторитарностью. Даже когда после 1886 г. граждан- ские лица обрели большее влияние, администрация, состоящая из мелких малообразованных чиновников, отличалась черствым и де- спотичным отношением к местным народам и была насквозь кор- румпирована. В Средней Азии между русскими администраторами и поселенцами из мусульманских народов лежала культурная и классо- вая пропасть. Образованные мусульмане или становились служите- лями ислама, или получали через русских блага европейских знаний. Мусульманские реформаторы, джадидисты (последователи «Нового метода»), пытались насадить западное образование в Средней Азии, но оказывались в тисках между подозрительными русскими, с одной 69
стороны, и враждебными мусульманскими священнослужителями — с другой. Хотя царская Россия не была «либерально-буржуазной» импе- рией, как Британская, Французская или Бельгийская, и не вступи- ла в характерный конфликт между всеобщими правами, свободами и формами своего имперского правления, тем не менее она сущест- вовала в буржуазном европейском мире и в конце XIX в. и поставила на повестку дня модернизацию, что несколько подорвало ее былую стабильность в отношении колонизаторов и колонизуемых. Русские колонизаторы приняли понятие «гражданственность» как способ вы- ражения и цивилизующей миссии империи, и смысла гражданских добродетелей, которые привнесли в многонациональный русский мир понятие «чужака»126. Но даже по мере вживания в имперское обще- ство многие образованные, продвигающиеся по служебной лестнице русскоговорящие нерусские подданные обнаруживали, что возмож- ности поступить на гражданскую службу и вписаться в высшие слои общества для них до некоторой степени заблокированы. Один из са- мых сильных аргументов в пользу распространения национализма в элитах периферии — это как раз невозможность продвижения — то, что Бенедикт Андерсон называет «стиснутыми» или «перекрытыми по вертикали» «паломничествами креольских функционеров»127, — что наводит их на мысль видоизменить политическую и экономиче- скую арену действий. В условиях многонационального государства национализм нередко становится аргументом для привилегирован- ного достижения государственного положения как со стороны боль- ших народов, так и меньшинств. Будучи имперским государственным устройством, проводящим в XIX в. как дискриминирующую, так и национализирующую поли- тику, Русское государство сохраняло существенные различия между русскими и нерусскими, по-разному относясь к различным нерусским и неправославным народам, равно как и к социальным сословиям. Все народы, именуемые инородцами, продолжали подчиняться осо- бым законам — евреи, народы Северного Кавказа, калмыки, кочевни- ки, самоеды и прочие народы Сибири. Великие реформы 1860-х гг. не учредили земства на нерусских территориях. Притом, что различия и дискриминация в отдельных частях империи, среди населяющих ее народов сохранялись, все же принимались более согласованные действия по русификации отдельных слоев населения. Правитель- ство считало всех славян потенциальными или реальными русскими, и чиновники препятствовали получению поляками высшего образо- вания и возможности говорить по-украински128. 70
Польский университет в Вильнюсе был закрыт после восстания 1830-1831 гг. и открылся впоследствии в Киеве, но уже как русский университет. Советники Александра III Дмитрий Толстой и Кон- стантин Победоносцев приравнивали «русскость» к православию и были особенно враждебно настроены по отношению к католикам и иудеям. Все православные студенты должны были получать об- разование на русском языке, пусть даже считали себя украинцами, белорусами, грузинами или бессарабами. Но в то же время прави- тельство заботилось, чтобы люди могли получать религиозное обра- зование в своей вере. Поэтому оно разрешало учреждение католиче- ских, протестантских, армянских, мусульманских и иудейских школ и порой позволяло неправославное образование на других языках кроме русского. В школах нехристианских конфессий также было позволено получать образование на других языках, но в нехристи- анских государственных школах образование должно было вестись на русском языке. Реформатор в сфере церковного образования Н. И. Ильминский настойчиво доказывал, что язычники должны слушать Евангелие на родном языке, и в 1870 г. система Ильмин- ского, согласно которой учреждалась сеть школ на местных языках, стала официальной политикой129. Самое условное представление о поздней «национальной полити- ке» царизма — то, что она означала русификацию. Но такое представ- ление, когда любое действие от административной систематизации до подавления национальных движений трансформируется во вне- шне логичную программу, весьма обманчиво. В России русификация имела по крайней мере три разных значения. Для Екатерины II и Ни- колая I «обрусение» было государственной политикой объединения и униформирования практики управления империей. Кроме того, су- ществовал спонтанный процесс самоадаптации народа к нормам жиз- ни и языка в Российской империи, незапланированное обрусение, вполне успешное среди народов Поволжья и западных славян и про- должавшее быть особенно сильным в середине XIX в., когда империя вбирала в себя другие народы и была относительно толерантной (но не в отношении поляков и украинцев), призывая нерусских вставать на путь европейского просвещения и прогресса. И, наконец, имела место попытка «обрусения» народов в смысле культуры. Культурная русификация в арсенале царского государ- ственного строительства проявилась последней и представляла собой реакцию на национализм нерусских, в то время как правительства Александра III и Николая II панически заявляли, что осуществить ее — свыше их сил130. 71
Что касается сферы образования в России, то здесь, как и везде, вопрос национальной политики представлял собой непреднамерен- ное следствие политики государства в области религии. Как полага- ет Джон Слокум, «государственная политика, направленная на язык рационализации, проводимая одновременно с насаждением системы государственного образования, вводит политику народности, когда государство сталкивается с укоренившимися общественными де- ятелями (в данном случае, неправославными религиозными иерар- хиями) с корыстным интересом в поддержании альтернативных мировоззрений»131. Поскольку с 1856 по 1885 г. число учащихся в на- чальной школе в России возросло в пять раз, а затем вновь — в че- тыре раза к 1914 г., то вопрос языка, на котором ведется обучение, стал главным в правительстве. «Нерусскость» все больше ассоцииро- валась с языком, и правительство все чаще выступало в пользу пре- подавания на русском языке. Например, в 1887 г. начальные школы в Прибалтике, которым было разрешено обучать первые два года на русском, эстонском и латышском языках, обязаны преподавать в по- следний год исключительно на русском, кроме религии и церковно- го пения. «Примерно к 1910 г., — утверждает Слокум, — “националь- ность” стала политически выдающейся категорией в имперской Рос- сии. ...Национальность, основанная на языке, обрела статус главного критерия для различения русских от не-русских (и одной группы нерусских от другой), уничтожив былое официальное определение ситуации, согласно которой религия была главным критерием для того, чтобы отличить “русскость” от “нерусскости”»132. От политики различения, основанной прежде всего (хотя и не всецело) на рели- гии, Россия перешла к политике, где национальность котировалась как никогда раньше. На более открытой политической арене в период между двумя революциями — 1905 и 1917 гг. — «национальный вопрос» стал представлять чрезвычайный интерес как для правительства, так и для оппозиции. Очень часто русские, жившие в этнически не- русских регионах, например, в западных областях, на Украине или в Закавказье, становились страшными националистами. Они становились членами националистической партии, процветавшей в западных провинциях, а публицисты-шовинисты вроде Василия Величко с его антиармянскими обличительными речами оказыва- ли влияние в Закавказье133. Широко известные из прессы дебаты между «консервативным либералом» Петром Струве и украин- ским активистом Богданом Кистяковским выражали государствен- ничество и ассимиляционистский национализм, бывшие основой 72
почти всей русской политической мысли, даже среди противников самодержавия134. Если русские националисты настаивали на том, что украинцы и белорусы — это меньшие ответвления единого рус- ского народа, то националисты среди украинцев претендовали на принадлежность к нации, основанной на другой культуре. По мере появления различных этнических вариантов национализма как сре- ди консервативных русских, так и среди нерусских народов, прави- тельство провело ряд совещаний по национальным делам — одно о пантюркизме и еще одно междисциплинарное совещание об об- разовании инородцев. Организаторы последнего надеялись при- влечь инородцев во всеобщую систему образования государствен- ных школ с преподаванием на русском языке, чтобы распростра- нить использование русского языка как государственного, хотя на- сильственной русификации предполагали избежать. Понятно, что это был отказ от системы Ильминского, поскольку теперь обучение, за исключением первого и, возможно, последнего класса, начальной школы должно было, наконец, вестись на русском языке. Развитие отсталых народов внутри их собственной культуры наряду с пра- вославной религией уже не было целью, основная задача состояла в настойчивой ассимиляции нерусских. Совещание выступало против «искусственного пробуждения са- мосознания отдельных народностей, которые по своему культурному развитию и численности не могут создать независимую культуру»135. Вывод отчета о совещании гласил, что идеальной школой с точки зрения государственного единства была бы единая школа для всех народностей Империи с государственным языком образования, не стремящаяся к подавлению отдельных национальностей, но воспи- тывающая в них, как и в коренных русских, любовь к России и созна- ние ее единства, целостности и неделимости136. Государство было готово использовать свои ресурсы, чтобы полу- чить новообращенных в православие и в русский язык, но, казалось, также осознавало, что «большинство населения империи не было и никогда не будет исконно русским»137. Религиозные границы были реальными, и их предстояло усилить, поскольку национализм и се- паратизм следовало подавить. Если религия продолжала оставаться главным отличием русских от нерусских, то язык и национальность стали весьма яркими признаками различия в последние годы цариз- ма, и переход от различия по религии к различию по языку, хотя и не произошел окончательно, был, по словам Слокума, «преобразовани- ем в дискурсивный режим, революционным прорывом в политиче- ские беседы между русскими и нерусскими»138. 73
В последние годы царизма высшие классы и государственные власти разделились на тех, кто больше не желал якшаться с традици- онными институтами самодержавия и дворянства, и тех, кто жаждал реформировать государство, чтобы представлять не имеющих пред- ставительства, уменьшить или искоренить социальную и этническую дискриминацию и продвигаться по пути формирования нации139. Но процесс национального строительства подавил сопротивление соци- альному эгалитаризму или этническому нейтралитету Известная по- пытка учредить выборные земства в западных провинциях ускорила политический кризис. При соблюдении обычного принципа сословного представитель- ства местная власть перешла бы в руки польской шляхты, но когда была предложена система представительства по этносам, то закон не прошел в консервативной верхней палате Думы, потому что подвер- гал риску сословное представительство. Закон о муниципальных советах польских городов потерпел крах еще до сопротивления польских антисемитов, опасавшихся преобла- дания евреев в муниципальных законодательных органах. Русские националисты недолго торжествовали победу в 1912 г., когда район Холма (Хелма), в основном с католическим украинским населением, вышел из исторического Польского королевства и превратился в от- дельную губернию140. Во всех этих случаях в дискуссии преоблада- ли конкретные национальные и классовые различия, разделявшие участников. Универсалистские принципы о принадлежности к одной нации отсутствовали. Находясь в вынужденной отставке, бывший премьер-министр Сергей Витте, исключительно вдумчивый аналитик самодержавия, тонко отметил основные трудности, с которыми сталкивались тради- ционные империи, вступающие в XX в. В своих «Воспоминаниях» Витте отмечал, что рост политического сознания русского общества в сочетании с «не только не подходящими, но и заведомо пагубны- ми» действиями царя лишали самодержавие жизнеспособности141. К грубым ошибкам центра и мобилизации масс Витте добавил угро- зу, которую представлял национализм. «[Окраины] начали мстить за все многолетние действительные притеснения и совершенно правильные меры, с которыми, однако, не мирилось национальное чувство завоеванных инородцев. Вся ошиб- ка нашей многодесятилетней политики — это то, что мы до сих пор еще не осознали, что со времени Петра Великого и Екатерины Вели- кой нет России, а есть Российская империя. Когда около 35 % населе- 74
ния — инородцы, а русские разделяются на великороссов, малороссов и белороссов, невозможно в XIX и XX вв. вести политику, игнори- руя... национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю — их религию, их язык и проч. Девиз такой империи не может быть: “обращу всех в истинно русских”. Этот идеал не может создать общего идеала всех подданных русского императо- ра, сплотить все население, создать одну политическую душу»142. Царизм так и не создал ни нации внутри империи, ни даже чувства национального единства среди коренного русского населения, пусть даже то, что напоминало другим империализм, было для правителей страны «частью более крупных проектов государственного и нацио- нального строительства»143. Царская Россия преуспела только в го- сударственном строительстве и создании империи, но ей не удалось построить в империи многоэтничную русскую нацию. История ца- ризма — это история империи, которая временами занималась нацио- нальным строительством, но государственная практика всегда состо- яла в конфликте со структурами и дискурсами империи. Имперское начало имело тенденцию если не ниспровергать, то разрушать все национальное, точно так же как национальное работало на то, чтобы нарушить стабильность и законность государства. Если Московское государство и имперская Россия с успехом интегрировали внутрен- ние регионы империи, нередко называемые внутренними губерния- ми, в единственную национальность, то разнообразное администри- рование, равно как и компактность местных этничностей, сохраняли и усиливали различия между русским центром и нерусскими окраи- нами144. Относительно успешно проведя завоевание и ассимиляцию православного славянского населения Центральной России (Влади- мир, Новгород и прочие уделы), Московское государство принялось «приращивать» земли с неславянским, неправославным населением, например Казань. В некоторых краях царскому режиму удалось со- здать верноподданных путем преобразования культурных идентич- ностей, но его политика была противоречивой и чрезвычайно непос- ледовательной. Он не создал подлинно гражданскую национальную идентичность и не преуспел в формировании (или хотя бы в попытках формирования) этнической нации, даже среди русских. Местничест- во, вероисповедание и неясная концепция России, скорее связанной с царем и государством, чем с народом в целом, мешали увидеть внут- ри империи нацию, состоящую из разных классов и культур. Можно сказать, что царское правительство не сумело сделать русскими даже крестьян145. 75
Не было программы, как, например, во Франции, чтобы воспитать и объединить миллионы людей вокруг идеи нации. Опыт царской России был опытом несостоявшегося национального строительства. Поэтому для объяснения российского случая полезны параллели с успешным интегрированием Англией Британии и неудачей в Ир- ландии и успешным национализированием Францией «шестиуголь- ника» и провалом в Алжире146. Россия была смешанным государством с отношениями неравен- ства между русской метрополией, представлявшей собой многоэт- ничную, хотя и культурную, русифицированную правящую элиту, и нерусскими народностями. Несмотря на все беспорядочные усилия правящего института по созданию нации, программы дискриминации и неравенства между метрополией и периферией, сопротивляющиеся культуры и контрдискурсы национализма нерусских мешали гомоге- низации и инкорпорации населения в единую «мнимую общность» русской нации. Хотя крах царской России произошел не по причине национализма на окраинах, а из-за постепенного ослабления и распа- да центра, к 1917 г. почти вся легитимность имперской инициативы сникла. Элиты отказали монархии в поддержке, а, кроме того, режим оказался отчужденным от интеллигенции, а рабочие, стратегически размещенные в крупнейших городах, — от режима. После 1905 г. по- литика индустриализации и ограниченные реформы создали в цар- ском обществе новых избирателей, требовавших представительства в политическом порядке, в чем царь им отказал. В новом мире, где дискурсы о цивилизации сосредоточивались на нации, конституци- онности, экономическом развитии (казавшемся царизму помехой) и кое-где на социализме и революции, — самодержавие все больше вос- принималось как оковы, мешавшие движению вперед. В последние годы своего существования династия, похоже, стано- вилась все более бесправной и в то же время вероломной. Когда рус- ские потерпели поражение и понесли колоссальные потери в Первой мировой войне, непрочная аура легитимности спала с императора и его супруги, которые теперь виделись далекими от России и даже чужими. То, что в далеком прошлом, как казалось династии, придава- ло ей силы (ее отличие от народа), ныне стало роковой помехой. Патриотизм элиты, нерусский национализм и усталость крестьян от невыносимых жертв за дело, с которым они себя не отождествля- ли, — все это подрывало монархию, приближая ее кончину. Принци- пы империи, разобщенность и иерархия, были несовместимы с совре- менными идеями демократического представительства и эгалитарно- го гражданства, охватившими почти всю интеллигенцию и городское 76
общество. Не выдержав испытание войной, монархия утратила пос- ледние источники народной любви и легитимности, и в ответствен- ном испытании Февральской революцией 1917 г. Николай II не смог получить военную поддержку для подавления народного сопротив- ления в отдельно взятом городе. Благодарности Эта статья изначально была представлена на семинаре в Центре международной безопасности и контроля над вооружениями в Стэн- фордском университете, где я работал в 1995-1996 гг., а через два года я прочел ее, как инаугурационную речь в университете Чикаго. Выра- жаю благодарность моим коллегам по Центру, его директору Дэвиду Холлоуэю, коллегам в Чикаго и особую благодарность за замечания и/или внимательное прочтение статьи на разных этапах работы: Ло- уэллу Баррингтону, Роджерсу Брубейкеру, Валери Бане, Праседжит Дуаре, Линн Эден, Барбаре Энгель, Мэттью Эвангелисту, Теду Хоп- фу, Михаилу Ходорковскому, Джереми Кингу, Валери Кивельсону, Дэвиду Лейтину, Гейлу Лапидусу, Стивену Пинкусу, Норманну Ней- марку, Льюису Зигельбауму и Катерине Вердери. 1 «Держава» — это название политической организации Александра Руцкого, название книги Геннадия Зюганова, возглавляющего Коммунисти- ческую партию Российской Федерации, а Александр Лебедь, кандидат в пре- зиденты одной из националистических партий, написал книгу «За державу обидно». 2 См., например: Федотов Г. П. Судьба империи // Новый град: Сбор- ник статей. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952; Сагое О. Soviet Empire. L.: Macmillan, 1953, 1967; Herling A. The Soviet Slave Empire. N. Y.: Funk, 1951; U. S. Library of Congress, Legislative Reference Service. The Soviet Empire Prison House of Nations and Races. Washington; D. C.: U.S. Government Printing Office, 1958; Kolarz IV. Russia and Her Colonies. L.: George Philip and Son, 1952; Communism and Colonialism: Essays by Walter Kolarz / Ed. G. Gretton. L.: Macmillan, 1964; Carri re d’Encausse H. Decline of an Empire. N. Y.: Newsweek Books, 1979; The Last Empire: Nationality and the Soviet Future / Ed. R. Conquest. Stanford; Calif.: Hoover Institution Press, 1986. 3 В неполный список включены такие работы: Pryce-Jones D. The Strange Death of the Soviet Empire. N. Y: Metroplitan, 1995; GemerK. The Baltic States and the End of the Soviet Empire. L.: Routledge, 1993; Remnick D. Lenin’s Tomb: The Last Days of the Soviet Empire. N. Y: Random House, 1993; The Soviet Empire Reconsidered: Essays in Honor of Adam B. Ulam / Ed. S. R. Lieberman. Boulder: Westview Press, 1994; Matlock J. F. Autopsy on an Empire: American Ambassador. N. Y: Random House, 1995; Cullen R. Twilight of Empire: Inside 77
the Crumbling Soviet Union. N. Y.: Atlantic Monthly Press, 1991; Dunlop J. B. The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1993; In f Collapsing Empire: Underdevelopment, Ethnic Conflicts and Nationalisms in the Soviet Union / Ed. N. Felshman, M. Buttino. Milano: Felltrinelli, 1993; Urban G. R. End of Empire: The Demise of the Soviet Union. Washington; D. C.: American University Press, 1993; Nationalism and Empire: The Habsburg Empire and the Soviet Union / Ed. R. L. Rudolph, D. F. Good. N. Y: St. Martin’s, 1992; Kapuscinski R. Imperium. N. Y: Knopf, 1994. 4 BeissingerM. R. The Persisting Ambiguity of Empire // Post-Soviet Affairs. 1995.11. №2. P. 155. 5 Ibid. 6 Среди них: конференция «Великодержавная этническая политика: им- перия Габсбургов и Советский Союз», состоявшаяся в Центре Австрийских исследований (Университет Миннесоты) 26-28 апреля 1990 г., по матери- алам которой был составлен сборник под редакцией Рудольфа и Гуда (см. прим. 3); симпозиум Совета социологических исследования (SSRC) на тему «Конец Империи: Причины и следствия» в Институте Гарримана (Колум- бийский университет) 20-21 ноября 1994 г. и последующая публикация: After Empire: Multinational Societies and Nation-Building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires / Ed. K. Barkey, M. v. Hagen. Boulder; Colo.: Westview Press, 1997 и конференция «Распад и восстановле- ние империй: СССР и Россия с точки зрения компаративизма», проведенная в Калифорнийском университете, Сан-Диего, 10-12 января 1996 г., материа- лы которой тоже были опубликованы: The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective / Ed. K. Dawisha, B. Parrott. Armonk; N. Y: Sharpe, 1997. См. также дебаты: Beissinger M. R. The Persisting Ambi- guity of Empire и ответ: Suny R. G. Ambiguous Categories: States, Empire and Nations // Post-Soviet Affairs. 1995. 11. № 2. P. 185-196. См. также: Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. L.: Murray, 2000. 7 Pagden A. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France. C. 1500-1800. New Haven; Conn.: Yale University Press, 1995. P. 12. (Русский перевод К. А. Тананушко в: Макиавелли Н. Государь. Минск, 1999. С. 8. — Примеч. пер.) 8 Ibid. Р. 15. 9 Ibid. 10 Ibid. Р. 16. 11 Ibid. Р. 17 12 Ibid. Р. 27-28. 13 Doyle М. W. Empires. Ithaca; N. Y: Cornell University Press, 1986. P. 45. 14 Ibid. P. 12. 15 Armstrong J. A. Nations before Nationalism. Capel Hill: University of North Carolina Press, 1982. P. 131. 16 Doyle. Empires. P. 45. 17 Ibid. P. 17. 78
18 Как утверждает Александр Дж. Мотыль, периферии должны отли- чаться населением (класс, этничность, религия или иное), иметь отдельную территорию и быть либо отдельным государственным устройством, либо отдельным обществом. Motyl A.J. From Imperial Decay to Imperial Collapse: The Fall of the Soviet Empire in Comparative Perspective // Nationalism and Empire / Ed. R. Good. P. 18. 19 Разумеется, по мере того, как метрополия слабеет, а периферия усили- вается, как в Империи Габсбургов после 1848 г., метрополия вынуждена всту- пить в переговоры с сильной периферией, как, например, Вена с Будапеш- том, и со временем империя может стать гибридной империей с различными автономными королевствами и княжествами, которые больше не уважают власть центра так, как это было в прошлом. 20 Gogek F. М. The Social Construction of an Empire: Ottoman State under Suleiman the Magnificent // Suleiman II and His Time / Ed. H. Inalcik, C. Ka- fadar. Istanbul: Isis Press, 1993. P. 93-108. 21 Beissinger M. R. Demise of an Empire-State: Identity, Legitimacy, and the Deconstruction of Soviet Politics // The Rising Tide of Cultural Pluralism: The Nation-State at Bay & / Ed. C. Young. Madison: University of Wisconsin Press, 1993. P. 98,99. 22 Красноречивое замечание Марка Бейссинджера. 23 Brubaker R. Citizenship and Nationhood in France and Germany. Cam- bridge; Mass.: Harvard University Press, 1992. P. 22. 24 Этот процесс внутриполитической и культурной интеграции, развития городских центров и консолидации форм государства аналитики, как правило, ограничивают Западной Европой, традиционным местом первых националь- ных государств, но Виктор Либерман убедительно доказывает, что вся Евра- зия, от Британии до Японии, испытала подобный процесс в период раннего Нового времени, примерно с 1450 по 1830 г. См.: Lieberman V. Introduction // Modern Asian Studies. 1997.31. № 3. P. 449-461; Idem. Transcending East-West Dichotomies: State and Culture Formation in Six Ostensibly Disparate Areas // Ibid. P. 463-546. 25 Hechter M. Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development, 1536-1966. Berkeley: University of California Press, 1975. P. 60-64. 26 Различием между этнической группой и национальностью/нацией не обязательно является территория, а, скорее, может быть дискурс, в кото- ром они действуют. Дискурс об этничности — это в первую очередь дискурс о культуре, культурных правах и некотором ограниченном политическом признании, а дискурс о нации — это чаще дискурс о народном суверенитете, государственной власти и контроле над территориальной родиной. Но это не обязательно или исключительно так, потому что можно представить себе и не-территориальный национализм, как, например, национализм евреев до сионизма, армян в XIX в. и цыган. О другой точке зрения на проблемы опре- делений см.: Barringion L. Ж «Nation» and «Nationalism»: The Misuse of Key Concepts in Political Science // PS: Political Science & Politics. 1977. 30. № 4. P.712-716. 79
27 См., например: Balibar Е. The Nation Form: History and Ideology // E. Balibar, I. Wallerstein. Race, Nation, Class: Ambiguous Identities on the Origin and Spread of Nationalism. L.: Verso, 1983; rev. ed. 1991. 28 Brubaker. Citizenship and Nationhood in France and Germany. P. 22, 27. 29 Нации-государства и империи можно рассматривать как два полюса в континууме, но далеко не прочные и устойчивые, а перетекающие, которые со временем превращаются друг в друга. Нация-государство может казать- ся стабильным, гомогенным и связным и все же, с появлением этнических, субэтнических или региональных движений, может восприниматься под- властным населением как империалистическое. Для тех, кто отождествляет себя с господствующим населением в Бельгии, она — нация-государство, воз- можно, многонациональное государство, но для воинствующего фламандца Бельгия — это нечто вроде мини-империи. Термин «империя» использует- ся в полемике для небольших государств вроде Бельгии, Грузии и Эстонии, и может казаться аномальным называть такие национализирующиеся го- сударства империями. Но именно с гомогенизирующей ассимиляцией или дискриминационными практиками национализирующегося государства проявляются отношения различия и подчинения — мыслящиеся здесь как компоненты имперского отношения. 30 См.: Anderson В. Official Nationalism and Imperialism // Imagined Communities. P. 83-112 и неопубликованную статью: Burbank J. The Imperial Construction of Nationality. 31 Об Османской империи см.: Suny R. G. Religion, Ethnicity, and Nationalism: Armenians, Turks and the End of the Ottoman Empire // In God’s Name: Genocide and Religion in the Twentieth Century / Ed. O. Bartov, Ph. Mack. Oxford: Berghahn Press, 2001. 32 Cm.: Cooper E, Packard R. Introduction // International Development and the Social Sciences: Essays on the History and Politics of Knowledge / Ed. F. Cooper, R. Packard. Berkeley: University of California Press, 1997. P. 1-41. 33 Среди самых известных была ленинская теория, состоявшая в том, что снижение прибыли в развитых капиталистических странах побуждало европейские государства строить империи, чтобы накапливать прибавочный капитал, и теория Дж. Э. Хобсона, послужившая основой для ленинской, — что неравное распределение богатства в капиталистических обществах ве- дет к недопотреблению массами, накоплению излишних средств богатыми и потребностью в новых рынках сбыта в слаборазвитых странах. Историки, критически относившиеся к экономическим объяснениям вроде Карлтона Дж. X. Хейса, считали, что к колонизации неевропейского мира вели скорее не императивы капитализма, а национальные интересы метрополии или на- ционализм. 34 Doyle. Empires. Р. 71-72. 35 De-scribing Empire: Post-Colonialism and Textuality / Ed. C. Tiffin, A. Lawson. L.: Routledge, 1994. P. 3. 36 Said E. W. Orientalism. N. Y.: Pantheon, 1978; Idem. Culture and Imperia- lism. N. Y: Knopf, 1993. 80
37 Cooper E, Stoler A. L. Between Metropole and Colony: Rethinking a Research Agenda // Idem. Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois World. Berkeley: University of California Press, 1997. P. 1. 38 Ibid. 39 Ibid. P. 9. 40 Как пишут Стоулер и Купер, «самые главные конфликты империи» проистекают из того, что «инаковость колонизованных не была ни прирож- денной, ни стабильной; его или ее отличие следовало определить и сохра- нить... Вовсе не обязательно социальные границы, кое в чем ясные, должны были такими и остаться» (Ibid. Р. 7). 41 Один из тех, кто проводит мысль о «неизбежности» («inevitablist»), Александр Дж. Мотыль, усматривает важное различие между упадком им- перии и крушением империи и высвечивает место кризиса в конечном крахе. Упадок случается, «когда абсолютная власть центра над периферией переста- ет быть действенной, а периферия может действовать и действует вопреки воле центра». Вторая форма упадка, согласно Мотылю, включает в себя утра- ту абсолютного качества власти императора. Но прежде чем согласиться с за- мечанием Мотыля о том, что «власть императоров должна быть относительно абсолютной, чтобы считать имперской их способность принимать решения» (а это отражает опыт тех империй XIX в., которые были парламентскими монархиями или республиками), достаточно обратиться к формулировке Дойла, считающего, что для выживания метрополиям требуется внутреннее политическое единство, способное преодолеть реальное или потенциальное сопротивление периферии. Если элиты едины в проведении имперской по- литики, то изменения в метрополиях от абсолютизма к разделению власти вовсе не обязательно ведут к упадку империи. 42 Ibid. Р. 40, 36-37. 43 Джереми Кинг сказал мне, что подобный процесс произошел в Австро- Венгерской империи, где немецкая, чешская и венгерская городская буржуа- зия в конце XIX — начале XX в. перестала поддерживать монархию. 44 Kahler М. Empires, Neo-Empires, and Political Change: The British and French Experience // The End of Empire? / Ed. D. Parrott. P. 288. Кажется, такое лишение империй легитимности случалось на нескольких историче- ских отрезках, не только после двух мировых войн, но и, например, во второй половине XVIII в., когда начали рушиться Французская, Испанская и Бри- танская империя в Америке. См.: Pagden. Lords of All the World. 45 Ibid. 46 Bushkovitch P. What Is Russia? Russian National Consciousness and the State, 1500-1917. P. 3 (неопубликованная статья). 47 Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy: Vol. I. From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1995. 48 Ibid. P. 6. 49 Об этом см.: Kappeler A. Russland als Vielvolkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall. Mtinchen: С. H. Beck’sche Verlagsbuchhandlung, 1992. 81
Я пользовался французским переводом Ги Имара: La Russie, Empire mul- tiethnique. P.: Institut d’Etudes Slave, 1994. P. 25-30. 50 Riasnovsky N. V. Historical Consciousness and National Identity: Some Considerations on the History of Russian Nationalism. New Orleans: Graduate School of Tulane University, 1991. P. 2-3; Pritsak O. The Origin of Rus’ // Russian Review. 1977.36. № 3. P. 249-273. 51 Kivelson V. Merciful Father, Impersonal State: Russian Autocracy in Comparative Perspective // Modern Asia Studies. 1997.31. № 3. P. 637-638. 52 Chemiavsky M. Russia // National Consciousness, History, and Political Culture in Early-Modern Europe / Ed. O. Ranum. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1975. P. 119-121. 53 Guriff G., Guroff A. The Paradox of Russian National Identity // The Influence of Ethnicity on Russian Foreign Policy. 1993. № 16. P. 7-9 (доклад на конференции [Russian Littoral Project Conference]). 54 Hellie R. Slavery in Russia, 1450-1725. Chicago: University of Chicago Press, 1982. P. 392. 55 Ibid. 56 Kivelson. Merciful Father, Impersonal State. P. 643. 57 Wortman. Scenarios of Power. P. 25. 58 Ibid. P. 28. 59 Chemiaysky. Russia. P. 123; см. также: Idem. Khan or Basileus: An Aspect of Russian Medieval Political Theory //Journal of the History of Ideas. 1959. 20. P. 459-476; репринт статьи в: The Structure of Russian History: Interpretive Essays / Ed. M. Cherniaysky. N. Y.: Random House, 1970. P. 65-79; и Tsar and People: Studies in Russian Myths. New Haven; Conn.: Yale University Press, 1961. 60 Bushkovitch P. The Formation of a National Consciousness in Early Modern Russia // Harvard Ukranian Studies. 1986.10. № 3-4. P 363. 61 Khodarkovsky M. From Frontier to Empire: The Concept of the Frontier in Russia, Sixteenth-Eighteenth Centuries // Russian History. 1992. 19. № 1-4. P. 115-128; Idem. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600-1771. Ithaca; N. Y: Cornell University Press, 1992. Idem. Of Christianity, Enlightenment and Colonialism: Russia in the North Caucasus, 1550-1800 //Journal of Modern History. 1999. 71. № 2. P. 394-430. 62 Raeff M. Patterns of Russian Imperial Policy toward the Nationalities // Soviet Nationality Problems / Ed. E. All worth. N. Y: Columbia University Press, 1971. P. 22-42. 63 Slezkine Yu. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca; N. Y: Cornell University Press, 1994. P. 41-45. 64 Ibid. P. 44-45. 65 Бушкович говорит о немногими признаваемом процессе XVII в., кото- рый он называет «ренессансным славизмом» — идея, развиваемая в Польше, Хорватии и кое-где еще, заключающаяся в том, что славяне имеют древнее и благородное происхождение. Польские хронисты возводят поляков к древ- ним сарматам, а ученые вроде Симеона Полоцкого внедрили идею о сармат- 82
ском происхождении русских в русские круги. В XVIII в. эта идея проникла в труды Татищева и Ломоносова, которые привязали ее к своим историям, сосредоточенным вокруг государства. Но эта идея отмерла с развитием имперской идеологии и внедрением идей Просвещения, и ее уже не найти в «Истории» Карамзина, появившейся в начале XIX в. См.: Bushkovitch. What Is Russia? P. 4-7. 66 CracraftJ. Empire versus Nation: Russian Political Theory under Peter I // Harvard Ukrainian Studies. 1986. 10. № 3-4. P. 524-540; репринт в: Major Problems in the History of Imperial Russia / Ed. J. Cracraft. Lexington: Heath, 1994. P. 224-234. Далее цитаты приводятся по последнему изданию. 67 Wortman. Scenarios of Power. P. 33. 68 Ibid. P. 38. 69 Ibid. P. 6. 70 Ibid. P. 41. 71 Ibid. P. 44. 72 Ibid. P. 61. 73 Ibid. P. 64. 74 Chemiavsky. Russia. P. 141. 75 Ibid. P. 140. 76 Cracraft. Empire versus Nation. P. 225. 77 Wortman. Scenarios of Power. P. 81. 78 Ibid. P. 82; обсуждение государства — защитника интересов дворян- ства см. в статье: Suny R. G. Rehabilitating Tsarism: The Imperial State and Its Historians // Comparative Studies in Society and History. 1989. 31. № 1. P. 168-179. 79 Wortman. Scenarios of Power. P. 82-83. 80 Whittaker С. H. The Idea of Autocracy among Eighteenth-Century Rus- sian Historians // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Ed. J. Burbank, D. Ransel. Bloomington: Indiana University Press, 1998. P. 32-59. 81 Ibid. P. 41. 82 Wortman. Scenarios of Power. P. 136. 83 Raeff. Patterns of Russian Imperial Policy toward the nationalism; Idem. In the Imperial Manner // Catherine the Great: A Profile / Ed. M. Raeff. N. Y.: Hill & Wang, 1972. P. 197-246; Starr S. F. Tsarist Government: The Imperial Dimension // Soviet Nationality Policies and Prctices / Ed. J. Azrael. N. Y: Praeger, 1978. P. 3-38. 84 Khodarkovsky M. ‘Not by Word Alone’: Missionary Policies and Religious Conversion in Early Modern Russia // Comparative Study of Society and History. 1996.38. № 2. P. 267-293. 85 Slezkine. Arctic Mirrors. P. 47-71; Kappeler. La Russie. P. 47. 86 Цит. no: Kappeler. Russland als Vielvolkerreich. S. 121; Wortman. Scenarios ofPower.P. 136-137. 87 Wortman. Scenarios of Power. P. 170. 88 Ibid. P. 217. 89 Ibid. P. 218. 83
90 Ibid. Р. 221. 91 Ibid. P. 222. 92 Szeftel M. The Form of Government of the Russian Empire Prior to the Constitutional Reforms of 1905-06 // Essays in Russian and Soviet History in Honor of Geroid Tanquary Robinson / Ed. J. S. Curtiss. N. Y.: Columbia University Press, 1962. P. 105-119. 93 Ibid. P. 230. 94 Lieberman V. Transcending East-West Dichotomies. 95 О Франции см.: Dewaid J. Pont-St.-Pierre 1398-1789: Lordship, Com- munity, and Capitalism in Early Modern France. Berkeley: University of Califor- nia Press, 1987. P. 284. 96 Sewell Jr. W. H. The French Revolution and the Emergence of the Nation Form (неопубликованный доклад, представленный в Университете Парду на конференции, посвященной трансатлантической революционной тради- ции) см. также: The Nations and Nationalism Workshop. University of Chicago. January 14,1998. P. 13. 97 Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861-1917. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1985. P. 214. 98 Ibid. P. 215. 99 Заметим, что слово «национальный» наряду с прочими значениями может относиться и ко всей политической общности в смысле широкого, разнородного населения, что часто путают со смыслом «национальный», вы- текающим из дискурса нации, т. е., народной массы, полагающей, что имеет право на самоуправление в силу своих общих культурных особенностей. 100 Мне кажется, существует серьезный методологический просчет в прочтении народной литературы, считающейся окном в крестьянскую душу, как будто готовность купить книгу предполагает согласие с взглядами, вы- раженными автором, или идентичность с ними. Представления, проникшие в печать, могут отражать не взгляды авторов, а идеализацию того, что, по их мнению, может быть желаниями читателей-крестьян. Художественность и искусность изображения обращены к эмоциям, не говоря уже о том, что надо помнить о рамках формы, жанра, литературных условностях и цензуре. Не следует считать рынок идеальным посредником, через которого потре- бители выражают свои желания, совершая свободный выбор из имеющихся возможностей. 101 Memoir on Ancient and Modern Russia / Translated, edited, and intro- duced by R. Pipes. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1959. 102 См., например: Layton S. Russian Literature and Empire: Conquest of the Caucasus from Pushkine to Tolstoy. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; Jersild A. Colonizing the Caucasus: Muslims, Mountaineers, and Russification, 1845-1917 (в печати). 103 Замечание, высказанное мне Кеннетом Чёрчем и проиллюстриро- ванное в его работе о русском правлении в Западной Грузии. См. неопубли- кованный доклад: Church К. Production of Culture in Georgia for a Culture in Production. 1996. 84
104 См., например: Layton S. Russian Literature and Empire: Conquest of the Caucasus from Pushkine to Tolstoy. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; Jersild A. Colonizing the Caucasus: Muslims, Mountaineers, and Russification, 1845-1917 (в печати). 105 Ibid. P. 53. 106 Кеннет Чёрч полагает, что, если Сьюзен Лейтон права в том, что рус- ское представление о грузинках, как об опасных женщинах, предлагают изу- чаемые ею литературные тексты, то более широкое знакомство с литературой о путешествиях выявляет противоположный образ грузинок, не только как квинтэссенции женской красоты, но и «заманчивых жертв в истории мусуль- манских завоеваний» и «жертв категорически коварных, лживых и слабых образов грузин в этих сочинениях» (р. 4). Они не столько описываются как «иные», сколько зачастую видятся «падшими христианами, конечно, разврат- ными и некультурными, но способными искупить свою вину» (р. 5) (Church К. Conjuring ‘the Most Beautiful Woman in the World’ in Nineteenth-Century Descriptions of Georgian Women, доклад на ежегодном съезде Американской ассоциации содействия развитию славянских исследований (AAASS), Бока- Ратон, Флорида, 26 сентября 1998 г.). 107 Layton. Russian Literature and Empire. P. 254. 108 Шевырев С. Взгляд русского на современное образование Европы // Москвитянин. № 1. С. 219; цит. по: Riasanovaky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825-1855. Berkeley: University of California Press, 1967. P. 134. 109 Цит. no: Riasanovsky. Nicholas I and Official Nationality. P. 77. 110 Михаил Погодин; цит. no: Ibid. Р. 118-119. 111 В Западной Европе после Французской революции складывался но- вый образ монархии, в которой правитель был не столько богом, сколько человеком с условными семейными ценностями. Монархи «стали примером человеческого поведения, скромного достоинства, и этим очаровывали своих подданных». Идеализация семьи монарха возвышала правящую династию, как историческое воплощение нации. Этот переход к семье сократил рас- стояние между монархом и его народом, поскольку теперь все стали частью одной нации. Этот идеал буржуазной монархии сформировался и в царской России. Николай I отождествлял свою династию с историческими судьбами Русского государства и русского народа. «По его сценарию... император вы- ступал олицетворением всего, присущего западной монархии, но теперь, как член своей семьи, как человек, возвышенный наследием и принадлежностью к правящей фамилии, воплощающей высочайшие человеческие достоин- ства. ...Частная жизнь царя щедро подавалась русской общественности в духе западноевропейского идеала» (Wortman. Scenarios of Power. P. 402; Mosse G. Nationalism and Sexuality: Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe. Madison: University of Wisconsin Press, 1985. passim). 112 Anderson. Imagined Communities. P. 86-87,110. 113 Ibid. P. 109-110. 114 Wortman. Scenarios of Power. P. 402. 85
115 Pollard A. P. The Russian Intelligentsia: The Mind of Russia // California Slavic Studies. 1964. 3. P. 15. 116 Chaadaev P Philosophical Letters and Apology of a Madman / Trans. And introduced by M.-B. Zeldin. Knoxville: University of Tennessee Press, 1969. P. 174. 117 См. неопубликованную работу: JersildA. Khomiakov and Empire: Faith and Custom in the Borderlands (доклад на ежегодном съезде AAASS, Воса Raton, Флорида, 26 сентября 1998 г.). 118 Walicki A. The Slavophile Controversy: History of Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought / Trans. H. Andrews-Rusiecka. Oxford: Oxford University Press, 1875. 119 Walicki A. A History of Russian Thought from the Enlightenment to Marxism / Trans. H. Andrews-Rusiecka. Stanford: Stanford University Press, 1979. P. 92. 120 Bushkovitch. What Is Russia? P. 12. 121 Walicki. A History of Russian Thought. P. 137. 122 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М., 1953-1959. Т. 7. С. 435; Walicki. A History of Russian Thought. P. 140. 123 Белинский. Полное собрание сочинений. Т. 10. С. 29; Walicki. A History of Russian Thought. P. 143. 124 Зиончковский П. А. Кирилло-Мефодиевское общество (1846-1847). М.: Издательство Московского университета, 1959. 125 Работы Погодина разбросаны по разным изданиям, но их отрывки можно прочитать в: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 т. СПб., 1888-1910; Он же. Борьба не на живот, а на смерть с новыми исторически- ми ересями. М., 1874; он же. Собрание статей, писем и речей по поводу сла- вянского вопроса. М., 1978; Riasanovsky. Nicholas I and Official Nationality. Passim. 126 О гражданственности см. статьи Д. Ярошевского и О. Л. Джерсилд в изд.: Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700-1917 / Ed. D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 58-79,101-114. 127 Anderson. Imagined Communities. P. 57. 128 Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863-1914. De Kalb: Northern Illinois University Press, 1996. P. 70-91. 129 Kreindler I. A Neglected Source of Lenin’s Nationality Policy // Slavic Review. 1977.36. № 1. P. 86-100. 130 О разновидностях русификации см. интересную работу: Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855-1914 / Ed. E. C. Thaden. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1981. P. 7-9, passim. 131 Slocum J. W. The Boundaries of National Identity: Religion, Language, and nationality Politics in Late Imperial Russia. University of Chicago, 1993. P. 10 (Ph.D. diss.). 132 Ibid. P. 4-5. 86
133 Edelman R. Gentry Politics on the Eve of the Russian Revolution: The Nationalist Party. New Brunswick; N. J.: Rutgers University Press, 1980; Su- ny R. G. The Making of Georgian Nation. Bloomington: Indiana University Press; Hoover Institution Press, 1988. P. 142 (2d ed. Bloomington: Indiana University Press, 1994). 134 Heuman 5. Kistiakovsky: The Struggle for National and Constitutional Rights in the Last Years of Tsarism. Cambridge; Mass.: Harvard Ukrainian Research Institute, 1998. P. 130-146. 135 Ibid. P. 214. 136 Ibid. P. 216. 137 Ibid. P. 256. 138 Ibid. P. 258. 139 Этот конфликт между противоборствующими позициями о том, как строить модерную русскую политическую общность, отражен в работе: Sanborn J. A. Drafting the Nation: Military Conscription and the Formation of a Modern Polity in Tsarist and Soviet Russia, 1905-1925. University of Chicago, 1998 (Ph. D. diss.). 140 Weeks. Nation and State. P. 131-192. 141 Wcislo F. C. Witte, Memory, and the 1905 Revolution: A Reinterpretation of the Witte Memoirs // Revolutionary Russia. 1995. 7. №. 2. P. 175. 142 Ibid. P. 176. 143 Beissingen The Persisting Ambiguity. P. 2. 144 Этим моментом я обязан Кеннету Чёрчу, который вдумчиво и критич- но прочел ту работу, которая послужила основой данной статьи. 145 Мысль, подсказанная мне Романом Шпорлюком. 146 Lustick I. State-Building Failure in British Ireland and French Algeria. Berkeley: Institute of International Studies; University of California at Berkeley, 1985.
