Автор: Козовой Вадим  

Теги: литература   литературоведение   художественная литература  

Год: 2003

Текст 
                    
Тайная
•••

ось


Вадим Казовой
------

··· ------

Тайная

ось

избранная проза

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
МОСКВА2003


ББК 84(2Рос=Рус)6-44
УДК 82 1 . 1 6 1 . 1 -4

Составление и комментарии
И.

Емельяновой и Б. Дубина
Подготовка текста

И. Емельяновой
Художник

Т. Ларина

Козовой В.
К 59 Тайная ось. Избранная проза / Предисл .
Ж . - К. Маркаде - М . : Н овое литературное
обозрение, 2003. - 528 с . , ил.
ISBN 5 - 86793-23 1 - 1
Вадим Козовой ( 1 937- 1 999) - известный поэт, прозаик, пе­
реводчик, литературовед. Перед читателем - книга русской и фран­
цузской эссеистической прозы поэта, полноправного наследника
двух культур, убежденного человека междумирья. Собранная уже
после его смерти, она объединяет работы более чем тридцати лет,
разные по предмету отклика, по обстоятельствам высказывания,
жанровому складу, но единые по направленности мысли и и нто­
нации реч и . Это философская саморефлексия поэта над делом и
местом поэзии, самой ее возможностью в современном мире, очер­
ки о героях и столпниках слова новейшей эпохи (Малларме и
Валери, Реверди и Мишо, Марине Цветаевой и Бенедикте Лив­
шице). Заметки о старших друзьях
П. Сувчинском, Н. Харджи­
еве и других - дополняются содержательными письмами первой
половины 80-х гг. к жене. Каждое слово книги движимо кровной
заинтересованностью прямого участника, испепеляющим неистов­
ством спора и той «истребительной нежностью», которую отмечал
в стихах Козового Морис Бланшо.
-

ББК 84(2Рос=Рус)6-44
УДК 821 .16 1 . 1 -4

ISBN 5-86793-233-8

©
©
©
©

Ж.-К. Маркаде, предисл., 2003
В. Козовой, наследники 2003
Переводчи ки, 2003
Художественное оформление.
« Новое литературное обозрение», 2003


От составителя
В настоящее издание вошли эссе Вадима Козово­
го - как опубликованные, так и частично сохранив­
шиеся в рукописях, написанные им в различные годы
его жизни. Условно их можно разбить на четыре те­
матических раздела.
Собственно литературоведческие, написанные всег­
да «ПО поводу», по заказу, «договорные»; это преди­
словия, статьи к юбилейным датам, переработанные
выступления. Студент третьего курса истфака МГУ , в
1957 году девятнадцатилетним юношей попавший в
лагерь и проведший там шесть лет, Вадим только са­
мому себе обязан своей эрудицией, оригинальным,
«незашоренным» взглядом на литературу и историю
мысли, смелостью анализа и подхода. Оказавшись на
свободе, не имея диплома об окончании университе­
та, он смело взялся за первую предложенную ему
(Л. Е. Пинским) работу - предисловие к прогрессов­
скому франкоязычному изданию «Тристана и Изоль­
ды» в обработке Бедье - и проявил себя как вполне
зрелый медиевист. Этот текст и сейчас читается с
живым интересом. Последовали и другие предложе­
ния. О том, какую роль в становлении целого поко­
ления интеллигентов сыграла составленная им книга
«Поль Валери. Об искусстве» (1972), известно до­
статочно широко. Наверное, пришло время вспомнить
и о его собственном анализе системы Валери, появив­
шемся в уже далеком 1972 году в журнале «Вопросы
философии». В этот же условный литературоведчес­
кий раздел вошли и статьи-предисловия по поводу по­
этического наследия Бенедикта Лившица, где выяв­
ляется и собственный подход Вадима к переводу (о
том, каким мастером перевода был он сам, можно
судить хотя бы по вышедшей уже после его смерти


6

Ирина Емельянова

«Антологии французской поэзии», Д И К , 2001 ) , и
формулируются основные идеи его рефлектирующей
эссеистики - «культ» интонации и ритма, роль «го­
лоса», разрыв смысла и слова... Эссе о Марине Цве­
таевой, Пьере Реверди, Стефане Малларме, написан­
ные по конкретным «юбилейным» поводам, также
скорее можно занести в разряд вольных размьпштений,
когда творчество того или иного поэта - лишь пред­
лог развить свои мысли-наваждения.
Особый интерес представляют портреты - харак­
теристики замечательных людей, «знаковых» фигур
ушедшего века, с которыми Вадим был близко зна­
ком, в общении с которыми оттачивалась и его соб­
ственная мысль, - Анри Мишо, Николай Харджиев,
Петр Сувчинский, художник Сима, Олег Прокофьев...
Вадим постоянно подчеркивал, что для него не су­
ществует различия между прозой и поэзией. Его про­
за, даже если мы говорим об эссеистике, всегда ис­
крящийся метафорический монолог, «сверхстилевой
дисконтинуум», «В себе самой борющаяся мысль»,
пользуясь его словами. Таковы два текста, недавно
найденные («Улыбка», впервые опубликованная в
НЛО, No 39, и «А propos)>, публикуемый по-русски
первый раз), которыми открывается настоящий сбор­
ник. Они даже условно не укладываются в рамки
жанра, это своего рода инициация, кредо поэта и мыс­
лителя, прекрасный образец стилистического взаимо­
проникновения.
Последний раздел - отрывки из писем Вадима.
«Вся моя жизнь в письмах», - говорил он о себе. Со­
хранилось огромное количество его писем, и по-фран­
цузски, и по-русски. Он переписывался с Рене Ша­
ром, Анри Мишо, Жюльеном Граком, а в первые
месяцы пребывания во Франции - почти ежедневно,
потом - еженедельно - с Морисом Бланшо. Видимо,


От составителя

7

ему легче было разговаривать с «дальним», нежели с
собеседником, сидящим напротив. Из писем, что на­
ходятся в моем распоряжении, я решилась выбрать
отрывки из тех его посланий (ибо это даже не пись­
ма, а огромные послания), которые относятся к тому
периоду, когда он был уже во Франции, а я с млад­
шим сыном оставалась в России. Этот период охваты­
вает четыре года, с весны 1981-го по начало 1985-го.
Датировать точно эти письма трудно - ведь в то время
чаще пользовались услугами знакомых дипломатов,
чем простой почты, поэтому конвертов, разумеется,
нет, да и сам он дат не ставил. Поэтому пришлось рас­
положить их весьма условно, ориентируясь на упоми­
наемые события. Но читателя это не должно сму­
щать - когда бы и о чем бы он ни писал, внимание
его сосредоточено не на повседневных делах, а на
своем внутреннем состоянии: это размышления о Рос­
сии, гибели или «восстании взбесившегося языка» (его
слова), проблемах «Вавилонского рва», отклики на
прочитанное, портреты людей, с которыми встречал­
ся... то есть продолжение все той же непрекращаю­
щейся работы мысли и воображения, что и на стра­
ницах его оригинальных текстов. Высказанные даже
мимоходом, по поводу, его суЖДения всегда интерес­
ны: собранная воедино, эта «мозаика» может соста­
вить цельную эстетическую систему и достаточно ярко
представить ее автора - всегда страстного, открыто­
го и одинокого.
В конце публикации даются комментарии - объяс­
нение некоторых имен и цитат, возможно, не всегда
известных читателю, в порядке появления их в тексте.
«Я оказался, по воле дующего слова, в положении
встаньки, чье имя, грубое и без прикрас: НЕПРОС­
ТИТЕЛЬНО сложно ... » - сказал Вадим в ОДНОМ из
своих стихотворений. Сделанное им, как написал в


8

Ири на Емел ьянова

своей статье Борис Дубин, «работает на контекст,
большой, непредсказуемый, нешуточный контекст
реальной, а не лозунговой современности как свобо­
ды». Окупятся ли эти усилия? ..
Эта книга была в производстве, когда пришло из­
вестие о том, что 20 февраля 2003 года скончался
Морис Бланшо. Один раз в жизни мне пришлось го­
ворить с М.Б., многолетним затворником. Узнав о
смерти Вадима, он позвонил мне по телефону: «C'etait
mon ami elu» («Это был мой избранный друг»), - ска­
зал он голосом как бы из другого мира.
Памяти этого необыкновенного человека и мысли­
теля составители посвящают книгу, на страницах ко­
торой столько раз встречается его имя.
* * *

Вместо предисловия я сочла возможным опубли­
ковать короткий, но достаточно емкий очерк творче­
ства Вадима, принадлежащий перу французского уче­
ного и нашего друга Ж.- К. Маркаде.

Ирина Емельянова


)/(ан-/(лод Лfаркаде

о влдимв казовом
(незаконченная

заметка)

Вадим Козовой - поэт особой стати. Если оправ­
дывается различие, сформулированное Ю. Тыняновым
в связи с хлебниковской поэтикой, между «поэтичес­
кой поэзией» и «литературной поэзией»1, то творче­
ство В. Козового принадлежит безусловно к первой
категории. Оно решительно преследует слово «до
живчика», заставляет его выйти из летаргии, вызван­
ной изнашиванием смыслов. Оно строит словесный
ряд как музыкальную партию. Получается словно ком,
словно глыба, лексический комплекс, насыщенный
знаковыми и смысловыми сдвигами. Это делает чте­
ние В. Козового нелегким. При этом удивительно, что
поэт обладает редкостной - особенно после десяти­
летий советизации языка - культурой слова. Благо­
даря этому у него парадоксальным образом почти не
встречаются словоновшества. Самые, казалось бы, на
первый взгляд необычные словообразования оказыва­
ются уже существующими «у Даля» или в академичес­
ких словарях.
У В. Козового тем не менее есть родословная: это
Гоголь, Лесков, Ремизов, Хлебников или же Рембо,
Малларме, то есть линия насыщенности языка, плот­
ности его, когда слово становится плотью и в этой
плоти раскрывается многогранный смысл.
Проза В. Козового обладает этими же свойствами,
к которым добавляется еще одно: диалогическая сти1 Тьтянов Ю. О Хлебникове // Собрание произведений Вели ­
мира Хлебникова. Л., 1 928. С . 21.


10

Жан-Клод Маркаде

хия, соединяющая разные литературные и вообще ху­
дожественные элементы, исследованные поэтом, им
познанные из личного поэтического опыта, из русской
словесности, из мировой истории искусства и мысли
и т.д.
Проза Козового является переплетением разных
семантических пластов - художественно-литера­
турных, литературоведческих, теоретических, исто­
риософских, философских и мемориальных... Для нее
характерна стилистика тирады, mutatis mutandis, на­
поминающей парадоксальным образом фразу Гоголя
с ее извивами, отступлениями, уточнениями, оговор­
ками. Такая гоголевская витиеватость, наверное, не
случайна: как у Гоголя, у Казового субстрат русского
литературного языка подспудно связан с украинским
языком.
В этой «разносплетенности» прозы В. Козового
кое-что, думается, от неповторимого блеска творче­
ства В. Розанова, где нескончаемые диалоги именно
переплетаются с собственными мыслями, разбро­
санными по разным произведениям, с русской рели­
гиозной традицией, со всемирной историей и т.д.
Прибавим и вкус к некоторой герметичности, «скрыт­
ности», как у Б. Пастернака в «Охранной грамоте»...
Для такого рода творчества фрагментарность явля­
ется естественным жанровым модусом. Я бы назвал
эту фрагментарность «автокефальной» в том смысле,
что часть неотторжима от целого, противопоставля­
ясь ему и существуя только в нем. Нерасторжимым
целым воспринимаются расчлененные куски сборника
« Поэт в катастрофе», «Предисловие», «Пастернак в
поисках героя», «В споре с Ницше», «Сфинкс», «Из
переписки П. Сувчинского и Б. Пастернака (1927)»,
«Марина Цветаева: две судьбы поэта».
В одном примечании В. Козовой пишет: «Не в том
ли сверхстилевом дисконтинууме, не в том ли "рас-


11

О Вадиме Козовом

пылении Единого" (словечко Ницше, часто цитиру­
емое Бланшо) уже движутся, может быть - под лю­
быми масками художественности или психологизма и "фрагменты" Белого, Ремизова, Елены Гуро, и за­
душевные "фрагменты" Розанова, и тем паче "фраг­
менты" заумные Хлебникова < >?»2
Какая же цельность связывает эти, казалось бы на
первый взгляд, гетерогенные куски? Это опыт катас­
трофы, той исторической и личной катастрофы, ко­
торую перенесли и выстрадали Борис Пастернак и
Марина Цветаева, но выведенной в квазионтологичес­
кую категорию, определяющую саму поэзию, само
«бытие бытующее» поэта. Катастрофа принадлежит к
самой бытийной стихии жизни, она, как предполага­
ется, «собственная мера жизни»3• Она характеризует­
ся разрывом и концом. Защищая Ницше-мыслителя
от отрицательных оценок позднего Пастернака, В. Ка­
зовой утверЖдает, что автор «Доктора Живаго» «игно­
рирует катастрофизм поставленных Ницше вопросов
и сводит его взрывчатую, постоянно движущуюся, в
себе самой борющуюся мысль к готовым ответам,
которые относятся с легкостью к безвозвратно - и,
видимо, без следа и смысла (кроме, пожалуй, влия­
ния в искусстве) - минувшему или, в их наихудших
последствиях, к изживаемой и обреченной "безвре­
менщине"»4 . Впрочем, в этом споре Казового с Пас­
тернаком, спорящим с Ницше, борьба неравна, так
как позиции, с которых выступают оба поэта, совер­
шенно полярны: Пастернак оценивает Ницше не со
строго философской точки зрения, как это делает
Казовой, располагающий целым аппаратом эрудиции,
а с точки зрения духовного опыта человека, изведав. . .

2
3
4

Казовой В. Поэт в катастрофе. М . , 1994. С. 77.
Там же. С. 75.
Там же. С. 69-70.


12

Жан-Клод Маркаде

шего «бездну веры», если выразиться по-шестовски.
И здесь сталкиваются лишний раз Иерусалим и Афи­
ны. А что Пастернак «не счел нужным или не имел
возможности ознакомиться с новейшими работами,
изобличающими "бестиальную" фальсификацию Ниц­
ше предшественниками нацизма и его идеологами»5,
это вполне его право (в первом случае). В конце кон­
цов, нам не важно, так ли прав или неправ Пастер­
нак в своем понимании Ницше, а важно, как имен­
но он его понимал и какой это имело резонанс в его
творческой мысли.
Также нас интересует в этом споре позиция само­
го Казового-творца не столько относительно Пастер­
нака, сколько относительно мыслительного наследия
Ницше, того Ницше, который объявляет в «Веселой
науке» Бога мертвым: «Gott ist tot»! Бог не «умер», Бог
скорее «убит», как истолковывает Козовой6, и лежит
мертвым, убитым моралистским лицемерием его про­
поведников. Не случайно Козовой приводит цитату из
черновых набросков к «Веселой науке»: «Если мы не
сотворим себе из смерти Бога грандиозного самоот­
речения и непрерывной победы над собой, то нам
придется за потерю расплатиться»7•

; Казовой В. Поэт в катастрофе. С. 71.
6
7

Там же. С. 76.
Там же. С. 75.


1


УЛЫБКА
*

*

*

Черный бархат тугого июльского неба, где каждая
звезда истекает спермой. На земле, на заплеванном
камне Парижа - свалка, клекот, лихорадочный вздрог
и дыхание такой наготы, что мороз подирает по коже.
Тут Жорж Батай встретил Бога.
Почему же грусть? Почему эта грусть перед камен­
ным Богом, нагим, как звезда, истекающим спермой
и маточной кровью?
Грусть по невоссоединимому, по навек неслиянно­
му... лишь от тебя, звериная девка, мог бы я причас­
титься: только от голого камня...
А где-то внизу, в икрах, в коленках, - мелкая, как
в рассыпчатом море с рассветом, судорожь стыда, зяб­
кая тяжесть воспоминания. Сыреющая, в росе, в ожи­
дании, еще не роЖденная, не смеющая родиться земля
лунатиков, земля ведьминских гоголевских полетов,
окутанная бирюзовой травой и туманными, в которых
девственно, капля по капле, не ведая солнцева сгла­
за, струится белесая совесть.
Как показать себя свету, раскоряченным и бессты­
жим глазам?
Земля исподней, наружу, правды, расстилающая­
ся до конца времен; простор и воля, где глохнет го­
лос, где ищет он, замирая, посмертного безымянно­
го эха...
Куда высказать слово, затертое льдинами? Оторопь,
вздрог и спущенный флаг.
Бегом, бегом в преисподнюю, под своды, лампы
метро: чистилище моих «наваждений». Если бы кто­
то сказал мне три, семь, двадцать пять лет назад! Что
ж, нашаманил, изволь - отвечай. Как сказано было
Новалисом: «Всякое слово есть слово заклятия. Какой


16

Вадим Козовой

дух вызывает, такой и отзывается». Шаманы знают. И
ты - отвечай! Перед жгучим и ледяным, голым, бес­
стыжим, распахнутым, по-кошачьи свернувшимся и
неприступным каменным Богом.
*

*

*

Пушкину не нужен Розанов. Нерваль не заплачет
по мальчику Миларепе. В Данииловых снах нет лар­
ца для браслетов Титаника. И уходящий, сжегши
книжную пыль, враспах горы Лао-цзы повернулся
спиной к Вергилию с присными.
О чем воет снежная муть по степям, где прошли
копыта Мамаевы? Видит ли княжьи мучные лица,
притороченные к черепам лошадей? Перебирает ли,
как змеей ужаленная, могилам обидные письма Чаа­
даева? Эхом ли вторит стону Украйны, занесенной в
якутскую глыбь гэпэушными эшелонами?
Полно! Кричит она без метафор, вслепую, глухая
к тому, что было и есть. Если б еще «кричала» ... Но
нет у нее горизонта; эта муть - «пуп земли».
Что ж, сворачиваться в клубок? Натягивать на го­
лову одеяло? Шептать приворотное слюной и всхли­
пом, дрызгать по рваным струнам, у которых выко­
лот глаз?
Равнодушен мир. Каждый врозь - безразличен: от
кочки к кочке, от лютика к волку, от Лао-цзы к этой
обморочной постылой заре и от степной снежной
мути к звериным Данииловым снам.
Равнодушен - достаточный в каждой малости и
отродясь не слыхавший о «трансцендентностях».
« И тем она сильней своим искусом губит челове­
ка... » Природа, Вселенная... ах, избавьте! Ведь и кос­
мологические построения вольно или невольно «опе­
рируют» малостями. Солнце Аписа и даже солнце
Аустерлица - малость, да только живая внутри и по­
тому бесчувственная вовне: мир! «Расточает от пол-


Улыбка

17

ноты своей». А вот солнце Каббалы, Плотина, Геге­
ля - что оно такое? «Звено в цепи»... т.е. звук пуст,
в глаза дым. Увольте!
Пушкин - весь мир. Титаник - весь мир. Всякий
браслет, прутик, тряпочка - весь мир без изъятия, под
своим именем ... где искать это имя? Ты ли найдешь
верное слово? Но для этого надо стать чужим эхом;
безымяннее тебя нет. Именующий: кто тебя назовет?
«Тебе ж нет отзыва... » А если безответно, если ничто
на боль не откликнется...
*

*

*

Потом лейтенант оглянулся на ражий, безуглый в
потемках дом и, плюнув с досады в черемуху, сказал:
«Феня, больше меня не ищи».
Через час с четвертью он дул чай в Тюмени.
*

*

*

Жизни учит жизнь, а не уроки о жизни. Достаточ­
но сравнить Пастернака 1917-го - и 1956-го, который
виден уже в бытовом «эпосе» 1930 года. Толстой, хотя
по-человечески и сродни, махнул бы рукой.
*

*

*

Слово, которое торчком к заоблачным выстаивает
и тогда, когда люди, его затеплившие, вымирают, как
мухи в ледяной мор, - это самое слово трепыщется
загодя, повествуя глухим, сытым и занятым о дальней
погибели. Ибо иная слышится ему смерть.
О чем сказал и о чем, разучившись говорить, смолк
и осекся Рембо? Куда несся на всех парах русский
«сказ», костром взвинченный в самовитое слово? Куда,
на какой перекресток ронял тяжелые саксонские ва­
луны задыхавшийся Хопкинс и не повстречал ли он
сам петляющего на месте в каменную бесконечность
Кафку?


18

Вмим Козовой

Удивительная произошла «потеря»! Говоря языком
лингвистов, означающее в словесном знаке лишилось
не только означаемого, но и простейшего денотата. То
есть, говоря языком любви, слово лишилось своего
«предмета», приобретая на безлюбье невесомость по­
чти мистическую, но, снедаемое тоской и потребно­
стью любить хотя б и «не по-человечески)>, наполня­
лось у самых чутких твердостью вертикальной и
спиралевидной, куда человеку и его «чувствиям» вход
закрыт. Быть может, к иному обращалось оно чело­
веку, к иному «предмету)>, скованному под распахну­
тыми небесными немотой Колымы? О том не ска­
зать - и подумать страшно. Травинки да горы могли
бы ответить; они - в той немоте.
Именно так, по-катастрофически, прочитан должен
быть и Пастернак. Именно тут споткнулся молодой
Гофмансталь, не без меланхолии назвав свой промах
в «Письме лорду Чандосу». На этом-то негладком
месте захлебнулся - во весь голос, лбом об стену! «громокипящий)> цыпленок Маяковский, и, что скры­
вать, еще и словечка не произнеся и не взвесив, на­
кинула себе петлю на шею упрямицы Цветаева. Ни
горе, ни травинке нет дела до ее «излиятельной)> дер­
зости. Не на том молчат они языке.
*

*

*

М.Ц.
Ты просила кнута для своих плеч, а дождалась ве­
ревки себе на шею.
Отпевающий тебя равен твоему злосчастию.
Тебя укоряющий не стоит обертки, в которую тебя
уложили, чтобы захоронить печатно на лобном бес­
памятном месте.
Но и понимающий - что может он в тебе расслы­
шать, кроме трубного, с дымовой башни, окаянства?
Твои гордецкие слова наотрез непосильны для пла-


19

Улыбка

чущих, и нет у них для обмирающих заветной пяти­
струнной.
Поседевшее по кровинкам время выбрало из тво­
его былья уголь обгорелый и загнало его в холм ске­
летный, не признав твоей хлыстом погоняемой души.
Просит жить твое сердце и не ждет ответа.
Давит!
Ни моря с пеной, ни горы вровень, ни стыжего
листика с рябиновой ветки.
Но есть у тебя имя.
Есть по имени знамя". и ничего кроме.
*

*

*

Замечаю вдрут, что - волею ли обстоятельств, под
тяжестью ли неподъемных туч или просто «ПО науще­
нию» адресата - вырисовывается в моих письмах лич­
ность угрюмая и до неприличия сурьезная. Шутку-то
в письмо вставить нетрудно, особенно лютую и брит­
венную, да как проскользнуть в нем бессмысленной,
почти идиотической улыбке, которая после одоления,
после слез и смеха сквозь слезы вырывается невесть
откуда и плывет по воздуху неведомо куда, не твоя,
не моя и не дядина, - мятным облачком, колечиком
неслышным пронизывая крепь и твердь мировую,
смывая застойные очертания, распредмечивая посты­
лое, выпрямляя себе навстречу погиблое?
Редко встретишь эту улыбку в гуще латинской
расы.
Ту, что видел, когда провожал меня, стоя в дверях,
М.: все вокрут черно-белое, а улыбка - в цвете. Бес­
причинная, от «полноты понимания». А понимает-то
она - что? Да ничего. Нет у нее «предмета», и смех
ей не брат.
То-то дивятся французы Селину: редкая, право,
птица в их литературном сурьезе... это вам не шуты
площадные под гогот кретинов, не бледно-зеленый


20

Валим Козовой

оскал Шарля Кро и Лафорга, не панический (вот уж
не рассмеешься!) хохот Жоржа Батая ... смех воисти­
ну! багровый, вздерганный, клочьями - земля трясет­
ся! а в этом смехе - и смех над собой (сухой, без
слезы, но не без жалобы, не без уязвленности и брызга
слюной - что ж... ) : тут уже - первый шаг к «распред­
мечиванью» - только первый ... далеко до улыбки! Как
и у Лотреамона, еще одного чудовища во французс­
кой литературной истории: он бы мог улыбнуться;
«МОГ» - не успел.
И Миша-то - француз никакой, улыбке знающий
цену («в цвете»), - а и его смешок («Чужеземье») но­
ровит то и дело лезвием полоснуть: берегись!
Где тут граница? На каком гребне смеха возника­
ет улыбка без имени (не путать ее с балагурством)?
«Черный юмор» или «огненно-красный» сверк Леско­
ва, дубина Хармса или безобразия Ремизова: улыбка «За строчкой», когда, ослепнув, вытираешь от смеха
слезу. От смеха? Или от жалости (самой свирепой)?
Поди угадай! Избыточно русское слово, а в избыточ­
ности - неусидчиво: за смыслом погонишься - и
заблудился, как в дремучем лесу. Петляет в кустах
огонечком, что-то под нос бормочет, смеется ... мол­
чок!
Смеху «морда» нужна, «рыло» и «харя» вещей; сло­
во тут прежде всего фонетично; время же - сгусток
и «комок нервов»... какое предсказано в древнем апок­
рифе: «Времена будут протекать спешно».
А улыбке-то спешить некуда: ей - воля, мир, по­
летная гладь. Колечиком-облачком - и без лица, как
у К эрролла. Зазеркальная тишина.
Тот самый «злючка» Толстой, который дразнил бед­
нягу Тургенева: «Что вы все трясете либеральными
ля жками?» - неужто он испарился в учительстве,
«мыслях мудрых людей», в нудном поминании Генри
Джорджа? Благородность «задачи» и мысль «всерьез»...


Улыбка

21

Читаю в дневн ике Маковицкого (1909, февраль):
«Л . Н . : Се годня ни одного интересного письма.
Один одновременно просит - "книгу Евангелие" и
"леволвер", добавляя: " Буду вечно благодарен"».
Чепухенция? Может быть. А во мне неслышно сме­
шок пробегает, и так - улыбчиво! - всякий раз, когда
иглами колется Толстой-спорщик, беспощадны й к
себе, но и редко «Согласный», свирепый и снедаемый
жалостью, прямолинейный и всегда непредвиденны й ,
«плясун» д о последней минуты ( « Если бы не был
писателем , был бы танцором». Если б ы ? .. ). О чем
угодно : узость и скука национал изма, даже самого
«праведного» (о Ганди: «У него все прекрасно, исклю­
чая патриотизм индийски й , который все портит»);
несимпатичность «интеллигента» («Интеллигенция это презренная клика, которой через несколько деся­
тилетий и помину не будет») , но и недоумение (у
него-то!) перед словом «народ»; крест на Европе («По­
моему, европейский мир кончился , должны прийти
другие народы, варвары» ) ; отвращение к л итературе,
к сюжетному и «художественному» описательству ( о
Достоевском , з а двадцать дней д о смерти: « Ш выря­
ет, как попало, самые серьезные вопросы, перемеши­
вая их с романтическими. По-моему, времена рома­
нов прошли. О писывать, «как распустила волосы ... ») ;
жульничество государственно-полицейское (Азефа бы
«сделать государем») , но и - многим л и лучше? политиканское обличительство ( Би рю кову: « Пере­
станьте бранить правительство! Когда перестанем? Это
такой трюизм... » ) ; трезвость - но и безбоязненность
в разгар революции (1905 год, дочке Татьяне, кото­
рой в такое время страшно рожать: « Если родится
мальчик, назвать Бунт; если девочка - Революцией
Михайловной» ; тут п рямо ахнеш ь ! ) ; еди ный налог
Генри Джорджа - но и несогласие со «всеобщей по­
винностью» работать (только ли на земле? «Сделать


22

Вадим Казовой

труд обязательны м , священным нельзя. Это было бы
рабство». И снова ахнешь! ) ; недоверие к «очень» лю­
бящим («Она л юбит частицу меня. Она из тех, кото­
рые разрывают меня по частицам»); постоянный «На­
перекор» против провального психоза и массовой
психологии ( « Кто-то сказал: "Казаки все - дурные
люди " . А студенты - хорошие»); такое же сопротив­
ление «категорическим» характеристикам (услышав о
Тенишеве, что он глуп, - в ответ: « Все умные, все
глупые. Я не знаю, кто умный, кто глупый»); недо­
стоверность науки и ее инструментов (« Микроскоп
увеличивает во сто раз, а что будет видно, если будет
увеличение в тысячу раз и так далее? Да и мы смот­
рим через инструмент - глаз; могут быть разные глаза.
Все исследование материи - исследование наш их
представлений» . . . от Шопенгауэра? а быть может, и
Нильс Бор не отмахнулся бы?); преимущество тюрем­
ного испытания и тюремных размышлений («В тюрь­
ме сидеть или ходить в Петербурге обедать - ника­
к о го сравнения , п оследнее, несо м н е н н о , хуже») ;
«понимание» - без кавычек - мусульманского мно­
гоженства («Что же, много жен . У нас мало ли?» ) ;
полное безразличие к своим прошлым писаниям во
имя того, что л юбит сегодня (о «Севастопольских
рассказах»: «Как это глупо! Какая это гадость! Кто это
ч итает? Верно, никто не читает. С одной стороны,
какой-то юмор, с другой - какой -то патриотизм»;
или : « Мои все сочинения не имеют одной десятой
сил ы , что эти три странички Баллу. Баллу остался
неизвестен, а я, благодаря рекламе ... »); и все это - как
часто! - себя же оспаривая, себе же противореча; и
постоянное, за улыбкой невидимой , «оставьте меня в
покое>>, потому что (уже в бреду перед смертью) «надо
удирать, надо удирать куда-нибудь>>.
« Прав>> Толстой ? Или «не прав>>? Кому какое со­
бачье дело! Права улыбка из-под «сурьеза>> , тот оше-


Улыбка

23

ломительный релятивизм «живого до конца», который
призывает нас не смотреть «На одного Л ьва».
Пробегает смешок, холодея . . . Замечала ли ты (не
один ведь я такой монстр ) , как ознобом ул ыбчивым
обозначается в нас тишина при той или иной сонат­
ной ноте Моцарта, скрипичной - Берга (отн юдь не
«веселой»), как выскальзывает (кому? куда?) хохоток
над письмами Пушкина или (что в ней «смешного»?)
строчкой Батюшкова? Какое зияние! И какой холод!
Не мороз, нет, не «кровь леденеет», а негаданный хо­
лодок, каждый градус которого десятикратно, стократ­
но отзывается в теле. Весь Шекспир - сквозь нас им усеян, при его-то страстях! «Злючка;> Гамлет с его
барочны м и сальностям и в адрес Офел и и ( ч ья тут
улыбка?) . . . В «жарко-холодно;> с м аревом мира игра­
ет колечико-облачко.
Не будь марева, зачем бы стал я п исать эти п ись­
ма? Не будь игры, не будь этой «смены температур;> ,
мышца н е двинулась бы под камнем Сизифа.
О том, думалось, когда смотрел «передачу» (слаб
человек!) про «Гога и Магога;> (знаешь ведь, как люб­
лю эту книгу). Монотонные, без интонации, «свиде­
тели;> и «комментаторы;> - что им до Бубера и его ха­
сидов? - наводят дремоту. Как вдруг: в огромн о м ,
едва ли н е оперном зале, тесно выстроившись ряда­
ми, держа друг друга за плечи ( не «хваткой;> , а лег­
ким , чуть-чуть, касание м ) , бородатая молодежь в
котелках (где тут «возраст;>?) поет и пляшет - и «под­
даются;>, поют, пританцовывают на эстраде седоборо ­
дые старцы. Это она - искра. Как исподволь рас­
цветает и как серьезна еврейская, « и з - п од И ова;>
тысячелетий , улыбка! (У предсмертного, к ясновиде­
нию прозревшего Розанова - уподобление русской и
еврейской интимности: «Только русский есть пьяный
задушевный человек, а еврей есть трезвый задушев­
ный человею>. )


24

Валим Козовой

Казалось бы, далеко Миларепа с единоверцами и
«первоначал ьным Буддой» . . . не ближе, разумеется (а
впрочем, какие тут «времена-расстояния»?), и по-со­
бачьи разинутый беззвучный (на амфорах) греческий
смех, и сморщенные н печеное яблочко лукавые ки­
таезы , и помеченная уголками губ улыбка Гизы и
Амарны . . . да и что между ними общего? И улыбка­
то улыбке рознь.
Только рознь, быть может, в «откуда» , во «сквозь»,
в «тяжести» взгляда и мышцы, в «продирании» сло­
ва, даже смеха и слез - а не там , в летучем «куда»,
где , перекликаясь безвозрастно и сливаясь в одно,
плутают колечики -облачки.
В том ли дело, что и китайские бодхисатвы знава­
ли складку египетскую? То ли важно, что и обличь­
ем Толстой до престранности «напоминает» Сократа?
Легко обмануться . . . Но если вспомнить не шатающе­
гося по улицам вопрошателя и не правдоискательство
из-под иронической шутки, а «шутку» последнюю,
сказанное друзьям над цикутой , тут, право, и Ниц­
ше, ненавидящий люто «ублюдка» и «выродка», це­
ликом растворяется в короткой (Жорж Батай любил
ее) фразе: « Но оставим здесь г-на Н ицше». Оставим
же и «поэта Гельдерлина», который (не улыбнешься?)
с прятался в Скарданелл и. Остави м , стало быть, и
«Льва Толстого», раз уж он просит нас в смертный
м иг: «Только одно советую помнить, что на свете есть
много людей, кроме Льва . . . » и раз уж бормочет в аго­
нии: « Пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал».
Их интонация? Очень просто. Сам себе, о своем
конце: «И прощай, Мишо».
Куда, в «какую сторону» обращена улыбка? Разве
смерти, а не жизни живой, поименной улыбаются эти
евреи? Они-то, которые не только «взвесили» тяжесть
слезы , но и умеют навзрыд и в крик, во всю мокрую
глотку, вплоть до престола Всевышнего . . . Не с ними


Улыбка

25

л ь и впрямь (Апис - «для красоты») и рукописный
шепотун («После книгопечатания любовь стала невоз­
можной») Розанов? Не он л и , кто хочет не истины, а
покоя, кому ненавистна «сатира», а нужна только жа­
лость («Звезды жалеют ли? Мать - жалеет: и да будет
она выше звезд») , кто охает, скорбит и плачет, жадный
до утешения, - не он ли открыт, как никто, веселью
(«Кто не любит человека в радости его - не л юбит и
ни в чем»), выделывая («ширь да удаль») коленца, без
конца и стыда себе противореча, верны й в этом н е
«мертвым канонам» , а всякой на свете «малости»? Н е
потому ли страшит его «темный лик», «л юди лунно­
го света», что даже (именно!) среди апокалипсиса (по­
мнишь ли? « Представление окончилось» - « Пора на­
девать шубы и возвращаться домой» - «Но ни шуб, ни
домов не оказалось»), прося на кашку и собирая окур­
ки , улыбнуться он хочет «солнышку»?
Прав ли, забыл ли («до Гутенберга») Франциска с
«цветочками», не проглядел ли улыбку Рублева (как
спеленутая, маячит сквозь «Троицу») - опять же: не
наше собачье дело.
Нет, не только «В какую сторону» (вовне, миру или
внутрь, прочь), но и «кто кому»: смерть жизни или
жизнь смерти? «Лицо» - пограничье; легко обмануть­
ся . . . верить ли его словам? «Жить смертью и умереть
жизнью». Вот и сумрачный Гераклит, с глазами, веч­
но полными слез, - не играл ли он с детишками в
кости и не посмеялся ли наконец втихомолку (а если
нет, то мы за него ) , окончательно спрятавшись от
людей под навозом (пока не загрызли псы! ) ?
И грать словами не нужно, н о если вглядеться иди­
отически в их игру . . .
Однажды Крученых, заранее торжествуя, м н е задал
загадку: «Как назвать противоположное выпукл ому?»
И покуда я тужился , ища подвоха, с ликованием вы­
пал ил : «ВПУКЛ О Е!»


26

Вали м Козовой

В никакую сторону и никто никому . . . «распредме­
чиванье» (с нами вместе) и «смена температур».
Л егко-сказать". но лиuо! ведь только оно зияет
улыбкой, которая и порхает-то только с него! О, идо­
лочтители «поэтических текстов», святоблюстители их
«анонимности»! Ваша правда (грешен и сам), а не
лежит к вам сердuе. Правда-то куцая! Ведь не «даром»,
не «по ошибке природы» достались нам не только
«посмертные» ( uеликом или в клочках) Паскаль и
«Замок», Аввакум и Ремб о , гоголевские п исьма и
Хлебников; ведь и они -то, и добредшие из «тьмы
веков» « Повесть о двух братьях» или «И Цзин» не
шелохнулись бы в энциклопедиях без воплощенной
легенды, без нашего личного выбора. Ведь не только
«именоносные» Заратустра и Эмпедокл, но и скром­
ненькие, насквозь безымянные «песни Киреевского»
преломляются голосом в каЖдой пылинке, где скво­
зит еще («хоть смейся , хоть плачь») чье-то глазастое ,
не прожитое и по сей день. Соберем по пылинкам и
пылинке поклонимся; отмахиваться-то стали горазды!
Только б не мертвый сор, да не веником в кучу: ме­
тут, н амели профессора кислых щей ... экий холм! не
до с меха им и над «вымыслом» не обольются слеза­
м и . ( Кроме редчайших «запойных» периодов, я , при­
знаться , впрок и сплошь читать никогда не умел ;
«начитанности» - и в помине, а именами сыплю
лишь по л юбви и чтоб «мысли просторно»; в минуты
горячие, когда в ритм слова искал, все почитывал да
покле в ывал - сотням и ! без порядку, вразброс, как
душа и рука подскажут. Тут и «добрые профессора» в
подмогу. И м - спасибо! )
Легенда - не «биография» и даже н е «жизнь по­
эта» по рецептам романтиков; в их иронии , кстати,
капризный, «ПО воле личностю>, смех, тогда как в ле­
генде («текст» в полную ширь, по развертывающей­
ся спирали) улыбка невольная - кому и чья? - по-


27

Улыбка

тому что лицо в этот выпавш и й , в еди нстве н н ы й
миг, когда вот-вот оно испарится, растает п о высшим
законам sfumato, не «узилище в мире», а сам «мир
нараспашку)>.
Отложив свою бритву, без затей повествует Мишо:
Н а пути к См ерти
Моя мать повстречала огромный торос;
Ше вельнула губами.
Но было поздно;
Огромный ватный торос.
Она посмотрела на ме ня с братом
И заплакала.
Мы сказали ей - вот уж дурацкая ложь,
Что нам, дескать, понятно.
И она улыбнулась так мило, по-девичьи,
Вся в улыбке, такой
Прелестной улыбкой, почти шаловливой;
Потом ее скрыла Тьма.

Что ж тут, право, еще добавить? Говорю << П овеству­
ет)>, потому что - «Легендарное)> ( наготой текстуаль­
ной, а не в романтических испарениях); пример, мо­
жет быть, крайний, простейший, слишком близок к
простонародному восприятию («бьшЬ», а не «сказка)> ) ,
д а деться-то некуда; хотите вы или нет и как бы н и
«разворачивалось)> вовне п о спирали: «моя м ать». Н е
будь личного ( н о чье это «ю>?), н е будь пережитого
(«претворенного)> словом) - что ж тут особенного?
Ознобом не проберет ... Улыбка молодости (без воз­
раста?) на этом лице и обращена (пон и манием!) к
этим детям, в их недоуменную темную даль. К ним
ли только? К человеку ли, к распоследнему миру «вок­
РУ Р>? Или, быть может (то-то и слезы, сквозь слезы) ,
к ватному тоже торосу? П отому что ведь и сама
«наша)> смерть («мою> , «ее», «твою> ... лингвистически
«парадоксально)> только извне, для вынужденных лгать
перед Тьмой) - личная , неповтори мая , а главное,


28

Вш1им Козовой

невольная участница рокового События . . . Ах, все эти
Бальдунги Грины - кто из нас не поддавался алле­
горической меланхолии, сумрачной сказке их memento
mori? - до чего же они, вслепую, из века в век, «очер­
нили», «обидели», «окарикатурили» смерть! Кто зна­
ет жизнь рискованную, кто видел погибель наотмашь
массовую, быстро преодолеет эту каменную меланхо­
лическую м и нуту. Вдумайся хорошенько! Когда Тол­
стой без конца упорно возражает - мол, тот или этот
умер от такой-то болезни: «да нет же, умер от смер­
ти» , - точный взгляд его, может п редставиться , не
столь уж далек от Бальдунга Грина, а вернее , от Ек­
клезиаста (или от стоиков, его любимых Эпиктета,
Марка Аврелия). Взгляд на прожитое и на скудную
его меру, которая рассыпается по пылинкам. Только
смерть-то (с маленькой буквы!) при чем? Но если тот
же трезвомысленный взгляд обратить к «торосу» и
«сквозь»; если отвлечься (уж она отвлечет!) от мора­
листической, по линейке оглядки - с ней-то, с самим
собой как раз и спорит Толстой ; если одной с ним
жалостью сердца вспомнить, что «Многие» - несть им
числа! - умерли смертью, да не «ОТ смерти», не от
костлявой злодейской карги; если, наконец, найти в
эту щелочку первое различие, за которым ведь долж­
ны п оследовать мириады, сколько есть, было и будет
живого (Хлебников: «Он был настолько ребенок, что
полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести семь. Он осмел ивался даже думать, что вообще там ,
где м ы и меем одно и еще одно , там м ы имеем и три ,
и пять, и семь, и бесконечность . . . »), - если зримо,
наглядно сложить эти «еслю> , не покажется ли вдруг,
что улыбка матери на пути к смерти - ответная (за­
разителен смех, но непостижимо передается улыбка)
и что слетела она в эту складку лица (долетев и до
нас; без л ица; пронзив колечиком-облачком) оттуда,
где все наяву, ни вне, ни внутр и , где смерть, мир и


Улыбка

29

любовь связаны нерасторжимо? Только види м мы их
«на дорогах жизни» порознь и по-разному. И вот
здесь, на последней тропе, пока не скрыла Тьма, кто ж тут увиден? Ответь нам, улыбка! Ответь на эту
«выпавшую», в роковую, рискованную - другой не
будет - минуту!
Велимир ли подскажет? Этой вот строчкой:
Смсхлые уста смерть п ротянул а цел ую щая ...

Или напомнить тебе «мое собственное» - как уви­
дел ее, свою, обжигающим взглядом?
. . . но стоял а простовол ос ая под окошком в смущении
и босая с улыбкой бл уждающей в детской травке . . .

А еще лучше сравн ить д в а видени я Кранаха «Адам и Ева», картин ы , разделимые (и искал он всю
жизнь!) лишь двухлетним интервалом (1531, 1533). Вот
уж действительно роковая, рискованная минута! Ждем
яблочко (ни вне, ни внутри) - а в нем-то как раз,
точно в зелье Тристана (до чего там пронзительно у
Беруля!), жизнь, любовь и смерть слились нераздели ­
м о . Тут бы - просится! - и пропеть: «Эх, яблочко,
куда ты котишься?» (ведь уже «покатилось» , уже от­
ведала Ева . . . ) - а если не поется, опять вспомнить к
месту Гераклитово: «Жить смертью и умереть жиз­
нью». ( Гераклитово ли? А может, и «дикарь» не ду­
рак? У Маковицкого нахожу о Толстом: « Понравилось
ему у готтентотов сравнение жизни людской с меся ­
цем : живи, как будто умираешь, умирай , как будто
живешь . . . »)
Что же изменилось в новом видении Кранаха п о
сравнению с предшествующим, «мохнатым», угрюмым
и сумрачным, где дисимметрично застыла вне време­
ни мерцающая из тьмы , вокруг женской сказочной
белизны, меланхолия? Неба прибавилось, и землица


30

Вадим Козовой

выглянула, а растительность «приспособилась» конту­
ром к человечьим фигурам . П осветлело. Легче, сво­
бодней стоят голышом, и веточка целомудрия в ла­
дони Адама что-то вовсе нецеломудренно тычется
листьями в «самое-самое» Евина молочного тела. Ви­
ден на яблочке (тут Кранах точен всегда) след женс­
ких зубов; очередь за Адамом . . . вот-вот узнают, что
оба наги (теперь смоква - «прикрытье» двоим; опять
точен Кранах), и будет не человек, а люди, не зверь,
а зверье, не сень Эдема, а время мира . . . Будет? Есть!
Выбор сделан . . . вот-вот свершится! И в этот-то миг­
что ж появляется в новом видении? Улыбка! Улыба­
ется Ева, робко пытается улыбнуться Адам , улыбчи­
вы (сравни с предыдущими!) пристальные морды оле­
ня и льва, и даже зми й , как умеет в силу породы
(злорадно? или злополучно?), осклабился в странной
улыбке-ухмылке. А приглядеться - и само «дерево
добра и зла» куда раскидистей и привольней улыба­
ется трещинкой тугого ствола и развилиной веток.
(Так и центрировано: композиционно и во времени­
ожидании.) В раю ведь, должно быть, «ни жарко, ни
холодно» , а тут - «смена температур». Именно сме­
н а (вдуматься надо ) , а не резкий, как говорят, пере­
пад. М арево мира едва забрезжило , и улыбка - чуть­
чуть, в самый раз, как блуждающая у ребенка во сне:
сколько я наблюдал ее, зачарованный, и почти стекле­
н ел , обмирая , не в силах понять! Н е туда ли она
улетает, не в этот ли изначальный миг? Миг смерт­
н ы й , живой: изначал ь н ы й - последни й ! Спящий
младенец ... откуда в нем это знание (понимание?)
мира, жизни, любви и смерти? Без них ведь улыбке
не обойтись. И вот точно такую вижу (три дня не могу
оторваться от книги: «Искусство древней Японии»
Елисеевых) на лице у японско-корейского М и роко­
Босацу (грядущий Будда) из Нары . . . странное дело!
Ведь для л юбого буддиста, независимо от бесчислен-


Улыбка

31

ных «ШКОЛ», Эдем просто немыслим: ни сотворения
нет, ни падения, а стало быть, и никакой ностальгии.
«Нужен» ли буддисту мир? Даже тибетскому, который
знает, что и видимость не обман? Если и мыслится
рай , если видится грядущий Будда, то это рай обре­
таемый и - все кар м ы , все слезы насквозь, через
познание зла, к пробуждению, - не преображающий
прошлое-прожитое, а начисто его лишенный. И как
перед улыбкой младенца во сне, опять стекленеешь,
недоумевая: откуда же донеслась и осела на лице у
М ироко- Босацу такая улыбка? Куда ею весь, «до ног­
тей» , переливается? Распредмеченность - это как мед
для буддиста; но что ж еще там распредмечивать? Без
«КТО» , без «кому» . . . Ведь нет больше мира, смерти и
боли . . . нет и любви?
Еще раз: не нужно играть словами (наигрались и
доигрались в прах!) , а лучше всего - на минуту без
них обойтись. Просто-напросто: вместо недоумени й
поверить лицу и довериться его улыбке, которая , по­
добно всаднику, «держится» в двух стременах, с двух
сторон. Призадумаешься или нет, сочтешь, быть мо­
жет, что в разлуке свихнулся , но из тьмы моей ны­
нешней, склоняясь, как прежде, над детской кроват­
кой , вижу вдруг ясно у нашего спящего мальчика не
только радость без имени, овевающую улыбкой лицо,
но и - в той же улыбке - безмерную жалость, и ка­
кую-нибудь слюнявую, а которой сродни озадачива­
ющая, «беспричинно-свирепая» и «тотальная», восемь
веков назад, в холодном Тибете, жалость странного
учителя Миларепы . А чтобы стало доступней, чтобы
обозначилось «стремя», вспомню, как вынес А. и з
родильного дома под небо зимней Москв ы . Мороз
был чуть ниже нуля, день усталы й и млеющий ; снег
витал во дворе туманным безмысл ием; слепой воздух
пошатывало от дыхания . . . и при первом же взгляде в
рыхлое, близкое, бровасто нависшее небо (или мне


32

Вадим

Козовоi1

п о.мерещилось? новорожденные не видят? так я и
поверил !) на лице у спеленутой куклы, по вискам к
переносице, уголками стянутых губ, появилось такое
серьезное, беззащитное выражение муки и ужаса, что
жизнь моя под этим взглядом раскололась надвое и , должно быть, его унесу в гробовой каюк.
Надо ли договаривать? .. Делать «выводы»? Знаю,
что скажет психоанализ; наперед слышу его «Толко­
вания». Только в терминах ли нуждаюсь? «Оральное» ...
ну, пускай . . . а лицо? Улыбка первичней наименова­
ний; в опросниках ее имя не значится.
Сколько слов наговорено об отрешенной улыбке
кхмерских каменных ликов; но к миру-то, и в глуши
запустения, и сквозь вьетнамскую канонаду, обраще­
ны они именно этим зиянием: во впуклой улыбке
Ангкора тонет столетьями выпуклость мира. В его
озерах . . .
Леонардова ( н е столько даже Джоконда, сколько
Иоанн Креститель, безвозвратность воплощена в ан­
дрогина) - какая-то змеиная , двоящаяся, натужная ,
«зл о п олучная » , в силу «натуры» , «породы» . . . порой
замечаешь такую и у нашего Николая Васильевича
(«Сгинь, нечистый!» - шептал ему, пока не опомнил­
ся, Розанов; а чего только не нагородил Мережковс­
кий! ) . . . но нет ничего подвижнее лица, а в лице - глаз
и улыбки . . . чуть дымка спадет, чуть губа приподнимет­
ся, и видим мы на гоголевском лице, посерьезневшем,
без п одковырки, страдальческом («Дом ли мой сине­
ет вдали? Мать ли моя сидит перед окном?»), то самое
улы б ающееся поневоле выражение (загадочное лишь
для л юбителей загадок), которое встречали на восто­
ке дальнем , на востоке южном и, кто знает, быть мо­
жет, у итальянской женщины, на минуту, на добрую
тысячу лет позабывшей о своем лукавом «создателе» . . .
Улыбка невольная . . . «светлый светляк»: тавтология!
Н ет, ее не напялишь, как шляпу. А если напялива-


33

Улыбка

ют - на маску, лицо ни при чем. Китаец улыбчив
(был?) - на всякий пожарный случай; пряч ется , плут,
готовый - в пружину (но не злонамеренно; главное «сохранить лицо»!). Турист японский - этот «из веж­
ливости», себе цену и место знает (затем и маска на
людях, чтобы за ней оставаться собой; премудрость
буддизма, терпимость к земному «театру» . . . только не
путать с Мироко-Босацу). Но это еще куда ни шло ;
пожалуй , и н е без приятности . А вот «деятели» по­
литические и, пуще того, государственные - у всех и
каждого в наш век на виду, - эти и вовсе «погряз­
ли», «закоснели» в именитых улыбках. Непременней ­
шая обязанность! Кто видел однажды служебную - с
блеском (зубов) , да наперекос - улыбку п о и мени
Никсона, вряд ли ее забудет, махнув равнодушно ру­
кой . Так ли страшен, однако? Нет ли похлеще? Уж
он-то хоть, выборны й , поначалу надел ее « перед на­
родом» (а наклеенную - не содрать) . Тоже отчасти
волей-неволей: любишь имя носить («кататься» ) , по­
люби и улыбку («саночки»). Именную . . . отчего ж не
любить? В планетарной комедии стало тесно подмо­
сткам ; персонажи, статисты - не разберешь! Поторап­
ливайся же, пока Мейерхольд не нагрянул , пока па­
л о ч к о й не м ахнул П росперо . . . Ну а со сто р о н ы
невыборной , где не занавес, а дымовая завеса ( н и
опустить, ни поднять)? Далеко ли ушел А.А. Громы ­
ко, четверть века отметивший (якобы?) , и з столицы
в столицу, «На верхах» и с трибуны, неизменной , как
шрам , натянутой криво ухмылочкой? Н е дано? Н е
проникнуть улыбке в двуногое марево? Есл и б так
просто . . . Но вот об Иосифе Сталине прославленный
дипломат (и поэт - не какой-нибудь, Нобелевский . . . ) ,
перевидавший н а своем веку немало диктаторов, бла­
годушно свидетельствует, что из всех них один толь­
ко И . В.С. обладал «чувством юмора» и умел улыбать­
ся. Тут бы вспомнить его любовь к «живым сценам» :
. .

2.

Заказ №

1228.


34

Вадим Козовой

как посмешил его придворный шут-брадобрей Паукер,
изображая в лицах последние минуты Зиновьева, когда под ручки вели его в подвал из камеры (пуля в
затылок), когда он упирался отчаянно и взмолился ,
вои нствующий атеист, «еврейскому Богу» . Потеха!
Любил эдакое, но ведь и не только читал Щедрина
(что ж, сатира . . . ): улыбался над Гоголем! (Как? Вот
вопрос!) Улыбался по-своему и с Мавзолея: непремен­
нейшая именная обязанность! .. О, эти, под шляпами ,
фуражками, шапками, посменно-скелетные улыбки с
трибуны! . .
Н и ксон улыбается Брежневу, Брежнев улыбается
Н и ксону и Дубчеку, простодушны й Дубчек улыбает­
ся вверившимся ему согражданам . . .
Тонет в призрачностях лютый век, то-то по-ново­
му расцвело манихейство (и буддизм неофитами упро­
щен еще в пару) ; у меня тоже вырвалось: « Проходи
сквозь!» Но легко сказать . . . легко впасть в гностическое «всеотрицательство» . . . Зато жалость тотальная ни
пощады не знает, ни меры . Не сквозит ли и в этом именно в нем! - ледяном и гротескном улыбочном
хороводе какое-то вещее доказательство от противно­
го? Губа не обманет: улыбка кривая, натянутая, иро­
ническая, злодейская, ядовитая, каменная, безнадеж­
ная , выжидательная, доверчивая, стыдливая, робкая ,
ласковая или «рот до ушей» . . . где настоящая? Выжив­
шие после Мордовии, Караганды , Колымы, Соловков,
после гитлеровских лагерей - способны ли в тесном
кругу ( не «для публики») ворошить и перебирать бы­
лье, н е прибегая к побочному, к беспощадно-коми­
ческому, не просветляясь улыбкой, за которой зубас­
тым н ожом стоит в горле п о - н ы нешнее, по гроб
м олчание «вечной мерзлоты» неба?
Был у нас в лагере славный малый - лет двадца­
ти , не больше - Вася Чай кин. Худощавый и малень­
кий , чудак и молчун, как-то раз, для всех неожидан-


Улыбка

35

но, он в колонне (вели на работу) схватил п о дороге
бревно и звезданул по башке надоедливого горлопа­
на (шустрый , жилистый , усы рыжие, по-шевченков­
ски), откровенного стукача Гречуху. История! Но я не
о том . . . Вася Чай кин имел странный обычай. Стоим
где-нибудь в зоне вдвоем , втроем , болтаем о н изких
и высоких материях . . . подойдет Вася, вслушивается
бочком, поймет с полуслова - и, махнув руко й , улы­
бочкой хмыкнув, побредет дальше, в невесть куда,
покачивая головой . . . что уж тут толковать!
Угадал Вася Ч айкин, не мудрствуя , то, что нам,
лопухам серьезным (а смеялись, однако, всласть! ) , и
не снилось, и не мерещилось. Что ж увиделось мне
теперь в «доказательстве от противного»? Без натяж­
ки, просто, «по- Васиному» . . .
Когда мир стал и впрям ь тесен (человеку о т чело­
века), когда нет больше в нем, по словам Валери, «бе­
лых пятен» (заполнено массой) , ошалевшему взгляду
непросто - поспевай отмечать! - за калейдоскопом
«шапочных встреч» различить обнажившуюся донага
тай ну. Только «одетое и обутое», да еще с нахлобу­
ченной «шляпой»: сплошные наименования . . . Хочет­
ся встретить незнаемое? П ожалуйста, вот вам «лета­
ющие тарелки»! Где уж тут уследить за н е в идны м
колечиком-облачком . . . А между тем , быть может, это
единственный, после вавилонского краха, язык, через
тысячелетия, по всем морщинам земл и , доступн ы й
любому и каждому, чтобы другого понимать. Л и цо , а
не «личность», смена, а не «перепад», поименное до
последней дыры, а не «полное имя и отчество».
Как серьезны, почти торжественны русские име­
на (даже «Иван Иванович Иванов») , и чего только мы
с ними не вытворяем! Уменьшительные - несть им
числа, с тысячью сложных, в суффиксах, интонаций . . .
имена без отчеств, отчества без имен . . . бесшабашные
усечения . . . ирония, самоирония : имя - резина. Кому
2*


36

Вадим Козовой

на другом языке передашь? Нет, это вам не джойсов­
ски й Блум (еврей - «как все») и даже не Сти вен
Дедалус с приблудной , заблудшей античной кличкой.
«Смены» нет; есть наклейка или этикетка. «В потро­
хах» не сидит. «Холодком» не пахнет. Не то что у
Гоголя . . . как и грает (все смыслы - прямые) неповто­
римый букет в «Игроках»: Ихарев, Кругель, Швохнев,
Утешительный, Глов! Кто тут тотчас не улыбнется , ни
черта в Гоголе не разглядел , не расслышал . То же
самое: Вася Чайкин и - Гречуха (когда-то, должно
быть, звучало подобно: «Давид и Голиаф»). В чем
причина? Ведь имена (фамилии!), да и только, ниче­
го в них не переиначено ... Столкнувшись с такой за­
кавыкой , почешет затылок и самый завзятый (все тот
же Джойс) сторонник «всепереводимости». Пройдут
оговорки ( немаловажные) : мол , реальность, культура
и мир в любом языке «закодированы», ищите, дескать,
подходящий ключ . . . В корнесловии ли русском дело?
Думаю, не так-то просто. Оба «стремени» необходи­
мы улыбке, а уж «седло»-то найдется.
Н е дока я в лингвистике (хотя через поэзию кое ­
что пережил сполна), от обобщений чрезмерных я воз­
держусь; знаю тоже, что «философия имени» не вче­
ра родилась, и не только у греков. И все-таки: по
сравнению со знакомыми мне европейскими языка­
ми « вечный переполох» в имяславии русском прямо­
таки ошарашивает. Кому передашь? А ведь какая гра­
дация улыбок - видимых и незримых, вечерком в
приятной компании или сам с собой, в никуда . . . Само
имя, без суффиксов, голой фонетикой, слышен корень
или в помине . . . самое дикое, «несоответствующее»
сочетание имени и фамилии . . . или имени и «фигуры»,
положения, ситуации . . . или их несоответственно-внезапное «соответствие» . . . Знаем мы, должно быть, коечто про свою несообразность . . . другие, что ли, сооб­
разней? Н есут имя свое на подносе и ставят его во


Улыбка

37

главу угла, как бюст Гете на парадный столик. Рас­
сказывал тебе об одном прославленном ( каких теперь
нет) и несколько подзабытом (не без причины) : вот
так сюрприз! П ышет силищей львиной, а имя свое до
старости принес без тени улыбки ; и не стало у «льви­
ности» центра, управлять ею не умеет: чисто чистой
породы, в повадке, в речах, жалкая помесь Описки ­
на и Собакевича. То ли дело (и без «иерархии цен ­
ностей») наш первобытнейший Лев, котор ы й больше
всего любил письма, адресованные «Толстову», а дочке
Татьяне однажды сказал : « Если бы я еще женился, я
бы назвал своих сыновей самыми мужицкими имена­
ми: Онуфрий , Ермил ; хорошее имя Тарас» . Вообра­
зи-ка: Ермил Толстой ! О нуфрий Толстой ! Тарас Тол­
стой! Обхохочешься . . . ил и , того лучше, до ушей и от
чистого сердца улыбнешься. А призадуматься: курьез
ведь не только, да, может быть, и не столько в несо­
ответствии социальном . . . поди объясн и и втолкуй
чужаку, даже русскоязычному, всю жизнь проведше­
му вне «российской действительности»! Каковая дей­
ствительность, вопреки очевидностям , на месте сто­
ять не хочет, а уж язык (еще скажется его тай н ая
биография) и подавно . . .
Человек без имени - пропащий человек: гол ы й ,
как тумба, и , как памятник, застигнутый . Что же в ы ­
делывают Гоголь, подчас Лесков и напропалую («об­
нажение приема») Хармс? Присобачив «герою» непо­
стижимое или стершееся до непотребства имя-кличку,
они лишают его именования и вообще «всякой при­
чины». Это не этикетка. Это - единственное, что у
человека остается и за что он цепляется: единствен ­
ный в нем «Корень» и одновременно единственный
«приличный мундир». Так ему кажется. А на самом
деле этого голого и застигнутого наши авторы при водят в несообразнейшее (силой имени-клички) дви­
жение, которое только и соответствует «действитель-


38

Вадим Козовой

ности» , потерявшей всякое имя. Чисто ли русски й
здес ь механизм? Судить не берусь; н о если и так,
открывается в нем общечеловеческое. Зато слепы к
нему там , где нет больше у имени ни дна, ни выво­
рота. А нам смешно. Улыбаемся. Чему смешно? «Над
собой смеетесь». Н о нет, не смеемся, только рот пол ­
зет без удержу, без причины, без того злосчастного
«кудахтанья», которое раз навсегда, в «песне четвер­
той» , пригвоздил Лотреамон.
Без удержу и без пощады . . . Такова воистину рус­
ская жалость. Без пощады к «мордасам» мира, без по­
щады к себе самому. Нелегко человеку выдержать . . .
Вспомню тут П . П . Сувчинского («Петром Петрови­
чем не называть . . . Петр Петрович Петух!») , который
по поводу русских народных песен и «Прибауток»
Стравинского великолепно говорит о «таинственной ,
патетической и священной абсурдности русского су­
щества».
Н елегко выдержать: спасет не смех, а улыбка. Ко­
лечиками проносится над кровавой , в марлях тумана
землей .
И снова приходит н а ум «философия имени», а от
имени прямиком - к «личности», к лицу. Ты чита­
ла, и все читали «Заячий ремиз», а вот обратила ли
ты внимание на эпиграф, без промаха выбранный Лес­
ковым у Сковороды? Длинно, а перепишу, до чего
ч исто сказано: «Встань, если хотишь, на ровном мес­
те и вели поставить вокруг себя сотню зеркал. В то
время увидишь, что един твой телесный болван вла­
деет сотнею видов, а как только зеркалы отнять, все
копии сокрываются. Однако же телесный наш болван
и сам есть едина токмо тень истинного человека. Сия
тварь, будто обезьяна, образует лицевидным деянием
невидимую и присносущную силу и божество того
чел овека, коего все наши болваны суть аки бы зер­
цал овидные тени».


39

Улыбка

Как раскручивается пружина - не «миру пови н ­
ному» в лоб, не его «рылам» и «харям», а самому че­
ловеку (брезжит наша непереводимая совесть ) ! Вся
русская литература (Аввакум - «литература»? или про­
мокший от слез Пастернак?) - как на голой ладони.
Не христианнейшую отсылку к Адаму тут отмечаю и
даже не явное эхо патристики , а хохлацкую бесподоб­
ную улыбку, с жестокостью отметающую (и к себ е
обращается) «болвана» Григория Сковороды ради того
самого л и ца , которое этой ул ы б кой засвидетел ь ­
ствовано.
Улыбка почти без лица . . . но лицо без улыбки? Вот
что нам кажется куда более несуразным.
Потому-то: «Если бы я сотворял люде й , - говорит
Толстой , - я сотворил бы их старыми, чтобы они по­
степенно становились детьми». А внуку своему Илюш­
ке: «Ты знаешь, как меня звал и , когда я был малень­
кий? Левка-Пузырь».
Дети у Достоевского в «Подростке», у Некрасова
порой (когда не «тычет» ими для обличения ) , а еще
лучше, в самых детских (их голосом) стихотворениях
Фета . . . всего не упомнишь, не назовешь . . . эта нота!
Даже у обугленного сызмальства Лермонтова:
Л етают с н ы -муч ители
Над бед н ым и л юд ь м и * ,
И ангелы -хра нители
Б еседуют с дет ьм и .

Именно такую, самую невольную и невысказанную
улыбку пытаюсь разглядеть. Не забуду ни Гюго, н и
Андерсена, н и , тем паче, Диккенса и н е менее его
полюбившегося в России Гофмана (хотя п одл и н н о
детских страниц совсем у него немного). Повыполза­
ли, позаполонили дети в XIX веке литературу. Тут тебе
* У Л е р м онто ва ( «Св и да нь е » ) : н ад гре ш н ы м и л юд ь м и .

Прим. публ.

-


40

Вадим Козовой

и новый миф: поэт-дитя . . . все это во спасение (если
не алиби) от грузного и задастого, денежного и закон­
нического миропорядка. Только нечасто расслышим
мы в противопоставлении слова миру верную ноту. И ,
оглядываясь н а литературу нашу, н а русское безумол­
чное говорение, на слово неуемное, которое все еще
яблочком «котится» и водит письменной рукой, пора
наконец признать, что это и не литература вовсе, а
так, поневоле, одно название, из Европы для удобства
занесенное.
Но и в Европе еще нужно «разобраться». И рус­
ски й , и европейский (?) юмор не связывать непре­
менно с улыбкой. «Разобраться» порядком в Европе ...
взгляни-ка на Францию: литература в этом столетии
посерьезнела до неприличия. Что за унылая верени­
ца почтенных фигур ( «хвыгуры» ) , Нобелевских (так
видят извне) , да и прочих: Роллан , Мартен дю Гар,
Жид, М ориак, М онтерлан, Сартр, Мальро, Камю . . .
разное «качество» и «уровень» разный . . . а рот сводит
зевотой! (Такова и германская глыба вспять опроки­
нутого Томаса Манна, и мозговая - ничего не доба­
вит « Ги ппопотам» - консистенция Элиота.) Пруста
оставим в покое: почтенность ему не грозит, а улыб­
ка без смеха, поверх эротических «пружин» и «нутра»
(не собрат л и Стендаль?), сверкает издали розой в
петлице . . . Зато Мальро помянул не случайно: что та­
кое его лихорадка по сравнению с испепеляющей не­
примири мостью Бернаноса? .. и все та же «давящая
атмосфера». Порхающий (от мысли к мысли), ирони­
чески равнодушный (кто насквозь разгадал?) к своему
и менному мундиру, Валери залетел сюда, кажется, со
стран и ц М онтескье (Дидро?). Лучше всех понял его
неуместность среди «идолов крови, земли и страсти»
литературнейше-скептический Борхес. Странноватый ,
право, Кандид: ему недостаточно увидеть м и р зано­
во, надо еще , как ребенок и грушку, разобрать каж-


Улыбка

41

дую малость - других в дураках не оставить, а глав­
ное, самому одураченным не остаться. Разберет - и
смеется тишком:
«Ангел изумлялся , слушая человеческий смех.
Ему объяснил и , как могл и , что это такое.
Тогда он спросил , почему люди не смеются всему
и всегда ил и же не обходятся вовсе без смеха.
"Ибо, - сказал он, - насколько я понял , нужно
смеяться всему либо ничему не смеяться" » .
Ангелу смех неприличен . А скептическая улыбка?
Субъективно-защитная, недоверчи вая , «противостоя­
щая»? В такой не растаешь заодно с миром и крыль­
ев не обретешь.
Не о «ценностях» речь. Что там, в конечном сче­
те, литературные ценности? Иной ищем язык, где нет
иерархии .
Строги й , сумрач н ы й , целомудр е н н ы й Реверди
улыбнется вдруг виновато . . . погас! То же самое (эле­
гически) Аполлинер ... а ведь сколько перепробовал и нашел - и нтонаций ! В своем порнографическом
романе он пытается смешить без удержу . . . скука
смертная, усыпительный бред! У Сандрара, Колетт,
Кокто, Жироду, Жуандо (разношерстн ы й перечень
можно продолжить) находят комическое, забавное,
уморительное, гротескное ... но улыбка лишь снится !
Кто принимает всерьез клоунаду Жакоба (в лагере я
оценил - и не каюсь)? С.-Ж. Перс, отсверкав с мо­
лодых лет игральными блестками, вскоре деревенеет
в позе языческого истукана. Ни Пиндар, ни Толстой
повторений не терпят. Давно пора зарубить на носу . . .
Простору бы! Н о как их всех давит! . . Клодель в сво­
ем и мени не усумнится - а жаль: какой бы улыбкой
в трещинку вспыхнул раскатный бул ыжник из-под ко­
лес! Только угадываем . . . Чуть призрачней - в мелан­
холических спазмах у Жува, когда они складываются
по-китайски в жест сухой стариковской ладони, гладя-


42

Вадим Казовой

щей воздух и ткань. Сюрреалисты? Ну, похулигани­
ли, вышибли окна, напереворачивали вверх дном ... но
куда занесло их с первых шагов, в какую недетскую,
трезвенную одержимость! (Где у них впуклое?) Вряд
ли п ризнал бы Аполлинер: не такие мерещились ему
младшие братья! С безошибочным вкусом ( ! ) , цере­
монный и в бесцеремонностях Андре Бретон наконец
приобщился к улыбке своей «Антологией черного
юмора». Каша изрядная. Светлый, черный . . . давно уже
не разобрать из Москвы «С окрестностями». Одно
ясно: неумолимый и столь одинокий Бретон «приоб­
щился» декларативно и . . . поневоле, сочетав на облож­
ке свое имя с юмором (улыбкой? усмешкой? празд­
н о е в о п р ош ател ьство) . Ув ы , давно промел ькнул
дадаизм . . .
Не меняются и н е противоречат себе только отпе­
тые дураки. Такова расхожая и, в известных пределах,
справедливая мудрость. Но я предпочитаю угрюмого
бедного рыцаря-однодума с открытым забралом (ты
догадаешься, кого у нас вспомнил) тем беспамятным
попрыгунчикам , которые всякий раз, напяливая оче­
редную маску « ПО принадлежности», ставят на ней
эмблемой свое неизменное, заглавными буквами , имя.
Приглядись к однодуму, к бедному рыцарю . . . вчиты­
вайся до озноба . . . не шелохнулся ли складками воз­
дух? Н ет ли в нем наилегчайшей, краешком облачка,
с м е н ы тем ператур? Есл и дрогнул и камень, если
чуть - в «лицевидном деянии» - шевельнул уголка­
ми губ, тут такой простор открывается и такая лету­
чая зазеркальная гладь, что в н их, как сказано Гого­
лем, « не успевает означиться пропадающий предмет» .
Именно это распредмечивание, когда и глыба раста­
ет, а не хихоньки с хахоньками , в которых ничто не
претворено . . . даже не «красный смех» , которому не
подняться над смертью позорной, над хохотом обла­
ков . . .


43

Улыбка

Т а к что, наверное , не у Сел и на ( утомител ь н ы
всплески замкнутого существа; ни взорваться, н и рас­
пахнуться и под пулеметными восклицаниями) най­
дем мы искомое и в иных краях встреченное. Н ет ,
других отщепенцев (сюрреализма и всяческих «измов»
литературы) , у непечатных, «догутенбергских» (непо­
винны в собраниях сочинений) Арто, Батая, еще двух­
трех мы обожженным зрачком настигаем улыбку без
имен и , которая Сковороде сродни. Не разобрался я
с первого взгляда . . . За бритвой и хохотом прозевал ту
минуту, когда, как сказал бы француз, ангел (колечи ­
ком?) пролетел . Когда, полоснув весь свет ( и себя
заодно) до последней кости, обыдиотев перед очеред­
ным взмахом , в приглохшем пламени коченеет Арто
и слушает себе настойчивый («ОТ бога к ангелам и от
человека к творению»), единственно нужный вопрос:
Зачем ты здесь, Антонен Арто?
Д а , зачем ты здесь? Ты нам мешаешь.

Невольно . . . сквозь боль и вызов . . . и к черту «ли ­
тературу»! Невольн о , как умеет лишь голос (без во­
кальных связок!) : сокровенней ш и й братец русскому,
от Аввакума до ремизовского «О судьбе огненной».
Страшен голос! Н езримым огнем пожирает, распред­
мечивает пространство, сам себя ест и рвет в клочья;
ни лица, ни марева м ира, где ж остановится? Разве и
вовсе нет у голоса тела?
Если нельзя не признать безошибочным сравнение
Морисом Бланшо «одержимости» Арто со страхом
стихией пламени у Бёме, то не следует и забывать, что
огонь Бёме - лишь одна из стихий и что называет он
его темным. И если Бланшо уточняет, что и в после­
дние , самые истребительные десять лет жизни Арто,
«отданный в жертву духу огня , никогда не жертвует
вечностью свету духа», мне два эти духа видятся не в


44

Вадим Козовой

сочетании, а, строго по Бёме, в энергетической стычке
и динамике, ведущей к невыразимому, безымянному
«совпадению противоположностей»: неиссякаемая ,
упорная влага умиротворяет пыл-ярость огня, свире­
пая боль, когда в своей сухости они до того непере­
носимы, что переносятся на весь злобный, враждеб­
ный мир, оборачиваясь столь же свирепой жалостью.
П о н им ание требуется буквальное : не дух, а живая
стихия (доверять лицу! ) . Когда пламя в Арто (кто в
нем не пылал ?) на миг становится светом, тут и вспы­
хивает невольнейшая улыбка. Какой холод и какое
зияние! Не пространство - простор! А постороннему
взгляду - посторон ний и сам! - наяву видится «ми­
нута усталости».
Без конца Арто повторяет, что сказать ему нечего,
что «владеть» и «орудовать» словом наихудшее свин­
ство, что «сказатЬ» вообще не существует, потому что
нет н и «вне», ни «внутри», ничего, кроме тела, види­
м ого и без глаз . . . а захлебывается, кричит без конца,
без умолку. Больно!
Кириллов (из « Бесов») мог бы его понять и, кто
знает, В ася Чайкин.
«Камень, - пишет он, - свободнее глаза».
Как же тут не вспомнить Рембо, как не изумиться
навязшему в зубах противопоставлению восторженно­
го юнца , для которого: «Ложно говорить: Я думаю.
Нужно бы говорить: Меня думает» , - и, после двух­
летнего нещадного (в себе, вокруг: пускай мир сго­
р ит!) п олыхания, угрюмейшего «мужика» , который
«разучился говорить»? Никогда не умел он ни думать,
ни говорить, то бишь «орудовать» словом. Не научился
и в Эфиопии. Рассуждают так, словно бы «литерату­
ра» однажды раз и навсегда приковала к себе Рембо
и вообще должна почитаться некой точкой отсчета.
Перегоревший, настолько обугленный камень, удаля­
ется он по простой причине (сам сказал Делаэ): «Те-


Улыбка

45

перь климат Европы слишком холоден для моего тем ­
перамента . . . который изменился . . . Жить могу я л и ш ь
в теплых странах». Был камень горюч , стал камен ь
морозен. М ир сожрал? Нет, от себя не отрекся , слю ­
н е й н е пускал и поэзию по праву начисто позабыл .
Зачем же турусы разводить на колесах? П отому, дол­
жно быть, и остался верен себя, что пламя его не по­
кинуло вовсе и, час пришел , доконало п о - вол ч ьи .
«Посторонним - не беспокоить!»
Долог путь от «Как можно быть персом?» до «Я это другой», но и разная степень самоустранения по­
крывается той же улыбкой. Вот этой (совсем по-ниц­
шевски ) :
«От колокольни к другой натянул я канаты ; гир­
лянды - от окна к окну; золотую цепь - от звезды
до звезды ; и танцую».
Вот что умеет раскаленный камень! Пляска, еже­
ли от души , по -детски «ТОП-ТОП» , ил и « Ш ИРЬ да
удаль», не обходится без той интимности , которую на
слух уловил (а точней сказать, пощупал кон ч и ками
пальцев) Розанов у евреев и русских. Только упрята­
на задушевность Рембо на самое дно (один раз вы­
рывается в письме Верлену), где тайное сердце узлом
скрыто от любопытных. Н а всем протяжении жизн и ,
даже за самыми беспардонными выходками, хранит он
в себе, того и не подозревая, такую стыдливую - за
«плотинами» - целомудренность влаги, что, если б ы
н е стихии противоборствующие , могла б она, брыз­
нув, окропить целый мир. Он-то, каменный , сухой и
жесткий, кто не знает (кому улыбнуться? ) , «что зна­
чит дружба» и с чем ее кушают. Верно ли? Не по при­
чинам ли мучительнейшей, выпавшей ему в удел тре­
б овательности . . . что дружба без л ю б в и ? и что з а
любовь в тесном Эдеме (примерно сказал Киркегор)?
Рай преображенного , сквозь марево , мира ему нужен
тотчас, сию ми нуту - да такой п одавай , чтобы все


46

Вадим Казовой

олюбить (осеменить?): «С мыса к мысу, от буйного
полюса к замку, из толпы к взморью, от взгляда ко
взгляду, почти без сил и без чувств . . . » В эту-то сто­
рону, от меланхолии, и уводит нас Кранах. . . ее-то пы­
тался я разглядеть в искре (а влажен взгляд!) у при­
плясывающих хасидов . . .
Кто н е увидел улыбки в «Гении» - нетерпеливо й ,
доверчивой , открытой и жаждущей , - пусть тот и не
касается поистине страшных писем из Абиссинии.
«Гнев» и «гордость» , наркотики, «тайные обще­
ства», растление и сексуальные «вывороты» . . . какое
дело нам до подноготных пружин? Отчасти (чего не
насочиняли!) готов согласиться - только бы вместо
легенды не мусорный холм, только бы в uелости (не
«В совокупности») сохранилось лиuо, которому до­
верять.
Сам просит: « . . . с одним лишь вашим доверием уже
буду счастлив». Что же - не осчастливим?
Аввакум полыхающий - в ледяной яме . . . Русский
с его климатическим темпераментом шкурой почув­
ствует неслыханный диапазон температур у Рембо. Не
для «тепленьких»: Достоевский , пожалуй, мог бы под­
писаться . . . а в тепле переливчатый, мягонький, подчас
истекающий улыбкой Розанов? Но душа многошtка, а
сердце - одно ; по-разному совокупляются в огне и в
холоде, на горах и в долине, под давлением тысячи
атмосфер или купаясь в растворениях воздуха.
Твердое, жесткое ведут к смерти:
Мягкое , сл абое ведут к ж из ни .

Н е так прост Лао-цзы, как представляется на пер­
вый ошеломленный взгляд. Знает он и гибкую бег­
лость стариковских морщин , и младенческие мягкие
впалости , и, разумеется , небесную пустоту, безвоз­
вратно веющую в улыбке. (Что ему время жизни, зре-


Улыбка

47

лость, греческое акмэ? Н е полноты и щет мудрый , а
святости понимания.) И зная тоже, на тысячи ладов
твердя, что «самое слабое и мягкое» (повсюду - вода!)
одолевает непременно «самое жесткое и неподатл и ­
вое», рекомендует, однако, человеку «возлюбить свое
тело ради мира» , боли и одоления. «П ринявший все
бедствия царства становится господином вселенной».
Я не намерен, конечно, соревноваться со знатока­
ми, с теми, кто век за веком вчитывается в «Дао дец­
зин». И тем более поостерегусь опрометчиво сопос­
тавлять его с западной мистикой . Но бросающееся в
глаза отмечу, потому что недаром и мы, грешные, удо­
стоились чести «первооткрытия», где видятся нам не
только извечное, по-китайски, чередование антагониз­
мов и не один абсолютный космологический реляти­
визм . . . в этом начало , «исходное» . . . ну, а дальше? И
без магии , сквозь натурализм, эта премудрость обра­
щена к человеку: в мире и с миром заодно . И е сл и
ни разу не поминается тут огонь, если «озаре н и е »
статично и созерцательно («узнать постоянное» ) , то,
что ни говори, энергетическое соотношение «жестко­
го» и «мягкого» (от человека до самой пустоты) п о ­
ражает сходством с «Авророй» Бёме .
Не прибегая к терминам философии («субстанция » ,
«модус»; «бытие» и «бытующее» . . . оставим наимено­
вания ! ) , давай попросту вспомни м , что и Кафка, и
Пушкин, и несть им ч исла бесплодно е , а точ н е е ,
«предтворческое» свое мучительное состояние опре­
деляют одновременно - строго, без «литературы » и
самоуничижения - как никчемное, пустое и камен­
ное ... далеко л и тут до «зияющей обширности» серд­
ца, которая водит рукой китайца-художника, движ и ­
м о й «духом» даосов? И далеко, и близко: всего один
миг, одна «смена температур». Такая-то у Рембо, та­
кая-то у Розанова. Гляди в оба, лови минуту! И тот
не скала, и этот не тряпка. Кому сердце дано кост-


48

Вадим Казовой

ром брызжущи м, кому - перламутровая, на тысячу
клави ш , дуща. Но боюсь отвлеченностей: человек не
квадрат, да и квадрат, как известно, не вполне квад­
ратен . « Последние бабочки» просят пить у Рембо, а
Розанов ищет у бабочки «имя-фамилию» гусеницы.
Так что не стоит торопиться с выводами о кромещ­
н ом бесчувствии или безвыходном психологизме. Раз­
рыв этот переживается нами в истории чрезвычайно
болезненно " . кто же спорит? Только не надо валить
на «историю», безглазого идола с компасом и линей­
кой. Как не позволим ни Гитлеру, ни ностальгичес­
ким судьям (и беспамятливым по-читателям " . одно и
то же!) присвоить Н ицше , так и тут: вчитываясь в слуши ваемся , а вслушиваясь - вглядываемся " . и
доверяем улыбке л ица. В ней-то проваливается исто­
рия! Две «стихии», два «духа» , два «стремени» - от
жесткого к мягкому и от мягкого к жесткому - на миг
с оединяются в общем лице; в нем и смертельный
«мир», и «натура» людская, и amor fati, и lюrror fati,
но не принадлежит оно никому и ничему. Сколько
завещано Востоком и Западом наименований этой
вечной игры! Беда наихудшая, катастрофа бесплодней­
шая - знали задолго до Сведенборга и Блейка - при­
ходят, когда в нас разлучены и не сочетаются браком
«вещая душа» и «сердце, полное тревоги».
Про этот хаос («пра-родимый»? так прочел бы по
праву Крученых) и воет, стеная, и поет ветр ночной
Тютчеву. О нем, где все рождается в безликих корчах,
чтобы предстать в свете дня «улыбкою двусмысленной
и тайной» природы, не ведающей «былова». У кого
пронзительнее, чем у Тютчева, чувство вселенского
марева? Но у кого изобильней , насыщенне й , «един­
ствен н о-реал ьней» вспыхивающая меж двух миров
улыбка: будь то от «переизбытка жизни» (огонь, блеск,
с вет) или же, самая невольная , праведная и свобод­
ная , - в последний раз, с «возвышенной стыдливое-


Улыбка

49

тью страданья»? М инутами кажется, что она-то и есть
освежающая катастрофа в «Круге бытия», бездна, по­
пирающая бездну . . .
Так виделось д о смерти Денисьевой; потом - окон­
чательно: «Природа - сфинкс» . . . померкл о . Помня
любимейшее мое «Вот бреду я вдоль бол ьшой доро­
ги . . . », воздержусь от ненужных, обжигающих губы
слов. Тютчев в литературу так и не вписался.
Но поэзия русская ничего подобного больше не
слыхивала. Ни вообще русское п и сьменное сло в о .
Даже «Над бездной», в так называемый «Серебряный
век» (какому чурбану обязано это позднее затхло-про­
фессорское обозначение?) ... от Соловьева до Сологу­
ба, Анненского и Блока - давит каменно-петербур­
жский Сфинск передоновской м ассой ! И чувство
стертости слова имелось, и потребность ее одолеть
поверх слов, и подчас юмор желчный, самоуничтожи­
тел ьный, и даже робкая и стыдливая (нет дороже, по
Тютчеву) , а скорее , какая-то виноватая улыбка, но
всего отчетливей слышится - пока бездна не распах­
нулась как следует - тютчевское же несравненное:
«Мужайся, сердце, до конца . . . » Нет, и в России надо
еще разобраться, поменьше тыкать учительски паль­
цем. В своем окружении Розанов - птица редчайшая .
Тоже бывает весьма ядовит, но лишь н а поверхнос­
ти ... пена, отходы . . . А вокруг - сколько яду и злости!
«Теории» не от мира сего, засилье «ЛJпературы » , а в
унисон и м - усмешечки , шуточки , хаханьки , фарс и
гротеск . . . угрюмы и в смехе . . . даже Ремизов по-насто­
ящему ожил, лишь когда почувствовал на своем гор­
ле хватку палаческих лап :
. . . Взойду я на гору, обращусь лиuом к востоку - огонь1
стану на запад - о гонь!
посмотрю на север - горит1
и на юге - горит1
припаду я к земле - жжет1


50

Вадим Козовой

И , обжегшись, заулыбался, а улыбнувшись, прочи­
стил глотку, а прочистив глотку, закукарекал петухом
и напел нам таких уморительных снов, какие не сни­
л ись России со времен Гоголя . Их игровой механизм
я тебе в этом письме попытался обрисовать; повто­
ряться не буду. Только у Ремизова ход особенный: не
имена-клички пустотелым бумажным «героям» (читать
надо: в театре контраст приглушен) , а самые настоя­
щие, самые «ПО имени, отчеству и фамилии» . . . почтен­
ные авторы , художники , философы, общественные и
политические деятели, знакомцы , соседи , родственни­
ки ... и что от них «В куче» остается? В такое времеч­
ко угодили, такие безобразия выделывают, что спадает
с них «под сенью имен» всяческое облачение . . . безоб­
разия же оказываются вполне естественными отправ­
лениями голого человека, в которых уравниваются
запросто П етр Великий , Таня Токурсконова, Спино­
за и неандерталец. Прямым ходом отсюда - непо­
тре б н ы е «рассказ ы » о П ушкине и недавняя волна
анеКдотов про Василия Ивановича Чапаева. Этот хо­
хот - с улыбкой . А вот у ремизовского приятеля Ан­
дрея Белого ( Бугаевым быть несладко, но эки й , пра­
во, псевдоним придумал! .. не посмеялся ли над собой
« гогол е к» ? ) , хотя - от « Си мфоний» до Аполлона
Аполлоновича Аблеухова, даже Котика Летаева и осо­
бенно Тарелкина с компанией - механизм, казалось
б ы , почти тот же самый , а масса давит и перевеши­
вает; марево слишком марево, чересчур по-гностиче­
ски ... и смешок ползет вкривь и вкось, багровеет, лицо
и скажается сардони чески, надрывна и самоирония . . .
только в слове ( а не поверх) , когда запляшет оно го­
пака (а не менуэт) , распахивается улыбка без удержу.
У кого эта пляска самозабвенней? Чистое - с юнос­
ти - «зол ото в лазури»! М удрствующий декадент?
С им волист? Да нет, просто коти к, летающий с пес­
ней п о - простонародному . . .


Ул ыбка

51

Ничего, что Толстой в нем расслышал лишь «бред
сумасшедших», напрасно пытаясь понять, «чего они
хотят» (т.е . Белый и прочие « Сологубы » ) . Отл и ч ­
н о ведь угадал : «Старая манера: " Б ыла прекрасная
ночь" - уже не годится. Пережиток. Происходит ис­
кание новой». И если бы новую сквозь ш елуху на
слух уловил (этическим не поступаясь) , непременно
бы согласился, что и тут «не литература вовсе, а так,
для удобства, одно название»: обнаженная временем
интонация голоса, прямо какое-то - наяву! - «кол­
лективное бессознательное» . Возражая Ч ерткову, мол, писал он, Толстой, тоже и «для народа» , и сказ­
ки его «народ вполне понимает», - находит Толстой
слова, которые (и без прежних иллюзий) повторили
бы м ногие из нас, пропадущих: «Нет, только то, что
от народа взял - сказки - и возвратил ему . . . На За­
паде интеллигенция посмеивается над народо м , пре­
зирает его речь; у нас - мы учимся речи у народа
(посредством речи проявляется народ). Я из народа;
полагаю, что я из народа; старался для него, в его
духе писать».
Вот тебе и русская совестливая , по сырым просто­
рам, веками тишина, и одержимость русская , вплоть
до шаманства, земляной сокровенной правдой неуго­
монного на устах языка. Ближе к туманному Юнгу,
чем к точному скал ьпелю Фрейда. Ибо и н ые нам
снятся сны, и нет нужды прибегать к откровению «ав­
томатического письма»: оно движет пером и Пушки­
на, и Толстого, и Хлебникова. Не псевдорюсское, не
мертвецки-глухой натужный «фольклор» , а внеизоб­
разительный (даже в образе) корневой мотив , ритми ­
ческий и пространственный, н и вне, ни внутри, ко­
торый и без костюмерной ожил заново не только у
Белого, Ремизова, у бессюжетного Пастернака и бес­
предметных будетлян , но и в живописи (не нужно ей
искать «варваров» на стороне ) : у Ларионова, Розана-


52

Вади м Казовой

вой, Гончаровой, у мужицкого, вплоть до крестов и
квадратов, Малевича, у Филонова в калейдоскопичес­
ких идолах. . . и в музыке: у Стравинского в дягилевс­
кий (и чуть позже) период . . . вот где , за несколько
считанных лет, расцвел из прошлого во спасение бу­
дущи м улыбочный язык немоты! Не это ли «вечное
возвращение»? Не для того ли, чтобы всякая поимен­
ная жизнь встряхнулась в опасности, стало игрой и
риско м то, что заживо каменело недавно двумя про­
тивостоящими массами? Н еисповедимы пути , на ко­
торы х Толстой встречается с Н и цше. Или Тютчев:
« Мужайся, сердце, до конца ... » , может быть (было!) ,
прочтено вполне по-ницшевски. Пережитое на этих
путях легендарное не нуждается в оправданиях задним
числом. У него есть лицо - и достаточно! Вася Чай­
кин «преодолел» Витгенштейна. Он весь за последней
фразой «Логико-философского трактата». Потому-то,
должно быть, и не было на Руси философов. Мыс­
л ителей , и самых дерзких, - хоть отбавляй , а фило­
софов, в строгом значении, - ни одного. За ненадоб­
ностью. А жаль! Передохнуть бы . . . Но зовет голос . . .
Вот голоса-то и н е хватило Крученыху, и н е по­
нял он , что только в голосе самовитое слово стано­
вится миром (по-русски : всем миром, т.е. сообща) .
Вспомнил слова Крученыха, потому что попался мне
на глаза прелюбопытный его пасквиль 1 9 1 9 года, где
по-змеиному «выпытывает» он недавнего друга Хлеб­
никова и набрасывается ядовитыми стрелами на его
улыбку. Называется: «Азеф-Иуда-Хлебников» . . . если
бы не покоробило это заглавие над очевиднейшим
актом предательства, то и тогда нам, знающим кое­
какие «тайные пороки» Крученыха, станет не по себе.
Чем же «плоха» , чем «злокозненна» хлебниковская
улыбка? Колдовская: и сахарна, и слюнява; всюду «Ю»
(а В ася Каменский?) - «люблю» и «Лилю» (Лилит);
истекает улыбка постелью; влага ее - как у Тютчева -


Улыбка

53

«анальное болото»; а в этой улыбочной влаге , «отсю­
сюкав» и «поцелуем предав» , топит Хлебн иков «Ки­
тайской пыткой» скук всех и каждого: поневоле, «от
своей неудачливости » (в любви ? ) , носитель «самой
подлой смерти» .
Умно? Как сказать . . . наблюдательно по-змеиному.
Но скукой разит (то-то выдал себя заголовком) и мен­
но от такой премудрости с ее «разгадочной» терми­
нологией. Клеймящий «Фрейдом» от «Фрейда» ску­
кожится. Уже писал : что за дело мне до ярл ыков?
Оральное , анальное . . . назвать механизм возможно ,
описать - отчасти , н о вынести ценностное сужде ­
ние - по какому праву? Л юбовь, жизнь и с мерть,
даже влага и даже «сверкающее» - всё, казалось б ы ,
верно подмечено, всё на месте. А в результате - про­
зрачно насквозь - претит Крученыху не то или это
в улыбке, а сама она, ни к чему не сводимая без под­
ноготной и тайных «Пружин». Что ж, это - личное
его дело . . .
Не забывает о н и лица - но сколько яду! и какой
плоский физиологизм! Суди сама:
«А вы видели Хлебникова живого?
Сумрачнее этого не бывает, и медленно шагает
высокий крепко сшитый человек в длинном сюрту­
ке, а голова устало повисла на грудь, и виден только
гигантский высокий лоб с вертикальной морщиной;
подойдя ближе, вы рассмотрите ближе и свежие дет­
ские глаза, неизвестно куда смотрящие , а потом бес­
полезную улыбку отвислых губ.
Заглянув в рот, заметите острые черные зубы .
Могилой зияет его рот».
«Талантливо»? Да, Круч. талантам и не обделе н ,
слух же редкостны й , неоцененный. Только слышит­
то - что? И о каком он «лице» тут толкует? О безго­
лосом, о «личности» , облике внеш нем и «болване»
зеркальном. Так порою подходят и к тексту науко-


54

Валим Казовой

образные читатели. Не в том даже дело, что знаем мы
и другие портреты Хлебникова, где рот его закрыт
сухо и наглухо, не могилу тая , а готовность к самой
серьезной игре. Но и увиденное «Алешей Кручены­
хом» - не свидетельствует ли о том , что лицо - по­
граничье, на котором мир внутренний и мир внешний
вступают в сложнейшее взаимоборство, сливаясь клуб­
ком , разливаясь улыбкой, порхающей из «НИ вне, ни
внутри» на вольный простор жизни -смерти , где «не
успевает означиться пропадающий предмет»? В этой
улыбке не слово, а голос. Таким видится слышимое
лицо в своей цельности: не только - на ныбор - у Ве­
л им ира, Ш опена, Гуро, Стерна , Зоще нко или Ван
Гога (жесток мир, да влажна душа, сердце огненно, в
извилинах мягок мозг: у всех по-разному, и на все
лады одолевается - если . . . - смертная твердость дан ­
ного облика), - нет, не только у человека (рот, гла­
за, переносица, каждая мышца, л и ш ь бы дрогнуть
л ичине, не остекленеть) , но и у всякой на свете ма­
лости, у такой-то былинки, паршивого листика, у этой
вот пчелки над этим соцветьем на этом лугу.
Нет, почему же от текста не обратиться к лицу?
Текст по спирал и . . . Крученых в принципе не ошиб­
ся. Но не разглядел он целого (не могильного, а живо­
го) за перечнем поразительных в сочетании противо­
положностей. «Чем совершенней создание, - говорит
в « Мифологии» Гете, - тем несходственнее становятся
его части . . . Соподчиненность частей выявляет созда­
н и е совершенное» . В чем же эта соподчиненность и
как она выявляется? Не подскажет орфизм, ни его ро­
м антические отголоски. М не кажется , я им нисколь­
ко не следую, когда вижу лицо у травинки и у Вели­
м ира; лицо бессловесно, а выявляется цельно в общем
голосе и общей улыбке. Язык тишин ы . Так понима­
ется и словотворчество самим Хлебниковым: оно «есть


55

Улыбка

взрыв языко во го мол ч ания , глухоне м ы х пл асто в
языка».
Вот этого-то голосового начала и не расслышал
Крученых. Остановившись на самовитом слове, он
странным образом выбирает для цитирования лишь
исходные, более или менее заумные фрагменты Ве­
лимира. (Правда, пасквиль его был написан , по-ви­
димому, еще в 1 9 1 7 году; оправдываясь перед М атю­
шиным, он именует свой «ВЫПЬIТ» прославлением, ни
больше ни меньше!) Но по отдельным, даже распа­
хивающимся словам о голосе (и улыбке лица) судить
невозможно. А ведь такого надвременного, сквозь-ис­
торического простора поэзия русская не знавала со
времен Пушкина и Гоголя. Распредмечивание? Не­
сомненно; для этого надо понять, что такое «глухо­
немые пласты языка» . Н о распредмечивание не фо­
нетически , не через и гру корнесловия ( это л и ш ь
первый шаг - только сдвиг), а чтобы в складываю­
щемся самовито едином словесном пространстве-вре­
мени всё , сквозь века и страны (забыв о веках и стра­
нах) , голосом олюбить и совместно растаять. Н ичего
нет более чуждого Хлебникову, чем «орудовать сло­
вом». Не там надо искать - и не в декларативно-за­
умных игровых операциях с «любовью» и «смехом» .
Пусть эти м занимаются Васи Брюсовы и Корнеи
Чуковские. Это у Хлебникова ли слюна? И м ел ведь
возможность Крученых прочесть в «Изборнике» (год
1 9 1 4! ) и , того раньше , в «Дохлой луне» :
Ко гда ум и ра ют кон и - дыш ат ,
Когда ум и ра ют тр а вы - сохнут,
Ко гда ум и ра ют солн ца - о н и гаснут,
Ко гда ум и ра ют люди - по ют песн и .

( Степановская орфография лжет, но и в первоиз­
даниях не лучше.) Ничего суше, строже, улыбчивей
этих строк не было и нет. Да и не разглядел Круче-


56

Вми м Казовой

ных в «сумрачности» Велимира того огня, который по­
жаром разгорелся в «Ночном обыске», а через семь
месяцев сожрал его в кромешной дыре, без эха и лиш­
них слов.
Влага, вода у Тютчева? Но никто о нем (старике!)
лучш е не сказал, чем друг его И . С. Аксаков: «Это был
пламень, мгновенно пожиравший всякое встречавше­
еся ему и им самим творимое явление мысли и не­
прерывно сам из себя возгоравший». Как же без вла­
ги не п ерегореть в полминуты? Не «части» (по Гете ) ,
а «стихии» (по Бёме) : нелегко уловить в человеке, ко­
торого они буквал ьно рвут на куски , их динамичес­
кое , подвижное, взаимозаменяемое соподчинение. Не
будь «сумрачного» огня и влаги «свежих детских глаз»,
не было бы и «бесполезной» (для кого? только не для
Велимира) улыбки. Сам себе улыбается . . . по сей день
в идиоты записывают . . . а ведь это в нем слово безу­
молчное (с кем еще сравнить?) заговаривается ровным
тихим огне м , когда бесконечное , вечно незавершен­
ное . . . « наброски » , «Обры вки» - лишь на бумаге, а
внутри оно целостно есть, без «объекта», «субъекта» ;
таким - «переизбыток жизни» - оно существует в
«таинственной, патетической и священной абсурдно­
сти» (несусветности?) хлебниковского естества и по­
тому улыбается само по себе. Никакого сюсюканья ,
никакого слюнтяйства . . . но и ни малейшего (поверх
речевого потока, его словосмысла) «замирного воспа­
рения». Далек он равно и от платоновского божествен­
н ого безумия, и от неоплатонистского безумия вдох­
новенного. Когда время принялось совершать - не
нуждаясь в руках Мандельштама с собратьями - «Ог­
ромный неуклюжий , скрипучий поворот руля», Вели­
мир писал книгу о «чсловеководстве» и располагался
в столетиях «удобно, как в качалке», ибо настала пора
для самой рискованной и серьезной игры :


Ул ыбка

57

« Конечно, многие из вас дружат с игральной ко­
лодой, некоторые даже бредят во сне всеми этими се­
мерками , червонными девами, тузами . Но случалось
ли вам играть не с предметным лицом , каким-нибудь
И ваном Ивановичем, а с собирател ьным - хотя бы
мировой волей? А я и грал , и игра эта мне знакома.
Я считаю ее более увлекательной той , знаки достоин­
ства которой - свечи, мелок, зеленое сукн о , полночь.
Я должен сказать, что в выборе ходов вы ничем не
ограничены. Если бы игра требовала и это было в ва­
ших силах, вы бы могли , пожалуй , стереть мокрой
губкой с черного неба все его созвездия, как с учи ­
лищной доски задачу. Н о каждый игрок должен сво­
им ходом свести на нет положение противника.
Несмотря на свою мировую природу, ваш против­
ник ощущается вами как равный , игра происходит на
началах взаимного уважения , и не в этом ли ее пре­
лесть? Вам кажется, что это знакомый и вы более ув­
лечены игро й , чем если бы с вами и грал гробовой
призрак. . . »
И гра истребления и созидания, в которой все живо,
мертвого нет: не такая ли виделась Н ицше? Распред­
мечивание, вплоть до созвездий черного неба: не тут
ли разгадка «бесполезной» улыбки Хлебн икова?
« Ка» написано было в 1915 году. Над распахнутой
пропастью, куда суждено было рухнуть не только Рос­
сии , не только «железному» веку, но, быть может, и
всей злополучной «истории», Хлебников носится с о
своим «наперсником в забаве» по любым временнь'r м
направлениям: время замерло и остановилось, хотя
безвременьем не пахнет отнюдь . . . Вспомни: «улыбке­
то спешить некуда». А еще лучше: «Счастлив, кто по­
сетил сей мир / В его минуты роковые . . . » Что же де­
лает этот счастливец? Сидит, призван н ы й , на пиру
«всеблагих», проводя с ними время (время?) в беседе . . .


58

Вадю� Казовой

Хлебников поспел в самый срок и правила «игры»
сформулировал с первым шагом: «И если человечество
все еще зелень, трава, но не цвет на таи нственном
стебле, то можно ли говорить, пророча, о осени, жел­
тыми л истьями отрываясь от сил бесконечного? Или
же, слыша песнь, следует посмотреть на небо, не
жаворонок ли первый? И даже мертвое ил и кажуще­
еся таким не должно ли прозреть связью с бесконеч­
ным в эти дни?» Но когда загудело вовсю и такая по­
шла перекличка - от живых к мертвым , от мертвых
к живы м , вместе, не разобрать, - Велимирово «дере­
во бесконечности» окунулось корнями в пять изна­
чальных прародительских рек и прошумело почти без
слов , на одном дыхании голоса: «Лю-блю-весь-мир­
Я». Поэтический идиотизм (в смысле этимологичес­
ком ) ? Блаженная (тоже не без этимологии) утопия?
Но какое нетерпеливое желание и муравьиное упор­
ство! Голод, резня, истребление, в которых ему самому
досталось более чем сполна, видятся неизбежной пре­
л юдией . . . место «расчищено» (как «ситуация» в лин­
гвистической философии), пришла пора зарождения ...
можно, стало быть, не только взрывать словарь в бес­
предель ность (словотворчество «ПО законам языка») ,
н и одной малости речью н е минуя, н о и позволить
всем малостя м , без различения живого и мертвого,
вступить в радостное общение, сведя слово к звуко­
в ы м первоэлементам на «пути к мировому заумному
языку» («Только он может соединить людей. Умные
языки уже разъединяют») . Но есть нечто выше и та­
кого общения - язык «звездный» судьбы и мировой
вол и : « Понять волю звезд - это значит развернуть
п еред глазами всех свиток истинной свободы. Они
в исят над нами сли шком черной ночью, эти доски
грядущих законо в , и не в том ли состоит путь деле­
н и я , чтобы избавиться от проволоки правительств


Улыбка

59

между вечн ы м и звездами и слухом ч ел о вечества?
Пусть власть звезд будет беспроволочной».
Признаюсь честно, что перечитывать декларатив ­
но-скандирующий «Ладомир» (который некогда про­
бирал до прожилок) стало занятием нелегки м и тя­
гостным. Фонологические наивности Хлебникова (не
он первый , не он и последни й ) воспринимаются те­
перь едва ли более диковинно, чем его вычислитель­
ная дотошность. А ведь и порознь, и особенно в со­
четании они отнюдь не «пустой звук» доверчивого
младенца. Это пережито голосом и о голосе проро­
чит. А в голосе - что? Кто желает «звездам тыкать» ,
лишь тот умеет им улыбаться. Н о с печалью возвра­
щаешься на земл ю , вспоминая , что единстве н н ы й
«мировой язык» , разработанный нынешним челове­
ком , это самый безголосый и безулыбочный, «умный»
и «формализованный» язык науки ... и , быть может,
всеобщей погибели. В своей нетерпеливой тяге к н а­
укообразию двусмысленна и утопия Хлебникова . . . П и ­
шет Митуричу: « Я надеюсь отпечатать закон време ­
н и и тогда буду свободен». Чего проще?
Не стоит, однако, гоняться за внешним сходство м
и торопиться с умными заключения м и . Н е трактат
пишу, а письмо «С того берега» ; на кой черт мне об­
щие знаменатели? Есть такая порода: изобретают ве­
лосипед ... но не велосипед их объединяет. Это я о
себе - тебе; и вполне к месту. Я тоже бывал коммен­
татором и находил «Параллели»; да ведь то «на заказ»;
в жизни велосипедной, ты знаешь, их никогда не ис­
кал ... вечно брыкался! И тем более так надлежит с дру­
гим - с беззащитным, с любимым , с «Не умеющим
мыться». Пусть он будет, хоть на минуту, для нас
«звезда»; тогда мы прислушаемся к предостережению
Хлебникова:
Го ре и вам, взявшим
Н евер ный угол сердца ко мне . . .


60

Вадим Козовой

А если прислушаемся , станет вдруг совестно, не­
уютно и зяб ко : зачем, право, столько лиш них слов
наболтали? Не лучше ли просто: увидеть сердцем и сердцем же промолчать? Погляди-ка - ведь это он
сам себя, бессловесного, «отлетевшего», угадал :

И кто -то бл едны й и высо ки й
С тоит с дубро вой одина ко в .

Н у и достаточно, поминаний не требуется. Но про­
молчать мешают его же слова, к которым , худо ли
бедно , подыскиваю ответные. То есть не слова сами
по себе (живут повторением, не ответами ) , а застряв­
шая во мне интонация , непрожитая - «хоть смейся ,
хоть плачь» - пылинка. Ей поверю; к чему сравне­
ния? Полюбившаяся толкователям несусветная «Кни­
га» Малларме мало имеет общего с вечно пухлым от
рукописей живым мешком Хлебникова. И в его «пу­
тан ице» между живыми и мертвыми («Я люблю гово­
рить с мертвыми» ) , и в числах истори и , в цикличес­
ких выкладках нужно видеть не отголосок переселения
душ или новую вариацию на темы Н . Федорова, а
необходимое голосу чувство вечного возврашения и ,
стало быть, неизменного, стоячего времени . Где его
исток и где его вы-ток? Один и тот же неоглядный
простор; тот же самый древний русский напев" . «поют
песн и » . " без слов и даже без музыки.
Фрагментарность, незаконченность, вариантность...
нет, н е хочу закавычивать. Разумеется , Хлебников
протестовал против небрежности или вольничаний
друзей, его публиковавших. Слишком много собралось
пустых россказней насчет его мнимого равнодушия к
печатному тексту. Но и не заглядыв�я в его рукопи­
си, где почти «растительно», как на камне мох, строч­
ки стелются поверх тулова (да и тулово едят черви
замен и вычеркав), и не копаясь в грудах черновиков
и набросков (нет подобного по количеству, а главное,


61

Улыбк а

по равноценному с «завершенным» качеству) , утвер­
ждать берусь с уверенностью, что в посмертной судьбе
Хлебникова, - мало сказать «до Гутенберга» , едва ли
не апокрифической , - повинны не друзья , не после­
дующие издатели и даже не двуногое марево, запре­
тившее ему в открытую говорить . . . все это лишь одна
сторона медали; но если к судьбе относиться по-хлеб­
никовски, становится очевидно, что его судьба впол­
не закономерна и что иной он бы и не пожелал . Что
голосу слово? Ведь сам себя ест и рвет в клочья ; нет
у него тела, а только простор.
Ты, наверное, догадалась, что улыбка и голос для
меня одно и то же: как непременно голос «зияет улыб­
кой» , так улыбка - «без слов и даже без музыки» поет. Огонь, ставщий сперва огонечком , а потом во­
все " . колечиком-облачком". Пусть непросто й , пожи ­
рающий заживо; прожить выпавщее надо до дна; толь­
ко тогда, поня в , улыбнешься.
Упрекающим Хлебникова в «большевистских иллю­
зиях» ответить следует его отказом:
Мне гораздо приятнее
Смотреть н а звезды,
Чем подписывать смертн ый приговор.
М н е гораздо приятнее
Слушать голоса цветов,
Шепчущих «это он!»,
Когда я прохожу по саду,
Чем видеть ружья ,
Убива ю щие тех, кто хочет
Ме н я убить.
Вот почему я н икогда,
Никогда
Не буду п равителем!

Как тут опять не вспомнить Толстого: «" . славяно­
филы правы, говоря, что русский человек скорее пред­
почитает терпеть от властей , чем самому быть участ­
ником власти». Сказано в устной беседе и записано
Маковицки м ; сам написать «не посмел » " .


62

Валю�

Козовой

Н ет, Велимир в оправдательных грамотах не нуж­
дается . И меющий дело с горючей судьбой, прожи­
гающий голосом марево времени, он ли поддастся
гро ш о вому манихейству? Если действител ьно «всё
олюбил » , то конечно же без слюны и сюсюканья :
сквозь тотально-свирепую - когда час пришел - жа­
л ость. Сомневающихся отсылаю без объяснений к
тому же «Ночному обыску»; пусть им отрежет стару­
ха (еще одна «барышня-смерть»): « Как хотите!»
«Ходу истории» поклоняться негоже, но к «роковой
м инуте» брезгливы лишь моралистические скопцы.
Ну а если, как считает Крученых, улыбается Хлеб­
н иков от любовной «неудачливости » , тогда высказав­
ш им с я «удачн иком» следует признать маркиза де
Сада . . . да только улыбается ли он? Вот вопрос, над
которым стоило бы призадуматься. Говорю не о юмо­
ре, которого он отнюдь не лишен. Улыбка - иное. И
улыбка не всякая. Жан Полан разглядел ее у него: в
день , когда «гражданин-секретарь Брут Сад» выступал
перед Секцией Пик. На свободе - год с лишним, и
нет в нем мести, нет и (сказали бы по-русски) воли;
эта карающая свобода истории вместе с праведными
ее «историями» ему кажется чрезмерно куцей. На лице
у н е го - улы бка разочарованного свободой. П ока
вновь, навсегда не исчезло лицо в крепостных стенах,
вне всякой истории . . . Только в тюрьме могла изли­
ваться беспримерная ненависть Сада: общений лишен­
ная , но ведь и без нужды в них. Только там он осво­
бождался , не в состоянии вызволиться : и в самом
«вселенском» , самом «кощунственном» и «преступ­
ном» оргазме не развеешь противостоящий предмет.
М ожно мучить, терзать, убить; предмет остается . . . Он
это знал лучше всех. Оргазм невинен!
Улы бка ненависти? Но Сад не Люцифер. Флобер,
буквально одержимый Маркизом, ужаснулся однажды:
« Н и единого деревца у Сада, ни одного животного».


Улыбка

63

Ненавистью к природе не объяснишь. Ведь прежде
всего ненавидимые человек и Бог обозначены всюду
именами или же «позам и» . . .
Улыбка вызова? Н о бросать его некому. Смерти
разве что? Но отнюдь не трус, Сад, по сути , и не от­
важен, даже в своих исступленнейших, безумно-логич­
ных проклятиях. Ничего общего с Дон Жуаном - и
барочным, и особенно романтическим. Дон Жуан вся­
кий миг целеустремлен (потому и бесцелен ? ) ; не ми­
нутой живет о н , а предстоящим; пожираемый време­
нем, завоевательной страстью , в своем желании он и
сам желанен: мифичен! Ведь и весел, и , черт подери,
л юбим! Безразличен к объекту? Еще как сказать . . .
Жизнь отдаст з а «единственный раз». Гонится лишь
за количеством? Н о у него - пускай «тысяча три» все-таки поименные списки (да и то, по-моцартовс­
ки, в устах Лепорелло) , а не безысходно-статическая
числовая прогрессия, как у Сада (эти бы числа - н е
хлебниковские «доски судьбы» ! ) . Садизм клиниче н , а
не мифичен, хотя о злом мире и «несоответствии» че­
ловека Сад (извращенный последыш катаров) сказал
истину, разделяемую бессловесно миллионами «щепок
историю> . . . В клиническом мире остается лишь улы ­
баться по-идиотски в психолечебницах.
Угрюм ли Сад? И того не скажешь. Какая-то ле­
дяная лава: он столько говорит и столько доказыва­
ет, даже (особенно!) в самые жгучие, неподходящие
минуты, что, кажется , вознамерился задушить соб­
ственный голос в зародыше ... молчи , Жюстин , и будь
проклята молнией! Какой же голос в крепости, в мо­
настыре, в подземелье? Там укрыто от глаз пыточ ­
ное - нет допоминнее! - сладострастие и его истре­
б ител ьн ый - с а м ы й зря ч и й ! - э кстаз. П одумать
только, что из монастырской «темной ночи» вырыва­
ются на простор песнопения св. Хуана от Креста и что
из- под толщи гробовой разносится бескрайним эхом


64

Вадим Ко"Jовой

«подземный хор» Нерваля : «Когда все дремлет, / Кто
чутко внемлет, / Тот uепи рвет!» Разве стены препят­
ствуют распредмечиванию? Не они ли, оставляя пол­
н оту слова, уничтожаются голосом для нового отсче­
та врем е н и ? Но чтобы сбылось, н адо о слепнуть,
потерять «пространственную ориентацию» и всякое
различение «чистого» и «нечистого» . . .
Моралист навыворот, Сад д о того одержим сквер­
ной , что должен был бы казаться революционером из
револ юционеров, если бы с яростью небывалой не
отверг наперед любых ностальгических поползновений
к насильственной чистоте.
Улыбнется ли? Без разочарования . . . И - отказал­
ся раз навсегда - без наркотических и прочих дурма­
нов . . . На эту загадку нет у меня ответа. Если не во­
все недоступен общению, если смолкнет однажды,
чтобы прорезаться лицом (и голосом?) , то увидим мы
не улыбчиво-истребительное индийское божество, а,
быть м ожет, раскрашенный и зубасто смеющийся че­
реп ацтеков. М ожет быть ... если мир позабудет свое
(твое, мое - наше!) садистское имя.
Понимай, как умеешь. Обрати лишь внимание: и
застывший смех улыбаться способен ; значит ли это,
что «гребень смеха» непременно увенчивается улыб­
кой ? Влага влагой и слеза слезой, но как быть с «са­
мой по себе» багровой сухостью смеха? Как поднять­
ся ему до радужной легкости, если в дождич ке свое
пекло не оросить? «Среди хохота облаков» - точно об
это м , хотя вряд ли я сознавал до конца, какую пыта­
ются исчерпать необъятность восемь строчек, навеян­
ных вещицей Клее.
Взгляни-ка на юмористов, и «светлых», и «черных»,
на всех, кто смешит нас с собою вместе, от Свифта,
Сервантеса, Гоголя до «величественных» пьянчуг-ста­
рикашек из Достоевского и цирковых гороховых шу­
тов. Кто из них «радужен» и «беззаботен»? Уж не са-


65

Улыбка

тирики ли? Праздный вопрос. Один польский гума­
нист-писатель признается , что, прочитав Щедрина, в
ужасе отшатнулся от русской литературы и ее действи­
тел ьности (наивная тавтология принадлежит гумани­
сту; я лишь повторяю). Ему, на счастье и в утешение
благонравной натуре , в далекой древности укрыта
корня ми действительность Аристофана, явно немыс­
лимая без царя Эдипа. Что же касается «праведного»
Ювенала или «умеренных» Горация с Буало , вряд ли
они рассмешат в нашу пору и самого благонравного.
Нет уж, если Щедрин страшен, если недаром , быть
может, его с Гоголем почитывал Сталин, то ничуть не
отраднее Аристофан и Петроний - и даже самый что
ни на есть европейский «по-современному» Свифт . . .
( Прерываю: звонит без конца телефон и торопит
издатель.)
Париж', 1982- 1983

3. Заказ № 1228.

(?)


А PROPO S .
РУСС КИ Й ЧЕЛ ОВЕК . . .
Кстати. Русский человек, это странное «евразийс­
кое» животное, столь же стадное, сколь и одинокое,
столь же забитый, покорный, косный ф аталист, сколь и
непредсказуемый хулиган и бродяга, хранящий в зако­
улках своей души столько же боли, сколько в сердце улыбок и способности смеяться над собой, - этот плохо
поддающийся определению расплывчатый субъект есть
прежде всего - химически, неисправимо - «перемен­
ная величина», зависящая от времен года. Чтобы убе­
диться в этом, достаточно перечесть «Евгения Онегина»
с его отступлениями, следующими солнечному ритму,
или, если этого слишком мало, погрузитесь в вечно све­
жие воды «Детских годов Багрова-внука». И хотя нич­
то в нас, в пределах нашего я, в самом его ядре, несмот­
ря на бедствия, грозящие нам полным уничтожением,
не изменилось и не треснуло с почти доисторических
времен Аксакова и Пушкина, если дух наш оскудел, то
виной тому влияние земли и воздуха, ощущаемое более
и менее на любой широте, - не спешите, читатель, сле­
довать примеру разнообразных универсальных мысли­
телей и с легкостью заносить нас в разряд семей или
видов архаических. Разве Апокалипсис отменяет про­
шлое? Где те жалкие часы, по которым он мог бы све­
рить времена? .. Это варварское чередование времен
года, которые то затопляют нас водой, то пожирают
пламенем, высвобождая, словно ударом хлыста, наши
1 Послесловие к переводу на французский трех пьес Вадима
Козового: «Оазис», «Паутинница», «Облака». Пьесы опубликова­
ны в журнале «Po&sie», 1992, № 6 1 (Sourire а trois feuil\es), в пе­
реводе Ж.-К. Маркаде.


А propos. Русский человек...

67

внугренние, не знающие узды пространства, которые,
очугившись внезапно в зоне нулевого, линейного или
циклического времени, перерезают друг другу глотку,
вспарывают животы и пожирают один другого, напрочь
отказываясь в апогее своего хищного прилива вклю­
чаться в историческую цепь или в музыкальную дли­
тельность, - это четкое, пульсирующее разделение,
всякий раз, как впервые, отдающееся в нас вулканиче­
скими толчками, - не оно ли причина того, что мы
имеем лишь самое слабое представление о той восхи­
тительной монотонности, которая в других краях име­
нуется «литературой»? Учитывая, что экономия энергии
остается главным правилом в этом мире высочайших
напряжений, нужно признаться, что и среди времен
года поразительно многие из нас различают только два
варианта. Да и те не что иное, как близнецы.
(А разве не могли бы мы, здесь присугствующие,
скованные круговой порукой знания о неведомом, по­
настоящему, и притом совсем не случайно, не как
какие-то запоздавшие прижи валы, сделаться частью
истории не просто старой, но воистину древней, ис­
тории «вечного повторения» с ее древними обрядами
и суровыми космогоническими празднествами? Вся­
кий суд и алиби в сторону". Сам наш язык, пускаю­
щий безнаказанно повсюду свои корни и флексии, не есть ли он весь целиком один-единственный ог­
ромный плеоназм, чистая и безбрежная тавтология?
Даже если, как мне часто говорят, всякий живой язык
таков, дело в степени этой безбрежности".)
О русской зиме и весне, об их неуступчивой от­
кровенной прочности, об их Здравом, без обиняков,
смысле, космическом и потустороннем, никогда не
будет достаточно говорено - ни достаточно справед­
ливо. Никогда? Нет, на страницах этой книги - и ка­
ких страницах! - о них говорится много, со всеми
красками, но как раз там, где, под тысячью и одной
маской, они входЯт в нашу жизнь, чтобы сделать из
3*


68

Вади м Ко·ювuй

нее историю, пусть и мало радостную, со многими
напрасными попытками,- именно там с обеих сто­
рон uарит обет молчания. Однако мы живем здесь, это
не п одлежит сомнению, мы проживем эту жизнь до
глуби н ы и до с мерти! В чем же причина разрыва,
столь болезненно необычного, столь на первый взгляд
нелепого в своих вялых чередованиях между пережи­
тым потрясением и нищим словом, близким к немо­
те? П оговорки , идиомы, обороты речи, кишащие в
языке, самые живучие, самые упрямые, не есть ли
какая -то особая чудовищность либо просто слабое
утешение побрякушкам и? П очему, спрашиваем себя ,
за исключением разрывов, которые изредка рассека­
ют время и запоминаются надол го, здесь нет ничего,
кроме бесконечной , вне времени, мелодии? Кое-что
об этом знают самые старые наши песни, но они, как
и прочие свидетел и , улетают и машут крыльями где­
то далеко за горизонтом . В ответ, и зима мало-помалу
остается без ворон , весна, исподтишка, избавляется
от грачей
И поэтому нам приходится подбирать с
земли п олуслова, которые обе они раскидали , попле­
вывая , кругом , п ытаться их «озвучить», повторить
перепады их голосов, подражать и м , чтобы разгадать
нашу участь, о которой не поведал ни один путеше­
ственник. Грустная зада•rа! Нас не ждет никакой ко­
рабль, никто не проложил нам борозды, а вместо бра­
вых самоубийственных сирен , без передышки ведущих
в пустоте свой рассказ, к нашим услугам только их
далекий - вода на киселе - родственник: хтоничес­
кий и незапамятно древний Сирин , ночная яснови­
дящая птица, туманно сулящая рай, ошалевшая на
своем тяжелом суку; она то пропадает, то снова на­
ходит себя в певучем зове, порою слишком ледяном ,
порою чересчур полнозвучном, и прерывающемся , и
вдруг вспыхивающем снова, - и этот зов передается
дереву от корней до кончика каждого листа". Уловить?
. .

. . .


А р гороs Русский человек . . .

69

Повторить? Проделать тот же путь? Трижды бессмыс­
ленная задача ! .. З о в , который ничего не обещает,
ничего не предвещает, кроме тени смутной угрозы.
Угадывается какой-то древний напев; но как вспо м ­
нить слова? В отличие о т своих далеких сестер птица
взывает к нам из глубины печали земной: нет сло в ,
нет полного голоса, нет больше отсрочки , нет и ш и ­
роко обещанного спасения! Прийти н а помощь этой
мольбе - значит найти самого себя . . . Н о как бы мы
ни старались, ничего не получается, напрасный труд!
Память артачится , глухие слова ощетиниваются, руки
опускаются и хватают пустоту, и вот тут-то внезапно,
в эту жалкую неразбериху, в эту убогую толчею, что
страшней л юбой амнезии , снова - в который раз! приходит, одним махом ставя все на места, строгая
честность времен года. Из этих же корне й , зажатых
между двумя кремня м и , зимним и весенни м , высека­
ется день, серый, как и все прочее, - долгожданн ы й
отклик н а птичий зов, искра такого внезапного безу­
мия , что не просит ни согласия, ни указания, чтобы
вписаться - и в нас, и вне нас - точно так, как ей
напели. Скажем спасибо!
( Благодарить здесь не имело бы смысла, если б ы
сами м ы н е вели себя непростительно. Н о в данном
случае нет извинений этой напыщенной мифологеме,
к тому же висящей в воздухе без необходимых уточ нений. Тем не менее вот хотя бы одно из возможных.
Душа, блуждающая в предрассветной м гле, или зага­
дочный посланец Эдема, эта колдовская вещая пти­
ца, зачастившая из глубины преданий в наши с н ы , а
накануне 1 917 года и в нашу поэзию, есть, прежде все­
го, - по широте раскинутой ею тени , по прерывис­
тым , резким и бессловесным своим напевам , - чуди­
ще лунного света, стало быть, вдвойне несчастное в
глазах тех, кто всегда клонится к солнцу, к нему о б ­
ращает улыбчивые речи и нежные слова. Какое же


70

Валим Казовой

безумие, какая острая ностал ьгия заставляет их в та­
ком случае п оверить, что достаточно прыжка от ка­
кого-нибудь печально звучащего слога к земному сло­
ву или к его корн я м , от взгляда, прозревающего
с обственную обездоленность, ко взору на упившийся
жертвами шар? Нет - сказал бы я вместе с Розано­
вым - ничего более противоположного, если не фа­
тального для нас, чем всякие формы лунатизма и обо­
жествления луны. Но зато и ничто так - именно это
и называют русским профетизмо м , - так сильно не
искушает нас, бросая из одной катастрофы в другую,
как эта летящая бездомная и бесформенная красота,
как ее крик, наполненный - до краев! - будущим ,
словом и пространством . )
Итак, существа, родившиеся в обстоятел ьствах,
куда более подверженных сезонным изменениям, чем
можно вообразить, существа, неуверенно проклады­
вающие себе дорогу вплавь, вчера в море, завтра в оке­
ане, хотя по-прежнему сохраняющие связи с пыльным
кактусом своего сухопутного прошлого, увенчанные
тремя лепестками , такими же легкомысленно зелены­
м и , как и их предшественницы на стебельке , своим
задыхающимся шепотом не столько смогли мне по­
мочь преодолеть ужасные лощины и овраги наших
н еизъяснимых краев , сколько приоткрыли со всей
катастрофичностью ту невероятную даль, простираю­
щуюся «ВО все концы света» , где угасает - нетрону­
той ! - улыбка Гоголя.
Страх против страха? Ведь то, что наводит ужас,
это и есть беспредельное пространство, точно распах­
нутое небо или , скорее, как сиамская сестра; оно
ужасно не своим однообразием, перебиваемым кое-где
чересчур гладкими отрезками земли и провалами про­
жорливых гласных, не только хищными миражам и ,
призраками и галлюцинациям и , которые околдовыва­
ют моряка в открытом море, ибо, как об этом уже


А

pгupos. Русский

человек . . .

71

говорилось, под такой лавиной света видно все , каж­
дое зернышко , и в то же время не видно ни зги , ибо
всякий контур, всякий образ, всякая приближающа­
яся или удаляющаяся фигура растворяется в бесконеч­
ности , в тех самых концах света, которые могут свер­
нуться клубочком не более игольного кончика , чтобы
затем еще мощнее взорваться преизбытком просто­
ра, - ужасно о н о своей крайней шероховатость ю ,
своей постоянной тайной пульсацией, которая разру­
шает нашу плоть сменой ускорений и замедлени й ,
растворяясь в одном месте, переплетаясь в другом ,
бороздя его во всех мыслимых и немыслимых направ­
лениях так бесцеремонно, что, вывернутое наизнан­
ку , оно воссоздается заново наперекор сошедшему с
ума компасу . . .
( Направление - азимут? .. компас - или секстант? . .
Как неистовы эти небесные волчицы!)
... Вас - и весьма некстати - пробирает дрожь, вас
скребут и сверлят до костей , наполняют пенящейся
от бешенства пустотой эти дьявольские вибраци и ,
пока в ы н е усмирите их - голосо м , руками , смехо м ,
а потом и улыбкой, чтобы, фонема з а фонемо й , слог
за слого м , слиться с ними в этой тряске. Вы полага­
ете, что дело сделано? Вам кажется, что вы укротили
безумную тварь? Нисколько - разве что на одну ми­
нуту. Напрасно пытаться расколоть этот безудержн ый
порыв; с этим пространство м , которое плевать хоте­
ло на наши маятники и наши календари, особенно не
поиграешь.
Тонущая на глазах у всех, сорванная со своего кар­
каса, страшащаяся и ночи, и дня, и собственной тен и ,
умеющая только вечно, д о бесконечности, выжидать
и прислушиваться, но при этом намертво укреплен­
ная , укорененная в напрочь позабывшей себя массе,
эта странная гипопотамическая глыба, которая, унич­
тожена собственной тяжестью, барахтаяс ь и притаи-


72

Вадим Козовоi1

uовывая , беспрерывно разрастается в ширине, в кон­
це конuов оставляет нас настолько разбитыми, высо­
санными, пребывающими в таком отчаянье от своего
короткого и близорукого дыхания , что приходится
униженно умолять уж неведомое божество или вла­
дыку безграничности: «Оставь меня! Дай отдохнуть от
твоих милостей!»
Тогда приходит покой: постыдный.
И бо никто, ни я, ни, думается мне, вы, мой чита­
тель, не может сказать, идет ли здесь речь о той пре­
словутой бесконечности , которая , согласно спеuиали­
стам , может б ыть тол ько «дур н о й » . Я , со своей
стороны, отказываюсь давать ей оценку; если она и
дурна, то причиной тому наше несовершенство. Кто,
раз пережив это страшное потрясение, способен вый­
ти из него - если это вообще возможно - девствен но чистым? Кто, слепой и одновременно ясновидя­
щий, одолев эти бесчисленные версты, воплощенные
в слове, не сохранит на всю жизнь тайную носталь­
гию, за которой, в самой потаенной глубине, не скры­
валась бы другая сила или воля, не смеющая больше
называться ни речью, ни надеждой? Ибо каждый из
этих бродячих ударов, каждый из этих рубцов, при­
тязательных и, кажется, походя жестоких, задним чис­
лом отзывается во мне, после каждого толчка, как эхо,
совершенно четким , без рассусоливаний, призывом к
с острадани ю : ведь когда нужда заставляла, каждый
становился кем-то.
( Поскольку, как я полагаю, этот катаклизм в точ­
н ости п одобен нашему приходу в мир, или, точнее,
нашему рождению в слове, нужно ли думать, что мы
разрываем покровы только резкими выкриками , про­
ры ваяс ь сквозь столь великое множество голосов?
Ведь никто сам не выбирает, с кем, в уплату за ка­
кие долги, в залог каких общих путей вписаться в про­
странство и стать в нем своим. Не правы ли те, кто


А

propos Русский ч еловек . . .

73

думает, что и забвение обладает такой ж е протяжен ­
ностью, где каждая кочка, каждый укромный уголок
может предъявить счет и сказать свое слово? В о вся ­
ком случае, живые, самоценные существа извещают
нас об этих ритмах тысячью борозд, проведенных не­
кими интонациями по нашим глохнущим скалам. Во­
ображению они не подвластны ; все , чего они от нас
требуют настоятельно, - чтобы мы дали им имя. От­
сюда же, в ответ, у иных эта беспощадная жалость,
неумолимая , ведущая счет . . . И менно так я понимаю
слова Гоголя, этого великого мастера «имен», о том ,
что только поэзия могла б ы в своем расцвете дать рус­
скому человеку чувство - и реальное тепло! - соб­
ственного пристани ща, чувство, что он у себя и сре­
ди своих, в наконец обретен ном доме. Если бы только
этот русский человек- или то, что от него осталось, изгнанный из себя самого , без роду, без пле м ен и ,
знал, что ему не дано другого дома, кроме движущихся
ритмов" . Конечно, всякому случалось разглагольство­
вать об общем поэтическом доме, но на этот раз , вне
всякого сомнения, мы стоим перед абсолютной явлен­
ной реальностью. Н е имеющей ничего общего, само
собо й , с торговлей стихом или его подобиями ; оце н ­
ка здесь возможна только в отрицательных величинах.
Впрочем, хотел бы я, в свете всего, что с нами про­
исходит, чтобы мне указали , где наше вовне и наше
внутри . . . )
Чисто личный случай? Без сомнения. Как эти два
кремня, эта несчастная птица и расплывчатый сюжет".
облака, посредники. Каким бы ни был контекст, ожи­
даешь-то, в сущности , текста и, как ни крути , име­
ешь на то все основания. Только бы не забыть вто­
ропях, что в истории, в любой истории не только нет
протагониста, рано или поздно говорящего последнее
слово, но и нет никаких комплексов, так что, есл и нс
появится другая история , более емкая (или тол ько


74

В ади м Koзorюii

мнящая себя таковой) , чтобы проглотить первую как
зеркало-отражение, ее стрелки и указатели могут в
любой момент переменить направление, и не один
раз. Как только все кошки станут серы и , хвост тру­
бой , выпрыгнут из воображаемого, кто скажет тогда,
где начинается текст, где кончается контекст, и на­
оборот и так далее? Но мы знаем наверняка, и это
естественно, что смешение это не вчера родилось, что
оно пришло к нам от самых корней языкового дере­
ва, и пока - надеяться на это во что бы то ни ста­
л о ! - они держат нас в напряжении, каждое слово
можно переписать, каждый писаный текст - пере­
честь п о-новому и каждого зверя , как бы сер и без­
личен он ни б ыл , - отличить от других и открыть
заново. Именно этим занимается - если занимается п о эт, этот упрям ы й мул , которого не волнуют ни
сближение крайностей, ни объединение несовмести ­
мого, ибо он живет в мире абсолютных подобий, где
различия пребывают лишь в сходстве.
Следуя своей мысли, пойду дальше. Может ли вся­
кий особый опыт, будь он до чрезвычайности темным,
либо убийственно банальным , будь он русски м, аu­
текским, готтентотским , будь безрезультатным и бес­
следным, - может ли он, тем более будучи доведен
до крайности, не поглотить нас таким и , какие мы
есть? Считайте это дурным сном - Толстой здесь не
опровергает Ш експира, - но ведь любой сон будет
с ном мира, которы й , за недостатком голоса (а не по­
добий , их-то хватает!) , толкает нас к этому, точь-в­
точь как Сирин (сам-сон , но из тех, что снятся на­
я ву) , требуя, чтобы ему вернули всю ш ироту, всю
необозримость слова. Можно ли не откликнуться на
этот зов?
( Н о мы не откликаемся . . оставьте нас в покое!
Ради этого распроклятого покоя мы, можно сказать,
вооружаемся до зубов, и пока скукоживается в наших
порах эта широта, пока задыхается под нашим пан.


А

р гороs. Русски И человек . . .

75

цирем этот сон, эта мечта, с о всех сторон я вляются
путешественники по космическим просторам и обруши ваются на нас потоки ненужных слов, самыми уди ­
вительными и з которых дарят нас темнейшие «кон­
ференции по разоружению». )
Но там, где находимся мы с вами, читатель, все мы,
изгнанные ниоткуда, из нас самих, слово, которое
считает себя хорошо написанным, больше не говорит
ничего или вообще уже не слово, тогда как письмо всегда начеку, прячется в угол от того, что уже давно
пришло, стоически выстаивает под тяжестью покая ­
ния , запоздалых утрызений, обреченное на монастыр­
ское прозябание и нищету отшельника. Эту сдержан­
ность, эту стыдливость, смешанную с безумием , мы
ловим в немом взгляде Джакометти , красном от арк­
тических бессонниц; однако напрасно было бы искать
ее в сверхнапряженности ( как натянутая пружина)
Кафки , она лишь еще более жестоко подчеркивает
нам добела раскаленную белизну того ворона в чер­
ной стае, который захотел некогда называться Рембо.
Тот факт, что под конец он тем не менее рванулся в
том же самом направлении, не опускаясь до тех по­
лумер, которыми постыдно упиваются остал ь н ы е ,
должен был б ы , кажется , затмевая его рассвет (впро­
чем, невидимый) , размывая его скалы и мысы (хотя и
непрорисованные), послужить нам в этот час после­
днего сведения счетов уроком , вернее, самым твердым
приказом как можно скорее покончить с груб ы м и
играми голоса, который выдает себя з а письмо и ста­
вится им. Как суметь не поддаться ему, как не усту­
пить ему вполне сознательно? Как продолжить, пусть
только слабым эхом , тот странный орфизм развопло­
щения, волею которого в течение целого века п оэзии
прекрасный голос, тщетный соперник сирен , силил­
ся поглотить сам себя и оторвать от своей плоти с ка­
занное? Как, наконец, среди стольких зеркал, . где
каждое слово, уже ставшее полым, делается еще бо-


76

В ад и м Козовой

лее пустопорожни м , - как не завыть вместе с волка­
м и , не заулюлюкать с мерзкими хищниками? Сл иш­
ком много слов на виду, сл ишком много взглядов,
пропущенных через слово, слишком , воистину слиш­
ком м ного мусора - кровавого или бескровного набросано несмолкаемым, бесконечным говорением в
огромную помойку скользких глаз, глаз-пуговиu!
Время л и , скажете, выводить рулады? .. Н о не вре­
мя ли прислушаться к отзвукам интонации?
( М ожно подумать, что некая невидимая кошка,
обжегшись чудовищным потоком, боится холодного и
громкого голоса. М ежду тем голос, верно плывущий по
своему руслу, крепко зажатый в своих ослепших от
вслушиванья берегах, ненавидит пришлые вокализмы
и и нтонации!)
Что можно еще добавить? П ожалуй , вот что: кри ­
чать бесполезно У кого в наши дни достанет нагло­
сти пытаться кричать по поводу какого-то там лис­
точ ка, когда они осыпаются тоннами, трепещущие,
жалкие, отжившие свое? .. Бесполезно плакать, смеять­
ся, петь, бесполезно прислушиваться к шуму падаю­
щей с небес воды или растущей траве. Говорите ше­
потом! Настало время похорон! Но и шептать надо
уметь . . . Вместо того чтобы спорить, пойду дал ьше, по
следам Артюра Арденского; в нашем случае, пожалуй,
даже молчание - выход для того, кто разучился го­
ворить. Что же касается меня самого, я говорить не
умел с самого начал а - и по совершенно определен­
ным причинам и без всяких причин : как всякий, кто
приходит в мир, а потом - еще меньше. Держу пари ,
что, учитывая состояние, в которое впали мы все, мой
случай, каковы бы ни были мои совершенно особые
личные обстоятельства, отнюдь не исключительный.
Здесь не место толковать об этом в терминах социо­
логии, антропологии , психолингвистики и тем более
апокалипсиса. Афазия, которая не исчерпывается этим
понятием? Бесполезно искать причины в туманной
. . .


77

А propos. Р усски И • 1еловек . . .

магме коллективного забытья и припоми нан ия . Я
чистосердечно признаюсь, что моя жизнь в этом слу­
чае, если взглянуть на нее ретроспективно, время от
времени только переводила стрелки , чтобы потом дать
задний ход. Простая констатация . . . Н о в таком слу­
чае все, что выходит из этих уст - смех, шепот, вос­
торги, бешенство, иеремиады - неважно ! лишь бы
звучало слово, - все это, вместе и порознь, может
лишь повергнуть меня в изумление и оцепенение!
Если бы я только знал , что за искра высекается из
этого сумбура, испепеляет до боли, водит моей рукой,
заставляя п исать поперек . Н о у меня все это вызы­
вает лишь еще большее изумление: на этот раз я на­
учился говорить! А что будет с другим? Н еужели он
научится тоже?
Итак, эти три листика (так мало! но ведь Вавилон­
ский ров ... ) - чтение для голоса; глазу тут делать не­
чего. Но нечего, я надеюсь, и затыкать себе уши. Тех
же, кто обожает следить за историями, пусть даже са­
мыми ужасными, кто хочет почерпнуть из текста крас­
норечивые сентенции, чтобы мурлыкать их под нос
себе или своим близким , - почтительно, но твердо
прошу адресоваться в другое место.
( Кстати: не объясняет ли тот факт, что слово, в
высшей степени подверженное гибели, стремится уве­
ковечить себя на письме, порой расширяя свои голо ­
совые возможности, - н е объясняет ли вечную толчею
чопорных персон вокруг страниц, на которых оно
вспыхивает? Что более всего подходит слову, как не
улыбка, которая говорит обо всем поверх любого про­
странства, которая сгоняет смех, не увлажняясь слеза­
ми, и - воздушная ли, вызывающая ли - никогда не
отвечает ни провокатору, ни любезным ему «реал ьно­
стям»? Нет ничего, что было бы ближе к избавлению.
Есл и я завтра умру, есл и я умру сию минуту - на
губах у меня будет блуждать та улыбка, которую весь­
ма некстати и «не по сезону» несут нам самые уязви. .