Терри Мартин Империя положительной деятельности: Советский Союз как высшая форма империализма Новое революционное правительство России было первым среди правительств старых европейских многоэтничных государств, кото- рое столкнулось с подъемом национализма и ответило на него, систе- матически развивая национальное сознание этнических меньшинств и создавая для них много институциональных форм, присущих на- ции-государству1. Стратегия большевиков состояла в том, чтобы за- хватить лидерство над казавшимся теперь неизбежным процессом деколонизации и осуществить его таким образом, чтобы сохранить территориальную целостность старой Российской империи и обес- печить строительство нового централизованного, социалистического государства. С этой целью Советское государство создало не только десяток крупных национальных республик, но и десятки тысяч наци- ональных территорий, разбросанных по всему пространству Совет- ского Союза. Были подготовлены новые национальные элиты, выдви- нутые на руководящие посты в правительстве, школах и на промыш- ленных предприятиях этих заново созданных территорий. На каждой территории национальный язык был объявлен официальным языком власти. В десятках случаев это обусловило создание не существовав- шей ранее письменности. Советское правительство финансировало массовое издание книг, журналов, газет, создание фильмов, опер, му- зеев, ансамблей народной музыки и т. п., поощряя развитие культуры на национальных языках. Ничего подобного прежде не предприни- малось, и, возможно, за исключением Индии, ни одно многоэтничное государство не смогло достичь масштабов советской положительной деятельности2. Почему большевики приняли эту радикальную стратегию? Чтобы ответить на этот вопрос следует рассмотреть также их предреволю- ционный анализ национализма и их опыт работы с националистиче- скими движениями в первые годы после революции. Когда больше- вики захватили власть в октябре 1917 г., у них еще не была выработа- на стройная национальная политика. Имелся броский лозунг, общий с Вудро Вильсоном, провозглашавший право наций на самоопреде- ление3. Правда, этот лозунг предназначался для того, чтобы получить эт- ническую поддержку революции, а не для того, чтобы создать модель управления многоэтничным государством. Хотя Ленин всегда серьез- 88
но относился к национальному вопросу, все же неожиданный всплеск национализма, как мобилизующей силы во время революции, и по- следующая Гражданская война сильно удивили и встревожили его. Большевики ожидали национализма в Польше и Финляндии, но множество националистических движений, дававших о себе знать почти по всей бывшей Российской империи, стали неожиданностью, и особенно раздражал напор украинского национализма4. Именно это непосредственное столкновение с национализмом заставило больше- виков выработать новую национальную политику5. Этот процесс протекал в дискуссиях. Одну сторону представляли сторонники национального строительства во главе с Лениным и Ста- линым; другую — интернационалисты во главе с Георгием Пятако- вым и Николаем Бухариным6. На XIII съезде партии в марте 1919 г. стороны разошлись по вопросу о праве наций на самоопределение. Пятаков утверждал, что, «проделав довольно большой и мучитель- ный опыт на окраинах... лозунг “право наций на самоопределение” показал себя на практике во время социалистической революции, как лозунг, объединяющий все контрреволюционные силы»7. Как толь- ко пролетариат захватил власть, продолжал Пятаков, национальное самоопределение становится ненужным: «Это или просто диплома- тическая игра... или это хуже, чем игра, если мы берем это всерьез»8. Пятакова поддержал Бухарин, доказывая, что правом на самоопре- деление мог бы обладать только пролетариат, а не какая-то «фиктив- ная, так называемая “воля нации”»9. И тот, и другой утверждали, что скорее класс, а не национальность был единственной политически уместной социальной идентичностью в послереволюционную эпоху. Ленин, ранее споривший с Пятаковым и другими по данному вопро- су, ответил на этот новый вызов с характерной силой10. Ленин с готовностью соглашался, что национализм объединил все контрреволюционные силы, но также привлек классовых союз- ников — большевиков. Финская буржуазия «обманывала трудящие- ся массы тем, что москали, шовинисты, великороссы хотят задушить финнов»11. Аргументы наподобие тех, что приводил Пятаков, служили на- гнетанию страха и поэтому усиливали национальное сопротивление. И только «благодаря тому, что мы признали право [финнов] на само- определение, процесс дифференциации там был облегчен»12. Наци- онализм разжигался историческим недоверием: «Трудящиеся массы других наций были полны недоверия к великороссам, как к нации кулацкой и давящей»13. Только право на самоопределение, утверж- дал Ленин, помогло бы справиться с этим недоверием, но политика 89
Пятакова, напротив, превратила бы партию в наследницу царского шовинизма: «Великорусский шовинист... сидит во многих из нас...»14. Класс, утверждал Ленин, стал бы политически господствующей со- циальной идентичностью, только если бы к ней относились с долж- ным уважением. Съезд поддержал Ленина и высказался за ограниченное право на- ционального самоопределения15. Конечно, большинство народов быв- шей Российской империи были вынуждены осуществлять это право в границах Советского Союза16. Поэтому период с 1919 по 1923 г. был посвящен выработке того, что именно могло означать «националь- ное самоопределение» нерусских в контексте унитарного Советского государства. Выработанная политика основывалась на диагнозе на- ционализма, поставленного в основном Лениным и Сталиным. Ле- нин не раз обращался к национальному вопросу в период с 1912 по 1916 г., когда формулировал и отстаивал лозунг самоопределения, и вновь в 1919-1922 гг., после оглушительного успеха национали- стических движений во время Гражданской войны17. Сталин был признанным большевистским «мастером национального вопроса», автором ставшей классикой еще до революции работы «Марксизм и национальный вопрос», наркомом по делам национальностей в 1917-1924 гг. и официальным оратором по национальному вопро- су на партийных съездах18. Ленин и Сталин сходились в главном — как по логическим обоснованиям, так и по основным аспектам этой новой политики, хотя в 1922 г. спорили по важным вопросам ее осу- ществления. Их диагноз национальной проблемы был основан на трех посылках. Во-первых, национализм был на редкость опасной мобилизующей идеологией, потому что обладал потенциалом создания союза высше- го класса, преследующего национальные цели. Ленин называл наци- онализм «буржуазным обманом»19, но признавал, что, подобно ежу, он был добрым. Национализм срабатывал, потому что представлял законные социальные обиды в национальной форме. На XII съезде партии в 1923 г. Бухарин, к тому времени пылкий сторонник наци- ональной политики партии, заметил, что, когда «мы берем налоги [с нерусских крестьян, их], недовольство получает национальную форму и национальную формулировку, которая потом используется нашим противником»20. Эрнест Гелльнер пародирует этот аргумент как националистическую «теорию не по адресу»: «Так же как край- ние мусульмане-шииты считают, что Архангел Гавриил ошибся, до- ставляя послание Мухаммаду, тогда как оно предназначалось Али, так и марксистам нравилось думать, что дух истории или человече- 90
ское сознание совершили досадную ошибку. Пробуждающее посла- ние предназначалось для классов, но по какой-то страшной почтовой ошибке было доставлено народам»21. Следовательно, большевики считали национализм маскирующей идеологией. В дискурсе о национальности все время всплывают ме- тафоры маскировки22. Их особенно любил Сталин: «Национальный флаг пристегивается к делу лишь для обмана масс, как популярный флаг, удобный для прикрытия контрреволюционных замыслов на- циональной буржуазии»23 или: «Если буржуазные круги... стараются придать национальную окраску этим конфликтам, то только потому, что им это выгодно, что удобно за национальным костюмом скрыть свою борьбу с властью трудовых масс»24. Такое толкование нацио- нализма как маскирующей идеологии помогает понять, почему боль- шевики сохранили сильное подозрение к национальному самовыра- жению, даже после того, как приняли политику, предназначенную исключительно для его поощрения. Большевики-интернационалисты, такие как Пятаков, усматрива- ли в этом аргумент для агрессивного национализма как контрреволю- ционной идеологии, а самую национальность, как реакционный пере- житок капиталистической эпохи. Но Ленин и Сталин сделали полно- стью противоположный вывод. Они рассуждали так. Предоставляя формы статуса нации, Советское государство могло расколоть над- классовый национальный союз, необходимый для государственнос- ти. Следовательно, естественно возникнут классовые различия, кото- рые позволят Советскому правительству получить поддержку проле- тариата и крестьянства для своей социалистической повестки дня25. Ленин доказывал, что финская независимость усилила, а не осла- била классовые противоречия, и что национальное самоопределение будет иметь такие же последствия и в Советском Союзе26. Точно так же Сталин настойчиво повторял, что «необходимо “взять” автономию [у национальной буржуазии], предварительно очистив ее от буржуаз- ной скверны, превратить ее из буржуазной в советскую»27. Итак, постепенно формировалась вера в то, что призыв господ- ствующего класса к национализму можно было обезвредить, предо- ставив формы статуса нации. Этот вывод подкреплялся второй посылкой: национальное созна- ние — непременная историческая фаза, через которую должны прой- ти все народы на пути к интернационализму. В своих дореволюцион- ных трудах Ленин и Сталин говорили, что национальность возникает только с началом капитализма и является следствием капиталисти- ческого производства28. Национальность не была основным или пер- 91
манентным атрибутом человечества. Большевики-интернационалис- ты вроде Пятакова разъясняли, что при социализме национальность будет не нужна, и поэтому ей не следует предоставлять никакого особого статуса. Однако и Ленин, и Сталин настойчиво проводили мысль, что национальность сохранится надолго, даже при социализ- ме29. В целом, национальное самосознание должно изначально воз- растать. Уже в 1916 г. Ленин утверждал, что «к неизбежному слиянию наций человечество может прийти лишь через переходный период полного освобождения всех угнетенных наций»30. Впоследствии Ста- лин объяснял этот парадокс таким образом, что максимум развития национальной культуры необходим для того, чтобы она совершенно изжила себя, тем самым создав основу для интернациональной соци- алистической культуры31. Очевидно, два фактора объединились, чтобы создать ощущение неизбежности национальной стадии развития. Во-первых, крах Авс- тро-Венгерской империи и поразительно мощные националистиче- ские движения в бывшей Российской империи чрезвычайно усили- ли уважение большевиков к силе и вездесущности национализма32. Сталина особенно впечатлил процесс национальной преемственнос- ти в бывших немецких городах Австро-Венгрии. На съезде партии в 1921 г. он отмечал, что если пятьдесят лет тому назад все города в Венгрии были преимущественно немецкими, то теперь они в сво- ем большинстве стали венгерскими. Точно так же, продолжал он, все русские города на Украине и Белоруссии будут «неизбежно» нацио- нализированы, даже при социализме. Сопротивляться этому беспо- лезно: нельзя «повернуть назад колесо истории»33. Более того, национальная стадия развития приобрела более пози- тивную окраску, поскольку оказалась связанной не только с капита- лизмом, но и с модернизацией в целом. В своем опровержении Пята- кова и Бухарина, приводя в пример башкир, Ленин утверждал, что «надо дождаться развития данной нации, дифференциации пролета- риата от буржуазных элементов, которое неизбежно», и что «путь от Средневековья к буржуазной демократии, или от буржуазной к про- летарской демократии... — это путь совершенно неизбежный»34. По- скольку Ленин сосредоточивал внимание большевиков на восточных «отсталых» народах Советского Союза, то становление статуса на- ции стало ассоциироваться с историческим движением вперед. Это течение достигло своей кульминации во время культурной револю- ции конца 1920-х гг., когда советская пропаганда хвастливо заявляла, что на Крайнем Севере тысячелетний процесс формирования нации осуществился за одно десятилетие35. Следовательно, формирование 92
наций надо считать как неизбежной, так и позитивной стадией в мо- дернизации Советского Союза. Третья, и последняя, посылка гласила, что нерусский национа- лизм был прежде всего ответом на царское угнетение и мотивиро- вался исторически оправданным недоверием к великороссам. На этом особенно настаивал Ленин, который уже в 1914 г. нападал на Розу Люксембург, отрицавшую право на самоопределение и «играв- шую на руку» реакционным русским националистам: «Увлеченная борьбой с национализмом в Польше, Роза Люксембург забыла о на- ционализме великорусов, хотя именно этот национализм и страшнее всего сейчас»36. Национализм угнетенных, продолжал Ленин, имеет «демократическое содержание», которое следует поддерживать, тог- да как национализм угнетателя непростителен37. Свое нападение на Люксембург он заканчивал призывом: «Бороться со всяким национа- лизмом и в первую голову — с национализмом великорусским»38. Поведение большевиков в период с 1917 по 1919 г. убедило Лени- на в том, что Всероссийская Коммунистическая партия унаследовала от царского режима психологию великодержавного шовинизма. В не- русских регионах партия большевиков изначально полагалась почти исключительно на меньшинство русского пролетариата и сельскохо- зяйственных переселенцев, которые зачастую занимали откровенно шовинистическую позицию по отношению к туземному населению39. Эта позиция ужаснула Ленина, и он резко высказался в адрес Пята- кова, проводившего в Киеве антиукраинскую политику40. Ленинский гнев по поводу подобной практики достиг своей куль- минации во время известного грузинского дела 1922 г., когда он осу- дил Дзержинского, Сталина и Орджоникидзе, как великорусских шовинистов (русифицированные туземные народы, говорил он, не- редко бывали злейшими шовинистами)41. Такой большевистский шовинизм вдохновил Ленина на сотворение термина русотяпство (безмозглый русский шовинизм), который в то время вошел в боль- шевистский лексикон и стал незаменимым оружием в риторических арсеналах национальных республик42. Внимание Ленина к великорусскому шовинизму привело к выра- ботке основного принципа советской национальной политики. В де- кабре 1922 г. он, как и ранее в 1914 г., обрушился на великорусский шовинизм, прибавив к этому указание, что «необходимо отличать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной, национализм большой нации и национализм нации маленькой. По отношению ко второму национализму почти всегда в исторической практике мы, националы больших наций, оказываемся виноватыми 93
в бесконечном количестве насилия»43. Разница между агрессивным великодержавным шовинизмом и оборонительным местным нацио- нализмом (причем последний рассматривался как оправданный от- вет на первый) в то время вошла в стереотипную большевистскую риторику. Такое представление, в свою очередь, привело к выработке важного «принципа главной опасности», а именно, что великодер- жавный (иногда: великорусский) шовинизм был гораздо опаснее местного национализма44. Ленинская жесткая формулировка этого принципа послужила причиной одного из двух расхождений со Сталиным по поводу на- циональной политики в 1922 г.45 До 1922-1923 гг. Сталин поддержал «принцип главной опасности», в 1923 г. он продолжал его поддержи- вать, и с апреля 1923 по декабрь 1932 г. следил за национальной по- литикой, основанной на этом принципе, но, тем не менее, его смущала мысль, что существующий местный национализм можно объяснить реакцией на великодержавный шовинизм46. На основе своего опыта в Грузии Сталин утверждал, что грузинс- кий национализм также характеризовался великодержавной эксплу- атацией осетинского и абхазского меньшинств47. Сталин всегда соче- тал выпады против великорусского шовинизма с дополнительными выпадами против меньшей угрозы местного национализма48. Такая разница в акцентах была очевидна также в ленинской и сталинской терминологии. Ленин обычно называл русский национализм велико- державным шовинизмом, а Сталин предпочитал термин «великорус- ский шовинизм». Но, несмотря на такие различия, Сталин неотступ- но поддерживал «принцип главной опасности». Точка пересечения национальной и внешней политики была чет- вертым фактором, влияющим на формирование «империи положи- тельной деятельности». Уже в ноябре 1917 г. Ленин и Сталин издали обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», в котором обещали покончить с имперской эксплуатацией в бывшей Российской империи и призывали мусульман за пределами России свергнуть колониальных хозяев49. Такая связь задач внутригосударс- твенной национальной политики и внешней политики на Востоке была вполне типична в годы Гражданской войны50. После того как по договору 1921 г. с Польшей миллионы украинцев и белорусов ос- тались в Польше, внимание Советов переключилось на запад. Теперь западная граница Советского Союза проходила по этнографической территории финнов, белорусов, украинцев и румын. Хотелось наде- яться, что нарочито великодушное отношение к этим национальнос- тям в Советском Союзе привлечет внимание их этнических собрать- 94
ев в Польше, Финляндии и Румынии. Возможная аннексия большого украинского населения Польши была важнейшей задачей этой стра- тегии. Но следовало бы подчеркнуть, что такая цель внешней поли- тики никогда не была главной мотивацией советской национальной политики51. Ее считали благом проводимой в государстве политики, используемым для воздействия на интенсивность ее осуществления в ненадежных регионах, но не содержанием собственно политики52. Представленный здесь анализ национализма подразумевал, что Советское государство оказывает поддержку нерусским националь- ностям, но он еще не конкретизировал, что именно должно войти в эту позитивную национальную политику. Как поддерживать наци- ональное сознание, если одновременно не поощрять национализм? И как построить унитарное государство, потенциально поощряя самобытные субнациональности? Рассуждения, ведущие от теории к практике, можно коротко представить так. Национализм — это маскирующая идеология, которая ведет к выражению законных классовых интересов не в виде социалистического движения того или иного класса, но, скорее, в форме надклассового национального движения. Национальная идентичность — не основное перманент- ное качество, но неизбежный побочный продукт современного капи- тализма и зарождающегося социалистического мира, который надо пройти, прежде чем наступит зрелый интернациональный социалис- тический мир. Поскольку национальная идентичность — реальное явление совре- менного мира, национализм угнетенных нерусских народов не только маскировал классовый протест, но и узаконивал национальные претен- зии к агрессивному великодержавному шовинизму господствующей русской национальности. Поэтому ни национализм, ни национальную идентичность невозможно однозначно осуждать как реакционные. Некоторые национальные притязания, ограниченные миром нацио- нальной формы, действительно легитимны и их следует удовлетворить, чтобы разрушить надклассовую национальную связь. Такая политика ускорит разделение общества на классы и, таким образом, позволит партии получить поддержку нерусского пролетариата и крестьянства для решения своих социалистических задач. Национализм будет обез- врежен, если разрешить создание различных форм статуса нации. Авторитетное изложение того, какие формы статуса нации следу- ет поддерживать, было наконец представлено в резолюциях, приня- тых на XII съезде партии в апреле 1923 г. и на специальной конфе- ренции ЦК по национальной политике в июне 1923 г.53 Эти две резо- люции вкупе с речами Сталина в их поддержку стали классическими 95
большевистскими документами в защиту национальной политики и остались таковыми на протяжении всей сталинской эпохи54. До июня 1923 г. национальная политика неоднократно обсуждалась на важных партийных собраниях. После принятия этих решений пуб- личные дебаты прекратились55. Резолюции 1923 г. подтверждали, что Советское государство будет всячески поддерживать те формы стату- са нации, которые не противоречат унитарному государству, а имен- но — национальные территории, национальные языки, национальные элиты и национальные культуры. К июню 1923 г. для большинства советских национальностей уже сформировались национальные территории56. В резолюциях 1923 г. вновь подтверждалось их существование и осуждались любые планы их отмены57. Впрочем, все еще оставалась проблема территориально разобщенных национальных меньшинств. Советская политика не до- пускала их ассимиляции. Она также выступала против австро-марксистского решения экс- тратерриториальной национально-культурной автономии, благода- ря которой разобщенные национальные меньшинства получили бы определенные экстратерриториальные права вести свои собственные культурные дела58. Считалось, что в обоих случаях может усилиться национализм и обостриться этнический конфликт. Решение, приня- тое большевиками в середине 1920-х гг., было, что характерно, ради- кальным. Их национально-территориальная система распространя- лась на все меньшие национальные территории (национальные райо- ны, сельсоветы, колхозы), пока она незаметно не слилась с личной национальностью каждого советского гражданина. В итоге образова- лась грандиозная пирамида из национальных советов, состоящих из тысяч национальных территорий разного масштаба59. Резолюции 1923 г. сосредоточивались прежде всего на двойной политике развития национальных языков и создания национальных элит. На каждой национальной территории язык главной националь- ности являлся официальным государственным языком. Предстояла подготовка национальных элит и их продвижение на руководящие посты в партии, правительстве, промышленности и школах каждой национальной территории. И хотя такая политика была провозгла- шена уже в 1920 г. и официально санкционирована на съезде партии в 1921 г., для ее осуществления на практике еще ничего не было сде- лано60. Два декрета 1923 г. требовали немедленных действий. Эти две политики вскоре получили название коренизации и стали ядром со- ветской национальной политики. Понятие «коренизация» не является производным непосред- ственно от слова «корень», а от прилагательного «коренной», исполь- 96
зуемого в словосочетании «коренной народ». Слово «коренизация» появилось в рамках большевистской риторики, которая системати- чески благоприятствовала притязаниям на превосходство коренных народов, получивших независимость, над «пришлыми элементами». Впрочем, в 1923 г. понятие «коренизации» еще не было в ходу. Пред- почтение оказывалось термину «национализация», в котором подчер- кивалась перспектива национального строительства61. Этот акцент прозвучал и в национальных республиках, где политика просто на- зывалась по коренной национальности: украинизация, узбекизация, ойротизация (ойроты — старое название алтайцев. — Примеч. пер.). Термин «коренизация» возник позже; его ввела центральная бюрок- ратия, проводившая национальную политику; бюрократия служила прежде всего экстратерриториальным национальным меньшинствам и потому предпочитала термин, обозначавший все коренные народы, а не только коренное население республик. «Коренизация» посте- пенно стала предпочтительным термином, характерным для этой по- литики, но следует отметить, что Сталин всегда использовал термин «национализация»62. В решениях 1923 г. коренизация выступала как самый неотлож- ный пункт в повестке дня советской национальной политики. В духе психологической интерпретации национализма Лениным и Стали- ным подчеркивались положительные воздействия коренизации. Она сделала бы Советскую власть родной, близкой, народной, понят- ной63. Она обратилась бы к позитивным психологическим нуждам национализма, чтобы «[нерусские] массы увидели, что Советская власть и ее органы есть дело их собственных усилий, олицетворение их чаяний»64. Она точно так же устранила бы негативное психологи- ческое беспокойство в связи с восприятием иноземного закона: «Со- ветская власть, до последнего времени [апрель 1923 г.] являвшаяся властью русской, станет властью не только русской, но междунацио- нальной, родной для крестьян ранее угнетенных национальностей»65. Родные языки сделали бы Советскую власть постижимой. Родные кадры, которым был понятен «быт, нравы, обычаи местного населе- ния» сделали бы Советскую власть коренной, а не навязываемой из- вне Русской империей66. Наконец, решения 1923 г. также подтвердили признание партией самобытных национальных культур и обещали центральную госу- дарственную поддержку для их максимального развития67. Известно высказывание Сталина о национальных культурах как «националь- ных по форме, социалистических по содержанию», но он так и не разъяснил, что это значит68. Неясность была намеренной, поскольку 97
планы большевиков на социальное преобразование страны не допус- кали никаких основательных самобытных религиозных, правовых, идеологических или связанных с обычаями особенностей69. Толкова- ние, которое лучше всего соответствует смыслу сталинской «нацио- нальной культуры», — это «национальная идентичность» или «сим- волическая этничность»70. Советская политика систематически содействовала развитию самобытной национальной идентичности и национального самосо- знания нерусских народов. И делала это не только посредством фор- мирования национальных территорий с правящими национальными элитами, говорящими на родном языке, но и посредством агрессивно- го насаждения символических признаков национальной принадлеж- ности: фольклора, музеев, одежды, кухни, музыки, поэзии, прогрес- сивных исторических событий. Перспективной задачей было мирное сосуществование самобыт- ных народностей с развивающейся во всесоюзном масштабе социа- листической культурой, которая должна была превзойти ранее су- ществующие национальные культуры. Национальной идентичности предстояла деполитизация посредством нарочито выказываемого уважения к нерусским национальностям. Важно также понять, что советская национальная политика кое- чего не предполагала. Прежде всего она не предполагала федерацию, если в это понятие вкладывалось нечто большее, чем просто форми- рование административных территорий в национальном духе. На собраниях в апреле и июне 1923 г. украинская делегация во главе с Христианом Раковским весьма настойчиво добивалась передачи федеральной власти национальным республикам71. Сталин презри- тельно отверг предложения Раковского, и лицемерно окрестил его цель конфедерацией72. Хотя по Конституции 1922-1923 гг. она назы- валось федерацией, но фактически сосредоточилась вокруг централь- ной власти. Национальным республикам предоставлялось больше власти, чем русским провинциям73. До июня 1917 г. Ленин и Сталин отвергали федерацию и выступали за унитарное государство с об- ластной автономией для национальных регионов. Это означало фор- мирование национальных административных единиц и выборочного использования национальных языков в управлении и образовании74. В июне 1917 г. Ленин вдруг реабилитировал понятие «федерации», но использовал его для определения того, что восходило к гораздо более амбициозной версии областной автономии. Как иронично за- метил Сталин в 1924 г., формы федерации «оказались далеко не столь противоречащими целям экономического сближения трудящихся 98
масс национальностей России, как это могло казаться раньше»75. Со- ветская федерация не означала передачи политической или экономи- ческой власти76. Экономическое уравнивание занимало более неопределенное место в советской национальной политике. Декреты 1923 г. по на- циональной политике призывали предпринять меры к преодолению «фактически [экономического и культурного] неравенства нацио- нальностей» Советского Союза77. Одной из предложенных экономи- ческих мер было перенесение фабрик из Российского центра в вос- точные национальные регионы78. Такую политику действительно начали было проводить, но поч- ти сразу же прекратили, поскольку такая модель оказалась типичной для программ экономического уравнивания. В отличие от верного следования культурному и национальному уравниванию посред- ством создания благоприятных условий для образования и устройс- тва на работу, советское следование экономическому уравниванию так и не институционализировалось. Попытки культурно отсталых республик получить средства из годового бюджета на программу, на- меченную для борьбы с их отсталостью, ничем не увенчались79. Комиссариаты, ведавшие экономикой, были неизменно враждеб- но настроены по отношению к советской национальной политике. С другой стороны, национальные республики не могли использовать и часто не использовали решения, принятые в 1923 г., и свой отсталый национальный статус для лоббирования всесоюзных органов, доби- ваясь привилегированных экономических инвестиций80. Однако они не могли со всей уверенностью претендовать на существенные вло- жения на основании их национального статуса. Герхард Саймон де- лает вывод, правда, пожалуй, слишком категоричный, что «советская экономическая политика никогда не ставила самым приоритетным вопрос о преодолении разрыва между экономически слабо развиты- ми национальными территориями. Где бы не происходило экономи- ческое уравнивание, оно имело лишь побочный эффект среди прочих планируемых приоритетов, таких как разработка новых ресурсов, развитие региональной экономической специализации и прежде все- го военно-стратегических концепций»81. Один вопрос, недостаточно затронутый в спорах 1923 г. по наци- ональной политике, — это контроль над миграцией в нерусские рес- публики. Советская национальная политика призывала к формиро- ванию национальных территорий. А санкционировала ли она меры по сохранению (или созданию) национальных меньшинств в этих республиках? Поначалу казалось, что да. В Казахстане и Киргизии 99
центральные власти даже санкционировали изгнание нелегальных славянских сельских переселенцев в качестве меры деколонизации. В начале 1920-х гг. восточные национальные территории Советского Союза были закрыты для сельскохозяйственной колонизации, чтобы помешать притоку славянских переселенцев. Однако к 1927 г. все- союзные экономические интересы снова перевесили местные наци- ональные потребности, и все ограничения миграции были устране- ны82. В перспективе это привело к чрезмерной русификации многих нерусских республик. Советский Союз не был федерацией и, разумеется, не был он и на- цией-государством. Его отличительной чертой была систематическая поддержка национальных форм: территории, культуры, языка и элит. Конечно, едва ли это можно назвать новшеством. Именно об этом в первую очередь думают вновь образованные нации-государства. Например, в Грузии и Армении Советское правительство не отказы- вало в национальном строительстве правительствам меньшевиков и дашнакцутюнов, которые свергло в 1920-1921 гг., но скорее хваст- ливо заявляло, что Советская власть углубила начатую ими наци- ональную работу83. Советская политика отличалась своеобразием в том, что поддерживала национальные формы малых, а не больших народов. Она решительно отвергла модель нации-государства и заме- нила ее множеством национальных республик. Большевики пытались объединить националистическое требование национальной террито- рии, культуры, языка и элит с социалистическим требованием эконо- мически и политически унитарного государства. В этом смысле боль- шевиков можно было бы назвать интернационалистами-националис- тами или лучше националистами положительной деятельности. Развивая эту мысль, сравню советскую практику с известной трех- фазовой моделью развития национализма среди малых народов Вос- точной Европы, не имеющих государств, предложенной Мирославом Грохом: во-первых, интерес элиты к фольклору и народной культуре (фаза А); во-вторых, сплочение националистической элиты, убеж- денной в необходимости формирования нации-государства (фаза В); в-третьих, возникновение националистического движения при под- держке народных масс (фаза С)84. Грох в основном не уделяет вни- мания существующему многоэтничному государству, рефлексивно допуская, что оно будет оказывать сопротивление таким процессам. Напротив, Советское государство буквально захватило руководство всеми тремя фазами: концепцией национальной культуры, формиро- ванием национальных элит и расширением массового национального сознания. Оно пошло еще дальше и приступило к «фазе D» (термин 100
не Гроха, а мой), типичной для вновь образованных наций-госу- дарств: установлению нового государственного языка и новой пра- вящей элиты. Используя более привычную большевистскую терми- нологию, партия стала авангардом нерусского национализма. Точно так же, как партийное руководство было необходимо для того, чтобы вывести пролетариат за рамки профсоюзного сознания к революции, так партия выводит и национальные движения за рамки буржуазного национализма к советскому интернациональному национализму. Эта политика испытала разительный сдвиг в 1913 г., когда Ленин доказал, что партия должна осуждать всякую национальную диск- риминацию, но предостерегал, что «дальше нее идти в поддержке национализма пролетариат не может, ибо дальше начинается “по- зитивная” (положительная) деятельность буржуазии, стремящейся к укреплению национализма»85. В том же духе большевистский лидер Зиновьев говорил в 1920 г. перед украинской аудиторией, что языки должны развиваться сво- бодно, и в конце концов по прошествии лет восторжествует язык с наиболее сильными корнями, самый крепкий и с более великой культурой86. Дмитрий Лебедь, секретарь Украинского Центрального Комитета, назвал эту теорию «битвой двух культур», в которой, если партия будет проводить политику нейтралитета, победа русскому языку гарантирована, благодаря его исторической роли в эпоху ка- питализма87. К съезду партии в 1923 г. нейтралитет подвергся анафеме. Сам Зи- новьев теперь утверждал: «Мы должны прежде всего отвергнуть “тео- рию” нейтрализма. Не можем мы стоять на точке зрения нейтрально- сти... мы... должны... помочь [не-русским] создать свою школу, долж- ны... помочь создать свою администрацию на родном языке. ...[Нельзя, чтобы] коммунисты стояли в сторонке и выдумывали мудреное сло- во “нейтральность”». Нейтральность, повторял Зиновьев, — это про- сто прикрытие великорусского шовинизма88. Решения, принятые в 1923 г., поддержали эту позицию89. Отклонен был не только призыв Пятакова к позитивной борьбе с национализмом как великодержав- ный шовинизм, но и ленинская дореволюционная политика нейтрали- тета. «Битва двух культур» Лебедя была осуждена в 1923 г., поскольку ее уподобили «левацкой» позиции в Татарстане и Крыму90. Теперь Коммунистическая партия занялась «позитивной положи- тельной деятельностью буржуазии», которую Ленин раскритиковал в 1913 г. Однако, как показывает сравнение Гроха, советская поло- жительная деятельность поддерживала национальные меньшинства, а не большие народы. Большевики теперь презирали буржуазные 101
правительства за то, что те поддерживали только формальное «пра- вовое равенство», а не предпринимали позитивных действий для достижения «реального равенства»91. Такое крайнее подозрение по отношению к нейтралитету объясняет одну из самых ярких особен- ностей советской национальной политики: ее решительную враж- дебность даже к добровольной ассимиляции. По этой новой модели, нейтралитет должен был неизбежно вести к добровольной ассими- ляции по причине исторической силы русской национальной куль- туры. Поэтому позитивное действие было необходимо для защиты нерусской национальной культуры от такой несправедливой участи. Никто не отвергал нейтралитет и ассимиляцию более категорично, чем Сталин, настаивавший на проведении политики максимального развития национальной культуры и считавший ошибочной полити- ку нейтралитета по отношению к национальным культурам отсталых народов; он подчеркивал, что Советская власть покровительствует развитию национальной культуры92. Разумеется, позитивное дейс- твие от лица одной национальности подразумевает негативное дейс- твие в отношении остальных. В Советском Союзе, где для всех нерусских создавались благо- приятные условия, только русские оказались под ударом позитив- ной дискриминации. Бухарин откровенно выразил это: «Мы в ка- честве бывшей великодержавной нации, должны идти наперерез националистических стремлений [нерусских] и поставить себя в не- равное положение, в смысле еще больших уступок национальным те- чениям. Только при такой политике... только этой ценой мы сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций»93. Ста- лин, более восприимчивый к чувствам русских, упрекнул Бухари- на за грубость его утверждения, но не спорил (да и не мог спорить) с его содержанием94. Советская политика действительно призывала русских к жертвам в сфере национальной политики: территория рус- ского большинства предназначалась для нерусских республик; рус- ским пришлось принять амбициозные программы положительной деятельности для нерусских; их попросили учить языки нерусских, а традиционная русская культура была заклеймена как культура уг- нетателей95. Новые явления заслуживают новой терминологии. Как нацио- нальную целостность, Советский Союз на раннем этапе его сущест- вования лучше всего охарактеризовать как империю положительной деятельности. Разумеется, я заимствую современный американский термин для политики, отдающей предпочтение членам этнических групп, страдающих от былой дискриминации. Такая политика вполне 102
интернациональна и имеет разные названия: «компенсаторная диск- риминация», «предпочтительная политика», «позитивное действие», «положительная деятельность»96. Они часто сопутствуют деколони- зации. Я предпочитаю термин «положительная деятельность», по- тому что он точно соответствует выбору советской политики: поло- жительная деятельность вместо нейтралитета. Советский Союз был первой страной в мировой истории, который разработал программы положительной деятельности для национальных меньшинств, ни одна страна не достигла в этом подобного размаха97. Советский Союз принял еще более масштабные программы классовой положительной деятельности и значительно менее решительные гендерные програм- мы98. В результате огромное множество советских граждан были им подвержены. Положительная деятельность означает здесь не только програм- мы от членов данной этнической группы, но в первую очередь под- держку Советским государством национальных территорий, языков, элит и идентичностей этих этнических групп. Как отмечается в сравнении Гроха, Коммунистическая партия стала руководить обычными процессами образования наций и пред- приняла позитивную деятельность, чтобы создать советские интер- национальные нации (нации по форме, а не по содержанию), которые примут формирование унитарного, централизованного Советского государства. Позитивная поддержка данных форм статуса нации была сутью советской национальной политики. Образование Совет- ского Союза в 1922-1923 гг. ввело территориальную форму статуса нации, а не федерацию автономных национальных территорий. Поэтому я обращаюсь к понятию империи положительной де- ятельности, как к национальной Конституции Советского Союза, используя здесь слово «конституция» в английском смысле, подра- зумевающем ряд основных правил, структурирующих политическую жизнь государства. Я добавляю прилагательное «национальный», так как занимаюсь исключительно тем, какова была структура Совет- ского Союза как национальной или подобной нации целостности, то есть, исследуя национальный вопрос. Советский Союз как наци- ональная целостность был образован не формально написанной в де- кабре 1922 г. Конституцией Советского Союза, а, скорее, националь- ной политикой, сформулированной в 1923 г. Именно положительная деятельность в том широком смысле, который я ей придаю, и струк- турировала Советский Союз как многоэтничное государство. Термин «империя положительной деятельности» являет собой по- пытку уловить парадоксальную природу многоэтничного Советского 103
государства: чрезвычайно агрессивное, централизованное и насильс- твенное государство, формально структурированное, как федерация суверенных народов; государство-преемник рухнувшей Российской империи, которое вновь успешно завоевало почти все ее былые на- циональные окраины, но потом занялось систематическим стро- ительством и усилением его нерусских народов, даже там, где их почти не было. В 1967 г. Элек Ноув и Дж. Э. Ньют анализирова- ли историю государства, которое, казалось бы, давало привилегии восточным окраинам, но в то же время держало их в подчинении: «Поэтому если мы не называем нынешние отношения колониализ- мом, то должны придумать новое название для определения того, что такое подчинение, коренным образом отличное от империализ- ма прошлого»99. Империя положительной деятельности — это не традиционная империя. Я не приравниваю себя к тем, кто пытается доказать, что Советский Союз по причине наличия общих характеристик с дру- гими империями может классифицироваться в объективной социо- логии именно как империя100. Напротив, я подчеркиваю ее новизну. Марк Бейссинджер отмечал, что до краха Советского Союза только враждебные наблюдатели везде и всюду называли его империей101. Сторонники и нейтральные историки называли его государством. Точно так же Бейссинджер отмечал хождение ставшего популярным утверждения, что Советский Союз рухнул, подобно империи Габ- сбургов и (до нее) Османской империи, потому что был империей: в современном мире империи рушатся на пути национального раз- вития; Советский Союз рухнул на пути национального развития; следовательно, Советский Союз был империей; следовательно, как империя, он был обязан рухнуть на пути национального развития102. Но Бейссинджер продолжает доказывать, что по причине широко распространенного допущения, что в современном мире империи об- речены, империя — это весьма важная субъективная категория. В той степени, в какой граждане воспринимают свое государство империей (а самих себя — подданными), в долгосрочной перспективе подвер- жено серьезной опасности. Ленин и Сталин прекрасно понимали всю опасность именовать страну империей, особенно в эпоху национализма. Вообще, здесь улав- ливается реальная связь между национальной Конституцией Совет- ского Союза и крахом империи Габсбургов и Османской империи. На- циональный кризис и конечный крах империи Габсбургов произвели глубокое впечатление на Ленина и Сталина, считавших это объектив- ным уроком того, как бывает опасно, когда население воспринимает 104
свое государство империей. В итоге Советский Союз стал первым многоэтничным государством в мировой истории, заявившем о себе, как об антиимпериалистическом государстве. Вожди были небезраз- личны к слову «империя». Они категорически его отвергали. Действительно, «положительная деятельность» была стратегией, предназначенной для того, чтобы избежать восприятия Советского Союза как империалистического государства. Борьба с пережитками великорусского шовинизма основывалась на вере в то, что нерусский национализм был защитной реакцией на опыт русского великодер- жавного или имперского шовинизма. Поскольку большевики наме- ревались править как диктаторы и проводить великие социальные преобразования, их деятельность могла быть воспринята как прояв- ления русского империализма. Во избежание этого центральное госу- дарство не желало идентифицировать себя с русскими. Национальное самовыражение русских следовало подавлять. По иронии судьбы оно сохраняло национальную структуру былой империи. Большевики категорически отвергли идею державного народа. Несмотря на это, в определенном смысле русские оставались державным народом в Со- ветском Союзе. Только русским не была предоставлена их собствен- ная территория и своя коммунистическая партия. Вместо этого пар- тия попросила русских принять формально неравный национальный статус, чтобы продолжить сплочение многонационального государ- ства. Таким образом, вновь возникло иерархическое различие между державными и колониальными народами, но в перевернутом виде, как новое различие между ранее угнетенными национальностями и былой великодержавной нацией103. Как державный народ, русских буквально попросили взвалить на себя груз империи, подавляя свои национальные интересы и идентифицируя себя с ненациональной империей положительной деятельности. Если бы Ленин дожил до того времени и провел бы теоретический анализ своего творения, то мог бы назвать свое сочинение «Советский Союз как высшая стадия империализма»104. В своей идеально-типичной форме империя положительной де- ятельности просуществовала всего лишь десятилетие. В декабре 1932 г. в ответ на растущее недовольство советского руководства некоторыми непреднамеренными последствиями «положительной деятельности» и кризисом в реквизициях зерна, которые приписы- вались украинскому национализму, советское Политбюро издало ряд решений, чтобы начать основательную ревизию советской нацио- нальной политики105. Эти изменения часто изображались как отмена коренизации106. Это весьма симптоматично, так как свидетельствует 105
о важных субъективно воспринимаемых изменениях, которые стали следствиями таких ревизий политики. Три из четырех главных составляющих империи положительной деятельности преодолели 1930-е гг., подвергнувшись лишь малым ревизиям. Преданность делу подготовки и продвижения коренных кадров, в том числе практике положительной деятельности в приеме в университеты и на работу, продолжалась на протяжении 1930-х гг. и далее. Основное изменение состояло в том, что из уважения к рус- ской щепетильности положительная деятельность теперь осуществля- лась без лишнего шума. Ее обсуждение почти совершенно исчезло из печатных советских источников, но не из бюрократических архивов или из реальной жизни107. Тысячи крошечных национальных терри- торий, образованных в 1920-е гг. были формально или неформально отменены в 1930-е, но оставшиеся 35 более крупных национальных территорий по-настоящему упрочились в 1936 г., и почти все остают- ся основной частью советского и постсоветского пространства по сей день108. Развитие самобытных национальных культур по-настоящему набрало силу после декабря 1932 г., когда советский дискурс о нации сместился от настойчивого утверждения, что нации — это современные конструкты, возникшие как следствие капиталистического производ- ства, к исконной, основной концепции национальной идентичности, делавшей упор на глубоких исторических корнях всех советских наро- дов109. Изменения в языковой политике были более существенными. К 1932 г., несмотря на все усилия, попытка насадить местные языки, как официальные языки правления в нерусских республиках в целом, за исключением Грузии и Армении, провалилась. После 1932 г. эта по- литика была спокойно отменена, и русский язык стал официальным (хотя не исключительным) языком правительства, партии, крупных промышленных предприятий и высших технических учебных заве- дений на нерусских территориях. Национальные языки продолжали проникать в общее образование, прессу и сферу культуры110. Итак, что касается политики по отношению к почти всем нерус- ским гражданам, то империя положительной деятельности просущес- твовала с легкими корректировками на протяжении всего сталинско- го правления111. Но в 1930-е гг. было осуществлено одно изменение в политике, которое поразило империю положительной деятельности в самое сердце: реабилитация русской национальности и традицион- ной русской национальной культуры. В январе 1934 г. Сталин офици- ально провозгласил отмену «принципа главной опасности», который клеймил русских как бывшую великодержавную национальность112. Изначально казалось, что русские обретут равный статус нации, но 106
к 1936 г. они уже поднялись до ранга «первых среди равных» в совет- ской семье народов113. Новая политика не включала насильственную культурную или языковую русификацию, но прибегала к настой- чивому внедрению двуязычия и перекройке национальных языков и культур с тем, чтобы подчеркнуть их близость и открытость рус- ским языковым и культурным влияниям114. Имелись две основные причины для такого разительного изменения политики. Во-первых, энергичная положительная деятельность 1920-х гг. спровоцировала весьма сильное возмущение русских членов партии. Во-вторых, что важнее, большевистское руководство все сильнее ощущало, что им- перия положительной деятельности привела к недопустимой для коммунистов национальной самоуверенности среди нерусских куль- турных и политических элит и таким образом создала неадекватный принцип советского единства115. В 1920-х гг. добровольная непримет- ность русской национальности предназначалась для сплочения мно- гоэтничного государства (устраняя недоверие нерусских к их бывше- му угнетателю); в 1930-х гг. заметное центральное положение русских должно было служить той же цели. Этот новый принцип советского единства был выведен в метафоре «дружбы народов», которую якобы создали русские и которой уже много веков116. Дружба пропаганди- ровалась как своего рода сверхнациональная мнимая общность для многоэтничного советского народа117. Империя положительной деятельности была логически увязан- ной, но высокоутопической стратегией. Реформа этой стратегии в се- редине 1930-х гг. развивалась в прагматическом направлении, но тем самым породила противоречие, присущее всему сталинскому прав- лению. Империя положительной деятельности сохранила и даже высветила, имперскую структуру великодержавной нации и колони- альных народов, но образовала при этом некий «перевертыш», разви- вая национальные формы бывших колониальных народов и умаляя выражение русской национальной идентичности. Первая половина этой формулы сохранилась в измененном виде после 1932 г., потому что Сталин продолжал верить, что развитие нерусских националь- ных форм, если за ним присматривать, свело бы на нет недовольство всех нерусских и, таким образом, предупредило бы появление нерус- ского национализма118. На коротком этапе это, вероятно, было пра- вильно. Однако в длительной перспективе одновременное развитие нерусских идентичностей и восстановление русских, как восхваляе- мой и весьма заметной национальности державного централизован- ного государства, оказалось рецептом Для субъективного восприятия империи. Когда нерусские народы при Хрущеве и Брежневе разви- 107
вали довольно многочисленную грамотную интеллигенцию, медлен- но распространилось субъективное восприятие того, что они живут в Российской империи. Политические реформы Горбачева внезапно взорвали это восприятие и фатально подорвали ленинскую империю положительной деятельности. 1 Австро-Вен герская империя была первой из старых европейских импе- рий, существованию которой угрожал сепаратистский национализм. Поэтому за ее национальной политикой пристально наблюдали русские интеллектуа- лы, в том числе Ленин и Сталин, которые полемизировали с австро-марксис- тами по национальному вопросу. Австрийская половина империи впервые использовала стратегии, принятые Советским Союзом, но это была прежде всего оборонительная стратегия, шедшая на уступки националистическим требованиям, тогда как Советы осуществляли активную, профилактическую стратегию, развивая национальное строительство среди нерусских, чтобы не допустить роста национализма. См.: Die Habsburgermonarchie, 1848-1918 / Hg. A. Wandruszka, Р. Urbanitsch. Wien: Verl. d. Osterr. Akad. d. Wiss., 1980. Bd. III. 2 Стандартная работа о положительной деятельности в Индии: Gal- anter М. Competing Equalities: Law and the Backward Classes in India. Delhi: Oxford University Press, 1984. См. также: Parikh S. The Politics of Preference: Democratic Institutions and Affirmative Action in the United States and India. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1997. Индийская версия коренизации, создание языковых территорий вскоре после получения независимости, ис- пытало воздействие советской модели. См.: Report of the States Reorganisation Commission. New Delhi: Management of Publications, 1955. P. 40-43. 3 На этом смущающее обстоятельство указывал Георгий Чичерин: Чичерин Г. Против тезисов тов. Сталина // Правда. 1921. 6 марта. № 50. С. 2. 4 Pipes R. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationa- lism / rev. ed. Cambridge, Mass.: Harvard university Press, 1964; Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution and the Collapse of the Soviet Union. Stanford; Calif.: Stanford University Press, 1993. P. 20-83; Грациози A. Большевики и крестьяне на Украине в 1918-1919 годы: Очерк о большевиз- мах, национал-социализмах и крестьянских движениях. М.: Аиро-ХХ, 1997. 5 SmithJ. The Bolsheviksand the National Question, 1917-1923. Basingstoke: Macmillan, 1999; Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. 53. P. 414-452; Suny R. The Revenge of the Past. P. 84-106; Carrere d’Encosse H. The Great Challenge: Nationalities and the Bolshevik State, 1917-1930. N. Y.: Holmes & Meier, 1992. 6 Подробное обсуждение вопроса в работе: Smith J. The Bolsheviks and the National Question. P. 7-28. 7 VIII съезд РКП(б). M., 1933. С. 79-80. 8 Там же. С. 82. 108
9 Там же. С. 48-49. Эту позицию недолго поддерживал Сталин — в дека- бре 1917 и в январе 1918 г. Сталин И. В. Ответ товарищам украинцам в тылу и на фронте // Сочинения. М.: Госполитиздат, 1953-1955. Т 4. С. 8; он же. Вы- ступления на III Всероссийском съезде Советов Р., С. и К.Д. Т 4. С. 31-32. 10 До революции Ленин дважды обрушивался на позицию Пятакова, выразительницей которой была Роза Люксембург, в работах: Ленин В. И. О праве наций на самоопределение (1914) // Ленин В. И. Полное собрание сочинений (далее ПСС). М., 1975-1977. Т. 25. С. 255-320; Он же. Социалис- тическая революция и право наций на самоопределение (1916) // ПСС. Т. 27. С. 151-166. Он также спорил с Пятаковым на Седьмой партийной конфе- ренции в апреле 1917 г.; см.: Национальный вопрос на перекрестке мнений: 20-е годы. Документы и материалы. М.: Наука, 1992. С. 11-27. 11 VIII съезд. С. 55. 12 Там же. С. 54-55. 13 Там же. С. 107. 14 Там же. С. 108. 15 Там же. С. 387. Smith. The Bolsheviks and the Nationalities Question. P. 21. 16 О новом завоевании большевиками пограничных земель Российской империи см.: Pipes. The Formation of the Soviet Union. 17 По периоду 1912-1916 гг., кроме указанных работ, см.: Ленин В. И. Тезисы по национальному вопросу (1913) // ПСС. Т 23. С. 314-322; Он же. Критические заметки по национальному вопросу (1913) // ПСС. Т 24. С. 113-150; Он же. Итоги дискуссии о самоопределении (1916) // Т 30. С. 17-58. По периоду 1919-1922 гг., кроме речей на партийных съездах, см.: Ленин В. И. Письмо к рабочим и крестьянам Украины... (1919) // ПСС. Т 40. С. 41-47; Он же. Об образовании СССР (1922) // ПСС. Т. 45. С. 211- 213; Он же. К вопросу о национальностях или об «автономизации» (1922) // ПСС. Т 45. С. 356-362. 18 Из истории образования СССР: Стенограмма заседания секции XII съезда РКП(б) по национальному вопросу 25.04.23 // Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 169. Статьи и речи Сталина собраны в издании: Сталин И. Марк- сизм и национально-колониальный вопрос. М.: Партиздат, 1934. 19 Ленин. Как епископ Никон защищает украинцев? (1913) // ПСС. Т 24. С. 9. 20 Двенадцатый съезд РКП(б). 15-17 апреля 1923 г. Стенографический отчет. М.: Издательство политической литературы, 1968. С. 612. 21 GellnerE. Nations and Nationalism. Ithaca; N. Y.: Cornell University, 1983. P. 129. 22 Кроме указанных сталинских работ, см. также: Ленин. Критические заметки. С. 119-120. 23 Сталин. Октябрьский переворот и национальный вопрос // Сталин. Сочинения. Т. 4. С. 161-162. 24 Сталин. Выступления на III Всероссийском съезде. С. 31. 25 Одно из первых изложений этой позиции см.: Диманштейн С. Народ- ный комиссариат по делам национальностей // Жизнь национальностей. 1919. 26 декабря. № 41. С. 2. 109
26 В своих дореволюционных работах Ленин постоянно говорил о том, что получение Норвегией независимости от Швеции в 1905 г. ускорило про- явление классовых противоречий в обеих странах. Ленин. О праве нации. С. 289; Он же. Социалистическая революция. С. 253. 27 Сталин. Одна из очередных задач (1918) // Сочинения. Т. 4. С. 75. 28 Сталин. Марксизм. С. 4-15; Ленин. О праве нации. С. 255-271. 29 О Ленине см.: Тайны национальной политики ЦК РКП. Стенографи- ческий отчет секретного IV совещания ЦК РКП, 1923 г. М., 1992. С. 30-31; о Сталине см.: Марксизм. С. 155-165. 30 Ленин. Социалистическая революция. С. 256. 31 РГАСПИ. Ф. 558. On. 1. Д. 4490 (1929). Л. 9. 32 Большевики то и дело удивлялись силе национализма в бывшей Рос- сийской империи. Например, см. комментарии Затонского на X съезде пар- тии: X съезд РКП(б). Март 1921 г. / Под ред. Н. Н. Попова. М.: Партийное издательство, 1933. С. 205-209. 33 Там же. С. 216. 34 VIII съезд. С. 56. 35 II сессия ВЦИК XV созыва. Стенографический отчет. М., 1931. С. 16. Тонкий анализ советской девелопменталистской идеологии см. в: Slezkine Yu. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 1994. 36 Ленин. О праве наций. С. 277. 37 Там же. С. 275-276. 38 Там же. С. 319. 39 Попов Н. X съезд. С. 195-209. Pipes R. The Formation. Р. 126-154; 172- 183; Park A. G. Bolshevism in Turkestan, 1917-1927. N. Y, 1957. P. 3-58; Ге- нис В. Л. Депортация русских из Туркестана в 1921 году («Дело Сафаро- ва») // Вопросы истории. 1992. № 1. С. 44-58. 40 Graziosi A. G. L. Piatakov (1890-1937): A Mirror of Soviet History // Harvard Ukrainian Studies. 1992.16. P. 102-166. 41 Ленин. К вопросу о национальностях. С. 356-362. Грузинское дело при- влекло к себе огромное внимание, поскольку было связано с ленинским «за- вещанием». См.: Smith. The Bolsheviks and the National Question. P. 172-212; Pipes R. The Formation. P. 276-293; Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime. N. Y: Knopf, 1993. P. 471-480; Lewin M. Lenin’s Last Struggle. N. Y: Pantheon, 1968. P. 43-64. Документы по этому делу см. в: Из истории образования СССР. 1989. № 9. С. 191-218; Lenin’s Will: Falsified and Forbidden / Ed. Yu. Buranov. Amherst; N. Y: Prometheus, 1994. 42 На съезде партии в 1921 г. Затонский использует этот ленинский тер- мин: Попов. X съезд. С. 207. 43 Ленин. К вопросу о национальностях. С. 359. 44 XII съезд. С. 693-695. 45 Их второе расхождение касалось структуры Советского Союза и, в частности, места России в Советском Союзе. Сталин решительно высту- пал против образования отдельной Российской республики с ее собственным правительством (ЦИК) в Москве, так как это могло создать мощный центр 110
русского сепаратизма. Ленин настаивал на этом, имея в виду формальное ра- венство РСФСР, Белоруссии, Украины и Закавказья, и Сталин нехотя согла- сился. См.: Martin Т. The Russification of the RSFSR // Cahiers du monde russe. 1998. 39. P. 99-118. 46 Попов H. X съезд. C. 188; XII съезд. C. 486-487. 47 XII съезд. C. 487-490. 48 Там же. С. 487-488. Такая тенденция привела к тому, что украинский национал-коммунист Мыкола Скрыпник обрушился на вечную «двойную бухгалтерию» Сталина: С. 572. 49 Лазовский И., Бибин И. Советская политика за 10 лет по национально- му вопросу в РСФСР. М.; Л.: Государственное Издательство, 1928. С. 2-3. 50 Suny, Revenge of the Past. P. 83-97; Carr E. H. The Bolshevik Revolu- tion, 1917-1923. L.: Macmillan, 1950. Vol. I. P. 314-339; Pipes R. Formation. P. 155-192. 51 Большевики, настроенные против империи положительной деятель- ности, нередко истолковывали ее не более чем внешнеполитическую уловку. См.: Тайны национальной политики. С. 79, 221. 52 Более полное обсуждение см. в: Martin Т. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing//Journal of Modern History. 1998. 70. P. 813-861. 53 XII съезд. C. 691-697; Тайны национальной политики. С. 282-286. 54 Эти тексты собраны в периодических изданиях Сталина «Марксизм и национальный вопрос». 55 Как уже говорилось, национальная политика обсуждалась на партий- ных съездах 1917, 1919,1921 и 1923 гг. После июня 1923 г. содержание наци- ональной политики больше не обсуждалось в высших партийных органах, за одним исключением: Комиссия Политбюро по делам РСФСР в 1926-1927 гг. Об этой комиссии см.: Martin. The Russification of the RSFSR. Обсуждались вопросы осуществления, но тем не менее с 1924 по 1938 г. национальная по- литика так и не вошла в повестку дня на съезде партии и только дважды была пунктом повестки дня на Пленуме ЦК: в 1924 г. об определении националь- ных границ Средней Азии и в 1937 г. об изучении русского языка. РГАСПИ 17/2/153(1924): 123-132; 17/2/628(1937): 120-123. 56 К июню 1923 г. имелось уже две федеративные республики, пять союз- ных республик, двенадцать автономных республик и одиннадцать автоном- ных областей. Определение границ в Средней Азии в 1924 г. должно было завершить процесс формирования национальных территорий. Общее пред- ставление о формировании национальных территорий в этот период можно получить из издания: Жизнь национальностей. 1923. № 1; см. также: Smith. The Bolsheviks and the National Question. P. 29-107. Лучшим исследовани- ем по территориализации является статья Дэниэла Э. Шейфера в данном сборнике и его диссертация: Shafer D. Е. Building Nations and Building Sta- tes: The Tatar-Bashkir Question in Revolutionary Russia, 1917-1920. University of Michigan, 1995 (Ph.D. diss.). 57 XII съезд. C. 693-694; Тайны национальной политики. С. 283-284. 58 Austro-Marxism / Ed. T. Bottomore, P. Goode. Oxford: Clarendon Press, 1978. Ill
59 Об этой политике см.: Martin Т. Borders and Ethnic Conflict: The So- viet Experiment in Ethno-Territorial Proliferation //Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 1999.47. S. 538-555. 60 Об этой политике еще не было заявлено в резолюции съезда партии в 1919 г. О первых постановлениях см.: Диманштейн С. Еще мало опыта // Жизнь национальностей. 1919. 31 августа. № 33. С. 1; Сталин. Политика со- ветской власти по национальному вопросу в России // Марксизм. С. 58-64. 61 Тайны национальной политики. С. 284. 62 Например, см. заметки Сталина на XVI съезде партии в 1930 г.: XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., 1930. С. 54. 63 Сталин. Марксизм. С. 62; Тайны национальной политики. С. 102; XII съезд. С. 481-482. 64 Сталин. Марксизм. С. 62. 65 XII съезд. С. 482. 66 Сталин. Марксизм. С. 62. 67 Более важным заявлением по национальной культуре была речь Ста- лина в 1925 г.: Сталин. О политических задачах университета народов Восто- ка // Марксизм. С. 155-165. 68 Там же. С. 158. Изначально сталинская формулировка звучала так: «пролетарская по содержанию». Похоже, что изменение в сторону канони- ческой «социалистическая по содержанию» произошло после того, как Ста- лин произнес ее в июне 1930 г. на партийном съезде: Марксизм. С. 194. 69 О советских нападках на такие обычаи см. статью Дагласа Нортропа в данном сборнике и его диссертацию: Northrop D. Uzbek Women and the Veil: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Stanford University, 1999. (Ph.D. diss.). См. также: Massell G.J. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia, 1919-1929. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1974; Baberowski J. Stalinismus als imperials Phanomen: die islamischen Regionen der Sowjetunion, 1920-1941 // Stalinismus: neue Forschungen und Konzepte / ed. S. Plaggenborg. Berlin, 1998. S. 113-150; Keller S. The Struggle against Islam in Uzbekistan, 1921-1941: Policy, Bureauc- racy and Reality. Indiana University, 1995 (Ph.D. diss.). 70 Gans H. Symbolic Ethnicity: The Future of Ethnic Groups and Cultures in America // Ethnic and Racial Studies. 1979. 2. P. 9-17. Об отношении меж- ду национальной культурой и национальной идентичностью см. тонкий анализ в: Appiah К. A. Race, Culture, Identity: Misunderstood Connections // К. A. Appiah, A. Gutmann. Color Conscious: The Political Morality of Race. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 30-107. 71 Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 18-19; Из истории образования СССР: Стенограмма. 1991. № 3. С. 170- 172; 1991. № 5. С. 154-176; XII съезд. С. 576-582; Тайны национальной по- литики. С. 107-110; Национальный вопрос на перекрестке мнений. С. 86-91, 97-100. 112
72 Из истории образования СССР: Стенограмма. 1991. № 4. С. 169-176; 1991. № 5. С. 154-176; XII съезд. С. 649-661; Тайны национальной политики. С. 260-272. 73 Однако им предоставлялись разные правительственные структуры, в том числе собственный совнарком, несколько независимых комиссариатов, а на Украине — даже собственное Политбюро. После смерти Сталина это ока- залось важным. 74 Сталин. Марксизм. С. 42-43; он же. Против федерации (1917) // Со- чинения. Т. 3. С. 23-28; Ленин. Проект платформы к IV съезду соц.-дем. Ла- тышского края (1913) // ПСС. Т. 23. С. 209-210; Он же. Тезисы по нацио- нальному вопросу. С. 317-320. 75 Сталин. Против федерализма. С. 31. 76 Сталинские сподвижники часто подтрунивали над «автономией» их национальных территорий. Ворошилов начал свое письмо Сталину об об- разовании Чеченской автономной области в январе 1923 г. шутливыми поз- дравлениями: «Поздравляю тебя с еще одной автономией!» Издавший это письмо считает его свидетельством иронического отношения к советской на- циональной политике в целом, но Ворошилов продолжает выражать озабо- ченность тем, что местные коммунисты не понимают значения выдвижения чеченских национальных кадров. Шуткой была автономия, но не корениза- ция. «Чеченцы, как все горцы, не хуже, не лучше»: Письмо К. Е. Ворошилова И. В. Сталину // Источник. 1999. № 1. С. 66-67. 77 XII съезд. С. 694. 78 Там же. С. 694; Тайны национальной политики. С. 285; Из истории об- разования СССР: Стенограмма. 1991. № 3. С. 178-179. 79 Эти попытки обсуждаются в главе 4 книги: Martin Т. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 2001. 80 Об успешных лоббирующих действиях казахского правительства в целях получения одобрения из центра строительства Туркестано-Сибир- ской магистрали см. отличное исследование: Payne М. Turksib: The Building of the Turkestano-Siberian Railroad and the Politics of Production during the Cultural Revolution, 1926-1931. University of Chicago, 1995 (Ph.D. diss.). См. также: Davies R. IF. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931-1933. L.: Macmillan, 1996. P. 485-487. 81 Simon G. Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union. Boulder; Colo: Westview, 1991. P 297. Поэтому вопросу см.: Nove A., Newth J. A. The Soviet Middle East: A Model for Development & L.: Allen and Unwin, 1967; Bahry D. Outside Moscow: Power, Politics and Budgetary Policy in the Soviet Republics. N. Y: Columbia University Press, 1987; Bahry D., Nechemi- as C. Half Full or Half Empty? The Debate over Soviet Regional Equality // Slavic Review. 1981. 40. P. 366-383; Schroeder G. Nationalities and the Soviet Economy//TheNationalities Factor in Soviet Politics and Society / Ed. L. Hajda, M. Beissinger. Boulder; Colo.: Westview, 1990. P. 43-72; Koropeckij I. S. Location 113
Problems in Soviet Industry before World War IL Chapel Hill; N. C.: University of North Carolina Press, 1971. 82 Cm.: Martin T. Borders and Ethnic Conflict. 83 Тайны национальной политики. С. 141-156; Национальный вопрос на перекрестке мнений. С. 141-150. 84 Hroch М. Social Preconditions of National Revival in Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. Парадигму Гроха широко использовали. См.: Kappeler A. The Ukrainians of the Russian Empire, 1860-1914 // The Formation of National Elites / Ed. A. Kappeler. N. Y.: New York University Press, 1991. P. 105-132; Kappeler. Russland als Vielvoelkerriech: Entstehung, Geschichte, Zerfall. Munchen: Beck, 1992. S. 183-191. См. также: Kaiser R. J. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR. Princeton; N. J.: Prin- ceton University Press, 1994. P. 33-93. 85 Ленин. Критические заметки. С. 132. 86 РГАСПИ. 374/278/1709/ (1929): С. 50. См. также: Лебедь Д. Советская Украина и национальный вопрос за пять лет. Харьюв: Державне Выд-во, 1924. 87 Лебедь. Советская Украина. С. 50. 88 XII съезд. С. 604. 89 Там же. С. 693-694. См. также: Занозы в нашей национальной полити- ке // Жизнь национальностей. 1922. № 6-7. С. 1-2. 90 См. замечания Сталина о «леваках»: Тайны национальной политики. С. 83-84. 91 XII съезд. С. 694. 92 РГАСПИ. Ф. 558. Он. 1. Д. 4490 (1929). Л. 9. 93 XII съезд. С. 613. Предположительно Бухарин был также автором пе- редовицы в «Правде», вышедшей в тот же день, когда он выступил с речью (24 апреля 1923 г.). В статье содержался призыв к «величайшим уступкам, са- мопожертвованию со стороны пролетариата великодержавной нации — даже этой ценой необходимо покупать полнейшее доверие, поддержку, братскую солидарность со стороны прежде угнетенных наций» (Национальный вопрос на перекрестке мнений. С. 178). 94 Тамже. С. 651. 95 Это не значит, что русские граждане подверглись дискриминации во всех прочих отношениях или что их жизненные условия были хуже, чем у не- русских. Все национальности обладали по закону равными правами. Прояв- ление национальной ненависти каралось. Более того, как индивиды, русские зачастую находились в лучшем положении, поскольку центральное прави- тельство работало среди русских, как и лучшие университеты. 96 Galanter. Competing Equalities; Sowell T. Preferential Policies: An International Perspective. N. Y: Morrow, 1990; Glazer N. Affirmative Discri- mination: Ethnic Inequality and Public Policy. Cambridge: Cambridge Universi- ty Press, 1987; 1st ed., 1975; Horowitz D. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley: University of California Press, 1985. P. 653-680. 97 Обычно считают, что положительную деятельность изобрела Индия, но индийские программы положительной деятельности для националь- 114
ных меньшинств (The Scheduled Tribes) начались только в 1951 г. Galanter. Competing Imperialism. Р. 18-40. 98 Положительную деятельность для рабочих обсуждает Шейла Фицпат- рик: Fitzpatrick S. Education and Social Morality in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge: Cambridge University Press, 1979; Idem. Stalin and the Making of a New Elite // The Cultural Front: Power and Culture in revolutionary Russia. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 1992. P. 149-182. Трудовая полити- ка в отношении женщин обсуждается в: Goldman W. Z. Women, the State & Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917-1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 109-118. Эти советские программы были приняты в то же самое время, что и первые программы классовой положи- тельной деятельности в Индии накануне получения ею независимости, то есть в 1920-1930-х гг. Galanter. Competing Inequalities. Р. 18-40. 99 Nove A., Newth J. A. The Soviet Middle East: A Model for Development? L.: Praeger, 1967. P. 122. 100 The End of Empire? The Transformation of the USSR in Comparative Perspective / Ed. K. Dawisha, B. Parrot. Armonk; N. Y: Sharpe, 1997; After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman and Habsburg Empires / Ed. K. Barkey, M. Von Hagen. Boulder; Colo.: Westview, 1997. 101 Beissinger M. The Persisting Ambiguity of Empire // Post-Soviet Affairs. 1995.11. P. 149-151. 102 Ibid.P. 154-158. 103 Дореволюционные классовые идентичности точно так же сохраня- лись, как советские категории, и в таком же перевернутом виде, см.: Fitzpat- rick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History. 1993. 65. P. 745-770. 104 Ленин. Империализм, как высшая стадия капитализма (1916) // ПСС. Т. 27. С. 299-426. 105 Главное решение, обвинявшее украинизацию в кризисе реквизиций зерна на Украине и Кубани, было принято 14 декабря 1932 г. За ним в бли- жайшие два дня были приняты еще два: Холод 1932-1933 роюв на Украшг Кшв, 1990. С. 291-294. РЦХИДНИ 17/3/911 (16.12.32.) протокол 126, пункт 1; 17/3/911 (15.12.31): протокол 126, пункт 50. Подробный анализ природы и причин этого внезапного изменения политики см.: Martin. The Affirmative Action Empire, особенно гл. 7. 106 Например: Nahaylo В., Swoboda V. Soviet Disunion: A History of the Nationalities Problem in the USSR. N. Y: Hamilton, 1990. P. 60-80. 107 Свидетельства тому см. в: Martin. The Affirmative Action Empire. Ch. 9. 108 Martin. The Russification of the RSFSR. Среди этих тридцати пяти — союзные и автономные республики и автономные области по состоянию на 1938 г. Некоторые из них (Калмыцкая, Чечено-Ингушская, Крымская) уп- разднились в 1944 г., когда их коренные жители были депортированы. За ис- 115
ключением Крымской АССР они были восстановлены вскоре после смерти Сталина. 109 См.: Martin Т. Modernization or Neo-Traditionalism & Ascribed Nationality and Soviet Primordialism // Russian Modernity: Politics, Practices, Knowledge / Ed. D. Hoffman, Y. Kotsonis. N. Y: St. Martin’s, 2000. См. также: Saroyan M. Minorities, Mullahs, and Modernity: Reshaping Community in the Former Soviet Union. Berkeley: International and Area Studies, University of California at Berkeley, 1997. P. 135-166. 110 Грузия и Армения являются исключениями там, где родной язык несколько уступил русскому, но остался господствующим. Эти обобщения говорят о сложной действительности, которая варьируется от республики к республике. Более детально см.: Martin. The Affirmative Action Empire. Ch. 9. 111 Я говорю «почти все» нерусские, поскольку в 1930-е гг. также появи- лась категория «вражеские народы», которые подлежали депортации, аресту, а в 1937-1938 гг. — массовым расстрелам. Перед Второй мировой войной эта категория включала национальные «диаспоры», а в годы Второй мировой войны она распространилась на «коренные» национальности, такие как че- ченцы, ингуши, калмыки, крымские татары, кабардинцы и несколько других малых народов. Martin. The Origins of Ethnic Cleansing; Бугай H. Ф. Л. П. Бе- рия — И. В. Сталину: «Согласно Вашему указанию...» М.: АИРО-ХХ, 1995. 112 XVII съезд. С. 32. 113 Выражение «первые среди равных» используется в передовой ста- тье «РСФСР» // Правда. 1936. 1 февраля. № 31. С. 1. О все большем разви- тии «руссоцентричной» идеологии в 1930-е гг. и позднее см. статью Дэвида Бранденбергера в данном сборнике и его диссертацию: Brandenberger D. The «Short Course» to Modernity: Stalinist History Textbooks, Mass Culture and the Formation of Popular Russian National Identity, 1934-1956. Harvard University, 1999 (Ph. D. diss.). 114 По вопросу языковой русификации см. статью Питера Блитстейна в данном сборнике. 115 Более детальное обсуждение причин реабилитации русской нацио- нальности см.: Martin. The Affirmative Action Empire. Chapters 7,10,11. 116 Martin. The Affirmative Action Empire. Chapter 11; Tillett L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill; N. C.: University of North Carolina Press, 1969. 117 О провозвестниках этой дружбы в последние годы Российской импе- рии и первые годы Советского Союза см. статью Джошуа Сэнборна в данном сборнике. 118 О свидетельствах того, что Сталин верил в это и старался сохранить советскую положительную деятельность, см.: Martin. The Affirmative Action Empire. Ch. 9.