78

Вади м Козовой

мые , самые нелепые, мимолетные и скоротечные Старая Перечница, Спички и Облако. Ведь всегда есть
кто-то, через кого приходит абсурд . . . или же абсурд
я вляет нам необратимое. Русский человек, снова о н ,
навязчивы й , н е возможн ы й , которы й , быть может,
лучше других в этом разбирается , не пользуется никог­
да ни эти м термином п едантов , ни другим , более
нейтральным - «ненормал ьность» , потому что о н ,
великий хохотун и холодный насмешник, прекрасно
понимая - онтологически, какова бы ни была его вера
в свою неугасимую звезду - неприличие своего име­
ни и нелепость своего внешнего вида, в глубине души
себя уже сознает и говорит о себе в слове своих «Ве­
рительных грамот» - от протопопа Аввакума, через
гигантскую гоголиаду, вместе с ученым, но диким ко­
том Пушкина2 , через застенчивые речи стольких лиш­
них л юдей, неожиданный шаманизм «лже-классиков»
с Достоевски м-Кирилловым, Лесковым, п одковав­
ш и м блоху, «цирком» Летающего Белого, Ремизова и
Зощенко , сбрендившими Пастернаком, Фетом и даже
Анненски м , детским лепетом Ленивца Обломова или
Гуро3 , и вплоть до гигантского шага в пустоту, сделан­
ного Толстым , его фальшивых купонов во всей перво­
зданности, а затем вплоть до буффонады Стравинско­
го, п р едсказаний косолапого мужи ка М алевича, а
2 А между тем в Пушкине, в частности в начале его поэмы
« Руслан и Л юдмила», видят uдеаль11ую пластику; кот, привязанны й
у лукоморья золотой це п ью к зеленому дубу и беспрестанно ходя­
щ и й налево и направо, «заводящий песни» и «говорящий сказки»,
ни на мгновение не порывает с народным непокорным говором , его устны е интонац и и , его незакрепленное «коллективное бессо­
знательное» не превратилось (еще не?) в образ, оно решительно
«вне л итературы».
3

Елена Гуро: несмотря на м ножество поклонников, среди ко­

торы х Хлебников и Маяковский , с 1 9 1 7 года не переиздавалась;
ее поэзия, фрагменты единого непреры вного слова, или, скорее,
ее воркую щий , но жесткий земной голос вписались со временем
в течение футуризма.


А

propos. Русский

человек . . .

79

главное - коротких ударов Хармсовой дубинки и без­
донной, безобручной звездной боч ки идиота Хлебни­
кова, - в этой «литературе» собеседников на пире во
время чумы слова опасно вывихнуты , синтаксис пры­
гает на лезвие бритвы, голая интонация ломает грам ­
матику, в этой саморазрушительной литературе , столь
мало оседлой , почти не «обумаженной», лишь перехо­
дящей к письму. . - русский человек сознает себя и
говорит о себе как о самой опасной и - почему бы и
нет? - самой патетической нелепице. Будем откровен­
ны - подписаться под этим нам отнюдь не стыдно,
лишь бы не усмотрели в этих жалких суперлати вах
подобие той самодовольной ухмылки, которую лепит
на некоторые л и ца мрачная мания миссионерского
избранничества, - напротив, в этих окликающих друг
друга голосах всякие контуры, всякая мера или срав­
нение размываются - и «В нас самих» , и « вокруг» ,
границы исчезают в бесконечном пространстве улыб­
ки. Нет, то скрыты й , то более я в н ы й , он вовсе не
собственность племени, этот единственный и одновре­
менно универсальный язык, эта улыбка угасающих
л истьев у Тютчева или она же - у м атери М и ш о ,
встретившей - п оч.ему? - ледяной торос н а пути к
смерти. Нет ничего более несуразного, более хрупко­
го, мимолетного, чем улыбка, ведь в момент смерти или вместе с ней? - появляется она, вечная новорож­
денная , предвещающая слово, исчезающая в молча­
нии , и все это повторяется снова. Б ессозн ательная
улыбка самоубийцы? Может быть. Мы еще поговорим
об этом. Во всяком случае, возвращаясь к нашим «бе­
лым воронам» - каким бы ни было их время года,
какая бы искра в них ни зажглась, - ничего хороше­
го не напишет тот, кто, улыбаясь, не задумается хотя
бы на мгновение о счастливом самоуби йстве. На дне
бездны недовольных лиц не бывает!
.

Май

1 987


80

Вмю1 Козовой

Но почему столько шума, когда бросают писать?
Кто сказал нам , что, если иссякнет дыхание, наши
грезы должны иметь снотворное действие? Ведь все­
го проще бросить писать . . . кто не говорит, тот не
п ишет; однако без актеров, без свидетелей, рвущихся
к нам за кулисы, мечта и простор продолжают плыть
по течению (так плывет, в невысказан ном , этот мир).
Пока не упал занавес, нет ничего проще.
Что же касается другой стороны дела - отказа пе­
чататься или полного безразличия к этому, она кажет­
ся мне очень важной и в высшей степени загадочной,
каковы бы ни были тайные причины либо внешние
о бстоятел ьства, об этом нас заставляют думать не
только Эмили Дикинсон или Тютчев, Рембо, Кафка
и Гоголь , но также и другие , несоизмеримые по ге­
ниальности , от которых не осталось даже имени, из­
дохшие, согласно золотому правилу, на дне канавы.
А господин Тэст? Нет, здесь совсем другое. Здесь
речь идет о действии совершенном , не только заду­
манном. Или эти слова Uветаевой: «А может, лучшая
потеха перстом Себастиана Баха органного не тронуть
эха?» Н о Бах может быть Бахом со своим «Перстом»
только в звучащем органе . . .
М олчание, которое взрывается в крике, пронзает
самые немые голоса и не прячется за несказанным.
И все-таки подумайте об этом! Там, где все взаи­
моотражается, технически воспроизводится, находится
кто-то, не стремящийся себя повторить, размножить .
А если и в самом деле великий прилив смоет все без
остатка и оставит голое место? Или это всего лишь
вечная квадратура круга? Если бы только можно было,
не краснея, пойти по стопам неуловимого Розанова,
который , собрав кое-как в книгу тысячу обрывков
домашней болтовни , дал ей подзаголовок, лучащий­
ся лукавой ул ыбкой: на правах рукописи . . .
. .


11


О ПЕТРЕ СУВ Ч И НС I<О М
И Е ГО ВР ЕМЕН И
- Как вы познакомились с Сувчинским ?
- С Петром Петровичем меня, можно сказать, свел
Анри Мишо. Говорили мы, в частности , и о публ и ­
кации моей поэзии, про которую М и ш о наслышался
и которую непременно хотел знать, а я был убежден ,
что ее речевая стихия непереводима, особенно н а
французский . Мишо ж е - такова была одна из черт
его гения - что-то нужное е му «нюхом учуял» и не
отступал. Вдруг он мне говорит - а это было в самом
начале моего пребывания во Франции . . .
- Когда вы приехали в Париж ?
- 1 7 февраля 1 98 1 года - и не один , с больным
старшим сыном. А разговор происходил в начале или
середине марта. Так вот, Мишо говорит: «Надо вам
повидаться с человеком, который открыт как никто
всему новому». Это, сказал он, музыковед, русский по
происхождению. Потом вспомнил фамилию Сувчин­
ского (знал он его хорош о , еще с довоенного време­
ни) и стал рыться в записных книжках, одной, дру­
гой , в поисках е го телефона. Но не нашел. Через
какое-то время , думаю, это было спустя примерно не­
делю, я был в гостях у Наталии Викторовны Резни­
ковой , дружи вшей в свое время с Ремизовым, и те­
лефон Сувчинского у нее узнал.
- Это имя что-нибудь говорило вам в то вре,ия ?
- Я знал, что Сувчинский музыковед и основатель
евразийства; знал также, что он близко дружил с Ре­
мизовым с самого начала 20-х годов. Алексея Михай­
ловича, особенно той п оры , я всегда любил и за­
п о м н ил , что в тексте , кото р ы й вп оследстви и , в
расширенном виде, стал книгой «Взвихренная Русь» ,


84

Вал и :v1 Козовой

а в первом варианте - гораздо лучшем, на мой взгляд,
о публ и ко ванном в журнал е Андрея Бел о го «Эпо­
пея » , - назывался «Временник 1 7-го года» , в тексте
гоголевской местами силы, где сны и реальность пе­
реплетены так тесно, что трудно сказать поро й , где
кончается одно и начинается другое, так вот, в одном
из этих снов и фигурировал Сувчинский , а называл
его Ремизов там Метроном за точный уникальный
слух. Вообще-то, Сувчинский был для меня существом
мифически м , но, скажем прямо, скорее второго или
даже третьего ряда. Значения и масштаба личности
П етра Петровича (скажу сразу, всю жизнь чуравше­
гося публичности) я себе не представлял . Русского
ч итателя в Париже , тем более читателя предельно
разборчивого, мне действительно не хватал о , и за
совет Мишо я ухватился, так как ему доверял , хотя
наша дружба была тогда лишь в самом зародыше. И
вот я позвонил по телефону, который дала мне Рез­
никова . . .
- Как вас встретили ?
- Ответила мне Марианна Сувчинская , как я потом узнал, дочь Льва Платоновича Карсавина. (Наша
с ней дружба продолжалась и после смерти Петра
П етровича, я очень любил ее; она заслуживает от­
дел ьного рассказа. Называл всегда, и в п ис ь мах,
М арьян о й . Она с недоумением спрос ила однажды
Петра Петровича: «Почему Вадим называет меня Ма­
рьяной?» Он смущенно сказал: «Ну, так по-русски ... »)
Мар ья на спросила «В лоб»: «А вы кто?» Я весьма
глупо ответил - что ее чрезвычайно смутило , она
мне позже говорила об этом и, конечно, была пра­
ва, - но я не знал, что ответить на столь, в сущно­
сти , нелепый вопрос , который задать волен л и ш ь
Бог - или Сфинкс, или мировая безымянная тиши ­
на. Ответ был , в растерянности, таков: «Я - поэт».
Но кто о себе, в быту, в повседневной жизни , может


О П етре Сувчинскu�1 и его нрсмени

85

сказать: «Я - поэт»? По-моему, никто: ни Тютчев, ни
Гельдерлин ... Кто вообще вправе ответить что-л ибо
положительное? Разве что: «Ты» или «Ты , Госпо ­
ди» , - а то и вовсе: «никто» . В прочем , «никто» великое притязание. Тем более в устах п оэта. Таким
и был якобы наивный авторский п с е вдон и м Ан ­
ненского.
- Вас пригласили в гости ? Петру Петровичу было
тогда почти девяносто . . . У Сувчинских был открытый
дом, бывало много посетителей, кто именно в то время ?
- У Сувчинских я появился , думаю, дня через два­
три . «Открытого» дома у Сувчинских не было никог­
да, но друзей и знакомых перебывало великое мно­
жество. Но Сувчи нские вплоть до 70-х годов сами
«выходили» часто. Петр Петрович был , в сущности ,
весьма «светским» человеком , хотя терпеть не мог об­
щений пустых и никчемных. К тому времени уже
мало кто бывал в его доме - считанные еди н ицы . . .
Был я принят очень радушно, общи й язык с Петром
Петровичем нашел сразу; у нас оказалось много об­
щих черт и столько же общих привязанностей , в том
числе Ремизов. (Часто о Ремизове, о его «выходках»
и «безобразиях» речевых мы говорили с моим другом
Николаем Ивановичем Харджиевым , но это совсем
другая история. Сувчинский , удивительное дело, слы ­
хал и о нем.) Общими были - это чувствовалось сра­
зу - и резкое неприятие того или иного, и , напро­
тив, безусловное приятие: Рене Ш ар (он по дружбе
меня во Францию пригласил, а потом мы рассори­
лись) , Анри Мишо, и , конечно же, Тютчев, и Вели­
мир, и Пастернак, и Розанов, а кроме того, я приш ел
к нему со своими стихами и со с воей прозой. Он
попросил почитать. Марьяна в разговоре не участво­
вала, она приносила с кухни горячие п ирожки, кото­
рые я пожирал жадно (впоследствии она подсказала
моей жене, где эти пирожки покупать). И вот, когда


86

Вадим Козовой

я прочел одно , другое, третье, мало-помалу «взвинтил­
ся» (какие-то токи между нами пробежал и , я это чув­
ствую безошибочно), Сувчинский пришел , я не пре­
увеличиваю, в настоящий экстаз. Описы вать сцену не
стану, это было нечто настолько непосредственное,
ю н ощеское, настолько интимное, что просто язык не
п о ворачивается рассказать. И добавил: «Я ждал этого
ш естьдесят лет!»
Н аверное, и эту сцену не стоило вспоминать, и
сло ва эти воспроизводить не нужно. Но я хочу, что­
бы вы почувствовали сразу, каким еще мог бывать
Сувчински й , и чтобы стало понятно, откуда пошла
наша дружба. Такой отклик, такие окрыляющие считанные за всю жизнь - встречи вряд ли случай­
ны в л ичной судьбе; тот, кто чувства судьбы лишен,
с этим не согласится и только п оморщится или по­
ж м ет плечами . И ведь даже сейчас неважно, что к
Сувчинскому я , при всей дружбе, относился потом
весьма трезво, а что касается стихии поэтическо й ,
между нами порой вставала стена . . . Могу признать­
ся , радость моя тогда была тем большей, что «под­
п ольность» поэтического существования - надо ли
объяснять? - я считал уже чем -то неотвратимым ,
п олагался - и полагаюсь до сих пор - лишь на пе­
чатное издание и на редкостного читателя -друга ( из­
вестных мне не так уж много; Харджиев незаменим ) ,
а распространять и «пропагандировать» свои неопуб­
ликованные писания никогда охоты не имел . . . Почти
сразу у меня устано вились самые сердечные отноше­
ния и с «Петей» , и с Марьяной.
- Вы часто общал ись, бывали у них?
- Я видел их часто в 8 1 -м , 82-м году, они участвовал и , как могли, во всех моих делах. Я уже говорил,
с П етром Петровичем у нас было много общего, го­
ворили мы обо всем, легче перечислить тем ы , кото­
рых мы не касались. Но в 8 3 - м году Сувчинский тя-


О П етре Су в ч и н с к ом и е го вре ме н и

87

жело заболел , мы виделись реже: однако перезван и­
вались регулярно. Я и сейчас слышу его голос в труб­
ке: «Дорогой . . . » - так он обращался ко мне.
- А какой был голос, какой тембр ? Мне ка:жется,
должен быть баритон, мягкий, властный и барствен­
ный немного.
- Глуховаты й . Н ичего «вал ьяжного » в нем н е
было. Уверенный. Увлеченный. И часто - очень ду­
шевный . Но не за-душевный. И тем более не сенти ­
ментальный. Что-то проскальзывало изредка старчес­
ки-утробное. Особенно в минуты, когда чувствовалось
повторение чего-то годами затверженного. Хотя голова
у Сувчинского оставалась на редкость ясной , к темам
заветным интерес не убывал. Конечно же, старость
сказывалась. Однажды перед моим уходом П етр П ет­
рович проводил меня в коридор. Ш ел разговор о
Блоке. Сувчинский вдруг вспомнил, как жарил с Бло­
ком картошку. Потом призадумался и спрашивает: «А
вы, дорогой, Блока не знали?» Но такие провалы были
крайне редки . Марьяна, правда, не раз потом сокру­
шалась: « Как жалко, что вы не знали Петю раньше».
В 84-м он болел уже почти весь год, а в начале 85-го
скончался. А незадолго перед тем , в октябре 84-го,
умер Мишо. Кстати, я где-то говорил о б этом, М и ш о
и Сувчинского я помирил, хотя слово, может быть,
и не совсем подходящее, во всяком случае, когда я од­
нажды употребил его в разговоре с Петром Петрови­
чем , он даже рассердился.
- В чем была причина размолвки ?
- Мишо как-то нахамил человеку, который позвонил ему по рекомендации Сувчинского и просил на­
писать что -нибудь о Стравинском. П етр П етрович
тогда, в 1 973 году, Задумал сборник в честь своего дру­
га, но замысел его не сбылся. М и шо же вообще «по
заказу» ничего не делал и от настойчивых просьб мог
прийти в ярость. Хотя «ДЛЯ» Сувчинского однажды


88

Вали �� Казовой

написал замечательный текст о музыке, который стал
п редисло в и е м к вышедшей в издател ьстве « Fas­
quelle» - в знач ительной степени при участии Петра
Петровича - «Энuиклопедии музыки». Но Стравин­
ский б ыл для него «пройденный этап» , он это уже
« переварил» . . .
- Итак , дружба охват ывает , собственно, три
года. . .
- Н о три года очень насыщенных. По сути , сре­
ди русских - я имею в виду старую эмиграцию, в пер­
вом, втором и третьем поколениях, - кроме семьи
Татищевых, Сувчинские были, пожалуй, самыми близ­
кими друзьями. Не могу, впрочем, сказать, что эту
среду - или то, что от нее осталось, - знал хорошо
и ш ироко. Встреч не искал, не до того было, просто
«Попал , куда надо». Судьба как будто напря глась в
этот короткий, почти непосильный период и подарила
uелую горсть необыкновенных встреч и дружб . Не
будь их, я бы , возможно, внутренне окаменел. С Пет­
ром П етровичем, повторяю, меня связывали прежде
всего общие интересы и пристрастия. А если вдумать­
ся глубже - какая-то интонационная общность. При
всей огромной - чудовищной! - разнице в возрасте.
И нтонация, ритм , слово . . .
- Вы, наверное, много говорили с HШrt о России ? Ведь,
судя по статьям Сувчинского самого ра:зного периода,
и тем, что печатШiись в русскоя:з ычных эмигрантских
J1сурналах, и тем, переводы которых :зака:зывались спе­
циально для этого сборника, и по письмам его и к нему,
которые удалось прочитать, эта тема существовала
для него всегда. И как ему удавшzось -- я сужу, напри­
мер , по главе и:з «Poetique тиsicale» Стравинского, ко­
торая, как теперь и:звестно, написана Петро.м Петро­
вичеJИ, - так глубоко, подробно и довольно т очно
проникать в суть существующих здесь пробле,н, и не


О П етре Сувчинском и его вре \,1с н 1 1

89

только музыкальных ? О какой России вы говорили ? Как
он к ней относился ?
- Говорили о разной Росси и. О советской , кото­
рую я знал и которую Сувчинский знал , скажем так,
неважно в деталях, но в общих чертах, разумеется ,
себе представлял. Об это й , правда, нечасто. Скорее о
конкретных людях, о жизненных ситуациях. Больше о России до 1 7-го года, а еще больше - о России как
таково й , то бишь о ее воплощенной судьбе. Как вам
сказать? К России отношение у него было напряжен­
ное, глубоко эмоциональное, я бы сказал , п атетичес­
кое. С одной стороны, оставшееся со времен евразий­
ства и даже усугубившееся в первый послевоенный
период чрезвычайно высокое представление о какой­
то внутренней миссии страны (отнюдь не в смысле
«Третьего Рима» или чего-либо подобного ) , о ее спе­
цифическом месте и огромной роли в судьбах чело­
вечества. Может быть, это слишком громко звучит, но
учтите, что в 40-е годы ( когда я знал Петра Петрови­
ча - гораздо меньше , мало что уже оставалось) б ыл о
в этом представлении нечто новое по сравне н и ю с
евразийством и его идеями об особой континенталь­
ной культуре и континентальном собирательстве пле­
мен. У Сувчинского, - я это понял позже , не из об­
рывочных разговоров с ним, - появилось сознан и е ,
я б ы сказал, энергетически-судьбоносного превосход­
ства России, даже в уродливейшем советском обл и чье, над «остывающей» Европой. Что-то ницш евское
было в этой оценке, в сам о м ее критерии, и недаром
впоследствии в письме Пастернаку он упорно выпи­
сывал сходно звучащие цитаты из Ницше. Тем не
менее Сувчинский - и по этой энергетической ш ка­
ле - очень крупно ошибся. Знал-то он совсем дру­
гую страну, в самом начале великого кровопускания . .
А с другой стороны , перед Россией он, несомненно,
испытывал самый настоящий ужас. Ведь и прошлое,
.


90

В ад и м Казовой

бытовое в том числе, он воспринимал не столько по
памяти , сколько сквозь призму свершившейся катас­
трофы . Именно катастрофы - поверх всякой законо­
мерности . И все-таки - тут есть известное противо­
речие - закономерность его ужасала. П отому что
такое нагромождение несбывшегося , такую пучину
бесчеловечия действительно трудно было не увидеть
и , увиде в , не отшатнуться. Невозможно забыть, как
почти девяностолетний Сувчинский вдруг со страстью
уснастил какую-то реплику четверостишием Андрея
Белого:
Туда, - где смертей и болезней
Л ихая прошла колея , Исчезни в пространство, исчезни ,
Россия, Россия моя!
В проче м , и живая память поддерживала и питала
мысль (не только чувство). Петр Петрович повторял
в разговорах со мной неоднократно: и старая Россия
была ему чужда. Он чувствовал себя в ней «неадек­
ватно» на уровне самых простых социальных и быто­
вых отношений.
- Он писал об этом Юдиной в 60-е годы. Кстати,
подчеркивал, что в этом неприятии преJ1сней России во
многом сходится со Стравинским.
- А при всем том Стравинский воспринимался
Петром Петровичем как «Штучка» (его слово) непод­
ражаемо русская . Не только Стравинский-человек, а
сам его формальный гений. Конечно, многое закос­
тенело в Сувчинском за долгие годы жизни , в том
числе и это отрицание, и его подчас утрированно по­
л емический характер. Но я п редпочитаю позицию
Сувчинского, трезво видевшего и даже слишком бес­
пощадно судившего то, что предшествовало 1 7-му году
( с нотами горечи - не забывался «русский ренес-


О П етре Сувч инском и ао вре м е ни

91

сане») , пустоговорен ию тех, кто тщится напрасно
«рану зашить ровным стежком» и равнодушно списы­
вает со счетов роковое неблагополучие на протяжении
веков. Кто не слушает и не слышит, - я наро ч н о
касаюсь и взрывчатой речевой стихии , и е е катастро­
фической интонации (очень важное для Сувчинско ­
го слово в применении к музыкальному ряду) , - кто
не умеет расслышать Аввакума, которого П етр П ет­
рович - тут мы сходились - через триста хронологи­
ческих лет впивал свежим слухом . Кто у Розано в а ,
того же «интонационщика», вычитывает лишь прокля­
тия Гоголю ( П етр П етрович знал его наизусть), рус­
ским литераторам и «общественности», демонстратив­
но оставляя в стороне «Апокалипсис нашего времени»,
который Сувчинский - и тут мы сошлись - пере ч и ­
тывал до конца своих дней. Кто л ицемерно выводит
за скобки или , в либеральном случае, с чем угодно
вперемешку расставляет по энциклопедическим пол­
кам то интонационное, «вертикальное», не «авангар­
дное» (термин сомнительный), а выпадающее из ряда
русское искусство , замешенное отнюдь не на фольк­
лоре, а на рискованнейшем, почти по Н ицше , «воз­
врате к истокам» (которые, то-то и дело , ни Страви н ­
скому, ни Хлебникову, н и Ларионову н е нужно был о ,
как западным и х собратьям , и скать « Н а стороне » ) ,
каким Сувчинский мерил эпоху, е е время . . . или без­
временность катастрофы. Не то важно, что образцом
служил «русский» Стравинский (пребывающи й п од­
спудно и в «нерусском») , а Велимир пришел гораздо
позже (хотя был , еще в середине 20-х годов, открыт
П астернак) , - важно то, что и этот разрыв п итал
слишком пристрастное отрицани е , о котором я толь­
ко что говорил .
- Отрицание прошлого через искусство ?
- Смотря через какое искусство . . . Такое, в како м то смысле безмерное, странным образом послужило


92

Вадю� Козовой

Сувч инскому мерилом. А в своем отрицании рухнув­
шей России - отрицании как бы по воле самой ка­
тастрофы (ведь к рухнувшему Сувчинский был явно
неравнодушен , даже тай но привязан) - он нередко
переходил всякую меру. В своей книге «Век русской
музыки» . . .
- Когда она писалась ? Вышла ли ?
- Писалась она года два, начиная с 43-го года (тогда был заключен договор с Gallimard). Но в свет не
вышла, зато Сувчи нский наиболее удачные и ориги­
нал ьные места использовал в ряде других, опублико­
ванных текстов. В этой книге, увы, десятки страниц
(ведь предназначалась она для французов) посвяще­
ны «историческому контексту» , а стран ицы эти про­
низаны подчас наихудшими схемами и штампами, нам
хорошо известными, и даже когда речь идет - опять
же «контекст» - о писателях или мыслителях, боль­
ше того, о биографических или общественных «исто­
ках» творчества композиторов, там и сям проскальзы­
вает самый настоящий «вульгарный социологизм».
П од пером Сувчинского - с его-то пониманием ис­
кусства! - это звучит особенно странно.
- А как вам кажется, чем это объясняется ?
- Я спрашиваю себя: не сидел ли в Сувчинском ,
при всей его трезвости и трезвой самооценке, столь
знакомый нам по книгам кающийся дворянин? Но в
его оценке прошлого не было и н икакого умиления
перед разрушительной стихией. Ведь, в конце концов,
сколько ни соглашайся с его обличениями «старого
режима», старых порядков или интеллигенци и , выпу­
стившей из рук и нициативу социального дела (это
более сомнительно ) , ни многогрешная Россия, ни, уж
во всяком случае, люди, ее населявшие, не заслужи­
вали той чудовищной участи, которая их постигла. Тут
ведь не только в революции дело и даже не только в
восторжествовавшей, вполне земной утопии, от кото-


О Петре Су вчи н с к о м и его вре мен и

93

рой - так думал П етр П етрович в 20-е годы - изле ­
чить должен тот прирожденный и вместе с тем глу­
боко мистический национальный практицизм (или
реализм ) , рациональная хватка, готовность к деятель­
ной «перемене мест», какие открываются нам кое-где
с лесковских страниц. Дело в катастрофе. Вопрос этот
труднейш и й , едва ли не бездонный, на эту те му, в
связи с катастрофическим искусством, я книгу напи ­
сал . Короче говоря, у катастрофы есть способствую­
щие обстоятельства, есть предваряющие условия , есть
людской и общественный ускоритель, но нет у нее
причин - и в конечном итоге нет виновников. Это
не отвлеченная фраза. Знаю, что тут П етр Петрович
со мной согласился бы. Знаю не только и не стол ько
по разговорам, сколько по работе, которую писал он
за полтора года до смерти: там и менно эта загадка,
только в других терминах выраженная . Вот что его
мучило. А все-таки опыт у нас был разный - и раз­
ные п окол е н и я ! Не там он ставил акцент. И , н е
скрою, меня раздражало , когда в ответ на какую-то
мою скептическую реплику он упрямо повторял свое:
«А ведь попы! Попы какие были!»
- Но не потому же, что был неверующий ?
- Расшифровывать его фразу я не стану, понять
ее нетрудно. А Сувчинскому не отвечал - зачем спо­
ры? - что состояние церкви , с петровских времен на­
чиная (с петровских - по меньшей мере), может быть,
многое объясняет, но никак не «уравновешивает» ту
страшную мученическую участь, какая выпала на долю
этих «попов» после 1 7-го года. Выпала не просто на
момент взрыва, а на целые десятилетия. Ведь об этой
участи Петр П етрович знал - и не был к ней равно­
душен! Кстати сказать, Сувч ински й , человек верую­
щий , хорошо знающий богослови е , отцов церкви , в
20-е годы даже участвовал в создании одного право­
славного братства, но уже с тех пор, а особенно в годы


94

Вм и м Казовой

последующие в церковь ходил крайне редко. Нет ни
малейших оснований приписывать ему «истовую пра­
вославность», как то делают авторы вышедшей в 1 997
году книги « Русский узел евразийства». Вообще нуж­
но понять следующее: Сувчинский был человек прак­
тически й , может быть, практический энтузиаст или
практический романтик «Переломной эпохи» , но, как
б ы то ни б ыл о , деятельно- и трезво- практический
человек даже в сфере художестве н н о й . В музыке
тоже - я не имею в виду организацию концерто в ,
кружков или изданий - он умел не только теорети­
зировать, но и ставить перед другими, четко для них
формулировать именно им «подходящие» , современ­
ным слухом диктуемые задачи . Н о такой практицизм
предполагал и пробуждение в другом беспощаднейшей
критической самооценки . За всем этим стояло тяго­
тение к форме; хаос - залог и признак силы - дол­
жен б ыть взнуздан волей. Вот такое и к России было
отн ошение. Обстоятельства и условия катастрофы , о
которых я говорил (не сама бесконечно-стоячая ка­
тастрофа), были для него - и в старости - чем-то как
будто недавно пережитым. Отнюдь не изжитым в
новых испытаниях и , тем более, в недрах бездны ,
которые, сколько их ни исследуй , «СО стороны» не
опишешь (а изнутри человеческим языком не выра­
зишь) - и которых Петр Петрович «Не прочувствовал
нутром » . При всем своем восприимчивом ужасе. Че­
рез год после нашего знакомства - далеко не сразу я однажды сказал себе, что живую стихию русской
реч и , неподзаконной и борющейся, Петр Петрович на
расстоянии угадывает слабо и что именно поэтому,
например , он, горячо любя Гоголя, Лескова, Ремизо­
ва, так холодно отзывается о Зощенко. Отлично по­
нимая, что если и есть какая-то « Россия духа», то
Россия « по верх выживани я » , настоящая и , может
быть, будущая, не в тех или иных охраняемых заве-


О Петре Су в•1 и нском и е го вре �1 е н и

95

тах, а там , где ж и в е е свободный язык, - он этот
язык, его противоборство и одоление, а главное , чу­
довищную пропасть разрыва, над которой, образно
выражаясь, язык протягивал мост, воспринимать мог
лишь отраженно или интуитивно, в очень сложной
временной перспективе. Прежде всего - через «искус­
ство предвестия» , о котором, в связи с ницшевским
«возвратом к истокам» , я сказал только что несколь­
ко слов. П одробней и тщательней - в упомя нутой
книге.
- ЧиmШI ли Сувчинский современную русскую л ите­
ратуру ?
- Кое-что. И ное перелистывал. Журнал ы . П опа­
дался и самиздат. За литературоведением следил . Вы­
борочно, по подсказкам. Когда-то был к литературе
более внимателен. Читал Артема Весёлого и Тынянова
(прозу) , Олешу и Бабеля (с ним дружил ) . Что каса­
ется русской речи, не переставал изумляться ( М арь­
яна тоже дивилась) той сдавленной, с кашей во рту,
акцентировке, какую слышал в устах почти всех встре­
чавшихся советских людей. Но вернусь к своей теме
и повторю еще раз: не то для меня в ажно , - не
смущало и тогда, когда я с Петром Петровичем об­
щался, - что его отрицание прошлой России подчас
выглядело (и выглядит) утрированным и даже наро­
читым. Важна была обращенность к будущему. Ведь
вот в том же « Русском узле евразийства» я ч итаю та­
кое примечание: «Сувчинский и в других статьях до­
пускал критические выпады против государственно­
церковной политики, проводимой Победоносцевым».
Надо же ... «допускал выпады»!!! Да не только «допус­
кал», он и Достоевскому простить не м ог дружбы с
П обедоносцевым. Кто не знает победоносце вской
фразы о ледяной пустыне, по которой бродит л ихой
человек? Прекрасно (на первый взгляд) сказано; знал
ее, конечно, и Петр Петрович. Но знал и то - не надо


96
для этого знания быть особенно «левым», - что, «под­
морозив» так называемую пустыню политически (куда
же, спрашивается, дальше, если довериться красному
словцу?) , его союзники принесли России не меньше
зла, чем одержимые террористы (и, тем паче, безоруж­
ные «печальники народные») . Но в эти дебри мы сей­
час углубляться не станем; оставим русскую историю
в п окое. И Победоносцев, и народовольцы, и даже
«Политик» Достоевский - ее мифы , а не святыни, к
которым и следует отнестись наконец спокойно. Кста­
ти сказать, никто из евразийцев реставратором не был;
вообще в эмиграции подобное безумие было край ней
редкостью и уделом самых темных людей. Надо, ви­
димо, было дожить до нынешних дней, чтобы увидеть
уже не безумие, а просто своекорыстную и вороватую
стилизаторскую фальшь. Той же темнотой сдобрен­
ную . . . Что же касается отношения Сувчинского к
коммунистической власти, тут никаких загадок нет. В
свете будущего отношение было однозначным: либо
Россия о бретет новую объединительную идею для
континентальных народов , либо империя, выросшая
из прошлого и в настоящем движимая лишь инерци­
онной свирепостью, окончательно распадется. При­
мерно так он п исал. А от себя добавлю: безудержное
многовековое экстенсивное развитие , которое, может
быть, и было когда-то связано с тем степным и ту­
рански м «призван ием» , о каком п ишут евразийцы,
принесло России множество бед и подорвало ее жиз­
ненные силы. Либо в нынешнем обкорнанном (или
в каком-то еще неведомом) виде она найдет в себе
энергию для решительного поворота к развитию ин­
тенсивному, л ибо . . .
Как б ы то ни было, к 70-80-м годам никаких ил­
л юзий относительно советского государства, - я уже
н е говорю о реж и м е , тут всегда п очти все было
ясно, - у Петра Петровича не осталось совершенно.


О П етре С увчи н ском и его вре�1сни

97

- Однако он охотно шел на контакт, я имею в виду,
конечно, контакт ы «культурные», с предста вителями
этой России. Ему писали письма многие и вопросив за ­
давали немало - сейчас, ко гда на ши исследователи по­
лучили возможность работать в архивах за рубежом,
в том числе в архиве Сувчинского в Национальной биб­
лиотеке, это стало очевидно, - видимо , в наде:жде по­
лучить информацию. Он ведь был кладезь всевозмоJJсных
знаний, м ыслей , идей.
- Да, он о ч ень ценил и , по - моему, несколько пре­
увели ч ивал знач ение своих «контактов » с той советс­
кой Россией. Или , чтобы быть более точ н ы м , с Со­
ветским Союзом. Уж слишком он их лелеял, слишко м ,
д о коми ч еской наивности , утаи вал , сли ш ко м - я
знаю, о чем говорю, - осторожни ч ал, боясь им по­
вредить. Коне ч но, реч ь не идет о Юдиной или П ас­
тернаке, с которыми он подол гу переписывался , а ,
например, о некоторых функционерах или п олуфун­
кционерах тогдашней музыкальной жизни . Но для
него это было тем не менее важно, потому ч то он не­
ч то живое оттуда выносил .
- И писал, судя по всему, подробные письма в от ­
вет, охотно делясь тем, что знал и думал. Письма , ко ­
тор ые несомненно становились подспорьем для советс­
ких исследователей. И вносил тем самым свой кирпичик
в дело строительства того, что называется советским
музыкознанием. Мне очень жаль, что не удалось пока
разыскать, к прим еру, писем Сувчинского Григорию Ми­
хайловичу Шнеерсону, котор ый занимался французской
музыкой. Я предпринимала поп ытки, но - как в воду
канули. Или Израилю Владимировичу Нестьеву. Его пись­
ма периода р абот ы над книгами о Прокофьеве с много ­
числ енными вопросами тоже есть в фонде Сувчинско го
в Национальной библиотеке.
- Уч тите , что Петр Петрови ч , когда он с ч итал это
нужны м , был большим дипломатом. Своего отноше4 . Заказ № 1228.


98

Вадим Козовой

ния к человеку, с которым общался, не выдавал. Мож­
но вспомнить Хренникова или Ярустовского, а мож­
но - и кого-то из очен ь близко знакомых западных
музыкантов. Самых прославленных. Причем и о тех,
кого uенил безоговорочно, кому сам был многим обя­
зан , не всегда любил распространяться . Например, о
Шерхене. Кроме того, на «вопросники» отвечал край­
не скупо. Так что не думаю, что вы могли бы найти
о б ширную корреспонденuи ю. Вместе с тем нужно
с казать, что Сувчи нский еще в 20-е годы, будучи
«столпом» евразийского движения, - а ведь он был ,
напомню, его основателем вместе с Трубеuким , Са­
вицким , Флоровским, - проявил в ряде своих текстов
сильнейшее интуитивное понимание эволюuии народ­
ной жизни. Слово «народ» я употребляю совсем не в
понятиях народничества, в самом даже расширитель­
ном л итературном смысле, нет, я имею в виду какие­
то глубинные основы наuиональной жизни. Правда,
Петр Петрович слишком надеялся на эти основы и на
их необоримую силу. Накануне коллективизаuии! Что
тут сказать? Но он чувствовал и понимал эту правед­
ную или просто правую «базу» - прошу прощения за
слово - почти по-лесковски. Другое дело, что выис­
кивать ее на расстоянии , не принимая черное за бе­
лое, было весьма нелегко. И надежда на эти пра-силы
народные, способные, по его мнению, одолеть всякую
лживую и наносную тираническую (тоталитарную,
скажем мы) идеологию, приводила его подчас к опас­
нейшим заблуждениям. Те или иные реал и и , этой
идеологией порожденные, а населением страны воль­
но или , скорее, невольно усвоенные, он воспринимал
извне как пускай уродливые, но все-таки органичес­
кие проявления народной стихии. Что е му дальше
грозило, понятн о . Однако по той же, в сущности ,
причине, - я говорил уже о его трезвом (или тяготе­
ющем к трезвости) практиuизме, - именно потому,


О Петре Сув• 1 и н с ком и его времени

99

что искомое о н пытался связать с действительным , к
умозрительным построениям он склонен не был и к
теориям «идеократии» и «правящего отбора» (само е ,
н а м о й взгляд, страшное в этатистской струе евразий­
ства) отношения лично, по сути дела, не и мел .
Когда вдали от России ему трудно стало ощущать
и, глав.ное, идентифицировать эти пресловутые орга­
нические первоосновы национальной жизни (евразий­
ский принцип органичности , пы шущий грубы м био­
логизмом, меня сейчас не занимает) , он все глубже и
все естественней стал уходить в кул ьтурную жизнь
Запада и конкретно Франции - той страны , в кото­
рой - после Болгарии и Германии - оказался и где
остался жить. Надо сказать, что мне его жизненн ы й
выбор в значительной степени понятен. Хотя для меня
все обстояло (и обстоит) иначе.
- Потому что в противном случ ае ему грозила бы
подмена живого ощущения отвлеченным умственным
теоретизированием, полностью оторванным от реаль­
ной действительности. Ведь ее, эту нашу действитель ­
ность, в настоящем ее виде, боюсь, невозможно вооб­
разить ни по газетным и :ж:урнальным публикациям, хоть
зарубежным, хоть советским, ни по страницам сколь
угодно обстоятельных писем.
- Какие-то источники информации оставались. В
частности, Бабель, человек, как известно, весьма ос­
ведомленный, знавший «кухню» советской верхушки
и кое-что существенное рассказывавши й , напр и мер,
Борису Суварину. Тот использовал его сведения в на­
писанной в 1 93 5 году книге «Сталин» . . . Бабель часто
виделся и беседовал с Сувчинским. Но Петр П етро ­
в и ч , в отличие о т француза и бывшего коминтернов­
ца Суварина, логику большевистского режима вряд ли
мог тогда разгадать и прочесть на таком «микроуров­
не». Этот уровень в масштабах страны , для Сувчинс­
кого определяющий, скрылся мало-помалу во тьме , за
4*


1 00

Вадим Козовой

наружным блеском и треском, обманувшими и блес­
тящего Мирского, близкого друга П етра Петровича,
и не очень умного Эфрона. Сувч инского - не впол­
не или не обманули вовсе (хотя и готов он был к
1 930 году в Россию вернуться) . Ни марксистом, ни со­
чувствующим коммунистическому режиму он не стал
(хотя что-то из марксистской фразеологии ненадолго
усвоил ) . Отголоски террора и , в частно сти , гибель
М ирского (вернувшегося и ставшего видным советс­
ким критиком) тоже даром не прошл и. Как и госу­
дарственное давление на искусство, за чем он внима­
тельно следил . Но на «макроуровне» оставалась в
сознан и и , а временами вводила в опасный соблазн
евразийством вскормленная реакuия на европоuент­
р изм . Странным и парадоксальным образом - имен­
но тогда, когда Сувчинский входил - и вошел - в
повседневность живой европейской культуры, когда в
ней - в современной - жил всё более полноценно.
А ведь эта реакция, у евразийцев отчасти понятная и
здоровая , доводилась ими до гротескного абсурда, не
имеющего, добавлю, в России сколько-нибудь опре­
деляющей исторической перспективы. Вот она-то
( пусть без абсурда) заставляла порой Сувчинского я уже сказал кое-что об «энергетическом» соблазне принимать черное за белое. Но и тут эмоционально
его м ожно до известной степени понять. Конечн о ,
о ч е н ь трудно жить в замкнутой эмигрантской среде,
всецело связанной со своим российским прошлым, но
совершенно оторванной от реальной , пускай самой
страшной , российской жизн и , и сохранять в себе не­
что не просто живое, а обладающее каким-то творчес­
к и м , с о пределенными корням и , потенциалом. У
Сувчинского очень развито было это понимание. Тем
более что он-то в этой среде творчески-современно­
го потенциала - по его критериям - не находил . . . или
находить перестал. Н о и в среде французской он не


О П етре Сувчинском и е го времени

101

растворился, оставаясь «русским Сувч инским» . . . пи­
савшим уже по-французски. Мало-помалу эмиграция
(его к тому же большею частью отвергшая) отошла мя
него на второй план , а потом и на третий . А после
войны и среды эмигрантской , в сущности , не стало .
Остались личные конкретные привязанности , к Реми­
зову, например.
- К кому еще ?
- Назову кое-какие имена. Более или менее близких его друзей и знакомых. Сергей Л и фарь. Павел
Челищев, отличный художник, работавши й и с Дяги­
левы м , друг семьи Сувчинских еще с киевских вре ­
мен. Музыканты и музыкальные критики : Н иколай
Набоков, Борис Шлёцер. . . В. Никити н , востоковед,
бывший евразиец, автор замечательной (французской)
книги о курдах. А. Кожев (Кожевников) , философ, чьи
лекции о Гегеле в 30-е годы оказали немалое влия­
ние на французскую интеллигенцию. Н азываю пер­
вые приходящие в голову имена. Но замечаю, что
почти все эти люди были только выходцами из эмиг­
рации и «нашли себя» за ее пределами.
Кроме того, важно следующее обстоятельство. В
евразийстве, я уже сказал, с самого начала чрезвычай­
но сильна была реакция против реставраторских на­
строений. Поначалу все евразийцы , были они вы ­
ходцами из Белого движения или нет, признавали
правоту его этического порыва, понимая при этом ве­
ликолепно, что возврата к прошлому не будет, что
случившееся не случайность и не результат чужерод­
ных западноевропейских революционных идей. Такой
идеей они считали марксистско-коммунистическую,
оседлавшую национальный катаклизм , ей пытались
противопоставить не меньшей силы свою (подразуме­
валось, что белые положительной идеи не имел и ) , но
взрыв народной стихии стремились если не оправдать,
то уж, во всяком случае, понять и объяснить. На эту


1 02

Вадим Козовой

выработку иде й , на историческое объяснение, у не­
которых перераставшее в оправдание, ушло почти
десять лет, в течение которых евразийское движение
сильно эволюционировало (теряя одних своих членов
и приобретая других) . . . Пусть стихия не всегда была
права в своем конкретном воплощении; ее органичес­
кая правота заложена в самой ее предопределеннос­
ти . Так считалось. Я не уверен, что такой сомнитель­
ный платонизм, сдобренный Шеллингом, Хомяковым
и , как это ни неуместно, Данилевским, мог - и мо­
жет - принести что-либо путное. Но он определял
конкретную политическую позицию и ее конкретную
практическую установку.
- Как писшz Петр Петрович Марии Вениаминовне
Юдиной в конце 59-го года: «отпетым бело -эмигрантом»
«никогда не бьиz, т[ак]к[ак] всегда стоял на точке зре­
ния "признания и обьяснения " русской революции».
- Е го сознание и в этом с м ысле претерпело
и звестную э в ол юц и ю . В 1 920 году он основал в
Софии Русско-болгарское книгоиздательство (у него
еще были деньги), где, кстати сказать, - это мало кто
знает, - и здавал ся , п о - п режнему п од редакцией
П . Б . Струве, журнал «Русская мысль», а в нем публи­
ковались в ч исле прочих первые статьи основателей
евразийства. В своем издательстве Петр Петрович за­
думал целую серию (существует ее проспект) по ис­
тори и Гражданской войны. В ней намечены были к
выпуску и воспоминания руководителей Белого дви­
жен и я , от Савинкова до высших военных чинов. Со
м ногими из них Сувчинский состоял в переписке; с
некоторыми - в дружеской. Дело, конечно, не в лич­
ных связях и не в личной дружбе или вражде. Зато
смена «среды о битания» достаточ н о показательна.
Надо знать, какие настроения (я не имею в виду ре­
ставраторство, не следует упрощать) царили в среде
сотен тысяч русских люде й , выброшенных россий-


О П етре Сувч и н с ком и е го вре ме н и

1 03

ской катастрофой за борт, чтобы понять, что Сувчин­
скому в конце 20-х годов, в его поздний левоевразий­
ский период, особенно когда (не без влияния Мир­
с кого, н о все -таки тяготе н и е было давн и м и н е
«партийным») он решил подать документы на возвра­
щение (не в Россию ведь - в сталинский СССР! ) , в
этой среде места не оставалось. С ним тогда «На
идейной почве» и Бердяев окончательно разошелся,
до тех пор вполне дружественный. Вы цитируете
письмо Сувчинского Юдиной как раз той поры, ког­
да он прочел «Доктора Живаго» и переписывался с
его автором . В этой книге он нашел подтверждение
своей давней позиции, к тому времени очищенной от
многолетних сопутствующих иллюзий. Их немало на­
копилось в евразийские годы.
К сожалению, в евразийстве обнаружилась со вре­
менем ярко выраженная тенденция к фал ьш ивому
противопоставлению, я б ы сказал , б ольшевизма и
коммунизма: коммунизм как идеология есть насиль­
ственная внешняя ложь, нечто, долженствующее быть
преодоленным; большевизм же, вырвавшийся к рево­
люции спонтанно, отчасти как евразийская по духу
реакция на два века чуждой петровской государствен­
ности, несмотря на зверства и смуту, гибельную для
всякого государства вообще, есть в основе я влени е ,
исконно и органически присущее русской националь­
ной стихии, в котором следует искать начала созида­
тельные. Так что одни стали этот стихийный евразий ­
с к и й «большевизм» интерпретировать на с в о й лад ,
выискивать в нем адекватные проявления или знаме­
ния, другие же (таких было, впрочем, немного, Сув­
чинский от соблазна удержался) почти цел иком при­
няли, не мудрствуя лукаво, большевизм московский
и выбросили евразийство за ненадобностью. Суще­
ственным было и такое рассуждение: лозунги Белого
движения провалились, зато вышедшая из «больше-


1 04

Вад и м Козо вой

вистского взрыва» Россия в уродливой коммунисти­
ческой форме и пока что сугубо насильственным пу­
тем осуществляет миссию континентально-евразий­
ского еди н е н и я (то есть м и с с и ю орган ич ескую) .
Отсюда, кстати , наивные, чтобы не сказать идиоти­
чески- наивные (а ведь речь идет о людях умнейших,
среди которых Карсавин), попытки членов «кламар­
ского кружка» представить кому-то из видных боль­
шевиков (в частности, Г. Пятакову) свою позицию и
как-то с ними «сторговаться» . . . перехитрить?
- Я, увы, не сильна в политике. Только точно знаю,
что теоретической идее всеобщего равенства, как ее ни
называй, в качестве инструмента дости:жения всегда и
всюду сопутствует террор (что показывает политичес­
кая практика ХХ столетия) . . .
- Обобщение, на мой взгляд, сли шком с мелое.
И стория с «идеями» делает что хочет. Всеобщее ра­
венство в правах, возможно оно или нет (даже там ,
где, казалось б ы , неоспоримо) , вряд ли террору спо­
собствует, тем более массовому. Но евразийцев такое
равенство отнюдь не вдохновляло. Не там был их па­
фос. И в социально-политических или государствен­
ных построениях, и - у некоторых - в богословских
главное место занимал принцип иерархический . Сти­
хии как хаосу противоположный.
Что же касается Петра Петровича, то у него все­
гда было чрезвычайно отчетливо сознаваемое разде­
ление сферы общественной или политическо й , даже
идеологической (пусть связанной также с искусством),
и его живых отношений с искусством воспринимае­
м ы м , с деятельностью в художественной сфере. Раз­
двоения личности тут нет; скорее - тот же трезвый
практицизм многогранного человека. Евразийство не
«съело» П етра П етровича. Евразийцем был он в орга­
низаторской или издательской деятельности, в публи-


О П етре Сувч и нском 11 его вре м е н и

105

цистических статьях того периода. Н о даже литератур­
ные его статьи, опубликованные в тех изданиях, вряд
ли отвечают главным евразийским постулатам (хотя их
влияние порой заметно). И тем более - статьи о му­
зыке ( Н икиш , Прокофьев), печатавшиеся в журналах
«Эпопея» и « Вешь» , не говоря уже о п озднейших.
Дружескую, на десюки страниц, переписку с П роко­
фьевым евразийство отметило лишь упоминаниями
изредка о посылаемых и прочитанных адресатом сбор­
никах; реакции Петра Петровича на ответные корот­
кие замечания о них Прокофьева почти не видно
(сужу по письмам самого композитора, п исьма к нему
Сувчинского мне известны в очень небольшом чис­
ле). Уверен, что и гений Стравинского , открытый в
ту пору как воплощение «современности» (знакомство
состоялось гораздо раньше , но подлинная дружба с
И горем Федоровичем восходит к началу 20-х годов,
переписка - к J 923 году) , никоим образом не связы ­
вался с построениями евразийства и даже с его общим
«духом». Говорю об этом не случайно: любящие по­
добные сближения (Хлебников и Федоров, например)
критики и ученые редко не попадают пальцем в небо
и, как правило, недостаточно восприимчивы к само­
довлеющей фактуре произведения и к его специфи ­
ческой автономности. Сувчинский же в этой сфере
был как рыба в воде. Разделение двух главных направ­
лений жизнедеятельности не было у него, конечно,
стопроцентным - темпераментом он обладал цел ь­
ным; однако не было в этом разделении и какой-то
натуги: для него это происходило естественно. При­
мером может служить созданный уже в Париже в
1 926 году журнал «Версты». Он, в сущности, по содер­
жанию не был евразийским или евразийским был в
весьма слабой степени, так как отвечал , помимо об­
щей стратегии, личным привязанностям тех, кто этот
журнал издавал .


1 06

В ал и м Казовой

- Как зна чится на титульном листе: «Под редак­
цией кн. Д. П. Святополк-Мирского, П. П. Сувчинского,
С. Я. Эфрона и при ближайшем участии Алексея Реми­
зова , Марины Цвет аевой и Льва Шестова . . »
- Фактически журнал делал Сувчинский при са­
мом активном участии Святополк-М ирского. Эфрон
в редакции секретарствовал. Правда, в первом же но­
мере появилась интереснейшая статья П етра П етро­
вича «Два ренессанса», которая вполне была бы на
месте в каком-нибудь евразийском сборнике. Зато в
работе Н .С. Трубецкого об Афанасии Никитине и его
«хожении» ничего специфически евразийского обна­
ружить нельзя. И уж тем более в статьях Л. Шестова
и Г. Федотова (под псевдонимом), а потом и Н.А. Бер­
дяева. Как, само собой разумеется, и в поэзии Б. Пас­
тернака, М. Цветаевой, И . Сельвинского и в ремизов­
ской прозе (журнал не делил русскую литературу на
«эмигрантскую» и «советскую») . Ни в музыкальной
критике А. Лурье, ни в литературном обзоре Д. Свя ­
топ олк-Мирского. П етр П етрович - о н мне об этом
говорил - всегда мечтал об издани и , в котором со­
четались б ы музыка, поэзия и философская мысль.
« Версты» (где музыкальной критики оказалось немно­
го) - не первая попытка. Вот эта смесь того, другого
и третьего в публикациях трех увидевших свет номе­
ров « Верст» была, а следов общественного, полити­
ческого или идеологического движения - почти ни­
каких. Что показывает (хотя тут и заметен известный
расчет), насколько для Сувчинского та и другая сфе­
ры деятельности были все же различны. Заметьте, как
в п озднем тексте о Стравинском (он в нашем сбор­
нике публикуется) Сувчинский настаивает на возник­
новении его гения «ниоткуда». Знач ит ли это , что
ген и й (я лично этого термина остерегаюсь) не толь­
ко «лишен топоса» , подобно утопии , но и тем самым
«ничего не выражает»? Из этого ведь не следует ав.


О Пе гре Сув'rи н с ком и е го времени

107

томатически, что в нем «ничего н е выражается» ! Так
далеко Петр Петрович не заходит, но сам ход е го
рассуждений демонстрирует такую автономность про­
изведения и художественного творчества как таково­
го, - я тут вынужден говорить в общих чертах, - что ,
может быть, не считая того, от чего художник оттал­
ки вается, независимость творческого процесса от ка­
ких бы то ни было «идей» вытекает сама с о б о й .
Даро м , что л и , он свирепел п р и упо м и наниях о б
«идейности» русского искусства и ее апологетах? А
ведь именно гений - я снова ограничиваюсь кратким
резюме - Сувчински й , при всем своем «преодолении
романтизма» и культе дисципл и нирующей формы
(что, казалось бы, противоречит спонтанности ; ее о н
особенно ценил у Мишо), всегда ставил в о главу угла
как главный критерий художественной иерархии - и
художественного восприятия. То есть высшую степень
неожиданности и изумления . Даже если занимался
конкретно чем-то доступным описан и ю и п отом у
предсказуемым: типологией творчества или музыкаль­
ным временем.
Напомню, что фольклоризма в музыке П етр Пет­
рович терпеть не мог и считал его пагубным. И если
мы с ним согласимся, что музыка Стравин ского не­
что о пределенное «выражает» (об этом о н п и ш ет
пронзительно ) , то должны себе сказать: это вовсе н е
потому, что в такой-то период Стравинский исполь­
зовал те или иные национальные или , если угодно ,
народные мотивы. И тем более не потому, что набрал­
ся впоследствии от Сувчинского каких-то е вразийс­
ких понятий и идей. Тут (я возвращаюсь к начатой
теме) всякая натяжка опасна. Если и было определен­
ное влияние со стороны Петра Петровича, оно про­
являлось иначе, в плане , пожалуй, чисто формаль­
ном - причем именно в том направлении , в котором
менялся сам Стравинский. Что такое «евразийская


1 08

Вадим Казово й

музыка» ( п оэзия тож) или «туранские музыкал ьн ые
истоки » , я не знаю, хотя вообще-то далекие влияния
в музыке европейской (вспомним хотя бы джаз или
Рави Шанкара) мне известны. Точно так же , как он
разделял сферы собственной жизнедеятел ьности, Сув­
чинский и за композитором , любым художником, я имею в виду нечто большее, чем процесс компози­
ции или оркестровки, - признавал свободу от всякого
идеологического воздействия. А в случае со Стравин­
ски м , который , в отличие, скажем, от Шёнберга, к те­
оретизировани ю склонен не был (в поздних книгах
бесед Петр Петрович такие пассажи приписывал «дав­
лению» Крафта ) , - и подавно. Говорить о темповой
специфике и о пространственной функции звука мож­
но, а вот об идейной и даже интонационной нацио­
нально-географической окраске современной музыки
рассуждать следует крайне осмотрительно. Не всем
даны слух и дар вслушивания Петра Сувчинского. В
связи с этим я вспоминаю ответ Стравинского на чей­
то досужий вопрос: нет, я не модерн-композитор, я ,
больше того, н е русский композитор, я просто ком­
позитор. Когда Петр Петрович окунулся в западную
музыкальную жизнь, полнокровно с 30-х годов в ней
участвуя, а на кого-то и влияя , никакой «евразийской
струи» он в нее не привнес - и не потому, что к ней
оставались невосприимчивы «посторонние», а пото­
му, что в нем самом такой музыкальной «струи» не
было и быть не могло. Итальянская или германская
традиции - это совсем другое дело (как и старинная
русская, о которой Сувчинский прекрасно писал ) .
- Может быть, о н сам изменился под влиянием но­
вого опыта ?
- Да, в 30-е годы взгляды Сувчинского, вероятно
не только эстетические, потихоньку начали изменять­
ся или , лучше сказать, уточняться; исчезла определен­
ная риторика, и строже становился словарь по срав-


О Петре С:увч и н ском и его вре:.1е н и

1 09

нению с тем, что употреблялся в прежней среде (я
имею в виду не только евразийство ) . О той поре я
мало от Петра Петровича слышал . Кое-что все-таки
знаю от него, о чем-то Марьяна рассказывала, о дру­
гом сужу по документам , текстам и письмам. Стран­
но, что от того десятилетия не осталось ни одного
ремизовского письма (хотя от 20-х годов и от после­
военного времени - причем Петр Петрович у Рем и ­
зова тогда бывал постоянно - сохранились кучи п и ­
сем ) . Думаю, что Сувчинский , тесно связанный в эту
пору со Стравинским , посвященный в его домашние
дела и неурядицы, сотрудничавший с ним вплоть до
явного или скрытого соавторства, испытывал вли я ­
ние - в плане теоретическом - его «нового периода»
(аналогии с «периодичностью» Пикассо проводились
не раз ) . Кстати сказать, именно с тех л ет он стал
изредка публиковать свои музыкальные штудии с по­
луфилософским оттенком (кое-что осталось неопуб­
ликованным, но эти тексты или наброски П етр П ет­
рович, как правило, впоследстви и испол ьзовал для
других публикаций) . Если к этому добавить обшир­
нейшие связи в музыкальной элите Франци и , все
более устойчивую репутаци ю, а с другой сторон ы ,
растущее внимание к «нововенской школе», естествен­
ной покажется роль негласного вождя или ментора
того нового французского поколения композиторов,
которое вскоре после войны решительно повернулось
к Ш ёнбергу, Бергу и Веберну. Уверен, что в переори ­
ентировке самого Сувчинского немалую роль сыграл
Герман Ш ерхен, давний друг, великий дирижер и
лучший - считал Петр Петрович - исполнитель Баха.
В ранние времена, в 1 7-м, кажется, году, Сувчинский
приютил Шерхена, когда тот оказался в русском пле­
ну. Впоследствии Шерхен стал , вместе с Петром Пет­
ровичем и Булезом, одним из основателей «Domaine
M usical» . Кстати сказать, он подарил Сувчи нскому


1 1о

В мим Козовой

целый ряд важных писем Берга, Веберна и Шёнбер­
га. Вообще говоря , процесс смены художественных
rюколений (и отчасти их сожительства) чрезвычайно
интересовал Сувчинского. Сам он, можно сказать, такова была его способность к эволюци и , - принад­
лежит к нескольким! Имею в виду музыку и музыкаль­
ную мысль - но не только. В начале 30-х годов Петр
Петрович подружился , например, с Антоненом Арто,
недавним сюрреалистом , вел с ним до глубокой ночи
бурные беседы (об этом вспоминала Марьяна), посе­
щал его театр (сохранился билет на премьеру «Чен­
чи»). Как это, казалось бы, далеко от литературных
общен ий 20-х годов , не говоря уже о 1 0-х! Но про­
должалось и прежнее: он оставался завзятым балето­
маном ( « Русский балет» - и после смерти Дягилева).
В те же 30-е годы он познакомился , а потом и сбли­
зился с Жаном Поланом , умнейшим, разборчивейшим
критиком и п исателем, своего рода «серым кардина­
лом» французской литературы , особенно той , что
групп ировалась вокруг издательства «Gallimard». Бы­
вал Сувчинский и в салоне четы Чёрч ; там, кажется ,
и М иш о встретил. Он испытывал глубочайшую по­
требность в таком полноценном «Эмоционально-сти­
мулирующем» общении - и находил его по праву!
М ог ли он при этом не меняться?
Сувчинский эволюционировал. Он обладал неверо­
ятной с пособностью к внутреннему росту. Эволю­
ционировал в 30-е, в 40-е, в 50-е годы - и позже!
Прежде всего в плане эстетическом. Скачки? Нет,
вызревание. Вот еще частный пример: если для Сув­
ч и нс ко го в 1 9 1 5 или 1 9 1 8 годах, в период издания
сперва «Музыкального современника», а потом и «Ме­
лоса», интересы, а может быть, и потолок в сфере жи ­
вописи ограничивались кругом « М ира искусства» , то
в 30-е и тем более в 40-е годы он перешел к совер­
шенно иной живописи, которую сумел оценить и по-


О П етре Сунч и нском и е го времени

1 11

любить . У меня, правда, сложилось впечатление, что
искусство пластическое, в отличие от музыки и по­
эзии (неслучаен повышенный интерес к функции сло­
ва в вокал ьном произведен ии) , стояло для него на
втором или третьем месте. Но ведь он смог открыть
для себя не только М иро или позднего Джакометти,
но и графику Мишо (на стене в доме висела его от­
личная тушь) . Когда-то - Кандинского, много поз­
же - Малевича. Он действител ьно был открыт для
всего нового! Среди его друзе й был Жорж Салль , ис­
кусствовед, знаток живопис и , возглавлявший музеи
Франции, замечательный эрудит.
- Не назовете ли вы имена художников, музыка н­
тов и литераторов, отражающие конкретные пристра ­
стия Петра Петровича в разные периоды его :жизни ?
- Кое-кого я уже назвал. Можно составить дл и н ­
нейши й список - не на одну страницу. Н о я н е био­
граф и не хроникер. Скажу лишь, что у этого списка
(что касается музыки и музыкантов) , в возрасте ли
дело или в чем ином, существует граница. Так, у меня
сложилось впечатление, что новейший русский аван ­
гард (термин, разумеется , условный) Петр Петрович
плохо знает, а то, что знает, - невысоко ставит. Од­
нако судить следует по тому, что было, а не по тому,
чего не произошло. Вот я упомянул только что Арто.
А ведь Сувчинский дружил (и понимал глубоко) и с
тремя - такими разными! - замечательными француз­
скими поэтами: Рене Шаром, Анри Мишо, П .-Ж. Жу­
вом. С последним, автором, в частности, двух прекрас­
ных книг о «Дон Жуане» Моцарта и «Воццеке» Берга,
его связывала прежде всего музыка. Могу также упо­
мянуть (из писателей) Сенгриа, великолепного швей­
царца, Жуандо, Жана Тардье. К «новому роману»
Сувчинский отнесся холодно, но с умницей Бютором
дружил . . .