ЧАСТЬ II. РЕВОЛЮЦИОННАЯ КОНЪЮНКТУРА Джошуа Сэнборн Семья, братство и национальное строительство в России 1905-1925 гг. Термин «нация» в новейшее время несет огромную эмоциональ- ную и политическую нагрузку. Сила этого слова и в отдельной стране, и в международном плане такова, что практически все политики, под- держивающие программы, направленные на установление гражданс- кого равенства, социальной солидарности и политического суверени- тета той или иной исторической общности, занимающей конкретную территорию, пытаются приспособить этот термин к своим собствен- ным задачам. Поэтому изучающие нацию историки всего мира сосре- доточили внимание на движениях и индивидах, заявлявших о себе как о национальных. Такой подход, сводящий изучение нации к тому, что несет в себе это название, имеет явное преимущество, поскольку сочетает изрядную теоретическую силу с вожделенным ограничени- ем предмета изучения. Почти все ученые, занимающиеся Россией новейшего времени, работают в этом ключе1. Поскольку многие влиятельные политичес- кие деятели в России новейшего времени (особенно первые больше- вистские вожди) имели склонность смешивать национализм и эт- нонационализм, то не удивительно, что львиная доля исследований посвящена этничности и этнической политике, о чем свидетельству- ют материалы данного тома. Такой подход проблематичен, так как исключает из поля зрения ученых одну из самых сильных и наиболее отчетливо выраженных в первой половине XX в. позиций в отноше- нии политической общности, позицию, поддерживавшую строитель- ство и развитие многоэтничной нации. Да, иные ученые не только упускают из виду развитие такой гражданской националистической позиции, но и заявляют, что она невозможна в странах, гражданское общество которых не соответствует западной модели. В результате, занимаясь изучением истории царской и Советской России, ученые, бывает, уравнивают этническое с национальным, а многоэтничное с имперским2. 117
Моя задача в данной статье — оспорить подобную путаницу, до- казать, что этничность, пусть она нередко и служит решающим фак- тором в представлении политической общности, не следует считать единственным фактором в определении национальных позиций. На- цию отличает не принадлежность к конкретной общности, члены ко- торой мыслят себя дальними родственниками, говорящими на одном и том же языке, но желание определенного типа общественно-поли- тической сплоченности, основанной на принадлежности к истори- ческой, политически суверенной общности, занимающей конкретную территорию. Короче говоря, я доказываю, что нации обычно действу- ют на основе принципа скорее метафорического, чем реального родс- тва. Исходя из этого, становится ясно, что изучение национализма требует точно такого же внимания к семейной политике и риторике, как и к этнической политике и риторике. В России самым важным и влиятельным институтом, пытав- шимся построить многоэтничную нацию на основе метафоричес- кого родства, была армия. И до и после революций 1917 г. военные стратеги занимали центральное место в дебатах о том, какую форму должна обрести политическая общность в современности. Ядром вы- двигаемой ими политической программы стала проблема социальной сплоченности. Они постоянно имели дело с массой людей, связанных родственными узами, и были убеждены, что политика самодержавия и Советского государства, ведущая к расслоению общества, разруши- ла сплоченность, создавая различия и возводя перегородки между разными подгруппами населения, среди которого велась вербовка, — так в первой четверти XX в. военные стратеги, выступая за гражданс- кое равенство, заняли националистическую позицию. Военные умы, жившие при последних царях, прекрасно пони- мали, с какими трудностями столкнется эта программа реформ. Пи- тер Холквист в статье, помещенной в данном томе, доказывает, что во второй половине XIX в. демографическими исследованиями за- нимались прежде всего штабисты. Благодаря этим исследованиям среди высшего офицерского состава господствовало убеждение, что Российская империя этнически разнородна, социально стратифици- рована и лишена выраженного чувства общности. Мало того — они вполне осознавали, что политическая система самодержавия антина- циональна. Государству недоставало механизмов для налаживания полноценной связи с населением, а консервативные бюрократы с по- дозрением относились к любым попыткам потенциальных граждан проявить активность в созидании и сохранении чувства политичес- кой общности. 118
Эти социально-политические неувязки воспринимались модер- низирующими реформаторами как серьезные и чреватые фаталь- ными последствиями слабые места в военной сфере. Реформаторы прекрасно понимали, что современные войны характеризуются мас- совостью и тотальностью и потому требуют не только военной мощи, но и социальной мобилизации. Поэтому целью реформаторов было построить нацию, создавая чувство общности и единства среди на- селения и преодолевая консервативный страх элиты перед массовой мобилизацией. Первая задача осложнялась этнической разнородностью империи. Сторонники национального строительства полагали, что им надо или выйти из империи, удержав только русские территории, или постро- ить нацию, не полагаясь на этничность, как на связующий фактор. Военные строители нации в подавляющем большинстве выбрали последнее, превратившись в гражданских националистов. Вторая задача также смущала. Сторонники старого режима прита- ились в Санкт-Петербурге повсюду, более того — сам царь был среди них. В ходе борьбы за национальное строительство нация обретала институциональную форму. Военное министерство искало пути со- здания объединенной политической общности, состоящей из мно- жества этничностей и социальных слоев, представлявших собой насе- ление империи. Такое современное стремление военных было одним из многих отголосков Французской революции и Наполеоновских войн. Уже в 1812 г. русские военачальники поняли силу националь- ного чувства в мобилизации людей и ресурсов. В любой удобный, на их взгляд, момент они как в эпоху Великой Реформы, так и в эпоху после 1905 г. вовлекали гражданских бюрократов в создание «нации в военной форме». Гражданские бюрократы, особенно служащие Ми- нистерства внутренних дел (МВД), вполне понятно, отказывались от сотрудничества: мобилизация как норма политической и социальной жизни — только этого и не хватало обложенному со всех сторон са- модержавию. По определению, самодержавие не зиждется на основе народной поддержки, еще менее — на активном участии народа в по- литике, и попытки последних царей усвоить благотворные аспекты западных политик, одновременно пытаясь обойти негативные аспек- ты «двойной революции» Запада, прискорбно провалились3. В нака- ленной, революционной атмосфере в царствование Николая II бю- рократы МВД считали, что опасна любая группа мобилизованных людей. Даже после того, как в годы Первой мировой войны это настро- ение, очевидно, изменилось в пользу мобилизованного общества, 119
агенты МВД вели наблюдение не только за явно подрывными рево- люционными группами и потенциально подрывными либеральными политическими группировками, но и за стойкими монархистскими объединениями4. Поэтому проблема национального строительства крутилась не только вокруг вопроса идентичности, но и вокруг вопроса мобили- зации. Старания развить мобилизованные или способные к моби- лизации группы людей обещали принести ощутимые, но недолго- вечные результаты, и поэтому самодержавие терялось, не зная, чем ответить на требования военных. В конце концов Россия преврати- лась в причудливый гибрид, сочетающий военную систему (в 1874 г. была введена всеобщая воинская повинность), предполагавшую, что армия будет состоять из мобилизованных призывников, отдающих свой долг государству и нации, и полицейскую систему, построенную так, чтобы сдерживать мобилизацию народа как таковую. Дилемма самодержавия еще более обострилась после 1905 г., когда военные старались справиться с последствиями поражения в Русско-япон- ской войне, понесенного от японской армии, состоявшей полностью из мобилизованных, а МВД пыталось преодолеть последствия ре- волюции. Не удивительно, что уроки, извлеченные двумя бюрокра- тическими учреждениями, были в корне различными. Для военных урок 1905 г. состоял в том, что Россия проиграла войну, потому что ей не удалось провести мобилизацию так же успешно, как Японии5. Урок, извлеченный МВД, состоял в том, что политическая мобилиза- ция масс чуть не привела к свержению самодержавия, и ей надо было помешать любой ценой. Первая мировая война дала окончательный ответ на дилемму мобилизации, и по этой причине ее следует считать центральным поворотным пунктом в русской политической истории. С 1914 г. го- сударство проводило массовую политику, чтобы добиться массовой мобилизации. Впервые нация-государство заслонило собой полити- ческое государство6. Результат для самодержавия был пагубным. Царское правитель- ство увидело, что даже свободы, предложенной лидерам в условиях чрезвычайного положения военного времени, оказалось недостаточ- но, чтобы стабилизировать неустойчивое сочетание массовой поли- тики и правления меньшинства. За три года режима не стало. При- шедшее ему на смену Временное правительство столкнулось с теми же трудностями и, будучи не в состоянии держать под контролем ширящиеся мобилизованные движения, с позором пало, просущес- твовав всего восемь месяцев. Большевики, придя к власти, встрети- ло
лись все с теми же проблемами; действительно, Гражданскую войну в России можно по праву считать ожесточенной конфронтацией мо- билизованных движений, возникших под занавес имперской эпохи и вызревших в годы Первой мировой войны. Таким образом, боль- шевики немедленно встали перед дилеммой, порожденной необхо- димостью массовой мобилизации и центробежными тенденциями массовой политики. Сочетание активности широких народных масс и централизо- ванной власти — общая политическая проблема новейшего времени, но она была особенно острой для царского и советского государств. Политические лидеры в России Нового времени быстро поняли, что призывы защищать режимы меньшинства с сомнительной законнос- тью неубедительны. Тогда они попытались мобилизовать население, взывая к чувству верности суверенной политической общности, и ов- ладеть этим чувством, старательно призывая людей стать лучшими смертными представителями этих бессмертных общностей. Иначе говоря, превратились в националистов. Но далеко не все политические элиты стали этническими нацио- налистами. Полагая, как почти все их образованные соотечественни- ки, что такие факторы, как этничность, культура и язык, — это естест- венные связующие механизмы, они тем не менее понимали и то, что ни один из этих механизмов не мог последовательно и надежно ис- пользоваться в огромном государстве с множеством культур. Поэто- му, чтобы найти весомый общий знаменатель, вокруг которого можно было бы проводить мобилизацию, им пришлось копнуть глубже. Они нашли его в нации, определяемой в понятиях семьи, а не этничности, культуры или языка. На всем протяжении первой четверти XX в. семейные связи ис- пользовались как прототип национальных родственных связей. Об- раз семьи должен был вселять чувства верности, близости и, самое главное, единства. Например, когда в январе 1915 г. Михаил Родзян- ко открывал одно важное в военное время заседание Думы, то, что- бы поддержать в разгар войны политическое единство, он обратился к разбитым, как можно было предвидеть, на фракции делегатам, ис- пользуя риторику родственных связей. «Чутким сердцем своим, — произнес он под шквал аплодисментов, — предугадал Русский Царь народные чувства, и он услышал здесь отклик единой, дружной рус- ской семьи. ...И ныне, через полгода небывалого еще кровопролития... стоит... неразделимая, крепкая волей и сильная духом Россия»7. Использование метафоры семьи для поддержания единства и сплоченности не прекратилось с приходом к власти большевиков 121
в 1917 г. В первой же клятве, которую давали добровольцы Красной армии в апреле 1918 г., они обещали своим «братьям по оружию» и трудящимся массам, что будут сражаться за великое дело Совет- ской власти и победу социализма, за что отдали свои жизни лучшие сыны рабоче-крестьянской семьи8. В 1925 г. все еще господствовал образ семьи. Из учебника для военных училищ будущие командиры и солдаты узнавали, что «начальник обязан также уважением к свое- му подчиненному, ибо они оба равноправные граждане единой Рес- публики, оба они товарищи по службе в единой армии, оба они нако- нец члены единой рабоче-крестьянской семьи, в силу чего уважение не может не быть взаимным»9. Метафора семьи использовалась не только для создания родствен- ных связей между земляками, но и между бойцами. Нация уподобля- лась семье, равно как и армия, как первичная боевая часть, в которой служил боец. Попытка использовать родственные связи в качестве модели новых общественных отношений была нарочитой, и на про- тяжении XX в. неразрывно связанной с армией. Единственное серь- езное разногласие вызывал вопрос, следует ли офицерам переносить кровные родственные связи на военную службу или попытаться распространить семейные отношения на более широкий круг воен- нослужащих. Сторонники такого переноса доказывали, что военные должны на время забыть о своих былых «домашних» интересах, все- цело отдаться службе, слиться со своей ротой и видеть в ней новую семью, чтобы окрепли настоящие солдатские узы. Молодые бойцы должны были покинуть свой «кров и дом», поскольку солдаты, раз- мещенные рядом со своими домами, лишь сильнее ощущают связь с семьей и любовь к ней и не могут в полной мере ощутить связь со своей ротой или полком10. Соответственно, чтобы объединить людей, собравшихся со всех концов государства, надо было ослабить семей- ные узы. Однако большинство военачальников как при царизме, так и при Советской власти не видели необходимости в том, чтобы ослаблять кровные узы. Вообще, чем они были прочнее, тем лучше, поскольку молодым бойцам говорили, что их военная часть, их нация в целом — подобны семьям, а вовсе не заменяют их. В лозунгах, обращенных к новобранцам, постоянно проводилась такая аналогия; молодым людям внушали, что и армия, и гражданское население — это просто «одна дружная семья»11. Во многих случаях такой образ прижился. Даже когда в 1919 г. положение Красной армии оказалось не на вы- соте, солдаты и командиры старались хранить верность своей семье. «Ребята почти все босиком... — писал один солдат, — [но] отноше- 122
ние командного состава к красноармейцам товарищеское, как одна семья»12. О том, что главной задачей было формирование, основанное ско- рее на семейных привязанностях, чем на их замене, говорит тот факт, что одним из ключевых приемов при наборе в армию в годы Первой мировой и Гражданской войн было убеждение потенциальных сол- дат (или потенциальных дезертиров) в том, что независимо от их отношения к конкретному режиму защита страны — это в первую очередь защита родной семьи. Так ведомство по мобилизации объяс- няло первый призыв во время Гражданской войны тем, что, несмот- ря на пролетарскую революцию, в армию «наряду с рабочими при- зывались и крестьяне, как не менее рабочих заинтересованные в за- щите Республики и своих семейных очагов от наступления врага»13. Умение связать опасность, грозящую Республике, с прямой угрозой семье и близким людям было главным делом, и там, где это удалось, численность завербованных увеличилась. В годы Гражданской войны крестьяне, судя по всему, живее откликались на призывы вступить в армию, когда вражеские войска подступали к их родным краям14. Второй составной частью этой системы было проведение конкрет- ной семейной политики по отношению к солдатам и их семьям. Если военную службу обосновывала риторика нации, так как армия защи- щала семьи, то государство, претендовавшее на то, чтобы представ- лять нацию, не должно было строить армию за счет родственников солдат. Государство наиболее наглядно проявило свою заботу, заплатив деньги солдатским семьям. Закон, постановлявший выплату во вре- мя войны государственных пособий солдатским женам и детям из государственной казны, был принят в 1912 г.15 Будучи первой в Рос- сии программой по выплате пособий, этот закон ознаменовал собой реальный сдвиг в концепции отношений между государством и граж- данами — от закона, согласно которому государство требовало ис- полнения обязанностей от своих граждан, как то предписывали тра- диции или долг, к закону, согласно которому граждане также могли потребовать исполнения обязанностей государством. Самое главное, что именно семья стала тем звеном, вокруг которого строились новые отношения между гражданами и властью. Национальная мобилизационная тактика использовалась и са- модержавием, и советским государством, причем наблюдалась опре- деленная логика в том, чтобы поддерживать солдатские семьи, и эта логика выходила за рамки очевидной реализации Realpolitik (нем. — реальная политика. — Примем, пер.), проводя которую государства 123
должны были в первую очередь заботиться о гражданах, взявших в руки оружие, а потом уже о всех остальных. Если долг солдат со- стоял в защите государства и родных семей, то моральным долгом государства была защита семей тех, кто был от них вдалеке. Посколь- ку государство рассчитывало на то, что солдаты будут дорожить род- ственными чувствами, и просило их распространить эти чувства на соотечественников, то оно ожидало, что семейные невзгоды послу- жат тому, что солдаты, когда их долг родной семье станет очевидным и насущным, поставят на первое место воображаемую семью. Таким образом, можно было предсказать, что политика, связываю- щая семейное благополучие с воинской службой, начатая в позитив- ном ключе в 1912 г., со временем приобретет карательный характер. Что и произошло в 1915 г., когда бюрократы решили, что для пресе- чения дезертирства (его самой распространенной формой была сдача в плен), следует прекратить выплату пособий семье любого солдата, заподозренного в том, что он сдался добровольно. В начале войны только одна статья дисциплинарного устава касалась добровольной сдачи в плен, и этой статьей предусматривалась смертная казнь — на- казание, едва ли осуществимое, если конкретный солдат находился в лагере для военнопленных и если такое преступление совершалось повсеместно16. Через месяц-другой войны несколько командиров признались в том, что ситуация совершенно неуправляема и что лучшим, по их мнению, решением была бы угроза отправить сдавшихся сол- дат в ссылку в Сибирь после окончания войны, тем самым избегая Сциллы, позволявшей предателям безнаказанно покидать службу, и Харибды массовых расстрелов возвращавшихся военнопленных17. Кажется, первым, кого осенило применить наказания семей за преступления солдат, был командующий Первой армией. Он при- шел в ярость, когда во время рождественского братания в 1914 г. один офицер и несколько солдат перешли в германские окопы; все кончилось тем, что их взяли в плен и командующий заочно пригово- рил офицера (но не солдат) к расстрелу, а кроме того, решил издать приказ немедленно сообщать имена сдавшихся солдат на родину, с тем, чтобы выплата пособий их семьям в деревнях была сразу же прекращена и чтобы всем стало известно, что это семьи предателей. Командующий Первой армией нисколько не сомневался в том, что такое наказание не нарушает закона, поскольку закон, несомненно, предусматривал снабжение только семей верных защитников госу- дарства, и что семьи рядовых, добровольно сдавшихся неприятелю и, таким образом, предавших родину, должны быть лишены продо- 124
вольственного пайка18. Возобладал тот аргумент, что государствен- ная помощь семьям не была подспорьем людям, лишенным кормиль- цев, но пособием, предоставляемым семьям призывников. 27 марта 1915 г. Совет Министров одобрил решение лишить пособий семьи дезертиров, а 15 апреля того же года его утвердил царь Николай. До конца года исполненные сознания долга командиры сообщали мест- ным бюрократам имена дезертиров с требованием исключить семьи последних из благотворительных списков. Судя по количеству про- шений от солдатских жен с жалобами на неправомерное лишение пособий, эти требования прилежно исполнялись19. Красная армия также признавала значение пособий и необходи- мость обеспечения семей своих бойцов20. В краткий период набора добровольцев в 1918 г., хотя государ- ство формально не возложило на себя никакой ответственности за солдатские семьи, организаторам было приказано информировать потенциальных добровольцев, что их семьи будут обеспечены про- довольствием, одеждой и медицинской помощью в первую очередь21. Как только случался очередной кризис, государство еще усерднее за- являло о своей заботе о семьях. В августе 1918 г. в один из самых мрачных для большевиков месяцев Гражданской войны государство постановило увеличить не только солдатское жалованье, но и размер пособий семьям солдат22. В декабре 1918 г. государство вновь заяви- ло о намерении обеспечить солдатские семьи, что свидетельствовало о неизменной решимости центра поддерживать солдатские семьи, а также и о неспособности осуществить это на деле. За эту неспособность выполнить данные солдатам и их семьям обещания большевики едва не поплатились революцией. Поскольку семьи умирали от голода, то солдаты дезертировали, что в свою оче- редь вынуждало государство отыгрываться на семьях. С одной сторо- ны, если призывники не исполняли свой долг перед государством, то карали их семьи. Члены семей дезертиров подвергались наказаниям, начиная со штрафов и заканчивая исключением из списков местных бирж труда, не говоря уже о хорошо налаженной к тому времени практике лишения пособий23. С другой стороны, нередки были слу- чаи, когда государство не справлялось со своим долгом помогать се- мьям призывников, и тогда к дезертирам относились гораздо более сочувственно. Действительно, единственным важнейшим фактором в определении того, был ли дезертир «слабовольным» или «зло- стным» (различие, нередко означавшее жизнь или смерть), призна- вались обстоятельства жизни его семьи. Такова была официальная политика: 125
«Комиссиями при разборе дел необходимо различать дезертир- ство, вызванное семейными обстоятельствами, как-то: смертью или болезнью близких, тяжелым материальным положением или общей неразвитостью обвиняемого, и дезертирство злонамеренное. ...В пер- вом случае ввиду смягчающих вину обстоятельств к дезертирам мо- жет быть применено более мягкое наказание, а в некоторых случаях отправка на фронт, в случаях же обнаружения злонамеренного де- зертирства последние караются по всей строгости революционных законов»24. Семейные проблемы были в глазах большевистских бюрократов самыми простительными и самыми распространенными причина- ми дезертирства. Итак, семейная политика была главным средством в пресечении дезертирства, и, как стало вполне очевидным в 1919 г., привела к победе в Гражданской войне. Почти все бюрократы, впоследствии аналитики или историки, изучавшие вопрос дезер- тирства во время Гражданской войны, пришли к одному и тому же выводу25. В итоге большевики относились к семейному благополучию очень серьезно, не только в деле пропаганды, заявляя, что для них семья дороже, чем для «белых», и что они тем самым возвышали мораль «красных» и принижали мораль «белых», но равным образом и на практике26. Даже ненавистные «карательные» отряды, окружавшие деревни, угрожавшие гражданскому населению и угонявшие скот в отчаянных попытках «выкурить» дезертиров, получали специаль- ные задания разузнать, имеют ли семьи дезертиров пособия и льготы, обещанные им государством27. В июне 1919 г. возникла еще более тесная связь между больше- вистской семейной политикой и воинской службой, поскольку стала проводиться новая политика, при которой собственность семей дезер- тиров конфисковалась в пользу семей «честно служивших» солдат28. Это возымело силу, поскольку позволяло осуществлять широкомас- штабное экономическое перераспределение в деревнях — от семей де- зертиров в семьи солдат, служивших в рядах Красной армии29. В ус- ловиях охвативших страну голода и болезней, солдаты сражались не просто за Революцию, за Россию или же за самих себя, но в первую очередь за свои семьи. Семейную риторику довольно быстро усвоили и рядовые солда- ты. Не удивительно, что при проводимой политике солдаты нередко объясняли дезертирство тем, что их семьи пребывали в отчаянном положении. 126
При этом излагались душераздирающие истории о семейных об- стоятельствах. Одним из таких солдат был Иосиф Дрожжин; в октяб- ре 1919 г. он, из последних сил пытаясь сохранить себе жизнь, апел- лировал к идеалу семьи: «[Я] пробыл в дезертирстве, не явившись по мобилизации семь месяцев, и все это время занимался сельскохозяйственной работой, так как дома работник я один, а едоков семь человек. Я явился доб- ровольно, хотя я дезертировал по крайней необходимости, но меня это не оправдывает, признаю свою виновность, но я не ожидал такого сурового наказания. Умоляю кассационный суд смягчить мою участь ради моих малюток детей... и послать меня на фронт»30. Идеал семьи был стержнем властных отношений между гражда- нином, солдатом, армией и государством31. В то же время идеал правильной семьи переживал драматическое изменение, причиной которого также была все большая милитари- зация русского общества и русской политики. Образ семьи старого режима на рубеже XIX-XX вв. был вполне патриархальным, равно как и законная политическая власть. Как объяснял юным новобран- цам один традиционный автор, семья может жить счастливо, только когда все члены семьи подчиняются старшему в доме, а Россия — та же семья, старший в ней — Император32. Такие же патриархальные представления распространялись на семейную риторику в армии. Офицеры — главы семьи, унтер-офицеры — старшие братья, а ново- бранцы — младшие братья. В «Солдатской памятке», автором кото- рой был генерал М. И. Драгомиров и которая выдавалась солдатам в конце XIX в., содержался такой совет: «Зри в части семью, в началь- нике — отца, в товарище — родного брата, в подначальном — меньшо- го родню; тогда и весело и дружно и все нипочем»33. Однако в последние годы царизма военные реформаторы стали все больше задумываться о «меньшой родне». Успех в современной войне зависел не столько от мудрости, отваги и выправки старших, сколько от простых солдат. Реформаторы хотели сильнее сплотить армейские ряды, повысить уровень боевой подготовки рядовых и со- здать подлинный корпоративный дух. Ясно, что достичь этого можно было бы, если бы служащие младшего офицерского состава уделяли больше времени рядовым, обучая и воспитывая их. Не удивительно, что моделью для этого взаимодействия служила семья. В более узком смысле это было братство. 127
Формирование «братства»34 в боевых частях стало в начале XX в. задачей, поставленной перед молодыми офицерами. Это поколение военных интеллигентов, среди которых были такие известные в бу- дущем советские «военные специалисты», как Михаил Бонч-Бруе- вич, Павел Лебедев, Александр Свечин и Александр Незнамов, впер- вые заявило о себе как о мощной силе в кругах, связанных с военной политикой и военной подготовкой, по окончании Русско-японской войны35. В 1906 г. в весьма популярной армейской газете «Русский инвалид» Незнамов обращался к офицерам: «Прежде, когда солдат служил почти всю жизнь, вопросы воспи- тания решались сами собою: сама военная семья в лице преданных делу ветеранов-солдат... воспитывала молодых, поглощала их. Теперь воспитание стало работою офицера; теперь последний из взыска- тельного начальника стал строгим отцом, старшим братом. На за- мену вполне достаточного прежде страха перед начальством жизнь потребовала, чтобы начальника и подчиненного связывали взаимное доверие и любовь»36. В 1906 г. Незнамов все еще советует командирам быть и строгими отцами, и старшими братьями, но далее в той же статье ему пришлось пояснить, что офицер обязан быть «старшим товарищем»37, по сути равным перед лицом нации. То есть он должен был стараться выстро- ить братские отношения со своими солдатами. Ко времени Первой мировой войны неопределенность во время массовой мобилизации исчезла. Одно обращение к дезертирам напо- минало им, что все они «присягали на верность царю и Отечеству», и нарушение присяги означает, что дезертир «недостоин своих собра- тьев и сынов России»38. Россия была «матерью», а офицеры и солда- ты — «братьями». Идея, пропагандируемая военным руководством, что солдаты- однополчане — братья, стала популярной. Задолго до того, как Фев- ральская революция ввела в оборот понятие «братство», люди по всей империи использовали его, говоря о родственных связях собра- тьев-солдат или собратьев-националов. В 1915 г. резервисты в дебрях Приамурского округа говорили военным чиновникам, что любой из них являлся, когда их мобилизовали, будучи уверенным в том, что идет помогать своим братьям громить врага39. В другом письме, с жа- лобой на освобождение от вербовки полицейских, рекомендуется послать 300 тыс. полицейских в «ряды воюющих братьев»40. Этот образ дошел даже до людей, никогда не служивших в армии. Когда представители киргизов обратились в Думу с жалобой, что их при- зыв в 1926 г. был отсрочен, то они подчеркивали, что их возможный 128
призыв на военную службу не только справедлив, но и является их «гражданским долгом». «Мы, киргизы, — гордо заявляли они, — счи- таем себя равноправными сынами единой России и глубоко надеем- ся, что победоносная война послужит фактором для осуществления у нас на родине законности для проведения необходимых для блага отечества реформ и для возникновения братства между разноплемен- ными сынами Отчизны»41. Такое распространенное упоминание о братстве в качестве метафо- ры в последние годы существования империи не только удивительно, учитывая поразительно патриархальный образ, пропагандируемый самодержавием, но и свидетельствует о начале основных перемен в образном мышлении политической общности. Братские полити- ческие общности коренным образом отличаются от патриархальных. Традиционные иерархические связи были разорваны. Неоспоримая власть отцов над сыновьями исчезла, и надо было налаживать власть между братьями. Поэтому не случайно, что призывы к братству по- являются на знаменах наряду с призывами к равенству. Основа соци- альной сплоченности также преобразилась. Близость должна скорее сплачивать, чем пугать. По иронии судьбы, при том, что на призывы к братству дружно откликнулись многие идеологи армии, именно среди военных ощу- щался мгновенный разрыв, когда отречение царя от престола в 1917 г. выбило чеку из колеса патриархальной системы власти. Основной причиной кризиса власти в армии было то, что, несмот- ря на словесную поддержку реформаторов идеи создания братских уз между офицерами и солдатами, многие офицеры даже и не думали строить власть на основе какой-либо иной модели, чем традицион- ная модель безоговорочного подчинения командиру. В тех частях, где настроенные на реформы офицеры старались создать братские узы, и им это удалось, изменение моделей власти было менее травмиру- ющим, чем где-либо еще в армии. Солдатские депутаты Киевского гарнизона радостно сообщали Временному правительству о небыва- лом подъеме, охватившем всех воинских чинов гарнизона, невидан- ном доселе на Руси братании солдат, офицеров, врачей, чиновников, юнкеров. Нет слов выразить потрясающее величие зрелища, как раз- рушаются предрассудки старого военного быта, раскрываются для взаимного понимания и уважения сердца солдат и офицеров и из-под развалин старого вырастает спаянная единым сердцем, единой волей новая могучая Русская армия воинов-граждан42. Там, где офицеры проявили желание к «взаимопониманию и ува- жению», их дела шли относительно хорошо. Как пишет Аллан Уайл- 129
дмен, после Февральской революции «офицеры смогли легко сохра- нить свою популярность, ослабляя дисциплину и проявляя востор- женное отношение к новому порядку, но они уже не могли внушать к себе страх угрозой наказания»43. Временное правительство, на свою беду, сделало неверный шаг и дружно выступило против революционного лозунга братства. На- сквозь братский Приказ № 1, изданный Петроградским Советом, от- дававший власть «отряду братьев», учреждая солдатские комитеты, и предрасположенный видеть изменения во властных отношениях в армии как распад самой власти, опередил Временное правительство, которое вскоре оказалось связанным с патриархально настроенными офицерами, и это уже не смогли преодолеть ни новые предложения к созданию основанных на братстве «революционно-добровольче- ских» частей, ни приход к власти Керенского44. Утерянное Временным правительством стало приобретением Петроградского Совета, и в еще большей степени — партии боль- шевиков45. Поэтому стоит ли удивляться, что большевики, захватив власть, вновь подтвердили свою поддержку идеи братства. Да, у мета- фор братства была длинная история в русле европейского социалис- тического движения, и было бы странно, если бы большевики покон- чили с братской риторикой. В итоге было неважно, использовал ли тот или иной индивид язык братства со времен службы в армии или с начала революции (или же с тех пор, как переступил порог церкви). Слово «брат» не сходило с уст46. И вновь основной упор здесь делался на провозглашении «равенства»47 и создании родственных уз. Отсюда и новое подтверж- дение солдатских комитетов, определяющих «общую волю», и но- вые утверждения равенства в армии, в том числе запрет на ношение любых знаков отличия или медалей, кроме креста Св. Георгия (ко- торыми награждались за военные достижения). Дисциплина, наря- ду с робкой попыткой Временного правительства установить брат- ские отношения, должна была поддерживаться «силою товарище- ского влияния, авторитетом комитетов и действием товарищеского суда»48. Солдатские комитеты отмерли вместе со старой армией, как часть сознательной стратегии большевистского руководства (точнее, Ле- нина и Троцкого), заключающейся в том, чтобы отступить от револю- ционного идеализма в военных делах. Таким образом, институцио- нальная форма братства изменилась, но его идеалы и функции не ис- чезли. Напротив, идея равенства в братстве оставалась главной. Если угодно, солдаты стали даже более непреклонными в том, что «защита 130
родины и революции» должна быть «обязательной одинаково и для командного состава, и для солдат». Солдатские протесты зачастую сосредоточивались вокруг ощущения несправедливости, как отме- чала одна группа солдат в начале 1918 г.: «Мы добиваемся братства и равенства, а между тем видим какое-то разделение на окладах, и... такой разницы в окладах между командным составом и рядовым бой- цом не должно быть»49. Через два с половиной года крестьянин из Алтайского края жало- вался, что призыв калмыков отложен, и использовал все ту же брат- скую риторику, бытовавшую на всем протяжении XX в. «Сейчас же, когда 3,5 года тому назад царский трон свергнут, и в данное время существует наша любимая Советская власть, добытая кровью нами, желательно было бы, чтобы мы полноправные братья, служили оди- наково, отбывали воинскую повинность. ...Калмыки почему-то не взяты... Сейчас всем становится обидно... один идет защищать Совет- скую республику, другие остаются дома»50. Так, тема братства показывала сплоченность, видимую в Совет- скую эпоху. Командиры и солдаты, выйдя из одной «семьи» тружени- ков и будучи равноправными гражданами, были связаны нравствен- ными узами, как утверждали политработники, отличаясь тем самым от уз страха, сложившихся при царизме. «В старое время... новобранца в казарме заставляли забыть про свою родную семью и дом. Для него законом становилось “слуша- юсь”, “так точно”, “никак нет”. В ответ же он получал: “Не рассуждать, скотина”. Теперь Красная Армия состоит из рабочих и крестьян. Красноар- меец и командир вышли из одной семьи трудящихся — они родные братья. Красная Армия спаяна сознательной революционной дисципли- ной. Палочной дисциплине и мордобойству в Красной Армии места нет. На службе, во время занятий командир — начальник. Вне служ- бы — товарищ»51. Стоит ли говорить, что даже если бы политработники вообще не упоминали об идеале братства, модель здесь в любом случае была бы братской. Командиры и солдаты были равны по статусу («това- рищи») и связаны посредством «семейных» отношений, как рабочие и крестьяне52. Рядовые солдаты, должно быть, так же использовали братскую риторику, как и их командиры. Один из таких солдат, Павел Цымбал, 131