1 12

Вадим Koзu вui1

Вы знаете , как это б ывает? Существует какой -то
особый нюх, особенное чутье, который заранее тебе
подсказывает, где искать нечто нужное, важное для
тебя и открывающее новому пути. Вот такой нюх, та­
кое чутье и опережающий вкус были у Сувчинско го.
Н е то чтобы он рвался на передовое и видное место.
Нет! Сделаю оговорку и сразу же отмечу (хотя вы об
этом не спрашиваете) одно 1 1римечательное обстоя ­
тельство: Сувчинский никогда, ни в чем, ни в каких
новых начинаниях, даже если был «главным заводи­
лой » , не выступал на первых ролях.
- Я это знаю. В книге, над которой я сейчас рабо­
таю, есть фрагмент, посвященный «Музыкальному со ­
временнику». Моя коллега тщательно изучала многочис ­
ленные документы этого периода - от, условно говоря,
«уставных» до обtиирной переписки заинтересованных
лиц: пытались разобраться, кто чем там «заведовал».
На плечах Сувчинского - финансирование, львиная доля
в организации концертной деятельности, а заслуги и
официально признаююе главенство - у Андрея Нико,ю­
евича Римского-Корсакова.
- Кстати, в разрыве с ним и создании нового жур­
нала, помимо отношения к новой музыке, к Проко­
фьеву и Стравинскому, сыграла роль и тяга (я о ней
уже сказал) к тематике не тол ько музыкальной, а, ска­
жем так, синтетической. Поэтому объявлено было в
«Мелосе» участие Андрея Белого, а потом Блока (не­
состоя вшееся ) , появились статьи Н . Лосского и
В . Гиппиуса, любимого учителя Петра П етровича (и
Мандельштама) . Что же касается «ухода в незамет­
ность» , тут отчасти сказались и привычки, усвоенные
в евразийский период. Все в то время , конечно, зна­
ли Сувчинского, его статьи читал и , но, что касается
организаторской деятельности, неназывание имен ста­
ло общим стилем , особенно с l 924- 1 925 годов, ког­
да воцарился стил ь подпольщи н ы , укрывательства


О Петре Сувчинско�1 и его времени

113

тайн и секретов, культ обязательных кл ичек, которые
на секретных же заседаниях были присвоены руковод­
ством движения его участникам.
- А с чем была связана такая т аинственность ? К
чему было устраивать подполье в эмиграци и ? Это игра
такая ?
- Малосимпатичная игра. Это - наследие русской
революционной школы политической или, скорее,
субполитической жизни. В своих истоках, не всегда
революционных, это явление было частью общей рос­
сийской беды (имею в виду первую половину X I X
века, в подробности н е вдаюсь): для политики-то как
раз - в греческом смысле - места не было. Но ког­
да оно закоренело (а ведь место возникло) , когда пре­
вратилось именно в школу, тогда, что ни говори и как
ни оценивай самодержавие, стало настоящей россий ­
ской язвой. Тем злом, все менее вынужденны м , ко­
торое евразийство хотело преодолеть. Но его унасле­
довало, став «движением». Отчасти стремясь уберечь
от чекистов и от любопытства других служб свою орга­
низацию и сеть местных центров. Кроме того, тяга к
конспирации объяснялась тем , что - особенно пос­
ле 1 924 года, когда уже отошел от движения, напри ­
мер, Флоровски й , - евразийство считало важнейшей
задачей распространение своих идей не столько в
эмиграции , сколько в советской России. В том ч исле
через тех, кто оттуда приезжал . Между прочим, об
этом мне рассказывал Петр Петрови ч , в евразийскую
веру пытались обратить Б. Томашевского. Обратить,
чтобы сделать в России «пропагандистом». Н ичего из
этой затеи не вышло, хотя Томашевский, которы й
тогда побывал в П ариже, кажется , чрезвычайно заин ­
тересовался . ( Роман Якобсон, живший в П раге, о б ­
щавшийся с Н .С. Трубецким и к ряду евразийских
идей неравнодушный, оказался таким же «бесперспек­
тивным».) Сохранились от той поры открытки Тома-


1 14

Вад и м Козо в оii

шевского, адресованные Петру Петровичу из Л енин­
града. Сувч инский читал его стиховедческие работы ,
а в старости - двухтомник о Пушкине . . . Куда опас­
ней б ыли иллюзии , связанные с организацией евра­
зийских кружков в советской России и распростране­
нием там соответствующей литературы. Их усердно
поддерживала чекистская агентура (об этом мно го
писали и пишут теперь).
Некоторые евразийцы (все же считанные единицы)
вступили в прямое сотрудничество с ГПУ. Среди них
и близкий друг Сувчинского, один из руководителей
движения, бывший гвардейский офицер Павел Ара­
пов (в архиве Петра Петровича хранится его огром­
ная корреспонденция). Он был замешан - это выяс­
нилось далеко не сразу - в так называемой операции
«Трест» . В конце концов Арапов, который дважды
ездил «ПО евразийским делам» в СССР, отправился
туда в третий раз и пропал. Сувчинский до конца
своих дней не знал, что за этим стояло и что с Ара­
повым сталось (не знал и Савицкий , живший в Пра­
ге и возобновивший после войны и заключения пе­
реписку с Петром Петровичем) . В годы «перестройки»
появилась чья-то книга воспоминаний, где рассказы­
валось, что его расстреляли в 30-е годы на Соловках.
Возможно , Арапов полагал (сохранился его двусмыс­
ленный и, конечно же, не вполне искренний «отчет»),
что это он использует ГПУ, трудно сейчас сказать. Во
всяком случае, такие безумные иллюзии вряд ли могли
разделяться другим и руководителями евразийского
движения. Смею, однако, утверждать, будучи знаком
с некоторыми документами того времени, что хотя бы
отчасти они были в курсе реального положения дел .
История с «Трестом» и поползшие в эмиграции слу­
хи их всполошили и крайне встревожили .
- В архиве Стравинского в Базеле хранится от­
крытка Сувчинского, - я, к сожалению, не знаю точ -


О П етре С увч и нском и е го времен и

1 15

но, когда она послана, это 30-е годы, - со следующuон
текстом: «Хороию во Франции после Казани!» На этом
основании можно ли делать предполо.жение о реальном
факте посещения им СССР?
- Нет, это полнейший абсурд. Такая п оездка со­
вершилась бы в одну сторону, без возврата, и Петр
Петрович это отлично понимал. Не знаю, с чем была
конкретно связана фраза в открытке. Возможно, ка­
кое-то расхожее выражение, бывшее в ходу до 1 7- го
года, или что-то из литературы. В тот единственный
раз, когда он действительно попытался вернуться (ка­
жется, 1 930-й или 1 93 1 год) и подал необходимые
документы , ему отказали . Документы он п одал одно­
временно или почти одновременно со Святополк­
Мирским.
- Мuрский вернулся, кажется, в 1932 году ?
- Да, причем за три года до этого они вдвоем ездили к Горькому на Капри и очень ему понравились.
П исьма Горького к Сувчинскому пока не печатались.
Теперь из писем «Максимыча» Сталину, опубликован­
ных недавно в «Новом м ире», можно закл ючить, что
проблемы с разрешением возникли, по-видимому, не
без участия самого Горького. Он считал (о том же
писал, вероятно , Я годе) , что этих «хороших ребят»
лучше использовать на Западе, для пропаганды «со­
ветских достижений», поддержав ее как следует денеж­
но. Сувчинский все-таки для такой пропаганды не
созрел, слишком был независим, не говоря уже о том ,
что н и марксистом , н и , тем более, безоговорочным
поклонником советской власти не стал . Еще в пери­
од издания «Верст» его тщетно призывал к такому
переходу на пропагандистскую стезю быстро совети ­
зировавшийся Сергей Эфрон . Статьи в газете «Евра­
зия» ( 1 929) - вот предел его левизны (левизны , под­
черкну, самостоятельно й , а не продиктованной) . Не
то Святополк-М ирский (его письма Сувчинскому,


1 16

Вади:1-1 Казовой

опубликованные в Ан глии профессором Джерри Сми­
том , интересны и в этом отношени и ) . Но и он полу­
чил разрешение далеко не сразу, что доказывает, ве­
роятно, справедл ивость моей догадки. Мирский , как
известно , вступил в британскую коммунистическую
партию, написал книжицу о Ленине - в таком «Яв­
ном» качестве он на Западе стал бесполезен . Петр
Петрович шутливо, но не без горечи мне говорил:
Мирскому, бывшему белогвардейцу , разрешили вер­
нуться , а меня, в Гражданской войне не участвовав­
шего, в СССР не пустили . Он, конечно, понимал, и я ему напомнил , - каков был бы фатальный исход
такой встречи с родиной. Именно с родиной: для Сув­
чинского то гда (и на долгие годы , хотя мысль о воз­
врате исчезла) СССР, каков ни есть, был единствен­
ной реально существующей Россией , единственным
местом , где решалась ее судьба. Ведь и Прокофьев там
бывал и туда намеревался вернуться . . . Тем не менее,
по словам М арьяны , когда М ирский готовился к
отъезду, Петр Петрович его отговаривал и чуть было
с ним не поссорился. Вообще судьба Мирского, хо­
рошо известная (о нем п исал и и пишут), все-таки
остается загадкой . Имею в виду не фактическую ис­
торию (на эту тему с Сувчинским переписывался Глеб
Струве) , а ее внутреннюю пружину. Сын либерального
царского министра, бравы й офицер (что-то военное
чувствуется и в его письмах ) , умница, выражаться
умевший остро и лаконично, он имел широкие свя­
зи в английской интеллектуальной элите, от Элиота
до Кейнса, написал, в частности , лучшую - во вся­
ком случае, самую живую - историю русской лите­
ратуры (а также, кстати, полезны й , несмотря на кое­
какие «перехлесты» , очерк о евразийстве) , знал и
понимал поэзию - не только русскую - как мало кто.
Его критические статьи и эссе (наихудшие - советс­
кого периода , хотя и тут есть неплохой текст о Хлеб-


О Петре С у в ч и н с ко м и его в ремен и

1 17

никове) теперь переиздан ы . Стоит упомя нуть его ста­
тью 1 930 года (после смерти Маяковского) в брошю­
ре Романа Якобсона «Поколение, растрати вшее сво­
их поэтов». Вспомнить стоит и его новаторскую по
составу антологию английской поэзи и , вы пущенную
в 1 937 году, когда Мирский уже был арестован, п од
именем Гутнера (там много слабых, коря вых, буква­
листских переводов, но есть и отличные, М. Зенке­
вича и И . Романовича, запомнившиеся мне на всю
жизнь). Н иколай И ванович Харджиев рассказывал
мне, как в его комнатушке в Марьиной роще Мирс­
кий просиживал с ним ночами за бутылкой в и н а ,
беседуя о русской поэзии и читая н а память сотни
любимых стихов . . . Каким образом этот блестя щ и й ,
разборчивый и неуступч и в ы й , критическим духом
пронизанный человек, за пять- шесть лет «преодолев»
евразийство (которое, по формуле его друга Сувчин­
ского , ставило своей целью «преодоление револ ю ­
ции») , сумел втиснуть себя не просто в ортодоксаль­
ные, но в самые узколобые, прагматически-корыстные
рамки ленинско-сталинского марксизма? Так ослеп­
нуть перед тамошним режимом в один из самых чу­
довищных его периодов? Дело тут все-таки не в по­
лем ическом задоре и не в н е п р и я т и и «затхл о й »
эмиграции, которой ничего будто б ы больше не ос­
тавалось, как «тосковать по березкам». Какая-то узко­
лобость, при всей широте интересов, была заложена
в этот незаурядный ум. Он ведь в Советском Союзе
стал видным критиком «вульгарно-социологического»
уклона, который тогда господствовал и уклоном во­
все не считался. Конечно, сыграли свою роль миро­
вые потрясения той эпохи (действительно перелом­
н ой ) , мощное л евое п оветрие в среде зап ад н о й
интеллигенции , пережевывае]v!ые на все лады тезисы
о «закате» европейской - или , п о Трубецкому, рома­
на- германской - культуры. Н а этом фоне советская


1 18

В ал.и м Козовой

Россия кому-то казалась воплощением незыблемости
(почти тютчевский «утес» ) , а при усвоении кое-каких
простейших идеологических схем - и залогом буду­
щего. Тем более что настоящее «молодой советской
литературы» представлялось Мирскому невероятно
богатым и многообещающим , в отличие от обречен­
ной на доживание л итературы в эмиграции. Однако
все это еще не объясняет характер личного выбора . . .
- Вернемся к Сувчинскому. Не пыт ался л и о н ког­
да -нибудь еще вернуться на родину ?
- Говоря о М и рском и его выбранной судьбе (он,
конечно, сознательно не выбирал ни террор, ни свою
в нем ужасную гибель), я думаю о Петре Петровиче.
Что скрывалось у одного и другого за одним и тем же
поступком? Какая тут причина общая и в чем разли­
ч ие ? Н о с перва п о кончу с домыслам и о поездке
Сувчинского в СССР. Вот вам факт, эти домыслы пе­
речеркивающий. З наю его со слов самого Петра Пет­
ровича. Собственно, два связанных между собой фак­
та. В ту пору, когда он думал о возвращении, в году
примерно 3 0 - м , какие-то советские резиденты или
агенты (он рассказывал в общих чертах) сделали ему
п редложение о сотрудничестве. И он отказался . Что
это действительно так, - а у меня и тогда не было
н и каких основани й сомневаться , - п одтверждают
документы , а именно его заявление в парижский суд
и постановление суда. Как раз в 37-м году, после
похищения генерала Миллера и ареста вслед за тем
певицы Плевицкой , в одной эмигрантской газете, по­
моему, в « Последних новостях», появилась статья, где
в число агентов Н К ВД записан был Сувчинский. Он
подал в суд, и суд его правоту признал (как можно
догадаться, не без соответствующих справок француз­
ской контрразведки) .
Судите сами: мог л и о н в то же самое время - или
даже до того - съездить в СССР? Кстати сказать, его


О П етре Сувч и н ском и его в рем е н и

1 19

друг Арто (чьи письма Поль Тевнен выпросила у Сув­
чинского и опубликовала в собрании соч инений), на­
ходясь в годы войны в психиатрической лечебн иuе,
тоже вообразил , что Сувчинский побывал в России .
Оккупированной! Плод л и это безумной фантазии или
откуда-то дошедший искаженный слух, трудно ска­
зать; однако я уверен , что в голове Арто это предпо­
ложение зародилось не случайно. Что-то из разгово ­
ров с Сувчинским запало в память. Петр Петрович не
раз подумывал о возвращении на родину. Еще в Со­
фии. Тогда его кто-то отговорил. П овторяю: только на
родину. Тут-то и пролегает черта, отделяющая выбор
Сувчинского от выбора Мирского. Мирский , ослеп­
ленный «Ходом истории» (как м ногие интеллигенты
на Западе, да и в России кое- кто ) , склонился перед
ее силой. Остальное - я имею в виду идеологическое
оформление - б ыло делом техники. То есть опреде­
ленной умственной гимнасти ки , п о м ножен ной н а
усвоение определенных формул и схем. Сувчински й ,
даже тогда, все-таки внутренне не склонился , а если
какие-то формулы и усвоил , если такого рода гимна­
стикой пытался заниматься, то лишь до известной ,
личной независимости не отменяющей степени. В
конuе конuов, ведь и Н .С. Трубецкой напечатал в
« Евразии» нечто о «пролетариате», но с такой эволю­
цией евразийства (под напором «кламарского круж­
ка») согласиться не мог, к чрезмерно возросшей по­
литизации движения относился неприязненно, от его
неуемного активизма устал и решил от него отойти.
Обо всем этом и о своем желании погрузиться все­
цело в научную работу он и написал Сувчинскому,
после чего их многолетняя дружба, идейная и личная ,
быстро сошла н а нет. Знаю, что Петр Петрович вспо­
минал об этом болезненно. Тот же Трубецкой - а он
знал Сувчинского «как пять пальuев» - справедливо
заметил ему (кажется, в том же письме) , что марксиз-


1 20

Вади м Козовоii

ма в нем нет и быть не может ни капли и что попытки
Петра Петровича, сохраняя свои евразийские убежде­
ния, привить к ним - для пользы дела? - марксист­
ский дичок будут обречены на провал.
- Можно ли предположить, что Сувчинский тогда
оказался в :жизненно1н тупике ?
- Не знаю. Не думаю. Посмотрите на известную
фотографию 1 929 года (именно тот период!): Стравин­
ски й , Прокофьев и Сувчинский . Можно л и , при са­
мом внимательном вглядывани и , разл и ч ить в его
фигуре какую-то подавленность или смятение? Петр
Петрович был сл ишком внутренне богат, его отзыв­
чивый дар с такой силой требовал выхода, что он не­
пременно должен был найти для него применение. В
музыке - прежде всего. И не применение тол ько дальнейшее развитие.
- В СССР в те годы этот дар развития, конечно,
не п олучил бы. Тем более столь длительного. А может
быть, Сувчинск.ий смог бы к.ак.-то приспособиться ?
- Его бы рано или поздно «ликвидировал и», не
сомневаюсь. Н о и прежде чем , через год или больше,
его неминуемо смело бы «под колеса истории», он, я
думаю, просто не сумел бы, в обстановке цензуры и
всеобщего сыска, стать каким-нибудь критиком-ма­
рионеткой. Ведь с него спрос был бы вдвойне и втрой­
не! А он, если можно так выразиться, свое время
упустил и не прошел той школы социал ьно-идеоло­
гической мимикрии, какую к 1 930 году вы нуждены
были пройти, в большей или меньшей степени, по­
чти все люди его круга. Наконец, что касается музы­
кального поля деятельности, и тут выявился , с точки
зрения Сувчинского, настоящий тупик. Пусть не сра­
зу, но довольно быстро Петр Петрович убедился и в
этом (он внимательнейше следил за советской печа­
тью ) . Но я хочу остановить ваше внимание на дру­
гом . Подобно Чаадаеву (которого он любил перечи -


О П етре Сувчи н с ком и его nрс�1с н и

121

тывать) , Сувчинский испытывал чувство ужаса и от­
вращения перед всяческим русским рабством . И не
нуж но думать, - я готов засвидетельствовать, - что,
правоверный евразиец, он догматически сводил это
рабство искл ючител ьно к петербургско й , на Запад
ориентированной, Петром открытой эпохе. И к Пет­
ру отношение у него было двоякое, и к тому, что было
уже (а ведь было и крепостное право) до Петра , и к
самой петербургской России. В нашей стране можно
не терпеть рабства, быть убежденным индивидуалис­
том - и оставаться закоренелым «органическим» го­
сударственником. Многому научил его П ушкин, с ко­
торым, можно сказать, он жизнь прожил. Н о это о прошлом. В настоящем же , повторяю, он слепцом
не был и симпатий к советскому режиму не питал .
Видел ли на расстоянии новое рабство? Разумеется ,
видел. Но, мне кажется , долго не сознавал его несрав­
нимость ни с чем в минувшем, его тотальны й харак­
тер (хотя в конце жизн и , полностью разобравшись,
называл советский режим тоталитарным) , не осознал ,
может быть, и впоследстви и до конца, что бездна
страданий и выживание в невиданных доселе условиях
существования создают совершенно иной психологи­
ческий народный тип. (Кое-что в этом смысле по све­
жим следам давно уловил Георгий Федотов - но то
бьш и , до 30-х годов, только «зачатки».) А всякий под­
линный дар - и в поэзии, и в музыке, и соответствен­
но в критической мысли - требует, на м о й взгляд
даже теперь, крепко й , без ненужного кли кушества,
укорененности в культурной , историческо й , бытовой
и речевой национальной почве. Эта почва движется,
как само время (да она и есть время), иногда, опять
же как время, дыбом встает (ничего , стало б ыть, об­
щего с незыблемым почвенничеством Достоевского и
Страхова) , но остается почвой искусства! Н еважно, в


1 22

Ваюl\! Козовой

какой степени ты «патриот» или «космополит»: тут все
происходит на бессознательном уровне.
- Каким :же тогда образом Сувчинский вписался в
культурную :жизнь Франции и даже оказал какое-то
влияние на ее музыкальное развитие ?
- Я л и ш ь п ытался объясн ить, что еще толкало
П етра П етровича в Россию. Отвечая на ваш вопрос,
скажу: необыкновенный пластический дар натуры .
Надо, впрочем, сделать одну оговорку: музыка, искус­
ство временное по преимуществу (об этом не раз
писал и П етр Петрович), гораздо больше, чем поэзия
вообще, и несравненно больше в ХХ веке тяготеет к
«чистой» универсальной формализованности. Что об­
легчило задачу. Не сомневаюсь, однако, что приобре­
тенная некогда (в опыте временном и даже катастро­
ф и чески-временном) укорененность не исчезла и не
пропала даром , а в каком-то стихийном энергетичес­
ком виде способствовала новой метаморфозе. Ибо раз­
вития, эволюции недостаточно! Мы ведь не отдаем
себе отчета, сколько метаморфоз переживаем ; тем бо­
лее - натура художественно даровитая или к искус­
ству особенно восприимчивая. И каждая метаморфо­
за создает вокруг себя определенную непривычность,
больше того, новый топос (такова живопись) . За ис­
торической метаморфозой мы, в свою очередь, не в
силах поспеть (в России она нередко выглядит обо­
ротничеством) . Отмечу тут одно обстоятельство: Петра
П етровича тогда, к концу 20-х годов, - и он был в
этом н е одинок в евразийстве и вообще в эмигра­
ции , - поразило, как быстро невиданный советский
б ыт и советская повседневность утвердились в новой
России. Добавлю от себя: на своем простейшем, са­
мом элементарном уровне социальное в ыживание пос­
ле катастрофы - и даже в самой катастрофе - при­
обретает характер метаморфозы. Судя по одному из
текстов П етра Петровича, написанному уже совсем


О П етре Су вч инском и его вре м е н и

1 23

незадолго до смерти, это удивление не оставляло его
до конца его дней. В этом явлении он хотел видеть и
нечто положительное: выход на сцену тех глубинных
«органических» народных масс, какие долго остава­
лись под спудом в имперско-бюрократический петер­
бургский период. Он, повторю еще раз, надеялся, что
народная стихия мало-помалу обретет какое-то раци­
онально упорядоченное русло, что зал оженное в ве­
ках бытовое исповедничество, страсть к скитальчеству
в поисках правды и мно гое другое постепенно пре­
образят и оправдают то тектоническое передвижение
социальных пластов, к какому привели чудовищные
потрясения , и что в конце концов, н е завтра, так
послезавтра, все это в совокупности - вся динамика
национальной жизни - «пожрет» коммунизм. Отсю­
да - долговременн ы й , и в период НЭПа, и потом в
годы «оттепели», то затихающи й , то снова вспыхива­
ющий и нтерес к живому быту советской Росс и и .
Интерес - и чрезмерная порой доверчивость. К быту
и к живым «оттуда» людям.
В чем же Сувчинский оказался прав и в чем ошиб­
ся? Трудно сказать. Он , по-моему, не вполне учиты­
вал , до какой степени упомянутое «Передвижение»
зависело уже тогда от большевистского террора и це­
ленаправленного курса на уничтожение. То, что про­
изошло спустя два-три года после статьи «Два ренес­
санса» («Версты» , 1 926) , должно было окончательно
развеять его упования. Я имею в виду коллекти виза­
цию. Основы вековой национальной жизни были раз­
рушены под корень столь бесчеловечными методами,
второй, после Гражданской вой н ы , удар н анесен был
до такой глубины, что уже этого (если отвлечься от
последующих волн террора и всей выстраивающейся
тоталитарной системы ) оказалось достаточно, чтобы
подобные «упования издалека» развеять или отменить.
П очему? Да потому, что Сувчинский и другие «упо-


1 24

Вади м Козовой

вающие» должны были осознать: их вполне законные,
казалось б ы , построения отн ыне непримени мы; того
народа, какой они прежде знали или под спудом уга­
дьшал и , больше нет и не будет. Я уже не говорю о
войне, о невиданном, тоже волнам и , голоде и недо­
едани и , об изнурительном, разъедающем и разъеди­
няющем страхе . . . Безграничная витальная энергия,
которая разрушительно и зверски выявилась в годы
Гражданской вой н ы , - и она пришла к исчерпанию.
Хотя энергия , может быть, дело наживное . . . не все­
гда! И не до бесконечности! Усталость, чувство в нашу
эпоху характерн о - всеобщее (об этом замечател ьно
пишет Бекетт) , была «достигнута» таким чудовищным
рывком . То же самое, кстати, тот же уравнивающий
р ывок - и в уничтожении крестьянства. Еще один
наглядны й «урок миру» российской истори и . Этот
уни версально-почвенн ы й , по терминологии Шпен­
глера, вне- или под-исторический класс «феллахов»
мало-помалу исчез во всех так называемых развитых
странах. Остались лишь немногочисленные «сельско­
хозя йственные производител и». Был Бальзак, был
Бун и н : они знал и , на что страдальцы-крестьяне спо­
собны. Российские - а откуда же «краса и гордость
революцию> (слишком поздно опомнились)? - овеч­
ками в 1 9 1 7 году не выглядели отнюдь. В свете даль­
нейшего их разрушительный порыв, как его ни объяс­
няй , оказался самоубийственным. Не в том дело. Была
в человечестве незыблемая питательная основа. От­
дельные катаклизмы картины не меняли. Н о ведь ее
исчезновение ( п исатели вдруг однажды заметили: ло­
шадь исчезла из обихода!) - это, по значению и мас­
штабам, нечто равносильное смене геологических
периодов. П роцесс! И вот в Росс и и , где почти до
недавних дней крестьянство с его верованиями и ус­
тоям и действительно было почвой нации, где миф о
хтон ическо м , «ИЗ земли растущем» и , стало быть,


О П етре Сувч и н ском и его врс �1сн и

125

«органическом» крестьянстве стал одним из краеуголь­
ных камней национальной культуры , где справедли­
вое чувство вины и стыда за столетия крепостного
права (как в Европе теперь - за колониал изм) пере­
крывало всякий рациональный подход и даже выл и ­
лось в самоубийственный поэтический восторг перед
дикой «скифской» стихией, которую в конце концов
оседлали и употребили большевики, - в этой самой
России эти самые большевики сознательно взяли на
себя «историческую миссию» его, крестьянства, ис­
требления одним махом. Так что и с «производителя­
ми» в итоге получилась осечка. Как бы то ни было,
тут нс смена периодов, а геологическая катастрофа! И
океаны крови! А Сувчинский - ведь мы о нем гово­
рим - с редкостны м упорством (или упрямством ? )
стоял н а своем «признании» и «объяснении» револю­
ции, о чем писал, когда стало возможно, «туда»; зато
«здесЬ» чурался и осуждал эмигрантских «зубров» (та­
ким ему казался старый знакомый Ф. Степун) или
«хранителей заветов» (отсюда главным образом непри­
язнь к Б. Зайцеву) ; доверял же только «тамошней»
России (конечно же, не «диктатуре» и «пропаганде» ,
о которых говорил с о Стравинским), с ней именно
связывал будущее и потому, опять же, голосам дове­
рял только «оттуда» (далеко, разумеется, не всяки м ;
вторая встреча н а расстоянии с Пастернаком стала
настоящим откровением).
- Можно ли сказать, - это следует из писем Па­
стернаку, которые вы опубликовали, - что в годы войны
Сувчинский окончаiпельно порвал с эмиграцией ?
- Не знаю, кто с кем порвал. И не в годы вой н ы ,
а раньше. Скажем так: разрыв был взаимны м , хотя
близкие люди в эмиграции у Петра Петровича, конеч­
но, оставались. Во время войны он по отношению к
России (тогда и Черчилль, и Рузвельт говорили имен ­
но о России) занимал ярко выраженную оборончес-


1 26

Вадим Кою вой

кую позицию. Но ведь такую же позицию заняли и
Бердяев, и Милюков, и генерал Деникин, предложив­
ший даже советскому правительству свои услуги. А как
же забыть русских - героев и мучеников Сопротив­
ления во Франции (независимо от их отношения к
советскому режиму): Вильде, Левицкого, Вику Обо­
ленскую или , например, хорошо мне знакомого Игоря
Александровича Кривошеина! Нет, хотя и были от­
дельные «пораженцы», огульный упрек Сувчинского
явно несправедлив. И уж совсем неуместны м - не
только с сегодняшней точки зрения - представляет­
ся гневн ы й п р отест Петра Петро в и ч а в журн ал е
« Co ntrepoint» ( 1 947) против уравнивающего сопо­
ставл е н ия двух с и сте м : нацистской и советс кой .
« П обедоносная» (его слово) Россия, эта «шестая часть
света» (любимое выражение - из евразийского лек­
сикона), затмила взор не ему одному.
- Мы опять п огрязли в политике и п ол итической
истории. . .
- В Сувчинском, это нужно понять, и я это чув­
ствовал в разговорах, даже в мельчайших интонаци­
ях и жестах, разные сферы мысли и деятельности (ко­
торые, как мы помним, он старался разделять) были,
в сущности, тесно связаны и даже переплетены. Но
вы, конечно, правы, нужно провести границу. Что мне
бросалось в глаза? Ведь со мной он мог говорить обо
всем , не то что, например, с Булезом или Жильбером
Ами , да и после его смерти я многое понял, читая ев­
разийские издания, его музыкальные работы и про­
с матривая его архив. Так вот что особенно бросается
в глаза: насколько в области художественной Петр
Петрович был внутренне пластичен и готов к разви­
тию или метаморфозам , настолько же, что касается
его, как теперь принято выражаться, установок исто­
рических, а конкретно, судеб России, он оставался, не
считая отдельных издержек, непоколебим. И в конце


О П етре Су нч и н ском и его врс м �ю1

1 27

концов, должен признаться, если эти издержки отбро­
сить, он в своих упованиях не вполне ошибся . Кое в
чем, может быть и в важнейшем, оказался прав. На­
деюсь, понятно, что не «победоносную шестую часть
света» я имею в виду.
- Но где же все-таки пролегает граница ?
- Кое-что я уже сказал . Теперь о другом Сувчинском, за пределами его политических и ф илософско­
исторических воззрений. Несколько лет назад я на­
печатал в «Л итературной газете» статью о Н и колае
Ивановиче Харджиеве к его 90-летию и назвал ее, м не
кажется , очень точно - «Та й н ая ось» . Какое-то пусть отдаленное - сходство для меня очевидно. Я
думаю, что Петр Петрович Сувчинский был одной из
таких «тайных осей» в разных сферах, но особенно в
музыке и даже шире - в жизни искусства ХХ века.
Я недаром сказал, что Сувчинский , был ли он в чем­
то главным двигателем или просто находился на п е ­
реднем крае, всегда умел оставаться в тени или в п о ­
лутени. Сам о н в искусстве не был ни создателем, ни
исполнителем (вспоминаются разве что - уже в Па­
риже - его уроки пения и попытки или только по­
мышления выступить на сцене). Он был скорее тем ,
кто «как нарочно» оказывался в центре, на главной
оси происходящего и кто, как очень немногие, умел
способствовать появлению нового творчества.
- Катализатором , ускоряющим процесс ?
- Да, если хотите - катализатором, но катализатором весьма сознательным. Я говорил о нем недавно
с Деррида (они дружили) и сказал ему так: многие и
многое, кого и что мы любим, без чего, наверное, не
смогли бы жить, было бы совсем и ным или просто не
существовало бы, если бы не было Сувчинского и еще
нескольких таких, как он. В чем его дар проявлялся
конкретно , как это происходило и чему я сам был
свидетель , я в этой беседе говорить не буду. Пусть


1 28

В ад и м Козовой

расскаж ет о главном эта к ни га ; пусть свидетельству­
ют ее тексты и документы . Лучше, чем я написал о
П етре Петровиче в кн и ге « П оэт в катастрофе» , я ,
п ожалуй, уж е не скажу.
- Позволыпе процитировать оттуда очень понравив­
щуюся мне характеристик.у Сувчинск.ого. Тем более что
к.нигу в Москве удалось раздобыть с велик.им трудом ее не найти. Итак.:
«Всегда дороживший своей независимостью, Сувчин­
ск.ий бьUI одновременно человек.ом экспансивным и скрыт­
ным < . > отзывчивым и Jкестк.им, восторженным и
нетерпимым (что, впрочем, не умаляло его трезвого
чутья в искусстве), а подчас, к.огда что-либо в окружа­
ющих оскорбляло его требовательность и расходилось с
его внутренним критерием, проявлял, по словам его друга
Н. С. Трубецкого, "известную черствость и пренебре.же­
ние к людям '� Вполне поэтому понятно, что, зная друж­
бу и умея дружить, он относился с настороженностью
к натурам "завоевательным " и не склонен был с легко­
стью им доверяться, будучи лишен той податливой "ро­
мантической складки ", какую искала в людях Цветае­
ва. (В своей публицистике евразийской поры Сувчинск.ий
не раз писал о "романтизме " переходного времени, о
романтической "стихии '', господствующей при смене
эпох, но, характеризуя дальнейшую перспективу, он
п остоянно им противопоставлял органическое сочета­
ние "мистик.и и реализма ", дисциплину формы к.ак. "са­
мого естества духовного горения '� Можно сказать, что
в характере Сувчинск.ого, человека в полном смысле со­
временного, бьUiи заложены оба эти начала.)
Однако недаром, конечно, Сувчинского, нажившего в
эмиграции немало врагов и недоброжелателей, любили и
ценили не тальк.о Стравинский, Прокофьев, Пьер-Жан
Жув, Рене Шар, Пастернак. В одном некрологе его на­
звали мастером "родовспомогательного " (в сократовс­
ком смысле) искусства - это его умение нередко помо. .


О П tтрс Сун• 1 1 1 нском 11 его вре:v�сни

1 29

гало тем, чье творчество (.rzучшее в нем) еще созрева­
ло. Но бывал он в своих общениях и вдохновителем тех,
кто yJ1ce давно и вполне созрел: к его метким суJ1сдени­
ям и оценкам всегда стоило прислуzиаться. Правда .
мысль Сувчинского, при всей остроте и проницательно­
сти отдельных формулировок, утопала порой в чрезмер­
ной сумбурности, а в самой мысли долгое время сказы­
вались Ш1люзорные и небезопасные посылки, но то было
главным образом в иной области: эволюция евразийства,
политика, судьбы Россzш, - которая не соотносШ1ась
напрямик с его особым даром . . . Зато в своей исконной
сфере Сувчинский был поистине незаменим. УJке в пре­
клонные годы он умел слуиють поэзию (и ответно воз­
буждать своим восприятием) с редкостным по беско ­
рыстию вниманием, с той возгорающейся, сухой, без
ложного умиления восторJкенностью, которая свой­
ственна очень немногим».
Подобной восторженностью, кстати, отмечены мно­
гие страницы писем к Пастернаку. . .
- Повторю: восторженность Петра Петровича ни­
когда не была чрезмерно «Жидкостно й » , умильной ,
податливой, грубо говоря, слюнявой. Это был огонь сухой и трезвый . Причем трезвость его возрастала со
временем. Имею в виду его вторичную, осмысляющую
реакцию, как если бы свою увлеченность он бесстра­
стно взвешивал, оценивал со стороны , отнюдь, впро­
чем, от нее не отрекаясь. Он не боялся, как то с не­
которыми бывает, попасть впросак и не спешил из
осторожности одуматься. Иногда, правда, и охладевю1:
к такому-то композитору, такому-то поэту, с которы ­
ми долго был связан. Не стану их называть. Эта трез­
вость возрастала в нем с возрастом, вместе с чув­
ством - а чувство такое в нем угадывалось - не
оказаться в плену: в психологическом или , скажем по­
русски, в душевном и за-душевном плену у другого.
Вообще Сувчинский не очень-то верил в постоянство
5. Заказ

№ 1 228.


1 30

Вадш1 Казовой

и бескорыстие дружбы - он об этом однажды напи­
сал , где-то мне встретилась на этот счет его более ч ем
т резвая фраза. А между тем он был восторженным
другом не раз. Н о этот непроизвольный порыв он
нередко в себе подавлял , у него существовал для этого
какой-то особый механизм , который срабатывал бе­
зошибочно и безотказно. Что не означает, конечно,
что дружба сменялась предательством . Просто- на­
просто он и в эти отношения вносил максимальную
трезвость.
Одновременно Сувчинский мог быть резок и даже
груб с тем и , кто его не интересовал или переставал
интересовать, с теми особенно, в ком он угадывал ка­
кую-то пошлость и притязательную н и кчемность.
Надо сказать, что качество это - вряд ли просто над­
менная черствость, скорее отчетливо-требовательный
отбор - не вполне, вероятно, русское, во всяком слу­
чае в том понимании «русскости» , которое широко
бытует. Сувчинский , может быть, и не является та­
ким именно образцом качеств русского национального
характера. При всем том он этот характер великолепно
чувствовал и понимал , как о том свидетельствуют
м ногие его тексты, в частности замечательная статья
о Стравинском 1 975 года. Кстати, Петр Петрович ведь
п о происхожден ию был наполовину п оляк , граф
Ш ел и га-Сувчинский ... Но пусть мне скажут: где та
черта, которая неоспоримо отделяет «русское» от «Не­
русского»? С латинской расой дело проще обстоит:
куда большая законченность формы и контура. Что
общего у Аввакума - и Розанова? Что - у гоголевс­
ких типов и мифа «русской души» по Достоевскому?
Разумеется, можно полагать, что кризисный, пере­
ломный, патетический XVII век ярко выявил подлин­
ные глубины исконно русского национального типа,
что этот тип с его мироощущением сквозной нитью
проходит через века и что, стало быть, между «огнен-


О П етре С увч и нск о м и е го в ре ме н и

131

ным протопопом» и лихорадочно вынашивающей ка­
тастрофу атмосферой « Бесов» сушествует - и переда­
ется дальше - фатальная органическая связь. Так сле­
дует дум ать , если м ы соглас и м с я , н а пр и м е р , с о
схемами Ш пенглера (которого мало кто сегодня ч и ­
тает) . И тут есть доля истины. Сравните апокалипти­
ку Аввакума на фоне питающих ее исторических, цер­
ковных и бытовых перемен , с реакцией Достоевского
на увиденное в Европе, где не только картины раз­
врата и нищеты , но и какое-то безобидное «Англ и й ­
ское кафе» в Париже приводят ему н а у м строки из
пророков и Апокалипсиса. Явная схожесть и даже со­
впадение бросаются в глаза. Но ведь с не меньшим
основанием Сувчински й , как мы видели , делал упор
и ставку на совсем иной , противоположны й (и тоже
не чуждый XVI I веку) склад природного или истори­
ческого типа. К тому же, скажу прямо, я не верю в
устойчивость национальных черт. Тем более за по­
следние наши сто лет, при таких испытаниях, при та­
кой «несложившейся» , снизу доверху, эволюции. Н е
н ужно придумывать лишнюю теорию или строить
кривую мнимой «пассионарности» , чтобы скептичес­
ки относиться к рассуждениям, ссылающимся на не­
изменность русского национального характера. Что,
по-моему, действительно осталось, хотя и несколько
поубавилось, так это его редкостная, может быть чрез­
мерная, широта, размытость и разношерстность. Ду­
маю, что и вкратце описанной черте Сувчинского в
этом конгломерате место найдется.
- Мне с этой его чертой неожиданно пришлось стол­
кнуться при составлении сборника. Поначалу я предпо ­
лагала опубликовать небол ьшую заметку Петра Петро­
вича в поддержку Игоря Маркевича. Она н ап исана в
1932 году - очень доброжелательная реакция на компо­
зиторские опыты молодого музыканта. Совершив крат­
кий, но рельефный экскурс в историю музыки (Мусоргс5*


1 32

Вадим Козо ной

кий), вспомнив «сегодняшнее развитие традиций Шаб­
рие - Сати - Дебюссw>, имена Стравинского, Шенберга
и Хиндемита, напомнив читателю о том, что «только
та музыка, которая будет основана на новом слухово;11
воображении, мо.жет выглядеть и считаться новой»,
Сувчинский утверждает, что с появлением Маркевича
«в современную музыку вои1Ло новое музыкал ьное виде­
ние>> , и пророчит: « .. .вскоре утвердится очень значитель­
ный музыкант большого стиля» . И вдруг - по проше­
ствии почти 30 лет в письме к Юдиной (летом 60-го) заявляет , что Маркевич в ряду тех, кто «Не его поля
ягода по многим причинам». Что так разочаровало Пет­
ра Петровича ? Правда, и Мария Вениаминовна была не
в восторге от Маркевича-дирижера.
- Могу вам сообщить, что на машинописи этой
статьи о Маркевиче (о котором, свидетельствую, Сув­
чинский отзывался пренебрежительно) Петр Петро­
вич твердым почерком написал: «Не перепечатывать».
Скажу кратко и о дирижерах: он ценил Мюнша и был
с ним дружен , Фуртвенглера, признавая его огромный
талант, считал «безвкусн ым» , а к М равинскому во
время концерта 1 960 года испытал настоящее отвра­
щение . . .
- Но сейчас я хочу услышать о т вас, что Сувчинс­
кий сделал для той страны, в которой он провел боль­
шую часть своих дней, каков его вклад во французскую
музыкальную культуру. И кем он ощущал себя на скло­
не дней - французом или русским ?
- То, что он делал, он делал не «ДЛЯ» французс­
кой музыки и не «ДЛЯ» французской культуры , пото­
му что его интерес к Штокхаузену был не меньше, чем
интерес к Булезу. Делал он это ради музыки как та­
ковой . Это уже является большей частью ответа. А вот
что реально и конкретно он «сделал для Франции»,
«для ее музыкальной культуры», - такая тема требу­
ет специального разговора. Скажу прямо: подобный


О П етре Сувч и нском и е го в реме н и

1 33

разговор не по моей части ; я пытаюсь в этой беседе
уловить и запечатлеть главный жизненны й «жест»
Сувчинского, дружбе которого мно гим обязан. Точ­
но так же я не ставлю своей задачей о пределить, ка­
ков именно вклад Сувчинского в евразийство, что по­
лезного или дурного принесла, вместе с евразийством ,
его деятельность России. Если читающий нашу бесе­
ду что-то конкретное из нее извлечет (я ведь походя
или более подробно кое о чем сказал) , если какие-то
выводы о том или ином «вкладе» сделает, будем счи­
тать это побочным эффектом сказанного. Н а другой
ваш вопрос: кем Сувчинский себя ощущал - м не от­
ветить легче: Сувчинским. Я понимаю, что такого от­
вета вам недостаточно, одн ако , насколько я П етра
Петровича знал и насколько мысленно себе представ­
ляю, могу без колебаний предположить: ни самоана­
лизом, ни определением или поисками своей «Иден­
тичности» он не занимался. Этот вопрос фактически
возвращает нас к началу нашей беседы. Прочитав и ,
возможно, перечитав его, читатель, надеюсь, сам най­
дет ответ. А с другой стороны , как узнать и понять
самоощущение человека, когда он «наеди не с собой»?
Даже близкого или самого близкого! Лет восемь или
девять тому назад, когда жива еще была моя м ать, я ,
у нее в гостях, сидя за книгой в столовой , вдруг усл ы ­
шал с кухни чей-то тихий, тонкий девичий голос, не­
жно и беззаботно выводящий какую-то старинную
русскую мелодию. Я сказал себе: как птичка поет. А
кто поет, уверяю, не сразу догадался. Такой м атери я
не знал. А ей тогда было под восемьдесят. Сюрприз!
И не просто сюрприз - потрясение! Вот что значит:
«наедине с собой». А когда мы с другими, человек с
человеком, человек - со многими , тогда в броню (не
о «маске» тут речь, по Ницше, по Фрейду или по Бе­
лому) одеты непременно. Поза, слова - та же броня.


1 34

В ад и м Казовой

О Сувчинско м , то есть о его самоощущении, могу
судить лишь косвенно. Другое дело - М арьяна. Уже
в б ольнице ( болезнь Альцхаймера) говорила моей
жене: «А все-таки они хорошие. Французы не злые».
«Хорошие» - но «они»! При том что среди н их в ос­
новном жизнь прошла, что столько было среди фран­
цузов добрых приятелей и друзей. Когда ее из Рос­
сии выслали с отцом на знаменитом «философском»
пароходе, ей было одиннадцать лет . . . А за несколько
месяцев до больницы собрались у нее на квартире
музыкальные друзья и соратники Петра Петровича. И
я был. Вдруг М арьяна (уже немножко не в себе) ко
мне по-русски обращается: «Душка, какие все они
нудные!» Да простят они мне эту несдержанность язы­
ка, но из песни слова не выкинешь. С М арьяной, что
касается самоощущения, все ясно. Петр Петрович, на
ней женившись в 1 933 году, в ту пору и позже писал
п о-русски только некоторые письма (Стравинскому,
н апример). Все статьи и вся, кроме этих писем (их
становилось все меньше) , корреспонденция, в том
числе и деловая, - по-французски. Дело не только в
языке ; любая более или менее сложная, а то и эле­
ментарная русская тема требовала «разжевывания» для
непосвященных. «Век русской музыки», двухтомник
« Русская музыка)> ( 1 953) с огромной вступительной
статьей Сувчинского . . . А все, что связано с «Domaine
MusicaЪ> - теория, концерты, организаторская и из­
дательская деятельность, - и вовсе никак с Россией
не соотносилось. Можно л и , впрочем, сказать, что
германская по истокам додекафония вообще соотно­
с ится преимущес:твенно с какой-то национальной
стихией? Тем не менее факт остается фактом : после­
днее, что Сувчинский писал, - если не считать тек­
ста о моей поэзии , хотя и этот короткий текст был о
русском поэте, о русских «роковых минутах)> и о рус­
ском языке, - те его значительные итоговые размыш-


О П етре Сувчи н ском и его времен и

1 35

ления, которых он так и не дописал, были п освяще­
ны России. Но - по-французски . . .
Надо, правда, учесть, что и эти размышления явно
предназначались для публикации , а опубликовать что­
либо в России, в СССР (об эмиграции он не думал)
он давным-давно не надеялся . Живая Россия осталась
вдали навсегда - безвозвратно.
Зато тема России была, как сказал б ы западны й
человек, его обсессией, наваждением, одержимостью,
неизбывным его мучением. Загадку происшедшего и
тайну будущего этой - своей! - страны он, как ви­
дите, пытался решать до самого конца. В месте с тем
расскажу вам маленький характерный эпизод. В ка­
ком-то очередном разговоре, а было это, по-моему, на
третий год нашей дружбы, Петр Петрович, к которо­
му я по имени-отчеству обратился, вдруг раздражен ­
н о вспыхнул: «Петр Петрович Петух! (То-то Гоголя
вспомнил .) Н икакой я не Петр Петрович, я - П ьер!»
Что это значило? Отвык от русского отчества (по­
французски, надо признать, отчество звучит нелепо)?
Отчасти , быть может. Но, думаю, дело не в том . В
конце концов, так ли нас шокирует своим - не слу­
чайным! - именем П ьер Безухов? Сопоставляя разные
разговоры и реплики, прихожу к выводу, что за этой
реакцией скрывалось годам и выработанное живое
чувство к России и даже к русской эмиграции : чув­
ство . невосполнимой потери, смешанное с горечью и ,
вероятно, немалым ожесточением (Сувчинский , н е
сомневаюсь, мое предположение отверг б ы категори ­
чески) . Он ведь, я уже говорил, и с эмиграцией мало
общался.
- И не всегда лестно о ней отзывался . . .
- Не всегда справедливо. О б эмиграции он к тому
же судил по очень давним своим впечатлениям . . . и п о
давним же столкновениям. Когда я предложил ему
перевести его текст о моей поэзии на русск и й , что-


1 36

Вадим Козовой

бы опублико вать в «Русской мысл и» (текст предна­
значался для французского избранного с литографи­
ями Мишо, но туда не попал ) , самое первое, что он
мне ответил , было: «А вы знаете, как ко мне в эмиг­
рации относятся?» Пришлось сказать, что мне на это
отношение «плевать с высокой колокольни». О какой
эмиграции он думал в 1 983 году? Что же касается
и менно той , которую он имел в виду, она и тогда та­
кой была разной ! Но нужно признать, что в опреде­
ленно й среде, с которой сталкивался и Сувчинский ,
царил (это н е вина эмиграции , а е е беда) дух все бо­
лее сгущающейся затхлости. Это сказывалось и на ее
художественных критериях; я подразумеваю под этим
не только тех, кого назвал «хранителями заветов» , но
и какие-то взлелеянные на чужой почве «молодые»
(или не очень молодые) дарования. Все это так вто­
рично и жалко! И сключения - наперечет. Даже Ре­
мизов и мел довольно узкий круг читателей; одних он
сбивал с толку, для других был «хулиганом» или «ре­
волюционером». Что уж говорить о Хлебникове, кото­
рого и в нынешней России ведь очень мало читают .
Кому он, в сущности, нужен? Ни в той эмиграции,
ни в этой нынешней России «искусство предвестия»
и менно как разрыв почти никем не воспринимается.
С равны м , почти энциклопедическим бесстрастием
«вкушают» с одной тарелки так называемый «Сереб­
ряный век» ( пошлейший и, главное, бессмысленный
термин, выдуманный Н. Оцупом), «памятники эми­
грации» и (не все, разумеется) мнимозначительные
плоды мнимосуществующего постмодернизма. Где тот
новый слух, к которому взывал Сувчинский? Куда
делась - тем более после семидесяти с лишним лет
небывалого опустошения языка - раз навсегда осо­
знан н ая задача «воскрешения слова»? Подумать толь­
ко! Стихослагателя Георгия Иванова ставят в один ряд
с Анненским и Пастернаком! Впрочем, важно не то,


О П етре Су вчи н с коу1 и его вре у1е н и

1 37

чтобы кого-то «И З списков» непременно вычеркнуть,
а кого-то к «Пантеону» непременно при ч ислить. Кри­
терий важен, критерий разборчивый и способный себя
утвердить . . . или же его слабость, забвение и, наконец,
полное отсутствие. Сувчинский , кстати , прекрасно
понимал - и не раз об этом п исал , - как зависят
ориентиры и даже сам потенциал искусства от его
незримо складывающейся иерархии. Но восклицани­
ями, конечно, делу не поможе щ ь. О причинах этой
«усталости восприятия» я кое-что сказал в процити­
рованной вами кни ге.
Отношение П етра П етровича к эмиграции (или ,
может быть, к определенной ее части) в значитель­
ной степени объясняется просто испытываемой ску­
кой . Скучны стали многие люди , повторяющие ч ас­
то - не только в силу возраста - зады того , что,
собственно говоря, было уже давно мертво. В этой
скуке и в этом отторжении не было ни брезгл ивости,
ни брюзгливости. Нетерпимость, конечно, была, н о и
она в данном случае понятна (хотя и казалась мне
тогда явно преувеличенной и почти комичной). Ведь
он-то прошел долгий путь внутренней эволюци и , в
том числе, не побоимся этого слова, и эволюции вку­
са. П уть, ведущий к усвоению новых ценностей и к
выработке новых ценностных критериев, на которые
эмиграция - как целое, как часть русской культуры
(я не имею в виду «выходцев» из нее) - была уже не
способна. Разумеется, Сувчинский не один был в та ­
ком положении. Разумеется, и в эмиграции , когда она
еще как нечто целое существовала, находилось нема­
ло людей гораздо более, чем Сувчински й , творчески
плодотворных и попросту плодовитых. Не говоря уже
о самых ярких ее звездах. Но я сейчас речь веду об
особом таланте, о том качестве Петра Петровича , ко­
торое позволило ему стать одной из «тайных осей»
художеств е нной - и не тол ько художествен ной -


138

Вадим Козовой

жизн и . С этой точки зрения и без всякой апологети­
ки я бы так определил его взаимоотношения с Рос­
сией и эмиграцией. Как мое определение соотносит­
ся с реальн ы м самосознанием Сувчинского, не суть
важно. Россия зреющая, Россия будущего - в нем
самом: именно та, какую он носит, какую вынаши­
вает в себе, в своем художественном ощущении того
или и ного явления искусства, в самой своей «откры ­
тости всему новому» . . . Больше того, многолетняя, де­
сятилетия м и , жизнь за пределами России, а потом
эмиграции , постоянное активное участие в жизни
другой страны , деятельная причастность к поискам
новых форм, пусть универсальных, но, во всяком слу­
чае, не на российской почве возникших, - все это в
конечном итоге вписывается в ту же «внутри вына­
ш иваемую Россию». П оймите меня правильно, речь
идет не о заимствованиях и влияниях, не об их но­
сителях (будь то вагнерианство или кубизм ) , а о рас­
ш ирении загодя в отдельной, оторванной от родины
личности национального художественного и культур­
ного горизонта. Что для этого требуется? Чтобы «дух
момента» в ком-то одном - Петре Петровиче Сувчин­
ском, русском среди нерусских - совпал с тем «осе­
вым временем» (эти термины я нашел в книге умни­
цы П . В . Анненкова - X I X век! ) , которое станет
определяющим «вектором» (этот модный термин упо­
требляю за неимением другого) российской культуры .
Я сознаю, что для французской среды, для тех, кто
связан был с Сувчинским в «Domaine Musical», его
русскость, со всем, что за ней стояло, вовсе не явля­
лась чем-то обязательным; сознаю и то, что сам Петр
П етрович не в русском именно качестве, не по воле
своего прошлого и своих корней обратился к Шён­
бергу и приветствовал «Молот без хозяина» Булеза. Но
для меня важны в данном случае не субъективные
при ч и ны его эволюции и его ухода в и ноязычную


О П етре Сувч и нс ко м и его времени

139

жизнь, а сохраняющиеся при всех переменах объек­
тивные взаимоотношения с «Россией в себе».
Существенно тут и другое. Н е будь этого «выхода
за пределы», он мог мало-помалу закоснеть в беско­
нечном повторен и и каких-нибудь затверженных азов
так называемой «духовности» (любимое, и не случай­
но, словечко в нынешней постсоветской России). Н е
надо, впрочем, думать, что Сувчинский был каким­
то бездуховным чудовищем, или , как раньше выража­
лись, «бездушным эстетом» . Отнюдь нет. Знаю толь­
ко, что спиритуалистского в поэзии стилизаторства и
«штукарства» (его выражение) он не выносил. А до
него кое-что из России доходило, да и на Запад тог­
да уже уезжали . . .
- В середине 20-х годов Сувчинский упрекал Проко­
фьева в отсутствии чувства современности - само это
письмо Петра Петровича, к сожалению, не обнаруже­
но, но довольно решительный отпор Сергея Сергеевича
разъясняет суть дела. Мы говорили о присущем Сувчин­
скому «чутье на новое». Что он вкладывал в понятие
«современность» в искусстве ?
- На этот вопрос трудно ответить. И вообще это тема бездонная. Современный значит, по-видимому,
соответствующий времени, «идущий в ногу со време­
нем». А если вспомнить, что пишет о Гёльдерлине и
о Малларме Морис Бланшо, то получится, что, как
п равило , застойному времени соответствует самая
дальняя, даже утопическая по прицелу поэзия. А тют­
чевский поэт беседует с богами, на своем , разумеет­
ся, боговдохновенном языке, «В минуты роковые» над
пропастью времен. А «поэзия предвестия» , добавлю от
себя, сама становится раз навсегда неотменяемой и
неотменяемо опережающей сроки роковой м инуто й ,
внутри которой эпический Хлебников может запрос­
то располагаться в «качалке времени». Что такое «со­
временность» искусства вообще, сказать невозможно.


1 40

Вадим Казовой

Что такое она сегодня и чем сегодня не является ,
сказать легче, но вам непременно и не без оснований
возразят (как Прокофьев Сувчинскому) , так что па­
рировать будет нечем . А вот современно ныне или нет
такое-то появившееся произведение, это для некото­
рых в п ол н е очевидно и бесспорно, сколько бы ни
повторяли вокруг, что «О вкусах не спорят» . В пись­
ме, о котором вы говорите, Прокофьев реагировал на
высказывание Сувчинского, противопоставившего ему
Стравинского ( п о какому-то конкретному поводу;
упрека в несовременности музыки Прокофьева как
таковой, насколько помню, не было).
- Упрек в несовременности был высказан в связи с
выбором романа Брюсова в качестве сюжета для оперы.
- Я , однако, не увере н , что формулировки само­
го Сувчинского в пору этого обмена письмами впол­
не соответствуют тому более продуманному и более,
может быть, творчески прагматичному пониманию со­
временности, которое обнаруживается у него впослед­
ств и и . Что такое «новый слух» и вообще «новое» в
искусстве? Вечный вопрос: может ли появиться что­
то художественно новое, что в том или ином смысле
не оказалось бы повторением чего-то старого? Не «ри­
туален» л и , как где -то п и ш ет Петр Петрович, весь
Стравинский? Или неоспоримо новое - в фактуре, в
ткани произведения, а потом и в ее форме, организа­
ции? Или залогом нового, не в эпохальных перспек­
тивах , а в нашем сегодняшнем восприятии, служит
чувство восторженного изумления: «НИ на что не похо­
же! » Этот субъективный критерий был Сувчинскому
свойствен (такую же реакцию я встретил у Мишо). Но
что может служить критерием объективным? В 20-е
годы П етр Петрович возлагал надежды на появление
нового искусства «большого стиля»: романтический
иррациональный хаос (сочетание не вполне коррект­
ное, если вспомнить Новалиса и Ф. Шлегеля) , пита-


О П етре С увчи нском и его вр с \1 с н 11

141

е м ы й перел о м н о й э п о х о й , должен быть усвоен и
взнуздан дисциплинирующе-рационал ьной ф ормой.
Впоследствии он стал связывать эту слишком абстрак­
тную идею формы с проработанными на конкретно м
материале исследованиями функции времени в музы­
ке. Надо сразу заметить: ему и тогда, и в более п о ­
здние годы не хватало для такой цели адекватного
понятийного и терминологического инструментария.
Н о главные тенденции достаточно я с н ы . Замети м :
меняется, по Сувчинскому, н е просто слух, а «слухо­
вое воображен ие». В музыке и в ее восприятии он
проводит различие между психологическим временем
и временем онтологическим. Причем последнее не
оторвано вовсе от первого; «бытие-время» открывается
«бегущему времени» слушателя , то есть бытующего
человека (растущее влияние Хайдеггера во Франции
не за горами ) . Вероятно , кое-что я здесь домысливаю
от себя, а возможно, заостряю внимание на чем-то ,
меня в первую очередь интересующем; в любом слу­
чае я вынужден резюмировать главное в кратчайшем
и, стало быть, скомканном виде. Каковы же выводы?
Прежде всего такое саморефлектирующее время - это
неизбежно вытекает из нескольких текстов Сувчи н ­
с кого (мои разговоры с ним были сли ш ко м обры­
вочны) - как раз и становится современным принци­
пом или основой музыкального творчества. Причем
это время в своей онтологической ипостаси обладает,
по Сувчинскому, способностью возвратного хода. Он
на этом особенно настаивал в поздние годы. А ведь
это и есть: полнота возвращения вспять, сталкивающа­
яся с полнотой наступающего прошлого (заложенной
в сознании слушателя), - это, совсем почти по Н иц­
ше, и есть «вращающееся на месте» время разрыва,
время хаоса, то есть время катастрофическое. О н о ,
при известных условиях, - в самом двоящемся вос­
приятии , «раздираемом» между звуком и структурой ,


1 42

Вади м Козовой

между мгновением и длительностью, между музыкаль­
ным движением и звуковым пространством. Как оно
в музыкальном произведении усваивается и организу­
ется , каким образом, возможно, становится экстати­
чески- п рерывным, - это другой вопрос. На то и су­
ществует саморефлексия време н и . Какую тут роль
и грают «свободный звук» или отме ч е н н ая П етром
П етровичем у М ессиана автономная «музыкальная
фигура», новая функuия слова, артикулирующего му­
зыкальный ряд, или , наконеu, гипертрофированная
п ауза, в которой , может быть , и конuе нтрируется
« катастрофическое время» (тут я действител ьно до­
мысли ваю ; Сувчи нский лишь подчеркивает особое
эмоuионал ьное назначение интервала) , - обо всем
этом пусть скажет кто-нибудь другой. П озвольте мне
в эти дебри - я в музыке только задумывающийся
слушатель-любитель - не забираться.
Зато вот на что обращаю ваше внимание. Каким
образом помимо чтения, размышлений и, само собой,
посещений конuертов Петру Петровичу столь долгие
годы удавалось оставаться спутником-современником
для столь многих современнейших (теперь можно
твердо сказать) музыкантов или поэтов? Петр Петро­
вич в своих человеческих связях, особенно по линии
искусства, был не только чрезвычайно разборчив, но
и в такой же степени умственно и творчески корыс­
тен . Ему помогало удивительное чутье на талантли­
вых людей. П омимо этого, с тем же необыкновенным
чутьем о н , отсекая праздное и никчемное, улавливал
в окружающей атмосфере нечто зреющее и значитель­
ное, быстро впитывал и внутренне взвешивал замеча­
ния и оценки, высказываемые тем или иным собесед­
ником , в том или ином кружке , в том или ином
салоне . . .
- А Юдиной писал: «Салонную парижскую сволочь
я к себе не подпускаю.. » Мо:жет, это о разных салонах?
.


О Петре Сув 'IИНСКО\1 и его в ремен и

1 43

- Да, одно дело - салонные шаркуны и болтуны ,
а другое - те, с кем он встречался в таких местах до
войны (я об этом сказал ) или , например, в период ,
связанный с « Domaine M usical», у Сюзанны Тезенас.
И в ту давнюю пору, и даже теперь, когда прислуши­
вались к нему, суждения тех, кого он высоко ценил ,
или тех, до кого еще не совсе м , может быть, дорос,
были весьма для него важны. С моей точки зрения ,
ничего тут постыдного нет вообще, а что касается Сув­
чинского - ничего, заставляющего усомниться в е го
художественной разборчивости и независимости. М не
кажется, что способность улавливать через третье лицо
какое-то значимое явление в искусстве, а потом впол­
не самостоятельно делать его своим - это тоже оп­
ределенный талант. И Стравински й , уж на что само­
стоятельный, кое-каким открытиям такого рода был
обязан Петру П етровичу.
А вот кое- кто, слышавш ий о Сувчинском ч е ре з
третьих л и ц и очень смутно его себе представлявший,
изображает его в образе закоренелого сноба. Бербе­
рова, например, рассказывающая о нем всяческие н е ­
былицы: в нескольких фразах - сплошное вранье. В ы
ведь знаете, с какой легкостью принято обвинять в
снобизме людей , которые не разделяют ваших вкусо в
и не поклоняются вашим идолам. Реакция , как пра­
вило, защитная . Когда эти вкусы так цепко вас дер ­
жат, что в ы даже относительно н е способны оценить
значимость непонятного явления, когда вы не в со­
стоянии, хотя бы вчуже, испытать перед ним изумле ­
ние, человек, изумляющийся с восторго м , который
чувствует себя в своей стихии и на вас не обращает
внимания, кажется вам надутым снобом.
При всем при том по зрелом размышлении готов
признать, что в натуре П етра Петровича заметен б ыл
и элемент снобизма. В чем он выражался? В очевид­
ном предпочтении значительных людей незначитель-


1 44

Вми м Козовой

н ы м , в обращенности , в интересе , в доверии к пер­
вым за счет других (с которыми он по старинке тоже,
конечно, поддерживал отношения). Снобизм ли это?
Возможно. Но в нем не было никакой позы , а если
он и влиял на внутрен ние оценки, то лишь в очень
слабой степен и. Главное, он не был в Сувчинском
первичен: за ним стояла та же стихийная тяга ко всему
свежему и обновляющему в искусстве. Совсем иной
снобизм , например, у Набокова (я имею в виду п и ­
сателя) , которого П етр П етрович н е любил. Тут у нас
было единодушие, хотя , признаюсь, в свое время я
Набоковым «переболел».
- А можете вы мне сказать, к.ого Петр Петрович
любил из писателей ? Оставим Пушкина, Ремизова, Бло­
ка, Розанова, Лескова , Пастернак.а. Вы говорите, не
любил Зайцева. И Куприна - наверняка. А Бунина ?
- Бунин - не из его «обоймы». Хотя кое-что у
него вчуже, кажется, uенил. Я ведь многое подзабыл
из того, что тогда говорилось. К Цветаевой, насколь­
ко помню, изрядно остыл. Зато в Хлебникова вчиты­
вался и даже держал под рукой его фотографию, пе­
р е с нятую из к н и ги . П ри ш в и н ы м и нтересовал с я .
П еречитывал П исемского, Мельникова - Печерского.
Знал хорошо поэзию Вл. Соловьева. К Белому всегда
б ыл неравнодушен (хотя и поругивал). П омнил стро­
ки Мандельштама. Из его старых киевских приятелей
и друз е й назову п оэта Вл. М аккавейского, Илью
Эренбурга (он давно стал ему скучен) и Софью Фе­
дорченко , чью книгу « Н арод на войне» (переиздана
в «перестройку») он, на мой взгляд заслуженно, очень
ценил. П осылал ему свои сочинения Сергей Шаршун,
но Петр Петрович, судя по всему, не обременял себя
их чтением. Как относился к старым вещам Зайцева,
не знаю. Думаю, безразлично. А вот Гоголя - вы его
не упомянул и - почти боготворил ; вели колепную
книгу о Стравинском, вышедшую в 1 958 году в Мо-


О П етре Сувчи н еком и е го в р е чс н и

1 45

нако, снабдил, в качестве составител я , четырьмя го­
голевскими эпиграфами . Необычайно высоко ставил
Чехова, его театр. Тут у нас не было обще го языка . . .
Можете спросить и про композиторов.
- Шостаковича, например. . .
- Отношение резко отрицательное. Как-то сказал
при мне: «да ведь это какой-то Сибел иус!» Я потом
кому-то рассказывал , мне ответили : «А чем же Сибе­
лиус так уж плох?» Но если всерьез, то, насколько я
понял, ему особенно претил психологизм Ш остако­
вича.
- А музыку Прокофьева, написанную после его воз­
вращения ?
- Прокофьева последнего напрочь отрицал. С ужа­
сом и горечью однажды воскликнул: «Что он в кон­
це писал!» Удручающее впечатление на него произвела
прослушанная в 1 960 году Шестая симфо н ия . Но при
всем том Прокофьев оставался для него незабываемым
воспоминанием и огромным явлением. Хотя и ото­
шедшим на второй план. Я вам так скажу: в поэзии, мне о ней говорить легче, но то же относится к лю­
бому искусству, - основным мерилом для нас долж­
но быть чувство благодарности. Надо поэту быть бла­
годарным за лучшее, тем более если у вас от этого
лучшего дух перехватывает и при сто двадцать пятом
перечитывани и , а не судить о нем по е го сры вам , по
незрелому или инерционному письму, по тому, что
вас удручает и оттал кивает. Имею в виду настоящий
«гамбургский счет» ; педантическое и крохоборское
любительство, которое Пастернак сравнил с «выковы­
риванием изюма» , тут ни при чем. И м енно так, бла­
годаря этому мерилу, кое�кто из нас обретает созна­
ние той скрытой, но безусловной иерархии, о которой
мы уже говорили. Не мое дело эту иерархию устанав­
ливать или кому-либо навязы вать, то есть, выражаясь
словами Вал ери, заставлять другого не любить того,


1 46

В<щи м Козовой

что он любит, и любить то, чего он не любит. Про­
зелитизм здесь неуместен, но как таковая иерархия
незримо существует и действует. Когда же она повсе­
м естно выветривается и, как в нынешней России
( впрочем, и за ее пределами та же тенденция ) , сме­
няется неразберихо й , «кучей-малой» или бескровным
э н ц и клопедизмом , - это очень скверный признак,
я в н ы й сигнал беды . А теперь, для примера, скажу
несколько слов о П астернаке. Точнее, о себе, чита­
теле П астернака. Существует его, усл овно говоря ,
поздняя п оэзия , которая , в сущности, началась до­
вольно рано , в конце 20-х - начале 30-х годов . Эту
поэзию я не приемлю и не люблю; за редчайшими
исключениями , она меня попросту раздражает. О при­
чинах его «опрощения» я уже писал. Здесь, в разго­
воре, я сознательно остаюсь на простейшем , даже
банальном уровне констатации. Так вот, для меня бо­
лее чем достаточно то, что Пастернак дал нам «По­
верх барьеров», «Сестру мою - жизнь», «Темы и ва­
риации » , отдельные строфы из «Девятьсот пятого
года» и «Спекторского», чтобы благодарить его по гроб
жизн и и ч ислить в ХХ веке, вместе с Хлебниковым и
Анненским, среди поэтов глубочайшего мирового зву­
чани я . В ы , наверное, поняли , к чему я клоню. По­
добной восторженности по отношению к досоветско­
му Прокофьеву у Сувчинского не осталось, тем не
менее было безоговорочное признание его неотменя­
е м о го «уровня». А вот к Страви нскому отношение
было почти болезненное. Он с какой-то поры восхи­
щался и тем , чего у Стравинского не принимали даже
давние его поклонники. Петр Петрович защищал ге­
ниального друга с пеной у рта. Возникали конфлик­
ты, недоразумения, Стравинский жаловался - и опять
на выручку приходил П етр П етрович . . .
Много и часто Сувчи нским писала Вера Артуров­
на, в том числе и после смерти Игоря Федоровича,


О Петре Сувчи н с ко м и е го вре ме н и

1 47

но она же тогда, по настоянию Роберта Крафта, пре­
рвала работу Сувчинского над подготовкой к печати
переписки Стравинского с Ансерме. Эта история , ко­
торую Петр П етрович болезненно пережи вал , есте­
ственно, не добавила ему симпатий к « Бобу», о ком
он и без того отзывался довольно кисло . . .
- Как к Сувчинскому относятся во Франции ? Со­
хранилась ли память о нем в той мере, в какой он ее
заслужил ?
- Кто эту меру определит? Его влияние, его «из­
лучение» мало оставили зримых следов. Я сказал уже:
«Тайная ось». Память о н е м , нужно прямо сказать,
сохранилась в довольно узком кругу. Из музыкантов
Сувчинского, разумеется , прекрасно помнят Булез,
Ксенакис (вспоминает его восторженно), горячо его
любивший Жильбер Ами и, конечно, Штокхаузен в
Германии. Кого-то можно упомянуть в Америке , в
П ольше. Н ескольких людей из мира философии и
литературы я уже назвал . П омнит, наверное, кроме
Деррида, кроме о бшавш егося с н и м Б ютора и не
очень близко знавшая его Натал и Саррот. Из п о ­
этов - Дю Буше, м о й друг Жак Дюпен (много слы­
шавший о нем от Рене Шара). Не знал Сувчинского
лично, но относился к нему с огромной симпатией
Морис Бланшо ; я ему о Петре Петровиче часто п и ­
сал . . . Все эти люди стареют, мало-помалу уходят . . .
Встречал , правда, Петр Петрович в 70-е годы и мо­
лодых музыкантов , молодых исследователе й , но для
них он был уже, как правило, «живым памятником» . . .
Я недаром подчеркнул, что Сувчинский никогда н е
выступал н а переднем плане. Его единственная види­
мая роль в « Domaine M usical» заключалась в руковод­
стве выпуском книжной серии в издательстве « D u
Rocher>> : о н издал биографию Ш ёнберга, Штуккенш­
мидта, письма Ни цше Петеру Гасту в двух томах, из­
бранные тексты Альбана Берга, переписку Дебюсси ,


1 48

Валим Козавой

еще ряд книг. Остал ись, разумеется , французские, в
том ч исле и о русской музы ке, работы П етра П етро­
вича. Но в п олной ли, в достаточной ли мере он себя
выразил в них? Не уверен. Как бы то ни было, этим
его наследием призвана заниматься парижская ассо­
циация «Пьер Сувчинский».
- Кто в нее входит помимо вас ?
- Жильбер и Доминик Ами , П ьер Булез, Франсуа Лесюр, Жерар Массон , Клод Эльфер. Собираем­
ся нечасто ... А когда П етру Петровичу исполнилось
девяносто лет - было это в 82-м году, - известней­
шая во Франции радиостанция France Culture посвя ­
тила ему целый вечер. Рене Шар читал свои стихи ,
звучала музыка, знавши е , любившие и ценившие
Сувчинского воздавали ему должное ... Что е ще до­
бавить? Н ет больше ни тех поисков, какие питали
Сувчи нского , были его атмосферой, ни тех перво­
классных поэтов, которые дружили с ним и прислу­
ш ивались к нему, ни культуры этого уровня (даже
если она выступала как контркультура) , такого напо­
ра и такой резонирующей силы. Все это осталось в
учебниках. Разумеется , концерты продолжаются , чте­
ние далеко еще не исчезло - но как слушают и как
читают? В прочем , тут я должен добавить: не нужно
строить особых иллюзий. С иерархической точки зре­
ния - и это не стон и воздыхание, просто надо ви­
деть вещи трезво - уровень и резонанс, о которых я
тут говорю, все же явно несопоставимы с теми, ка­
кие мы связываем с именами Сервантеса и Шекспи­
ра, или Гёте и Гёльдерлина, или , наконец, совсем
близко, но уже , может быть, с оговорками, Джойса и
Кафки.
На этом я вынужден задержаться, так как сказан­
ное вовсе не самоочевидно. Что я имею в виду и что
значат подразумеваемые оговорки? Никому, конечно
же, не нужны затасканные и, в сущности , пошлые
сравнения: кто эпохально значительнее, кто крупнее


О Петре Сувч и н ском и его вроrе н и

1 49

масштабом и даже кто, сквозь многие поколения , об­
шечеловечней. Все мы, в конце концов, деться неку­
да, причисляем себя к человечеству; национально-ка­
нонические искусства тоже давно вошл и в общий
реестр. Так вот, с точки зрения человеческой , притом
значимой и масштабной художественно, самые силь­
ные притчи Кафки, даже из тех, что вмещаются в не­
сколько строк, ничуть, на мой взгляд, не уступ ают
«Вертеру» или «Фаусту», а может быть, и шекспиров­
ским трагедиям . П росто-напросто они звучат в ином
регистре, зато воспринимаются подчас острей и , если
можно так выразиться, «бесповоротней». Больше того.
Их о братная перспектива, крити ка , вдумчиво за­
ставляющая по-иному читать всю предшествующую
литературу, представляется , в отличие от той , какая ,
по-видимому, возникала всегда, предельно исчерпы­
вающей , окончательной, на грани невозможного. Та­
кова ли вообще, в любую эпоху, отличительная черта
гения? Вероятно . . . однако на сей раз - отсюда и ого­
ворки - под вопросом оказывается литература как
таковая. П очему и как это происходит . . . тема бездон­
ная, не для беседы. Можно цитировать «для приме­
ра» и другие имена ( Рембо или юный Валери, когда,
выученик Малларме, он еще рассуждал о «пределе» ) ,
но я конспективно ограничусь одним или двумя. Что,
на самый первый взгляд, свидетельствует об исчерпа­
нии и пределе? Может быть, какой-то всеобщий не­
дуг, поражающий даже у гения свободу и широту ды­
хания? Трудно с казать. Скорее всего, и свобода, и
широта - в смысле сугубо литературном и поэтичес­
ком - требуют теперь невозможного и нечеловечес­
кого «выхода за предел». В них, казалось б ы , не от­
кажешь «Ул иссу» , но в том , что «Ул ис с » привел
Джойса к « П оминкам по Финнегану» , есть глубокая
закономерность. . . Кафка - «предел», последняя чер­
та, за которой - обрыв. Н о он же парадоксальн ы м
образом , возможно, и есть уже самый что н и н а есть


1 50

Вадим Казовой

катастрофически й , фигуральный и буквальный об­
рыв - как пустота , зияющая за последней строкой
неоконченного «Замка» . И менно в этом сочетании
несочетаемого заложен принuип того искусства, ко­
торое я называю интонационно-катастрофическим
«искусством предвестия». В России оно, по многим
причинам, выразилось - на общем художественном
фоне - более отчетливо и хронологически сгущенно.
И хотя его «предвестие» никакими хронологически­
ми сроками не исчерпывается, однако и этому искус­
ству везде поставлены жесткие исторические грани­
uы, м ожет быть, гораздо более размытые на Западе,
но в общем и uелом совпадающие с граниuами дея­
тельного участия Сувчинского в окружающей его ху­
дожественной жизн и . Ни малейших иллюзий на этот
счет у меня давно уже нет.
Оговорки нисколько не умаляют поэтической не­
поддельности и неповторимости. Не умаляют ни ге­
ния, ни мифа. Ни последнего героизма в искусстве
(что относится и к столь разным натурам, как Шён­
берг и П икассо). Всему свое время - а время наше
все-таки европейское, что бы ни говорил Николай
Трубецкой (тому залогом и Пушкин, и Тютчев, и даже
Толстой), время неумолимо.
А с другой стороны - опять же без иллюзий : ведь
«предельного» Малларме и сто лет назад читали очень
немногие. Теперь его круг как будто расширился. Хотя
тот ч итатель - «пропускной фильтр» - выполнял
социально-литературную функuию, от которо й , по­
видимому, не осталось следа . . .
- А искусство н е «принадлежит народу». То есть принадле:жит, но такое и ровно столько, сколько «мас­
сщ1» потребно . . .
- Я , знаете л и , понятия н е имею, где граниuа, от­
деляющая пресловутый «народ» от «не- народа». На­
родный миф, вероятно, себя изжил. Ну, конечно же:


О Петре С увчи нском и его вр � у1 е н и

151

vox populi, vox Dei . . . и т.д. Но наше российское пред­
ставление о народе вряд ли имеет что-либо общее с
римско-латински м . Лучше вспомнить слова Сувчин­
ского о «загадочной , патетической и священной аб­
сурдности русского существа» . Даниил Хармс, в ко­
тором н ичего нет от забавника и с м ехач а , не на
пустом месте возник и не на одной железобетонной
советской почве. А ведь П етр П етрович писал это
применительно к самой «русской» музыке Стравинс­
кого ... Н о кому же в самом деле «принадлежит» ис­
кусство? Скажу вам так: поэт в наше время - тот, кто
без постной мины, без громких деклараций относит­
ся к поэтическому слову всерьез, в жестком самосоз­
нании, кто живет не дешевым наркотиком утешитель­
н ы х и л и ласкаюших надежд , а «чая н и е м с к в о з ь
отчаяние» , - такой поэт неизбежно в конечном ито­
ге приходит к мысл и , что существует тайная зависи­
мость между ненужностью поэзии и ее необходимос­
тью. П отому-то поэзия и не нужна никому, что по
самой своей сути необходима и, стало быть, «принад­
лежит» всем. Тайное знание - в нем, а точнее, в том ,
что о н пишет, когда как раз обо всем этом н е думает
вовсе. Беда не в том , что такая мысль, не впервой к
тому же звучащая в сознании столь навязчиво, слиш ­
ком смахивает н а упование гностическое. Беда в том ,
что и она, вероятно, себя изжила.
В тряске и барахтаньях «переходного периода» (он
повсюду) , под ш квалом несущейся со всех концов, до
бесконечности воспроизводящей и пожирающей собы­
тие «информации» мы просто не находим времени для
оглядки и не отдаем себе отчета, что « На дворе» за­
вершаются долгие тысячелетия , причем совершаю­
щийся перелом - или , как говорит философ, «пово­
рот» - столь же грандиозен, рискован и неотвратим ,
как, еще раз скажу, смена геологических периодов. Н о
речь-то идет - должна идти! - н е о климате , н е о


1 52

Вадим Козовой

растител ьности , не о почве и скалах: о смене перио­
дов антропологических! Мысль, повторяю, себя изжи­
ла, поскольку на ум тут приходит отнюдь не «после­
дний поэт» Баратынского (его-то «последний» имел
е ще перед собой богатое и славное будущее , а в ис­
кусстве катастрофическом всякое произведение по­
следнее - но оно же и первое) . Нет, на ум приходит
теперь - и поэту, может быть, преЖде всего - ска­
за нное ( или предсказанное) Фридрихом Н иuше о
«последнем человеке». Это ведь у него не эмоuиональ­
ная характеристика и не мизантропический выпад, а
предваряющая, по кривой нигилизма, констатаuия .
Что существенно? Хотя этот усредненно-массовый
человек ничтожен и слаб, а жизнь, ведомая «волей к
власти» , подменяется в нем безвольным выживанием ,
е го технически «правильное» мироустройство (так
была «Правильна» наша несостоявшаяся утопия ) , само
по себе требуя универсальной безграничности, оказы­
вается столь же универсально, столь же «само по себе»
агресси вным и завоевательным. Добавьте сюда соот­
ветствующее тотальное господство серийности (пони­
маемой в самом ш ироком смысле ) , - а ведь это в
человеке принuип животного, даже клеточного вос­
производства, - и вам станет, быть может, ясно, что
должно происходить - не путать с каноном! - в его
производстве художественном. Но и это еще не все
и , по-видимому, не главное. Если этот расширитель­
но понятый принuип осознать как тотально-неотвра­
тимое «пожирание» будущего настоящим (в свой че­
ред уже «съеденного» предшествующим), вам, с учетом
«вечного возвращения», станет понятней ниuшевская ,
ск1юзь время и его нигилизм, волевая альтернатива
«сверхчеловека» . Тщетное ли это пророчеспю, н1:тер­
пеливая ли мечта, тоска ли по утраченному или «всего
лишь» , как считает философ, завершение метафизи-


О Петре С увч и нском и его вре ме н и

153

ки , - не в том дело. В чем? Для меня - в диагнозе.
Однако цельность человеческая соткана из раздира­
ющих ее противоречи й . Диагноз их не уби вает. В
конце концов, поэзия есть прежде всего акт интона­
цион ной воли , различающе й , дифференцирующей
там, где «все кошки серы» . Это я и называю «чая н и ­
е м сквозь отчаяние». У Витгенштейна мне встретилось
удивительно точное наблюдение: «Апокалиптическое
видение мира состоит, собственно, в том, что все вещи
не повторяются». В этом смысле всякая поэзия, и л и ­
рическая, вероятно, прежде всего, по-своему апока­
липтична. То, что поэзию делает поэзией , в конечном
счете безобразно , беспредметно и безотносительно к
любой психологии. В «искусстве предвестия», в той
поэзии , какую мы - пусть лишь до некоторой степе­
ни - вправе назвать «запредельной» , такая «апокал и п ­
тичность», рождающаяся из различающей интонации ,
становится сознательным принципом. Даже в эпичес­
кой ее струе - у Хлебникова - этот интонационный
заряд взрывает м и месис изнутри. Означающее без
означаемого - и которое лишь обещает его в немыс­
лимом «конце». Для Ницше - ведь время у него пер­
водвигатель бесконечный - такой «конец» немысл и м
по существу. Зато мыслима временная прерывность,
катастрофический разрыв «хаоса». Вот там-то - пер­
спектива прямо противоположная - и царит универ­
сально предсказуемая недифференцированность близ­
нецов и подобий . . .
Часто повторяют фразу Рене Шара: « Как жить без
неведомого впереди?» Н о речь идет не просто о н е ­
хватке, об ограниченности сегоднящнего знания ; и с ­
чезает - такова серийно-техническая перспектива непредсказуемое как таковое (об этом написано не­
мало страниц). Непредсказуемое в человеческом мире
свирепо защищается, как смертельно раненный зверь,


1 54

Вали м Казовой

и само оборачивается предсказуемым. «Чаянию сквозь
отчаяние» не нужно ни оправданий, ни такой само­
зашиты . Поэтому я не стану ссылаться ни на Шара,
н и , разумеется, на эту ответно и реактивно свирепе­
юшую обреченность. Лучше вспомню - и посоветую
перечитать - пастернаковскую «Метель» (по-ницшев­
ски - хаос) , чей сбившийся с дороги «вестовой » по­
дает из неразличимости решаюший голос. Различаю­
щий именно потому, что дороги впереди нет, что все
вокруг «не то» , одинаково чуждо и одинаково взаи ­
мозаменяемо, и что сам он, голос «какого-то», вынуж­
ден катастрофически кружиться на месте . . .
В ы , наверное, знаете, как много значил Ницше для
Сувчинского в последние тридцать лет жизни. В зна­
ч ительной мере от Ницше - его еше более давний
культ волевой формы и «большого стиля» . П равда,
Н ицше со временем в этих критериях засомневался,
да и сам Сувчински й , я это знаю, стал замечать, как
новая музыкальная формализованность перерождает­
ся в серийный формализм. Не могу сказать, сделал ли
он какие-то общие выводы. Н о в целом к Ницше он
нисколько не остыл. Возражения Пастернака (этим
споро м , собственно говоря, завершается их перепис­
ка) его, без сомнения, чрезвычайно смутили , но вряд
л и , конечно, переубедили .
- Об этом споре в ы пишете в книге «Поэт в ката­
строфе». Не могли бы вы вкратце изложить его суть ?
- Настояшего спора не было. Сувчинский , за ис­
ключением выписанных цитат, ограничился сумбур­
но выраженными эмоциями , Пастернак же судит о
Н ицше так однобоко и п оверхностно, как будто со
времен знакомого в молодости «ницшеанства» (осо­
бенно скрябинского) ничего нового о самом Ниц­
ше - о его мысли - не узнал. Этот спор (или это
недоразумение) показался мне, однако, достаточно


О Петре Сув<1 ин ском и его в ре м е н и

155

характерным и даже значительным, чтобы избрать его
в качестве предлога для главной темы, обозначенной
названием книги. Резюмировать главное в нескольких
словах я не стану; это непосильная задача. Замечу
лишь, что мысль Н ицше , как н и какая другая , вы­
звала - и , больше того, изначально предполагала бесконечное разнообразие интерпретаци й . Я не отма­
хиваюсь и от п астернаковс кого сли ш к о м о б ще го
впечатления. Даже нацистские домыслы , беспардон ­
н о Н ицше препарирующие н а угодный и м лад, мог­
ли найти какую-то зацепку в этой рискованнейшей
(я назы ваю ее « м ножеств е н н о й » ) м ы сл и . Но е г о
мысль - это н е выхвачиваемые у него афоризмы и н е
обособленное, в отры ве о т осевых лини й , рассужде­
ние. Таких «булавочных», а подчас и своекорыстных
интерпретаций она не предполагала (ожидал их сам
Ницше) и при всей своей несомненной опасности за
них ответственности не несет. Пастернаковские воз­
ражения и упреки основываются на е го поздне м ,
осуждающем и покаянном отношении к определен­
ному искусству ( прежде всего к своей п оэзи и ) , а
главное, на христианском, не в пример Н и цше, по­
нимании истории . Но друг и собеседник Сувчинского
П ьер-Жан Жув , будучи непокол е б и м о веру ю щ и м
христианином, черпал эту непоколеби м ость в том ,
что называл « катастрофической бездной » , и своим
мироощущением, своей поэтической метафизикой
обязан был Н ицше не меньше, чем Бодлеру (а так­
же отчасти Малларме и Рембо). А если еще добавить,
что долгое время в этом мироощущении Ницше со­
седствовал с Фрейдом ... Одним словом, сколько чи­
тающих, столько прочтений.
- Расскажите, по;жалуйста, об архиве Сувчинско­
го. Что происходит с этими материалами сегодня ?
- У Петра Петровича был огромный архив. И дело
не только в объеме: настоящие гималаи! М ожно пе-


1 56

13ад и м Казовой

реч ислять не на одной странице имена музыкантов,
мыслителей, писателей, ученых, общественных деяте­
лей, русских и европейских (преимущественно, конеч­
н о , французских) , которые так или иначе были с
Сувчинским связаны и в этих гималаях представлены.
В архиве и личные бумаги Сувчинского, его семьи все это с дореволюционных времен. Петр Петрович
е ще в 70-е годы сам начал свой архив приводить в
порядок. Далеко не все, разумеется, успел сделать. Из
этого безбрежного моря материалов при его жизни
ушли только п исьма Стравинского: в фонд Захера в
Базель. Петр Петрович хотел оставить какие-то сред­
ства существования М арьяне. П осле его смерти Марьяне нужно было на что-то жить - ушли письма
Жува (у меня сохранились копии) и упоминавшаяся
корреспонденция Шёнберга, Берга и Веберна.
Сделаю, кстати, необходимое отступление. В кни­
ге « Русский узел евразийства», о которой я говорил,
утверждается, что Петр Петрович всегда, в том числе
и в э м и грации , умел жить богато и с комфортом.
Это неверно . Сувчинский действительно был басно­
словно богат до 1 7-го года; какие-то деньги оста­
вались у его матери и у него самого в первый пе­
р и од э м и грац и и . П отом средства и ссякл и . Свою
квартиру в Париже на улице Сен-Санса Сувчинские
снимали, кажется, с 37-го года, и когда после поме­
щения Марьяны в больницу я разбирал там архив,
б ибли отеку и буквально тонны всяких бумаг (нуж­
но было за месяц освободить помещение ) , обнару­
жилось , что в стенах немало дырок, дырки аккурат­
н о заделаны пробка ми , доще ч ками и л и просто
комками бумаги, а эти последние так же аккуратно
закрашены. Жили Сувчинские более чем скромно.
Хотя у Петра Петровича оставались старые привыч­
ки или , если угодно, замашки. Каждое лето он при­
вык ездить в Швейцарию.


О Петре Су вчинс ко м и е го вре м е н и

157

- «К Ницше» ?
- Да, в Сильс- Мариа - но не только. Как правило, с Марьяной , но не всегда. Там , в Швейuарии , бы­
вал в это время и Жув, с которым он гулял. Н о пусть
эти поездки никого не обман ы вают. Редкие публ и ­
каuии ил и редакторские фун кuии приносили Сув­
ч инскому деньги нечасто . Это б ыло, в сущности ,
исключением. Деньги - тоже не бог весть какие - за­
рабатывала Марьяна.
- Я помню письмо Стравинского, который в связи
с болезнью Марианны Львовны и последовавшими за этим
сложностями с ее работой предлагает Сувчинским
помощь.
- Марьяна была талантливой модисткой , после нее
остались мастерские профессиональные наброски и
весьма недурственные рисунки. Она любила живопись
и музыку, в них разбиралась, всегда имела собствен­
ное суждение и умела с упорством его отстаивать.
Успевала много читать, в том числе и поэзию, и цер­
ковную литературу. Не забывала любим ы е строки
Жуковского , Пушкина, Блока, П астернака. Всегда
подтянутая , не позволяю щая себе расслабиться. Н о
чувствовалась и - н е только старческая - хрупкость
(в глазах читалась). Сколько ведь - знаю - пролито
было «невидимых миру слез». Б ыла в ней «раса» , по­
рода, непередаваемое внутреннее изящество и , поверх
хрупкости , воля и чувство долга. После смерти П ет­
ра П етровича наша дружба окрепла, стала повседнев­
ной; виделись у нее и у нас дома, постоян н о пере­
званивались (к ней очень привязалась, когда наконец
приехала, моя жена Ирина) . Она часто вспоминала
отца (две сестры ее оставались в Литве), была до кон ­
ц а предана его памяти. М ежду прочим, еще в 1 9 8 1 го­
ду, вскоре после знакомства, я рассказал Сувчински м
о Карсавине в заключении то, что в свои лагерные


158

Вади м Козuвой

годы слыхал от литовского священника Сваринскаса
( м илейшего человека) . . . Вспоминала М арьяна и пет­
роградские морозы , шубку и валенки (в ответ на мою
тоску, - я буквально стонал , - по русской зиме) , и
ставш и й печально знаменитым пароход, и немецкую
«шюле» , и бурное ухаживание Петра Петровича, но
натурой ностальгической не была и не стала. Помо­
гал о , помимо внимания к окружающему и насущных
забот, врожденное чувство юмора. Многие «словечки»
Марьяны - а она порой была остра на язычок - я
вспоминаю до сих пор.
Что касается архива Петра Петровича, то ей помо­
гал , после его с мерти , Франсуа Лесюр, профессио­
нал ьный библиограф и музыкант. Марьяна почти все­
цело посвятила себя этой непосильной работе. Но,
конечно, с русскими материалами Лесюр справиться
не мог. П оявлялись периодически и другие помощ­
ники, иногда вполне бескорыстные, иногда, скажем
так, бескорыстные не вполне. Но Марьяна была на­
стороже, постоянно со мной советовалась (я снимал
коп и и , помогал в упорядочении и прочитывании ру­
кописей). В результате лишь очень немногое из ар­
хива исчезло. В 1 986-м или 1 987 году я успел почти
полностью описать содержимое архива и это описа­
ние, вместе с программой работы и публикаций , по­
дал в Национальный центр научных исследований
(там я ведущий научный сотрудник или «руководитель
работ» - не знаю, как это звание перевести) . Тогда
же М арьяна составила юридическую бумагу: мне до­
верено было, в частности, «общее руководство» пуб­
ликацией архива. Главная цель - не допускать дуб­
л и ро в а н и я . В едь м атериалы архива мал о - помалу
уходили в Национальную библиотеку. Ушл и туда
письма Ремизова, Цветаевой, Пастернака, Прокофь­
ева и многое, многое еще. Другое я паковал для той


О П етре Сувч ин ском и е го в ре мени

1 59

же библиотеки, когда «освобождал» квартиру. Труд
был поистине каторжный : требовалось управиться в
один месяц. Представляете себе, сколько бумаг нако­
пилось с 1 937 года? А сколько накопил Петр П етро ­
в и ч з а предшествовавшие годы! Н е выбрасывалось
ничего: опись имения Сувчинских, их предприятий ,
их московских и петербургских домов, справки вре­
мен Гражданской войны , рукописи, письма, деловые
документы периодов софийского и евразийского, ста­
рые записные книжки, договора и снова письма, от­
крытки, фотографии - без счета. А кроме того, газе ­
ты, журналы , визитные карточки, приглашения . . . чего
только не было! Кое-что чрезвычайно ценное я в этих
залежах обнаружил. Но скажу прямо: разбирать по­
добные груды, отбирать «нужное» и выбрасывать «не­
нужное» - всегда крайне грустное занятие ; а тут ведь
друзья, те, кого я любил, - и Марьяна была еще жива,
в больнице . . .
- В ы к тому времени уже что-то опубликовал и ?
Расскажите, пожалуйста, о своих публикациях.
- В 1 986 году в «Revue des etudes slaves» я опуб­
ликовал переписку Сувчинского и Пастернака 1 927 го­
да. Всего два п исьма, но зато необычайно важные п о
содержанию, поэтому я решил снабдить их разверну­
тым комментарием. Их обширную переписку 1 95 7 1 959 годов я опубликовал в том ж е журнале вскоре
после «очистки» квартиры на ул ице Сен-Санса, в
1 990 году. На сей раз я дал себе волю и отдельн ы м
приложением (оно гораздо больше самой публикации )
поместил «свободные размышления» или , если угод­
но, размышления критические и философские, для
которых переписка послужила предлогом и которым
дала толчок. Так возникла книга, без конца в этой
беседе поминаемая. Марьяна журнальный оттиск п о ­
лучила и , взволнованная, звонила мне из больницы . . .


1 60

Валим Козовой

Была еще публикация писем Uветаевой (совместно с
Ю. Клюкиным и Л . М нухиным) , но и тут я ею вос­
пользовался , чтобы заняться тем , что куда больше
публикаторской работы соответствует, надо думать,
моим возможностям и моему призван ию. Признаюсь,
что и этим текстом я очень дорожу: там много лич­
ного, почти исповедального (это не все заметят) ; мое
далеко не восторженное отношение к самой Uветае­
вой и, тем более, к обступившему ее посмертно кли­
кушеству с этим «личным» связано лишь косвенно и
не помешало мне, надеюсь, остаться , что называется,
«В рамках приличия». Какая угодно трезвость оценки
и строгость мысли не отменяют требований величай­
шего такта и величайшей бережности. Собственно го­
воря , чем больше бережности и такта, тем строже
мысль и тем дальше она тебя уводит от непосредствен­
ного предмета оценки . . . Отныне я лишь редактирую
некоторые публикации .
- А что в ы скажете о публикаторских работах, ко­
торые ведутся сейчас ?
- О книге писем Д.П. Святополк- Мирского к Сув­
чинскому, вышедшей в Англии, я уже говорил. Джер­
ри Смит пишет в предисловии о помощи, которую я
ему оказал, и явно переоценивает мою роль в «спасе­
нии» архива. Как бы то ни было, он подготовил от­
личное издание, комментарии обширны и богаты све­
дения м и , письма М ирского, соглашайся с ними или
нет, буквально искрятся живостью и энергией (иной
«говорит, как пишет», а он - ценю больше всего! «пишет, как говорит» ) , да ведь и весьма ценны как
документ, - жаль , что в России этого издания почти
никто не знает. По своей, так сказать, естественно­
художественной манере с этой корреспонденцией в
архиве Сувчинского сопостав имы разве что л и ш ь
письма Прокофьева. Они и составят основу (не менее


О Петре Сувчинском и его времени

161

1 50 страниu) значительно более объемистого сборника
писем русских музыкантов к Сувчинскому. Его, под
моей редакuией, готовит к публикаuии очень, на мой
взгляд, способная исследовательниuа из России Еле­
на П ол ьдяева. Надеюсь, что, несмотря на немалые
трудности , она доведет свою работу до конца. Расска­
зывать подробно о составе не стану, но уверен , что ,
когда книга увидит свет, это будет событием.
Кроме того, американский исследователь, чех по
происхождению, Индрих Томан готовит большой том
писем к Сувчинскому Н.С. Трубецкого. П редставлять
здесь Трубецкого, выдающегося лингвиста, одного из
главных теоретиков евразийства, нет нужды. Этими
письмами уже занималась молодая итальянская иссле­
довательница Клер М ессина; она подготовила текст,
написала введение, однако рукопись не прошла не­
обходимой редактуры и не нашла издателя . М ои п о ­
пытки в России ни к чему н е привели. Упомяну лишь
вышедший несколько лет назад в издательстве «Про­
гресс» сборник работ Трубецкого: там в комментари­
ях приводятся строки из писем к Сувчинскому. Тем
временем я обнаружил кое-какие неиспользованные
материалы . . . Труд будет доведен до конца Томаном
(разумеется , с учетом проделанной работы и упоми ­
нанием К. Мессина) . Книга выйдет в одном и з аме­
риканских университетских издател ьств . Я преду­
предил, что вряд ли найду время для редактуры и
вступительной статьи. Отвлекать себя от главного, без
чего , скажу прямо, жизнь не мила, больше не имею
права ...
- Анатолий Кузнецов публиковал небольшие фрагмен­
ты из переписки Петра Петровича с Марией Вениами­
новной Юдиной. Сейчас, к 100-летию со дня рождения
пианистки, он готовит многотомное издание ее «Пере­
писки», куда эти письма войдут в полном объеме.
6. Заказ № 1 228.


1 62

Вацим Козовой

- Работа, насколько понимаю, не на один год.
П исьма эти - без конца и без края. Даже надписы­
вая книгу в подарок (а она их немало посылала Пет­
ру П етровичу), Юдина заполняла всю страницу - и
порой ей этой страницы не хватало. Анатолию Куз­
нецову отдала в свое время письма М арьяна. И пра­
вильно сделала. Но, оказывается, отдала не все: у меня
есть е ще целая пачка. Буду рад Кузнецову помочь.
1998,

июль-август

Беседу вела АЛ. Бретаницкая


ТАЙНАЯ ОСЬ

Николаю Иван ови чу Харджи е ву
9 0 лет

-

Николай Иванович Харджиев (а для меня просто
Н ИХ, как назвал его когда-то Хармс) - исти н н ы й
уникум. Не тот уникум, н а который сбегаются, дивясь
и пялясь, толпы зевак, а иной, сокровенный, как тай­
ная ось, вокруг которой - таких единицы - десяти­
летиями незримо зиждутся поэзия, живопись, искус­
ство: культура. Имею в виду, разумеется , культуру
живую, в ее изменчивости и открытости, в ее улыбке
и смехе сквозь слезы - одним словом, ту, что ниче­
го общего не и меет с идолищами благопристойных
«почитателей», с их возлюбленными саркофагами «наследствами», «памятниками» и проч. (не в обиду
будь сказано отличным изданиям).
Это вовсе не значит, что Н ИХ, бесподобн ы й , оча­
ровательны й , но и свирепый подчас собеседник, всю
жизнь оставаясь в тени, не отметил своим именем ряд
значительных книг и публикаций . Но для меня лич­
но, обязанного бесконечно многим поэтической - как
еще назвать? - дружбе с Н . И . , его слуху и отзвуку,
его близкому «самовозгоранию», в котором и влага
чувствительности, и набегающая слеза преобразуют­
ся в чистейший жар, - для меня важны не столь даже
его л итературная родословная, круг «младших форма­
листов», где какое-то время он вольно пребывал, его
дружба и общение с Малевичем или Хармсом, Ахма­
товой или Татлиным, Суетиным или Крученых, Пу­
ниным или Якобсоном, Мандельштамом или Тыня­
новым , М ирским или Берковским (список можно
продолжать до бесконечности ) , его проницательные
статьи и наблюдения, его содружество с Тренин ы м ,
6*


1 64

В<щи м Казовой

а потом с Грицем, его первоклассны й , огромную роль
сыгравший том неизданного Хлебникова, долголетне­
му труду обязанная книга о поэтике Маяковского и
живописи его поры , первое в России сводное изда­
ние Мандельштама (дорого НИХу стоившее), опубли­
кованный на Западе сборник «К истории русского
авангарда» (с ценнейшими материал ами Малевича и
Матю ш ина и словом Я кобсона о Н . И . ) , повесть о
Павле Федотове и многое другое , - сколько тот не­
заменимый Харджиев, с которым провел я несчита­
ные часы и которому спешил читать - первому - еше
не остывшие строки.
Удивительны - нет им замены - умные, ценнос­
тные познания Н И Ха в русском искусстве ХХ века.
Да и не только в русском и не только уходяwего сто­
летия. М ного лет назад я п ытался установить автор­
ство весьма недурной марины, которая издавна висе­
ла у нас на Потаповском. Пошел сперва к Михаилу
Владим ировичу Алпатову. Он, как ни бился, сколько
вещь ни разглядывал , ответить не мог. Н . И . взял лупу,
разобрал трудночитаемую подпись художника и тот­
час рассказал о нем (полузабытый французский жи­
вописец, одно время работавший при дворе в Петер­
бурге ) . И это глубокий XIX век! Что же касается ХХ,
невозможно перечислить всех художников и пишуmих
о русском искусстве, которые прислушивались к Н . И .
с е г о безошибочным пластическим чутьем и редчай­
ш и м пониманием живописности . ( И ные склонны
упрекать Харджиева в гиперкритицизме, при атрибу­
ции в частности. Но мы-то знае м , сколько подделок
гуляет ныне по миру, попадая подчас в музеи.) Став­
шая теперь легендарной выставка «Париж - Мос­
ква» - о том скажут французские ее устроители - в
немал ой степени и в лучшей своей части , обязана
советам и указаниям Н . И . Его авторитет в этой сре­
де непоколебим и единствен .


Та й н ая о с ь

1 65

Однако знание знанию рознь. П озавидовать дол ­
жны те, кто н икогда не слыхал устных импровизаций
и рассказов Н ИХа, его всегда образно неожиданных,
каким-то наитием окрашенных суждений об Эль Гре­
ко, Чекрыгине или Мишо, о Державине, Аксакове или
Нарбуте. Интимность и даже задушевность проник­
новения определяются вовсе не тем , что ты кого-то
знал лично, пожимал ему руку, угадывал при обще­
нии или хотя бы при биографическом вживании его
внутренний жест. Хармс для Н И Ха Даниил И ванович
не столько потому, что он хорошо его знал , сколько
по той самой причине, по какой Розанов и Ремизо в ,
с которыми он знаком быть не мог, - «Василий Ва­
сильич» и «Алексей Михайлыч»: непременно! Это лич­
ное в сверхличном, эта задушевная интонационность
восприятия в ответ на интонационность п исьма, ве­
роятно, попросту недоступны строжайшим поборни­
кам анонимности текста и безапелляционным отри­
цателям его авторства (с которыми соглашаться можно
лишь до известной степени) . Когда в какой-то осен­
ний вечер я ч итал Н И Ху любимые «СНЫ» из ремизов­
ского «Временника 1 9 1 7 года», когда мы надрывались
от смеха до слез и до колик, разве не слушали м ы
сообща единственный, неповторимый голос, который
и был «Алексей Михайлычем»?
А с другой стороны, такой Ремизов - где он: « сле­
ва» или «справа»? Поди угадай . . . Иные реставраторс­
кие (пусть кондовые, пусть «рафинированные») умы,
обличающие катастрофический сейсмограф, каким
явилось «левое», или «авангардное», искусство (разу­
меется, не всякое . . . да и термины эти давно устаре­
ли), за его «фрагментарность», «утопизм » , «бесчело­
вечность», а главное, за исконную якобы еще до 1 7-го
причастность к абсолютному злу большевизма, возму­
тятся сожительством в одном любящем сердце Гого­
ля, Достоевского, Лескова («Чертовы куклы») , Фета и


1 66

В<vн1 м Казовой

Анненского, <<Положительного» будто бы Ремизова и
тем паче Розанова с Ларионовым и Малевичем, с
Велимиром, с « Н ебесными верблюжатами» Гуро и
«Человеком» Маяковского (я не уверен, в отличие от
Н . И . , что он тут в своем ряду) , с Введенским и Хар­
мсом (отнюдь не «потешником-абсурдистом», каким
часто его представляют: абсурд у поэзии на побегуш­
ках) , да и с почти никем не читаемым «Золотом в ла­
зури» Белого, со всеми забытым «темнейшим» Чу­
р и л и н ы м и , наконец, с не менее п одчас темным
П астернаком (как считают и по сию пору те, кто его
извиняет позднейшей «неслыханной простотой»).
Что связывает столь разные имена? Одно скажу: не
каша, не унылый эклектизм, какие царят в обличаю­
щих и негодующих умах. Харджиеву, всегда люто
ненавидевшему террор (он произносил на английский
манер: тэррор), потерявшему в нем столько родствен­
ных душ и , быть может, саму среду своего призвания,
оправдываться не в чем. Трагизм еще и в том, что роль
зачинщика, организатора, скрытого двигателя, нередко
о гр ом н ая п о з н а ч е н и ю в художестве н н о й жизни
ХХ века, не могла быть под страшным игом выпол­
нена Харджиевым в том объеме, какой ему, по-види­
м ому, предназначался . . .
Главное, однако, в другом . Искусство предвестия,
его голосовой, и нтонационный сейсмограф продолжа­
ют работать, не стесненные хронологическими рам­
кам и «роковой минуты» и «безвременщины» (не го­
воря уже о так называемом «постмодернизме»: это
псевдонаучное обозначение нуля) . Велимиру Хлебни­
кову и чистейшей Елене Гуро, «Апокалипсису наше­
го времени» и « В ременнику» (он вошел п отом во
« Взвихренную Русь») - всем вместе - не в чем оправ­
дываться перед судом сегодняшнего дня.
Пережитое, памятное, знаемое оживают в Н ИХе
беспрестанно - и всегда заново, в меняющейся пер-


Та й н ая о с ь

1 67

спективе. Повторю еще раз: его знание не только фак­
тографично, оно отборочно и оценочно. О ценочность
предполагает критерий, критерий же подразумевает
внутреннюю иерархию, без которой - складывающей­
ся незримо - нет ни истинной поэзи и , ни пути , е ю
прокладываемого, ни полноценного ее прочте н и я .
Надо ли говорить, что эта подвижная иерархия пря­
мо противоположна ярмарке тщеславия , пустопорож­
ней светской игре в «награды», «отличия», «премии»
и т.п.? М ного их, сли шком м ного ловкачей и п озе­
ров, усердно и грающих в эту и гру (а еще больше тех,
кто готов к одурачиванью) , и Харджиев разгадывает
подобных штукарей запросто, буквально страдая от
навязываемой поэзии лжи.
Что бы делала, как бы чувствовала себя поэзия, н е
останься у нее ( а эта угроза существует теперь повсеме­
стно) такого ч итателя , такого слуха и вслуши ванья?
Пушкинская тема ЭХ4 с помрачением отражательнос­
ти поэтической не исчезла , н о , напроти в , жива, как
никогда. То, что поэзия по своей неизбывно й , в язы­
ковой стихии теплящейся надежде необходима милли онам, - такой же трюизм, как и то, что в своей прак­
тической бесп олезности и безнадежности она (это
выяснилось и в России) не нужна почти никому. Не­
предвиденно и загадоч н о (как сам поэт) связующее
звено между тем и другим: не критик, не исследователь
поэзии, но такой именно уникально отзвучный , беско­
рыстнейший ее читатель и слушатель (он может, ко­
нечно , быть и прекрасным критиком, и отличным уче­
ным), каким является Н иколай И ванович Харджиев.
О бескорыстии я упомянул не случайно. Н едаром
Н И Х так ценит рыцарское бессребреничество в л ю ­
бимых художниках и поэтах. Сам о н прожил долгую
жизнь , по его собственному выражению, как «китай­
ский студент», - и это, думаю, потому, что она, его
жизнь, если отбросить повседневную шелуху и тыся-


168

Вади м Ко зовой

чи привходящих обстоятельств, б ыла и остается ры­
царственным служением поэзии . С теми, кто Н . И . не
любит или недолюбливает, кто укажет мне на его «не­
достатки» , «слабости», «пороки», кто помянет недо­
брым словом его «характер» и вздумает ссылаться на
какие-то апокрифы, я не стану ни спорить, ни согла­
шаться - и не потому, что собственного суждения
л ишен, а по простой причине: психологией и мемуа­
ристикой пусть занимаются другие. Вот если бы на­
п исать о харджиевской улыбке . . .
Однако, поскольку речь зашла о «характере», задам
себе вслух вопрос, который мне самому кажется не­
лепым и тем не менее вертится в уме: ветрен ли Н . И.?
Н е только в смысле «семи пятниц на неделе», но и в
каком-то, как некогда говаривали , «высшем смысле»?
Отвечу так: Н ИХ , каким я видел его в те минуты ,
когда о н не себе принадлежит, внутренне свободен,
как «ветер - пение», как нетерпение «мяча стать мя­
чом». Хлебников, должно быть, знал - не в лицо, не
по характеру и не по имени-отчеству, - для какого
ч итателя писались эти строки . . . Другой поэт, Хармс,
которы й знал и в лицо, и по имени, подарил одна­
жды Н ИХу Евангелие и в своей надписи обозначил
его этими и нициалами (оттуда когда-то и я позаим­
ствовал это сокращенное прозвище) . Увидеть своего
настоящего читателя или нет, повстречать его или ни­
когда не встретить поэту при всем его небезразличии
в конечном счете должно быть все равно. Но поэзия,
даже в самые черные для нее времена, по-видимому,
живет - если еще живет - знанием , что такой чита­
тель где-то на свете есть или будет.


П ОСЛЕД НЯЯ ВСТР ЕЧА

Амстердамский дневн ик

Войдя в комнату, еще с чемоданом в руке, я уви­
дел его и заплакал.
Только что с самолета, потом такси , п отом увидел
на пороге большого, а точнее, высокого дома черно­
волосую женщину, меня узнавшую, догадавшуюся и поведшую внутрь.
Андрей Сергеев как-то спрашивал м еня о нем и
назвал « Николашей». Мне это было по душе.
Я еще толком не разглядел, но увидел сразу, что
лицо - черты лица, брови , нос, губы - стали круп­
нее, даже мощнее. Уместна, хотя и крайне неожидан­
на, оказалась борода. Л и шь через полчаса, когда за­
селил вещицами предназначенную мне комнату н а
пятом этаже, когда к нему спустился, а особенно на
следующий день, беседуя сразу обо все м , как когда­
то, понял, в чем и менно уместность серовато й , круп­
ной, аккуратно сбоку подстриженной бороды : пере­
до мной был красивый восточный стари к с иконы.
И кона не киевская, не московская, не новгородс­
кая и не византийская - греческая XIV века, из тех,
какие видел во флорентийском музее.
Старик, в первый вечер клявший свое долголетие
и винившийся перед «разбитой куклой» («Разбилась,
как кукла!» - повторял со слезами об упавшей с ле­
стницы Л .В . ) , на второй день воспрял, заговорил с
прежними интонациями, жестами и ужи мкам и голо­
са, озаряемый той же улыбко й , уносимый той же па­
мятью и той же решительной в оценках страстью те­
лесного, зрительного и слухового, пластичнейшего и
одухотвореннейшего восприятия.


1 70

Вадим Козовой

Я сказал ему на третий или четвертый день: « Па­
мять у вас, Н . И . , и сейчас раз в 25 или в 24 похлеще
моей». Он улыбнулся: «В два раза».
На третий день ему было худо: он почти не спал
ночью, мало днем, безумно болели руки (левая кисть,
правая - от плеча) . Я их поглаживал, пытаясь унять
боль. Он притих. Я сказал: « Н . И . , что же вы так? Вче­
ра б ыл и в ударе . . . » - «Вчера, - почти невнятно от­
ветил, - я радовался тому, что вы приехали. А сегодня
мне плохо, потому что вы уедете».
Тут я почувствовал , как привязан к нему, сколько
н итей нас связывает по-прежнему, - и забыл накреп­
ко тотчас все свои прежние обиды и сарказмы.
Таким просветленным я не видел его в последние
годы в М оскве, до моей ссоры с Л.В. Он теперь стра­
дал , п одчас страдал неописуемо от своей беспомощ­
ности, от физической боли , от одиночества и обма­
нутости чужим и ненавиди м ы м человеком где -то
поблизости, но не было в нем той тяжести придав­
ленного старика, которая поражала меня тогда в Мос­
кве.
Если уж воспарял , то воспарял без остатка и без
жалости к себе: так бывало 20 и 30 лет назад. Зато те­
п ерь эта самоотверженность любви к Велимиру или
Гоголю (опять вспоминали «Фонарь умирал . . . ») поне­
воле очистилась от свирепой ярости их противопос­
тавления кому бы то ни было.
Даже свирепое окрашивалось скорее недоумением
или меланхолией. Некоторые нобелевские лауреаты ,
подлости Круча (в котором по-прежнему ценит и дар
слухово й , и «детскость») , несимпатичность Булгако­
ва (сперва личность, а потом уж
сама его проза и
ее некоторые «исследователи»), Филонов («немецкий
художник», «это же экспрессионизм») . . .
Один раз, впрочем, загорелся, как бывал о , когда я
упомя нул Н.Я . Стал опять вспоминать, как приютил
-


П осл ед няя встр е •rа

171

эту пару, носившуюся по М оскве в 1 93 7 году под не­
усыпным присмотром чекистов. «Они приходили ко
мне в Марьину Рощу: комната восемь метров. Я им
отдавал кровать, а сам спал на раскладушке. Никто их
не оставлял у себя - опасно было. А рядом со мной
жил один драматург - еврей, дрянной драматург ( на
лице Н . И . знакомая с давних пор, одними губам и ,
брезгливая мина). О н меня спрашивает: "Это н е М ан­
дельштам у вас ночует?" Я кивнул. А он (на лице Н . И .
и в его голосе что-то недоумевающее) Н Е В ЫДАЛ!»
Так что Н . Я . прощения нет и не будет.
В этой связи рассказываю о посещении Н Я . вме­
сте с Ек. Конст. Лившиц (весьма неприятное посеще­
ние). Рассказываю о дружбе с Ек. К., о ней самой:
« Какая порода!» Н . И . вспоминает, как Бен. Л ив ш и ц
ревниво прятал жену о т гостей . На с е й раз говорит о
нем с симпатией, «Полутораглазый стрелец» не вспо­
минается. Были разговоры , было чтение вслух по его
просьбе. Я засиживался с н и м до п оздн е й н о ч и .
Вспомнил какой-то вечер с Зенкевичем ( о н е м тепло
вспоминал, говорили о его поэзи и , великолепных пе­
реводах ) , кажется , был еще Шенгел и , П етни ко в и
многие другие. Все дружно ругали поэзию Л ив ш и ца.
На защиту встал только один - Мандельштам. А в
своей поэзии , точнее в ее иерархическом месте (это
Н . И . в ответ на мое изумление перед «несоответству­
ющим культом»), О . М . сам весьма сомневал ся . (Со­
мнение порождает напряженность поэтической позы .
Рене Шар себя на блюде носил.)
«Улыбка спасет мир» - так откликнулся Н . И . ког­
да-то «из болота в пустыню». Ее-то встретил я снова
в этом марте, - прямо скажу, не ждал! - только ста­
ла она невесоме й , еще как-то посветлела и даже све­
тилась насквозь: от физической ли беспомощности? ..
от стыдливого ли ее переживания (читайте Тютчева)? ..


1 72

Вади м Кшовой

от радости давно нечая нного разговора? Его улыбка,
некоторым собеседникам известная , временами при­
правленная «горечью и злостью» (чаще же обворожи­
тельная и защитная одновременно) , была все-таки
сильнее и злости , и горечи - куда сильнее всякой
«физиологии» и даже самой мысли, которая тоже ведь,
если вдуматься , всегда или почти всегда «физиологич­
на». Улыбка и останется .
. . . К то станет спорить? его жизнь целиком и до
конца была отдана единственной страсти, а конец я тому изумленный свидетель - лишь добавил ей, не
подводя черту, насыщенной патетичности. Надо было
слышать его , прикованного к постел и , к подушке,
п очти не двигающего затекшей рукой ( « П олучело­
вею> , - сказал вдруг брезгливо и горько) : от Аксако­
ва до Аполлинера - часами , с неугасаемым жаром ,
что-то новое нашел в « Гекторе и Андромахе» Кири­
ко, осмыслил заново нашу любимую пастернаковскую
« М етель», откликнулся импровизацией на мою парал­
лель Матюшина и Малевича с некоторыми вещами
Ван Гога, осудил за «нормальностЬ» - поэзии не к
л ицу! - франкоязычные опыты русских поэтов (Тре­
дьяковски й , Тютчев), обосновал (убедив меня лишь
отчасти ) свое разочаро вание в «экспрессионизме»
Филонова ... и все это не «скачками блошиными», а в
незаметно складывающейся «паутине» пересекающих­
ся ценностных линий, обязанной сплошному порыву
той же страсти, мысли, чувства .
. . . П олное несоответствие Н ИХа самого по себе и
Н иколая Ивановича Харджиева общающегося, печат­
ного, легендарного, «выставленного на публику» ... Для
него тут давний источник непреодолимого трагизма
(значит, дело не только в несбывшемся или весьма
ограниченно сбывшемся под большевистским терро­
ром призвании). О таком противоречии кто из писате-


1 73

Последняя встрсчц

лей и мудрецов не писал? Но ведь каждый случай особый. « Публичный человек» Харджиев, даже в ка­
честве ослеп ительного импровизатора и собеседни ка,
был только верхушкой айсберга, почти всегда неадек­
ватной подводной мощи , которая , в сущности, так и
не выразилась в его текстах и зримых его проявлениях.
Это «Подводное» я в нем чувствовал глубоко (пре­
красный поэт сказал : «глубоководный дух - беспре­
дельность . . . ») и так же глубоко , безмолвно л юбил .
. . . Письма ли перебирать? В одном из них, сам о м ,
может быть, грустном (одиннадцать лет назад) , читаю
такое: « . . .довольствуюсь тишай шими бессловесными
беседами с друзьями молодости и хочу п оскорее лечь
п од земляное покрывало. Таинственн ы й и мудры й
старик И ван Андреевич Крылов говаривал: нужно
уметь быть другом не только живых, но и умерш их.
Это 1 1 -я заповедь. Прощайте, мой далеки й , далекий
"близнец"!»
Вот и все. Все тут сказано ... «0! О! 0!» - как, взды­
хая, писал (позволял себе писать) наш любимы й , без
конца перечитываемый Василий Васильевич. Прощай,
Н ИХ, прощай , - а может быть, до свиданьица там ,
где улыбка плывет, где колечико не угасает . . . П исал
много лет назад, и теперь - именно теперь - с окон­
чательной убежденностью повторю эти строки (они
ведь о самой поэзии) , не раз им слышанные, и м на­
веянные, ему, навсегда непослушно-детскому, посвя ­
щенные:
Дорогу!
них

освободите люди дорогу
он будет выписывать над головами коленца
земля непутевая его не держит и пусть провалится в
канаву с нечистотами


1 74

Вадим Козовой

воздух вулкани ческий ему нипочем и пусть
расступается
сея панику до горизонта
освободите ему поскорее дорогу среди патлатых
облаков
столетние люди
он сейчас будет выдергивать им злополучные космы
1996


А Н РИ М ИШО ,
БЛИЗКИ Й И ДАЛЕКИЙ
« О н все еще рисует?» - спросил с полузаметно й
иронией Бекетт*. И был не прав. Н е потому даже, что
ирония предполагала его укоренившиеся вкусы и при­
страстия (уж не знаю, только л и живописные), о ко­
торых сейчас не место судить . . . у кого их нет? Да и
как судить о них, когда в виду имеешь человека столь
удивительной , почти маниакал ьной, а точнее сказать,
мономанической цельности, причем цельности глав­
ным образом слуховой , все зрительное в себе раство­
ряющей (геометричность сценическая и внутритексто­
вая не должна обманывать)? Нет, в своей мимолетной
иронии он был не прав изначально - и вот почему.
В отличие от Мишо Бекетт в литературе профес­
сионал, он, «шлифовальщию> и «гранильщик», внут­
ренне к ней, так сказать, приписан. Что это «высокое
ремесло» подразумевает определенное умонастроение,
что оно в каком-то смысле цеховое и наследственное,
по своей технике и, главное, по ее поэтическому, ин­
тонационному назначению вполне индивидуально, для
нас это в данном случае дело десятое . Как лучше
выразиться? Профессионалами не назовешь ни Тют­
чева, ни Эмили Дикинсон. Тютчева - вовсе ведь не
потому, что дипломат, цензор и политический публи­
цист. Зато Гете, при всем его - в том числе и соци­
альном - протеизме, в профессионально-литератур­
ную категорию вписывается стопроцент н о . К а к ,
кстати говоря, и Пушкин. Но я все-таки не о том;
Мишо и на этом фоне по-своему уникален. Ирония
«С другого берега» бьет мимо цели; тут она особенно
* Устоявшееся в Росс и и написание фамил и и Beckett счита ю
неправильным. П и шу по-своему.


1 76

В адим Козовой

слепа. То-то и есть, что с другого, бесконечно дале­
кого, «берега» : разумеется, самоценные бекеттовские
тексты несут значительную - огромную! - экзистен­
циал ьную нагрузку, но быть, как сплошной текст
М и ш о (жизнь - выбор, и выбрал он - этот), не про­
сто место м , где поочередно свершаются столь харак­
терн ы е для автора словесно-динамические эскапады ,
еди н оборства, атаки , прозрения немыслимой относи­
тельности всюду, заклинания неразгаданного в себе и
вокруг, уносящие, заводящие невесть куда созерцания­
странствия и странствия-созерцания, но одним из
возможных пространств или даже миров внелитера­
турного , неумолимого , самоистребительного поиска
(поиска, решусь сразу сказать, освобождающего, бес­
конечность за бесконечностью, Знания) , - нет, таким
местом, таким пространством и миром тексты, вышед­
шие из литературного «цеха», пускай самые порази­
тельные и всякой наследственности подводящие черту,
стать не способны и не согласятся , ибо не призваны
по существу. Будь они зрячи , а не замкнуты в себе
безоглядно, они бы косились в ту сторону с недовер­
ч и вой и осуждающей подозрительностью.
Анри М и ш о «приписным» профессионалом быть
не хотел , не мог и не стал - хотя и любителем (ведь
недаром, должно быть, уничижительный смысл затмил
и вытеснил смысл этимологический), с его редкост­
ным даром , редкостной трезвостью и редкостно бес­
пощадной требовательностью к себе, конечно же , не
был отнюдь. Ни - споров тут нет - в деле главном ,
то есть в поэзи и , в поэзии и разнообразнейшей про­
зе, без каких-либо жанровых границ (впрочем, исход­
н о , по темпераменту, Мишо все-таки прежде всего
поэт - и поэт преимущественно лирически й ) , ни в
том побочном - в рисунке, в графике, в живописи, то
есть в стихии пространственно-кинетической и плас­
тически-энергетической, - которое издавна и со вре­
менем все чаще становится вдруг главным и един-


Ан р и М и ш о , бл изки й и дал е к и й

1 77

ственным. Началось это «сожительство» в конце 20-х
годов , сперва робкое , потом , в годы предвоенные и
военные, утвердившееся и окрепшее; впосл едстви и ,
особенно после страшной смерти жены в 1 948 году,
как будто наперекор нестерпимому (воюя с ним, за­
вораживая, затопляя ... тут весь Мишо! ) , живописная
продуктивность увеличилась резко , «сожительство »
бурно расцвело ; новый осваиваемый материал, обнов­
ля ющаяся тех н и ка ( 5 0 - е годы - п о - с в о е му п е р е ­
ломные) внутренне раскрепощали, становились источ­
ником настоя щих пространственных откро в е н и й ;
множились выставк и , приносившие, сперва в кругу
относительно узком , устойчивый успех (хотя, честно
сказать, в применении к Мишо слово звучит глупо и
неуместно); с 60-х годов пошл и , уже по всему свету,
выставки ретроспективные, его работы висели в луч ­
ших музеях, о его живописи писали много и часто в
восторженных тонах; «сожительство» (ведь книги-то
новые выходили , а среди них и такие, где , как в дав­
них « Картинах» , графи ка соседствовала с тексто м )
было теперь - для других, для читателей , для почита­
телей - чем-то бесспорным, само собой разумеющим ­
с я . . . а Мишо с такой же свирепостью оглядывался н а
кой-какие прежние работы, готов был рвать в клочья
неудачные новые («бьющие мимо цели») и с такой же
настороженностью слушал похвалы тех, чьи суждения
ценил и чьего суда, быть может, побаивался .
Однажды, говоря с ним о Харджиеве (о нем я много
М ишо рассказывал и своей дружбой его «заразил» ) , я
вспомнил , что в каталоге Музея современного искус ­
ства (Центр Помпиду) Н иколаю Ивановичу не понра­
вилась л и ш ь одн а , чрезмерно гео м етрична я , вещь.
«Какая?» - встрепенулся Мишо и бросился в другую
комнату за каталогом. Я заупрямился (почему - объяс­
нить теперь нелегко) : «Не скажу». И с тех пор не раз и
не два Мишо к этой «загадке» возвращался и требовал
от меня ответа: тщетно. Что-то здесь его беспокоил о ;


178

В ад и м Казовой

прошлое н икуда не кануло и никаким «успехом» не
покрывалось; увиденное трезво, без снисхождения, оно
приобшалось к поиску нынешнему.
Еще случай (сколько их! .. и что скажут кому-то эти
«обрывки»? ) . К моей (нашей) книге вместо предпо­
лагавшихся десяти гуашей он «на всякий случай» , к
моему великому изумлению, сделал пятьдесят или ше­
стьдесят. Мы их рассматривали вместе. Рядом с ху­
дожником, в его мастерской (тем более с М и ша: ведь
о чем бы ни говорил и , чему бы ни смеялись, даже в
обоюдном молчании общение было - не могло быть
иначе! - лишь «ПО существу» и «О самом главном») я
всегда в оздержи вался от блаженненьких «охов» и
«ахов». Н о смотрели мы долго, молчание тяготило, и
в какой-то момент я не выдержал, что-то одобритель­
ное пробормотал . М и ш а весь как-то набычился (я
хорошо знал этот едва заметный наклон головы ) ,
зыркнул пристал ьно, жестко и тихо отчеканил: «За­
чем вы так говорите? Вам это не может нравиться!
Хотите, порву?» (О живописи мы беседовали часто,
б ывали вместе на выставках, с ним, кстати, я впер­
вые увидел «въяве» и ацтеков, и раннего Кирико;
главное же, он, конечно, не забыл, как я отверг три
четверти рисунков из первоначальной серии к кни­
ге - причем, знаю точно, был он тогда внутренне со
мной согласен.) Что было делать? Я вспыхнул , отве­
тил: «Хотите - рвите». Он все-таки пальцы разжал .
Гнев быстро прошел . . .
Что хочу я сказать? Разумеется , приведенных ос­
нований недостаточно, однако вывод - запомним
его! - и так напрашивается сам собой: не професси­
онал, не любитель, а скорее вечны й , кому-то (кому?)
повинующийся ученик. Пускай мастер (для меня, для
нас, для многих на свете ) , но в той жизни, какая ему
дана, - прежде всего ученик. Только ли как худож­
ник? Но в том-то ведь и дело, что и в широком смыс-


А н р и М и шо, близкий и дал е к и й

1 79

ле «Художником», «артистом-мастером» (в понимани и ,
например, п оздне го П астернака ) , «создателем» и
«творцом» (самодостаточных, тяготеющих к совершен­
ству «произведений») М ишо не был и быть не мог:
не потому, что терпеть не мог « громких сло в » , не
потому даже - хотя это к истине ближе , - что «не­
завершенность» и «неполноту» динамическо го ряда
ставил выше всякой единичной «упорядоченности»
(термины из японского э п и графа к одной из книг
М и шо) и что сам этот ряд, своей «вибрацией» зада­
ющий «скорость и тем п » ( и с п ол ьзую выраж е н и е
Мишо по поводу удивительнейших «мескал и новых»
рисунков), был , я думаю, для него - в лучшем слу­
чае - лишь остывающей колеей открытого п ои ска­
потока-откровения, а просто, вероятно, потому, что
приоткрывающий завесу поиск-поток мгновенно опе­
режал (в ком-то из нас и теперь опережает) выявив­
шееся и отложившееся вовне, на бумажной странице
или на живописном листе.
Скажу больше. И «незавершенность» и «неполно­
та» , динамические сколь угодно , - это еще далеко не
все. Следует вспомнить, с какой тщательностью и с
какой серьезностью (неподражаемый комизм здесь признак целомудрия) Мишо то в одной , то в другой
книге разрабатывает на собственном о п ыте целую
систему или механизм поэтически-прицельного «ВЫ­
плескиванья» эмоционального аффекта; нужно, глав­
ное, хорошенько понять, что «выплескиванье» - эта
«таранная атака», магический и заклинательный «по­
рыв» - призвано освобождать не столько от непо­
средствен н о го возбудителя аффе кта, сколько о т
«несчастной зависимости» как тако в о й , в н е ш н е й ,
внутренней - неразличимо; достаточно, наконец, как
следует вчитаться в Мишо, заразиться энергетическим
зарядом его концентрированных, на отдельных стра­
ницах, а подчас и на десятках страниц, «выплескива-


1 80

Валим Казовой

ний», чтобы за всем этим угадать и почувствовать его
неизбывное тяготение к той очищающей «неизречен­
ной П устоте» , которая и есть велики й , страшный и,
может быть, последний Учитель. Страшный, бездон­
н ы й , захлестывающий - но человеку все-таки дос­
тупный .
Замечу сразу, что энергия эта, как правило, вовсе
не р иторическая и, при наличии «описательности»
(большей частью мнимой, сводящейся к кинетичес­
кому жесту) , вовсе не образная, а сугубо речевая, ин­
тонационно и беспредметно-речевая , будь то в гвоз­
дящих лексических повторах, в лавинах фонетических
неологизмов и даже в «изображениях» самых фанта­
стических схваток и битв, в самых, казалось бы, от­
влеченно-бесстрастных «Картинах» параллельно й ,
возможной фантасмагорической реальности . Живо­
писные средства, в отличие от «организованного, ко­
дифицированного, иерархически субординированно­
го языка», позволяют М ишо (так он считал, и не нам
ему возражать, тем более что его свидетельство под­
тверждается выбором средств: от ранних гуашей к ак­
варелям , потом к туши, к акриликовой краске . . . хотя
и гуаши, и сепия , и даже масло в «мескалиновой»
живописи по-новому раскрепощаются) «выплески­
вать», «избавляться» еще свободней и молниеносней;
этот энергетический «таран» - когда он действительно
«таран» - не связан ни длительностью письма и чте­
ния , ни значимой и синтаксической зависимостью
слова, ни оценивающей мыслью, сдерживающим юмо­
ром и самоиронией, которые у Миша всегда начеку;
пусть он проще, грубей и бедней «тарана;> литератур­
ного , пусть еще меньше в нем «завершенности'> и
«полноты'> («И прекрасно!'> - скажет Мишо) , зато его
освобождающая энергия действует непосредственней,
и, сколь бы он ни тяготел в своих знаках (у Миш о постоянно) к органическому, к человеческому жесту,


Анри М и ш о , бл и зки й и дале кий

181

образная предметность - враг и помеха и с к о м о й
Пустоты - тонет в этом извергнутом ритме-сгустке­
заряде почти сама собой.
Как-то раз я с едким запалом говорил Мишо об
одном прославленном поэте: «Чем он пишет? Н е то
одними мозгами, не то одной рукой, не то просто тре­
мя пальцами. Как редко встретишь теперь кого-то,
пишущего всем телом. Может быть, эта эпоха про­
шла?» Мишо загорелся необычайно: то была его тема;
его короткий и емкий, поразивший меня тогда моно­
лог я воспроизводить здесь не стану, да ведь в точ­
ности его и не помню. (Что вообще помню я о Мишо?
«Обломки, тлеющие струпья, по ветру клочки . . . » Ка­
ков ты сам, такова и память. Впрочем , готов еще раз
повторить: я не пишу ни воспоминаний, ни воспоми­
наний о воспоминаниях) . Знаю только, что и этот
«вопрос» - метод поэта, метод художника, позволя­
ющий ритмически выкладываться, выталкивать, осво­
бождаться , очищаться всем своим энергетическим ,
воедино сведенным телесным зарядом (отсюда, кста­
ти, помимо живительных достоинств п исьма и под­
меченные когда-то М ихаилом Ч улковы м вел икие
странности в поведении пишущего) , - М ишо проду­
мал досконально, как успел он за свою жизнь пере­
видать, перечитать, перелистать, переслушать, на свой
лад передумать тысячи и тысячи вещей, до которых
«было ему дело».
Диапазон и глубина его любознательности - а ведь
«возрожденцем» он не был по духу, и н и какое, даже
самое метафорическое, «сфумато» ничего в его твор­
честве не объяснит - казались бы (и без страсти к
путешествиям, которая заслуживает отдельного разго­
вора) не то чтобы непомерными, но просто-таки чу­
довищными «для поэта», если бы не тот самый по­
иск, о каком уже немало сказано, то есть главный его


1 82

Вмим Козовой

интерес, п ереваривающий , исчерпывающий и сменя­
ющий в себе поочередно всевозможные частные ин­
тересы. Механизм этот мне отчасти знаком, и о нем,
о своем , я рассказывал Мишо в одну из тех долгих, в
начале дружбы , «посиделок» , когда при спущенных
жалюзи (он берег глаза от солнца - мигрени!) , не за­
жигая света, мы заговаривались порой - заговаривал­
ся-то , к моему изумлению, о н , но ведь и слушал
как! - с двух-трех часов дня до поздних весенних су­
мерек ( о н п отом жаловался : горло болит! . . а я не
ре щ ался вдруг встать и уйти , оборвав на полуслове
уди вительный , без единого срыва, без малейших ме­
ханических повторений, разговор «обо всем» , уходя­
щий в какую-то бесконечность).
Так вот, были в моей жизни моменты, когда, не­
сомый сутками подряд, почти без сна, до полного из­
н е м ожения , поэтическим словоритмом или просто
ритмической , требующей наполнения интонацией
( «Отпусти меня!» - взмолился Несущему однажды
ночью ) , чтобы отвлечься , сбить напряжение или, на­
против , ввести его в какое-то русло, я «поклевывал»
особенно часто - строками, абзацами, страницами самые разные книги: поэзию любых эпох, Тредиаков­
ского или Гуро (это - понятней : «голос из соседнего
леса» , как-то выразился Рене Шар), историю, Греча,
Ключевского, Гершензона, философию и «вокруг»,
Лао-цзы или Беме, книги о путешествиях, о живот­
ных . . . да мал о ли что! И всякий раз первое или по­
чти первое подвернувшееся слово, выражение, мысль
или тон каким -то ритмическим чудом мгновенно
«вписывал ись» в то, что минуту назад я писал и ми­
нуту спустя написать был должен, - не в чистом виде,
конечно, но все же так, как будто возникли когда-то
на свет именно для данного случая. Это состояние и
эта свобода (в том числе и свобода «хозяйничанья» в
чужом, не только в книгах, просто- напросто в об-


Анри М и ш а , бл н зки й и лал е к и й

1 83

ступающем мире, будь то дуб за окном, чья -то злоб­
ная рожа или хоть телеграфный столб) могли тянуть­
ся неделями, меся цам и , особенно в период крайней
опасности (лето 1 9 7 7 года) , но все-таки то были
моменты , не более: невероятные, головокружител ь­
ные , устрашающие, почти мистические - но только
моменты.
Опасность, да еше и крайняя? Но тут надо прямо
сказать то, что продиктовано опытом . . . и наблюдени­
ями , которыми я, вероятно, в первую очередь обязан
Мишо. Поэзия (когда она действительно поэзия, во
всяком случае, такая , какую мы оба, каждый свое, мне
кажется, одинаково ценили и любили) есть самоист­
ребление - или, если угодно, готовность к самоист­
реблению, - но самоистребление через предельное со­
противление. В такие истребительные, истребляющие
м инуты сопротивляемость (читающий , возможно, на
слух почувствует) возрастает тысячекратно : «таран» из нее. Но достаточно о себе ; главны й свидетель ,
Н . И .Х., уже год как ушел в м и р иной ; другой, нео­
жиданнейший , правда, иноязычный, но с чутьем фе­
номенальным и требовательным, тот, кто в этом са­
мом смысле не раз с улыбкой повторял (о поэзии высшая похвала и признание определенного сродства):
«Вы - настоящий вояка» . . . о нем я тут рассуждаю от­
влеченно и повествую «со стороны». ( Был у них, у
обоих, еще один высший критерий: «НИ на что не по­
хоже» ; как, однако, ни отрадно вспоминать, считаю,
что к этому критерию следует относиться с предель­
ной осторожностью. ) У Мишо - как иначе? - тоже
были свои моменты (так, кстати, называется одна из
его поэтических книг) . Но те ли это м оменты по от­
ношению к постоянству, к непрерывности существо­
вания, тем же ли непримиримым противоречием (ко­
торому не только Пушкин свидетель, которым так


1 84

Вадим Казовой

часто терзались романтики или их эпигоны) связано не связано! - их, этих моментов, п оэтическое Я с Я
повседнев н ы м и промежуточным? В том -то ведь и
дело . . .
Анри Мишо, всю жизнь умевший легко «Срывать­
ся с места», в молодости - матросом, до старости путешественником (страдал ужасно, когда за полтора
года до смерти врачи запретили ему поездки) , сохра­
нивший до конца молниеносность реакции (подчас
одни м и глазами , жест оставался внутри) , более всего
в себе, в своих «созданиях» дороживший тонусом (чего
и другим, мне в том числе, желал в первую очередь) ,
был, однако, человеком астенического склада, с ка­
кой -то даже, казалось порой , врожденной болезнен­
ной усталостью (тот, кому предстали однажды - нар­
котиком всего не объяснишь - тысячи богов, тот
сам ы й , как сказано в «Лицом к засовам», вынужден
без конца «тащить карету под водой»; мне писал ина­
че: «Я волочу тонны»). И вот в этом изысканно-веж­
ливом (раздраженность и гнев вежливости не поме­
ха) , ч асто сжимающем или застенч иво потираюшем
виски человеке, в этом человеке сложения «аккурат­
ного», с тон кими сочленениями, а главное, хрупкого
или , лучше сказать, задумчиво-хрупкого (каким обра­
зом Л оренс Даррелл, один раз побывавший у Мишо,
узрел в нем «атлета», ума не приложу) жила, вместе
с огромным, нестихающим интересом к миру и столь
же о громным, столь же устойчивым к нему недове­
рием , постоянная, постоя нно работающая , постоян­
но готовая к тысячекратному всплеску сопротивляе­
мость. Как это получается?
«У меня,- говорил как-то (по поводу поэтической
«зацикленности» и ее гонора),- всегда было ощуще­
ние, что я могу заниматься чем-то другим». (Об этом
я еще скажу подробней . ) И занимался! Спуску себе
не давая , работал остервенело - настоящий мура-


Ан ри М и ш о , бл и з ки й и дал е к и й

1 85

вей! - и не то чтобы без перерыва, а так, что какой
бы то ни было перерыв (раздумье, путешествие, раз­
говор, прогулка, чтение, полеживая , - любил лежа
читать и предаваться разм ышлениям ... и всюду ведь
наталкиваешься на что-то неожиданное и неожидан­
но «вписывающееся») н и как не противоречил со­
седнему, «исключительно творческому», отрезку вре­
м е н и . Смена ритма! Так м н е , во всяком случ а е ,
представляется . Главным «другим» была живопись.
Именно другим (без кавычек!) , а не «рисунками п и ­
сателя» , чего многие сперва не понимали, а некото­
рые (пожалуй, Бекетт) отказывались понять. Но это другая история ; о ней - отдельно.
А моменты, поэтические, живописные или , быть
может, другие, от которых не осталось следа, - Мишо
сам писал, и не раз, - моменты испытываемого осво­
боЖдения, моменты удовлетворенности совершенным
и совершающимся (тем, что мы теперь читае м , что
рассматриваем на выставке или о чем догадываемся)
возникали, как правило, в ответ на провал, неудачу,
отвращение, горе, безысходную ярость, беспомощное
унижение, на чувство бессилия перед наступающим ,
во все поры лезущим враЖдебным миром. Н астоящий
скандал (эта зависимость его смущала): нужно одной
своей стороной обреченно «терпеть фиаско» , чтобы
другой - будто и не своей! - в сопротивлен и и « пре­
успеть».
Не думаю, что он удовлетворился бы утешитель­
ным рецептом Рильке-Пастернака относительно «По­
ражения» , которое не должно отличать от «Победы».
М ишо о личности , своей особенно, не пекся, в ее са­
·моценность и в ее рост верил мало; сам поиск Знания
этого вечно дивящегося странника, куда б ы его н и
влекло и ни заносило (отсылаю читателя к хронике
жизни М и шо - это и есть е го «творческая б и о гра­
фия») , предполагает не просто исчерпание и нищету


1 86

Вад и м Ко:ювой

ищущей личности , но полное ее растворение. («Нет,
нет, - записывает он , - не приобретать. Стра нствуй ,
что б ы б едн еть» ) . И если он в своих странствиях
(«внутрен них» , «внешних» ли - безразлич н о) всегда
трезв, всегда настороже и , «Приближаясь» к роящей­
ся жизни с почти энтомологической скрупулезностью,
даже в свирепости или восторге, в сострадании и вчув­
ствован и и стремится непременно сохранить диста н ­
цию (в том числе и по отношению к самому себе), то
это лишь потому, что иначе пока не может, что себя
еще не одолел , не потерял, не истребил. Потому-то и
п ишет книги , картины, потому и предается любозна­
тельности без предела. Но когда-нибудь, наконец . . .
« Будет день. Будет, может быть, скоро . . . » А пока . . .
Тогда что это все-таки за моменты с и х скандаль­
ной зависимостью? Что в них: «реактивный» ли, по
Н ицше, человек (это действительно может смущать)?
Или п росто обычный для лирического поэта (худож­
ника), на свой л ад отработанный механ изм? Может
быть, и то и другое. Н о есть и еще что-то, освобож­
дающее М и шо от порочной зависимости, выводящее
его из круга «преувеличенных реакций » , включающее
отдельные моменты в общий поиск-поток. Если он в
эти м инуты нечто «отталкивает» (слово ч асто встре­
ч ается; например, спросонья отталкивает назойливо
лезущие откуда-то головы), то тем самым выталкивает
из себя, выталкивает свое и себя . . . но, н е вытолкнув,
как выясняется, до конца - вот оно, «незавершен­
ное»! - вновь приступает к делу; исчерпав одно уси­
лие, принимается за другое, исчерпав один матери ­
а л - за другой . . . П оистине сизифова работа - однако
внутренне М иш о свободен и ни к какому «цеху» , н и
к какому «жанру», ни к одному из своих моментов не
привязан и не приписан .
Разумеется, у Мишо немало отдельных поразитель­
ных страниц (беру первое наугад: раскройте-ка «Вар-


Анри М и ш о , близ к и й и далеки й

1 87

вар в Азии» и прочтите восхищенную, парадоксал ь­
но-точную, всю на языковом жесте, из чуть-чуть улы­
бающихся штрихов, характеристику китайской жен­
щины ... или найдите в «Неугомонной бесконечности»
взмывающий вдруг над прозой на жестоком смысло­
вом ритме - это ведь тоже динамический жест! гимн экстатически переживаемой, недифференциро­
ванно-истинной, «За гранью всякого предпочтения»,
Вселенной и скандирующей ее беспрерывно «поэмой
без рифм, без музыки, без слов»). Тем не менее Миша
не «антологический» поэт, причем настолько, что и
по довольно объемистой , впервые вышедшей в 1 944
году, а потом переиздававшейся в расширенном виде
антологии « Внутренний простор» взыскател ьному
читателю, мне кажется, невозможно составить о нем
полноценное представление. Хотя тексты выбирал
сам. (По отдельности я и сам кое в чем, признаюсь,
«крупно разочаровался». И в родной-то поэзии с го­
дами происходит жестокий отбор.) Чтобы такое пред­
ставление составить, чтобы ахнуть и обмереть, нужен
определенный разгон , нужно ч итать его книгами
(«Нездешнее» , «Жизнь в щелях» ... ) , то есть отдаться
потоку. С живописью дело как будто обстоит проще,
но и здесь - от гуашей и акварелей «на черном фоне»
(по-настоящему начал в сорокалетнем возрасте!) до
самых поздних, уже предсмертных работ - сколько
периодов, и пусть не все на одном уровне, зато ка­
кое изобилие и разнообразие! Так что и тут слишком
скромной выставкой не обойдешься. Надо видеть, как
он исчерпывает усилие, технику, материал . . .
М ного лет назад я получил от него сборник фраг­
ментов из Беме, с большим предисловием и коммен­
тариями (он читал его с юности, хотя больше взял у
«рейнских» мистиков, как впоследстви и - из мудро­
сти восточной: от Лао-цзы с его по-китайски «вогну­
той душой» , от Будды, Махавиры, Рамануджи , Каби-


1 88

Вади м КозовоИ

ра . . . ) . Не зная, чем откликнуться, я послал ему кн игу
М . В. Алп атова « Краски древнерусской иконописи».
Ответ был для него характерен (цитирую по памяти) :
«Зачем В ы посылаете мне о б иконах? Я все это про­
шел. Если Вам не трудно и если у Вас в стране такое
издается , пришлите мне лучше что-нибудь о рисун­
ках душевнобольных. Нет, эта работа закончена. Мне
просто хотелось бы сравнить» . Уточняю: он действи­
тельно, как я потом убедился (в меру своих познаний),
разбирался и в древнерусской, и в византийской, и в
болгарской иконописи. Зато кое-что и я ему открыл:
П иросмани; присланный мной альбом долго стоял у
М ишо под руко й , в тянущемся вдоль стены на полу
ряду «подсобной» литературы .
Что касается рисунков душевнобольных (в том же
п исьме М и шо говорил: «Я лучше понимаю больных,
чем небольных, чем слишком мало больных " . » ) , рас­
скажу подробней, тем более что перевод «Помрачен­
ных» недавно закончил и тут публикую. Грузинские
друзья помогли мне раздобыть вышедшую в Тбилиси
брошюру на эту тему, с немногочисленными иллюс­
трациями, которую я тут же отправил Мишо. К тому
времени в издательстве «Фата Моргана» уже появи­
лось ( 1 976 год) первое издание его книги. Во второе,
вошедшее в сборник, кото р ы й Галли м ар и здал в
1 98 1 году, были включены два новых текста. Книга
меня поразила сразу; я скажу сейчас, почему. Но я
тогда не знал, что впервые четырнадцать из этих тек­
стов, не все впоследствии переработанные, появились
в книге Мишо «Ветер и пыль» (с рисунками автора)
еще в 1 962 году. Долгий поистине путь - от 1 962-го
до 1 97 6 и 1 9 8 1 годов! Уже в самом давнем предисло­
вии М ишо писал об угнетающем, вплоть до одержи­
мости, наваждени и , каким стали для него увиденные
картинки. Этому наваждению наперекор он и принял­
ся за свои «описания». Сопротивляясь!