просил в апелляции (1918) отменить вынесенный ему смертный при- говор за дезертирство: «Клянусь всей гражданской своей честью, что этого не повторится. В случае вторичного моего побега расстреляйте меня на месте. Еще раз убедительно прошу Вас: дайте мне возмож- ность изгладить свою вину и хотя маленькую пользу принести Совет- ской России вместе с братьями товарищами на фронте, чем умереть с таким позорным клеймом в тюрьме»53. Хотя призывы к братству могли быть полезными для дезертиров, ищущих снисхождения, само понятие братства в первую очередь использовалось для того, чтобы предотвратить дезертирство. Политработники ясно понимали, что дезертиры были не только предателями Советской Республики, но и «врагами своих собратьев-солдат»54. Солидарность, равенство, верность — основы братства. Поэтому не удивительно, что братство было моделью, выбранной очень давно, чтобы описать не только те взаимоотношения, которые должны были возникать между отдельными индивидами, но и между этнически- ми группами в нации. Государственные деятели в годы Гражданской войны постоянно обращались к разным этническим группам, как к «братским народам»55. К концу 1918 г. идея, что этнические отно- шения следует понимать как братство проникла к военнослужащим. «Да здравствует мировая Революция!» — выкрикивали солдаты од- ного полка. «Да здравствует братство народов!»56 В 1920-е гг. идея братства была весьма актуальна и даже получила еще большее рас- пространение57. Равным образом позднейшее явление утраты восторженного от- ношения к братству как к лозунгу и понятию не должно заслонять от нас вполне реальную и эмоциональную коннотацию, которую это слово имело в первое десятилетие советской власти58. Само ее чрез- мерное использование пропагандистами (которое, несомненно, спо- собствовало изнашиванию риторики братства) также является пока- зателем силы, которое они ей приписывали. Братство было на редкость полезным понятием, вобравшим в се- бя все аспекты нации, желательные государственным чиновникам и усиливавшие народный лозунг равенства без ощутимого ослаб- ления маневров власти и господства. В конце концов украинским националистам (и русским крестьянам) надоело слушать, что внут- ри любой братской системы имеется место для старших и младших братьев, для вождей и ведомых. Только в 1930-е гг. братская револю- ция ретировалась под отеческим давлением Сталина59. Не в состоянии использовать чисто этническую или классовую идентичность как естественные соединяющие механизмы при созда- 132
нии военно-политических сообществ, идеологи армии вместо этого полагались на образ семьи — главной естественной соединяющей силы, и в итоге посвятили себя семье на деле, так же как и в ритори- ке. Было здравым решением попытаться приспособить эти сильные эмоции и перенести их на многоэтничную нацию, а не на отдельную этничность. Идеалы братства и семьи были всем понятны и, хотя ими порой цинично манипулировали призывники, в то же время ими по- истине дорожили (и, несомненно, эти две позиции легко сосущество- вали). Военные не только проявляли усердие и последовательность в строительстве многоэтничной нации, но именно они использовали для этого идею семьи и братства, как наиболее действенную. Задолго до Великой Отечественной войны, и даже задолго до Великой Ре- формы, армия готовила своих людей к явно «сконструированному» сообществу (чужие люди, составлявшие полк или взвод) под видом семьи или братства. Таким образом, когда военные интеллектуалы убедились в том, что следует создать гораздо более обширное сооб- щество, то у них под рукой уже имелся определенный опыт, язык и методы. Эта позиция зачастую сталкивалась с этническими националь- ными позициями, а результатом была неполная победа за этническое видение. Несмотря на то, что многоэтничность, пропагандируемая военными интеллектуалами, не всегда воспринималась индивида- ми, которых они старались мобилизовать, этническая националь- ная идентичность все ослабевала. Проблема многих последующих узкоэтнических исторических трудов состоит в том, что их авторы допускали, что битва ведется между настоящими нациями и неза- коннорожденными режимами, которые либо русифицировали, либо раздробляли нации. На самом деле главная битва шла между лич- ными интересами и интересами более крупного политического со- общества. Местные интересы были связаны с более многочисленной наци- ей как принудительными мерами, так и различными программами, направленными на достижение благосостояния. Наказывать семьи плохих солдат, одновременно поощряя семьи хороших солдат, было ключом к поддержанию отношений в треугольнике «государство- нация-гражданин», и эти отношения развивались в ответ на тоталь- ную войну. Этнические националисты, лишенные ресурсов, и кара- тельные органы государства боролись за то, чтобы установить такую же связь власти. 133
Подгоняемое тотальной войной, спонсируемое государством на- циональное строительство постепенно развивалось с 1874 по 1904 г. и стало делом потрясающей важности в последнее десятилетие пе- ред Первой мировой войной. Начиная с 1914 г. у государства не было иного выбора, кроме проведения массовой мобилизации, и население буквально утопало в призывах к обширной, целостной, многоэтнич- ной политической общности и программам, превращающим нацию в реальную силу. Когда семь лет тотальной войны близились к концу, эта национальная общность была еще новой и слабой, но продолжа- ющей набирать силу. 1 Заметным исключением из этого правила является следующая работа: Barghoom F. С. Soviet Russian Nationalism. N. Y.: Oxford University Press, 1956. Хотел бы выразить благодарность Прасенджиту Дуаре и другим участникам конференции, материалы которой легли в основу данного сборника, за по- лезные замечания. Кроме того, благодарю Рейф Блауфарб, Трой Девис и ре- дакторов издательства Oxford University Press за советы на заключительном этапе подготовки. 2 Джеффри Хоскинг признал, что общие усилия для построения много- этничного государства в России новейшего времени предпринимались, но его окончательная структура (где русские были «народом», а многоэтничная общность — «империей») создала трудности, помешавшие ему справить- ся с решением проблемы: Hosking G. Russia: People and Empire. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1997. Примеры из советской эпохи см. в еди- нодушных заявлениях наших выдающихся ученых, занимающихся пробле- мой наций, которые говорят, что попытки построить «советскую нацию» вообще не существовало: Suny R. G. Ambiguous Categories: States, Empires and Nations // Post-Soviet Affairs. 1995.11. № 2. P. 190; Slezkine Yu. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particu- larism // Slavic Review. 1994.53. № 2. P. 435; Brubaker R. Nationalism Reformed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 28. 3 Термин «двойная революция» означает объединенное влияние про- мышленной и Французской революций. См.: Hobsbawn Е. The Age of Re- volution, 1789-1848. L.: Mentor, 1962. P. XV. 4 См., например, письмо генерала H. фон Кольца (начальника Тульской жандармерии) С. П. Белецкому (министру внутренних дел) от 9 января 1916 г. Оно вошло в публикацию: Переписка правых и другие материалы об их деятельности в 1914-1917 годах // Вопросы истории. 1996. № 3. С. 159. 5 См., например: General Kuropatkin [A. N.] The Russian Army and the Japanese War / Trans. A. B. Lindsay. L.: Murray, 1909. 134
6 О массовой мобилизации населения в сфере экономики во время Пер- вой мировой войны см.: Siegelbaum L. Н. The Politics of Industrial Mobilization in Russia, 1914-17: A Study of the War-Industries Committees. N. Y.: St. Martin’s, 1983. P. 49-53. О публичной мобилизации более широко см.: Pearson R. The Russian Moderates and the Crisis of Tsarism, 1914-1917. L.: Macmillan, 1977. P. 21; Gatrell R A Whole Empire Walking: Refuges in Russia during World War I. Bloomington: Indiana University Press, 1999. 7 Речь Родзянко (председателя) на первом собрании третьей сессии Чет- вертой Государственной Думы 27 января 1915 г. РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 201. Л. 3. 8 Текст первой клятвы. Воспроизведен в: КПСС и строительство во- оруженных сил СССР (1918 — июнь 1941 г.) / Под ред. Ю. И. Кораблева, М. И. Логинова. М.: Воениздат, 1959. С. 75. 9 Вишняков Н. П., Архипов Ф. И. Устройство вооруженных сил СССР. М.: Военный вестник, 1926. С. 142. 10 Несколько слов о комплектовании армии молодыми солдатами. Но- ябрь 1912 г. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1114. Л. 47. 11 Список лозунгов, отправленных на агитпункты ПВО и частям. 1922 г. РГВИА. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 403. Л. 640 об. 12 Доклад военного цензора Третьей армии, составленный по перепис- ке из Красной армии, проверенной 1-15 июня 1919 г. РГВА. Ф. 176. Оп. 6. Д. 3. Л. 59 об. 13 Отчет о деятельности Мобилизационного управления Всероссийско- го Главного штаба с 25 октября 1917 г. по 15 августа 1920 г. Секрет. РГВА. Ф. И.Оп. 8. Д. 36. Л. 15 об. 14 Figes О. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution, 1917-1921. Oxford: Oxford University Press, 1989. P. 178, 309. Точно так же отряды местных крестьян нередко нападали на войска, вступавшие на их территорию, и с их стороны это был чисто оборонительный маневр: Brov- kin V. N. Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918-1922. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1994. P. 148-149. 15 О внедрении системы пайков см.: Pyle Е. Е. Village Social Relations and the Reception of Soldiers’ Family Aid Policy in Russia, 1912-1921. University of Chicago, 1997 (Ph.D. diss.). 16 Свод военных постановлений 1869 г. кн. 22, ст. 248. Версия, действую- щая во время войны. См.: Воинский устав о наказаниях (С.В.П. 1869 г. XXII, изд. 3) / Сост. Д. Ф. Огнев. СПб.: Березовский, 1912. С. 298-299. 17 Доклад шефа личного состава Главнокомандующего армиями Юго- Западного фронта Ставке. 6 марта 1915 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 784. Л. 9. 18 Доклад Пенсионного отдела Ставке. 16 марта 1915 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 784. Л. 13-14. 19 Особый журнал Совета Министров. 27 марта 1915 г. с визой Импера- тора. Там же. Л. 17,33, 34, passim. 135
20 См., например, доклад М.Д. Бонч-Бруевича Ленину. Секрет. 15 марта 1918 г. РГАСПИ. Ф. 5. On. 1. Д. 2415. Л. 5. 21 Инструкция по организации РККА. 18 февраля 1918 г. РГВА. Ф. 2. On. 1. Д. 8. Л. 193; Копия договора, который подписывали добровольцы. Ап- рель 1918 г. РГВА. Ф. И. Оп. 8. Д. 53. Л. 122. 22 Циркуляр к командирам всех военных округов от Ленина и Троцкого. 5 августа 1918 г. РГВА. Ф. 2. On. 1. Д. 33. Л. 198. 23 Только в Костромской губернии за две недели в 1919 г. было оштра- фовано шестьдесят три семьи на общую сумму более 97 тыс. рублей: Сводка деятельности центрального и местных комитетов по борьбе с дезертирством. 1-15 сентября 1919 г. РГАСПИ. Ф. 5. On. 1. Д. 2452. Л. 17; телеграмма от Центрального Комитета по борьбе с дезертирством Ленину. 4 января 1919 г. Там же. Л. 1 об. 24 Постановление Центрального Комитета по борьбе с дезертирством гу- бернским комиссиям. 10 апреля 1919 г. РГВА. Ф. И. Оп. 15с. Д. 49с. Л. 5 об. 25 См., например, телеграмму от Раттеля (Всероглавштаб) всем окруж- ным, губернским и местным военным комитетам. 13 июня 1920 г. РГВА. Ф. 11, Оп. 8, Д. 48, Л. 41-46; Оликов С. Дезертирство в Красной армии и борь- ба с ним. М.: Изд. НКВМ, 1926. С. 48; Hagen М. v. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917-1930. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 1990. P. 73, 78. 26 Von Hagen M. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 78. 27 «Организация облав». Подписано Тимофеевым (председателем Мос- ковского областного комитета по борьбе с дезертирством). Не датировано, но, вероятно, от 1919 г. РГВА. Ф. 25883, On. 1, Д. 271. Л. 602 об. 28 Этот аргумент форсируется в работе: Pyle. Village Social Relations. О конкретных сведениях, что собственность, отнятая у дезертиров, действи- тельно отдавалась солдатским семьям см. с. 334-343. 29 Только в январе 1921 г., по окончании Гражданской войны, собствен- ность была конфискована у 20 739 семей дезертиров и у 2254 скрывавших дезертиров. Кроме того, семьи и скрывавшие заплатили штрафы на общую сумму 217 414 918 рублей: Доклад Центральной комиссии по борьбе с де- зертирством. Совершенно секретно. И марта 1921 г. РГАСПИ. Ф. 5. On. 1. Д. 2452. Л. 41. 30 Апелляция Иосифа Сергеевича Дрожжина в Апелляционный суд Верховного Суда РСФСР. 19 октября 1919 г. ГА РФ. Ф. Р-1005. Оп. 2. Д. И. Л. 196. 31 О значении идеала семьи в Красной армии см. также: Von Hagen М. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 78, 282. 32 Акулинин В. Значение военной службы и обязанности солдата: моло- дым людям, призываемым на службу царю и Отечеству. Херсон: Губ. тип., 1913. С. 28-29. 33 Драгомиров М. И. Из солдатской памятки // М. И. Драгомиров. Из- бранные труды: Вопросы воспитания и обучения войск / Под ред. Л. Г. Бес- кровного. М.: Воениздат, 1956. С. 43. 136
34 Эта терминология (в свою очередь заимствованная у Фрейда) ис- пользована в работе: Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1992. См. также: Hemenway E.J. Mother Russia and the Crisis of the Russian National Family: the Puzzle of Gender in Revolutionary Russia//Nationalities Papers. 1997. 25. № 1. P. 103-121. 35 Незаменимым источником биографических деталей военных специа- листов является филигранная работа: Кавтарадзе А. Г. Военные специалис- ты на службе республики Советов, 1917-1920 гг. М.: Наука, 1988. 36 Незнамов А. К началу зимних занятий [1906] // А. Незнамов. Теку- щие военные вопросы (сборник статей). СПб.: Художественная печать, 1909. С. 105-106. 37 Там же. С. 106. 38 «Объявление войны доблестной и великой русской армии». Циркуляр от Степанова (Генерал личного состава войск на Северном фронте). 18 янва- ря 1916 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 784. Л. 261. 39 Прошение от резервистов, расквартированных в городе Никольске- Уссурийском. Не датировано, но относится ко времени после мобилизации резервистов в сентябре 1915 г. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 2694. Л. 73. 40 «Земная просьба крестьянства». Отправлена в Государственную думу 5 августа 1915 г. РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1193. Л. 106. 41 Телеграмма от представителей пятнадцати округов близ Каркаралов Председателю Государственной думы. 30 августа 1916 г. РГИА. Ф. 1278, Оп. 5. Д. 1234. Л. 41,42. 42 Телеграмма от Комитета Киевского гарнизона Родзянко (Дума). 15 мар- та 1917 г. РГИА. Ф. 1278. Оп. 5, Д. 1257. Л. 82. 43 Wildman A. The End of the Russian Imperial Army: The Old Army and the Soldiers’ Revolt (March-April 1917). Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1980. P. 225. 44 Об идеях братства в новых добровольческих частях см.: «План форми- рования революционных батальонов из волонтеров тыла». Одобрен Бруси- ловым 23 мая 1917 г. РГВИА. Ф. 400. Оп. 19. Д. 182. Л. 6. 45 Wildman. End of Russian Imperial Army. P. 279, 379-380. 46 См., например, поздравительную телеграмму от Познанского (Мос- ковский Совет) Подвойскому (РВСР); он посылал Красной армии «брат- ское социалистическое приветствие» по случаю взятия Казани. 12 сентября 1918 г. РГВА. Ф. 3. On. 1. Д. 92. Л. 33. 47 «Равенство» в контексте армии, разумеется, никогда не означало от- сутствия вождей или приказов, но означало равенство перед народом, а отсю- да — необходимость равенства уважения и взаимных отношений. 48 Все это вошло в «Положение о демократизации армии». Приказ, под- писанный Верховным Главнокомандующим Н. Крыленко. 3 декабря 1917 г. РГАСПИ. Ф. 5. On. 1. Д. 2. Л. 27-28. 49 Инструкция делегату транспортной дивизии 136-го пехотного дивизи- она в Петрограде и товарищу народному комиссару по объяснению вопросов, 137
заданных общим собранием граждан а транспортной дивизии 136-го пехот- ного дивизиона. 23 января 1918 г. ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 79. Д. 27. Л. 125. 50 Письмо от Ивана Кузьмина (крестьянина из Алтайского края) Троцко- му. 22 августа 1920 г. РГВА. Ф. И. Оп. 8. Д. 692. Л. 262. 51 «Первый день явки». В газете «Красный новобранец» (ежедневная газета, издаваемая политическим отделом Саратовской стрелковой диви- зии и политическим секретарем Областного Военного комиссариата). 3 мая 1924 г. РГВА Ф. 9. Оп. 28с. Д. 865. Л. 229. 52 С самого начала революции крестьяне использовали братскую ритори- ку. См. заявления, цитируемые в: Figes. Peasant Russia. Р. 154, 175. 53 Апелляция от Павла Цымбала Калинину. Август 1918 г. ГА РФ. Ф. Р-1005. Оп. 2. Д. И. Л. 6. 54 «Почему дезертир враг трудящихся?» Тема для обсуждения № 4, высы- лаемая политработникам ПУР в 1922 г., для работы с новобранцами. РГВА. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 403. Л. 43. 55 См., например, «Отчет о деятельности военного комиссариата города Москвы с 9 марта 1918 по 1 октября 1919». РГВА. Ф. 33988. On. 1. Д. 25. Л. 61; см. также призыв ко всем служащим в «свободной и независимой Советской республике Латвии». Не датирован, но относится к концу 1918 или к началу 1919 г. ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 37. Л. 8 об. 56 Решение 148-го стрелкового полка в 17-й стрелковой дивизии. 6 дека- бря 1918 г. ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 79. Д. 2. Л. 137. 57 Примеры использования братства как модели этнических отношений см. в наставлении ПУР’а обучать солдат трудящихся всех наций и народ- ностей в духе братства, а точнее, усилить агитацию и пропаганду в армии, чтобы укрепить идею братства и сплоченности народов СССР, разъясняя, что РККА — это не великорусская или русская армия, но армия СССР. Ре- золюция по национальному вопросу в Красной армии, утвержденная на кон- ференции руководящих политработников Кавказской Краснознаменной ар- мии. 13 октября 1923 г. РГВА. Ф. 9. Оп. 28с. Д. 324. Л. 205-205 об. 58 Терри Мартин считает метафору «братства» гораздо слабее сменив- шей ее метафоры «дружбы»: Martin Т. An Affirmative Action Empire: Ethni- city and the Soviet State, 1923-1938 / University of Chicago, 1996. P. 919 (Ph.D. diss.). 59 Да, признаком именно того, как неуловима была риторика братства, служит письмо группы пионеров (1927): «Дорогой брат И. В. Сталин, шлем мы тебе свой пионерский братский привет и успешного пожелания в Вашей работе» Письмо от Полтавской пионерской организации Сталину. Не дати- ровано, но получено в Москве 30 мая 1927 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 504. Л. 17.
Питер Холквист Вычислить, изъять и истребить: Статистика и политика населения в последние годы царской империи и в Советской России В конце лета — начале осени 1925 г. Советские Вооруженные силы провели массированную военную операцию в Чеченской автономной республике, используя семь тысяч солдат, два десятка артиллерий- ских орудий и восемь аэропланов. В ходе этой кампании они подверг- ли артиллерийскому и пулеметному обстрелу 101 из 242 населенных пунктов данного региона, а еще на шестнадцать сбросили бомбы. На один из этих пунктов, аул Урус-Мартан, тот самый, в котором в 1923 г. была провозглашена Чеченская автономная республика, обрушились 900 артиллерийских снарядов и бомбы. Можно было бы говорить об этой кампании как о русском империализме в советском обличье или иначе как о сугубо советской форме этнической репрессии. Но конечной целью всего этого насилия была ликвидация бандитского элемента, что, согласно оперативной сводке кампании, завершилось с чувством глубокого удовлетворения1. Задача данной главы — исследовать то, как советские чиновни- ки начали проводить политику «ликвидации элементов» населения и проанализировать навыки и методы, обеспечившие им достижение этой цели. Эта история не только русская или советская, а, скорее, об- щеевропейская2. Мысль о ликвидации «элементов» населения впер- вые стала концептуально и практически возможной по мере осмыс- ления на протяжении XIX в. государства, называемого социальным, а также с появлением техники и технологий, воздействующих на это государство. Развитие военной статистики в России и по всей Европе было центральным моментом в этом масштабном процессе. Опыт ев- ропейских колоний стал главным «пробным камнем» для идей, каса- ющихся обращения с населением как с социальным агрегатом в про- цессе преобразования этих технологий из абстрактных в прикладные дисциплины. И, наконец, Первая мировая война вернула эти «меры» из колоний на родину, в Европу, тем самым стерев бывшие географи- ческие и концептуальные границы и открыв путь насилию3. Стремясь ликвидировать бандитский элемент из чеченского насе- ления, Советское государство в полной мере задействовало «полити- ку населения». Разумеется, государства всегда воздействовали на лю- дей, которыми правили, но в XIX в. все более пристальное внимание уделялось населению, как объекту политики, что отразилось в появ- лении такого понятия, как «политика населения». Новые дисципли- 139
ны сначала конституировали, а затем типизировали группы внутри населения как составные части социальной сферы, каждой из кото- рых приписывались отличительные характерные черты. Одним из следствий такой топографии стало желание отсекать и вычеркивать сегменты, которые характеризовались как вредные или ненадежные. Теперь государства стремились лучше узнать своих подданных и рас- пределить их по категориям, полагая, что знание населения даст воз- можность улучшить условия жизни людей, вселить в них спокойствие и укрепить их характер. Таким образом, статистика носила не просто описательный характер, а мыслилась орудием воздействия на обще- ство. Айэн Хэкинг, ведущий историк статистики, как дисциплины, отмечает, что эпоха увлечения ею в 1830-1848 гг. пришлась на период между двух революций4. Таким образом, в середине XIX в. возникло и население как абстрактный агрегат, и социальная сфера как сфера для интервенции. Кроме того, чтобы дать новое определение объекту управления и государственной интервенции, эта социальная сфера также ясно соотносила индивида с более широкой сферой общества. Такие новые дисциплины, как статистика и экономика, а впослед- ствии антропология и криминология, оставили традиционное ме- тафорическое взаимоотношение между индивидом и государством, и выступили с аргументом, что теперь существует точная корреляция между индивидом и общественным организмом. Итак, здоровье или болезнь индивидов представляли гораздо большую угрозу для обще- ства в целом, чем для государства5. В XIX в. в России, как и во всей Европе, появилась политика на- селения и основанные на ней дисциплины и методики. Такая важная дисциплина как статистика, придерживаясь стандартов, принятых на международных статистических конгрессах теперь определяла соци- альные процессы, как главный предмет изучения для русских госу- дарственных деятелей. Перенося западные социологические парадигмы и идеи государ- ственной интервенции, русские бюрократы и управленцы додума- лись до того, что политические решения должны приниматься с уче- том социальных данных, и статистика стала главным средством по- литического вмешательства в зарождающуюся социальную сферу6. В преддверии 1917 г. в учебниках по таким предметам, как право и статистика, отмечалось, что эти дисциплины все большее внима- ние уделяют социальной сфере7. Около 1909 г. русская энциклопедия дала прямолинейное определение «политики населения» (термина, изначально заимствованного из немецкого языка), «которая занима- ется решением задач, вытекающих для общественной жизни из этих 140
[статистических] фактов и их закономерности и в особенности отно- сящихся к задачам государственного вмешательства в эту область»8. Советское государство в руководстве, изданном в 1920 г., для учреж- дения статистических курсов на местном уровне прямо заявляло, что статистика — это орудие управления и организации государства и что первостепенным объектом статистического анализа должны быть на- родные массы9. Специальные дисциплины, такие как военная география и ста- тистика, играли решающую роль в создании общественной сферы в последние годы Российской империи, формируя взгляды на насе- ление, как управленцев, так и образованной общественности10. Бла- годаря ведущемуся десятилетиями в общеимперском масштабе и на местном уровне изучению жителей империи военная статистика пре- вратила их из доселе безликой массы в народонаселение. Военная статистика играла главную роль как в становлении этнографии, так и административной классификации людей согласно их этнической принадлежности. Также широко распространялась идея, что населе- ние включало в себя абстрактные «элементы», которыми можно было манипулировать в интересах государства. Но данная дисциплина имела значение не только потому, что давала новое и самое влиятель- ное представление о населении. Военная статистика — востребованный предмет в Академии Гене- рального штаба, учила поколения русских администраторов и воен- ных тому, что население империи включает в себя разные составляю- щие элементы и что эти элементы представляют собой государствен- ный ресурс. Такие новые общественные дисциплины как статистика, конечно, не создавали реальность из воздуха. Статистика и внимание к «соци- альной сфере» служили своего рода обратной связью. Зарождающее- ся внимание к отдельным социальным вопросам, таким как бедность и условия городской жизни, подсказывали использовать статистику для прояснения динамики, лежащей в основе этих проблем. Далее, статистика концентрировала внимание государственных чиновников на определенных процессах, придавая им устойчивую форму, и госу- дарственные чиновники полагали, что теперь они могут манипулиро- вать ими и влиять на них. Разумеется, статистическая картина зачастую не вполне соответствовала реальности, которую намеревалась описать. Однако, претендуя на «научное» изображение различных социаль- ных процессов, статистика способствовала зарождению у чиновников уверенности в том, что могут понять эти процессы и манипулировать ими. В этом смысле военная статистика в России крепла и придавала 141
содержание пониманию «этничности», аналогично тому, как это было сделано государственными чиновниками и общественными деятелями в отношении «класса» в европейских городах, или тому, как колони- альные правители сделали это в отношении индииских каст11. Военная статистика была одной из первых попыток имперского государства каталогизировать свое население. Как неустанно отме- чали авторы конца XIX в., ранние имперские переписи населения скорее были больше связаны с единицами, подлежащими налогооб- ложению («душами»), чем с индивидами, составлявшими население. Напротив, имперская военная статистика, будучи в курсе подъема статистики по всей остальной Европе, сосредоточилась на собствен- ном населении как на объекте исследования. Между 1837 и 1854 гг. («период увлечения статистикой» Хэкинга, 1830-1848 гг.) офицеры имперского Генерального штаба выпустили три издания военно-ста- тистических обзоров по всем 69 губерниям и уездам Европейской России. Основоположником этой новой дисциплины был Дмитрий Алек- сеевич Милютин. Окончив императорскую Военную академию (бу- дущую Николаевскую Академию Генерального штаба) и отслужив длительное время на Кавказе, он в 1845 г. совершил поездку по Евро- пе. Потом Милютин стал преподавать военную географию в импера- торской Академии Генерального штаба, где разработал дисциплину — «военную статистику»12. Под впечатлением от увиденного во время поездки и изучения прусской армии, Милютин подчеркивал боль- шую важность статистики как дисциплины, и необходимость ее спе- циальной разновидности, которую он назвал военной статистикой. Он ожидал, что зарождающиеся общественные науки станут основой этой новой дисциплины. С этого времени военная статистика и гео- графия (в которую входила и география населения) заняли заметное место в учебной программе Академии Генерального штаба, и целый семестр учебного курса был отведен этому предмету. Будучи одним из пяти главных учебных предметов, военная статистика превзошла такие второстепенные из них, как тактика и иностранные языки13. Офицеры Генерального штаба, вызубрив статистику, заканчивали учебу и занимали ключевые военно-административные посты. Военная статистика формировалась наряду и в тесной связи со всем спектром новых «общественных дисциплин», таких как этно- графия, антропология и здравоохранение14. Многие гуманитарии и этнографы сами были имперскими управленцами или военными, а именно «административные различия царского режима отвечали за этничность»15. Действительно, почти все ведущие этнографы за- 142
падных губерний империи были военными, как впоследствии это сложится и в Средней Азии16. Но если этнография развивалась пре- имущественно как литературное занятие, то статистика, считавшаяся точной наукой, занялась сооружениями из цифр17. Военная статистика разработала грид этничности для Российской империи и разбила население на этнические категории. Кроме того, чтобы свести население в таблицы по сословиям и занятиям, обзо- ры каждой губернии включали в себя обширные этнографические описания образа жизни и обычаев местного населения. Книги также включали таблицы населения по этническому составу с несколькими этнографическими картами. Разумеется, на этой стадии этничность не была стандартизированным административным термином, но во- енная статистика первой начала придавать квантитативное содержа- ние данной категории. Как отмечали многие управленцы, значение военной статистики еще больше возросло с военными реформами 1874 г., организованны- ми теоретиком и профессором военной статистики Дмитрием Милю- тиным. Структурировав население с помощью военной статистики, Милютин, будучи военным министром, стремился использовать эти знания, чтобы преобразовать народонаселение. Военные реформы предусматривались не только для укрепления армии, но и равным об- разом для того, чтобы использовать ее как средство интервенции в со- циальную сферу. Современники взволнованно писали о недостатке статистических данных, необходимых для правильного управления этим процессом социального строительства. В нескольких работах по этому периоду упоминается такой же пассаж в царском манифесте 1874 г. о введении всеобщей воинской повинности: «Сила государ- ства заключается не в одной численности войск, но преимуществен- но в нравственных и умственных качествах». Сторонники большей и лучшей статистики истолковывали слова царя таким образом, что прежде чем эффективно использовать эти свойства, надо сначала вы- яснить, как они распределяются среди населения. Статистика — воен- ная и прочая — была основой этого проекта18. Действительно, вопро- сы, связанные с всеобщим воинским призывом, введенным в 1874 г., были движущей силой первой «всеобщей» переписи в Российской империи в 1897 г., которая резко контрастировала с преимуществен- но фискальными задачами прежних ревизий19. Даже после всеобщей переписи офицеры Генерального штаба продолжали усердно катало- гизировать население империи и дробить его на искомые элементы. В последние годы империи военная статистика перестала быть уз- кой дисциплиной, находившейся в ведении офицеров Генерального 143
штаба. С1903 г. военная статистика и география стали обязательными предметами во всех кадетских училищах, а в 1907 г. их преподавание распространилось и на все средние военные училища. Таким образом, в десятилетие перед Первой мировой войной все поколение учащихся военных училищ изучало военную статистику и географию по новым учебникам, написанным главным образом офицерами Генерального штаба, служащими в военных училищах20. В учебниках говорилось, что «человек был, есть и будет главным орудием войны и что, следо- вательно, население, образующее вооруженные силы и пополняющее их, — и есть основные географические данные для определения во- енной мощи»21. Но как дать оценку таким данным? Согласно воен- ной статистике, «этнический состав населения имеет первенствую- щее значение среди факторов, обусловливающих качества населения страны в военном отношении», а «идеальное население — население одноплеменное, одного языка»22. Основываясь на этих принципах, военные статистики делали вывод, что имперское этническое русское ядро — здоровое и надежное, но состав имперских окраин — «сомни- телен» и «ненадежен». Автор учебников, В. Р. Канненберг, цитировал теоретика расизма Эрнеста Ренана, изучившего тенденцию еврей- ского населения к обособленности, и с неудовольствием указывал на распределение этничностей на имперских окраинах. «Чем больше удаляемся мы от центрального русского ядра к ок- раинам, тем плотность населения вообще делается реже, и племенной состав становится более и более разнообразным, процент же русского элемента в нем уменьшается. ...Понятно, что такой состав населения окраин нельзя считать выгодным ни в политическом, ни, особенно, в военном отношении. Не говоря уже о случаях боевых столкновений на территории этих окраин, он [состав населения] неблагоприятен и в мирное время»23. По мере того как военные статистики разбирали «население» на составные «элементы», они все больше приписывали каждому эле- менту квалитативные черты. Не удивительно, что русские считались патриотами и верноподданными; евреям приписывалось отсутствие патриотизма, жадность и эгоизм; поляки и мусульмане были чужими и ненадежными24. В исследованиях Дальнего Востока русские воен- ные статистики, общественные деятели и правительственные чинов- ники единодушно выделяли китайцев (как подданных империи, так и чужих), как особую угрозу. Кроме того, военные статистики все больше отождествляли китайцев, как и евреев, с торговлей и рын- 144
ком, тем самым объединяя этнические стереотипы с представлени- ями о современном мире25. Таким образом, на рубеже XIX-XX вв., и особенно после 1905 г., этничность все больше превращалась в глав- ную категорию, по которой военные статистики определяли качество и надежность разных элементов населения26. В этом процессе злове- ще выглядело то, что статистики явно предпочитали однородность и были склонны выявлять сущность «элементов», как если бы те из- начально обладали врожденными качествами. На занятиях военная статистика была абстрактной наукой. Офи- церы Генерального штаба превратили ее в прикладную науку, когда перешли к участию в кампаниях и правлению, особенно на ширя- щихся колониальных территориях Российской империи. Подобно их европейским собратьям, российские управленцы в колониях — осо- бенно это касается Кавказа и Средней Азии — пользовались гораздо большей свободой и властью, чем чиновники метрополии. Поэтому колониальные чиновники трудились не покладая рук, чтобы претво- рить в жизнь свои социальные представления. Военные-статистики в России, как и в других колониальных державах, оказались одним из ключевых механизмов проектирования европейских моделей обще- ства XIX в. на неевропейскую реальность. Все европейские державы вели широкие военно-статистиче- ские исследования своих колоний: англичане — в Индии и Средней Азии27; французы — в Северной Африке и в Индокитае28; США — на Кубе и даже в Китае29. Офицеры какой-либо одной державы читали и изучали работы своих зарубежных собратьев офицеров-статисти- ков, тем самым превращая военную статистику в причудливый гиб- рид европейской социовоенной мысли. Русские военные журналы скрупулезно сравнивали английский опыт в Индии и французский опыт в Алжире со своими кампаниями на Кавказе. Действительно, термины, используемые русскими для алжирских горцев (кабилы) и для горных поселений (аулы), были идентичны названиям кавказ- ских горцев и их поселениям30. Один офицер, участник кампании 1860-1864 гг. на Северном Кавказе, описывал Алжир, как «...мини- атюр Кавказа. В нашей Алжирии все, и природа и люди, далеко пере- росли размеры французской», наблюдение, процитированное в «Во- енном сборнике»31. Когда в 1925 г. советские войска обстреляли чеченские аулы, чтобы изгнать «бандитский элемент», то они возвращались в тот регион, ко- торый ранее служил местом испытания политики народонаселения. Дмитрий Алексеевич Милютин, основоположник военной статисти- ки в России, оставил свой пост профессора в Академии Генерального 145
штаба в 1856 г. и вернулся на Кавказ, на этот раз как начальник штаба при близком друге Александра II князе Александре Ивановиче Ба- рятинском, только что назначенном наместником на Кавказе и глав- нокомандующим Кавказского театра военных действий. Там, будучи начальником штаба Барятинского, Милютин руководил системати- ческими военными операциями и в конце концов спустя несколько десятилетий военных действий покорил Кавказ32. Одной из мер, в которых он преуспел, было изгнание коренных жителей и замена их русским населением путем систематического и поощряемого госу- дарством создания казачьих поселений. В 1857 г. Милютин писал в письме: «Колонизация европейцев в Америке повела за собою истребление почти всех первобытных там жителей; но в наш век обязанности к человеческому роду требуют, чтобы мы заблаговременно приняли меры для обеспечения сущест- вования даже и враждебных нам племен, которых, по государствен- ной надобности, вытесняем из их земель». Защищая свои взгляды от критики, Милютин описывал цели своей политики: «Стеснение горцев и переселение их предполагается не как средство для очище- ния земель, будто бы недостающих для новых казачьих поселений, а наоборот как цель, для которой пространства, ныне занимаемые неприятелем, заселяются [казаками], чрез что уменьшается числи- тельная сила враждебного нам туземного народонаселения». Русские военные силы не должны были очищать землю, чтобы поселить каза- ков, а скорее — поселить казаков, чтобы очистить землю от туземного населения33. В 1858 г. Александр II одобрил план депортации враж- дебных горских племен на кубанские равнины и колонизации обоих склонов Кавказской гряды казачьими поселениями, которые Милю- тин в докладе 1862 г. называл «русским элементом»34. На протяжении следующих шести лет русские войска систематически продолжали по плану Милютина и под его надзором проводить государственную политику. Кампании графа Николая Ивановича Евдокимова, командира од- ной из колонн под командованием Барятинского, стали поворотным моментом в зарождающейся имперской политике демографического завоевания. Вслед за захватом Шамиля в 1859 г. русские прожекте- ры опасались, что западные державы, как во время Крымской вой- ны, постараются вызвать волнения среди горских племен. Русские военно-морские силы на Черном море были сведены по договору к нескольким таможенным катерам, но русские прожектеры обсуж- дали планы тотального покорения Кавказа и особенно расчистки по- бережья Черного моря. В конце августа 1860 г. князь Барятинский 146
председательствовал на собрании штаба, на котором обсуждались цели будущих операций и их осуществления. Евдокимов заявил, что устрашение — единственный способ обра- щения с горскими племенами и предложил план изгнания всех гор- цев Западного Кавказа из их жилищ на кубанские и ставропольские равнины или в Турцию, а потом — заселения освободившегося реги- она русскими. Военный совет одобрил эти меры, но не единогласно. Прямо с это- го собрания Милютин отправился в Санкт-Петербург, где, как во- енный министр, наблюдал за проведением операций на этом театре военных действий35. В отчете о последнем этапе военных операций Евдокимов заявил, что он достиг своей цели: к началу июня 1864 г. «было закончено выселение туземцев Западного Кавказа»36. Если Российская империя ранее практиковала «демографиче- скую войну», то современники увидели в размахе и систематичности этой кампании новую точку отсчета. Эти меры впервые ставили пер- востепенной целью, писал один из участников, покорение Кавказа37. Такие цели, будь они достигнуты, не исключали гуманитарных сооб- ражений. В начале апреля 1862 г. Милютин, ныне военный министр, предложил, чтобы оскудевшая российская казна помогла осущест- вить эмиграцию горцев с Кавказа к их единоверцам в Османской империи. «Комиссия по делу переселения горцев в Турцию» в сво- ем заключительном докладе привела причудливую таблицу, из кото- рой следовало, что между 1862 и 1865 гг. российская казна потратила «289 678 рублей, 17 копеек» на это переселение38. Милютин писал в 1857 г. о предпринятых гуманитарных мерах по спасению «даже враждебных нам племен», но его предложение «переселения» имело целью вытеснение с Западного Кавказа как можно больше горцев. Ев- докимов и другие полевые командиры радостно одобрили эту меру39. Из чисто тактических соображений Милютин все так же предпочитал «добровольное переселение» горцев (навязанное, разумеется, беспо- щадными военными операциями), а не насильственную депортацию, но при необходимости санкционировал последнюю40. Кампании 1860-1864 гг. на Западном Кавказе, спланированные Милютиным, явили собой главную точку отсчета в «политике на- селения». Кампания насилия была не просто побочным продуктом военных операций. Чтобы «очистить» Кавказ от нежелательного населения, русские войска методически использовали насилие. Это признавали современники и участники. На военном совете в августе 1860 г. Евдокимов прямо заявил, что «террор» — единственный спо- соб воздействия на горцев. 147
Указания полевым частям (следующее относится к июлю 1860 г.) недвусмысленны в этом отношении: «Наступление должно вести как можно решительнее, чтоб разом навести на горцев страх и доказать им невозможность сопротивления; истреблять жилища их дотла; с жите- лями поступать как с пленными; в плен брать только тех, которые бу- дут выходить сами»41. Офицер Ростислав Фадеев, участник операции на Западном Кавказе под командованием Евдокимова, так же откро- венно объяснял методы кампании в статье, опубликованной в «Мос- ковской газете» в 1865 г. Опасаясь, что местное население встанет на сторону врага в грядущей войне, государство поставило цель «очис- тить» данный регион и превратить его в русскую землю. «Конечно, — продолжает Фадеев, — война, веденная с такою целию, могла вызвать отчаянное сопротивление и потому требовала с нашей стороны уд- военной энергии, — надобно было истребить значительную часть закубанского населения, чтобы заставить другую часть безусловно сложить оружие» [курсив мой. — П. X.]42. Для выполнения поставленных задач русские войска обруши- лись на горные поселения-аулы и сожгли их дотла, независимо от того, было ли оказано сопротивление или нет. Один участник вспо- минал, что во время таких операций в ясные дни зачастую не было видно солнца из-за пожаров. Тот же офицер отмечал, что русские войска безболезненно справились с поставленной задачей: жители не оказывали никакого сопротивления, и солдаты занимались толь- ко поджогом домов43. Если жители аулов не брались за оружие, то их или захватывали в плен, или иногда попросту убивали. В одном английском дипломатическом докладе описано, как русский отряд захватил деревню Тубех вместе с сотней жителей. «Когда жите- ли сдались в плен, — говорится в докладе, — русские войска почти всех убили. Среди жертв были две женщины на большом сроке бе- ременности и пятеро детей. Данный отряд входит в войска графа Евдокимова»44. Участникам было безразлично, что подавляющее большинство пленных составляли женщины и дети45. Однако, по словам английского наблюдателя, политика России, «хотя и беспощадная, не была намеренно кровопролитной. Желания уничтожить народ не было; ставилась цель изгнать их». Участвовав- ший в операциях Гейнс откровенно описывал поставленную цель: края должны «обезлюдеть»46, без истребления населения. В этом русские войска преуспели. Один наблюдатель вспоминал, что только что завоеванный регион представлял собой нечто невероятное в кон- це мая 1864 г., в июне и позже47. 148
«Необыкновенное зрелище представил вновь покоренный край в конце мая, в июне и после. Случалось, смотришь с самой великой горы во все стороны: видно множество чудесных долин, хребтов, гор, рек и речек; среди старых, похожих на лес, фруктовых садов то там, то здесь следы бывших жилищ. Но все это было мертво, нигде ни души. ...Не хотелось верить, чтобы на громадном пространстве, насколь- ко видел глаз сверху высокой горы, не было никого; между тем это было так». Официальный отчет об операции переселения заканчивался сло- вами: «В настоящем 1864 г., совершился факт, почти не имевший при- мера в истории, огромное горское население... вдруг исчезает с этой земли; между ними происходит переворот поразительный: ни один из горских жителей не остается на прежнем месте жительства, все стремятся очищать край с тем, чтобы уступить его новому русскому поселению»48. В 1864-1865 гг. русские чиновники произвели ряд статисти- ческих исследований, чтобы определить, сколько горцев теперь проживает в данном регионе. Из этих исследований и отчетов ко- миссии по переселению русские чиновники сделали вывод, что из примерно 505 тыс. туземного населения ушли от 400 до 480 тыс. горцев49. Ученые соответственно оценивали суммарное количество горцев, которые были депортированы, или «эмигрировали» под давлением во время операций 1860-1864 гг., от 500 до 700 тыс. человек. В целом между 1859 и 1879 гг. Кавказ покинуло два миллиона туземцев. По- лагают, что за это время четверть из них погибла50. Очистив регион, чиновники планировали заселить его русски- ми. «Русское население должно было не только увенчать покоре- ние края, оно само должно было служить одним из главных средств завоевания»51. Понятно, что говорить о «политике населения» им- перского режима на Кавказе — это не анахронизм. По окончании Крымской войны Российское государство проводило схожую, но ме- нее систематическую политику изгнания татар в Крыму52. Вслед за завоеванием Кавказа новой ареной для разработки коло- ниальных методов стала Средняя Азия. Здесь точно так же колони- альные методы русских ничем не отличались от европейских, напри- мер, тем, что использовались французами при завоевании Алжира. Одним из исполнителей российского имперского завоевания в Сред- ней Азии был Алексей Николаевич Куропаткин, служивший Россий- ской империи на разных высоких постах почти сорок лет. Начав свою 149
карьеру в Средней Азии, Куропаткин потом стал членом Академии Генерального штаба53. В 1874 г. он был лучшим среди закончивших курс, и в 1875 г. его в награду отправили в учебную поездку. Во время поездки он много времени провел в Алжире, где всего четыре года назад французы подавили мощное восстание кабилов, отняв у них огромные участки лучшей земли54. Из Алжира Куропаткин отправил ряд отчетов в русский журнал «Военный вестник» и впоследствии опубликовал несколько работ о французских операциях в Алжире, в том числе «военно-статистический обзор» этой страны. Но это был не совсем односторонний обмен. Французские офицеры, например, французский главный теоретик колониальной войны Юбер Лио- те, уделяли пристальное внимание русскому завоеванию Кавказа и Средней Азии, в том числе подвигам наставника Куропаткина — ге- нерала Скобелева55. Несмотря на бесспорное очарование восточными красотами Сред- ней Азии, русские военные не одобряли местное население в военном отношении. Не удивительно, что в обоих специальных военно-ста- тистических исследованиях и учебниках порицалась однородность местного населения и отсутствие крепкого русского элемента56. Одно исследование Туркестанского Семиреченского района заканчивалось сухими словами, что «в половине населенных пунктов состав насе- ления нельзя назвать благоприятным, так как русский элемент со- ставляет менее 50 % инородческого... Сводя к одному все изложенное о населении района, необходимо признать состав его, с военной точки зрения, неблагоприятным». Далее, в этом исследовании утверждалось, что «вопрос о колонизации Семиреченской области русским элемен- том весьма важен в военном отношении», и чиновникам предлагалось: «Первыми мерами в этом направлении должно поставить... усиленную колонизацию края русской народностью, хотя бы в ущерб туземным инородцам»57. Это предложение перекликалось с предложениями М. И. Венюкова, одного из русских ведущих специалистов по Средней Азии, а он, что типично, также был выпускником Генерального штаба и участвовал в русских кампаниях 1860-1864 гг. на Кавказе. Начиная с 1870-х гг. Венюков писал в официальных публикациях о необходи- мости задуматься о будущем этнографической «физиономии» Средней Азии и об усилении русского этнического превосходства в том обшир- ном крае. Программа Венюкова была вполне конкретной: он предлагал особые рекомендации для достижения квазинаучного руководства со- ставными элементами населения. Усиливая «русский элемент» путем колонизации, было бы возможно, утверждал он, оказывать сильное влияние на преобразование «физиономии» всего края58. 150
И такие взгляды вышли далеко за пределы кабинетов имперских чиновников. Один из томов популярного «Полного описания нашего Отечес- тва» В. П. Семенова-Тян-Шанского о Туркестане, основанного в из- рядной мере на военно-статистических исследованиях, содержал те же концептуальные категории военных статистиков. Это показное «описание» Туркестана содержало подлинную про- грамму государственного манипулирования населением данного ре- гиона. Хотелось бы, как писал автор, «укрепить русский элемент», проводя координированную политику колонизации59. Имперское государство предпринимало именно такие меры. Правительство поощряло ряд исследований, чтобы выяснить, как наилучшим спо- собом направить «российский элемент» в эти регионы, и в 1905 г. был образован район поселений в Семиречье. Один императорский инспектор описал здешних чиновников-колонизаторов как «фана- тиков», зачастую не ладивших с местными властями и «имевших намерение заселить этот край эмигрантами. ...Здесь наконец [чинов- ники-колонизаторы] оказались в земле, которая, как им казалось, предлагает бескрайние возможности для претворения их идеалов». Когда этим чиновникам-колонизаторам требовалось подсчитать, как распределяется население по этому краю, они просто обращались к карте, составленной офицерами Генерального штаба60. Но военные статистики не просто описывали население чиновникам. Они так- же предлагали меры воздействия на него. Второй том вышедшего в 1910 г. военно-статистического описания Семиреченского района был секретным стратегическим обзором. В нем содержались указа- ния для разных потенциально военных случаев, в том числе харак- терные черты региона на случай народного восстания. С огромной предусмотрительностью в данном томе предсказывалось: «Отвлече- ние же этих частей для борьбы с внешним противником может, при умелом его содействии, дать мятежу распространиться на значитель- ные пространства». В таком случае русские офицеры получали яс- ное указание полагаться на русских переселенцев и предупреждать партизанскую войну со стороны туземных мятежников. Если это случится, то справочник советовал русским войскам брать залож- ников из семей восставших. Взятие заложников, говорилось в нем, поможет отделить более умеренные «элементы» от неисправимых и «легко заставить более умеренные элементы населения вернуться к мирному образу жизни; оставшиеся же шайки беспокойного эле- мента, — продолжал он, — придется истреблять или изгонять за гра- ницу». 151
Книга завершалась вполне предсказуемым предложением о том, что самый надежный способ улучшить стратегическую ситуацию в районе — это колонизировать его «русским элементом»61. Руководствуясь именно этими предвоенными указаниями, рус- ские войска подавляли восстание 1916 г.62 Восстание вспыхнуло, ког- да имперский режим, испытывая нехватку человеческой силы в Пер- вой мировой войне, попытался призвать прежде освобожденное от военной службы туземное население в трудовые батальоны, тем са- мым усилив существующее недовольство колониальной политикой режима. Подавить восстание должен был Алексей Куропаткин63. Со- гласно указаниям 1910 г., русские командиры сформировали отряды добровольцев из недавно появившегося «русского элемента» и вовсю использовали «карательные отряды». Разумеется, начальство предо- ставляло этим отрядам полную свободу действий. Военный губерна- тор Семиречья генерал М. А. Фольдбаум указал своим подчиненным прибегать к мерам, которые сам же и санкционировал: истреблять восставших поселенцев всех до единого, жечь кочевые стойбища и угонять скот64. Точно так же Фольдбаум приказал отделению поли- цейского сержанта Бакуревича уничтожать киргизов и жечь их аулы, что и было исполнено. Командир Пишпекского гарнизона мобили- зовал всех европейских жителей и создал из них карательные от- ряды с целью «запугать туземное население»65. Между тем летучие отряды получили указание загнать киргизов в горы и там их уничто- жить66. Эти насильственные действия повлекли за собой официальное думское расследование во главе с Александром Керенским67. Объехав район, Керенский доложил, что русский карательный от- ряд дотла сжег местные поселения и уничтожил местное население, невзирая на пол и возраст. Он свидетельствовал, что убивали всех: стариков, старух и младенцев. В заключение Керенский писал, что жители «планомерно уничтожались десятками тысяч»68. Одна мест- ная газета сообщала, что все восставшие загнаны в такие горные ре- гионы, где они вскоре ощутят от голода и стихии последствия своего бессмысленного восстания и что уже поступают доклады об их стра- даниях и болезнях, но войскам приказано не проявлять милосердия. В результате подобных мер к январю 1917 г. туземное население Се- миречья сократилось более чем на 20 %, причем для некоторых райо- нов эта цифра составила 66 %69. Русские власти не просто стремились вновь навязать порядок мятежным районам, но и устранить вслед за мятежом саму причину волнений. Полагаясь на свою «науку об обществе», они искореняли 152
то, что им казалось социальными предпосылками мятежа. Куропат- кин, наблюдая за подавлением восстания как военный губернатор Туркестана, 12 октября 1916 г. писал в своем дневнике: «Все обдумы- ваю, как наладить дело в Семиречье, как восстановить в этом богатом крае мирную жизнь, как помирить русское население с киргизским. Прихожу к заключению, что необходимо на долгий срок разъеди- нить, где представится возможным, эти народности». Далее он назы- вал районы, которые, по его мнению, надо было превратить в русские. Через четыре дня Куропаткин провел собрание, где изложил планы изгнания киргизов из некоторых районов Семиречья и переселения русских на их земли для создания районов «с чисто русским насе- лением». Сам Куропаткин указывал, что задача состоит в том, чтобы «создать обособленную от киргиз[ов] территорию с русским населе- нием не только в границах этнографических, но и географических». В своем последнем докладе Николаю II в конце февраля 1917 г. Ку- ропаткин отмечал, что планы конфискации туземной земли в Семи- речье уже составлены и отправлены военному министру «в целях укрепления русского элемента в Туркестанском крае» и образования однородных и чисто русских районов70. Казалось, долгосрочная программа по укреплению района путем умелого обращения с населением вот-вот реализуется. Однако рево- люция 1917 г. помешала претворению плана Куропаткина по изгна- нию всех киргизов с обширных пространств долины Чу и с земель, примыкающих к озеру Иссык-Куль71. Если вполне справедливо то, что самовосприятие Российской им- перии относительно колониальных владений отличалось в целом от «характера и идеологии» других западных колониальных держав72, русскую колониальную практику следует рассматривать в спект- ре прочих европейских колониальных мер. Милютин, Куропаткин и прочие ведущие военные изучали колониальную практику других европейских держав, уделяя особое внимание французскому опыту в Алжире. Русские были хорошо осведомлены по части того, что про- исходило в колониальной военной практике начала XX в. Многие из моделей и методов насилия, обычно отождествляемые с XX в., на са- мом деле были впервые широко применены в XIX — начале XX в. на колониальном пространстве. Пулеметы, колючая проволока, некото- рые формы административного правления, концентрационные лаге- ря — все это возникло или было впервые применено на колониальных окраинах. Например, концентрационные лагеря для гражданских лиц систематически использовались впервые на Кубе генералом Валери- ано Бейлером в 1896-1897 гг.73 Русский наблюдатель в испанских 153
войсках полковник Главного штаба И. Г. Жилинский (впоследствии командующий Северо-Западным фронтом в начале Первой мировой войны) очень детально докладывал о таких мерах, а также о том, что коэффициент смертности среди заключенных достигал 25-30 %, Он описывал такую практику, как «меры по устрашению населения»74. Еще лучше русские военные и общественность в целом были инфор- мированы о более известном использовании англичанами концентра- ционных лагерей во время англо-бурской войны. (Впрочем, полити- ка Англии обрела такую дурную славу не в силу своей уникальности, а, скорее, из-за того, что подвергалась строгой критике в английской прессе и среди общественности75). Русский наблюдатель в южно-африканских войсках во время вой- ны Василий Гурко впоследствии служил русским главнокомандую- щим в 1916 г., и его отчет содержит данные о британских действиях против мятежей76. Русская пресса также широко освещала англий- ские лагеря. Например, «Вестник Европы» описывал и общие анг- лийские меры против восстаний в Южной Африке, и в частности то, что англичане впервые использовали описанные тогда «специальные закрытые лагеря». Вскоре эти лагеря получили известность как «кон- центрационные». «Вестник Европы» писал, что создавалось впечат- ление, будто целью войны было уничтожение буров77. Ханна Арендт предполагает, что империализм служил «подгото- вительной фазой грядущих катастроф». Все же, настаивает Арендт, ужасы империализма «отличались некоторой сдержанностью и конт- ролировались приличиями»78. Колониальное насилие географически вписывалось в колониальные территории. Все, таким образом, опи- санное насилие имело место в ареалах под непосредственным воен- ным правлением, или в ходе военных операций, или в колониальных регионах, управляемых непосредственно военными79. Революция 1905-1907 гг. ознаменовала вторжение такого целенаправленного го- сударственного насилия в гражданскую сферу80. И все же до 1914 г. все еще оставалось концептуальное различие между военно-колони- альными государствами, с одной стороны, и гражданской обществен- ной сферой — с другой. Первая мировая война вновь перенесла колониальную практику насилия на родину, в Европу. Однако по ходу дела война преобразо- вала характер и масштаб насилия. Всеобщая военная мобилизация, ломая традиционный барьер между военной и гражданской сферами, широко распространила ранее существовавшую практику насилия на внутреннюю граждан- скую сферу81. В России Первая мировая война ознаменовала пере- 154
лом, когда империя массированно ликвидировала целые сегменты своего населения, которые в предшествующие десятилетия квазина- учно характеризовались как «ненадежные». Эти ликвидации едва ли диктовались военной необходимостью или местными эксцессами. По всей Европе переход от профессиональных армий к резервной сис- теме — «вооруженной нации» — все больше заставлял европейские государства взирать на любого совершеннолетнего «чужака» как на потенциального врага. Довоенные указания давали русским военным властям в тех областях, которые находились на военном положении, право депортировать индивидов в глубинки империи82. Десятилети- ями военные статистики прилежно каталогизировали «подозритель- ные» народности среди подданных империи, особенно это касалось евреев и немцев. С началом военных действий русские военные офи- циально санкционировали взятие заложников среди собственного населения, чтобы обеспечить коллективную лояльность и готовность к военным реквизициям83. С первых же дней войны власти Российской империи включились в осуществление массовой программы принудительных депортаций из прифронтовых областей, претворяя в политику то, что военные статистики десятилетиями говорили о населении этих областей84. Военные власти наблюдали за принудительной депортацией поч- ти одного миллиона подданных из западных губерний и Кавказа. Так как начало депортаций практически совпало с началом войны, то жестокий и неожиданно затяжной конфликт не мог служить объяс- нением такой политики. Разумеется, военные статистики использовали существующие ан- типольские, антимусульманские и антиеврейские настроения, но при этом переключали их в новый регистр. Меры по депортации еврейских подданных в годы Первой миро- вой войны были не просто возрождением старомодного антииудаиз- ма. Напротив, они отражали переход от традиционных стереотипов (антииудаизм) — к новой форме гражданского антисемитизма, не связанного напрямую с религией и не сосредоточенного исключи- тельно на евреях. Совет министров и Генеральный штаб на протяже- нии 1915 г. спорили по поводу депортаций евреев85. Спор разгорелся между приверженцами старомодного антииудаизма традиционных бюрократов, стремящихся загнать евреев в гетто, и сторонниками но- вомодного антисемитизма «прогрессивных» военных, считавших це- лые слои населения ненадежными в политическом и военном отноше- нии. Именно этот антисемитизм, а не якобы врожденный антииуда- изм русского крестьянства (проявлявшийся, например, в погромах) 155
возбуждал насилие против евреев в последующих революционных потрясениях. Русские власти не ограничивали такие меры территорией своей империи. Основываясь, между прочим, на австро-венгерских перепи- сях населения, русские военные статистики как в специальных сек- ретных анализах, так и в учебниках, долгое время внимательно при- сматривались к этническому составу Австрийской Галиции86. Австро-венгерские военные статистики, фактически, пришли к аналогичным выводам и составили предварительные списки якобы ненадежных «русофильских» подданных87. С началом войны и авс- тро-венгерские, и русские власти старались в первую очередь изоли- ровать, переселить или сразу расстрелять те слои населения Галиции, которые считали «ненадежными» (русские — для австро-венгров, не- мцы и евреи — для русских)88. Эти меры невозможно оправдать одной лишь военной необходи- мостью. Они имеют смысл, только если принять всерьез концепцию преобразования населения или внедрения в него элементов, или лик- видируя некоторые элементы. Все чаще угрозы государству называ- лись профилактическими терминами как угрозы здоровью общества. Русские власти депортировали «ненадежное» население из запад- ного пограничного региона, потому что о нем постоянно говорилось как об «элементе», «губительном», «вредном и опасном для русского народа» — терминология, почти идентичная той, что впоследствии использовалась для оправдания советских «массовых операций» в 1930-х гг. Целью таких мер было воздействие на состав населения, «очищение» регионов от специфических элементов89. В ходе Великой войны депортация «ненадежных и вредных элементов» стала частью концептуального плана, который описали военные статистики. Вы- ступая в Думе, депутаты призывали к тотальной депортации немцев, пусть даже некоторые из них были русскими подданными. После ан- тинемецких погромов в Москве в мае 1915 г., градоначальник выра- зил сожаление, что было слишком много императорских подданных немецкого происхождения, чтобы всех их поместить в «концентраци- онный лагерь» на Средней Волге90. Вместо этого Совет Министров направил военных командиров для рассредоточения депортированных (немецких колонистов, ев- рейских заложников, врагов) по российским губерниям, специально отведенным для этой цели91. Разумеется, имелся риск, что этот «не- надежный элемент» осквернит ранее однородные и надежные внут- ренние губернии. В 1915 г. глава штаба Северо-Западного фронта генерал М. Д. Бонч-Бруевич написал шефу Ставки Янушкевичу, что 156
русские губернии напрочь осквернены враждебными элементами, и потому встает вопрос о точной регистрации всех депортированных вражеских субъектов, чтобы к окончанию войны ликвидировать бес- следно все чуждые элементы92. Когда большевики в октябре 1917 г. пришли к власти, Бонч-Бруевич стал главой штаба и играл важную роль в создании Красной армии. Итак, «колонизационная» политика внедрения «надежных эле- ментов» в регионы — или, точнее, политика депортации одних народ- ностей и одновременного вселения других — едва ли ограничивалась Кавказом или Средней Азией, не была она и инновацией большеви- ков. То, как имперское государство проявило себя в тотальной войне, распространялось на все политическое пространство имперской де- ятельности, которая ранее ограничивалась или колониальными тер- риториями, или «опасными пространствами» больших городов. Та- ким образом, режим Российского имперского государства в условиях тотальной войны выработал целый репертуар приемов, воздейству- ющих на население в целом, которые надо было осуществлять в ус- ловиях революционного разделения93. Если Временное правитель- ство изначально склонялось к всеобщему снятию ограничений с тех русских подданных, которых депортировали в отдаленные районы, то вскоре постановило, что только военные власти могут давать ос- вобождение и только в каждом конкретном случае94. Однако такая карательная политика, основанная на политике населения, не была российской аномалией, а, напротив, представляла собой некую моду- ляцию общеевропейского феномена. В десятилетия перед началом Первой мировой войны Германия тоже проводила «государственную политику, отличавшуюся само- сознанием, спланированную и направленную на изменение состава народностей некоторых областей Прусского королевства». С этой це- лью она исторгла десятки тысяч евреев и поляков как «нежелатель- ный элемент»95. Немецкие власти перенесли эти взгляды и практики на обширные территории, которые они оккупировали в годы Пер- вой мировой войны96. Проводя программу расчленения Российской империи путем создания псевдосуверенных государств, немецкие власти занялись масштабными этнографическими и статистически- ми исследованиями местного населения, надеясь использовать Вос- ток как резервуар для «сброса» перемещенного населения97. Чтобы отгородить это пространство, немецкие прожектеры обсуждали со- здание этнически чистой пограничной полосы в Польше, очищен- ной от всех славян и заселенной немцами98. Чиновники из Ober Ost (нем. — немецкое командование Восточного фронта. — Примеч. пер.) 157
депортировали большие сегменты местного населения и не допусти- ли возвращения сотен тысяч беженцев из России". Гамбургский бан- кир Макс Варбург ратовал в 1916 г. за создание немецких «колоний» в Прибалтике: «Латышей будет легко эвакуировать. В России переселение не считается само по себе жестоким. Народ к нему привык. ...Тем чужим [т. е. нерусским] народам, которые имеют немецкое происхождение и к которым в настоящее время так плохо относятся, можно разре- шить переселиться в этот регион и основать колонии. Их не надо интегрировать в Германию, но просто присоединить, хоть цементом, чтобы они снова не отошли на русскую сторону»100. Наблюдается явный континуум в немецком мышлении между ко- лониальной политикой в Африке и планами в отношении Востока101. В штат Ober Ost входили несколько человек, знавших колониальный порядок в Африке, такие как д-р Георг Эшерих, бывший колони- альный администратор в немецком Камеруне, а впоследствии глава Freikorps Organisation Escherich (нем. — добровольный корпус «Ор- ганизация Эшериха». — Примеч. пер.), разгромившей правительство баварских коммунистов в 1919 г.102 По ходу войны Австро-Венгрия тоже интернировала и депорти- ровала сотни тысяч своих подданных, которых сочла подозритель- ными103. Из оккупированной Сербии австро-венгерские военные чи- новники выселили и интернировали до 180 тыс. жителей104. Анало- гично предложенной Германией пограничной полосе в Польше, Авс- тро-Венгерский верховный главнокомандующий «потребовал, чтобы вдоль границ России, Румынии, Сербии, Черногории и Италии была создана 15-мильная зона и чтобы проживающие “иностранцы” и по- литически ненадежные жители были выселены принудительно. Ос- вобожденные таким образом земли можно было бы заселить инвали- дами и ветеранами». (На это предложение, как и на многое другое, Венгрия наложила вето105.) В своей попытке разобраться с подозри- тельным армянским населением Османская Турция пошла еще даль- ше, осуществляя систематическую резню тех подданных, которых считала ненадежными106. Итак, пока существовали значительные вариации в практике, та- кие меры не считались аномальными для любой нации, и возникли они не просто по причине войны. Депортация и «ликвидация» целых сегментов населения, казавшихся ненадежными, были приложением «политики населения», выработанной за десятилетия, предшествую- щие Первой мировой войне, и впервые использованной в колониях. 158
Первая мировая война снова ввела эти практики и связанное с ними насилие в Европу и значительно расширила свои масштабы. Советские командующие 1925 г., проводившие операцию против бан- дитов в Чечне, использовали ряд методов, вначале широко применяв- шихся в колониальном контексте. Ведь и сами командующие были продуктом Первой мировой войны. М. А. Алафузо, офицер, ответ- ственный за разработку планов для советской антибандитской опера- ции 1925 г. в Чечне, получил подготовку в Российской имперской ар- мии, а в годы Первой мировой войны окончил ускоренные курсы при Генеральном штабе. Четверо подначальных, на которых он возложил выполнение операции, также стали офицерами в годы Первой миро- вой войны107. Их жизненный путь подтверждает справедливость ут- верждения Уильяма Розенберга, что политика большевиков «по сути, являлась скорее радикальным продолжением, чем революционным разрывом с прошлым»108. Первая мировая война закончилась не И ноября 1918 г. и не ле- том следующего года в Версале; она корчилась в судорогах револю- ций и гражданских войн по всей Центрально-Восточной Европе. В этих гражданских войнах методы, выработанные за предшествую- щие четыре года для внешних войн, обратились на внутренние кон- фликты. В свете этого Гражданскую войну в России можно было бы считать единственным ярчайшим примером более масштабной «ев- ропейской гражданской войны», прошедшей через Великую войну и вышедшей за ее пределы. Насилие Гражданской войны в России зачастую изображалось как результат жестоких обстоятельств этого периода или какого-то насилия, присущего русской жизни. Однако вместо того, чтобы не считать насилие русской Гражданской войны чем-то sui generis (лат. — своеобразное. — Примеч. пер.), можно было бы взглянуть на нее, как на продолжение государственных практик, задуманных в XIX в. и массово внедренных в годы Великой войны. Действительно, в одном раннем исследовании о борьбе ЧК с банди- тизмом в Сибири в 1920-1922 гг. отмечалось, что семилетний опыт войны [1914-1921] наложил заметный отпечаток на повстанческое движение109. Выйдя из опыта тотальной войны и имея общую кон- цептуальную матрицу для политики населения, «белые» так же, как и «красные», рефлексивно разлагали население на «элементы» раз- ной степени надежности. В 1918 г. антисоветское правительство на Дону, в казачьем райо- не, на самом деле приняло декрет, законно санкционировавший де- портацию индивидов, не принимавших его программу. На соседней Кубани антисоветская законодательная власть (Рада) зашла так да- 159