Анри М и ш о . близки й и дал е к и й

1 89

Я не стану рассуждать о стиле и методе Мишо в
этой книге («Помраченные» - неточный перевод, но
самый, пожалуй , близкий из возможных по-русски) :
пусть читатель судит самостоятельно. Что касается
вчувствования Мишо в чужой - бесконечно, казалось
бы, чужой , хотя и бесконечно, в наваждении, близ­
кий, - более или менее выявленный изображением
жест, скажу лишь, что ответный жест авторского пись­
ма не столько подражателен или миметичен (и еще
мен ьше в нем аналитической редуцирован ности) ,
сколько энергетичен интонационно и органически; он
несет в себе - и возвращает душевнобольному, все­
цело зависимому, художнику - тот динамически й ,
потенциально-свободный заряд, чьи знаки М иш о в
другом месте называет преджестом . (Таково, кстати
сказать, отличие от великого мастера гротескного же­
ста Андрея Белого.)
Н о чего же Мишо здесь за многие годы достиг?
П очему мог сказать, что с этой работой покончил?
Кое-что уже понятно, однако я не уточнил, что имен­
но меня поразило. Какие бы почти босховские кош ­
мары ни выходили подчас из-под его пера, Мишо ни
«надрывным», н и «жестоким талантом» не был (Дос­
тоевского, прекрасно знакомого с молодых лет, пере­
читывать не хотел - побаивался), но все-таки «Помра­
ченные» - книга на редкость мучительно-жесткая ,
мучительная в своем дотошном и неумолимом «при­
целе», мучительная и , вероятно, неровная или не сразу
очевидная, так что поначалу недоуменно в ней увя ­
заешь. И вместе с тем эта книга освобождает от на­
важдения не только того, кто ее п исал, но и отдав­
шегося ей читателя. Общее впечатление, общий вывод
(читатель сам подберет соответствующие цитаты или
фрагменты) я могу сформулировать так: человек везде, человек жив повсюду, человек и там , где, «не­
состоявшийся» или «уже только бывший», он захлес-


1 90

Вадим Козовой

тнут, о пустошен , уносим мировой и природной сти­
хией, силой враждебной либо попросту равнодушной,
его отменяюшей.
Никакой тайной «гордости» за человека здесь нет уж !<акая тут гордость! Н ет и расслабленного умиле­
ния - умиляться нечему. А если есть жалость, если
есть сострадание (не сразу почувствуешь!) - трезвые
и сухие, «слюны» не пускают, - то исходят они от
понимания , от мудрости , от знания, пусть и несовер­
ш е н н ых ( М ишо не снисходит и не учительствует,
упаси Бог! . . он только «описы вает») , но для такого
сострадания вполне достаточных. Когда думаешь о
подобном сострадании, на мысль приходит Миларе­
па и его странный, свирепый, с удивительной улыб­
кой , учитель (любимое жизнеописание Мишо; он и
мне открыл его, потрясшее навсегда); такой умной,
без снисхождения, жалостью пронизана та восточная
мудрость и святость, которая начиная с 30-х годов все
больше привлекала Мишо. В прочем, и у Майстера
Экхарта, которы м он зачитывался издавна, то же - со
всеми необходимыми оговорками - соотношение зна­
ния и сострадания. Однако Миша, конечно же, ни­
чего слепо не заимствовал: решали в конечном счете
его собственн ы й темперамент и характер, его мысль
и о п ыт (эпоха, «всего лишь эпоха», как он где-то за­
п исал , тоже небезразлична). Примечательно, с каким
изумлением и, пусть вчуже, восторгом он цитирует
(«Варвар в Азии») чье-то китайское изречение: «Ста­
рика, не умеющего умереть, я назову негодяем». Со­
страдание - чувство, ненавидимое Н и цше (в про­
тивоположность страданию) как источник слабости, становится у М ишо в « Помраченных» источником
с ил ы : силы сопротивления собственного, передаю­
щегося не только читателю , но и тому, - решусь вы­
говорить невозможное! - кто обреченно таится за
«описываемой» картиной. Беспомощные, убогие, ис-


Анри М и шо, близки й и далекий

191

кореженные, отверженные теперь тоже «вы плескива­
ются», очищаются наперекор.
Чтобы уловить и понять заветную м ысль Мишо,
нужно обратиться помимо широко читаемых произ­
ведений и к таким его малоизвестны м текстам , как,
например, «Неизреченная Пустота» (журнал «Гермес»,
№ 2, 1 98 1 г.). Следует сразу сказать: уносящая, раство­
ряющая в себе, безвременная , нелокализуемая, экста­
тически переживаемая Пустота не есть отнюдь ни
какое-то бесконечное пустое пространство, ни «дур­
ная бесконечность» вообще. Это - «МИР энерги и » ,
это - «ливень пустоты» , это, для погруженного, «столь
же избыточность, сколь и утрата» ; исчезая невозвра­
тимо, он испытывает странное и страшное чувство
освобождения; кроме этого чувства, он никто и ни­
что, но в нем, в его точке, в том , что недавно им еще
было, пересекаются все мировые «вибрации». (Труд­
но резюмировать, не упрощая, тем более что подоб­
ный - но не этот - экстаз был, на Востоке и Запа­
де, известен многи м . ) Мишо сознает, что к жизни, к
нашей короткой и далекой от святости жизни , этот
опыт, естественный или сверхъестествен н ы й , вряд ли
примен и м , что о н в ней нереал изуе м . З ато уроки
жизни такой (и подобный) опыт диктует, и они-то
применимы вполне. И если в этом тексте Мишо ссы­
лается на индийских учителей, то в некоторых дру­
гих - о нестяжании в самом ш ироком смысле, какое
связывает с тем же освобождением , - на Христа, чья
главная заповедь, полагает он, была забыта в первую
очередь.
Заветная м ысль его, мне кажется , такова: м и р ,
миры, энергетически вибрирующие «тонусы» миро­
здания нисколько, конечно, не антропологич н ы , но
человеку - пусть и уничтожают его (особенно если
уничтожают!) - доступны все без исключения. (Фрэн­
сис Бэкон, один из тех, кто восхищался живописью


1 92

Вадим Казовой

М ишо, очень точно заметил , что его «движущаяся»
пластика, чуждая всякой иллюстративности и пред­
метности , всегда отсылает к человеческому образу.)
Тут я вновь возвращаюсь к «Помраченным». Уже сами
«описываемые» картины и рисунки - подобно автор­
скому, поневоле интерпретационному жесту - суть
несомненные формы сопротивления. Трудно, однако,
читая книгу, сказать, чего в этих людях больше: пря­
мого - пусть темного и бессильного - сопротивления
стихии извне, через отказ (какое-то «извне» явно еще
остается) , или сопротивления косвенного изнутри ,
через ее безоговорочное - пусть столь же темное,
пусть сокрушительное - принятие (хотя «извне» и
здесь, разумеется, полностью не исчезает). Такая двой­
ственность лишь усугубляет общее впечатление. То,
что особенно дорого Мишо: нестяжание, самоотрече­
ние, безымянность, щедрая нищета души , - звучит в
этой книге , подчас явно, подчас чуть слышимо, с
неожиданной - по материалу - силой. Вчитайтесь в
последние три текста, вернитесь к некоторым другим:
и здес ь - уж, казалось б ы , вовсе не к месту - не
просто «стиль», а подлинная поэзия! Великая или не
очень - какая разница? Безусловная! В эпоху пере­
ходную, со всем пережитым , со всем невыговоренным
и невыговариваемым, - в эпоху настолько переход­
ную и переломную, что сама поэзия, кажется, в мире
отменяется (оставляю в стороне пишущих «как ни в
чем не бывало»; таких было и будет немало, с лавра­
ми или без) , - это, на мой взгляд, ценнейший урок.
Мишо, разумеется, не был - к счастью для нас,
ч итателей и любителей живописи, - н и отрешенным
м истиком, ни святым отшельником. (Он и к своему,
в сущности , недолгому наркотическому эксперимен­
ту, и к его «озарениям» или «находкам» относился все
более сдержанно, а о подобных «воспарениях» гово­
рил: к экстазу подлинному, чтобы его удостоиться ,


А нри М и шо, бл н з к н ii и дмекий

1 93

надо быть внутренне готовым.) Так что и с этой сто­
роны упреков в разбрасывании, в недостаточной кон ­
центрированности н а одном предъявлено быть н е мо­
жет. Н о я все-таки вспомню слова Сузо , которого
Миша читал и ценил: «Вот что дурно: начинать мно­
гое и не завершать ничего. Н еобходимо выдерживать
до тех пор, пока не заметишь, Бог ли тут действует
или природа» . Такой упрек могу отнести к себе: го­
дами тону в грудах незаконченного, брошенного «На
полпути» и «В неизвестном направлении». Не во мне,
разумеется , дело; просто знаю, что таких, как я, есть
и было изрядно, и прославленных, и никому не ве­
домых. Зато у Миша - случай редчайш и й! - почти
не сохранилось неопубликованного, почти не осталось
живописных набросков (забракованное - в корзину!).
«Кто действует» - этот вопрос, я уверен , его в такой
форме не занимал (в том же журнале « Гермес» в
1 964 году, он высказывает осторожное предположение,
что в Индии, например, великим метафизическим си­
стемам предшествовал м етафизический опыт, при
непосредственном воздействии на тело). Непредвиден­
ность становления была ему дорога (сказано о живо­
писи, но относится и к литературе, и ко всему про­
чему) ; ненавистны же - «статическое, застывшее,
повседневное, "предсказуемое", неизбежное, удовлет­
воренное». От вещи готовой тотчас спешил избавить­
ся: опубликовав хоть в журнале, хоть тонкой «плакет­
кой » . ( М не говорил : «Зачем вам толстая к н и г а ?
Издавайте понемногу и часто». Я исподлобья на него
взглянул: он тотчас понял . . . осекся. ) Можно и впрямь
сказать, что Миша «перелистывал» себя самого (как
других, о чем писал не без грусти: «перелистывал
людей , не зная»; может быть, но и без психологии
схватывал главный жест, а дружить умел и в дружбе
был верен) ; перелистывал - и себя призывал смирить­
ся с тем, что потом и другие будут его «листать», что
7. Заказ № 1 228.


1 94

Вадим Казовой

он станет - уже стал - для них «кучкой стран иц» .
Перелистывал - но исчерпывая : «незавершенность»,
«неполнота» отдельной страницы исподволь покрыва­
лись единством и постепенно охватывались цел ьно­
стью поиска. Незамкнутый вытя гивающийся элл ипс!
И чтобы эллипс ни в коем случае не замкнулся, Мишо
не только «переходит от одного к другому» , но и в
«одном» бесконечно множит «другое» - и сплетает, и
переплетает внутри «одно с другим». Хотя подобные
случаи - немногочисленные - в литературе известны,
его гений - именно в этом - абсолютно неповторим.
Задаю себе, следовательно, вопрос: что я, в сущ­
ности, знаю о его «заветной мысли»? «Мы, арденнцы ,
порода особая » , - сказал однажды (то есть не бель­
гиец и не француз, а сказано с явным намеком на
Рембо. . . на его ли «разрыв» и «уход»?) И добавил: «Нас
понять трудно». Или : «Меня, я думаю, понимают че­
ловек шесть». Почему шесть, а не девять, не двадцать
три ? И входил ли я в это число? Хотя знал ведь, что
«восторженных» читателей у него на свете великое
множество. В том числе и таких, чье отношение ему
было небезразлично. (С некоторыми переводчиками
он меня познакомил. Переводившая его на испанс­
кий мексиканка писала ему страстные письма: «Я тебя
обожаю . . . »)
Что настоящих читателей и должно быть мало (но
и менно настоящих: пропускной фильтр ... где он те­
перь?), эта игнорируемая эпохой истина известна дав­
н о . «Тебе ж нет отзыва»: перед нами не жалоба, а
холодная, слегка меланхолическая констатация. У Ба­
ратынского она даже «леденеет» , как ей и полагается
при наступлении «железного века», но притом и сам
поэт (это со временем станет ясно) быть «эхом» уже не
в состоянии. Романтизм орфический в своей эволюции
не сразу придет к тому, что предсказано в «Осени», но
зато, когда придет, когда саму «невозможность» поэзии


Анри М иш а , близки й и далекий

1 95

осознает как ее неизбежность и необходимость, боль­
ше того, когда время последнего поэта действительно
настанет (не «последнему» ли и «все» сказать?) , тогда
он будет воспринимать отсутствие читателя как миро­
вой закон, почти в гностическом духе : поэзия нужна
всем и п и шется в конечном счете для всех, тол ь ко
никто этого, кроме поэта, не знает. Когда, наконец,
каждый , после краха романтизма, в том и с кусств е ,
которое можно обозначить именами Рембо и Хлебни­
кова, станет единственным и последним (что значит
также первым и единственным) , - кто устоит против
такой мысли и такого соблазна?
Обо всем этом я Миш о не говорил (его и нтересо­
вали не рассужден ия, а опыт; о нем-то я в данном слу­
чае промолчал). Разговор же он вел с прицелом чтобы меня утешить, подбодрить или , кто знает, для
моей «пущей трезвости»: «Читателей нужно немного».
Ответил ему, помню, с плохо скрываемым раздраже­
нием: « Кому вы это говорите?» Н о позже задумался
и понял: и за этой весьма простой, но удивительно
настойчивой мыслью Мишо скрывалась тяга к неуло­
вимости (не только для посторонних - и для себя
самого). Та же «незамкнутость эллипса».
Анри Мишо с молодых лет был достаточно прозор­
лив - и достаточно горд! - чтобы разглядеть угрозу
«одноколейного пути», а на нем - и невольной , за­
годя штемпелеванной «упаковки» . « . . . Л итературные
жанры - враги, берегись: они не промахнутся, если
ты промахнулся с первой попытки». Это и написано
«С первой попытки» , в самой первой его книге. Про­
зорлив был и горд как раз потому, что, как я уже
сказал, не давал себе спуску, не терпел самоуспоко­
енности (это вовсе не значит «В себе копаться» и «себя
терзать») , что лишен был начисто того умиления, с
каким заматерелый лирик и выдохшийся мастер взи­
рают подчас, опrавдывая себя post mortem, на прой ­
денный путь и LTO плоды.
7*


1 96

В ад и м Козовой

Уже в восьмидесятилетнем возрасте он записыва­
ет на будущее: « Н е выкладывай себя, как пакет на ве­
ревочке. Смейся вместе с криком; кричи вместе со
смехом» . О том , как он это делал , я уже писал («Поэт
в катастрофе») ; могу лищь слово в слово сказанное по­
вторить (текст о Цветаевой; с ней тут сопоставление;
«дущащая подушка» - из пастернаковского объясне­
н ия ее конца).
«Действител ьно, М и шо - единственный в своем
роде , но все же не в л итературе , выстраи вающей
ряды , - умеет и любит смеши вать жанры , он, как
никто, дурачится , " когда дела", и, дурачась, "от ве­
селья прячется " (в этом смысле четверостишие, вло­
женное в уста Ч ацкому, характеризует еще сознани е
классическое) , однако делает это отнюдь не ради са­
м одостаточной и самозащитной иронии (или истре­
бительного черного юмора) , не с тем , чтобы, обере­
гая независимость авторского сознания, преображать
в нем, пусть и насильственно, мир внешний , косный
или наступательный. Он объективирует, выпуская на
вол ю , все многообразие своих " внутренних" Я, столь
же в наружном жесте комичных, сколь за жестом, под
маской серьезных, он не скупясь ими жертвует поэти­
ческому слову (тоже так или иначе отчужденному в
м ире) вовсе не для того, чтобы изолировать, сохра­
н ить и спасти какое-то сокровен ное , неотменимое
авторское Я, а скорее чтобы избавиться от всякого
л ич ного авторства и "нарыва своей особы" вообще,
чтобы погрузиться в тот " глубоководный дух-бе спре­
дельность" , где он станет " посмешищем" и "пусто­
той" , где его уделом будет " нулевая безликость" .
Так что, если поэзия - это и есть "на голову на­
тянутое одеяло " 1 (а не "душащая подушка " ) , ничьей
1 «Ландшафты - как на голову тянут одеяло» (стихотворение
Мишо «Ландшафты »).


Анри Мишо, близкий и JНL� е к и й

1 97

собственной головы под "одеялом " обнаружиться н е
должно. Быть м ожет, там нет н икакой головы: ни
воли, н и образа, ни внятного звука. Голос души (вы­
ражаюсь условно , не зная, откуда он , где е го средо­
точие) не звучит в унисон с голосом мира, однако он
его и не объемлет, и , тем более, не заглушает; два го­
лоса друг друга нейтрализуют и сливаются в одно м
безмолвии».
Вот, я думаю, каков механизм - или один из ме­
ханизмов - ускользающей неуловимости . Вот и внут­
ренний двигатель этой механики. П отому-то и мог о
себе говорить (я уже кое-что об этом рассказывал ) :
« Н е обязательно заниматься одним делом. Не обяза­
тельно писать. Даже рисовать не обязательно». ( Вспо­
минается Гете с его удивительным - при таком, ка­
залось бы, протеизме - мастерски-цеховым идеалом:
всякий сверчок знай свой шесток.) С возрастом, прав­
да, трезвый Мишо отчетливо сознавал , - деться не­
куда и тому, кто действительно «жив до конца», - что
все-таки занимался именно этим делом и что дело это
н еобратимо: «Жизнь была выбором , много раз, сот­
ни раз, но главным образом - между пятью или ше­
стью "возможным и " , стимуляторами различных жиз­
ней (каждая - удавшаяся, загубленная или н икакая) .
И ты выбрал одну и з них, все прочие устранив.
В этом, ни в чем другом, и заключается первород­
н ый грех, если таковой существует» .
Что это - п р и говор самосо з на н и я , последнее
подведение итогов? Нужно прочесть всю эту кни гу
(«Угловые опоры » , 1 98 1 ) , чтобы понять, что ничего
общего с безвременными сентенциями моралистов
процитированная рефлексия Мишо не и меет. Это все
еще предупреждение себе, попытка трезвой ориенти ровки, горькая и невеселая оценка ситуации для чего­
то последующего. " Тем не менее вопрос Бекетта, с
которого я начал, не на голом месте возник. Конеч-


1 98

Вадим Козовой

но, «Возможные» , о которых говорит Мишо, это не
только и, может быть, даже не столько вид деятельно­
сти и род занятий. Однако характер и направленность
занятий тоже определяют жизненную «удачу», «про­
вал» . . . или нечто среднее. Возникает вопрос: где было
больше того или другого, на чем, исходя из этой оцен­
ки, следует нынешний выбор остановить? И хотя мы
как будто не сомневаемся , что у него (и для него, и
для его посмертной судьбы) главное, а что главное «не
совсем», хотя не сомневался в том , безусловно, и сам
Мишо, ответить нелегко и нам, и, вероятно, ему. Пер­
вородный грех выбора не знает «больше» и «меньше».
Значит, гений (да простит мне Мишо: другого сло­
ва не найду) заключается в несоответствии - в мас­
штабах несоответствия - совокупности потенциаль­
ных Я и одного его конкретного воплощения? Значит,
Мишо не так уж далек от ненавидимого им за «офи ­
циальность» Вале р и (от Валери самого «неофициаль­
ного» , периода « Вечера с господином Тэстом» . . . и от
Белого, от Музиля, от многих в этом веке)? Или, на­
против , - прочтем послесловие к « Плюму», - гений
человеческий, как его понимает Мишо и как его ре­
ализует, определяется множественностью наших «Вы­
плескиваемых» и «таранных» Я? Как бы то ни было,
ответа на возникший вопрос мы не получаем.
Что Мишо, по всем своим истокам человек куль­
туры словесной, письменной и книжной, стремился
в живописи себя «переобусловитЬ», «переопределить»
(его собственное выражение), это тоже вопроса не
снимает. Предложите завзятым знатокам, рьяным по­
читателям Мишо (такие найдутся по всему свету) оце­
н ить его живопись и рисунки без малейшей оглядки
на его поэзию и книги, полностью от его книг отвлек­
шись, они окажутся в замешательстве . . . или слукавят.
( Есть, правда, суждения музейщиков, критиков-искус­
ствоведов, наконец, самих художников и любителей


А нр и М и ш о , близкий и далекий

1 99

живописи , но я сейчас не о том. ) Оценка может быть
сколь угодно высокой и восторженной (как у того же
Харджиева, а у иных - с первых же выставок Мишо),
в ней могут быть - непременно будут - известные
предпочтения (у Мишо, на мой взгляд, кроме ранних
красочных вещей «на черном фоне» ил и некоторых
гуашей 50-х годов, удачнее работы черно-белы е или
монохромные) , многие или все согласятся , что эта
живопись настоящее, вполне самостоятельное откро­
вение, отличное качественно и, главное , по существу
от всякого писательского «продолжения письма» , - и
тем не менее все будут говорить о «Живописи вели­
кого поэта» . Не столько даже потому, что одн ого
М ишо ставят выше другого, сколько из-за ощущае­
мой неразрывности того и этого. Ведь и тут и там
явно действует какой-то общий его «стимулятор», и
тут и там , повторю еще раз, он тот же мастер орга­
нического, динамического жеста. А средства разные.
И жизни разные. И разные «жертвы» . . . М ожет быть,
это и означает: не выбирать, не давать ответа? Но не
хочешь выбирать сам - выберут за тебя други е , и
ответ даст одолевающий м и р . Как говорит о себе
Мишо (в третьем лице, в предисловии к « Нездешне­
му» ) : «Так-то он выражает мир - тот, кто хотел от
него ускользнуть. Кому дано ускользнуть?»
Анри Мишо из м ира не вырвался и от него не ус­
кользнул , но зато выработал собственные, ни на что
не похожие средства сопротивления, которые с боль­
шим или меньшим успехом использовал в своих по­
пытках побега, а точнее сказать, в попытках наперекор
и насквозь. Теперь эти средства в нашем распоряже­
нии, в том числе и в распоряжении тех (вот к чему
был он неравнодушен ! ) , кому бежать некуда и наде­
яться не на что. Средства неразделимые в прежнем
«сожительстве» , которое, может быть, - время ре­
шит, - так и оставит вопрос без ответа.


200

8;�дю1 Казовой

В своем творческом единоборстве с миром этот че­
ловек, сочетавший внутреннюю застенчивость и ро­
бость с каким-то непредсказуемым и молниеносным
бесстрашием , был, пожалуй, изобретателен как никто:
таково еще одно - наглядное и общедоступное свидетельство его поразительно интуитивного (подчас
прямо-таки пугающего) ума. Н икогда и ни в чем ни малейшей «заезженности» ; разговор всерьез - то
же (и для него самого) полное неожиданных встреч
и сюрпризов хождение в неведомое. (Читавшие «опи­
сания путешествий» Мишо в различные фантасмаго­
рически-параллельные миры и страны магии навер­
ня ка и зумлялись «достоверности изображенного» .
Конечно, ничего тут не изображается: все возникает
из «Игры языка», из неповторимой речевой стихии.
Невообразимое, однако, держится не тол ько своим
словесным жестом, не только своим человеческим с человеком и вокруг него все возможно! - правдо­
подобием , с колько в первую очередь, может быть,
заразительной силой изумления: как для Сократа­
Платона философия начинается с изумления, так для
М и шо с изумления начин ается - и кончается им
же - поэзия и поэтическая мысль.)
Некто, только что с Мишо познакомившийся и
проведши й у него один час, так выразился о своем
впечатлении от беседы: «Он, как все посвященные,
настоящий ходячий парадокс; в сущности, таким и
должен быть всякий поэт. Ощущение было такое, буд­
то меня поочередно дубасили Гераклит и Паскаль». И
это - всего л и ш ь час (правда, час новичка; М ишо
вовсе не был «парадоксалистом» и не всегда был та­
ким «блистающим чудовищем»). А милейший профес­
сор Леонхард (переводивший Мишо на немецкий ;
автор первой монографии о его живописи) рассказы­
вал мне, как в 1 95 1 году, во время первого посеще-


А н р и М 1 1шо, близкий и лалекий

20 1

ния Мишо, с нарастающим ужасом вн имал четыре
или пять часов подряд его несмолкающему словесному
водопаду . . . привыкший к оди ночеству, погружений в
одиночество своего - а за какой-то чертой уже и не
своего вовсе - «внутреннего простора» , Ми шо явно
испыты вал физиологическую (духовная - рядом) по­
требность в разрядке, в живом слове «простора внеш­
него» . . . Или , быть может, так выговариваться требо­
вала - иногда - неистребимо в нем жившая жажда
очищающей пустоты! Выговаривался не потому, что
«Одиночество душило» (он, кстати сказать, отн юдь не
жил затворником: ходил и на выставки, и на концер­
ты, и в кино, не говоря уже о поездках и общениях) ,
а потому, наверное, - я это порой чувствовал , - что
надо было освободиться от еще «Не выплеснутого » ,
особенно в период усиленной работы.
Так что же, был ли он слишком «для поэта» умен?
На это отвечу, во-первых, что, как уже сто раз заме­
чали, требуемая (?) «глуповатостЬ» вовсе не означает
дубовой глупости, а во-вторых, что остр ы й , подчас с
насмешкой, всегда начеку, ум Мишо, каких бы «сверх­
специальных предметов» он ни касался , неотдели м
был от словесной игр ы - игры поэтическо й . ( А в
возможность, по нынешним временам , ген и ально­
невежественных или полуневежествен н ых самород­
ков, - я рассказал ему об одном таком нашем сомни ­
тельном курьезе, - о н совершенно не верил . ) Надо
было видеть, как он по-детски беззащитен перед об­
наженной, не нуждающейся в подсказке и, значит,
«неофициальной» силой поэзии (будь то короткие
записи Кафки или три стихотворения неведомой ин­
ди йской поэтессы) - и как отплевывается от всего
навязываемого, пахнущего «официальщи ной».
П . М . , мой литовский друг, накануне моей поезд­
ки, судя по одной из немногих (известных) фотогра-


202

Вадим Казовой

ф и й Мишо, увидел в нем настоящего «василиска».
Крупица истины в этом определении, вероятно, была,
но по существу - «пальцем в небо)>. Сам Мишо, кста­
т и , глядя однажды на эту фотогр аф и ю , ф ы р кнул :
« Надутый дурак!» Кто знает, его проницател ьно-хват­
кий, насквозь пронизывающий ум и впрямь казался
бы избыточным и чрезмерным, если бы не жил в нем
всегда - с детства остался - замкнутый и одинокий,
задумчивый и непокорный мальчишка (молчал-мол­
чал да вдруг как разразится! ) , если бы не ребячество,
не наивность и простодушие (даже! ) «изумляющего­
ся простака», если бы, главное, не его улыбка. Было
в этой улыбке что-то общее с харджиевской, и когда
я упорно п ытался вытащить из болота Н . И . , моей
заветной мыслью было свести его с М ишо. (Он ре­
ш ил уже Харджиева пригласить - да не успел: умер
вскоре) .
Н о сперва - о наивности. Человек, относящийся
к жизни всерьез, - и притом человек умны й , и при­
том знающий ее, жизни, мимолетность и «вес пыль­
цы)>, - такой человек не может не быть наивным. Но
это еше не все. Тут я вступаю в спор с Чораном; про­
должу этот спор. Чоран с Мишо приятельствовал, вос­
хищался и м , был к нему привязан, но он не может
ему простить одной фразы, сказанной однажды во
время обшей прогулки: М ишо признался , что при
м ысли о расставании с жизнью ему становится не по
себе. Жалко расставаться!
Вот тебе на: говорили оба о пустоте в одном и том
же номере журнала (и, по-видимому, не только в жур­
нале) - а тут вдруг такая жалость к себе и такая жал­
кая непоследовательность. Есть, конечно, различие и
в журнальных публикациях («Гермес», 1 98 1 г. , я уже
говорил) : у М иш о пустота истребляющая, но живая,
но экстатическая; у Чорана - пустота никакая, конеч-


А н ри М и ш о, бл из к и й и далеки й

203

ный пункт обреченности , призванной отрешенно-сто­
ически в этой пустоте раствориться. Чего уж себя и
мир жалеть: «случайный набор элементов»! Вот ког­
да к такому сознанию, к такому пробуждению при ­
дешь, и жизнь и смерть станут более выносимыми, а
в какие-то минуты - и радостными.
У Чорана в статье куда больше нюансов, но я сей ­
час не о нюансах, а о существе упрека.
Мишо с миром - точнее сказать, с миром в себе всю жизнь воевал : отсюда и его мысль, и его п оэзия,
и его живопись. Но воевал-то именно потому, что вместе с жизнью, с жизнью неразделимо - воспри­
нимал его всерьез. Больше того, не будь о н с миром,
с жизнью связан эмоционально или , как говорится,
«всеми фибрами души», не было бы ни М иша-поэта,
ни М иша-художни ка, ни просто того человека, кото­
рого ранним мартом 1 98 1 года я впервые - не без
опаски - встретил ... Мы с ним только что пообеда­
ли, вышли, продолжая разговор, на ули цу (он что-то
сказал о своем ощущении чужака во французской по­
эзии ) , и вот тут же перед домом на тротуаре, разго­
вор прервав, помолчав и как-то смуrnенно вдруг улыб­
нувшись, он ни к селу ни к городу произнес: «Вы еше
не видали , какие в Париже нежные по весне стены.
Такой голубоватый с розовым колорит... » Н е себя жал­
ко - парижских стен! С м иром-то воюет, сентимен­
тальности физиологически не выносит (хотя к горю
чужому - знаю! - чуток стыдливо), н о , ч итаем у
Тракля, «бывает, что и просветлеет душа, // Вспоми­
ная, как радость жила в человеке, тусклое золото веш­
них дней» (перевод А. Прокопьева). Тусклому золоту
и улыбнулся . . .
Эту улыбку я помню великолепно - тут память н е
подведет. Помню его насмешливые дурачества, помню
захлебывающийся, кудахтающий смех, п о м н ю , как
ликовал: «Нога зажила, смотрите!» - и с плясал п о


204

Вади м Козовой

дороге к автобусу джигу . . . но все градации ул ыбки
буквально врезались в память. Врезались - а не удер­
жать: куда-то плывут, мир в себе растворяют" . «рас­
п редмечиваюТ»! Есть у него и в « Плюме», и в «Не­
здешнем», и в «Жизни в щелях» всем теперь знакомая
улыбка-смешок: улыбка бритвенная - берегись!" вот­
вот полоснет. ( Встречаются здесь и хармсовские по­
лулюди-марионетки ; но не прозвище м , не сменой
статических ситуаций они , с позволения сказать, жи ­
вут; у М ишо они оживают в движении, в марионе­
точно-речевом жесте.) Есть и улыбка подспудная, чуть
п о мягче и , может быть, изумленней : в его к н и гах
графических (по-своему пародийных - вот к чему
сводится литература". чем хуже слов?), - которую чув­
ствуешь, глядя на тучи , на легионы куда-то несущих­
ся, лезущих, тянущихся , карабкающихся , движущих
пространство штришков-человечков. Есть, наконец, и
улыбка совсем почти не ощутимая, младенчески-блуж­
дающая, в нашептываемых, наборматываемых поэмах,
заговаривающих от беды и горя («Иниджи»), или в
некоторых акварелях с едва просвечивающими в блед­
ном воздухе волокнистыми, лианообразными фигура­
ми. Н о я сейчас не о них, не об этих улыбках.
А градаций - великое множество: целый том мог
бы составить по незабываемым улыбкам Мишо. Ка­
кая же главная, в какой «ОН весь»? С улыбкой лука­
вой, когда я засиживался (пришел-то по делу) , пода­
вал плащ, валявшийся на стуле, куда я его бросил по
приходе. С улыбкой «море по колено», на приеме пос­
ле его вернисажа (май 1 982 года; он, кажется, впер­
вые видел меня «выпившим»), в глаза заглянул и хлоп­
нул по плечу: « Ну что, как в Москве?» С ул ыбкой
шутливо-приятельской (с игрой, но без панибратства" .
хотя были уже, с а м заметил , copains, «кореша»), по­
грузив со мной вместе - отговаривать было бессмыс­
ленно - гору подаренных книг в такси , махнул на


205

Анри М 1 1 1 1 ю . близк и й и дал с ки ii

прощанье рукой: «Addio!» С полуулыбкой виноватой
(за которой - проклятия себе . . . и самоирония) вышел
однажды в тапоч ках - скандал ! - и оправдывался
дурн ым самочувствием. С улыбкой «рот до ушей» уж эту-то никогда не забуду - теплым летним днем
(так что яркое солнце сливается в воспоминании с той
незаходящей улыбкой), почти не меняя выражения ,
долго меня провожал ; перед самой встречей час или
два говорил о моей поэзии по телефону с Сувчинс­
ким (их, кстати сказать, я тогда помирил ) , а тут я
вхожу и с места в карьер читаю новый , как будто
более «речевой» перевод своего заветного. (Француз­
скую книгу, то есть переложение, мне, в сущности ,
навязали ; я все твердил: непереводимо! а требовател ь­
но- недоверчивому - «меня на мякине не п р о в е ­
деш ь» - М и ш о отвечал по- гордецки : « В ам - как
угодно. С меня достаточно существиванuя в русском».)
С того самого дня , каковы бы ни были недоразуме­
ния и даже ссоры, поэтическая дружба (и сотрудни ­
чество - если учесть пятнадцать-двадцать точнейших
по интонации, ему обязанных переводных строк) ос­
тавалась непоколебимой. А все началось с улыбки . . .
Н о я все-таки и не о ней и не обо всех предыдущих.
В тот год, когда осенью умер Мишо, я писал вза­
хлеб - да так и не кончил - «свободное размышле­
ние» об улыбке через века. ( Н .И .Х., прочитав, отклик­
нулся: «Улыбка мир спасет!») Не о всякой опять же
улыбке: о той , «что после последнего одоления, пос­
ле слез и смеха сквозь слезы, вырывается невесть от­
куда и плывет по воздуху неведомо куда, не твоя , не
моя и не дядина, - мятным облачком, колечиком не­
слышным пронизывая крепь и твердь мировую, смы­
вая застойные очертания, распредмечивая п остылое,
выпрямляя погиблое, распредмечивая его снова» .
Я бы не хотел , чтобы кто-то подумал, что Миша
только и делал что улыбался.
. .


206

Вадим КозовоИ

Улыбка всегда была редкостью, пусть даже сегодня
мелькала чаще. И об этой поражающей редкости я
первым делом заговорил после приведенных слов:
« Редко встретишь эту улыбку в гуще латинской
расы.
Ту, что видел , когда прощался со мной, стоя в две­
рях, М . : все вокруг черно-белое, а улыбка - в цвете.
Беспричинная, от "полноты понимания" . А понима­
ет-то она - что? Да ничего. Нет у нее " предмета", и
смех е й не брат».
« Н ичто» и «все», как известно, сходятся без труда;
им и сходиться н е надо: двуликий Я нус. Поэтому
вспомнил я там же одного лагерного приятеля (о нем,
кажется , и М и ша рассказывал); звали его Вася Чай­
кин. Худенький , маленький, чудак и молчун, имел он
странный обыча й . Стоим где-нибудь в зоне втроем ,
вчетвером , о высоких и низких предметах беседуем . . .
подойдет Вася, чуть прислушается бочком, с полусло­
ва п о ймет - и, рукой махнув, улыбочкой хмыкнув,
побредет дальше, невесть куда, покачивая головой . . .
что уж тут толковать! Вовсе н е идиот был, совсем не
глуп, но лишь улыбкой все понимал - и все раство­
рял в ней (себя в том числе?) до полного уничто­
жения.
М не вот и кажется, что у Мишо такая именно была
заповедная улыбка - не сама по себе, не отдельно от
других, а во всех, пусть неравномерно, разлитая: одна
пустота - и множество жизней. Не эта ли самая улыб­
ка ( « Н а пути к смерти») появляется в последний миг
у «матери М ишо» (беру в кавычки - а напрасно: это
и поэзия , и легенда, и самый простой - простей­
ший - рассказ)? Не то жизнь улыбается смерти, не
то смерть - жизни, а в самой улыбке - молодость и
свобода. Тихий - одной улыбкой - экстаз.
В одном своем тексте М иша меЖду прочим (в снос­
ке! ) делает предположение, что если наша смерть -


Ан р и М и uю , близкий и дал е ки й

207

пустота, то, может быть, даже и эта пустота не пуста:
нас нет, есть сплошной, бесконечный, недифференци­
рованный экстаз. Все это лишь догадки. Знал ведь, что
из бездны вышел и в бездну уйдет. Но вот в октябре
1 984 года я ему позвонил, чтобы договориться о встре­
че, в частности и по поводу приглашения Харджиеву
(условились несколько дней назад; до того не виделись
долго, говорили по телефону) . Мишо объясняет, что
сейчас это невозможно, что ему, вероятно, вот- в от
придется лечь в больницу. Я разочарован, п очти раз­
дражен (ничего, в сущности, не понимаю - не то что
умирающим, даже стариком не мог себе Мишо вообра­
зить). Отрывисто произношу: «До свидания». И вдруг
слышу в ответ (дошло далеко не сразу - а мучит, как
наваждение, до сих пор) растянутое по слога м , какое­
то почти торжественное или заклинательное: «Я вам
говорю: до сви-да-ния!» Там? Нет, думаю, подразуме­
валось: здесь (через несколько дней он скончался; не
выдержало сердце).
За три или четыре года до смерти Мишо записы­
вает: «Что бы с тобой ни произошло, никогда не по­
зволяй себе - нет большей вины - воображать себя
учителем и даже учителем скверным. Тебе еще мно­
го осталось сделать - невообразимо много, почти все.
Смерть сорвет незрелый плод». Что тут м ожно еще
добавить? Добавят, может быть, его книги, его живо­
пись, его поэзия и мысль. Им - дозревать" .


«ПУТЕ Ш ЕСТВ И Я »
АН РИ М И ШО

(«Варвар в Азии» и «Нездешнее») 1

Анри Мишо - прежде всего поэт, самобытнейший
и ни на кого не похожий, один из крупнейших по­
этов ХХ века. Таковым он остается во всех своих
«странствиях», ибо он поистине «странник на земле» ,
только странник не отрешенный, не ангелический, а
явно неравнодушный, наблюдатель, умеюший изум­
ляться , негодовать и сострадать, но главным образом
изумляться Другому, что в эпоху, всякое массово пе­
ревидавшую и ко всякому массово же притерпевшу­
яся , является исключением uеннейшим и редкостным.
Острый ум и пронизывающий насквозь взгляд, помно­
женные на ненасытную жажду знаний (он был чита­
телем столь же заядлым, сколь и разносторонним), а
главное, вооруженные словесным даром , великим
множеством интонаuий, их краткой , точной и не­
рвной скорописью, позволяют Мишо на каждом шагу
улавливать странность окружаюшего бытия, вместе с
тем заражая нас чувством ее достоверности. Никто,
быть может, так молниеносно и с таким вживанием
не умел схватывать динамический :жест, характерный
не только для человека и зверя, но и для растения ,
любого предмета, для распахивающихся отовсюду про­
странств (это умение свойственно также Миша-худож­
нику). Где бы, однако, ни проходил этот вечно дивя ­
щ ийся странник: в Южной Америке или в Ази и , в
краях фантастических и воображаемых (порою по­
босховски «воссоздаюших» реал ьность ) , среди об1 И з заявки в издательст1ю « П рогресс» ,

1 990


« П уге шсств 11 я » Анр и М и шо

209

манчивых наркотических бездн ил и н а грани снови ­
дений и бодрствования, по листам своей живопи с и ,
по рисункам душевнобольных, в собственном теле
( вплоть до его экстаза или страдания) либо попросту
в нашем катастрофическом мире, к которому он все­
цело принадлежит, хотя не разделяет его безуми й , он всегда трезв, всегда настороже и , «приближаясь»
к роящейся жизни с почти энтомологической скру­
пулезностью, даже в свирепости , в сострадании и вчу­
ствовании стремится непременно сохранить дистан ­
цию (в том числе и по отношению к себе самому) ,
выражаемую обычно неподражаемым черным юмором.
Читать Миша не просто интересно и поучительно;
это чтение - урок мудрости для всякого вдумчивого
читателя, ибо заставляет его взглянуть со стороны трезво, критически, беспощадно - на себя, свое вре­
мя , свое место в природе и мире, а вместе с тем и н а
сам этот мир вкупе с его цивил изацией . В этом отно­
шении творчество Миша сродни лучшим страни ца м
русской литературы, хотя внешне, п о сухости тона, п о
невозмутимой улыбке о н - обязанный многим Рембо
и Лотреамону - подчас близок французским класс и ческим моралистам и конечно же Свифту.
Самые яркие, или, лучше сказать, самые остр ы е ,
из «путешествий» М и ш а - «Варвар в Азии» ( 1 93 3 ) и
« Нездешнее» ( 1 948, возможно перевести и как «Запре­
дельное»). В первой из них Мишо не столько описы­
вает свое действительное путешествие ( И ндия, Кита й ,
Цейлон, Япония, Малайя . . . ) , н е столько рассказы ва­
ет или повествует, сколько, по собственным слова м ,
«странствует наперекор, чтобы изгнать из себя свою
родину, свои всяческие привязанности и то, что на­
вязло в нем - и ему вопреки - от культуры греческой
и латинской или германской, или от привычек бел ь­
гийских» . Книга, разбитая на главы , а внутри их - на
небольшие параграфы, строится как цепь наблюден и й
и размышлений, подчас неожиданных, молниеносн ых,


210

Вми м Козовой

всегда оригинальных и проницательных; без конца,
как в калейдоскопе, меняя углы зрения (быт, обычаи,
эрос, рел игиозн ы е тради ци и , искусство . . . ), М иш о
исподвол ь, часто с лукавым или свирепым комизмом
«сталкивает» наблюдаемое с европейскими мерками ,
нелепость, уродство либо психологическую ущерб­
ность которых обнаруживает и там, где читатель мень­
ше всего склонен ее заподозрить. Впрочем, нет здесь
н и какой сентиментальствующей «фол ьклористики».
Стремясь вникнуть и вжиться в органическую осно­
ву иной жизни , в ее духовную или душевную «пру­
жину» , позволившую ей просуществовать долгие сто­
летия за пределами той истории, которая понимается
как вечно меняющийся горизонт новиз н ы , Мишо
сохраняет пол нейшую независимость суждений: мно­
гое из увиденного - в обычаях, в отношениях соци­
ал ьных, в политике (причем не только в том , что
навязано колониализмом) - он отвергает с такой же
естественной прямотой, с какой восхищается, скажем,
китайской музыкой или одухотворенной статью ин­
дусов. В сущности , его путешествие - это экспеди­
ция н а поиски самого себя или , быть может, того в
себе, что принято теперь называть «общечеловечески­
м и ценностями» (применительно, разумеется, к лич­
н ы м критериям), но вместе с тем это одно из самых
непредубежденных и самых занимательных открытий
Востока, какие нам до сих пор известны .
И ные открытия ожидают читателя в « Нездешнем».
Это, собственно, сборник, составленный из трех книг,
но собранное в н ем едино по духу и стилю, как, быть
м ожет, ни одна из основных книг М ишо. Здесь пред
нами - жизни неосуществившиеся, которые, однако,
при всей их странности и даже чудовищности, могли бы
быть. О н и и есть в этом поэтическом репортаже, где
перед глазами читателя развертывается мир необыкно­
вен н ы х, подчас жесточайших фантасмагори й , насе ­
л е н н ы х существа м и и сообществами настол ько по-


« Путе ш ествия » Ан ри М и ш о

21 1

разительными , что лишь невозмутимость описаний на­
ряду - и по контрасту - с неподдельным изумлением
самого автора, его свирепым либо сострадатель н ы м
юмором позволяет нам уверовать в реальность такого
человекоподобия и его диковинно й природной среды.
Общественные институты, религия, армия, обычаи,
любовь, но также само естество в своих, казалось бы,
незыблемых законах - все поставлено здесь под знак
абсурда, хотя все это, по сути, есть только возмож­
ность или вероятие абсолютно Иного , которое как
таковое, даже отвергнув, надлежит прожить (а следо­
вательно, и принять как судьбу) . Ибо если эти фан­
тасмагории держатся, то не с.только силой и логикой
воображения , не столько, быть может, его воплощен­
ностью в слове, сколько человеческой достоверностью
невообразимого. Годы написания книги в этом смысле
знаменательны: мало того что они показали , на что
с пособен в своей чудовищн ости человек, о н и еще
подсказали - только лишь подсказали! - на что бу­
дет способен преображаемый человеком мир, так что
фантазия Мишо оказывается своеобразной и грой зер­
кал - игрой , подчас увлекательной , порой даже ко­
мической, но вместе с тем , в самой своей «запредель­
ности», и - пусть невольным - предупреЖдением.
В предисловии к книге Мишо п ишет об ее авторе
в третьем лице: «Так он выражает мир - тот, кто хотел
от него ускользнуть. Кому дано ускользнуть?» П одоб­
но Кафке (с которым его иногда сравнивают) , М ишо
из м ира не вырвался и от него не ускользнул; он зато
выработал средства самозащиты , которые с большим
или меньшим успехом использовал в своих попытках
побега. И он, конечно же, был бы рад, даже счаст­
лив, если бы они пригодились тем , кому некуда бе­
жать и не на что надеяться . . .


ЗАВЕТНЫ Е М Ы СЛ И
АН Р И М ИШО
В течение месяца во Всероссийской библиотеке ино­
странной литературы с успехом проходила выставка ра­
бот великого французского поэта и замечательного ху­
дожника Анри Мишо. И вот теперь, по ее завершении,
мо;;1сно сказать, цто наконец состоялось пусть запоз­
далое, но настоящее открытие Анри Мишо в России.
Выставку, на которой были представлены лучшие жи­
вописные работы Мишо разных периодов (некоторые из
них выставлялись в нью-йоркском музее Гуггенхейма, в
парижском Центре Жоржа Помпиду, в токийском му­
зее."), «графицеские книги» Мишо, издание его поэти­
ческих произведений сопроводили литературные вечера.
Организатором выставки 11 ее «литературным комис­
саром» стал :живущий во Франции русский писатель и
поэт Вадим Казовой, друживший и сотрудничавший с
Анри Мишо.
Живопись и другие материалы для выставки, орга ­
низованной при поддержке французского Министерства
иностранных дел, российского Министерства культуры
и Франиузского культурного це11тра в Москве, бьиzи пре­
доставлены парижским музеем современного искусства
(Центр Жоржа Помпиду), парижскими художественны­
ми галереями и частными собраниями.
К открытию выставки бьиz приурочен выход в свет
в издательстве «Рудомино» под общей редакцией В. Ка­
зового книги избранных стихов Мишо, его размышлений
и текстов о нем, переведенных Борисом Дубиным. Ил ­
люстрирована книга рядом работ Миию, представлен­
н ых на выставке. Открывает сборник большая статья
В. Казового, в которой воспоминания о Мишо. Попыт­
ки его портрета «в главном жесте», страницы о его


3аветные мысли А н р и М и 11ю

213

творчестве переме:жаются страницами исповедальными
и размышлениями о судьбах поэзии - и искусства вооб­
ще - в эпоху <<последнего поэта».

«0 месте Мишо в литературе говорить изл и ш н е ,
тем более что всякой приписанности к месту он и з ­
бегал прежде всего , - пишет В . Казовой . - Ч т о его
сравнивали со Свифтом и Кафкой, что им восхища­
лись столь разные люди, как Андре Жид и Б орхес,
Унгаретти и Маритен, что о н - н е из кокетства, а со­
вершенно естественно - отказался от всех мыслимых
и немыслимых премий и наград. Этого ни на кого не
похожего поэта, однако из тех очень немн огих, ч ье
творчество определило лицо уходящего века, нужно
ч итать много - и не " избранные отрывки " , а кни ги . . .
Н о выставка посвяще н а прежде всего живописи
Миша ... Скажу одно: это не "рисунки поэта " , не " от­
ходы письменного и кн ижно го време ни " (в этом
с мысле она не имеет н и чего общего н и с ф а нта­
смагориями Гюго, ни с символически-мастеровитой
пластикой Блейка) , а соверше нн о самостоятель н ы й ,
изобильн ы й количестве нн о и в высшей степени раз­
н ообразны й по техн ике и материалу поиск. Выстав­
ки М иша-художника , в том ч исле ретроспективные,
за последние тридцать лет прошли по всему свету,
отрадно, что теперь - лет десять н азад это б ыло н е­
мыслимо - и у нас в России познакомятся наконец
с тем, кого я решусь назвать (на сей раз примен итель­
но и к живописи и поэзии) великим м астером орга­
н ического и ди н амического жеста».
Мы публикуем своеобразный постскриптум В. Казо­
вого к его цитируемой выше статье.

В конце марта 1 9 8 1 года, через месяц после моего
приезда в Париж, Анри М и шо в одну из первых на-


2 14

Вадим Казовой

ших бесед сказал : «Вам нужно увидеть Сувчинского.
Пусть п очитает вашу поэзию. Он, как никто, открыт
всему новому» .
Кем был Петр Петрович Сувчинский (основатель
в месте с Н . С . Трубецким евразийства, выдающийся
музы ковед, крити к и п убли цист, ближа й ш и й друг
Стравинского . . . ), о том сейчас говорить не стоит. Кое­
что я о нем п исал. О том, как он стал моим другом и
ч итателем, я тут рассказывать тоже не буду. Расска­
жу о другом. Когда я ему позвонил, трубку сняла его
жен а М арианна Л ьвовна (дочь Льва Платоновича
Карсавина). На ее вопрос «Кто вы?» я , растерявшись,
не знал, что ответить, и, раздосадованный, почти обо­
зленны й , выпалил просто и однозначно: «Я поэт».
Впоследствии Марьяна (чье имя я быстро переиначил
на русский манер) рассказывала, как была ошараше­
на и шокирована этим моим ответом. И она, разуме­
ется, полностью была права. Кто может сказать о себе:
«Я поэт»? Н икто. И тем более сказать не в процессе
п исьма (ведь именующий не называется) , а в быту, в
п овседневности , в мире , в котором незримый поэт
лишь спорадически сосуществует? . .
Итак, н и кто. Прошу задуматься : н икто, именно
н и кто, и меет - единственный! - право на такой от­
вет. . . подразумевающий , несущий в себе десятки и
сотни других. Н и кто может назвать себя поэтом не
потому, что поэт безымянен, что поэзия не профес­
с ия , не статус и вообще не какое-то место в мире, а
просто потому, что никто может назвать себя кем
угодно . . . и поэтом, возможно , лишь в первую очередь.
Но разве никто нам ответит, кто у нас в этом мире
никто? Наивный, казалось бы, псевдоним Иннокен­
тия Анненского: « Н ик. Т-о» - был знаком не столько
великой скромности, сколько великого притязания. А
вот те, что хором распевали (еще поют кое-где): «Кто
был ничем, тот станет всем», - лгали себе и другим


Заветн ые м ы сли Анр и М и шо

215

изначально; быть никем как раз и означает быть всем,
то есть чем угодно. С чего за пределам и поэзии на­
чинается и чем внутри времени исторического кон­
чается такое притязание (и соответстве нно такое обо­
ротничество ) , теперь известно каждому.
Но я хочу обратить ваше внимание на другую сто­
рону дела. Спросим себя: а кому позволено задавать
нам вопрос «кто вы?». Ведь, в сущности говоря, и во­
прос этот, звучащий из чужих уст, столь же непоме­
рен, чудовищен и, пожалуй , нелеп , как приведенный
выше ответ. Н и друг, ни враг, ни даже посторонний
равнодушный человек, который для нас п о чти никто,
такой привилегией вопрошателя не обладают. Разве
что Сфинкс . . . Но тот задавал вопрос не ли ч н ы й, а
родовой, и когда получил разгадку, то есть вступил
поневоле в общение с человеком, ему, как я уже пи­
сал («Поэт в катастрофе» ) , осталось лишь раз навсег­
да исчезнуть вместе с мифом в волнах.
Все становится ясно при прочтении текстов мис­
тических, западных или восточных. Если на вопрос
«Кто там?» благочестивому, как подсказывает нам су­
фийская легенда, полагается ответить: «ТЫ» или «Ты ,
Господи», - и если на ответное «Я» дверь ему открыта
не будет, значит, спрашивающий (но кому же позво­
лено спрашивать?) отождествляет себя с Богом, а свой
вопрос - с божественным испытанием. Так и в рейн­
ской мистике, которую хорошо знал М ишо. Так и в
хасидизме, о чем повествует неравнодушный к этой
теме Бубер. Не совсем так - аналоги легенды повсе­
местны - в дзэн-буддизме, где вопрошающий учитель,
отождествляя себя с ничем, задает вопрос как Никто.
Никто и должен в ответ пробудиться.
Вот я и подошел к Мишо, к представляемой се­
годня книге и к основной мысли собственного тек­
ста, который эту книгу открывает. Я с Мишо дружил,
тесно с ним общался, верно, мне кажется, его чувство-


216

Вади м Козовой

вал, но я мог бы лично его и не знать, воспомина­
ний и свидетельств о нем не читать, только вслуши­
ваться в е го книги , такие разные, вглядываться в
живопись, такую многообразную, и все же уловить тот
главный , может быть, :жизненный жест, каким опре­
деляется , на мой взгляд, сама форма его долгого по­
иска или пути - вытягивающийся незамкнутый эл­
липс. Путь от одного к другому, путь, множащий одно
в друго м , всякое одно распыляющий, - путь, одна­
ко, не в ничто, а в никто или, как сам Мишо выра­
жается , во « В селенную без предпочтений». Эллипс
движущийся, блуждаюши й , ищущи й , поиском без
конца растягиваемый, пустот о й в пустоту раскачи­
ваемый - в пустоту живую, э кстатическую, динами­
ческую, энергетическую или просто, как он о ней
сказал, «неизреченную».
Ч итая М ишо - а я надеюсь, что его в России нач­
нут наконец читать всерьез, - следует помнить его
неприятие всякой самоидентификации и, даже в не­
доумении, не предъявлять автору испытующих вопро­
сов, подобных вышеприведенным. Кто мы такие, что­
бы Ждать от ·него однозначного ответа? М ы лишь
приближаемся к никто ( Бога всуе упоминать не сто­
ит), когда отвечаем изумлением на то изумление, ко­
торы м пронизаны книги Мишо, а возможно, и его
живопись.
Если прочитавшие эту книгу - а в ней только ма­
лая кроха того, что написано о Мишо и что написал
он сам, - почувствуют в себе хотя бы легкое дыха­
ние такого ответного изумления, свою задачу, учиты­
вая и выставку, я буду считать выполненной.
1997


ВМЕСТЕ С СИМА
Пустыня не терпит соглядат аев
Умолкает ли в конце концов слово? П одождите.
Скоро узнаете.
А умеет ли живопись говорить? Прислушайтесь.
Глухой гул и взрывы, и еще далекий шорох там, в пе­
щерах.
Он повторяется тысячу раз, растет и сникает, вы­
дохшись. В путь! У дороги два конца: Земля и Н ебо,
Зелень и Влага идут, накренясь, на огонь, безмолв­
н ы й вертикальный горизонт искрится поэзи е й . И
вдруг камень . . .
Разрыв, слепая пустота, - неужели это и есть ви­
димое? Пустота звучит громче, чем целая верени ца
полотен . На полотнах она создает свои бесчисленные
пространства.
Было мрачное, тяжелое, ребяческое предчувствие;
и была дрожащая рука, паника, надвигавшаяся пунк­
тиром, терявшаяся в бесформенных розовых объемах
и в коричневом, в беспамятном.
К чему же эта Греция, эта Античность - не более,
ч е м Анти ч н ость? Куда так хочется н е п р и м ет н о
укрыться с головой? А м ожет быть, это нагроможде­
ние пластов - Китай? Какое п ечальное дородовое
гнездо! Ни лап, ни когтей; растет дерево, плывет жен­
ская фигура; и птица - это только простыня, подуш­
ка. И вдруг гроза. . .
Герой проводит одну чистокровную линию; о н жи­
вет, проходит сквозь предметы, разрушая их. Его про­
странство плоско, оно полно до краев, но при этом
открыто взору от края до края - подумать только!
Хрупкое и неприметное упорно крадется к тому
месту, не отмеченному ни вехами, ни огнями, где про-


218

Вадим Козовой

странство существует ради пространства, где плита
аукается с плитой , капля с каплей. Глаз обнажается,
теряется; затем складками падает покрывало. Шепот
несказанного.
Когда изучают «творческие периоды» художника,
его рассматривают как нечто законченное, поддающе­
еся анализу, в отличие от поэта. П ервый многое по­
казывает нам, не показываясь сам. Второй говорит с
нами, не умолкая. Но, говоря, он делает тысячи кру­
гов , стремясь показать то, что не имеет имени. И вот:
есть взгляд из-за картины, который сквозь стены от­
даляет ее от вас. И есть другой взгляд - взгляд чело­
века, стоящего перед карти н о й , ваш собственн ый
взгляд: несмотря ни на что , вам разрешают войти
внутрь. Наконец, центральный, самый выверенный:
именно там все сходится , там затягивается пустота:
отсюда сверхнапряженное, судорожное неслияние.
П р изма, которая хочет стать кристаллом. Она и есть
кристалл. Сделайте усилие! Вас ожидает нелегкое при­
чащение.
Суровый прием: измолоченный Бедой, суженный
зрачок сдается на милость огня. Конечно, равновесие
это зыбко. Огонь слаб, бледен ; но подождите немно­
го: еще не все потеряно, узел растет, движется и на­
конец взрывается. Скоро послышатся залпы, преду­
предительные выстрелы; их не надо считать; приходит
поэт . . . Свет! И вот уже слышен шепот.
« Молчи , художник». - «Ах! Тут я, пожалуй, оста­
новлюсь, любители подсматривать». Кто за кем п од­
сматривает? Он бредет в одиночестве по непроторен­
ным дорогам и кажется привидением тем, кто знает
все. Но их «все» гаснет на пороге его лабиринта. Глаз,
этот ненасытн ы й болтун, пожираемый пожиратель ,
бросает его туда, к ногам Минотавра. Он, столь сми­
ренный - яростны й ! . . Туда, на свет лампы, на белый


Вместе с С и м а

219

экран бросает он куски сине-зеленой фосфоресциру­
ющей ночи. П ричащение? Быть может. Но прежде
всего - стена, то, что нужно для глаза: непроницае­
мость, преграда.
Ощетинившаяся гора... она либо вызывает мгновен­
ную страсть, либо отталкивает.
Ведь, может быть, именно тогда, когда о такую'
глыбу - отталкивающую, неприступную, строптивую,
плотную, цельную - бьются, не в силах одолеть стра­
сти, наши слова, жесты, взгляды, порой перенимаю­
щие ее немыслимую твердость, но чаще - прорыва­
ющиеся, пронзающие - несчастье и гроза - те глаза,
которые умеют светиться , те уши , которые ничего не
слышат, - именно мы слышим голос красоты , слы ­
шим то, что говорит она о себе.
И если мы согласны с поэтом, если красота едина
и всеобъемлюща, что остается художнику с его разъяс­
нениями, впрочем, немногочисленными? выбираем
поэта, если в П рекрасном нет места для двоих, что
остается художнику? Но я не здесь, этого должно было
бы хватить. Лукарны, пожалуй даже окна в вообража­
емое, какими бы надсадно символическим и или м и ­
фологическими о н и н и были, не открывают нам - за
исключением тех редких случаев, когда мы забываем
о растроении нашего взгляда,- ни другого неба, ни
такого натурального и чистого явления , как просто
лицо - цельное до бол и , не сводимое ни к чему дру­
гому. Образ - чего? Отношение - к чему, к какой
глубине? нет ответа. Тупик. Без всякой п одоплеки ,
голая видимость мира говорит за всех, говорит кра­
сота, шепчет на языке, которы й , гранича с немото й ,
заглушает все остальные. Распахнутая настежь, ослеп­
ленная в художнике близостью смерти, она замирает
там - голубое на голубом, белизна и вспышка света там , где даже солнцу нечего делать. Старое светило
тонет, растворяется. Цвет его фиолетов.


220

BaЛJt\1 Козовой

Ведь взгляд, освещающий эту н аготу без амальга­
мы, должен быть ослеп ител ьнее звезды. Вот почему
это история взгляда. Свои ми бесчисленными плоско­
стями, почти не знающими геометрии, мягкю1 , изры­
тая земля готовит ему ложе. Она отдается тому, у кого
уже нет больше сил терпеть.
Но разве ложе - не та же рана? Кто поверит сно­
видческим проговоркам? Что может быть стол ь же
открытым, и днем и ночью, как рана?
Сумере ч н ы й коготь вел икого З веря проuарап ал
шкуру художника, шершавую шкуру.
Э поха колючей проволоки , эпоха запретного и не­
сказанного, все время на краю последнего взрыва, вхо­
дит в тесноту его жи вописи . Не затем, чтобы там
уютно расположиться . Придавить ее своим задом .
Порой ближе всего к отказу, кривой линии време­
ни, - вертикаль в пространстве. Они пересекаются,
составляют единое uелое. И это не предвещает лег­
кого выхода. Нерасколовшееся я й цо скользит, стано­
вится пустотой кристалла, сверкает навстречу будуще­
му: возвращению?
Н ет ответа: один uвет выпытывает у другого.
Итак, здесь ничего не делается в истерике, напо­
каз, здесь нет театрального шутовства: здесь правят
ожидание и жажда видеть. В этих жестах - хвалебная
песнь бедности. Н ежными, зябкими л иниями худож­
ник щуп ает, ласкает чаши с воздухом, каменистые
бескрайние поля: так застигнутый ночью в волчьей
степи мальчик касается плеч своей бедной печальной
подруги. Вещи поворачиваются, направляясь к одной
световой точке. Все в одном, все сеет отражения и
стремится к снегу . . . Пусть падает!
Во времена Беды поистине невосполнимые поте­
ри несут не те, кто вопит, кто бросается на арену как
разъяренный бык, но молчальники , те, кто умеет и
держать удар, и н аносить ответный только неизлечи-


В месте с С и м а

22 1

мой болью, скрытой в их существе, те, кто могут со­
противляться кому-то где-то. Они не выкр и ки вают
свое имя, они его вынашивают, «высиживают» как
птенuа, - обреченные на неуспех, - и остаются в сво­
их уголках и закоулках, в забвении, в темноте , с за­
жатым ртом, жалкие, проклятые.
с поэтом - хотя мы ВИДИМ его только со спины должна вернуться к нам память.
Обуздаем собственную боль. Немного пройдем п о
его борозде. Ищите чистоту в век самозванства, но это
не удастся , если в оскорбленном глазу останется хотя
бы одна слезинка справедливости , в виду ее предна­
чертанного конuа. П раведн ик носит на дне своей
дырявой сумы нескол ько непроросших колосков.
Упрямые, они рвутся вверх, ждут своего часа. Слы ­
шен шепот . . .
И вдруг - страшный грохот, о н и вздыхают: буря . . .
Вот уже дикий рев: но н и одной морщины на лбу . . . При ­
ходит наконец человек, бедный, натянутый как пружи­
на, четки й ; его руки умеют трудиться лучш е ваших
ушей, а его спина не склоняется даже перед любимы­
ми. Складка к складке, по крупинке, невозмутимо он
сворачивает свою боль в клубок, и , вдруг п оявившись
на сломанном дереве , она взлетает сизым голубем и
летит через принадлежащие всем пространства. П ро­
странства, которые вечно обращают к нам чье-то слово.
Скажи мне, художник, как вынести на свет тяжесть
мертвого листа в таком холоде ? Говорить точно, не­
громко, неподкупно, как звезда, тающая где-то там ,
далеко? . . Т ы н е можешь мне ответить: я задыхаюсь.
Да, скрюченный морозом лист, мертвый . . . а земля?
Он начался с моря и кончается рекой .
12 апреля

1981


ПАМЯТИ
ОЛЕГА П РОКО ФЬЕВА1
Публикуемый текст был написан в два приема. Во
время н а ш е й встречи в Л о ндоне в самом начале
и юня - как недавно это было и как свежа еще наша
фотография! - я попросил Олега Прокофьева напи­
сать что-либо памятное о Сувчинском для готовящей­
ся в М оскве книги. Вскоре после моего возвращения
в П ариж я его воспоминания получил . Несколько
легких, характерно личных по тону, почти разговор­
ных штрихов: не хватало, быть может, «общего зна­
м е н ателя» . П отом , за два дня до моей поездки в
М оскву (совсем почти вчера ! ) , Олег у меня был и
принес дополнение. Ему захотелось - он как будто
оправдывался - взглянуть на Сувчинского со сторо­
ны. Со стороны, конечно, своей , более отчетливой и
сдержанно полемичной.
Мы с ним, как ч асто бывало при встрече, обедали
неподалеку в ресторане. Когда вышли на улицу, он
вдруг с некоторым смущением говорит: «А все-таки
я отца уже на семь лет пережил» . Я обратил внима­
ние на «отца» - постоянное равнение, непреходящее
отцовское присутствие и тайная власть. (Олег оставил
у меня машинописный сборник рассказов С.С. Про­
кофьева: авось удастся найти в Москве приличного
издателя. ) А вот смыслу сравнения и слову «пережил»
я значения не придал. Мало ли что". Элегическую,
даже извиняющуюся ноту, вероятно, уловил, а пред­
чувствие - как расслышать? Прощаясь, Олег был осо­
бенно трогателен - не так, как обычно. Всего жест
1

Заметка сопровождает мемуарны й текст О. Прокофьева.


П амяти Олега П ро кофье ва

223

один, дружеский и застенчивы й. Странно и , м ожет
быть, нелепо эту мелочь вспоминать, но ведь то, чем
жизнь - наша общая , временем сочетаемая , единой
судьбой ведомая жизнь - пронзительно дорога, как
раз и соткано из таких мелочей " .
Удивительно легкий , душевно подвижный, иногда
почти по-детски непосредственный, но и сдержанны й ,
самоироничный (ироничность в этом случае - про­
изводное), стыдливо-совестливый человек, Олег от
природы был наделен тем особым обаянием, которое
прежде называли «внутренним изяществом». Сочета­
ние неодолимого, не до конца понятного, не п одда­
ющегося расшифровке отцовского «завета» и органи­
ческого , естественно впитан н о го влияния мате р и :
Олег, думаю, был, в сущности , «мамин сын». Ч ело­
век многосторонне талантливы й , умевший видеть и
слышать, изумляться и размышлять, в котором за не­
истребимой деликатностью угадывалась несомненная
твердость. Твердость ранимая, беззащитная, смертная,
зато неотчуждаемая, своя, как в поэзии или в плас­
тике своя (из его стихов строчка) «малая реальность».
Твердость, врожденная или благоприобретенная , ска­
зывалась, на мой взгляд, и в том , что при всем своем
неравнодуши и коллективными страстям и Олег н е
питался; они его н е обуревали .
Он слегка п остарел - только внешне - з а п о ­
следние два-три года, н о по-прежнему - голос, по­
ходка, какая-то даже нескладность эмоционально-от­
зывчивого, хотя и скупого на бурные проявл е н и я
существа - иной раз казался настоящим мальчишко й.
Дружны мы были лишь семь-восемь лет, не так уж
часто и виделись, но я незаметно, сам того не заме­
чая , успел к нему привязаться. Общение с ним дава­
лось так просто, так легко, так естественно . . . а ведь
эти банал ьные определения вовсе, оказывается, не


224

Вадим Казовой

банальны, когда относятся к разговорам - пусть не «В
глубину» - о самом существенном , когда это суще­
ственное годам и , бывает, держишь вынужденно в
себе. "
Как внезапно и как молниеносно! Вот уж поисти­
н е : у н е сл а ! Л егкая с мерть - одно уте ш е н и е для
«встречного» , для друга, временно задержавшегося ,
для того, кто покамест не знает, каково оно, время
(еще наше ! ) , в такое мгновение. «Легкая», «быстрая»:
единственное наивное утешение. Остальное - полынь.
4 октября 1998


111


РО МАН О ТРИ СТАНЕ
И ИЗОЛЬД Е
Появившись во Франции где-то около середины
XII века, роман о Тристане сразу же породил м ноже­
ство версий и подражани й . В течение трех столетий
ими зачитывались во всей Европе. Более или менее
менялись сюжет и осмысление легенды, но тема, в ее
главных очертаниях, оставалась неизменной . Только в
XV-XVI веках, когда возникает иное понимание лю­
бовной страсти, интерес к легенде убывает. Он воз­
рождается лишь в эпоху романтизма вместе с возник­
новением общего интереса к культуре и л итературе
Средневековья. Появляются новые обработки средне­
вековых сюжетов, в их числе и легенды о Тристане. В
Германии ее перерабатывают Август Шлегель и Август
фон Платен, Фридрих Рюккерт и Карл И ммерман. В
Англии Мэтью Арнольд и Теннисон используют мо­
тивы цикла романов п исателя XV века Томаса М ело­
ри «Смерть Артура», а Суинберн в своей поэме «Три­
стан из Леонуа» - «Сэра Тристрема» X I I I века. Н о
подлинно широкую популярность древняя легенда
обрела в нашем веке, после того, как появился ее ху­
дожественный пересказ, принадлежащий Жозефу Бе­
дье ( 1 900). Пожалуй, ни одно произведение Средневе­
ковья не вошло так прочно в обиход современного
ч итателя . Блестящий знаток средневековой л итерату­
ры, Бедье сумел мастерски передать ткань старинно­
го повествования, сохранив его интонации и акценты.
***

Ни одна из древнейших версий сказания не дош ­
л а д о нас целиком. Пропали романы Кретьена д е Труа
и Ли Кьевра (XII в.). В разрозненных фрагментах со8*


228

Вади м Казовой

хранились версии англо-нормандцев Томбса (Tristrem,
3000 строк) и Беруля (Tristan, ок. 4500 строк). Пер­
вая из них написана вскоре после 1 1 70 года, вторая примерно двадцать лет спустя. Роман Беруля - или
его источник - был взят за основу Эйлхартом фон
Оберг (Tristrant und lsolde, последнее десятилетие XII
в.), рыцарем на службе у Генриха Л ьва. Эта немец­
кая версия дошла до нас во фрагментах и в обработ­
ке ХIП века.
И Беруль, и Эйлхарт - прежде всего рассказчики.
В основном они стараются передать сюжетную линию
сказания , не осложняя его психологическими отступ­
лениями и риторическими фигурами. Тон их сдержан,
местами грубоват, но у Беруля он более непосредстве­
нен, богаче интонациям и . Читая его роман , постоян­
но ощущаешь отношение автора к происходящему. У
Томаса это отношение вполне осознанное, концепту­
альное. В его романе, полном тонких психологичес­
ких наблюдений, с частым анализом побуждений ге­
роев, отсутствуют многие архаические бытовые реалии
и сказочно-фантастические мотивы, заимствованные
Берулем из какого-то древнего источника. У Томаса
чувствуется значительно больше, чем у Беруля, влия­
ние куртуазной культуры . В целом его роман менее
трагичен: в Томасе очень силен моралист, и он - хотя
и в идеальном плане - стремится разрешить основ­
ную коллизию романа.
Н аиболее развита куртуазная трактовка сюжета в
немецкой переработке «Тристрема» Томаса, которую
оставил Готфрид Страсбурский (Tristan und Isolde,
ок. 1 2 1 0) . Свой труд он о кончить не успел, но его
роман и без того огромен: более 1 9 ООО строк. По
сути дела, нет ни одного эпизода легенды, который
Готфрид не обработал бы в своем духе, насыщая ее
глубоким п сихологизмом, лиризмом и смысловой
значительностью. Роман Готфрида помогает нам вое-


229

Роман о Тристан е и И зольде

становить основные сюжетные л и н и и «Тристрема»
Томаса.
Впрочем , версия нормандского трувера послужила
основой и для других переработок, в частности нор­
вежской саги , написанной в 1 226 году монахом Ро­
бертом (Tristamsaga), и английского «Сэра Тристрема»
(Sir Tristrem).
Кроме того, около 1 230 года была написана на
французском языке версия легенды в прозе (Tristan) ,
восходящая, п о всей видимости, к какому-то утрачен­
ному тексту. В Средние века «Тристан в прозе» был
весьма популярен; именно в этой версии знали леген­
ду Данте и Петрарка. Роман, дошедши й до нас цели­
ком, лишен внутренней цельности, чрезвычайно мно­
гословен и загроможден бездной и скусстве н н ы х
дополнений. Гораздо более ценны некоторые произ­
ведения эпизодического характера, связанные с леген­
дой , особенно лэ Марии Французской «Жимолость»
(Chevrefoil, между 1 1 70 и 1 1 7 9 гг.) , и два манускрип­
та «Тристан юродивый» (Folie Tristan, ок. 1 1 70), хра­
нящиеся в Берне и Оксфорде.
***

Таков материал, которым располагал Бедье, при­
ступая к созданию своего пересказа легенды. Через два
года после его выхода в свет ученый выпустил ком ментированное издание романа Томаса. Во втором его
томе, вышедшем в 1 905 году, Бедье проанализировал
сохранившиеся древнейшие литературные варианты
сказания и пришел к выводу, что все они восходят к
какому-то роману, написанному в середине Х П века
гениальным автором. Этот неизвестный роман ученый
условно обозначил «прототипом». Бедье установил
общую версию легенды (по Берулю, Эйлхарту, Тома­
су и «Тристану в прозе»), и с тех пор его заключение
относительно «прототипа» нико му не удалось опро-


230

Вмим Козовой

вергнуть. Но в своей теории происхождения романа
ученый пришел к крайним выводам, характерным для
его общих историко-литературных построений.
Уже в своих лекциях в Коллеж де Франс, а затем
в основном своем труде «Эпические легенды» ( Legen­
des epiques, 1-IV, 1 908- 1 9 1 3) Бедье резко выступил
против господствовавших тогда теорий происхожде­
ния французского героического эпоса. К тому времени
ученые в основном придерживались традиции, уна­
следованной от филологов романтической школ ы :
считалось, что каждое эпическое произведение обя­
зательно восходит к непосредственным устным от­
кликам на определенное историческое событие. Эти
отклики рождаются в народной среде, там же они десятилетиями и веками - передаются из уст в уста,
постепенно преображаются и в конце концов офор­
мляются в письменное произведение. К этому сво­
дилась, в частности, теория «кантилен», выдвинутая
учителем Бедье, выдающимся французским исследо­
вателем Гастоном Парисом; ученые, не разделявшие
ее, не отрицали, однако, непрерывности развития эпи­
ческого предания. Антитрадиционалистская теория
Бедье вкратце сводилась к следующему. Эпические
сказания родились в XI веке, так что в принципе их
можно датировать; их авторы - жонглеры, писавшие
по заказу монастырей, используя церковные предания.
Таким образом, монастыри, расположенные в местах,
воспеваемых в «chansons de geste», «рекламировали»
реликвии , связанные с героями, и добивались массо­
вого притока паломников. Бедье особенно настаивал
на л ич ном авторстве.
Против е го теории были выдвинуты серьезные
возражения 1 , и в наши дни у нее почти не осталось
1 С м. особенно: Pidat Rambn Menendez. La Chanson de RoJand
et !а tradition epique des Francs. Р., 1 960.


23 1

Роман о Тристан е и И зол ьде

сторонников. И хотя некоторые методы критического
анализа, предложенные Бедье, приняты современной
наукой , его позитивистский принцип опоры исклю­
чительно на сохранившиеся тексты не выдерживает
критики. И менно этот принцип заставил ученого от­
рицать народные истоки романа о Тристане и цел и ­
ком приписывать авторство сказания неизвестному
французскому поэту.
Художественный пересказ Бедье мало чем отлича­
ется от реконструкции «прототипа», выполненной им
позднее. Каждая деталь заимствована из какой-то
древней версии; порядок эпизодов и их пропорции
соответствуют предполагаемой архитектуре утраченно­
го шедевра. Свой роман Бедье построил, заимствуя
эпизоды из Томаса (гл. I и XIX), Готфрида Страсбур­
ского (гл. XIV, отчасти JV) , из «Тристана юродивого»
( гл . XVII I ) , дидактической поэмы X I I I века. «Le
Domnei dez Amanz» (гл. XIII), «Тристана в прозе» (гл.
XIX), но в основном опираясь на Беруля (гл. VI-XII)
и Эйлхарта (гл. II-V, XV-XVII , отчасти XIX).
Предпочтение, оказанное Берулю и Эйлхарту, не
случайно. В этих версиях тональность, по-видимому,
наиболее близка древнейшему роману. Именно в н их
мы находим множество деталей, которые н икак не
могут быть отнесены к ХП веку. Рыцари, спящие в
одной комнате с королевской четой, ручей, протека­
ющий через комнату Изольды, наказание неверной
жены сожжением на костре - все это отражения быта
и нравов, с которыми ни Беруль, ни Эйлхарт, конеч­
но, не соприкасались. Откуда же они в легенде?
***

Сказание о Тристане и Изольде, по всей видимо­
сти, родилось в Англии, в эпической поэзии британ­
ских кельтов. Об этом прежде всего говорит топони ­
мика легенды. Лоонуа и лес Моруа - видоизмененные


232

Вадим Казовой

названия двух местностей в Ш отланди и, Lotl1ian и
M urray. Обе в древности были населены пиктами.
Гавуа - вероятно, Galloway, местность на юго-запа­
де Шотл андии. Дургам (или Дерхем), упомянутый в
Х главе, - город на севере Англии. Да и сам роман­
тический замок Тинтажель существовал в действитель­
ности и стоял на корнуолльском берегу.
С Тристаном может быть связан Дрест (или Драст),
упоминаемый в хрониках пиктов и скоттов. Там ска­
зано , что он был сыном Таллока, который правил ок.
780 года. С другой стороны, « М абиногион» , валлий­
ский эпос, записанный в XIII веке, упоминает некого
Дристана (или Дростана) , любовника Эссильт, жены
короля Марка. Упоминание приведено при перечисле­
нии знаменитейших любовников Британии , и сама Эс­
сильт (имя, вообще-то, саксонское) характеризуется
как одна из самых распутных женщин острова. Что
касается М арка, то в самом деле под таким и менем
известен один корнуолльский король VI века.
Свидетельств древнего происхождения легенды в
ней немало. « Переписка» Тристана с возлюбленной
отразила бытовую деталь, хорошо известную по ли­
тературе ирландских сородичей британских кельтов:
особым образом обструганные щепки бросали в ру­
чей, чтобы сообщить своим близким какое-то извес­
тие . Воспитание Тристана дядей , по-видимому, было
связано в древнем сказании и с другим кельтским
обычаем: детей отдавали на воспитание родственни­
кам, чаще всего по материнской линии. У Эйлхарта
отец Тристана умирает только под конец романа, не
принимая никакого участия в происходящем; сам ге­
р о й даже н е интересуется его судьбой. Читателю
XII века такая ситуация казалась необъяснимой; по­
этому у Томаса, версии которого следует Бедье, оба
родителя умирают уже в первой части романа.


233

Ром а н о Три стане и Изол ьде

Сказочно-фантастические мотивы легенды также
отразили верования кельтов. В частности , рассказ о
плавании Тристана наудачу, без весел и паруса, не­
сомненно, восходит к древнеирландским языческим
сказаниям о плавании героев в «страну блаженства».
«Блаженная страна живых», где «солнце не светит», а
в ней хрустальный (или беломраморный) замок - это
чудесное последнее прибежище, которое Тристан обе­
щает любимой , - заставляет вспомнить корабль смер­
ти , известный из друидической мифологии , корабль,
уходящий сквозь облака в небесный круг Г винфида.
Сам мотив любовного напитка связан с магичес­
кими представлениями кельтов. Магическое заклятие,
совершаемое женщиной, чтобы связать с собой муж­
чину, часто встречается в древних ирландских сагах.
В частности, в «Изгнании сыновей Уснеха» и « П ре­
следовании Диармайда и Грайне» рассказывается о
любви жены короля (во второй саге - избранницы
вождя фениса) и его племянника, об и х бегстве, ски­
таниях и гибели . В обеих сагах судьба так же тяготе­
ет над страстью, любовь и смерть состоят в роковом
союзе2•
Немало в легенде и мотивов антич ных. Э пизод
узнавания переодетого Тристана его люби м ы м псом
напоминает возвращение домой Одиссея; история с
черным и белым парусами перекликается с мифом о
Тезее. Но вряд ли это поздние дополнения : заимство­
вания из античных сказаний есть уже в ирландской
литературе VII века.
Н ародная легенда могла быть занесена во франко­
язычную среду двояким путем : из Бретани или Уэль­
са и Корнуолла в Англ и и , где население не было
ассимилировано и долгое время сохраняло независи2

Фольклорные истоки легенды подробно исследуются в рабо­

те: Loomis (Schoepperle) G. Tristan and lsolt. 2

v.

N . -Y., 1 960.


234

Вадим Козовой

мость. Только Генрих 1 1 Плантагенет ( 1 1 33- 1 1 89)
оконч ательно покорил британских кельтов и прочно
утвердился в Бретани - своем владении; короля Ир­
л андии он заставил признать себя своим сюзереном.
Бретонские жон глеры во Франции, уэльские и кор­
нуолльские - в Англии, где языком аристократии и
литературы был в это время французский, стали те­
перь частыми гостями в богатых рыцарских замках.
И грая на роте или жиге, они пели свои лэ - новел­
лы л юбовно-фантастического содержания, которыми
развлекали сеньоров. Нет сомнения, что различные
эпизоды легенды о Тристане нередко составляли со­
держание этих лэ. И Беруль, и Томас, и Мария Фран­
цузская сообщают, что имеют предшественников и
знают легенду ( cunte) также и из уст рассказчиков.
Томас, в частности, пишет, что рассказывают ее по­
разному и что большим ее знатоком был некий Бре­
ри. И в Англии, и во Франции труверы постоянно
встречались с жонглерами, исполнявшими бретонские
лэ; заимствованный материал они переносили в близ­
кую и знакомую обстановку3 и, главное, по-новому его
осмысляли. Неизвестный нам автор «прототипа» был,
по-видимому, первым, кто придал легенде о Триста­
не зако нченную литературную форму. Фольклорная
основа, на которой он вышил узор своего романа, со­
общила его произведению неповторимую прелесть.
Бедье удалось сохранить этот особый наивный сплав
реальности и сказочности, психологической достовер­
ности и роковой загадочности, эту глубоко человеч­
ную атмосферу с ее неудержимой яростью чувств и
одновременно - поразительной душевной тонкостью,
это неразложимое единство свободной стихии страсти
1 В отношении романов о Тристане этот вопрос подробно рас­
сматривается в работе: Fourrier А. Le courant realiste dans le roman
courtois en France au Moyen Age. Р., 1 960. Т. 1 .


235

Рома н о Тр1ктане и И зол ьде

и - с самого начала - зловещего ощущения е е ги­
бельности, фатальности - короче, все то, что так же
захватывает нас, как очаровывало и увлекало читате­
ля X I I века.
***

Действие романа о Тристане протекает в рыцарс­
кой среде, в атмосфере феодального общества X I I ве­
ка. И дело здесь даже не в отдельных деталях, не в
бытовой обстановке романа. Дух эпохи, ее искани я
определили само существо его трагической коллизии.
XI I век - время наивысш его расцвета рыцарства.
Укрепленный замок еще столетие назад стал обычной
приметой сельского ландшафта, но именно теперь там
вырабатываются стиль жизни и представления, опре­
деляющие лицо эпохи. Рыцарский идеал к этому вре­
мени сильно изменился. Еще недавно главными дос­
тои н ствами р ыцаря считались отвага (pro uesse) и
верность сюзерену, прославлявшиеся в героическом
эпосе. Теперь не менее ценятся умение держаться в
обществе, изысканность обращения, изящество манер,
а также великодушие, щедрость, заступничество за
вдов и сирот, забота о больных и убогих. Все эти
новые рыцарские добродетели объединяются поняти­
ем куртуазии (от слова cour) . Богатые и просвещен­
ные дворы Элеоноры Аквитанской, Марии Ш ампан­
ской, Аэлис Блуаской и многих других владетельных
дам становятся притягательными «центрами» и для
поэтов. Менестрели здесь не только пишут, но и чи­
тают свои и чужие произведен ия избранному кругу.
Их чтение не сопровождается музыкой, и стихотвор­
ная строка становится более гибкой. Если «жесты»
чаще всего распевались на площадях, перед толпой
народа, то теперь восприятие слушателя становится
более интимным: он может не только зачарованно
внимать, но и размышлять и обдумывать услышанное.


236

Вадим Казовой

Этому способствует и эпизодическая структура ново­
го жанра - рыцарского романа: речь здесь идет уже
не о коллективной судьбе, как в эпосе, но о личной
истории героя, о его собственных поисках, приклю­
чениях, переживаниях4. В центре произведения ока­
зы вается человеческая индивидуальность, хотя край­
не типизированная.
Авторы романов прежде всего стараются добиться
занимательности. На каждом шагу читателя подстере­
гают поразительные встречи , невозможные совпаде­
ния; всюду - описания диковинных зверей, растений,
неведо м ых стран. Во всем этом сказывается возрас­
тающий интерес к окружающему, еще завороженный,
но пытливый взгляд. М ир в романе получает глуби­
ну, фабула - декорацию. Но, пожалуй, еще важнее,
что сам герой куртуазного романа приобретает пси­
хологическую объемность. У Кретьена де Труа, напри­
мер, крупнейшего куртуазного романиста века, герой
в каждом эпизоде оказывается на распутье: два идеа­
ла привлекают его, и он должен принимать личное
решение. От автора требовалось не только формаль­
ное и психологическое мастерство, но и отчетливая
конце пция, чтобы развить и убедительно разрешить
коллизию.
Само появление в литературе нравственной колли­
зии в значительной степени объясняется тем, что сло­
жившиеся в рыцарской среде этические нормы боль­
шей частью оставались идеалом и существовали как
4 В X I I веке появляется тип странствующего рыцаря. Вместе с
множеством бродячего люда - усердными богомольцами, торгов­
цам и , перехожими школярами и бездомными клириками, музы­
кантами, нищими, акробатами - такой рыцарь осуществляет не­
что вроде подвижного единства феодального мира. Часто он входит
в какой - нибудь космополитический рыцарский орден; с соци­
альным окружением он почти не связан. Его идеалом становится
личное геройство, необыкновенное приключение, «авантюра » .


Роман о Триста не и И зол ьде

237

б ы параллельно освященному традицией ходу соци ­
альной жизни. Особенно это несоответствие сказалось
в отношении к женщине. Ее реальное положение
немногим изменилось по сравнению с недавним про­
шлым: брак оставался сделкой, средством обогащения ,
женщина состояла под опекой мужа или отца, и толь­
ко от мужа могла исходить инициатива в разводе. Все
это считалось в порядке веще й , и, однако, именно
теперь в рыцарских замках расцветает культ дам ы .
Причем культ посвящается, как известно, женщи не
замужней. П равда, противопоставляя верность даме
«брачным узам», трубадуры не имеют в виду чувствен­
ной страсти . Истинная куртуазная любовь (fin amor)
отвергала ее по существу5. То, что мы именуем несча­
стной любовью, стало в конце концов идеалом для
куртуазного поэта; только она могла принести в на­
граду достойному высшее блаженство. И когда Дауде
де Прадас, трубадур первой половины XIII века, пи­
шет: «Благословляю любовь за то, что она заставила
меня избрать ту, что меня отвергает», - это не прос­
то риторическая фигура. Как ни обычно в куртуазной
поэзии такое любовное заклинание, за н и м стоит
подлинное чувство6.
В любви видят высшую нравственную и освобож дающую силу, и со временем в « Романе о Розе» Ги 5 «Любовь приносит целомудрие», - п и сал тулузский трубадур
Гилем М онтаньягол ь , а Маркабрюн в ыражался более образ н о :
«Голос любви кажется прекрасным, к а к песня лирохвостки, если
только вы отрежете ей хвост».
6

В различных трактатах с педантической точностью опреде­

лялось, что такое истинная страсть и как она должна развивать­
ся. При всей изысканности куртуазной поэзии е е мотивы и «укра­
шения» довольно однообразны . Но это не значит, что лирические
признания трубадуров были лишь куртуазной словесной игро й .
Власть нормы и формальной традици и еще н е стала стеснител ь­
ной для средневекового человека. В ней отразился специфический
характер сознания, не знакомого с «дурной относительностью » ,
фиксирующего все обязательное как идеальное.


238

Вади м Казовой

льома де Лорриса (перв. половина XI I I в.) она станет
предметом игры морал ьных категорий , а у Дцнте ре­
альная Беатриче превратится в некую ипостась небес­
ного блаженства.
Так новое понимание любви вырастало вопреки
нормам социальной жизни , более того, самой «есте­
ственной» жизни. П одобного дуализма страсти не зна­
л и н и античный мир, ни раннее Средневековье, и
можно согласиться с французским историком Шар­
лем Сеньобосом, который писал, что «любовь - это
изобретение X I I века».
Дуалистическое мирочувствование расцвело в это
время повсеместно . Становление индивидуального
сознания сопровождалось глубокими нравственными
поисками. Религиозность и образ Христа принимают
более «задушевный» характер; «белое платье церквей»
покр ывает Францию, и в готических соборах скульп­
турные фигуры освобождаются от тирании архитек­
турных форм и теряют загадочный и путающий харак­
тер , свойственный барельефам романского периода.
М истика И и суса в некоторых женских м онастырях
становится вдруг «слишком человеческой», когда мо­
н ахин и начинают верить в свою беременность от
Христа. В таких случаях церковникам нелегко было
решить, не идет ли речь о демонологии . Ведь не мень­
ше распространен в этом веке страх перед могуще­
ственным злом, «властями воздушными)>, дьяволом и
бесами . Церковь довольно отчетливо сознавала опас­
ность, таящуюся в дуалистических настроениях и ере­
сях. И действительно, «спор души и тела)>, вовсю раз­
гор е в ш ийся в позднеготический п ериод, в конце
концов разрешился в пользу тела. А пока крупнейший
м истический проповедник века Бернар Клервосски й ,
мистики и з монастыря с в . Виктора и - в X I I I веке Фома Аквинский пытаются заложить монистические
основы веры, нравственности, социальной устойчиво-


Роман о Тристане и И зол ьде

239

сти. « 0 божественной любви» - так назывался основ­
ной труд Бернара. «Выработать стиль любви» - тако­
во, по мнению выдающегося голландского историка
И. Хейзинги ( 1 872- 1 945) 7 , главное устремление сред­
невекового общества в этической сфере. В рыцарском
романе служение даме, по сути дела, заменяет служе­
ние сюзерену; оно определяет не только развитие
сюжета, но и внутреннюю коллизию героя. В этой
коллизии, как в фокусе, сошлись мучительные и тра­
гические проблемы, в которых литература отразила
эпоху. Но куртуазный подход в его морально-житей ­
ском преломлении был н е в состоянии и х разрешить.
Трагизм романа о Тристане определяется не толь­
ко тем, что окружающий мир с его системой соци­
альных принуждени й делает невозможным счастье
влюбленных и торжество страсти . Такое понимание
было бы слишком односторонним и поверхностны м .
Трагическая коллизия коренится глубже: в самих ге­
роях, в сокровенных тайниках их сознания, в общей
двусмысленности романа и раздвоенности его концеп­
ции. Нельзя, конечно, не учитывать, что сама леген­
да была позаимствована у кельтов. Пример ы расхож­
дения с нравами времени и правилами куртуазности
в романе многочисленны и бросаются в глаза. П реж­
де всего, любовь приходит здесь как рок, насильствен­
ная фатальность: судьба бросает героев в объятия друг
другу, нераздельно связывает их. И недаро м Кретьен
де Труа так выразил свое отношение к роману: «Я не
пил напитка, которым отравился Тристан, но благо­
родное сердце и добрая воля заставляют меня любить
сильнее, чем он». В самом деле, куртуазная любовь 7 См. во французском переводе: Huizinga J. Le Decliп qu Moyen
Age. Р., 1 932. О связи л итературы того времени с общей атмосфе­
рой эпохи см.: Cohen G. La vie litteraire en France au Moyen Age.
Р., 1 949, а также: Russo V. 11 romanzo cortese nel X I I secolo. Parte ! ,
Napoli, 1 963.


240

Вадим Козовой

это прежде всего свободный выбор. Кроме того, вы­
бор всегда исходит от мужчины. «Радость - страда­
нье» - только его удел; дама возвышается, как непри ­
ступная скала, одолеть которую дело нелегкое. Даже
в романе Кретьена «Ланселот, или Рыцарь телеги», где
речь идет не о платоническо й страсти, ситуация не­
многим меняется: Гениевра буквально изводит Лан­
селота своими требованиями , которые он выполняет
беспрекословно. Изольда же, напротив, подчиняется
каждому велению любимого и готова первая отдать­
ся ему. Она лишена величия, присущего куртуазным
дамам: на протяжении большей части повествования
она, как затравленное животное, ускользает от своих
преследователей . Мало того, она даже ревнует Трис­
тана к жене. П одобное чувство в глазах куртуазного
рыцаря просто непостижимо.
И все-таки не случай но поэты X I I века восприни­
мали роман в куртуазном плане. Бернарт де Вента­
дорн , которы й в своих стихах нередко принимает вы­
м ы шленное имя (senhal) Тристан , пишет: «Всю ночь
я ворочаюсь и мечусь в свое й постели : даже влюблен­
ный Тристан не знал таких страдани й , какие бы муки
ни пришлось ему претерпеть ради Изольды Белоку­
рой ». П одобных сетований у куртуазных поэтов вели­
кое множество; роман о Тристане немногим уступает
и м в этом отношении. Страсть понимается как созна­
тельное устремление к тому, что ранит и терзает.
Только «незаконная», только в испытаниях и страда­
нье она истинна и свободна. Законны й же брак свя­
зывает насильно. В романе несчастны обе супружес­
кие п ары : н и в том , ни в другом случае нет - и ,
подразумевается , н е может быть - взаимной любви.
Куртуазные мотивы сюжета этим не ограничивают­
ся. Когда до Изольды доходит ложны й слух о трусо­
сти и предательстве Тристана, она поступает именно
так, как приличествует даме: не допускает до себя


Роман о Тристане и И 1ол ьдс

24 1

недостойного. В данном случае королева обретает не­
которое величие и недоступность. В куртуазном оре­
оле предстает она и в предыдущем эпизоде, при опи­
сани и красоч н о го королевского кортежа . Кстати
говоря, встречу влюбленных должны устроить Динас
и Перинис: верный сенешаль и преданный слуга по­
стоянно встречаются в куртуазных романах. Оба эти
эпизода Бедье заимствует у Эйлхарта. Э пизод же с
кольцом существовал , по-видимому, во всех версиях
сюжета, и не случайно: кольцо - обычный атрибут
куртуазной любви, символ неразрывной связи дам ы и
рыцаря.
У Томаса куртуазные детали более многочисленны.
Тристан уже в детстве обучен грамоте, наукам и ис­
кусствам. Он не только поэт, но и музыкант, играет
на роге и арфе. Впоследствии он будет распевать бре­
тонские лэ у ног короля Марка, а попав в Ирландию ,
станет обучать Изольду музыке и поэзии. Его ухажи­
вание за Изольдой Белорукой изображается в курту­
азном духе: он преподносит ей подарки , ведет разго­
воры о любви, сочиняет изящные лэ. Куртуазные
м отивы из этой версии Бедье вводит в свой роман
очень скупо. Но осталась фигура Кариадо; пошлый и
недостойный вздыхатель (зависть никак не могла счи­
таться рыцарской добродетелью) - еще один штрих
в куртуазном фоне романа.
Еще более характерны четыре ненавистника ге­
роя - Андрет, Генелон, Гондоин и Деноален. Все они
из берулевской версии сюжета. Это losengiers - зави­
стники и доносчики , которых влюбленный рыцарь
должен опасаться прежде всего. Тип обычный в кур­
туазной поэзии, но здесь он приобретает специфичес­
кую окраску. Ведь речь идет не об «идеальном», н о
вполне реальном адюльтере; причем Тристан нарушает
вассальную верность. Между тем о доносчиках трувер
пишет с осуждением и награждает их презрительной


242

В ад и м Козовой

кличкой fe!ons (предатели ) . «Да посрамит его гос­
подь» , - восклицает он по адресу Андрета.
Откуда же такая нелюбовь к баронам? Ведь они
сохраняют верность королю и как будто блюдут его
честь. Может показаться, что Беруль всецело одобряет
любовн иков и саму свободную чувственную страсть.
Н о в таком случае трагедии в романе не оказалось бы
и в помине. И стинно трагическое здесь не во вне­
шних - относительных по существу - препятствиях
и препонах, не в неудачах и несчастьях (понятие сча­
стья вряд ли соотносимо с трагическим), не в самой
даже неотвратимости судьбы, но в фатальной нераз­
р е ш им ости в н утре н н е й коллизии героев. Только
смерть представляется выходом из нее, и здесь-то не в частностях, но в полном объеме - выразилось
куртуазное понимание любви .
***

П оказательно отличие любви в романе от страсти
в кельтском эпосе. В ирландских сагах любовников
связывает только чувственное желание; то мир обна­
женной и дерзостной эротики. Герой не знает внут­
ренних терзаний; повествование так же эпизодично,
но его вехами служат исключительно внешние препят­
ствия и опасности.
По валлийским законам IX-X веков неверная жена
расплачивается, самое большее, п отерей приданого, а
соблазнитель карается штрафом. Да и в XII веке раз­
вод стал обычным делом: хронисты и церковные авто­
ры п остоянно сетуют на то, что мы назвали бы теперь
«кризисом брака». Если бы Тристан воспользовался
правом с ильного и увел возлюбленную, это бы не
было чрезвычайным происшествием.
Но об этом он и не думает; только обстоятельства
заставляют его скрываться с Изольдой в лесу. Трис-


Роман о Тристан е и И зол t.де

243

тан мечтает даже «доказать поединком» безупречность
своих отношений с королевой. Хотя страсть заставляет
его перечить отшел ьнику, в душе он не м ожет не
признать его формал ьной правоты. Это «смятение
чувств» сказывается и в размышлениях Тристана после
того, как Марк застает его в лесу с Изол ьдой. « Разве
не его она жена, повенчанная с ним по римскому
закону перед знатью всей страны?» Брак как инсти­
тут (то есть чисто формально) священен для любов­
ников; то же в отношении вассальной верности. И
потому страсть, которая ведет их своими путями, тра­
гична и безысходна. Они сознают ее как зло , как
напасть. Тристан и мысли не хочет допустить, чтобы
король узнал обо все м ; он мечтает о примирении с
ним и в своем послании из леса тщится доказать толь­
ко одно - невинность своих отношений с королевой.
Н а протяжении всего повествования он - и Изольда
вместе с ним - возводит ради этого буквально горы
лжи ; тайной целью остается сохранить страсть скрытую и сокровенную. Ситуация получается весь­
ма парадоксальная: с одной стороны, реальный мир
с его нормальной (и в сознании героев тоже) безжа­
лостностью, превратностями судьбы , беззаконностью
страсти и вытекающими отсюда лишениям и ; с дру­
гой - в мире глубинном, для героев и автора подсоз­
н ательном - тай н ое желание и чувство , значение
которого эзотерично, скрыто от непосвященных. В
первом из них Изольда приказывает убить Бранжье­
ну, бароны подстерегают любовников, злобны й кар­
лик Фросин устраивает им ловушку, а Марк отдает
королеву прокаженным; там разворачивается сюжет и ,
скажем, там лицевая сторона романа. В ы вернув его
«наизнанку», мы обнаруживаем второй план. Но для
этого необходимо проследить авторское «присутствие»
в романе.


244

Вадим Козовой

***

Берулевское понимание мира и долга как высшей
санкции завещано эпическим сознанием. О но, как мы
видели , выразилось отчетливо и недвусмысленно, хотя
л и ч ного чувства автор в него не вкладывает. Либо
устами героев он говорит о том, что тогдашним чи­
тателя м казалось само собой разумеющим ся ; либо
рисует гибельные последствия страсти , которые так­
же представлял ись вполне естественными. В обоих
случаях романист остается за сценой: за него говорит
материал.
Н о обрати мся к эпизоду «Тристан юродивый » .
Включение его в роман Бедье вполне закономерно:
эпизод несомненно входил и в версию Беруля. Здесь
происходит нечто новое: герой при всех и в присут­
ствии самого М арка и Изольды говорит о своей стра­
сти, с обезоруживающей откровенностью рассказывает
свою любовную историю. Н и автору, ни герою эти
признания не кажутся кощунственными: ведь никто
и м не верит, н икто не принимает «юродивого» и его
шутовство всерьез. Этот «роман в романе», это выне­
сение, обнажение, остранение сюжета - вещь небы­
валая в средневековой литературе. Все наоборот: из­
н утр и , сам и м и героя м и , он восприним ается как
выдумка, фантазия, «литература», тогда как читатель
видит в нем неприкрытую правду. Автор как бы «Под­
м игивает» читателю, с которым у него устанавлива­
ется прямой и непосредственный контакт. Тем самым
в месте с читателем он становится тайным наперсни­
ком героя и его союзником. Правда, сочувствие лю­
бовникам никогда не перерастает у Беруля в одобре­
ние, не приобретает осознанного, концептуального
характера. Но именно поэтому оно со всей непосред­
ственностью врывается в повествование, нарушает «ес ­
тественный» ход событий, придает черты двусмыслен­
ности характеру некоторых персонажей. Бог и чудо -


Роман о Тр и стан е и И :юльд с

245

за которыми угадывается воля автора - приходят на
помощь героям в минуты крайней опасности: Трис­
тан прыгает из окна часовни и остается целым и не­
вредимым; в лесу Моруа Тристан еди нственный раз
кладет меч между собой и возлюбленной , и Марк
именно в этот день застает их спя щ и м и . В такие
минуты любые уловки удаются любовникам, и «божий
суд» автор описывает в тонах патетических: королева
оправдалась, и «изо всех грудей вырвался благодар­
ственный клик господу».
А чего стоит Огрин! Правда, его филиппика про­
тив «изменника своему господину» звучит почти как
авторская речь; как и самому романисту, феодальный
мир с его нормами представляется ему священным. Но
несмотря на свои утрозы и увещевания, отшельник без
меры чувствителен и крайне снисходителен к героям .
Едва о н и решают расстаться , как, разразившись сле­
зами, он пишет от имени Тристана послание королю ,
а затем отправляется в город, чтобы на «накопленные
за долгие годы деньги» ( ! ) купить для корол е в ы
иноходца, меха и дорогие ткани. В фигуре Огрина
проглядывает личность автора - с его формальным
осуждением героев и личным («По-человечески») со­
чувствием.
Образ Марка еще более любопытен : он стал вто­
рым авторским «Я» в романе. Король - человек ис­
ключительного благородства и доброты, но и его снис­
ходительность не безгранична. Высшей санкцией ему
тоже представляются нормы феодальной морали. Ког­
да доказательства убедят его в виновности жены и
приемного сына, он не раздумывая уготовит им жес­
токую кару. Не аффект и не подстрекательство баро­
нов причина королевской жестокости: им овладевает
правый гнев, и ничто не заставит его изменить реше­
ние. Да и Тристан просто не в состоянии думать ина­
че. «Кто бы мог, - размышляет он после эпизода в


246

Вадим Козовой

лесу, - не унижая себя , простить такой поступок?» А
дал ьше: «Не то чтобы он знал или когда-нибудь мог
узнать правду о нашей любви, но он сомневается, на­
деется , чувствует, что говорил я не ложно; он хочет,
чтобы я судом доказал свою правоту». В этих двусмыс­
ленных рассуждениях героя кроется разгадка почти
неп остижимого характера корол я . Действител ьно,
когда Тристан «Не ложно» говорил ему о своих отно­
шениях с королевой? Дело в ином: автор заставляет
Марка не замечать происходящего.
Ситуация неправдоподобна, но не отсутствие внеш­
него п равдоподобия тому причиной. Средневековые
авторы часто обращаются к сказочно-чудесному, за­
ботясь прежде всего об эффекте, необходимом для
развития темы и сюжета: таков эпизод с мечом. Ре­
шительно стать на сторону героев Марк не может, и
если о н п окарает их, в авторском м иропонимании
возмездие будет о правдано. Но автор не желает такой
развязки, и королю, лишенному возможности созна­
тельно закрывать глаза, приходится не замечать вещей
очевидных. Как бы мог он, не превращаясь в достой­
ного насмешек рогоносца, принимать за чистую мо­
нету уверения л юбовников и без конца поддаваться
на их уловки? Как мог бы он спокойно, без тени
подозрения внимать рассказу «юродивого»? Ведь че­
ловек-то он тонкий и совсем не глупый. Тем не менее
комической фигурой он не становится и до конца со­
храняет ореол высокого достоинства. « Присутствие»
автора здесь особенно очевидно. В оплотившись в
М арке - в этом алиби миропонимания романиста, о н становится тайным сообщником и потворником
героев. Но, поскольку нормы социальной жизни ос­
таются для него священными, героям в ней места нет.
« П отворство» оказывается роковым, и автор неотвра­
тимо ведет своих героев к гибели.


247

Роман о Тристане и И зольде

В романе Беруля действие любовного напитка о г­
раничено тремя годами ; по истечении этого срока ге­
рои решают расстаться и отправляются к Огрину. Н о
странное дело, страсть и х и после этого н е остывает,
и это не уменьшает симпатии к ним автора. Таким
образом, напиток приобретает значение символа; Бе­
дье и мел все основания использовать версию Тома­
са, у которого действие напитка не ограничено вре­
менем.
Почему же все-таки герои избирают разлуку? Ведь
выносили они три года подряд все тяготы и лишения
жизни в лесу. Позже Руссо такое «естественное» су­
ществование вдали от развращающей цивилизации
покажется истинным раем. Наши герои тоже счаст­
ливы в своем уединении, но в конце концов избира­
ют страдание. И не угрызения совести, не страх за
свою жизнь (что было бы недостойно рыцаря) застав­
ляют Тристана расстаться с любимой , а затем и бе­
жать из Корнуэльса. Иное дело, если бы, вернув Мар­
ку Изольду, он оставил ее в покое. Но ведь это не так.
***

Показательно, с какой настойчивостью Беруль ос­
паривает иную версию легенды, по которой Марк буд­
то бы тоже выпил любовный напиток. Такой вариант
романиста не устраивает: у него Марк свободен в сво­
их поступках и привязанности к жене и Тристану:
«Одно тонкое благородство его сердца внушало ему
любовм.
Версия, которую отверг Беруль и вслед за ним Бе­
дье, использована Томасом . Здесь подчеркнут чув­
ственный характер любви Марка к королеве. «Ибо он
никого и ничего на свете не любит и не желает, кро­
ме Изольды, к которой его влечет». Он муж, и лю­
бовь его чувственна и несвободна: отношение курту­
азного романиста к Марку явно недоброжелательно.


248

Вадим Козовой

Готфрид открыто осуждает короля. Ни Тристан, ни
Изольда, пишет он, «не обманывали Марка. Он сво­
ими глазами видел и знал . . . что в ней нет нисколько
л юбви к нему. П очему же, почему он оставался ей
преданным?» П ричиной тому чувственное влечение:
Марк совершает великий грех против идеальной люб­
ви. П одлинно куртуазная страсть для Готфрида свя­
щенна: в его романе любовники живут в лесу в боль­
шом гроте, который описан символически , - каждой
своей частью он соответствует внутренней архитектуре
церкви ; ложе любви оказывается местом причастия.
Уподобление не случайно, ибо такое причастие только
отправной пункт. Сексуальный инстинкт представля­
ется жестоким роко м ; но в воздержании он может
стать освобождающей и возвышающей силой . Такое
п онимание совпадает с концепцией куртуазной люб­
ви в ее развити и : в романах о Граале страсть при
воздержании - источник душевной энергии и рели­
гиозного поиска.
Н арушение Тристаном и Изольдой высшей курту­
азной заповеди определяет само развитие повествова­
ния. Любовный напиток воплощает слепую силу стра­
сти. Н о в отличие от кельтского эпоса, где заклятие чисто внешняя сила, здесь герои не только принима­
ют вызов судьбы , но и стремятся к искуплению и
освобождению. Именно поэтому они решают рас­
статься. Итак, герои свободны, и поскольку отноше­
ние к ним Томаса и особенно Готфрида совпадает с
их собственным миропониманием, можно ожидать,
что любовники последуют добродетельной стезей . Но
все происходит гораздо сложнее. У обоих авторов зло
в природе могущественно, а человеческая плоть сла­
ба, почти беззащитна перед ним. Заостряя свое вни­
мание на конфликте души и тела8, романисты неs См.: Jonin Р. Lcs pcrsonnagcs feminins dans !cs romans fraщais
de Tristan au X I ! e siec!c. Gap. Ophiys, 1 958.


249

Ро�шн о Тристане и И зол ьде

отвратимо ведут любовников к последней развязке.
Глубина падения героев становится мерой идеально­
го разрешения коллизии.
Когда речь идет о преодолении препятстви й вне­
шних, например о вынужденном расставании с лю­
бимой, Тристан изобретателен и отважен, как лев. Ры­
царских доблестей ему не занимать. Но, оставшись
наедине с возлюбленной, он избирает путь страдания.
Не случайно ведь в общей версии три года блажен ­
ного отшельничества героев занимают совсем немного
места, а о радостях любви упоминается вскользь.
Разлука с возлюбленной - препятствие мучитель­
ное, но втайне желанное. В дуалистическом мировос­
приятии «любовь издалека» - подл инно очищающая
и свободная. Тристан избирает наиболее мучительный
и трудный путь для возвышения страсти. Изольда не
уступает ему в своей готовности отдаться страданию.
Она не хочет забвения и бросает в море волшебную
погремушку: «Тристан, я хочу страдать, пока ты стра­
даешь».
И ясно, что меч - символ не только целомудри я ,
но и препятствия в его куртуазном понимании.
***

В конце концов страсть оказывается целью в себе,
а смерть - высшим и последним препятствием. Л ю ­
бовный напиток и тут приобретает характер символа:
в кубке, которы й осушат Тристан и Изольда, скрыта
вся их дальнейшая судьба, все их терзания, вся само­
забвенность их гибельной страсти. В романе Беруля
Изольда, обращаясь к Огрину, почти слово в слово
повторяет Тристана: «Именем бога всемогущего: и о н
меня, и я его любим только из-за напитка, который
выпили мы оба: то был наш грех». Раз они согреш и ­
ли, значит, были свободны. Но связал-то и х напиток,
и это он застилает им взор. И Изольде уже неведо­
мо, что же ее терзает - море, тело, ее жизнь, все, что


250

Вадим Казовой

она видит, или любовь к Тристану. Все сливается в
одно; все в ней. «Плохим опьянением» будут отныне
п ьяны герои, и только путь через препятствия , вплоть
до последнего, сможет их отрезвить, освободить и свя­
зать их души нерасторжимо.
В этом тайное тайных романа, и совсем не слу­
ч а й н о соблюде н и е тай н ы любви во всех версиях
приобретает почти священный характер. « Говорить
сли ш ко м много - хуже смертного греха» , - п ишет
трубадур Рэмбо д'Оранж.
Пр идет время, и чувственная страсть открыто про­
тивопоставит себя миру, отвергнет буржуазный брак
и буржуазную добропорядочность, провозгласит себя
высшим законом. Но в XII веке любовь не столь свое­
вольна и откровенна; она чувство «ночное» , пота­
е н н о е , ибо феодальный м и р с его нравственными
законами представляется священным, от века сотво­
рен н ы м . Смерть не романтическая поза. Она вынуж­
денна, так как у героя, верного своей любв и , иного
выбора нет; в дуалистическом м ировосприятии такое
положение фиксируется как идеальное. В герое нет
н икакой театральности ; он трогателен - и в то же
время трагичен, когда молчаливо принимает тайное
устремлени е страсти.
Н и сами герои , ни авторы различных версий ро­
м ана этого устремления не обнажают. Снова причи­
н о й всему - любовный напиток. Это в нем б ыла
«страсть, жгучая радость и бесконечная тоска, и
с мерть». Н о «всякое слово есть слово заклятия, п исал Новалис. - Какой дух вызывает, такой и отзы­
вается». Мы уже знаем, что роковой напиток - только
с имвол. «Те, которые выпьют его вместе, - говорит
мать Изольды, - будут любить друг друга всеми сво­
и м и ч:увствами и всеми помыслами навеки, и в жиз­
н и , и в смерти». Когда кубок осушен до дна, герои
осознают, что их Ждет; но это «путь без возврата», и
свернуть с него они не пытаются. В этом высокий


Ро ма н о Тристане и Изол ьде

25 1

трагизм романа. На протяжении всего повествования ,
в самых патетических его местах любовь связывается
со смертью. « Вы испили в проклятой чаше любовь и
смерть!» - восклицает Бранжьена. И этот поразитель­
ный в своей простоте и поэтической точности эпи­
зод заканчивается тремя глубоко символичными фра­
зами , в которых жизнь, любовь и смерть сливаются
нераздельно:
«Любящие обнялись; в их прекрасных телах тре­
петало любовное желание и сила жизни . Тристан
сказал:
- Пусть же придет смерть!
И когда вечерний сумрак окутал корабль, быстро
несшийся к земле короля Марка, они, связанные на­
веки, отдались любвю> .
Уже в древнейшей кельтской легенде могла звучать
такая нота. Мотивы смерти очень сильны в мифоло­
гии кельтов. В небольшой ирландской саге «Повесть
о Байле Доброй Славы», где рассказано о трагичес­
кой любви Байле и Айлен , о любовниках говорится:
«И было предсказано друидами и ведунам и , что не
быть им вместе в жизни , но что в смерти будут они
вместе вовеки».
Сходные мотивы встречаются и в мусульманской
поэзии, оказавшей значительное влияние на куртуаз­
ную .лирику Прованса. «Тот, кто не умирает от люб­
ви, не может жить ею», - говорит поэт-суфий Ибн
аль Фарид ( 1 1 8 1 - 1 235). Еще более непосредственное
воздействие на куртуазную поэзию и - через нее на рыцарский роман могла оказать ересь катаров9.
Вопрос о прямых заимствованиях не столь уж важен ;
9 См.: Rougemont Denis de. L'Amour et l'Occident. Р., 1 956. Ересь
катаров, расцветшая в XII в. на юге Франции , родине трубадуров,
восприняла мистические идеи восточного манихейства. Земной мир
представляется царством Ночи, созданным злым демиургом, сата­
ной; жизнь - временным «отп адением»; смерть - освобождени-


252

Вадим Казовой

несомненна общность идей, отразивших дуализм вос­
приятия мира. И когда мы читаем у Бернарта де Вен­
тадорн: «Тот, кто вас любит, готов к смерти», перед
нами не только риторическое заклинание, не просто
застывшая формула - за этим стоит живое и значи­
тельное мироощущение.
«Любовь, что побеждает все на свете», - слово в
слово повторяют друг друга куртуазный поэт Арнаут
де Марюэль и автор бернского манускрипта «Триста­
н юродивый». Но победа дается любви тягчайшей це­
ной: в поисках свободы она отвергает мир, воплоща­
ется в с м е рти и тем с а м ы м убивает самое себя .
Дуалистическая ересь отвергает не только социальный
мир, общество, но и природу, то и другое считая злом
и пленом души10• «Невозможная» страсть реализуете м , слиянием с богом в царстве света. Любопытно, в частности,
что, проповедуя крайний аскетизм, катары яростно обрушивались
на отношения с женщиной, и прежде всего на брак.
И спользуя обширный исторический, литературный, философ­
ский материал, Дени де Ружмон связывает легенду о Тристане с
дуалистической мистикой древности и Средневековья и приходит
к выводу, что легенда воплотила в себе то враждебное миру по­
нимание любви , которое, утратив свои глубокие истоки , сохран и ­
л о с ь , однако, в Европе вплоть д о наших дне й .
1 1 1 В т о время как для ортодоксального христианства и его
мистиков в теле, хотя оно и не обладает истинным бытием, со­
крыт «гнев божий». П оэтому отвергнуть земной мир означает для
них отвернуться от бога. В частности, Бернар Клервосский, как и
куртуазные поэты, различает вожделение и подлинную любовь, но
он убежден в невозможности слияния души с богом: обуженная,
она обретает форму и возвращается к юдоли мирской и челове­
ческому страданию, чтобы излить на него свет любви. Отсюда и
отношение Бернара к браку как к заповеданному долгу, реальный
смысл которого в воспитани и потомства; он поет настоящий гимн
бра ч н ы м узам: « . . . нет, - пишет он, - более сладостных имен,
выражающих нежную привязанность речей и души, чем имена
мужа и жены». Такое религиозное и одновременно суrубо праг­
матическое, трезвое и чуждое всякого романтизма понимание брака
вызывалось инстинктом самосохранения общества, и тем не ме­
нее оно все более себя изживало.


253

Роман о Т ристан е и Изольде

ся, когда любовники сливаются в боге. Становятся по­
нятны слова Изольды в «Тристане в прозе;>: «Мы по­
теряли мир, и мир потерял нас» .
***

Распространение дуалистических верований озна­
чало, что феодальная система уже подточена изнут­
ри. X I I век знаменует ее высш ий расцвет и одновре­
менно начало ее упадка.
В романе Беруля, который Бедье взял за основу,
коллизия неразрешима. Автор не может всецело стать
на сторону героев и все же не в состоянии их осудить.
Их смерть вынужденна; они идут навстречу неизбеж ной гибели , хотя и не ищут ее. Роман трагичен и
выдержан в патетических тонах. В нем нет комичес­
кого, которого не чужды ни Томас, ни особенно Гот­
фрид, иронически описавший в своем романе «божий
суд;>: «Таким образом в присутствии всех было про­
демонстрировано и доказано, что весьма добродетель­
ный Христос, . как флюгер, вертится во все стороны и
сворачивается, как кусок ткани;>. Здесь можно уловить
намек на некоторые идеи Бернара Клервосского. Гот­
фрид был клирик-горожани н , высокообразованный
человек, поэт и теолог. Он хорошо владел французс­
ким языком, интересовался не только Бернаром , но
и катарами, читал Абеляра . Влияние на него немец­
кой мистики того времени несомненно. Сохраняя ос­
новные линии сюжета, он вслед за Томасом еще бо­
лее продуманно переработал роман. В его версии
Тристан уступает чувственности и не отказывается от
прав мужа по отношению к Изольде Белорукой . Н о
брак несчастлив; герой не может забыть возлюблен­
ной. Тем самым подчеркивается принципиальное
осуждение брака (полная параллель с королевской
четой); и новое «падение;> Тристана требует тем боль­
шего искупления. Тайное и вынужденное устремле-


254

Вадим Козовой

ние страсти в романе Готфрида становится почти яв­
ным и сознательным.
Не случа й но Вагнер для либретто свое й оперы
«Тристан и И зольда» ( 1 8 57- 1 8 5 9 ) использовал эту
версию. У него страсть в свое й безудержно й и взвин­
ченно й экзальтации устремляется к смерти. Тристан
восклицает: «Для какой судьбы я рожден? Для како й
судьбы ? Старинная мелодия повторяет мне: "Чтобы
желать и чтобы умереть"».
Но, изображая страсть абсолютно самодовлеющим,
безрассудно-героическим порывом к смерти, компо­
зитор окончательно «метафизировал» легенду и ото­
рвал ее от времени, от эпохи, которая породила кол­
лизию и сделала ее трагически неразрешимой .
Время питает литературу своими корнями, наделяет
произведение чертами подлинности и неповторимо­
сти; и чем чище в нем голос времени, тем вероятнее,
что такое произведение переживет свою эпоху.
Легенда в наши дни известна прежде всего по ро­
ману Бедье. Русский читатель знает его в блистатель­
ном переводе А.А. Веселовского1 1 , который в советс­
кие годы издавался дважды.
Французский ученый совершил настоящий подвиг,
причем научная точность определила верность худо­
жественную. В своем предисловии к роману Гастон
П арис писал, что Бедье, начав свою работу с макси­
мально точного перевода сохранившегося фрагмента
Беруля, проникся «сознанием старинного рассказчи­
ка», усвоил «его наивную манеру чувствовать, его
простоватую манеру мыслить и даже его порою детс­
кую затрудненность в изложении и несколько угло­
ватое изящество стиля» . Этому фрагменту, ставшему
центральной частью повествования, Бедье, как туло­
вищу, придал голову, руки и ноги; он сделал это не
11

Бедье Ж. Роман о Тристане и Изольде. М . , 1 955.


Роман о Тристане и И зол ьде

255

механическим путем, н о методом «Органического вос­
становления». В тексте не чувствуется никакой ра­
зорванности , ничего привнесенного. Стиль его, вы­
держанный до конца, дей ствител ьно архаич е н , н о
высокое искусство стилизации делает его по-настоя ­
щему современным. В своей книге Бедье не только
мастерски передал атмосферу старинного романа - во
всей ее поэтической прелести и исторической непо­
вторимости. Он донес до нас чистоту трагического
двухголосья легенды , благодаря которому она стала
своего рода м ифом в европейской литературе , а ее
герои - воплощением всепобеждающей любви.


п аль ВАЛ Е РИ
В ПОИСКАХ
И Н Т ЕЛЛЕКТУАЛЬ НОГО
УНИ В Е Р САЛ ИЗ МА
В момент опубликования «Введения в систему Ле­
онардо да Винчи» Валери не исполнилось еще и 24
лет. Время написания этой работы , как и появивше­
гося через год «Вечера с господином Тэстом» , чрез­
вычай но знаменательно в его биографии; оно опре­
делило на десятки лет основные тенденции его мысли.
После двадцатилетнего молчания Валери и пребыва­
ния его в тени появятся и создадут ему славу томик
«Юной Парки » , сборник «Чары» и «Альбом старых
стихов», сократические диалоги ; откроется читателю
блистательный стилист изобильнейшей по объему и
темам эссеистики , остры й аналитик кризисной куль­
туры, человеческого общежития , сознания , морали,
автор м ноголетних тетрадных записей1 , в которых он
выступает, в частности, как предтеча самых различ­
ных идей из области лингвистики , психологии, тео­
рии информации, теории искусства и т.д. Наконец,
будет опубликован посмертно «Мой Фауст», который
в сознании наиболее вдумчивого читателя резко выде­
лит и заострит трагические черты личности и миро­
восприятия Валери , еще и поныне представляемого
порой в образе этакого светского causeur' a , холодно­
го мастера «сфабрикованной» поэзии, чрезмерно бли1 Сам Валери опублико вал небольшие фрагме нты из них. Толь­
ко в 1 957 году началась полная их публикация фототипическим
способом; она составила 29 увесистых томо в .


Поль

Валсри

н п о исках

интелле ктуал ьного уни вери1л >1'3�tа

257

стательного и ослепленного наукой дилетанта или же
в лучшем случае сугубо академического классика в
ряду классиков столь же мертвых, как Боссюэ или
Буало. . . Всему этому еще настанет черед. Однако
именно в этих ран них работах он со всем пылом
юности и максимализмом мысли формулирует идеи ,
которые окажутся в центре внимания всякого, кто
попытается выявить систему П оля Валери.
К тому времени он был уже хотя и малоизвестной,
но явно восходящей звездой французской поэзии . В
ряду его кумиров (Леонардо, Эдгар По, Дега, отчас­
ти Вагнер, Н ицше, Декарт) совершенно особое мес­
то занимал Стефан Малларме. О неизмеримом воздей­
ствии на него интеллектуальной методы и творческой
этики Малларме он сам писал многократно. От Мал­
ларме, в частности, перенял он принципиальную по­
этическую иносказательность, ассоциативность, кото­
рые у него грубее, но, быть может, рельефней, чем у
Малларме. Однако гораздо раньше и резче выявил
себя Валери в своих оттолкновениях от учителя. В ча­
стности, он не разделял платонистских тенденций
Малларме (и вообще символизма) , его чувства « Пад­
шести сущего». Его собственный, интеллектуально­
чувственной окраски дуализм лишен был того, что
именуют «тоской по идеалу». Не случайно обронил он
однажды, что «идеал - это манера брюзжать». Есл и ,
быть может, его и «гнетет» , как Малларме, «вечная
лазурь своей бесстрастной иронией», он предпочита­
ет позицию стоической гордости, всецело сосредото­
чиваясь на волевом усилии и нтеллекта.
Отчасти разделяя демиургические притязания Мал­
ларме с его идеей космического всеединства, призван­
ного воплотиться в Книге , В алери уже в то время
решительно отвергал свойственное учителю обожеств­
ление литературы. Прежде всего он считал, что лите­
ратура находится в «диком состоянии» и что вывести
9. Заказ № 1 228.


258

Вадим Казовой

ее из него мог бы лишь творческий метод абсолютно
научной «чистоты». Его идея «чистой поэзии», пред­
п олагающая полную сознательность волевого усилия
поэта, основана на необходимости построения поэти­
ческого, внепрактического и внецелевого языка, кото­
р ы й столь же ч етко отличался бы от языка оби­
ходного , прозаи ческого , этой , по его выражению,
обменной ценностности, как мир звуков (излюблен­
ная параллель с музыкой) от мира шумов.
Валери довел до предела интеллектуализм творчес­
кой системы Малларме, и хотя он прекрасно знает
разницу между vers donnes и vers calcules (стихами да­
рованными и стихами рассчитанными), он объявляет
решительную войну поэтическому экстазу и вдохно­
вению. «Кто не устыдится быть П ифией!» - воскли­
цает он.
Такова установка Валери. Однако в том-то и состо­
ит парадокс, что, по его же м ысли , готовое произве­
дение н и когда не может считаться законченным, а
значит, и совершенным, всецело обязанным автору и
адекватным его творческому методу. «Произведение
может выйти из сферы, столь наполненной м ыслью
и столь богатой откликами, лишь волей случая, вы­
брасывающего его за пределы мыслительной сферы>>2.
В результате поиск метода становится самодовле­
ющей целью и отрезает пути к творчеству. Важна, соб­
ственно, не литература как таковая , но систематичес­
кая и универсал ьная способность творить то, что
Р. Я кобсон назовет впоследствии «литературностью»
л итературы . Эта опасная идея, которую разделяли
некоторые литературные современники Валери (ее ме­
таморфозы в дальнейшем достаточно известны), ста­
новится у Валери подлинной страстью: « Быть по­
этом - нет. Мочь быть им»3 • Именно здесь коренится
2 Валери Поль. Избранное. М . , 1 936. С. 1 52.
3 Vatery Р. Lettres а quelques-uns. Paris, 1 953. Р. 95.


Поль Валсри

н

поисках 1 1 нтсллектуал1,ноrо у н и версал изм а

259

причина «вел и ко го молчания» Валери с 1 896 года
вплоть до времени написания «Юной П арки», как и
его отказа от поэзии (если не считать единичных «Гре­
хопадений») в последние двадцать лет жизни.
Еще в 1 889 году под сильным влиянием Эдгара По
(особенно его статьи «Философия композиции»4) Ва­
лери пишет короткое эссе «0 литературной технике».
В нем, как и всегда в дальнейшем, читатель выступа­
ет у Валери как некий пассивный объект, который
должен быть «схвачен» в его «чувствительностю>, по ­
корен, заворожен, околдован (в отличие от Бодлера
он делает упор на рассчитанности «магического» дей ­
ствия поэзии). «Литература, - п ишет он здесь, - есть
искусство играть чужой душой»5 .
Именно выдвижение на первый план рассчитанно­
го эффекта усугубляет у Валери с начала 1 890-х го­
дов критическое отношение к литературе. Делая став4 Эту статью, толкующую о том, как «сделано» было стихотво­
рение «Ворон», Т. С. Элиот считает своеобразной , скорее бессо­
знательной, мистификацией. Вообще все огромное воздействие П о
н а целую эпоху французской поэзии - Бодлера, Малларме, осо­
бенно Валери - он в известной мере объясняет превратны м по­
ниманием американского poete maudit. Позиция По, выразивша­
яся в формуле « П оэма не говорит нечто - она есть нечто» и
подразумевающая абсолютную сознательность ее «построения», есть
позиция а posteriori - позиция «Незрелого» ума, «играющего» в
теорию и подводящего фундамент под созданное; тогда как Вале­
ри предельно насытил интроспективным анализом сам творческий
акт. См.: Eliot T. S. From Рое to Уа!егу. New-York, 1 948.
5 Vatery Р. Oet1vres. Paris, 1 960. Т. !. Р. 1 809. С этой точки зре­
ния произведение искусства, покоряюшее чувства, уп одобляется
у Валери реальному, как он его понимает. «Всякое знание исклю­
чает неисчерпаемое. Тот, кто ошеломлен, озадачен (именно так
должен, по мысли Валери, воздействовать эстетический предмет. В.К. ) , находится перед лицом реаль11огQ>> ( Vatery Р. Cahiers. Т. ХХ .
Р. 252). Творение искусства или, точнее, «эстетическая бесконеч­
ность» (термин Валери) его взаимодействия с восприятием оказы­
вается некой несомненностью реального. Ср.: Пэк А.А. К пробле­
ме бытия произведений искусства // Вопросы философии. 1 97 1 .
№ 7.

9*


260

В ади м Козовой

ку на волевое усилие художника, он все с большей от­
четливостью осознает глубину пропасти между этим
усилием и изменчивым восприятием художественно­
го произведения , которое только и наделяет его, пусть
призрач н ы м , бытием . «Можем л и м ы нечто созда­
вать, - запишет он в 1 89 1 году, - не веруя при этом,
что создаем что-то совершенно иное? . . Целью худож­
ника является не столько произведение, сколько от­
клик, которы й вызовет оно и который ни когда не
бывает прямым результатом того, что оно есть»6• Сно­
ва творческий акт отрывается от знач имого бытия
произведения, но на сей раз пропастью оказывается
сам его текст, сведенный лишь к некой потенции
значи м ости7• Поэтому, восхищаясь в Малларме «Ин­
стинктом господства над миром слова» , Валери име­
ет в виду и менно сам процесс творчества. Более того,
этот про цесс становится в его глазах своего рода
упражнение м , экзерсисом, а высшая его цель - едва
л и н е этическо й : систематическим формированием
творческой потенции художника8• Эта антиномичность
в становлении идей Валери характерна и для его эмо­
циональной позиции.
В 1 89 1 году, после опубликования стихотворен ия
Валери « Н арцисс говорит», в газете «Дебаты» появи­
лась чрезвычайно хвалебная статья, предрекающая
автору славу. Валери, однако, до глубины души был
возмущен «нечистотой» и нелепостью этих дифирам­
бов. Известность и слава, полагал он, - продукт чи­
сто внешний и лживый, ибо автор есть только «во­
ображаемый персонаж» , творимый читателем.
6

Oeuvres. Т. 1 . Р. 1 1 57.
См. особенно: Premiere lei;;on du cours de poetique // Там же.
С. ! 340. Отсюда ясно, что. по мысли Валери, анализ произведе­
ния никоим образом не должен п роводиться на уровне текста.
Другое дело, что за предел ами текста Валери не находит никако­
го критерия дЛЯ объективной внутриэстетической оценки.
н См.: Валери Поль. Избранное. С. 1 54.
7


П оль Валери в поисках и нтеллектуального универсализма

26 1

Обострен ное чувство контраста между «быть» и
«казаться» , пример которого подал ему М алларме,
определяет самую сущность идейных поисков Вале­
ри. «Известность», «слава» неизбежно обусловливают­
ся другими и , следовательно, навязываются извне,
покушаются на автономность «Я» и его возможнос­
тей , отчуждают их. Однако причины этого отчужде­
ния лежат еще глубже. «Все, что относится к разуму, записывает Валери , - представляет собою комедию
(суждение это не нравственное , но описател ьное ) .
Знать = не быть тем , что ты есть. А н е быть тем , что
ты есть, возможно, реализуемо через действия и по­
зиции. Образцом чего и является комедия»9.
Таковы настроения и идеи , послужившие своего
рода зарядом «кризиса» 1 892 года и толчком к выра­
ботке у Валери собственной системы. К этому времени
он готов уже отказаться от л итературной карьеры.
Возможность творить «в совершенном сознани и и с
полной ясностью)> заслоняет в его душе само творче­
ство и его плоды. Особенно знаменательны интимные
обстоятельства этого кризиса. Романтическая страсть
к незнакомой женщине, послужившая поводом к кри­
зису, нестерпима для него прежде всего потому, что
лишает его способности владеть своей мыслью, «от­
страняться)> в анализе . . .
В ночь с 4 н а 5 о ктября, когда Валери отдыхает у
родственников в Генуе, во время грозы и бессонни­
цы он решает разделаться со всякого рода романтиз­
мом в себе, со всяческими «идоламю> в сферах эмо­
ций и языка, которые создают видимость проблем и
лишь препятствуют « ч и стому» функционированию
мысли. Единственный «идош> , которому он останет­
ся верен, - это ostinato rigore Леонардо, и все его силы
будут отданы поиску единого интеллектуального ме­
тода, «математики интеллекта».
9 Cahiers. Т. IX. Р. 907.


262

В �ди м К озо вой

И менно с этой поры он усиленно занимается ма­
тематикой и физикой, погружается в труды Лапласа,
М аксвелла, Келвина, позже - Римана, Кантора, Пу­
анкаре. Математические и физические методы и мо­
дели он будет пытаться применить ко всем областям
умственной и психической жизни10• Особенно много
почерпнет он из области термодинамики ( идея энер­
гетического цикла - излюбленный инструмент его
анализа человеческой психики и сознания) , с которой
он ознакомится по работам Карно, Клаузиуса, Гиб­
бса, Больцмана и позднее - по курсу Жана П еррена.
Однако исходны м ориентиром в построениях Ва­
лери становится анализ функций языка. «Речь, - на­
пишет он впоследствии , - является системой помет
практического происхождения и статистической фор­
мации. Она отягчена идолами всех веков: это приво­
дит к множеству трудностей, бесполезных или неодо­
л имых, которые п о необходимости проявляют себя ,
когда то, что является лишь средством, временным
приемом, обретает значение достоверного свидетель­
ства о некой существующей вещи. В словах нет ни­
какой глуби н ы . Ряд философских проблем должен
б ыть с веден к проблемам лексикологическим или
лингвистическим» 1 1 •
1 0 Математическое «искушение» Валери, связанное с картези­
анской рационалистической традицией и являющееся своего рода
мистикой чистой мысли, наследует известные черты отвлеченно­
го пантеизма (ер. математический метод «Этики» Спинозы) с его
отношением к миру единичного, особенного как к чему-то при­
зрачному, несущественному, не-сущему. Потому-то Валери и стре­
мится «поставить на место всякой вещи определенную формулу
или выражение некой серии интеллектуальных операций» (Cahiers.
Т. !. Р. 467). Даже в его отношении к историческому факту, к
событию (как и к эрудиции, романам, описательному в искусстве)
сказывается та же тенденция: «События - это пена вещей. Меня
же интересует море» (Oeuvres. Т. 1 1 . Р. 1 508).
11 8Щ1ери Поль. Избранное. С. 36.