леко, что обсуждала меры по удалению всех неказаков. Один делегат даже предложил их всех «поубивать»110. Выступление этого казачьего депутата наводит на мысль, что «белые» тоже практиковали «профилактику насилия элементов», считавшихся зловещими или вредными. Евреи были «микробами» или «бациллами», большевизм — «социальной болезнью». Благода- ря многим существующим трактовкам применение «белыми» наси- лия было не «необдуманным», но прекрасно структурированным. Разумеется, антисоветские движения прилагали гораздо меньше усилий, чем советские, пытаясь выразить значение их действий в текстуальных формулировках. Тем не менее вполне ясно, что ис- пользование насилия не было произвольным или случайным, но преднамеренным. Можно было бы провести здесь аналогию с не- мецким добровольным корпусом (Freikorps), который также вышел из хаоса конца войны. Идеология добровольного корпуса представ- ляла собой скорее этику и стиль, чем связную доктрину, и все-таки это была идеология111. Трудно вообразить, что уничтожение евреев в годы Гражданской войны, составившее, по некоторым данным, 150 тыс. убитых, смогло свершиться без какой-либо идеологии — и, особенно, страшна связь, проведенная между евреями и коммунис- тами112. Антисоветские командиры и пехотинцы полагали, что зна- ют, кто их враги, равно как полагали, что знают, как им поступить с такими врагами. Белые командиры с пристрастием допрашива- ли военнопленных, отбирая тех, кто казался им нежелательным и неисправимым (большевики, евреи, балты, китайцы) и впослед- ствии расстреливали их группами — этот процесс белые называли «фильтрацией»113. Один служащий «белой» контрразведки объяс- нял, почему его органы так часто прибегали к расстрелу: «то, что вредно, никогда не может быть полезно», и в таких случаях «луч- шее лечение — хирургия». Конечно, он считал евреев наиболее заслуживающими такого «хи- рургического» вмешательства114. Этот служащий понимал свою зада- чу в духе политики населения: он полагал, что защищает общество от тех индивидов, которые могли его заразить. «Белые» командиры точно так же верили в положительные ре- зультаты политики населения. Глава штаба Врангеля генерал-майор Махров, выпускник Академии Генерального штаба, подсказал ему в апреле 1920 г., что единственный способ оздоровить Донскую об- ласть — это вернуть в нее «самый активный элемент», имея в виду тех казаков, которых эвакуировали в Крым. Предлагая, так сказать, но- вую колонизацию Донской области надежным и активным казачьим 160
элементом, Махров, предлагал, таким образом, инверсию советской программы «расказачивания» (см. ниже115). Итак, предпосылки и методы насильственных действий сущес- твовали задолго до большевистского режима. Преемственность в дисциплинарной сфере и персонале обеспечивала то, что шаблон политики населения перекочевал и в советский период. Например, офицеры Генерального штаба из императорской армии продолжали преподавать военную статистику в советской Академии Генерального штаба116. Но тогда Советы использовали «насилие как метод», чтобы структурировать население, согласно модели, преломившейся через призму марксизма. Советская политика, так часто изображаемая са- мобытной и уникальной по своей преступности и беспощадности, просто смещала ранее существовавшие практики с этнокультурной оси на классовую. Действительно, концептуальная структура поли- тики населения стала так преобладать в советский период, что пред- ставление об «элементе», означавшем конкретный и качественно са- мобытный компонент общества, перешел из чисто административной терминологии в разговорную речь117. Однако Советская власть по- ставила новые цели для использования практик, заимствованных из общеевропейского репертуара. Русская революция произошла в пе- риод мобилизации к тотальной войне. Институты и методы тотальной мобилизации инкорпорировались в общества и правительства других воюющих сторон, но они либо об- ходились без существующего порядка, либо подчинялись ему, как только заканчивалась война. В революционной России институты и методы тотальной мобилизации стали строительными блоками нового государственного и социально-экономического порядка. По причине особого момента возникновения и характера большевист- ской идеологии централизованное Советское государство на протя- жении своего существования имело очень мало институциональных препятствий для формулировки и насаждения политики. Поэтому революция предоставила новую матрицу для практик, порожденных тотальной войной. Если изначально эти методы разрабатывались против внешних врагов и были предназначены для использования только во время чрезвычайного периода военного времени, то Со- ветское государство существенно преобразовало задачи, для которых применялись эти практики. Государство, преданное делу революции, смогло распространить практики тотальной войны от их былой огра- ниченной цели ведения военных действий против внешних врагов на новую, более всеобъемлющую и открытую цель: формирование рево- люционного общества. 161
Большевистский революционный проект дал мощный и ориги- нальный организующий принцип для политической власти и ее ме- тодов социальной интервенции. Изначально советский режим стре- мился практиковать науку об обществе со всеми вытекающими отсю- да последствиями. В 1919 г., в разгар Гражданской войны, Советское государство занялось политикой «расказачивания». Эта попытка ликвидации целого «элемента» населения не была некой защитной реакцией на враждебную группу, напротив, она представляла собой опережающую попытку сохранить казачьи районы для советской власти, отсекая якобы контрреволюционные элементы. Партийный декрет, досконально излагавший эту политику, призывал к методич- ному использованию «массового террора» и недвусмысленную «то- тальную ликвидацию» казацкой элиты118. Один местный советский чиновник этого периода высказал мнение, что, если не перебить всех казаков и вновь не заселить Дон переселенцами, советской власти там не будет119. В одном политическом обзоре старый большевик выска- зался, что цель «расказачивания» — «оздоровить Дон», ликвидируя, фактически уничтожая множество казаков. И одним моментом этой официально провозглашенной политики населения было проведение «аграрно-переселенческой политики»120. Как следствие этого декрета было хладнокровно расстреляно до де- сяти тысяч человек. Однако через несколько месяцев режим отказался от расказачива- ния и признал казаков полноправной частью советского населения. Это внезапная перемена наводит на мысль, что опасность представ- ляла не сама конкретная категория. В зависимости от момента такой категорией могли быть казаки, офицеры, бандиты, кулаки или троц- кистско-японские агенты. Скорее основной чертой был воспринима- емый шаблон, согласно которому конкретные «элементы» отождест- влялись со злом, которое надо устранить, чтобы и сохранить здоровье общества, и преобразовать его в некий идеализированный образ. Та- ким образом, расказачивание было просто примером всеобъемлющей советской склонности к сотворению образов общества посредством вычитания, равно как и сложения121. Вообще, советские чиновники готовы были изменить профиль на- селения некоторых регионов, прибегая к тем самым мерам, которые царский режим использовал для создания профиля в первую оче- редь. В 1920-1921 гг. Советское государство стремилось изменить демографическую ситуацию на Кавказе, сформированную полвека назад по программе имперского режима и нацеленную на изгнание горцев. Теперь, в октябре 1920 г. было принято решение Политбю- 162
ро об изгнании тысяч казачьих семей как «контрреволюционеров» и переселении на их место горцев. Когда некоторые казачьи станицы в регионе восстали против советской власти, Сталин доложил Ле- нину, что это восстание просто облегчает депортацию, предоставляя «удобный повод». Словами, удивительно напоминающими размыш- ления Куропаткина в 1916 г., Сталин доказывал, что «сожительство казаков и горцев в одной административной единице оказалось вред- ным, опасным». В ходе операции советские войска дотла сожгли ста- ницу Калиновскую, полностью «очистили» станицу Ермоловскую и депортировали все мужское население пяти станиц на Север — на принудительные работы. В целом, депортации подлежали девять ты- сяч семей122. Точно так же, как это было на Кавказе, советская политика в Тур- кестане была симметрична имперским колониальным мерам123. Если царский режим предложил депортировать местных жителей Семире- чья, чтобы освободить место для русских переселенцев в 1916-1917 гг., то Советское государство стало депортировать русских переселенцев и менять их местами с коренным населением. Декрет Политбюро от 29 июня 1920 г. изложил политику «земельной реформы», которую следовало реализовать посредством «карательных средств депорта- ции» и «депортации кулацкого элемента». Однако точно так же, как готовящемуся выселению киргизов помешала революция 1917 г., так и решение Политбюро от августа 1920 г. положило конец системати- ческой депортации «русского элемента» из Семиречья124. Если имперский режим широко использовал такие меры в коло- ниальных пространствах и на окраинах империи, то тотальная вой- на и гражданский конфликт распространили их на всю советскую территорию, где такие методы равно использовались как красными, так и белыми. В ходе Гражданской войны Советское государство все чаще пользовалось расплывчатым термином «бандитизм» для кри- минализации и патологизации политической деятельности. Объеди- няя в себе политическую оппозицию и криминальное отклонение, это понятие включало в себя тот смысл, что сопротивление — это просто антиобщественное поведение, от которого общество следует огра- дить. Бандитизм характеризовался скорее не как действие, а как об- щественное явление. Советские власти стремились не к тому, чтобы восстановить порядок, они скорее понимали свою задачу как борьбу с бандитизмом, в ходе которой надо было «устранить и ликвидиро- вать бандитский элемент». Таким образом, советские чиновники ви- дели в бандитизме (который характеризовался то как «опасная эпи- демия», то как «психическое заболевание») симптом наличия более 163
глубинной проблемы: существования зловещих и опасных элемен- тов. Как только симптом бандитизма вскрывал присутствие опасных элементов, требовалась чистка, независимо от того, сопровождалось ли это восстанием или нет. Поэтому военные операции проводились исключительно для того, «чтобы устранить и ликвидировать бандитский элемент» и «очистить зараженные бандитизмом районы»125. План операций ЧК, представ- ленный в ЦК на вторую половину 1921 г., включал раздел «о чист- ках Самарской, Саратовской и Тамбовской губерний и территории поволжских немцев». ЧК полагала, что главное — это «изъятие всех активных участников восстаний из указанных районов и переброску их в отдаленные губернии»126. Ведущим теоретиком и практиком антибандитских операций был Михаил Тухачевский, чья операция против антоновщины в Там- бовской губернии стала образцом для будущих «антибандитских» кампаний. Его задачей, согласно целому вороху официальных поста- новлений и приказов, было, во-первых, занять территорию, а потом устранять, выкорчевывать и ликвидировать бандитский элемент127. Использовались все отработанные приемы принуждения — «немед- ленное физическое уничтожение», концентрационные лагеря, взятие заложников. Самые вредные «бандитские элементы» приговарива- лись к расстрелу специальными «тройками». Остальные бандиты и их семьи, равно как любой человек, заподозренный в бандитиз- ме, и его семья подлежали высылке в глубь России для содержания в концентрационных лагерях. К августу 1921 г. советские власти в Тамбове посадили в тюрьму или депортировали 100 тыс. человек, 15 тыс. — расстреляли128. Самой позорной мерой, применяемой Туха- чевским в этих операциях, было использование против взбунтовав- шихся деревень ядовитого газа, изобретенного в годы Первой миро- вой войны129. Методы Тухачевского традиционно приводят в качест- ве примера военного проявления большевистской жестокости. Но он получил военное образование при старом режиме, где, вероятно, изучал военную статистику, а затем прошел Первую мировую войну. Начальник штаба Тухачевского в самый разгар тамбовской операции, равно как все его непосредственные военачальники по планированию антибандитских операций, были плодами образования император- ского Генерального штаба. Покончив с антоновщиной, советские войска сразу отправились бороться с бандитизмом в другие районы. Туда они принесли свои методы. Для борьбы с бандитизмом, вспыхнувшим на Дону в 1921.г., партийные чиновники в июле того же года учредили Донское област- 164
ное военное совещание по борьбе с бандитизмом, подчиненное Всесо- юзной комиссии по борьбе с бандитизмом. После того как политика амнистии провалилась, и бандиты, как следует из докладов, захва- тили 30 % этой территории, Донское областное военное совещание в сентябре 1921 г. обратилось к карательным мерам, т. е. к расстре- лам и взятию заложников130. Председатель северного участкового военного совещания описывал свою задачу таким образом: «Уничто- жить совершенно живую силу бандитизма и всех его пособных сил. ...Для этого необходимо всеми способами и средствами: (1) выловить всех лиц, участвовавших в бандах непосредственно, и выловить всех тех, кто оказывал содействие отдельным шайкам бандитов, и (2) за- тем часть из них беспощадно уничтожить, а остальных выселить за пределы области»131. В 1926 г. Тухачевский подвел итог уроков, вынесенных из его антиповстанческих операций в ряде статей132. Он подчеркивал, что командиры должны действовать как на политическом, так и на во- енном фронтах. Но «в районах прочно вкоренившегося восстания приходится вести не бои и операции, но, пожалуй, целую войну, ко- торая должна закончиться прочной оккупацией восставшего райо- на... ликвидировать самую возможность формирования населением бандитских отрядов. Словом, борьбу приходится вести не с бандами, а со всем местным населением». Перед каждой операцией «органы ЧК или ГПУ должны составлять возможно более полные списки как бандитов... так и тех семей, откуда они происходят»133. Один список от Тамбовской операции 1921 г. содержал более 10 тыс. таких имен134. Такие люди либо подлежали депортации, либо попадали в концент- рационные лагеря. Тухачевский заканчивает свой обзор «общими вы- водами»: «Из репрессий наиболее действительными являются: выселение семей бандитов, укрывающих своих членов, конфискация их иму- щества и передача его советски настроенным крестьянам. Если высе- ление трудно организовать сразу, то необходимо устройство широких концентрационных лагерей. ...При выполнении этих условий чистка населения будет протекать в полном согласии с действиями Красной Армии против тех или других банд. Банды будут истребляться или на поле боя, или извлекаться из их территориальных округов во время чистки»135. Рассматривать военные операции через такую социальную приз- му не было ни русской, ни большевистской аномалией. Многие пред- 165
ложения Тухачевского, в том числе его настойчивое утверждение о независимости военной деятельности и политических инициатив, уже высказывались десятком лет ранее Юбером Лиоте, ведущим те- оретиком и практиком французской колониальной войны в Алжире, Индокитае, на Мадагаскаре и особенно в Марокко136. Лиоте тоже утверждал, что надо не просто сражаться с бандитскими формиро- ваниями, но изменять социальное окружение таким образом, чтобы оно стало враждебным им. Подавляя большое восстание в Марокко в 1924 г., Лиоте даже требовал, чтобы его начальство позволило ему использовать ядовитый газ против восставших. (Париж ответил от- казом. Испанские войска не растерялись и применили газ против ма- рокканских повстанцев в своей зоне137.) Когда опыт тотальной войны и революции расширил методы, ранее используемые ограниченно в колониальном контексте, Со- ветская власть вновь перенесла эти более масштабные практики на окраины. Советские кампании на протяжении 1920-х гг. в Чечне и Средней Азии были социалистическими попытками уничтожить ислам. Докладывая об успешном завершении антибандитской опе- рации в Чечне в 1925 г., глава Военно-революционного совета СССР вполне доверял урокам, которые советские войска вынесли из прош- лых кампаний в годы Гражданской войны и борьбы с «бандитами» на Украине и в Тамбове138. Советская власть продолжала заниматься статистикой и практиковать «политику населения» вплоть до ста- линского периода. В свете этого хорошо известно и гораздо более масштабное при- менение насилия Советским государством в последующие десятиле- тия, которое осуществлялось в концептуальных рамках, дающих воз- можность построения социалистического общества, отсекая злостные элементы, грозившие осквернить его. И вера в возможность создания чистого социалистического общества путем политического вмеша- тельства, и специфические методы, используемые для спасения этого общества, предшествовали Большому террору. Следовательно, наси- лие государства в 1930-е гг. было радикальным расширением и рас- пространением ранее существовавших стремлений. Раскулачивание, зачастую считающееся первым залпом кампании, которой мог руко- водить только Сталин, имело поразительное сходство с кампанией расказачивания, проводившейся на десять лет раньше. Действитель- но, единственный плодотворный способ понять раскулачивание — это видеть в нем упреждающую, антибандитскую кампанию в обще- союзном масштабе, попытку отсечь «вредный» элемент, а не войну с крестьянством в целом. Советские оперативные приказы раскула- 166
чивания ставили цель очистить колхозы от кулаков и прочих контр- революционных элементов139. Большой террор был точно так же на- правлен на уничтожение «элементов», на этот раз «антисоветских», «контрреволюционных» и «социально чуждых». Партийный Пленум (февраль-март 1937 г.) — переломный момент в развертывании Тер- рора, — вдумчиво обсуждал мнимое наличие множества «антисовет- ских элементов» в советском обществе. Снискавший позорную из- вестность Приказ НКВД за № 0047 «Об антисоветских элементах» назначал расстрел «самых враждебных... элементов» и десять лет ла- герей для менее враждебных. С чудовищной точностью Советское государство намечало по каждому району контрольные цифры всех «антисоветских элементов» (259 450 человек) наряду с точным ко- личеством относившихся к первой «самой враждебной» категории, подлежавшей расстрелу (72 950) — количество, приблизительно равное 10 % от всех казней, осуществленных в 1937-1938 гг.140 В по- следующие десятилетия, до самой смерти Сталина в 1953 г., Совет- ское государство продолжало отсекать одни «элементы» населения и вживлять другие. Рассматривая поощряемое государством насилие против разных социальных и этнических групп с 1917 г. до самой смерти Сталина, замечаешь не то, что режим движется зигзагом от одной репрессии к другой. Скорее видишь государство, постоянно стремящееся вылепить свое население, согласно прикладной науке об обществе. Конечно, интенсивность и размах советского насилия сильно видоизменялся, и отдельные категории преследования тоже менялись. Но Совет- ское государство оказалось удивительно последовательным в работе с определенным шаблоном политики населения, предполагавшим, что некие элементы среди населения можно идентифицировать и что благополучие населения требует либо изъятия, либо ликвидации вредоносных элементов. Однако методы и дисциплины политики населения в Совет- ском Союзе были определенной вариацией более общих тенденций. Ключевыми моментами в кристаллизации таких практик были, во-первых, новые представления об обществе, возникшие в XIX в.; во-вторых, колониальный административный и военный опыты конца XIX в. и, в-третьих, Первая мировая война как катализатор исторических событий. С выгодной позиции европейского колони- ального опыта, равно как ведения войны на Востоке во время Вели- кой войны, государство большевиков видится не столь уж большим исключением из европейских норм. Ханна Арендт справедливо 167
предполагает, что истоки самых страшных событий XX в. следует искать в XIX в. Поэтому замечания Алексиса де Токвиля по поводу Французской революции, звучат так, будто они относятся к Рус- ской революции: «...Значительное число методов, используемых революционным правительством, имели прецеденты и прообразы в мерах, принимавшихся по отношению к простому народу на про- тяжении двух последних веков монархии. Старый порядок передал Революции многие из своих форм, а та дополнила их жестокостью своего гения»141. 1 Второе покорение Кавказа: большевики и чеченские повстанцы // Ро- дина. 1995. № 6. С. 43-48; «Сталин дал личное согласие»: документы о собы- тиях в Чечне // Вестник Старой площади. 1995. № 5. С. 140-151. Все доку- менты цитируются по этим изданиям. 2 Мы с Дэвидом Хоффманом развиваем это положение в работе: Hoffmann D., Holquist Р. Cultivating the Masses: The Modern Social State in Russia, 1914-1941. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press (в печати). 3 Brubaker R. Aftermaths of Empire and the Unmixing of Peoples // After Empire / Ed. K. Barkey, M. von Hagen. Boulder; Colo.: Westview, 1997. 4 Hacking I. Biopower and the Avalanche of Printed Numbers // Humanities in Society. 1982.5. № 3-4. P. 279-295. Здесь: P. 281. 5 Hacking I. Taming of Chance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990; Hom J. Social Bodies. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1994. 6 Blum I. Oublier 1’etat pour comprendre la Russie // Revue des Etudes slaves. 1994. 66. № l.P. 140-141. 7 Дерюжинский В. Ф. Политическое право: пособие для студентов. СПб.: Сенатская типография, 1911. С. 14-16; Птуха М. В. Очерки государственной статистики населения и моральной. Петроград: Тип. Фроловой, 1916. 8 Большая энциклопедия Южакова. СПб.: Просвещение, 1904-1909. Статья «Население». 9 ЦСУ. Программы статистических курсов, районных и губернских. М.: ЦСУ, 1920. С. 9-11. 10 Rich D. The Tsar’s Colonels. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1998; Idem. Imperialism, Reform, and Strategy: Russian Military Statistics, 1840-1880 // Slavonic and East European Review. 1996. 74. № 4. P. 621-639. О более широком влиянии военной статистики см.: ПыпинА. Н. История рус- ской этнографии: В 4 т. СПб.: Тип. Стасюлевича, 1892. Т. 2. С. 305-309; Т. 4. С. 79-80. 11 Я признателен Реджинальду Зельнику, который подсказал мне многие мысли в этом параграфе. 12 Столетие военного министерства, 1802-1902. СПб.: Тип. М. О. Воль- фа, 1911. Т. 3. Отд. 6. С. 240-243. Милютин заложил основные принципы но- вой дисциплины в кн.: Милютин Д. Первые опыты военной статистики: 2 т. 168
СПб.: типография военно-исторических заведений, 1847-1848. Т. 1. С. 38-39, 44-45,54,56,58. 13 Морозов Е. Ф. Последний фельдмаршал // Русский географический сборник. 1997. № 2. С. 33-38; Van Dyke С. Russian Imperial Military Doctrine and Education. N. Y.: Greenwood, 1990. P. 20-21; Машкин H. А. Высшая воен- ная школа Российской империи. М.: Academia, 1997. С. 225-232. 14 Slezkine Yu. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca; N. Y: Cornell University Press, 1994; Knight N. Grigor’ev in Orenburg // Slavic Review. 1999.58. № 4; Idem. Ethnicity, Nationality and the Masses: Narod- nost’znA Modernity in Pre-Emancipation Russia // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Ed. D. Hoffmann, Y. Kotsonos. N. Y: Macmillan, 2000. P. 41-64. 15 Jersild A. L. Ethnic Modernity and the Russian Empire // Nationality Papers. 1996. 24. № 4. P. 641-648. Здесь: P. 643,645. 16 Токарев С. А. История русской этнографии. M.: Наука, 1966. С. 316. 17 Содержанием этого абзаца и особенно последним наблюдением я во многом обязан соображениям профессора Найта. 18 Янсон Ю. Е. Устройство правильной переписи населения в России // Сборник государственных знаний. СПб.: Д. Е. Кожанчиков, 1874-1875. Т. 1-2. См. также: Риттих А. Ф. Племенной состав контингентов русской ар- мии и мужского населения Европейской России. СПб.: А. А. Ильин, 1875; Гребенщиков Я. А. Военная организация и статистика // Сборник государ- ственных знаний. 1879. Т. 7. 19 Очерк развития вопроса о всеобщей народной переписи в России. СПб., 1890. С. 1, 8-11, 31-40; о результатах см.: Общий свод по империи ре- зультатов разработки данных первой всеобщей переписи населения. В 2 т. СПб.: Тип. Н. Л. Ныркина, 1905. Обе работы подчеркивают то, что новая «всеобщая» перепись коренным образом отличалась от былых ревизий, про- водившихся исключительно из «соображений фискально-финансового ха- рактера»: Общий свод. Т. 1. С. 1. 20 Об учебнике Генштаба см.: Золотарев А. М. Записки военной статис- тики: В 2 т. СПб.: А. Е. Ландау, 1885. Среди учебников для кадетских и во- енных училищ следующие: Золотарев А. М. Военно-географический очерк окраин России: Курс военных и юнкерских училищ. СПб.: Тип. М. П. Фро- ловой, 1903; Канненберг В. Р. (преподаватель Пажеского Корпуса). Военная география: Курс военных училищ применительно к программе 1907 г. СПб.: Березовский, 1909; капитан Завадский Е. (преподаватель в Николаевском Кавалерийском училище). Военная география: Общий обзор России и крат- кие обзоры Германии и Австро-Венгрии. СПб., 1909; полковник Генштаба Гиссер, подполковник Марков (преподаватели в Павловском и Владимирском военных училищах соответственно). Военная география России. СПб.: Ти- пография Guards Staff и Петербургского военного округа, 1910; полковник Генштаба Гиссер, подполковник Марков. Военная география: Военная органи- зация Германии, Австро-Венгрии, Румынии, Турции, Китая и Японии; Крат- кий обзор иностранных пограничных театров. СПб.: Типография Guards Staff и Петербургского военного округа, 1911. 169
21 Завадский Е. Военная география. С. 1. [курсив оригинала]; подобные формулировки на с. 2, 34; Гиссер, Марков. Военная география России. С. 5. 22 Канненберг В. Военная география. С. 16; подобные же формулировки в: Завадский. Военная география. С. 38; Золотарев А. Записки военной ста- тистики. Т. 1. С. 120. 23 Канненберг В. Военная география. С. 19-20; аналогичные утверждения можно найти практически во всех военно-статистических исследованиях. 24 В более ранних исследованиях разные составные «элементы» населе- ния каталогизировались, но им не давалась качественная оценка. В учебни- ке Золотарева (1885) даны описательные типологии разных «элементов»: Золотарев. Записки. Т. 2. С. 31, 92, 163, 275; Он же. Военно-статистический очерк. С. 18. Канненберг, Гиссер и Марков и Завадский следуют шаблону Зо- лотарева. 25 Полковник Генштаба Надежный Д., подполковник Генштаба Романов- ский Ю. Дальний Восток: В 3 т. СПб.: Бенке, 1911 [конфиденциально; каж- дый экземпляр пронумерован]. Т. 3. С. 131-138. См. также: Панов А. Желтый вопрос в Приамурье: Историко-статистический очерк // Вопросы колониза- ции. 1910. №7. С. 53-117. 26 Об этой тенденции в других сферах см.: Steinwendel Ch. The Making of Difference: The Construction of the Category of Ethnicity in Late Imperial Russian Politics // Russian Modernity / Ed. Hoffmann, Kotsonis. P. 67-86. 27 Например, Lieutenant Colonel MacGregor С. M. Central Asia: A Con- tribution towards the Better Knowledge of the Topography, Ethnography, Statistics and History, Compiled for Military and Political Reference [конфи- денциально]. Calcutta: Superintendent of Government Printing, 1871-1873; Townshend Mayer S. R., Paget J. Afghanistan: Its Political and Military History, Geography and Ethnology. L.: Routledge, 1879. 28 Infantry Captain and Professor at Saint-Cyr Recoing. Geography militaire des colonies fran^aises, suivi d’un apercu sur la geographic militaire et maritime des colonies anglaises. P: Librairie militaire de L. Baudoin, 1884; Dubois M. Precis de geographic a 1’usagedes candidates a I’Ecole 8рёс1а1е militaire de Saint-Cyr. P: Masson, 1895; о роли этнографов Французской армии в формировании по- литики, см.: Hoisington W. Lyautey and the French Conquest of Morocco. N. Y.: St. Martin’s, 1995. P. 12,64. 29 U.S. War Department. Notes on China. Washington: Government Printing Office, 1900; U.S. War Department. Military Notes on Cuba. 1909. Washington: Government Printing Office, 1909. 30 Беренс А. Кабылия в 1857 году // Военный сборник. 1858. № 2. С. 247-274; № 3. С. 121-172, 449-486; Очерк возмущения сипаев в Ост-Ин- дии // Военный сборник. 1858. № 2. С. 107-138. 31 Фадеев Р. А. Письма с Кавказа // Собрание сочинений Р. А. Фадеева. СПб.: В. В. Комаров,1889. Т. 1. Гл. 1. С. 118-120. Обзор «Писем с Кавказа» Фадеева помещен в: Военный сборник. 1866.47. Ч. 3. С. 1-16. 32 Pinson М. Demographic Warfare: An Aspect of Russian and Ottoman Policy, 1854-1856. Harvard University, 1970 (Ph.D. diss.). 170
33 Доклад Милютина военному министру (29 ноября 1857 г.) и последу- ющая переписка в ответ на критику генерал-адъютанта Кочубея содержится в: Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссией / Ред. Е. Фе- лицын. Тифлис: Канцелярия главноначальствующего гражданской частью, 1904. Т. 12. С. 757-763, цитаты со с. 763, 761 (курсив оригинала). О распро- страненной европейской риторике и практике искоренения коренных наро- дов см.: Lindqvist S. «Exterminate All the Brutes!» N. Y.: New Press, 1996. 34 Записку Милютина о заселении Западного Кавказа русским элемен- том (3 апреля 1860 г.) см.: Акты. Т. 12. С. 981-983. 35 Граф Николай Иванович Евдокимов // Русская старина. Август. 1889. С. 395-398; о плане операций князя Барятинского см.: Акты. Т. 12. С. 664-666 (письмо военному министру, 29 декабря 1860 г.); о надзоре Милютина над этими операциями в его бытность военным министром, см.: Милютин Д. А. Воспоминания: 1860-1862. М.: Российский архив, 1999. 36 Отчет гр. Евдокимова о военных действиях, исполненных в Кубан- ской области в период времени с 1 июля 1863 года по 1-е июля 1864 года // Т. X. Кумыков. Выселение адыгов в Турцию — последствие кавказской вой- ны. Нальчик: Эльбрус, 1994. С. 47-76. Здесь: С. 75. 37 Фадеев Р. А. Письма с Кавказа. Т. 1. Гл. 1. С. 148-149 (Фадеев учас- твовал в операциях как офицер; его «Письма» были сначала опубликова- ны в «Московских ведомостях» в 1864-1865 гг.); Он же. Дело о выселении горцев // Собрание сочинений. Т. 1. Гл. 2. С. 61-76. Другие современники разделяли мнение Фадеева, что эти кампании были новой точкой отсчета: Граф Евдокимов. С. 399; Берже А. П. Выселение горцев с Кавказа // Русская старина. Февраль. 1882. С. 337-339; Гейнс К. Пшехский отряд // Военный сборник. 1866. Т. 47. № 1. С. 3,4,6. Т. 49. № 5. С. 38. 38 Доклад Комиссии по делу переселения горцев в Турцию, 18 февраля 1865 г., г. Тифлис // Т. X. Кумыков. Выселение адыгов в Турцию. С. 21-41. Приведенные данные: С. 40. 39 Милютин. Записка (3 апреля 1862 г.); Евдокимов. Отчет (25 июля 1862 г.); письмо от Карпова, начальника штаба Кавказской армии, Евдокимо- ву (9-10 августа 1862 г.); Евдокимов — Карпову (5 сентября 1862 г.) // Акты. Т. 12. С. 983, 1006-1007, 1009-1010; также: Pinson. Demographic Warfare. Р. 115. 40 Доклад Милютина командующему Кавказской армией (3 ноября 1864 г.) // Переселение горцев в Турцию / Под ред. Г. А. Дзагурова. Ростов- на-Дону: Севкавкнига, 1925. С. 36-37; прочие документы, отражающие про- должающееся участие Милютина в этой кампании: С. 28-29,40-46. 41 Гейнс. Пшехский отряд // Военный сборник. 1866. Т. 49. № 5. С. 18; ра- нее Гейнс излагал задачу таких военных операций: «в наведении ужаса на не- приятеля». {Он же. Пшехский отряд // Военный сборник. Т. 48. № 4. С. 238.) 42 Фадеев. Письма с Кавказа. Т. 1. Ч. 1. С. 150. 43 Гейнс. Пшехский отряд. № 1. С. 29. 44 Consul Dickson to Earl Russell. March 17. 1864 // House of Commons. Accounts and Papers. 1864. Vol. 63. P. 583. 171
45 Гейнс. № 3. С. 41-44; Лилов А. Последние годы борьбы русских с горца- ми на Западном Кавказе // Кавказ. 1867. № И. С. 62. 46 Lord Napier to Earl Russiell. May 23.1864 //House of Commons. Accounts and Papers. 1864. Vol. 63. P. 589; Гейнс. Пшехский отряд. T. 49. № 5. С. 38. 47 Духовский, как приведено в работе: Лилов. Последние годы борьбы русских с горцами на Западном Кавказе // Кавказ. 1867. № 19. С. 110. 48 Переселение туземцев Кубанской области в Турцию и на указанные им места в пределах области, см.: Кумыков. Выселение адыгов в Турцию. С. 88-112. Здесь: С. 88. 49 Эти цифры из трех разных документов приводятся в: Кумыков. Высе- ление адыгов в Турцию. С. 39,46,105. См. также: Числовые данные о кавказ- ском горском населении // Военный сборник. 1866. № 4, где использован также материал из: Русский инвалид. 1866. № 56. 50 Дзидзария Г. А. Махаджирство. Сухуми: Алашара, 1982. С. 210-212, где анализируются данные за 1859-1864 гг.; Karpat К. Ottoman Population, 1830-1914. Madison: University of Wisconsin Press, 1985. P. 65-70. 51 Фадеев. Письма с Кавказа. С. 150. 52 Pinson. Demographic Warfare. Ch. 1; О выселении татар из Крыма в 1860 г.: Записка генерал-адъютанта Е. И. Тотлебена // Русская старина. 1893. Июнь. С. 531-550; Переселение татар из Крыма в Турцию: Из записок Г. П. Левицкого // Вестник Европы. 1882. Т. 5. С. 596-639. 53 Schimmelpenninck D. The Yellow Peril: Aleksei Kuropatkin // Oriental Dreams: Russian Ideologies of Empire in Asia (неопубликованная рукопись); Столетие Военного министерства, 1802-1902. Т. 3. Отд. 6; Военные минист- ры. СПб.: Тип. М. О. Вольфа, 1911. С. 280-282. Благодарю профессора Шим- мельпеннинка, позволившего мне ознакомиться с его работой до ее публи- кации. 54 Roberts S. The History of French Colonial Policy, 1870-1925. L.: Frank Cass, 1963. P. 179-181 (Isted. 1929). О французских колониальных военных методах см.: Porch D. Bugeaud, Galli£ni, Lyautey: The Development of French Colonial Warfare // Makers of Modern Strategy / Ed. P. Paret. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1986. 55 Gottmann J. Bugeaud, Galli£ni, Lyautey: The Development of French Colonial Warfare // Makers of Modern Strategy / Ed. E. M. Earle. Princeton; N. J.: Princeton University Press, 1971. P. 246. 56 Золотарев. Военно-географический очерк окраин России. С. 176-177; Гиссер, Марков. Военная география России. С. 99-100; Канненберг. Воен- ная география. С. 89; Завадский. Военная география. С. 41, 42, 144. Капитан Генштаба Тихменев. Военное обозрение восточной пограничной полосы Се- миреченской области. СПб.: Траншель, 1883; Полковник Генштаба Федоров. Военно-статистическое описание Туркестанского военного округа: Чжунгар- ско-Семиреченский пограничный район: В 2 т. Ташкент, Типография штаба Туркестанского военного округа, 1910. (Т. 1 с пометкой «конфиденциально»; Т. 2 с пометкой «секретно»). Т. 1. С. 98,76,163; Т. 2. С. 32; Полковник Генштаба князь Стокасимов. Военно-статистическое описание Туркестанского военно- 172
го округа: Ферганский район. Ташкент: Штаб Туркестанского военного окру- га, 1912. С. 113-114. 57 Федоров. Чжунгарско-Семиреченский приграничный район. Т. 1. С. 98, 76,163; Т. 2. С. 32. 58 Венюков М. И. Поступательное движение России в Средней Азии // Сборник государственных знаний. 1877. 3. С. 58-106; Он же. Очерк полити- ческой этнографии стран, лежащих между Россиею и Индиею // Сборник государственных знаний. 1878. 5. С. 58-106. Венюков пишет о своей службе на Кавказе в кн.: Венюков М. И. Кавказские воспоминания (1861-1863) // Русский архив. 1880. Т. 18. № 1. С. 400-448. 59 Туркестанский край / Ред. Князь В. И. Масальский. СПб.: Деври- ен, 1913 [= Россия: Полное географическое описание нашего Отечества / В. П. Семенов-Тян-Шанский. Т. 19]; об «укреплении русского элемента» см.: С. 322-333, 358, 365. Среди прочих военно-статистических штудий в биб- лиографию этого тома включена работа: Золотарев. Военно-географиче- ский очерк окраин, 1903. 60 Count Pahlen К. К. Mission to Turkestan / Ed. R. Pierce. L.: Oxford University Press, 1964. P. 196, 191; об увлечении чиновников-колонизаторов статистикой см. также Р. 181,189. 61 Федоров. Военно-статистическое описание Туркестанского военного округа. Т. 2. С. 28-29. 62 Brower D. Kyrgyz Nomads and Russian Pioneers: Colonization and Ethnic Conflict in the Turkestan Revolt of 1916 //Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 1996. Bd. 44. № 1. S. 41-53; Sokol E. The Revolt of 1916 in Russian Central Asia. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1954; Pierce R. Russian Central Asia, 1867-1917. Berkeley: University of California Press, 1960. О подавлении вос- стания см.: УсенбаевК. Восстание 1916 года в Киргизии. Фрунзе: Илим, 1967; Сапаргалиев Г. Карательная политика царизма в Казахстане. Алма-Ата: На- ука, 1966. 63 См. относящиеся к этому части дневника Куропаткина в: Восстание 1916 г. в Средней Азии из дневника Куропаткина // Красный архив. 1929. 3. № 34. С. 39-94. 64 Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане / Под ред. А. В. Пяс- ковского. М.: Изд. Академии наук, 1960. С. 662-663. 65 Броидо Г. И. Материалы к истории восстания киргиз в 1916 году // Но- вый Восток. 1924. № 6. С. 407-434, цитаты: С. 428-431. 66 Восстание 1916 года. С. 662-663, 668, 673,662,675. 67 «Такое управление государством — недопустимо»: Доклад А. Керен- ского на закрытом заседании Государственной думы, декабрь 1916 // Исто- рический архив. 1997. № 2. С. 4-22. Все цитаты взяты из этого источника. Право Думы расследовать подобные военные операции разительно отли- чалось от ситуации в германии, где такая деятельность выходила за рамки гражданского расследования, см.: Hull I. German Final Solutions in Wilhelmine Germany (неопубликованная рукопись). 173
68 Помощник туркестанского генерал-губернатора точно так же докла- дывал, что карательные отряды «методично и систематично уничтожали женщин и детей». См.: Усенбаев. Восстание 1916 года в Киргизии. С. 222. 69 Pierce. Russian Central Asia. P. 293. 70 Из дневника. С. 60; Восстание 1916 года. С. 684-687, 99-100. Анало- гичные указания военного губернатора Семиречья своим действующим вой- скам изгонять туземцев, чтобы превратить некоторые районы в «чисто рус- ские районы», см.: Усенбаев. Восстание 1916 года. С. 676-677. 71 Brower. Kyrgyz Nomads. Р. 52. 72 Хаимсон Д. Summary // Анатомия революции. СПб.: Глагол, 1994. С. 424-426. 73 Spies S. В. Methods of Barbarism: Roberts and Kitchener and Civilians in the Boer Republics, January 1900 — May 1902. Cape Town: Human and Rousseau? 1977. P. 148-149,214-216, 265-266. 74 Полковник Главного штаба Жилинский Я. Г. Испано-американская вой- на: Отчет командированного по Высочайшему повелению испанским вой- скам на острове Кубы. СПб.: Экономическая типо-литография, 1899. С. 52, 66. Количество погибших от этих мер ныне исчисляется до 100 тыс. человек. 75 Spies. Methods of Barbarism. 76 Гурко В. И. Война Англии с южноафриканскими республиками, 1899-1901 гг.: Отчет командированного по Высочайшему повелению вой- скам южноафриканских республик В. И. Гурко. СПб.: Военная типография- изд. Военно-ученого комитета Главного штаба, 1901 [конфиденциально]. 77 Иностранное обозрение // Вестник Европы. 1901. № 9. С. 398-399 (Приказ Китченера от сентября 1901 г. о депортации буров, служащих в от- рядах коммандо); Иностранное обозрение // Вестник Европы. 1902. № 1. С. 379-381 («особая система сосредоточения бурских женщин и детей под охраною английских войск. Образование специальных закрытых лагерей для многих тысяч бурских семейств наиболее повредило англичанам в об- щественном мнении»); Иностранное обозрение // Вестник Европы. 1902. № 7. С. 364-372 («женщины и дети согнаны в концентрационные лагери»), цитата: С. 368. Отметим также формулировку, что «английский элемент [sic]» численно превосходит бурский (№ 7. С. 368). 78 Arendt Н. Origins of Totalitarianism. N. Y.: Harvest, 1873. Part 2. P. 123; Lindqvist. Exterminate All the Brutes!; Hull I. German Final Solutions. 79 Благодарю Эрика Лора за то, что он навел на эту мысль. 80 Wheatcroft S. The Tsarist Prison System in the Perspective of Stalinist and Other Prison Systems (неопубликованная рукопись). 81 На мои соображения о роли Первой мировой войны в обращении социальной организации к тотальной войне и разрушению во многом по- влияла работа: Bartov О. Murder in Our Midst. N. Y: Oxford University Press, 1996; Geyer M. The Militarization of Europe // The Militarization of the Western World. New Brunswick University Press; N. J.: Rutgers, 1989. 82 Lohr E. Enemy Alien Politics in then Russian Empire during World War One. Harvard University, 1999 (Ph.D. diss.); Указания можно найти в: Законы и распоряжения военного времени. СПб.: Н. Н. Клобуков, 1905. С. И. 174
83 Об указании от 3 августа 1914 г., санкционировавшем взятие залож- ников, чтобы облегчить реквизиции в военной зоне, см.: Эвакуация и рекви- зиция: Справочник действующих узаконений и распоряжений. Петроград: Центральный военно-промышленный комитет, 1916. С. 99-102; о взятии заложников в еврейских общинах, чтобы защитить имперские войска «от вредных угроз со стороны еврейского населения», см.: Документы о пре- следовании евреев // Архив Русской Революции. 1928. Т. 19. С. 245-284, здесь: С. 248, 250-251, 256-258. О взятии заложников из немецких коло- нистов (т. е., подданных империи) см.: Нелипович С. Г. «Немецкую пакость уволить», и без нежностей // Военно-исторический журнал. 1997. № 1. С. 42-52, 48-49. 84 Lohr. Enemy Alien Politics; Нелипович С. Г. Репрессии против подданных «центральных держав»: Депортации в России, 1914-1918 // Военно-истори- ческий журнал. 1996. № 6. С. 32-42; Он же. «Немецкую пакость» уволить; Von Hagen М. The Great War and the Mobilization of Ethnicity // Post-Soviet Political Order / Ed. B. Rubin, J. Snyder. N. Y.: Routledge, 1998. Документы об обращении с еврейскими подданными см.: Из «черной книги» российского еврейства: Материалы для истории войны 1914-1915 г. // Еврейская стари- на. 1918. 10. С. 195-296; «Документы о преследовании евреев». 85 О дискуссии в Совете Министров о военных мерах см.: Prologue to revolution: Notes of A. N. lakhontov on the Secret Meetings of the Council of Ministers, 1915 / Ed. M. Cherniavsky. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1967; Со- вет Министров Российской империи в годы Первой мировой войны. СПб.: Санкт-Петербургский филиал Института Российской истории Российской академии наук, 1999. С. 163-164. См. также: Lohr. Enemy Alien Politics. 86 Специальные исследования: Христиании Г. Г. Военный обзор восточ- ных областей Германии и Австро-Венгрии. СПб.: А. Г. Розен, 1906; Генерал- майор Главного штаба Потоцкий С. Австро-Венгерская армия: Справочник современного устройства вооруженных сил Австро-Венгрии. СПб.: Риттих, 1911; Полковник Главного штаба Потоцкий Австро-Венгрия: военно-стати- стическое описание / Под общ. ред. полковника Главного штаба Самойло. СПб.: Военная типография, 1912. Ч. 1. С. 149-155, приложение 16; Полковник Главного штаба Кульжинский. Сопредельная с Подолией полоса Галиции. Киев: Типография округа, 1914. Учебники: Завадский. Военная география. С. 178-184; Гиссер Марков. Военная география. С. 93. 87 Впечатляет, что австро-венгерские военные статистики зачастую со- четали исследования Галиции с исследованиями Западной России. См.: General Staff Major Fiedler F. Militar-Geographic: Galizien und das westliche Russland. Wien: Seidel, 1878. S. 231-2143; Idem. Militar-Geographic: Galizien und westliche Russland. Wien: Die K.K. Hof- und Staatsdruckerei, 1883; Captein Pramberger E. Behelf zum Studium der Militar-Geographic von Mittel-Europa. Wien: Seidel und Sohn, К. u. K. Hof-Buchhandler, 1899. S. 142. К 1910 г. Франц Конрад фон Хётцендорф, глава австро-венгерского штаба отмечал риски волнений русских в регионе: Fuhr Ch. Das K.u.K. Armeoberkommando und die Innenpolitik in Osterreich, 1914-1917. Graz: Hermann Bohlaus, 1968. S. 63. Об 175
австро-венгерских предвоенных списках и о надзоре за подозреваемыми в ру- софильстве см.: Военные преступления Габсбургской монархии. Trumball; Conn.: Peter Hardy, 1964; 1-е изд. В 4 т. Львов, 1924-1932. 88 Об австро-венгерской политике см.: Fuhr. Das К. U.K. Armeoberkom- mandound die Innenpolitik in Osterreich, 1914-1917. S. 63-74; Военные пре- ступления Габсбургской монархии; Redlich J. Austrian War Government. New Haven; Conn.: Yale University Press, 1929. S. 85, 103. О русской оккупации Галиции см.: Von Hagen. Great War and Mobilization of Ethnicity; Бахтури- наА. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: AIRO, 2000. 89 О характеристике евреев как «губительного элемента», см.: Докумен- ты о преследовании евреев // Архив Русской революции. 1928. Т. 19. С. 275; декреты, сплошь использовавшие термин «очистить» см. в: Нелипович. Реп- рессии. С. 37-38; Он же. «Немецкую пакость». С. 49. 90 Coonrod R. The Duma’s Attitude toward War-Time Problems if Mino- rity Groups // American Slavic and East European Review. 1954. 13. P. 34; Хар- ламов H. Избиение в первопрестольной: Немецкий погром в Москве в мае 1915 // Родина. 1993. № 8-9. С. 127-132. 91 Особый журнал Совета Министров. 1915. № 46 (23 января 1915 г.); № 448 (12 июня 1915 г.); № 31 (5 апреля 1916 г.). 92 Цит. по: Lohr Е. Deportation, Nationality and Citizenship: Enemy Aliens within Russia during World War I, работа, представленная Американской ас- социации содействия развитию славянских исследований (AAASS), Сиэтл, ноябрь 1997. С. И. 93 Holquist Р. Information Is the Alpha and Omega of Our Work: Bolshevik Surveillance in Its Pan-European Context //Journal of Modern History. 1997. 69. № 3. P. 415-450. 94 ГА РФ. Ф. 1791. On. 2. Д. 496 (циркуляр Министерства внутренних дел ко всем комиссарам, 21 апреля 1917 г.); Журналы заседаний Времен- ного правительства. № 43 (5 апреля 1917 г.) и № 114, пункт 7b (21 июня 1917 г.). 95 Koehl R. L. Colonialism inside Germany: 1886-1918 //Journal of Modern History. 1953. 25. № 3. P. 255-272, здесь: P. 261-262; Wertheimer J. «The Unwanted Element»: East European Jews in Imperial Germany // Leo Baeck Institute Yearbook. 1981. 26. 96 По поводу объяснений немцами их целей на Востоке см.: Das Land Ober Ost: Deutsche Arbeit in den Verwaltungsgebieten Kurland, Litauen, und Bialostok-Grodno. Stuttgart; Berlin: Verlag der Pressabteilung Ober Ost, 1917; Hapke R. Die geschichtliche und landeskundliche Forschung in Litauen und Baltenland, 1915-1918 // Hansische Geschichtsblatter. 1920. Bd. 25. S. 17-33. Исследования об этом управлении см.: Liulevicius V. Warland: Peoples, Lands and National Identity on the Eastern Front in World War One. University of Pennsylvania, 1994 (Ph.D. diss.); Strazhas A. Deutsche Ostpolitik im Ersten Weltkrieg: Der Fall Ober Ost, 1915-1917. Wiesbaden: Harrossowitz, 1993; Bur- 176
leigh M. Germany Turns Eastwards: A Study of Ostforschung in the Third Reich. Cambridge: Cambridge, 1988. 97 Burleigh. Germany Turns Eastwards. P. 21. 98 Memorandum of the Supreme Command on the Polish Border Strip, July 5, 1918 // German Imperialism, 1914-1918 / Ed. G. Feldman. N. Y.: Wiley, 1872. P. 133-137; Fischer. Germany’s Aims. P. Ill, 115-116, 276-279; Geiss I. Der polnische Grenztreifen, 1914-1918. Lubeck; Hamburg: Mattheisen, 1960. 99 Strazhas A. The Land Oberost and Its Place in Germany’s Ostpolitik, 1915-1918 // The Baltic States in Peace and War / Ed. V.S. Vardys, R. Misiunas. University Park: University of Maryland, 1978. P. 51, 58. 100 Ferguson N. The Pity of War. N. Y.: Basic Books, 1999. P. 144. 101 Smith W. The Ideological Origins of Nazi Imperialism. N. Y: Oxford University Press, 1986; Lindqvist. «Exterminate All the Brutes!» 102 Strazhas. The Land Oberost. P. 51-52. 103 Cornwall M. Morale and Patriotism in the Austro-Hungarian Army // State, Society and Mobilization / Ed. J. Horne. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 175-176; HerwigH. The First World War: Germany and Austria- Hungary. N. Y: Arnold, 1997. P. 160. 104 Herwig. The First World War. P. 160; Писарев Ю. А. Сербия и Черно- гория в Первой мировой войне. М.: Наука, 1968. С. 182-198; Zivojinovic D. Serbia and Montenegro: The Home Front, 1914-1918 // East Central Euro- pean Society in World War I / Ed. B. Kiraly, N. Dreisziger. Boulder; Colo: Social Science Monographs, 1985. P. 252. 105 Herwig. The First World War. P. 232. 106 Reid J. J. Total War, the Annihilation Ethic and the Armenian Genocide, 1870-1918 // The Armenian Genocide: History, Politics, Ethics / Ed. R. G. Ho- vannisian. N. Y.: St. Martin’s, 1992; Hull. German Final Solutions. 107 См. биографическую информацию в: Второе покорение Кавказа. С. 48. 108 Rosenberg Ж Social Mediation and State Construction(s) in Revolu- tionary Russia // Social History. 1994. 19. № 2. P. 168-188. 109 Обзор бандитского движения в Сибири с декабря 1920 по январь 1922 г. Новониколаевск: Типография представительства ВЧК в Сибири, 1922. С. 18. 110 Figes О. A People’s Tragedy: The Russian Revolution. N. Y: Penguin, 1998. P. 570; Закон о принятии в донские казаки, об исключении из донского казачества и выселении из пределов Донского войска (принят 19 сентября 1918 г.) // Сборник законов, принятых Большим войсковым кругом Всеве- ликого войска Донского четвертого созыва в первую сессию, 15 августа по 20 сентября 1918. Новочеркасск: Донской печатник, 1918. 111 Liulevicius. War-Land. Ch. 7; Waite. Vanguard of Nazism; TheweleitK. Male Phantasies: 2 vol. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987. 112 Kenez P. Pogroms and White Ideology in the Russian Civil War // Pogroms and Anti-Jewish Violence in Modern Russian History / Ed. J. Klier, 177
S. Lambroza. N. Y.: Cambridge University Press, 1992; Figes. A People’s Tragedy. P 676-679; Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime. N. Y: Vintage, 1994. P. 99-114. 113 Kenez. Pogroms and White Ideology; Литвин А. Л. Красный и белый террор в России 1917-1922 // Отечественная история. 1993. № 6. С. 46-62; Достовалов Е. И. О белых и белом терроре // Российский архив. 1995. Т. 6. С. 637-697. 114 Наши агенты от миллионера до Наркома // Родина. 1990. № 10. С. 64-68. 115 Докладная записка // П. С. Махров. В Белой армии генерала Деники- на. СПб.: Логос, 1994. С. 288. 116 Снесарев А. Е. Афганистан. М.: Госиздательство, 1921; Елизаров Н. С. Румыния: военно-географическое описание. М.: Разведывательное управле- ние штаба Рабоче-крестьянской армии, 1925 (с пометкой «конфиденциаль- но»). Оба автора были выпускниками Императорской Академии Главного штаба. О дальнейшей карьере офицеров императорского Главного штаба в Красной Армии см.: Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе рес- публики Советов, 1917-1920 гг. М.: Наука, 1988. 117 Поливанов Е. Революция и литературные языки союза ССР // Рево- люционный Восток. 1927. № 1. С. 41; Селищев А. М. Язык революционной эпохи. М.: Работник просвещения, 1928. С. 85. 118 Holquist Р. Conduct Merciless, Mass Terror // Cahiers du Monde russe. 1997.38. № 1-2. P. 127-162. 119 ГА РФ. Ф. 1235. On. 82. Д. 15. Л. 311 (доклад о крахе Советской влас- ти в Хоперском районе Центральному исполнительному комитету Казацкой секции, 1919). 120 Рейнгольд И. И. в ЦК. «Докладная записка» // Большевистское руко- водство: переписка, 1912-1927 / Под ред. О. Хлевнюка и др. М.: РОССПЭН, 1996. С. 107-110. 121 На мое суждение здесь оказала влияние работа: Peukert D. The Genesis of the ‘Final Solution’ from the Spirit of Science // Revaluating the Third Reich / Ed. Th. Childers, J. Caplan. N. Y: Holmes and Meier, 1993. 122 Сталин — Ленину (30 октября 1920 г.) в: Репрессированные наро- ды: Казаки // Шпион. 1994. № 1 (3). С. 38-68, 51-52; см. также телеграмму И. В. Косиора Г. Орджоникидзе (13 ноября 1920 г.) о ходе операции // Боль- шевистское руководство: переписка. С. 164-165. Обзоры см.: Бугай Н. Ф. 20-40-е годы: депортация населения с территории европейской России // Отечественная история. 1992. № 4. С. 37-41; Martin Т. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing //Journal of Modern History. 1998. 70. № 4. P. 813-861. 123 Cm.: Hirsch F. Empire of Nations. Princeton University, 1998 (Ph. D. diss.), где более широко обсуждается использование Советским государством колониальных методов. 124 Генис Б. И. Депортация русских из Туркестана в 1921 году // Вопросы истории. 1998. № 1. С. 44-58, цитаты на с. 44, 47; декрет, положивший конец 178
«депортации русского населения» в Семиречье (10 августа 1922 г.) в: Репрес- сированные народы: казаки. С. 55. 125 Следующие цитаты взяты из постановлений, приказов и директив, содержащихся в книге: Антоновщина: Документы и материалы / Под ред. В. Данилова. Тамбов: Редакционно-издательский отдел, 1994. С. 174-177, 179-181,189, 200,212,221,259,272,275. 126 Кронштадт, 1921 / Под ред. В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М.: Демократия, 1997. С. 355-360, цитата: С. 359. 127 Тамбовская кампания служила образцом для других кампаний: Казаков А. С. Общие принципы возникновения бандитизма и крестьянских восстаний // Красная армия. 1921. № 9. С. 21-39; Трутко И. Разгром банды Антонова // Красная армия. 1921. № 7-8. С. 20-25; Какурин Н. Организация борьбы с бандитизмом по опыту Тамбовского и Витебского командований // Военная наука и революция. 1922. № 1. С. 82-102. 128 Антоновщина. Документы № 207, 258, 290 (Список детей, содер- жащихся в десяти концентрационных лагерях); Figes. A Peopl’s Tragedy. Р. 768. 129 Антоновщина. Документы № 199, 204. 130 РГВА. Ф. 25896. On. 1. Д. 8. Л. 15 (Доклад Председателя северного участкового военного совещания — Председателю Доноблвоенсовещания 18янв. 1922 г.). 131 РГВА. Ф. 25896. Оп. 6. Д. 65. Л. 38-44 (Доклад командира северного сектора Председателю Доноблвленсовещания). 132 Тухачевский М. Борьба с контрреволюционными восстаниями // Вой- на и революция. 1926. № 7-9. 133 Там же. Борьба. 6. С. 9,16; 7. С. 11-13. 134 Доклад Антонова-Овсеенко о кампании против повстанческих дви- жений (20 июля 1921 г.) // Антоновщина. С. 234. 135 Тухачевский. Борьба. 9. С. 15-16. 136 Porch S. Bugeaud, Gallieni, Lyautey; Gottmann. Bugeaud, Gallieni, Lyautey. 137 Hoisington. Lyautey. P. 196,198,450 n. 45. 138 Уншлихт И. — ЦК, 8 сентября 1925 г. // Сталин дал личное согласие. С. 145-147. 139 О коллективизации см.: Viola L. Peasant Rebels under Stalin. N. Y.: Oxford University Press, 1996; Смоленский архив, ВКП 166. Л. 3-5,30-38. 140 ЦХСД. Ф. 89. Перечень 73. Д. 10, 41, 49, 50, 78, 86, 95, 99, 102, 103, 107, 115, 120, 121, 136, 144, 155. Обзор этой операции см. в: Khlevniuk О. Les mdcanismes de la ‘Grande Terreur’ des annees 1937-1938 au Turkmenistan // Cahiers du monde russe. 1998. 39. № 1-2. P. 197-208. 141 Tocqueville A. de. The Old Regime and the French Revolution. N. Y: Vintage, 1983. P. 192. Русский перевод по изданию: Токвиль А. де. Старый по- рядок и революция / Пер. М. Федоровой. М., 1997. 179
Адиб Халид Национализация революции в Средней Азии: Трансформация джадидизма, 1917-1920 гг. В 1917 г. российская Средняя Азия состояла из Туркестанской губернии, возникшей в результате русских завоеваний двух по- следних десятилетий XIX в. и остатков двух ханств — Бухарского и Хивинского — династических государств под протекторатом Рос- сии. К 1924 г. старые границы сменились новыми — границами двух (в конечном итоге — пяти) советских социалистических республик, название каждой из которых восходило к названию жившего на ее территории народа. О том, как это произошло, почти ничего не на- писано. Традиционалисты приписывают национальное разделение Средней Азии, произошедшее в 1924 г., проискам России, в которой имперский центр, возродившийся под новым названием, навязывал свою волю колониальной периферии по классической формуле: раз- деляй и властвуй1. Сторонники более тонкого подхода вспоминают о неудавшемся сотрудничестве между националистами и большеви- ками, но всегда заканчивают обвинением большевиков в предатель- стве, как только те достигли своих целей и завоевали власть2. В лю- бом случае политическая борьба в революционной Средней Азии рассматривается как обоюдная борьба, в которой обе стороны хорошо различимы и стабильны. При проведении данного анализа возникает несколько проблем. Он предполагает идеологическую стабильность обеих сторон на протяжении периода массового переворота, когда их поведение воистину обусловливали экстренные ответы на непредви- денные обстоятельства. Анализ также предполагает существование внутренней однородности в двух лагерях, которая при ближайшем рассмотрении исчезает. Но (и это самое важное) такой анализ упус- кает из виду колоссальные преобразования по части идентичности, происходившие в эти годы в Средней Азии. Победа этнического национализма над династическими, терри- ториальными или конфессиональными формами идентичности тре- бует разъяснения. Представление о национальном разграничении просто как о советской стратегии «разделяй и завоевывай» превра- щает Среднюю Азию в пассивную жертву имперской интриги. Точно так же представление о создании национальных границ, как о явном приложении этнографических знаний мешает увидеть то, что этно- графия, навешивающая однозначные ярлыки на каждого индивида в новом Советском государстве, сама была продуктом сложной поли- 180
тики, при проведении которой границы то появлялись, то исчезали. Советское государство было лишь одной из действующих сил этой политики. Я предлагаю дать более сложную картину политики в Средней Азии, чтобы показать, что русскую/народную и большевистскую/ националистическую дихотомии невозможно объяснить преобра- зованиями в Средней Азии в первые годы Советской власти. Кон- фликт между русскими переселенцами и правительством в Москве был главной особенностью этого периода. Но националисты прави- ли своим обществом отнюдь не спокойно. Действительно, само оп- ределение нации, которое предоставляли националисты, постоянно изменялось. Поэтому разные стороны в этом конфликте не были объ- единены полноценной идеологией и даже не обладали ею. Поскольку разные действующие силы отрицали случайности революции и вой- ны, то их политические программы трансформировались, зачастую самым неожиданным образом. Остановлюсь сначала на интеллектуальном и политическом раз- витии среднеазиатских интеллектуалов-джадидов, в годы Граждан- ской войны. Внимательно вчитываясь в некоторые ключевые текс- ты Абдурауфа Фитрата (1886-1938), вероятно, самого влиятельного джадида данного периода, я стараюсь показать переход джадидов от реформы к революции. Между августом 1917 и летом 1920 г. в ри- торике джадидов произошло два кардинальных преобразования: их мусульманская идентичность уступила место гораздо более четкому националистическому видению (хотя они так никогда полностью и не расстались со своей мусульманской идентичностью), а былые джадидские увещевания спрашивать указаний у «цивилизованных» европейских наций сменились жесткими антиимпериалистическими настроениями. У этих настроений была своя революционная логика, в которой место класса заняла нация и которая была вполне пропита- на духом борьбы с традиционными верованиями и предрассудками. Однако империя не сдавалась. С момента крушения царизма рус- ские переселенцы старались сохранить привилегированное поло- жение в регионе. К осени 1917 г., в условиях надвигающегося голо- да, удержание такого привилегированного положения становилось, вполне буквально, делом жизни и смерти. Захват власти Ташкентским Советом был мотивирован кризисом продовольственного снабжения. В первые месяцы своего правления Ташкентский Совет находил раз- нообразные причины отказывать местному населению в участии в по- лученной им власти силой оружия. Русские переселенцы, сосредото- ченные главным образом в Семиречье, конфликтовали с местным на- 181
селением начиная с восстания 1916 г.; получив оружие от государства, весь 1917 г. они продолжали мстить. Зимой 1917-1918 гг., когда голод стал реальностью, революционный лозунг «Власть на местах» стал удобным прикрытием продолжающегося кровопролития3. Разумеет- ся, русская община раскололась — русские крестьяне Семиречья ста- рались защитить свое зерно и от реквизиций, объявленных русскими горожанами, и от голодающего местного населения, но обе стороны были едины в стремлении отстранить местное мусульманское населе- ние от власти. В этом хаосе идеология и политические ярлыки не име- ли значения, поскольку разные действующие силы стремились защи- тить свои интересы, создавая порой немыслимые союзы4. Но вовсе не таким хотело видеть Туркестан московское руководство, и уже весной 1918 г. оно попыталось вмешаться в дела Туркестана, хотя возможнос- ти Москвы навязать свою волю оставались весьма ограниченными, пока в 1920 г. Красная армия не покорила Среднюю Азию. Мечтая революционизировать Восток, большевистское руководство видело Туркестан воротами в Индию и далее. Таким образом, Москва стала союзником среднеазиатских националистов в борьбе против местных русских (переселенцев). Антиколониализм действовал странным об- разом, сближая центр с националистами-интеллектуалами на окраи- не. Альянс де-факто между ними был неравным и временным, но все же оставил глубокий след на ходе событий. Внимание к этой политике позволяет нам локализовать конъюнктуру антиколониальной борьбы, глобальную революцию и крах имперского порядка, которые и созда- ли современную Среднюю Азию. Преобразование джадидского взгля- да на идентичность заслуживает более пристального внимания, пото- му что позволяет усомниться в поспешном толковании истории Сред- ней Азии, как истории ее преследования русскими, а также учесть, что джадиды способствовали включению многих сообществ в институты Советской власти. В более широком масштабе следует уделить внимание голосам с периферии, особенно звучащим не по-русски, чтобы вполне оце- нить социальные и интеллектуальные преобразования, возникшие в результате крушения русского самодержавия. Противоречивая революция Сторонники традиционных взглядов на национальное размеже- вание, как дело рук русских, почти не обращали внимания на чрез- вычайно подвижную политическую ситуацию, сложившуюся в Сред- ней Азии с осени 1917 до лета 1920 г. включительно. Революция решительно изменила геополитическую ситуацию в Средней Азии. 182
Хотя Гражданская война в России официально не началась до мая 1918 г., военная ситуация в империи была неясной по крайней мере с осени 1917 г. и серьезно подорвала аппарат колониальной держа- вы, сложившийся полвека тому назад. Блокада Оренбурга казачьими войсками отрезала Туркестан от Европейской части России; казаки также долгое время контролировали Семиречье. В Закаспийских ре- гионах умеренные русские социалисты сумели вытеснить советское правительство и сформировали правительство, активно искавшее помощи англичан в Иране. Бухара оставалась под контролем эми- ра, чью власть только усиливало крушение порядка в России и чья независимость была признана де-факто советским режимом в Таш- кенте. Ферганская долина стала сценой множества волнений в де- ревнях, когда вооруженные русские переселенцы терроризировали местное население, в свою очередь искавшее защиту у вооруженных банд (так называемых басмачей). Южная граница империи впервые после завоевания стала «пористой». Англичане, обеспокоенные тем, как скажется отсутствие политического контроля в Средней Азии на их положении в Индии, сделали три вялых попытки вмешательства в русскую Гражданскую войну в Средней Азии и на Кавказе. Весной 1918 г. Османская империя также одержала на Кавказе несколько побед, тогда как в 1919 г. третья англо-афганская война оставила си- туацию незавершенной. Советская власть установилась в военном отношении только в 1920 г.; до тех пор советский режим в Ташкенте оставался уязвимым. Когда Ташкентский Совет решил отправить дипломатическую миссию в Иран с целью возрождения торговли, то ее представители сочли разумным захватить рекомендательное письмо от английского агента Ф. М. Бейли, прибывшего проездом в Кашгар, чтобы контро- лировать важные для Британии дела5. Письмо оказалось излишним, т. к. посольство было сразу же по вступлению на иранскую террито- рию арестовано английскими войсками, а его члены отправлены в ла- герь для интернированных в Индии. Точно так же в 1919 г. советский режим в Ташкенте установил дипломатические отношения с Афга- нистаном, и афганское правительство начало открывать неправомоч- ные дипломатические посольства по всей Средней Азии, что привело в ужас и советские, и британские власти6. Геополитическая неопределенность сопровождалась глубоким экономическим кризисом. К 1918 г. хлопководство пришло в полный упадок, а голод в 1917 г. достиг чудовищных размеров. На протяже- нии ближайших трех лет голод, сопровождавшие его эпидемии и во- оруженный конфликт с русскими переселенцами разорили местное 183
население Средней Азии. Марко Буттино считает, что между 1917 и 1920 гг. местное сельское население Средней Азии сократилось на 23 % в основном по причине голода и войны7. Такие травмирующие события произвели глубокие изменения в мировоззрении джадидов. Они приветствовали падение самодер= жавия как момент освобождения и шанс обрести национальное спа- сение. Впрочем, надежды на то, что их виды на будущее найдут под- держку в обществе, не сбылись, поскольку оппозиция в обществе за год окрепла. К концу года джадидами овладело отчаяние, т. к. ста- ло ясно, что народу требовалось нечто большее, чем уговоры при- слушаться к их призывам к реформе. В то же время крушение кон- ституционного порядка, с которым они связывали свои надежды, сделало положение еще более отчаянным, точно так же, как победа радикализма в России снабдила их новыми моделями изменений. Трансформация геополитического порядка после Первой мировой войны (и выход из нее России) также позволила им представить себе более широкомасштабные изменения, чем мыслилось до сих пор. К весне 1918 г. настроение джадидов в корне изменилось8. Столкновение со старым порядком нигде не было таким сильным, как в Бухаре. Февральская революция в России вселила в джадидов надежду на то, что новый либерально-демократический режим в Рос- сии заставит эмира приступить к реформам, за которые они ратовали долгие годы. Но эмир превратил эту проблему в вопрос о суверени- тете Бухары и заклеймил джадидов как предателей ислама и Буха- ры. Таков был главный переломный момент в положении джадидов в Бухаре. Гонения превратили их в радикалов; они стали называться младобухарцами и обрели форму политической партии. Осознание того, что реформ от эмира ожидать не стоит, сблизило их с Советами. За три последующих года младобухарцы преодолели огромнейшее расстояние в своей политической одиссее. Неудачи только убеждали джадидов в необходимости изменить тактику. Они объясняли свое поражение на выборах невежеством об- щества и необходимостью образования и просвещения. Но неспособ- ность джадидов влиять на общество заставила их также осознать зна- чение государства как трансформирующей силы. Дореволюционный джадидизм, исключенный из политической сферы, существовал как дискурс о реформе и самосовершенствовании, в котором государство играло незначительную роль. После 1917 г. произошли разительные перемены, и начиная с лета 1918 г. джадиды прибились к новым пра- вительственным органам, созданным советским режимом и откры- тым для них под нажимом из Москвы. 184
Целью джадидов стало использование власти этих органов для защиты местного населения от насилия переселенцев и внесения ра- дикальных изменений в общество. Джадиды создали сложное равно- весие между русскими переселенцами, режимом в Москве и консер- вативными силами самого мусульманского общества. Поворот к антиимпериализму Превращение джадидов в радикалов под влиянием революции оказало воздействие на их мировоззрение и в других отношениях. Крайне удивительно, что в риторике джадидов до 1917 г. неизмен- но проводился весьма позитивный взгляд на Европу (или «Запад»). Фитрат даже использовал образ европейца в качестве рупора идей своих сочинений, считавшихся, пожалуй, самыми влиятельными ре- формистскими сочинениями в тот период. Для джадидов Европа и европейцы были образцовыми источ- никами вдохновения, неким стандартом, сравнивая себя с которым среднеазиатское общество могло измерять свои неудачи и достиже- ния9. Многое от этого очарования Европой сохранилось за три года войны, на протяжении которых джадиды поддерживали воевавших русских, даже после того, как Османская империя вступила в войну против России. Но к осени 1917 г. настроение стало меняться и пол- ностью изменилось за два года, когда надежды на радикальные пе- ремены, созданные революцией, совпали с мучениями, вызванными поражением Османской империи и победой Англии в самом центре мусульманского мира. В 1919 г. Фитрат, который за восемь лет до того считал европейца рупором своих идей, написал горькое отречение от Европы и ее цивилизации в памфлете под названием «Восточный вопрос»10. В этом памфлете выражается интересный взгляд на то, как в кульминационный момент поражения мусульман, когда Османская империя капитулировала, а волнения мусульман в Индии, кажется, не принесли результатов, среднеазиатскому интеллектуалу является новая геополитика, прежде чем в Анатолии действительно началось националистическое сопротивление. Этот трактат перевернул многие стереотипные представления о Востоке. Для Фитрата Восток — это светоч знаний и просвеще- ния, тогда как Европа «бродит в дебрях неведения и варварства»11. Но, «в отличие от европейского империализма, Восток пытается не пить кровь своих друзей или грабить дома своих соседей, а повышать уровень человечности в мире»12. Но в конце концов Восток утратил интерес к учению и образованию, поскольку его правители стали за- 185
ниматься насыщением своих желудков. В итоге «европейские импе- риалисты» явились на Восток. Чтобы скрыть свои частные интере- сы, эксплуатируя его, европейские империалисты заявили о дикости и невежестве восточных народов, а о себе как о несущих цивилизую- щую миссию. Восток эксплуатировали нещадно: Фитрат утверждает, что Англия ежегодно получала с Индии 450 млн рублей дохода, тогда как 3 % индийского населения ежегодно умирало от голода13. Но са- мый огромный ущерб был нанесен на моральном уровне: «То, что Европа принесла Востоку цивилизацию — ложь. Евро- пейские империалисты никогда не допускали никакого прогресса или цивилизации в завоеванных ими странах Востока. То, что нам дала Европа, хорошо известно: разврат, безнравственность, азартные игры, пьянство. Публичные дома, совершенно несовместимые с ре- лигией и обычаями Востока, открыли в нашей стране европейские империалисты. Винные лавки, отравляющие жизнь и общество всему человечеству, открыли в нашей стране тоже европейские империалис- ты. Страшная болезнь — сифилис — тоже занесена на Восток завоева- телями, европейскими империалистами. Короче говоря: по сей день европейские империалисты не дали Востоку ничего, кроме безнрав- ственности и разорения. ...Остается только догадываться: совершили ли это европейские империалисты с умыслом или по неведению? Ра- зумеется, с умыслом, намеренно. Они и не собирались цивилизовать нас, сеять знания среди нас и помогать нам двигаться вперед, скорее они хотели открывать бордели и питейные дома, тем самым разрушая нашу нравственность, наше здоровье, расшатывая нашу расу, разоряя нашу торговлю и ставя нас в зависимость от них»14. Здесь Фитрат переворачивает обычные эссенциалистские стерео- типы Востока, но его аргумент остается, разумеется, эссенциалист- ским. Фитрат говорит о «европейских империалистах», эксплуати- рующих собственных крестьян: «“Голодные стервятники” Европы... послали своих невежественных и безграмотных рабочих и крестьян на Восток, а они, ничего не понимая, напали на рабочих и крестьян Востока»15. И он детально описывает экономическую сторону коло- ниальной эксплуатации, но, кроме того, видит, что злоба Европы в от- ношении Востока движется исключительно врожденным культурным пороком. Объяснение перемен в судьбах Востока дается единственно в понятиях науки и морали. Как я доказываю в дальнейшем, это был единственный диагноз, который могла поставить ставшая радикаль- ной и политизированной культурная элита, жившая в тот сумбурный период. Считалось, что несчастья, постигшие Восток, можно устра- 186
нить просвещением и мудрым руководством — джадиды предлагали и то, и другое. Поскольку Фитрат писал летом 1919 г., то ему казалось, что долго- срочное наступление европейского империализма близилось к куль- минации: О