Поль Валери в поисках и нтелл е ктуал ьного у н и версализма

263

Нетрудно заметить, что в своей критическо й по­
зиции Валери предвосхищает многие положения ф и ­
лософии анализа. Термины «разум», «бытие», «мысль»,
«интеллект», «время», «универсум», считает он, слов­
но некие идолы, диктуют нам не только вопросы, но
и ответы. В слове как знаке связь м ежду означающим
и означаемым представляется ему (как и Соссюру)
абсолютно произвольной. «Слова, - говорит он, - эти
дискретные единицы , созданы не согласно " природе
вещей " , но согласно насущным потребностям обозна­
чения . . . »12
Язык, полагает Валери , опасен тем, что навязыва­
ет нам, независимо от нашей воли, чужую м ысль: он
есть «наиболее могущественное орудие Друго г о ,
пребывающее в нас самих»1 3• И б о , когда м ы хотим
сформулировать свое внутреннее, неповтори мо-уни­
кальное, мы по необходимости в ыражаем его обще­
значимым - впитанными с детства, готовыми поня­
тиями и формулам и , не принадлежащими, в сущно­
сти, никому. Ежели мы хотим мыслить «для себя» и
«В глубину», «подальше от речевого автоматизма», то
неизбежно чувствуем, что нам не хватает слов. Вот по­
чему задача поэз и и , следуя героическому примеру
1 2 Cahiers. Т . XXI I I . Р. 8 5 5 . Следует заметить, что аналитичес­
кая операция, которую сам Валери называет «очищением словес­
ной ситуации», не является для него, как, скажем, для Райла или
Остина, некой целью в себе. Само его отношение к языку имеет
достаточно глубокую общефилософскую базу. Понимание мифа,
которое в сугубо эссеистской форме выдвигает Валери (см.: Petite
lettre sur \es mythes. Oeuvres. Т. 1. Р. 96 1 ) , допускает, по-видимо­
му, известные сопоставления с гипотезой Сепира - Уорфа («Я н е
знаю, что представляла бы моя мысль, будь я воспитан в Китае и
взращен китайской речью» - Cahiers. Т. XXVI. Р. 785). Сушествен­
нее здесь, однако, то, что абстрагирующий и систематизирующий
характер языка, связывающего человеческую мысль и сознание с
миром, оказывается у Валери той пропастью, которая на самом
деле безнадежно их разделяет.
1 3 !Ьid. Т. ХУ. Р. 3 1 5 .


264

В ад и �� Козово й

Малларме, - создавать «язык в языке», в котором
слова покажутся при надлежащими вещам, а связь
звука и смысла создаст впечатление природной необ­
ходимости.
П озиция эта, с ее обостренным вниманием к со­
циально отчуждающей роли языка, предельно разра­
ботана у Валери; показательна ее субъективистско-ро­
мантическая направленность14•
Н аконец, основной порок языка Валери усматри­
вает в том, что он устанавливает искусственный ба­
рьер между разумом и вещами , так что мы воспри­
ним аем сущее лишь через слова и лишь в качестве их
функци й . Отсюда два следствия: 1 ) если слово суще­
ствует, о н о н е п р е м е н н о должно н ечто озн ачать
(«душа», «бессмертие» и т.д.) ; 2) язык понуждает нас
не знать всего того, что не и меет имени. П оэтому чи­
стая данность восприятия (особенно важная для ху­
дожника) находится для нас на грани небытия.
В своей критике философии, исходящей из анализа
языка, Валери чрезвычайно близок к В итгенштейну.
Он также считает, что «большинство проблем фило­
софии суть бессмыслицы [ . . . ], как правило, невозмож­
но точно " поставить" их, не разруши в при этом» 1 5•
« М ы могли бы, - записывает он, - и, быть может,
должны определить единственной задачей философии
постановку и уточнение проблем , без того, чтобы она
занималась их разрешением» 1 6. Эти и подобные уста­
новки Валери носят сугубо позитивистский характер.
14
См.: Oeuvres. Т. 1. Р. 1 262 и дальше. Стилю Валери свойствен­
но частое употребление курсива, кавычек, подчеркивание марги­
нальных значений слова или его семантической многослойности
и т.д. Это недоверие к слову, остранение его, которое нисколько
не удивительно у такого, к примеру, «субъективиста», как В. Ро­
занов, побуждает более критически отнестись к природе неоклас­
сицизма Валери.
15 !Ьid. Т. У. Р. 576.
16
IЬid. Т. IX. Р. 642.


Поль Валери в

поисках и нтелл ектуал ь ного у н и ве рсал из ма

265

Но если развить и х с о всем, что о н и и мплицируют,
нетрудно убедиться, что в своих истоках они сближа­
ются с рядом положений экзистенциальной филосо­
фии, причем таких «радикальных» ее выразителей , как
Кьеркегор или Шестов. Отличает Валери от них иная
оценочная направленность, обусловленная иной жиз­
ненной ориентацией; ту же истину помечает он иным
знаком . . .
Уже н е раз отмечалось, что два эти типа сознания
и мысли - скажем , романтически-субъективистский
и сциентистско-объективистский - оказываются , как
детища еди но й системы культуры, по-своему род­
ственными: сам Валери являет пример парадоксаль­
ного сочетания этих враждующих типов. «Кризис»
1 892 года, на десятилетия определивш и й е го жизнен ­
ный путь, несомненно, был осознанной антироман­
тической реакцией. Валери очень рано увидел соци ­
альную опасность и обеспложивающие тенден ц и и
культа субъективизма, бесконтрольной «чувствитель­
ности» и «естественности». Но, как это станет очевид­
но, вытравить из себя романтика - что также грози ­
ло привести его мысль к полной стерильности - о н ,
к счастью, так и не сумел. Более того, с юношеских
лет этот подспудный романтизм неизменно определял
его конечные целевые установки , п итал сли шком
многое в его пристрастиях и оттолкновениях. Клас­
сическое как подавленное романтическое - эту идею,
намеченную самим Валери17 и упрочившуюся в по17 С м . : Валери Поль. Избранное. С. 1 14. Несбывшееся притя­
зание Валери, который в своих тетрадях многие годы пытался по
кирпичику, словно Вавилонскую башню, воздвигнуть единую
Систему - некий аналог Книги Малларме, носит явный оттенок
романтического титанизма. Роль воли и волевого усилия в твор­
ческой этике Валери также обязана этому неизменному устрем­
лению «Падшего» романтика. И сама антиномия процесса творче­
ства и творчества объективированного порождена тем же типом
сознания.


266

Вадим Козовой

следние годы, он может великолепно иллюстрировать
с воим примером.
Разумеется, антиромантическая реакция Валери не
была чем-то случайным. В частности, она была сопря­
жена у него с тем , что Ж. Дюшен- Гиймен называет
его horror vitae 1 8
страхом перед жизнью, который
приводит его к известному «ангелизму»: пытаясь уйти
от боли «нечистого» существования, он устремляется
к «чистоте» и отстраненности объектного анализа19• С
этим , по-видимому, связано то обстоятельство, что в
поэзии и во всем творчестве Валери почти совершен­
но отсутствует «Средняя» сфера эмоционально-душев­
н о го . Валери - чувственный интеллектуалист или
и нтеллектуальны й чувственник20. Жизнь аффективную
как таковую он стремится преодолеть или свести к
одному из полюсов.
Валери считал значительным своим успехом то, что
сумел п редставить себя в «кризисный период» в ка­
честве законченной психофизической и мыслительной
системы. Исследуя на самом себе законы психики и
-

18 Duchesne- Guillemin J. Etudes pour un Paul Valery. Neuchatel,
1 964. Р. 2 1 3.
19 Ibld. Р. 202.
20 П оказателен интерес Валери к мистической литературе. Его
интеллектуально-чувственная натура не принимала систематичес­
ких писаний философов (за исключением Декарта), но способна
была хотя бы вчуже почувствовать диалектику м истиков. В статье
о поэзии Хуана де ла Крус он прекрасно опишет мистическое
состояние «темной ночи». С текстами Рейсбрука Удивительного,
Катерины Эммерих, Сведенборга, которому он посвятит эссе,
Валери хорошо знаком с юношеских лет. Однако когда он за­
мечает: «Я мыслю, как сверхрационалист. Я чувствую, как мис­
тик», - он отнюдь не имеет в виду религиозно-мистического
переживания. В его стихотворении «Зарисовка змеи» провозгла­
шается , «ЧТО вселенная - изъян в чистоте небытия». Можно,
разумеется, сближать это положение и ряд подобных с идеями
гностиков и т.п. Важно то, что «чистая» потенция и «нечистота»
бытия, которая исключает бога, антагонистичны и несоединимы
в понимании Валери.


П ол ь В апсри в поисках интелл ектуал ь ного универс м изма

267

сознания , о н будет пытаться до конца «исчерпать» эту
систему, дабы превзо йти свою «законченность», опи ­
сываемую внешними по отношению к «Я» обстоятель­
ствам и. Он хотел бы овладеть все й совокупностью
своих интеллектуальных потенций .
Это устремление заставляет Валери обратиться к
гению универсальности - Леонардо да Винчи. Не ге­
ни й сам по себе в его человеческом обл и ке и судьбе
занимает Валери, но скрытая его система. Представить
ее мы сумеем не по результатам (они служат л и ш ь
вехами для интуиции), н е п о биографическим фактам
и не по индивидуальным чертам (личность всякого
«Я» , полагает автор, случайна, обусловлена обстоя­
тельствами, тем , «что с ним происходит») , а только
по отношениям и связям ее возможностей . Эти отно­
шения и связи , вне зависимости от того, что связуют
они , составляют ее первооснову, ибо систем а эта в
свое й универсальности структурно едина. Все сферы
ее проявления, в сущности, тождествен н ы . Еди н ство
в не й науки и искусства, равно как и их операци й ,
является одним из краеугольных камне й м ысли Ва­
лери21. Системе поэтому должен быть внутренне при­
сущ закон «непрерывности» , и Валери и щет ту цент­
р альн ую отправную точку, где язык И с кусства и
Науки един.
Исходя из того, что «всяки й смысл зиждется на
эффективности уподобления»22, Валери впервые в это й
работе рассматривает систему образных уподобле н и й
как систему единого языка внутри целостной м ы сл и ­
тельной структуры . В основе постижения всякой вещи
лежит возможность ее образного представления. Н а
2 1 Когда Валери ознакомится с теорией относительности и
ближе познакомится с самим ее создателем, Эйнштейн будет вос­
хищать ero именно как великий «художник» в поисках «архитек­
турных точек зрения» и «формальной симметрии мира».
22 Cahiers. Т. У. Р. 30.


268

Вадим

Козовоii

этом последнем и основана мыслимость бесконечно­
го ряда уподоблений (всякая вещь выступает то как
«Значимое», то как «означающее») , а следовательно,
бесконечных связей вещей и . с другой стороны , ун и­
версальности разума.
« П онимание есть, в сущности , не что иное, как
уподобление. То, что ни на что не похоже, тем самым
непостижимо»23 . «Утратить образ значит утратить
смысл. Ограничиться образом значит утонуть во мно­
жественности»24.
Однако речь при этом идет отнюдь не о всяком
образе, но о четких фигурах нашей чувственной ак­
тивности: « П олезное воображение состоит в умении
привести в соответствие чувствительную нервно-мо­
торную систему с образами и понятиями»25• « Все, что
мы способны понимать, мы понимаем не иначе как
посредством ограни ченной множественности стерео­
типов действий, какие являет нам наше тело, посколь­
ку мы его чувствуем»26.
23 Cahiers. Т. VI. Р. 83.

Ibld. Р . 82. Уже во «Введении в систему Леонардо да Вин­
ЧИ» Валери отмечает, что фигура может оказаться «столь сложной»,
а событие «столь небывалым», что приходится отказаться от «по­
пыток выразить их в непрерывных значимостях». В 1 930 г., снаб­
жая свой труд примечаниями на полях, он прокорректирует, в ча­
стности , и идею уподобления в свете новейших открытий физики:
«Самая смелая и самая глубокая теоретическая физика принуж­
дена была отказаться от образов, от зрительных и двигательных
уподоблений и, дабы охватить свою грандиозную сферу, дабы свя­
зать законы и обусловить их местом, временем и движением на­
блюдателя, должна была руководствоваться единственно аналоги­
ей формул» ( Oeuvres. Т. 1. Р. 1 1 75). В диалоге «Навязчивая идея»
один из собеседников замечает, что порядок бесконечно малых
величин, которым занимается современная наука, л ишает нас
возможности понимать, ибо чем ближе «глубина» вещей, тем мень­
ше подобия с чем бы то ни было (Oeuvres. Т. 11. Р. 2 1 8) .
2 5 !Ьid.
26 Oeuvres. Т. l l . Р. 7 1 6. Этим «соматическим критерием» в
высшей степени наделен герой диалога Валери античный зодчий
24


П оль Валери в поисках интелле ктуал ьного универсал из ма

269

Выступление Валери против узкой специализации
интеллектуальной деятельности имеет во «Введении в
систему Леонардо да Винчи» гораздо более глубокий
смысл , нежели это может показаться. В идее всеоб­
щего уподобления, которую он почерпнул отчасти у
Эдгара По, отчасти же из символическо-ассоциатив­
ной поэтики Малларме, слышится явный отголосок
разрабатываемой ими и питаемой символизмом про­
блематики всеединства. Именно эта последняя стоит
за его попыткой «конструироватЬ» универсальный ге­
ний Леонардо.
Великий итальянец действительно был той фигу­
рой, которая во многих отношениях почти идеально
отвечала построениям Валери. Достаточно вспомнить
его слова: «Жалок тот, чье произведение выше его ра­
зумения, но приближается к совершенству в искусстве
тот, чье разумение выше его произведе ния»27• Валери
мог бы подписаться здесь под каждым словом. П ото­
му-то и зани мают его почти исключительно творчес­
кая потенция, истоки творения, система и метод, его
рождающие.
Этому соответствует и сам метод воссоздания твор­
ческой лич ности . «Автор , составляющий б и о гр а ­
ф и ю , - пишет В алери , - может попытаться либо
Эвпалинос, который построил храм сообразно пропорциям тела
любимой девушки и который поет настоящий гимн телу - не
только мере, но и инструменту искусства. С таким именно пони­
манием человеческого тела, этого «живого орудия жизни», связы­
вается у Валери постоянная орфическая тема, выразившаяся, в
частности, в идее единства музыки с поэзией, архитектурой, жи­
вописью.
27 Цит. по сб.: Флорентийские чтения. Леонардо да Винчи. М . ,
1 9 1 4. С. 248. «Легкость», изобилие набросков и поисков в сочета­
нии с «трудностью» картины, с видимой малопродуктивностью то, в чем Леонардо столь многие упрекали, - составляет не толь­
ко иллюстрацию к одной из центральных мыслей Валери, но и
прямую параллель к его собственному творческому пути .


270

Вм и �1 Козо вой

вжиться в своего героя , либо его сконструировать [ . . . ] .
значит облечься в неполноту. Жизнь в
Вжиться
этом смысле вся складывается из анекдотов, деталей,
м гновений.
Конструирование же, напротив, предполагает ап­
риорность истоков некоего существования, которое
могл о бы стать совершенно иным»28•
Гипотетическая сущность Леонардо, представлен­
ная Валери , имеет достаточно отдаленное отношение
к тому живому Леонардо, каким мы привыкли рисо­
вать его себе.
«То, что в индивиде наиболее истинно, то, в чем
он больше всего является Самим Собой, есть его воз­
можное, которое история его вскрывает с неопре­
деленностью. [ . . . ] П оп ытка моя заключалась в том,
чтобы представить и описать на свой лад скорее Воз­
можное определенного Леонардо, нежели Леонардо
истории»29•
Таким образом, герой Валери лишается всякой эк­
зистенциальной основы и предстает некой анонимной
фигурой. Соответственно мыслятся и природа твор­
чества, и сами его продукты. Система, которую пы­
тается проследить Валери, обнаруживается им на том
уровне, где наука и искусство обладают «общей ос­
новой » . Но в то же время именно научные труды ,
«чистые» научные построения , в которых есть «что­
то нечеловеческое», определяют в его системе природу
творени й искусства.
«Мы ничего не знаем об авторах величайших тво­
рен и й . Шекспир никогда не существовал, и я сожа­
лею, что пьесы его помечены именем. " Книга Иова"
не принадлежит никому. Самые полезные и самые
глубокие понятия , какие мы способны составить о
человеческом творчестве, в высшей степени искажа-

2� Oeuvres. Т. 1. Р. 1 1 56.
29 lbld. Р. 1 203.


Поль Вале ри

в

по1 1 ск ах и нтелл ектуа.%но го у н и нсрсализ�ш

27 1

ются , когда данные биографи и , досужие легенды и
тому подобное смешивают с внутренней оценкой про­
изведения. То, что составляет произведение, не есть
тот, кто ставит на нем свое и мя . То, что составляет
произведение, не имеет имени»30.
В последнее время уже не раз подвергается кри­
тике абсолютизация этого принци п а безличности ,
чрезвычайно модного в структуралистской критике
(Р. Барт заявляет: « . . . стирая подпись писателя, смерть
утверЖдает истину произведения , которая есть загад­
ка») и восходящего через В алер и к М алларм е , принципа, по которому «не п исатель мыслит свой
язык, но язык мыслит в нем. Язык, в сущности, не
используется "субъектом" для самовыражения: он сам
есть "субъект" в онтологическом смысле»31 •
Объект литературной критики становится , таким
образом, чисто лингвистическим объектом . Однако
такой п одход парадоксальным образом должен б ыл
привести Валери к проблеме вдохновения. Она, п о
сути, и ставится им (в идее «поэтического состоян ия»,
например) , но довольно своеобычным образом . Ведь
поскольку функция поэта как конкретной личности
ограничивается установлением грани ц и контуров
произведения - произвольных, случайных, лишенных
общезначимости (внешняя форма), его внеличностное
волевое усилие должно сводиться к своего рода «вслу­
шиванию» в движение «нечеловеческой» самодовле­
ющей речи (форма внутренняя). Вот почему «всегда даже в прозе - мы приходим к потребности и необ­
ходимости писать не так, как нам хотелось, но так,
как хочет то, чего мы хотели»3 2•
30

Oeuvres. Т. !1. Р. 801 .

3 1 Doubrovsky S. Critique et existence // Les chemins actuels de la

critique. Paris, 1 968. Р. 1 45.
32 Oeuvres. Т. 1 1 . Р. 55 1 . Эта идея по-своему преломляется в
работах Мориса Бланшо (см . , напр.: B lanchot М. La part du feu.
Paris, 1 949; его же
L'espace litteraire. Paris, 1 955). Правда, Блан-


272

Вадим Козовой

Справедливость требует отметить, что, как это ча­
сто бывает у Валери, проблема «чистого совершенства»
ставится им как проблема абсолютного предела, дос­
тижимого лишь мысленно. Очевидно, что язык, ли­
шенный всякой экзистенциальной основы (или «Чи­
стое Я ;>, лишенное, по выражени ю Валери, всяческих
«пятен;>), не способен ни творить, ни критически оце­
н ивать сам себя.
Во « В ведении в систему Леонардо да Винчи;> Ва­
лери попытался ответить на вопрос, больше всего одо­
левавший его в то время и сформулированный год
спустя: «Что в силах человеческих?» Но в этой рабо­
те уже проявился в полную силу основной изъян в его
м ировосприятии . Хотя он и прославляет творческий
акт «конструирования;>, объект его воспринимается им
лишь как средоточие возможностей , а его источник л и ш ь как мыслимая система. Этот акт, как и всякое
действие вовне, повисает в небытии, или же, выра­
жаясь точнее, в некоем предбытии, в его вероятии .
П ренебрежение воплотившимся и культ возможного
доведены здесь до крайнего максимализма и знаме­
нуют о пределенную ущербность у В алери чувства
бытия.
В п олне закономерно, что следующий герой Вале­
ри, «чудовище интеллекта;> г. Тэст, с которым чита­
тель познакомился в 1 896 году, вообще не нуждается
н и в каком «конструировании;> , ибо заранее постиг все
свои возможности. В « Вечере с господином Тэстом;>,
шо делает акцент н а решающем выборе автора: с последней точ­
кой , обрываюшей безумолчное «анонимное слово», «говорящее
Нечто, Оно», рождается и сам писатель. Но и Валери полагает,
что произведение творит автора: «Всякая критика исходит из уста­
релого принципа: человек - причина произведения, как в глазах
закона преступник - причин11 преступления. Но куда очевиднее,
что в обоих случаях они представляют собой их результаты»
(Oeuvres. Т. 1. Р. 1 23 1 ).


Поль Валер11 в поис ках и н теллектуального уюше рсал и з\1 а

273

этой своеобразной философской сказке, Валери созда­
ет своего рода миф, которы й навсегда окажется свя ­
занным с именем автора . Валери представил здесь
определенную этику интеллекта, которой так или ина­
че будет придерживаться долги е годы. Тем самым он
выя вил и причины своего расставания с литературой .
Тэст - тот же уни версальны й ум , что и Л еонардо из
«Введения . . . » , но эта универсальность , осознавшая
свою царственную анонимность и потенциальное все­
могущество, не свя зана рамками историческо й лич­
ности : она избегает де й ствия и , следственно, вся кого
воплощения , как чумы . Она знает и может все, ибо
не знает и не может ничего конкретного: все ею по­
стигнуто, всему подведен итог.
« Мн е пр едставл ялось тогда, - говорит рассказ­
чик, - что самыми сильными умами , наиболее про­
зорливыми изобретателя м и , наиболее точными знато­
ками человеческой мысл и должны быть незнакомцы,
скупцы - л юди , умирающие , н е объя в и вш ись» 33 .
И менно таким «скупцом» и я вля ется Тэст ; именно в
этой своей черте или , вернее, в полне й шем отсутствии
вся ческих черт анонимны й герой Валери воплотил в
себе одну из центральных идей автора.
«Слова " существовать" , "быть" нея сны, - записы ­
вает Валери.
"Я е смь" лишено без атрибута вся ко ­
го смысла»34 • Между тем фигура Тэста совершенно ли­
шена «атрибутоВ». Все в нем настолько стерто, что
-

33

Валери Поль. Избранное. С. 227. Ср. у М. Uветаевой:
" . М ожет быть, отказом
Взять? Вычеркнуться из зеркал?
Так: Лермонтовым по Кавказу
Прокрасться, не встревожив скал.
А может - лучшая потеха

Перстом Себастиана Баха
Органного не тронуть эха?
34 Cahiers. Т. XIX. Р. 538.


274

Вадим Козовой

даже его жилище в своей «безличности» подобно «не­
коему безличию теорем».
Стоящая за этим образом концепция Валери, ко­
торую он разрабатывает теоретически, снова находит
полное соответствие в его эмоциональной позиции.
П ротивопоставляя себя своему другу Андре Жиду, он
записывает: «Жид - случай особенный. И у него есть
к этому страсть. У меня же чувство прямо противо­
положное. Все, что видится мне особенным, личнос­
тным, для меня нестерпимо, автоматически становит­
ся образом в некоем зеркале, которое может показать
других и предпочитает эту свою способность всяко­
му образу.
[ . . . ] Мой Нарцисс не тот, что у него. Мой есть кон­
траст = чудо того, что отражение " Чистого Я " являет
собою некоего Господина - возраст, пол, прошлое,
вероятия и несомненности - или что всему этому
присущ абсолютный инвариант, выражаемый следу­
ющим противоречием: Я не то (тот) , что я есть. Non
sum qui sum» 3 5•
Этим «абсолютным инвариантом» и является «чи­
стое Я», концепцию которого Валери развивает преж­
де всего в «Заметке и отступлении», предваряющих в
издан и и 1 9 1 9 года «Введение в систему Леонардо да
Винчи»: «Человеку присуще сознание, а сознанию [ . . . ]
неуклонное и безусловное отрешение от всего, что ему
предстает [ . . . ]
Акт неистощимый и не зависящий ни от качества,
ни от количества предстающих вещей, посредством
которого человек разума должен в итоге сознательно
сводить себя к бесконечному отказу быть чем бы то
ни было» 36; «Сама наша личность, которую мы нео35 Cahiers. Т. ХУ. Р. 274. Здесь выявлена трагическая основа
темы Нарцисса, которая проходит через все поэтическое творче­
ство Валери: сколько бы Нарцисс ни вглядывался в зеркало ру­
чья, ему не удается уловить тожаество своего существа.
36 Oeuvres. Т. 1. Р. 1 225.


П ол ь Вал ер и в п оисках 1 1 н тслле ктуал ьно 1·0 уни вср с ал изча

275

смысленно поч итаем интимнейшей и глубочайшей
своей принадлежностью, высшим своим благо м , есть
по отношению к этому наиболее обнаженному "Я "
лишь некая изменчи вая и случайная вещь» 3 7•
«Чистое Я» - абсолютный постулат сознания и как
таковое, само по себе, невозможно без того, что В а­
лери именует «пятнами», то есть без непрерывно ме­
няющихся его объектов (ер. интенциональность созна­
н и я у Гуссерля ) . Еже м гно в е нно «авто м ат и ч е с к и
отбрасывая всякий атрибут», оно есть ч исто негатив­
ная потенция38• Вневременное, оно лишь чисто потен­
циально пребывает во времени, которое отведено лич­
ности.
Таким образом , «чистое Я» - наиболее всеобщее
и отвлеченное в сознании - представляет собой ан типод личности - наиболее частного в нем. В извес­
тном смысле можно сказать, что сущность выступает
против существования , без которого, однако, немыс­
лима.
Нет нужды устанавливать бесконечные с вязи, за­
висимости этой идеи, все ее модификации в искус­
стве и философии новейш его времени (достаточно
вспомнить роман Р. Музиля «Человек без свойств») .
Важно проследить ее общетеоретические следствия,
которых Валери не мог избежать ни как художник, ни
как вдумчивый критик позднебуржуазной цивилиза­
ции . В качестве предпосылок у него намечены две
крайние ситуации безбытийного «Я»: временная слияние с «пятнами» сущего, совершенное п омраче37

Oeuvres. Т. !. Р. 1 226.
Дж. Робинсон указывает, что в тетрадях 20-30-х годов Ва­
лери в отличие от формулировок, содержащихся в «Заметке и
отступлении», четко различает «Чистое Я» и «сознание», так что
первое выступает у него нс как негативное и «нигилистическое»
понятие, но просто как «Крайний инвариант предельно всеобщей
группы умственных преобразований» (Roblnson J. L'aпalyse de l'esprit
daпs lcs cahiers de Yalery. Paris, 1 963. Р. 73).
3'


276

Вадим Козовой

ние и растворение в них, и вневременная - когда в
его собственном ослепительном свете все сливается
для сознания в одну точку, в один объект, и у него
возникает высшее искушение - уничтожить все пред­
стоящее и , стало быть, самому лопнуть как мыльный
пузырь. То и другое ведет равным образом и к гибе­
ли личного; но именно во втором случае мы находим
объяснение того перводвигателя, который наблюдается
во всей сознательной активности Валери: «К чему я ,
в сущности , стремился - так это к тому, чтобы овла­
деть собой, и вот мой миф: овладеть собой, чтобы себя
у н ич тожить , и н ы м и словами , пребыть раз и на­
всегда»39.
Тэст, «сущий и видящий себя, видящий себя ви­
дящим и т.д.», закономерно является «хозяином сво­
ей мысли». Он преодолел автоматизм сознания, его
стереотипы, «отвлеченность» мысли от процесса мыш­
ления40. Способность к множественному «раздвое­
нию», которую гениально усвоила рефлектирующая
голова Тэста, Валери считает главным принципом
нашего сознания. Однако очевидно, что этот гений
Тэста обязан абсолютному нигилизму его интеллек­
та. М ы сль его фиктивна, ибо лишена всякого конк­
ретного содержания. Она сосредоточена на ч истой
энергии и нтеллектуального акта. Таков угрожающий
парадокс «этики интеллекта» у Валери.
Однако ставить знак равенства между личностью
Валери и его безличным героем было бы даже при
всех напрашивающихся коррективах явной односто­
ронностью. Конечно же, он, как и Тэст, «восстает
39 Cahiers. Т. XXI I I . Р. 289.

40 О близости ряда положений Валери к системной «обуслов­

ленности» в гештальтистском смысле и отчасти к феноменологии
восприятия Мерло-Понти см.: !псе W. Etre, connaitre et mysticisme
du reel selon Valery // Eпtretiens sur Valery. Paris, 1 968. Р. 2 1 1 .


Пол ь Валер и

в

поисках и н теллектуал ьного ун и версал изма

277

против изобретательной власти души над умом»41 • О н
даже склонен видеть в психическом, в эмоциях некий
изъян «человеческой м а ш и н ы » , кото р ы й ведет к
пустому растрачиванию ее энергии, поскол ьку в этой
сфере «эффекты до бесконечности превосходят при­
чины»42.
Не эмоции , но ощущение, связываемое с бытий ­
ностью, постоянно корректирует интеллектуальную
систему Валери. В ряде фрагментов «Вечера с госпо­
дином Тэстом�> автор пытается фиксировать непосред­
ственный акт восприятия, стремясь ограничить роль
трафаретов сознания и отвлеченности языка. Рассказ­
ч ик в театре видит не скульптуру, но «огромную мед­
ную деву» , не женское плечо, но «кусок женского
тела». Н е Тэста рассматривал он, но «этот череп , ко­
торый касался углов капители, эту правую руку, ис­
кавшую прохлады в позолоте, и его большие ноги в
пурпуровой тени». И не Тэст говорит - «произносит»
его рот.
Здесь, как и в своей поэзии, Валери стремится к
максимально точной фиксации чувственных фено4 1 Oeuvres. Т . 1 1 . Р. 7 0 . « Н а протяжении всех "Тетрадей " м ы
обнаруживаем следы яростного противоборства в душе Валери
между тем, что он именует своей "женской чувствительностью",
и его "всецело мужской" мыслью» ( Roblnson J. Ор. cit. Р. 1 65 ) .
Сильнейшие задатки «андрогинического единства личности, связь
обостренной восприимчивости, чувствительности с волевой целе­
устремленностью мысли подрывались у Валери тем, что он назы­
вал своим «интеллектуальным калигулизмом». В этом «неравно­
весии», знаменующем ущербность жизненной позиции, Валери
ярчайше выразил кризис целостной личности, и в нем же сокрыт
был стимул его интеллектуальных поисков.
42 Cahiers. Т. У. Р. 1 6. Во «Введении . . . » Валери отмечает такую
диспропорцию в переживании физической бол и . Всемогущий
r. Тэст вынужден признать: «Я борюсь со всем, кроме страданий
моего тела, за пределами известного напряжения их». Единствен­
ная сила, навязывающая безличному «Я» воплощение в «реаль­
ном», - это физическое страдание и в конце концов смерть.


278

В м и �1 КозовоИ

менов, в контексте которых только и возможна пре­
дельно точная фиксация феноменов мысли. Такое на­
блюдение, близкое к методу феноменологической ре­
дукции , переносит зрителя «ИЗ мира, почти всецело
построенного на знаках [ . . . ] в мир, почти всецело по­
строенный на значимостях». Мы оказываемся «В лоне
чистой реальности»43. Но это лишь переходный мо­
мент ощущения. В пределе такая напряженность «рас­
сеянного» восприятия приводит к утрате чувства ре­
ал ь н о го как отдел ьного , противостоя щего м ир а .
Сверхчувствительность убивает восприятие конкрет­
ного, открывая некий х сущего, недоступный и чув­
ственному постижению (реал ьное поэтому « может
быть выражено только в абсурдном»). В этом смысле
объектное знание и формирующее познание противо­
положны бытию и ведущему к нему ощущению: «Рас­
сеянность оставляет ощущения достаточно чистыми;
тогда вместо того, чтобы знать, мы есть. Всякое мгно­
вение я есть то, чего я отчетли во не воспри нимаю»44.
« Когда м ы стремимся подняться от знания к бытию,
мы стремимся оборвать эти связи [знания] - возвра­
титься к точке нулевого значения , не-мира, не-Я»45•
Художник, поэт являются своего рода посредника­
ми между двумя полюсами - ощущением (чистая зна­
ч имость) и сознанием (знак): «Между вещью, как она
есть, и вещью, чья функция - быть не тем, что она
есть, существует посредни к [ . . . ] Между Бытием и
З н а н и е м дей ствует могущественная и бесцел ьная
музыка»46 .
Для поэзии это означает, что в сфере, связующей
два крайн их полюса, - между языком , рассматрива43

Oeuvres. Т. 11. Р. 5 1 4.
Cahiers. Т. XI. Р. 55.
45 lbld. Р. 425. Нетрудно заметить, что, связывая бытие с вос­
приятием, Валери достаточно близок к Юму и к ряду представи­
телей современной аналитической философии.
46 Oeuvres. Т. 11. Р. 704.
44


Поль В алери в пои с ках и нтелле ктуал ьного у н иверса,1 11з м а

279

емым как чистая мелодия , и языком, рассматривае­
мым как система знаков, - и находится uарство по­
эта. Особенно же наглядно роль ощущения выступа­
ет в репрезентативном искусстве, которое избавлено
от абстрагирующего действия слова.
Именно в связи с живописью ( « В о круг Кор а » ,
« Берта Моризо», «Дега, Танец, Рисунок») говорит
Валери о своего рода мистике «внешней жизни», ко­
торая позволяет «развивать ощущение внутри его соб­
ственной системы». В многочисленных эссе и наброс­
ках об искусстве художни ка он всегда исходит из
конкретно-чувственного, внезнакового элемента в вос­
приятии и работе живописuа, мастерски вводя чита­
теля в саму его «кухню». В поэзии Валери, особенно
в его сборнике «Чары», где происходит постоянное
взаимодействие, «наслаивание» абстрактного и конк­
ретного, чувственный образ предельно очищен, нагля­
ден, автономен, подлинно эротичен. Эта особая нота,
которую в виде образного интеллектуализма внес В а­
лери в мировую поэзию , побуждает ряд исследовате­
лей говорить об «античной стихии» в его творчестве
и о резком его отличии в этом смысле от парнасцев
и символистов. Таким образом, максималистский аб­
солютизм интеллекта, воплотившийся в Тэсте, б ыл
лишь одной стороной творческой личности Валери.
Наметив в двух ранних своих работах неразрешимый
антагонизм «знания» (язык), «постижения » ( интел­
лект) и бытия, чистой потенции и объектного твор­
чества, он выразил, несомненно, кризисный момент
буржуазной европейской uивилизации, зиждущейся на
культе утилитаристской экстенсивной активности .
Уже в это время он отчетливо прозревает угрожающие
социальные последствия этого конфликта. В 1 895 году
в коротком наброске «Ялу» он делает упор на роли
традиции и условности , показывая опасность пере­
оценки Интеллекта и Знания, не контрол ируем ых


280

Вади \1 Казовой

Мудростью. В статье «Методическое завоевание» ( 1 897
год - через двадцать лет в ней увидят грозное про­
рочество) Валери обнаруживает в политике империа­
листической Германии действие единого самодовле­
ющего метода, оперирующего массами как голыми
числам и . Со временем он сможет окончательно убе­
диться, что, «следуя одн им лишь предписаниям не­
умол и мого метода, человек п риходит в истори и к
тотальной войне и методическому истреблению»47.
Ослабление максимализма отвлеченного интеллекта
было обусловлено у Валери прежде всего личным
творческим опытом . Работая с 1 9 1 2 года над « Юной
Парко й » , он хотел сперва создать какой-то аналог
музыкальной композиции «в духе Глюка». Но работа
растянулась на четыре года, и поэт убеждается посте­
пенно в невозможности - даже при максимальной
сознательности - «чистой поэзии»: творческий акт
диктует в своем развитии определенную тему. Вале­
ри пытался наиточнейше преобразовать аналитичес­
кий язык в язык чувственно-образный, но сам этот
процесс привел к тематическо-смысловой двойствен­
ности поэмы, в которой противоборствуют «анализ и
экстаз». Откровенный традиционализм и даже арха­
ичность ее формы не случайны: сводя роль писателя
к чистой функции единой и сущностно безымянной
литературной и стории («поэт есть лишь сознание,
которое выбирает») , Валери все резче критикует культ
«механической новизны», «автоматизм экстремизма»,
воцари вшиеся в искусстве. В этот период Валери все
больше обращается к роли внешней условности, ко­
торая сообщает интеллектуальному усилию известную
форму48• Отсюда у него подчеркивание роли форм аль47 Beguiп А. Un optimiste sans esperance // Paul Yalcry vivant.
Marseille, 1 946. Р. 352.
4s Тяготением к форме определялось у Валери стремление пре­
дельно «деперсонализировать» свою творческую жизнь. « Между


Пол ь В алс р и в пои с к ах и нтелл ектуал ьно го у н и версал нз�н1

28 1

ных требований традиционного стиха, как и восхва­
ление работы «На заказ)>.
К такой работе будет сводиться львиная доля того,
что напишет Валери в 20-40-е годы . Именно начал о
общественной жизни н а пороге 20-х годов заставит его
решать по-своему проблему социал ьной условности.
С одной стороны, к своему общественному поло­
жению он, как и подобает создателю г. Тэста, втай­
не относится с иронией, доходящей порой до сар­
казма. Даже в старости , даже будучи академико м ,
почтеннейшей фигурой , осыпанный наградами, при­
нимаемый королям и , правителями, о круженный и
прославляемый цветом интеллектуальной Европы , он
«терпеть не м ожет серьезных людей)>, не принима­
ет всерьез «Человека с положением)>, « Господина».
Он любит издеваться над своим двойником - «кло­
уно м , зубоскалом, которы й исполняет свой трюк,
как умеет»49•
Но с какой бы иронией или раздражением ни при­
нимал он славу, он безотказно выполняет все ее тре­
бования. Он будет писать десятки предисловий к кни­
гам самой различной тематики , выступать с речами,
в том числе официальными и полуофициальн ы м и ,
перед философами, врачами, политиками, учен ы м и ,
объедет как представитель «интеллектуальн о й Фран­
ции» всю Европу.
публикой и мною - иными словами [ " . ] между неизвестной мас­
сой и весьма частным случаем, каким является наше " Я " , - я счи­
таю необходимым выставить " форму" , демонстрацию и волю к
объективности - все, что отсылает друrих к ним самим. Друrие
имеют право л и ш ь на то, в ч е м мы сами от с е бя отл и ч н ы »
(Correspondance Andre Gide - Paul Valery. Paris, 1 955. Р. 509).
Критика субъективно-эмоционального в литературе явно свя­
зана у Валери с поиском места встречи с читателем, общей меры
и сообщаемости эстетического переживания.
49 См.: Bal/ard J. Celui que j'ai connu // Paul Yalery vivant. Р. 245.


282

Вадим Козовой

Идеи Валери иногда сближали с учением буддиз­
ма (концепция «чистого Я», внимание к «неизреч ен­
ному», «невыразимому»), над чем он откровенно по­
смеивался. М ежду тем «В буддийских эзотерических
учениях, приобщение к которым предполагает обяза­
тельное изменение адептом своего " Я " , предписыва­
ется принятие любой " маски " , которая навязывается
дан н ы м колле ктивом. Это знаменует, несомненно,
отказ от " маски" по существу, неприятие ее в самом
высшем смысле слова. Именно произвольная "маска",
а не отсутствие " маски" является для буддиста истин­
ным от нее отказом»50•
Таким образо м , в жизни Валери совершался тот
самый переход от «произвольного» к «необходимому»,
который он исповедовал в искусстве.
В многочисленных эссе, посвященных современ­
ной истории, Валери исходит из своего старого прин­
ципа - антагонизма разума и бытия. В диалоге «Дуща
и танец» ( 1 922) , одном из тончайших и изысканней­
ших его писани й об искусстве, он даже заостряет эту
позицию: постижение «убивает» жизнь, порождая не­
истребимую тоску, «У которой нет иного содержания,
кром е самой жизни, и нет иной причины, кроме яс­
новидения живущего»51• Этот принцип он переносит
в свою критику цивилизации, основывающейся на
«завоевании сущего положительной наукой». Высшее
назначение человека Валери по-прежнему усматривает
50 Пятигорский А.М., Успенский Б.А. Персонологическая клас­
сификация как семиотическая проблема // Труды по знаковым
системам , Ш. Тарту, 1 967. С. 20. В 1 932 году Валери вводит по­
нятие «имплекса>> , согласно которому «Я» сводится к совокупно­
сти потенций, выявляемых внешними обстоятельствами.
51 Oeuvres. Т. I l . Р. 1 67. В шедевре Валери - поэме «Морское
кладбище», которую впоследствии будут сопоставлять с философ­
скими положениями Хайдеггера и Сартра, выявляется абсолютная
«закрытость» сознания, противостоящего бытию. Порыв к жизни
в конце поэмы - чисто произвольный экзистенциальный акт.


Пол ь Валери

в поис к ах ин телл ектуаль но го ун и в е рсал изма

283

в беспредельности творческого дерзания , н о о н начи­
нает замечать возникающую отсюда угрозу: «болезнь
активности» , всеобщи й автоматизм и нарастающее
ускорение чисто экстенсивно й жизни приводят к то ­
тальной нивелировке и угрожают то й само й «свободе
духа» , следствиями которо й являются. О н записыва­
ет в тетради: «Разум есть, быть может, одно из средств,
какое избрала Вселенная , чтобы поскорее с собою
ПОКОНЧИТЬ»

52

.

Валери сознавал, что коренной сдви г в развитии
человеческой культуры требует радикального обнов­
ления всей историческо й практики . Первым таким
требованием был, по его убеЖдению, отказ от огляд­
ки на прошлое. Прошлое, по убеЖдению Валери , есть
лишь часть настоящего и рассматриваться должно
только в перспективе конкретных возможносте й бу ­
дущего5 3 .
Взгляд Валери на современную историю, исполнен­
ны й глубокого трагизма, побУЖдает его к переоценке
некоторых своих установок. В целом ряде предвоен­
ных статей и выступлени й он провозглашает свободу
духа (которую отличает от свободы формальной ) «выс­
шим благом». Однако он констатирует, что «дух пред­
ставляет в нас некую силу» , которая п обудила нас
удалиться «от всех исходных и естественных услови й
нашего бытия». Трудно предвидеть, к чему ведет нас
52

Oeuvres. Т. 1. Р. 330.

53 Критический подход Валери к истории как науке и как «ру­

ководству к действию», его анализ «движения истории» и «исто­
рического факта» (см. , в частности, «Discours de l'histoire», «La
poJitique de l'esprit», «Propos sur le progres») заслуживают специ­
ального исследования. Перенесение им в эту область принципа
относительности времени (не время «вмещает» историю, но акту­
ально-сущее, «живая» история, «формирует» время), отказ от рет­
роспекции и понимание исторического момента как комбинации
всегда новых возможностей способствуют особой меткости и ост­
роте его конкретных оценок и прогнозов.


284

Вадим Ко:ювои

этот новый и небывалый мир, созданный нашим ду­
хом и «для нашего духа».
Отступая от своей антируссоистской позиции, Ва­
лери говорит даже об «органическом бытии» челове­
ка и подвергает сомнению свой исходный этический
принцип - ставку на беспредельность творческой по­
тенции интеллекта: «По мере того, как человек все
более и быстрее , чем когда бы то ни было, удаляется
от первоначальных условий существования, все, что
он знает, то есть все, что он может, с силой проти­
воборствует тому, что он есть»54.
П равда, в 1 939 году в статье «Свобода духа» Вале­
ри утверждает, что пути назад нет, разве что к «жи­
вотному состоянию», и что лишь сам свободный дух
может быть критерием и предвидеть порождаемые им
же угрозы материального прогресса. Но уже через пять
лет в речи о Вольтере он фактически признает, что
поколеблен основной принцип его мысли. Вновь от­
мечая , что в наши дни «человек понимает себя все
меньше, как, по-видимому, все меньше разумеет он
природу, в которой находит меж тем все более могу ­
щественные орудия силы » , Валер и решается заявить,
что свобода духа и сама жизнь его обречены, если дух
не будет соблюдать «пределов, которые должен ста­
вить своей чрезвычайно ценной и чрезвычайно опас­
ной власти все подвергать сомнению»55. В последние
годы жизни Валери обращается к образу Фауста, этого
«европеида», которого переносит в эпоху, когда вновь
открыт «В недрах тел и словно бы за пределами их
реальности древний хаос», когда наступает, быть мо­
жет, «гибель души» и «само Зло под угрозой» , ибо
даже с мерть оказывается всего лишь «одним из ста­
тистических свойств» человеческого «материала», а
«методы» дьявола представляются «устаревшимю>.
54 Oeuvres. Т . I . Р . 1 433.
55 !Ьid. Р. 524.


П оль Валери в поисках интеллектуально го у н и версал изма

285

Драму « М о й Фауст» Валери не окончил . П о мне­
нию исследователей, три завершенных акта, сверкаю­
щие остроумием, полные чеканных и глубоких фор­
мул , не дают представления о всей полноте замысла
Валер и . Его Фауст - «Сизиф жизн и » , ч ья трагедия
даже не в самом вечном повторен и и жизни, но в выс­
шей ясности сознания, которое угадывает сущее в его
зарождении и знает наперед все его возможности. Хотя
Фауст и обнаруживает в итоге, что бытие ценнее зна­
ния, хотя он даже пытается слить воедино постижение
и любовь, он должен будет отказаться (в IV акте) от
любви, не отделимой от «Эроса исступлен ного» , во
имя высшего своего завершения, «последней м ысли » ,
которая прервет окончательно «ЦИКЛЫ» его существо­
ваний. Тайной мыслью автора было «исчерпать» веч­
ный образ, ибо «ницшевскому amor fati Валери всем
существом противопоставляет свой horror fati» 56•
*

*

*

Валери , ставивший и пытавшийся разрешить н а
собственном опыте ряд «последних вопросов» , был
философом в полном смысле слова. Практическое их
разрешение он находил лишь в художественном твор­
честве, хотя постановка целого ряда проблем , в том
числе и научных, позволяет считать его предтечей
многих последующих интеллектуально-духовных по­
исков и , по-видимому, даже отраслей науки.
Валери , подобно Гёте, сумел «построить» свою
жизнь почти как произведение искусства. Он был ,
несомненно, прав, записывая в последней тетради : «Я
сделал все, что мог». Очевидно, однако, что в после­
дний период жизни , все более занятый практической
деятельностью, Валери-мыслитель отступает от «про­
тивожизненной)> позиции г. Тэста. В единстве экзис;б

Bastet N. Faust et !е сус!е // Entгetiens sur Yalery. Р. 1 22 .


286

В ад и м Козоnой

тенциал ьного и умственного образуется определенная
трещина. Валери не противополагает себя то й кризис ­
ной культуре, из которо й вышел он сам, но мысль его
выказывает явные признаки растерянности. Его нара­
стающи й пессимизм отнюдь не носит навязчиво ущер­
б н о го характера, но форм улируемый им принцип
надежды явно экзистенциалистского сво й ства: « Все­
гда в одиночестве, чаще всего безмолвная , наверху
высоча й шей , последней башни, надежда глядит по ту
сторону тела и разума»57 •
Хотя этот разрыв В алери осознает лишь к концу
жизни , в скрытом виде он изначал ьно сопутствовал
его м ысл и. Романтик по своим корням , он отдал едва
л и н е все свои интеллектуальные силы той «игре на
понижение» , которая на рубеже двух веков захватила
многих мыслителе й З апада. В навязчивом стремлении
узнать, «как это сделано», есть что-то незрелое, даже
инфантильное (ребенок, разбирающи й игрушку): чуж­
дающееся бытия и его «загадок» сознание останавли­
вается на полпути. Правда, эта «игра» не была для
В алери самоцелью. Он стремился достигнуть искомого
еди н ства «снизу» , через «очищение ситуации», но,
естественно, рассудочным путем сделать этого не мог.
П роблемы сугубо онтологические В алери не занима­
ли ; в его агностицизме таилась угроза абсолютного
н и гилизма мысл и . Показательно, что в своем увлече­
н и и «морским м ифом» он, человек средиземноморс­
кой культуры, связывает море с идеей «возможного»,
«побега ради побега»; такая бесцельная и бессодержа­
тельная свобода антагонистична всякому воплощен­
ному дей ствию, как и всякому воплощению вообще . . .
Таково столь типическое для «закатного» времени
искуш ение, которому В алери стремится противопо ­
ставить волю к творческой самодисциплине, к фор 57 Oet1vres. Т. 1 1 . Р. 6 1 2.


Пол ь Вал е р и

в

п о исках и нтелл е ктуал ь н о го уни версал изма

287

ме, к совершенству - все то, что и определило его
вклад в мировую культуру ХХ века.
В эпоху, все с большей императивностью утверж­
давшую культ внешней деятельности человека, вещ­
ной его продукции и культуры, мысль Валери была
почти исключительно сосредоточена на внутренних
первоосновах человеческого интеллекта как потенци­
ального источника и производителя этой культуры. С
юношеских лет сознание Валери постоянно фиксирует
трагический разрыв между двумя этими сторонами
духовной культуры. Выработка им языка универсалий
неизбежно вела к новому концептуальному осмысле­
нию мира. Но тот всеобъемлющий протеизм, который
он обнаруживает в гении Гёте и Леонардо, он выя ­
вил лишь интенционально, не находя принципа он­
тологического единства интеллекта и многообразия
реал ьного мир а.
Возможно , на фоне м ассового иррационализма,
поклонения «Идолам крови, земли и страсти» (Х . Л.
Борхес) своеобразный путь «очищения» Валери вы глядит привлекательно. Его классицистский ригоризм,
упорно противостоящий множащимся неоромантич ес­
ким умонастроениям, допустимо рассматривать не
только как некий частный итог предшествующей тра­
диции, но и как формальный прообраз того вызрева­
ющего порядка, который сам он наметил в своих
поисках нового универсализма. Однако и здесь речь
может идти лишь об интенциональной направленно­
сти. Мысл ь Валери тяготеет к самодовлеющей «чис­
тоте», которая становится с корлупо й , отрезающей
пути к миру. Потому его поиск целостно й личности
при всей своей фундаментальности и богатстве идей
внутренне обескровлен: Валери знает лишь антино­
мию духа и тела (сам он, разумеется, антиспиритуа­
лист) ; душевное, как скрепляющее звено человечес­
кой личности, он, что так часто встречается в ХХ веке,


288

Вадим Козовой

отбрасывает начисто. Отнюдь не случайно, однако,
незадолго до смерти Валери вновь убеЖдается, как это
явствует из тетрадной записи, что сердuе в нем «тор­
жествует», что оно «сильнее всего - разума, организ­
ма [ . . . ] воли к жизни и способности понимания . . . ».
Б ыть может, именно радикал ьной постановкой
проблемы uелостной личности , единства внутренней
и внешней культуры В алери как мыслитель, худож­
ник и преЖде всего как личность ответил на основ­
ной запрос эпохи, его породившей. Именно в этом
смысле его пример знаменателен.


слово и голос
О поэзии Бенедикта Лившица
Я знаю: в мировом провале,
Где управляет устный меч,
Мои стихи существовали
Не как моя, как Божья речь.
Теперь они в земных наречьях
Заточены, и силюсь я
Воспоминанием извлечь их
Из бездны инобытия .
Пою с травой и с ветром вою,
Одним желанием греша:
Найти хоть звук, где с мировою
Душой слита моя душа.
(1919, неопубликованное)

Покуда там готовятся для нас
Одежды тяжкие энциклопедий ,
Бежим, мой друг, бежим сейчас, сейчас
Вслед обезглавленной победе!
Куда - не спрашивай: не все ль равно?
Все злаки золоты, все овцы тучны,
На площадях кипящее вино
И голос лиры - неразлучны.
О милая, как дивно по волнам
Твоим нестись за облачную овидь
И эту жизнь, дарованную нам,
И проклинать и славословить!
1О. Заказ

№

1228.


290

Вадим

Казовой

Все истина - о чем ни запоем ,
Когда, гортанное расторгнув пламя,
Мы захлебнемся в голосе твоем,
Уже клокочущем громами.
Куда ни глянь - курчавый произвол
Водоворотов, и в окно ковчега
Ветхозаветным голубем глагол
Опять врывается с разбега.
М асличное дыхание чумы
И паводью воркующая слава Бежим, мой друг, покуда живы мы ,
Смертельных радуг водостава!
Бежим, бежим! Уже не первый раз
Безглавая уводит нас победа
Назад, в самофракийский хризопраз
Развоплотившегося бреда.
Все - только звук: пенорожденный брег,
Жена, любовь, судьба родного края
И мы, устами истомленных рек
Плывущие, перебирая.
(1926, из сборника «Патмос»)

Бенедикт Лившиц - футурист по недоразумению,
отчасти , быть может, в своей стиховой фактуре, от­
части как соавтор манифестов, но еще более в анек­
дотических эпизодах и случайностях биографии; Лив­
шиц - скромный последыш романской поэтической
стихии, а конкретней - французского символизма на
парнасской закваске; Лившиц - перелагатель на рос­
с и й ский лад, в « Болотной медузе» , ассоциативной
методы Малларме; Лившиц - искусник и охранитель


Слово и голос

29 1

метрического стиха в период всеобщего его кризиса,
нечто среднее между Брюсовым и Маккавейским ;
Лившиц - «аван гардист» лишь в своей роли культур­
ного полпреда будетлянства либо по своим вкусам,
склонявшимся к тому, что будет названо esprit nou­
veau; Лившиц - изощренный неоклассик, впол н е ,
впрочем, родственный в своей поэтике акмеизму, а
под конец, в «Патмосе», сознательно или нет, подчас
и тематический собрат Мандельштама; Л и вшиц слишком пластичный в своем орудовании словоинст­
рументом и закономерно нашедший себя полностью,
не без понуЖДения внешних обстоятельств, в поэти­
ческом переводе; Лившиц - сопутствующий голосам
более звучным и, по собственному признанию, «ли ­
тературный неудачник поневоле . . . - никакие юбилей­
ные даты не позволят нам отмахнуться от этих проч­
но наклеенных, хотя и весьма проти в о р еч и в ы х ,
этикеток . Дело н е в их истинности и л и ложности ,
порознь либо вместе, дело даже не в оценке и пере­
оценке зыбких по контурам поэтических течений, с
которыми они соотносятся и которые, помогая нам
в блуЖДаниях нашей мысли ориентироваться во имя
призрачной «истории поэзии», уводят нас от един ­
ственного критерия , каким являются так называемые
«насущные задачи» поэзии, ее прогреваемые горизон­
ты и обратная перспектива, из них возникающая . Нет,
вопрос должен быть поставлен иначе: все эти опре­
делительные ярлыки, поскольку в свое время они как­
никак зафиксировали состояние упомянутой обратной
перспективы, - могут ли они служить вехами для
обозначения места поэзии Лившица в контексте об­
щей эволюции поэтического языка, не отделимой от
общей языковой тектоники? Или , выражаясь более
грубо и более развернуто: вполне ли отчетлива, дос­
таточно ли значительна, в ее собственной эволюции ,
вне сторонних подсказок, поэтика Лившица, чтобы
10*


292

Вадим Козовой

оказаться еще одним сейсмографом того длительно­
го и непреходя щего потрясения , какое выпало на
долю человеческого слова, либо же она, из влекаемая
из пыли прошлого , принадлежит лишь эрудитам и
ценителям, привыкшим «выковыривать язык певуче­
стей» где угодно и по любому поводу? Разумеется,
почтить память поэта, да еще замученного столь звер­
ски , дело вполне благородное и достойное, но поэту,
не просто бессловесной жертве, юбилейных помина­
ний недостаточно, и даже никакими анализами его
текстов он не удовлетворится, пока эти тексты не бу­
дут поняты как единый текст, расширяющийся спи­
ралевидно, как всякое органическое тело, во време­
ни таким образом , что его уже невозможно вырвать
из обращенного в будущее контекста и вообще, даже
гипотетически , от него отделить. Осуществимо ли это
в данном случае?
Задача, хотя бы по недостатку времени, явно не­
померная. Она требует решения или пунктирной по­
становки целого ряда общетеоретических проблем,
включения их в поэтику историческую и одновремен­
но развернутого прочтения поэзии Лившица на трех
или четырех ее этапах, чтобы вывод напрашивался сам
собо й . Скажем прямо: Белый, Хлебников, Гуро, Па­
стернак или Хармс нашу задачу облегчили бы несрав­
нимо; в их случае нет нужды начинать с двух концов;
одного текста, будь то, например, «Тема с варьяция­
МИ», для нашей задачи оказалось бы достаточно,
именно в силу органического характера ее поэтики.
Иначе, куда сложнее обстоит дело с теми, кого я ре­
шусь, пусть грубо и приблизительно, причислить к
разряду поэзии компромисса, не вкладывая, впрочем,
в этот термин никакой уничижительной оценки. По­
этому я позволю себе наметить лишь кое-какие вехи
фрагментарными и на первый взгляд разрозненными
заметками.


Слово и голос

293

Несколько слов о контексте. Но сперва, в фунда­
мент контексту, о том, кому эти заметки посвящены.
Бенедикт Лившиц - поэт чрезвычайно обостренного
формального самосознания. Не только в «Полутора­
глазом стрельце;>, но и гораздо раньше, когда его вряд
ли еще можно заподозрить в рефлективном самотол­
ковании, по образцу Валери или Эдгара По, он не­
редко говорит о задачах, которые ставил перед собо й ,
работая над той или иной книгой. Статья « В цитаде­
ли революционного слова;> ( 1 9 1 9, опубл и кована в
харьковском журнале «Пути творчества;>) особенно в
этом смысле показательна. Вслушаемся:
«Образцы нового синтаксиса стихотворной и нести­
хотворной речи даны в моей второй книге - " Волчье
солнце " , книге скорее общих заданий, чем частных
достижений . В "Болотной медузе" я поставил себе
целью разрешение некоторых конструктивных задач,
возникающих из изложенного понимания слова - в
частности, деформации его смысловой и эмоциональ­
ной сторон, - задач, доселе не привлекавших внима­
ния русского поэта;>.
Как видим, «Флейта Марсия;> не упомянута вовсе,
но зато последняя к тому времени (хотя тогда и не
вышедшая даже частично) книга дает повод к весьма
четкому определению своего отнюдь не лирического
места в русской поэзи и , к соотнесению инструмен­
тально поставленной задачи и ее выполнения. Свой­
ство, присущее скорее художни ку, особенно посл е
Дега и Сезанна; в о всяком случае, в поэзии русской
достаточно редкостное. С чем же связываются эти
конструктивные задачи? Фрагмент настолько приме­
чателен, что я процитирую его полностью:
«Всю совокупность словесных единиц поэтического
языка я представляю себе непрерывной массой , од­
ним органическим целым, в котором различаю части
неодинакового, так сказать удельного, веса - состо-


294

Валим Кuзовой

яний раз ной степени раз реженности. Эти различия
обусловливаются большей или меньшей свя занностью
з вуковой стороны слова с его смысловым и эмоцио­
нальным содержанием, располагаясь по шкале, осно­
вание которой совпадает с нашим практическим, раз ­
говор н ы м словооборотом , а вершина упирается в
область чистого з вука. В соответствии с этим мне
представляется высшим образцом построения тот, при
котором слова сочетаются по законам внутреннего
сродства, свободно кристаллизуясь по собственным
ося м , а не ищут согласования с порядком явлений
мира внешнего или моего лирического " я " . Отсюда
в конечном , пока только мыслимом итоге - упразд­
нение синтаксиса как системы словосочетания, име­
ющей право только в языке понятий, и - как дости­
же н и е попутное - и з менение синтаксиса в целях
вытеснения повествовательности и зобразительностью».
Самое поразительное в этом фрагменте, под кото­
рым подписались бы, вероятно , как Хлебников, так
и Малларме, - первый, поскольку тут явно раз вива­
ется тема манифеста из второго «Судка судей» во имя
беспредметности самовитого слова (вспомним: «Мы
перестал и рассматривать словопостроение и слово­
прои зношение по грамматическим правилам [ . . . ] Мы
расшатали синтаксис» ; авторство Лившица очевидно);
второй же, на французской почве куда более зависи­
мый от синтаксического гнета, - если эта установка
на реал ьный отры в означающего от оз начаемого и,
фактически, лишение слова его знакового характера
подчинена целям сверхреального восстановления свя­
зи в орфической и беспредметной музыкальности , так вот, самое поразительное и странное заключает­
ся в том, что Лившиц свя зывает эту утопию особого
поэтического я зыка с задачами . . . и зобразительности.
Н а этом следует сделать акцент, ибо не только и не
столько даже, как мы сможем убедиться, поэтическая
практика Л ившица не вполне поспевает за его фор-


295

Слово и голос

мулировками, сколько сами эти формулировки , на сей
раз в достаточном соответствии с поэтической прак­
тикой , таят в себе опровержение провозглашенных
крайностей и утопиз ма. В предисловии к сборнику
переводов Лившица 1 я уже отметил его хронологичес­
кое первенство в сравнении с Валери, при необычай­
ной близости формулировок, в определении карди­
нального различия поэтического я з ыка и обиходной
речи. Я мог бы добавить, что уподобление слова в
раз говорной речи обменному денежному з наку (по­
скольку звуковая форма «уничтожается» смысловым
восприятием) не только Валери , но и Лившиц заим­
ствуют, по-видимому, у Малларме и что именно по
аналогии с учением о меновой форме стоимости Ф. де
Соссюр построил свою теорию о ценностной з начи­
мости лингвистического знака. Мог бы добавить я и
умеренную постепенность практических выводов Лив­
шица , поскольку само пирамидал ьное п остроение
единой словесной массы предполагает единство оби­
ходной речевой стихии и, в его крайней точке, я з ы­
ка поэтического, «отменяя» и в самом з наке ту про­
из вольность единства означаемого и означающего, на
которой, каждый по-своему, настаивал и М алларме и
Соссюр. Иначе какие же возможны у слов «собствен­
ные оси» и, того пуще, «з аконы внутреннего срод­
ства»?
В том же 1 9 1 9 году написано было Лившицем сти­
хотворение, вошедшее впоследствии в « П атмос» , где
мы читаем следующее при знание:
Я не о том скорблю, о, муза,
Что глас мой слаб, и не о том,
Что приторная есть обуза
В спокойном дружестве твоем.
1 У ночного окна. Стихи зарубежных поэтов в переводе Бене­
дикта Лившица, М . , 1970. С . 5-18.


296

Вадим Козовой

Ч то обаятельного праха
На легких крыльях блекнет цвет , Что в зрелом слове нет размаха
И неожиданности нет.

Вновь мы встречаемся с рефлексией самосознания,
но на сей раз, принадлежащая лирическому «Я», она
имеет свою прочную традицию в русской поэзии, хотя
эта вариация на тему «голос мой негромок» должна
быть в новом контексте прочтена по-новому. Что
означает голос в поэзии? Справедливо ли его отож­
дествление с метрической мелодикой и , тем более, с
вокалической музыкальностью стиха, зиждущейся на
гласных? Как соотносится он с читательским воспри­
ятием , если учесть, что и самое изощренное воспри­
ятие ограничено наличным, в его умозрительной син­
хронике, состоянием языка, от которого неизбежно,
сквозь его динамическую диахронику, отправляется в
бодлеровское плавание и сам поэт? П ора обратиться
к контексту поэзии Лившица, отметив сперва, что для
него лично, как впоследствии, в начале 20-х годов, для
М андельштама, именно хлебниковская поэтика и се­
мантико-фонологическая функция слова (для Ман­
дельштама также и пастернаковская) стала осознан­
ным, как ориентировочным, так и ограничительным,
контекстом. Еще в 1 9 14 году, в статье «Дубина на го­
лове русской критики» (журнал «Футуристы», Моск­
ва) Бенедикт Л ившиц писал: «Великая заслуга Хлеб­
никова - открытие жидкого состояния языка». Это не
было в его устах простым, пусть и полным смысла,
славословием. П озднее, в «Полутораглазом стрельце»,
он трезво оценивает свою поэтическую реакцию са­
мосохранения в результате постоянного живого кон­
такта с поэтикой Хлебникова. Этим результатом было
осознание, что ему свойствен «западный, точнее ро­
мански й , подход к материалу, принимаемому как
некая данность. Все эксперименты над стихом (и над


297

Слово 11 голос

художественной прозой , конечно) мыслились в стро­
го очерченных пределах конституированного языка . . .
Словесная масса, рассматриваемая изнутри , и з центра
системы , представлялась лейбницевской монадой ,
замкнутым в своей завершенности планетным миром».
Нам теперь остается добавить, что и эта романс­
кая монада уже тогда, в хлебниковский период, была
накануне взрыва под действием эпи центра, каким
явилась поэзия Рембо. Но Лившиц, как мы знаем , в
своих переводах обращался лишь к стихотворениям
Рембо, принадлежащим к традиции парнасско й " .
Вдумаемся в концовку процитированного стихо­
творения Лившица, лирически - но и риторически обращенного к музе:
Затем, что в круг высокой воли
И мы с тобой заточены,
И петь и бодрствовать , доколе
Нам это велено, должны.

Что такое «круг высокой волю>? И почему «зато­
чение» в нем поэта и музы (не его личной, то есть
аллегорической, а музы как таковой) облегчает или
даже снимает скорбь по поводу «слабого гласа»? Оче­
видно, завещанное древностью просодическое нача­
ло стиха, его стопно-метрическая система, сама по
себе и в пределах конституированного языка, мыслят­
ся как мелодическое выражение конституированного
же космоса, в бесконечности его строжайших соответ­
ствий, включающих и язык человеческого общения, космоса орфического, в котором, однако, Орфею под
угрозой гибели воспрещено обращаться к Эвридике .
Откровенный ужас Малларме перед тем, что было
им названо «кризисом стиха», есть предчувствие или
констатация катастрофы и краха этого космоса, в ко­
тором мир предстает нам, согласно платонистской
традиции, как стройное заполненное целое, лишен-


298

Вадим КозовоИ

ное «дыр» и «пустот», как нечто в корне исключаю­
щее аритмию, прерывистость, дисконтинуум - крик
немоты , слово без образа и все то, что можно уподо­
бить однократно-гибельному обращению к Эвридике.
В какой - то степени, вероятно , мы можем найти
здесь объяснение и поэтической практике Ливши ца . . .
и далеко н е только Ливши ц а.
Но не был ли «кризис стиха» исподволь подготов­
лен самой его мелодической эволюцией?
Ч итая «Флейту Марсия» (стихотворения, за выче­
том вступ ительного, сам ого позднего , помечены
1 90 8- 1 9 1 0 годами), первым делом обращаешь внима­
ние на очевидное несоответствие тематической задан­
ности и формальной реализа ц и и . Ибо вольно или
невольно, с первой же книги и с первых же ее строк,
независимо от образной символики , в которой угады­
ваешь реминисценции то из Бодлера и Лафорга, то из
Сологуба и, быть может, Белого («Золото в лазури»),
поэзия Лившица выявляет объектностъ задачи , подчи­
н я ющей себе служебный инструмент словесного и
метрического материала. А между тем эта поэзия на
тему поэзии, осмысляющая свой лирическо-субъект­
ный фокус даже не извне, как подчас у того же Белого
либо Анненского, а средствами книжной описательно­
сти, при чрезвычайно скудной внутренней метафори­
зации текста, так что ироническое отстранение («Ночь
после смерти Пана» с ее гомункулами и оловом луны)
тоже, в сущности, оборачивается, в ущерб голосу,
нагл ядным риторическим приемом , - эта поэзия ,
блистающая порой холодом изысканной, редкостной
на р усской почве строфики , изобретательностью в
использовании трехстопных размеров и, пускай неча­
сто, внешне пародийными, но ритмической паузой
близкими к голосовому началу составными рифмами
(необычней вы - коричневый , пути к - цветник,
тобой и - левкои) , - поэзия эта образно строится как


Слпво н голос

299

сплошное противопоставление аполлонической днев­
ной мелодии и марсиевой ночной флейты , «хаоса»
ночи и круговой «фуги» дня , с декларативным пред­
почтением второй первому. Недаром ведь Л ившиц
открывает свой сборник заглавным, несколько наро­
читым по избранной символике сонетом, в котором
преступному Кифареду, содравшему шкуру со злосча­
стного и, добавим, по древней традиции комичного в
своих притязаниях соперника - Силена, предвещается
отмстительная погибель и торжество пустопорожнего
фригийского звона. Н адо ли напоминать, что Силены
и Сатиры принадлежат к кругу Диониса?
К этой теме мы еще вернемся . Покамест же отме­
тим, что и в этом предвещании, тематически окрасив­
шем книгу, Л ившиц остается верен - с успехом , нет
ли, не в этом суть - значимой аполлонической мере,
ее дневным и, по его собственному, более позднему
выражению, «незыблемым законам » , в которых не
только метрика, но и служебный лексический запас не
позволяют мелодике возобладать над смыслом, пони­
маемым, в свой черед, как некая обозначительная
данность в беспредельной, но ограниченной строжай­
шими контурами системе соответствий знака и значе­
ния. Предвещание, пророчествование такой верности
не помеха: напротив, Пифия, как известно, была слу­
жительницей Аполлона; ее подлинный греческий об­
лик, вопреки позднейшим романтическим фантазиям ,
чужд смятению, предельно ясен и невозмутимо сосре­
доточен, пребывая в мире временных и, по существу,
тех же предметно-объектных соответствий, каким и
живы и стрелы, и лира солнечного бога.
Но, с другой стороны, - и на сей раз успех или
неуспех поставленной задачи для нас небезразлич ны, - вряд ли одной только поэтической незрелостью
системы объяснимы стертые, лишенные либо лишив­
шиеся всякого соответствия образные словосочетания,


300

Вади м Козовой

которыми изобилует эта книга Лившица: «траур раз­
думий», «зачарованная твердь», «волхвования тиши­
ны» и прочее в этом роде. Спросим себя: столь ли зна­
чительно расстояние от явной пустоты «мучительного
страха» и «безмолвных покоев» до зияния трафарет­
ного на закате русского символизма «рубиновой смер­
ТИ>>, «аметистовой звезды любви» или «болезненного
сна наяву», которым «упивается» литературно объек­
тивированное сознание, именующее себя местоимени­
ем первого лица? Более того, принципиально ли они
далеки не только от несомых ритмически-голосовой
стихией блоковских «темных далей», «снежных вьюг»,
«лазурной мглы», «красного крика» или едва услож­
ненной метафорически «крови солнца» с «перепуган­
ной твердью», но и от «жемчужного пути» и «упои­
тельной жизни огня» у еще только «преодолевающего»
символизм Гумилева («Жемчуга») , и даже от скупых,
одомашненных, зрительно-точных - хотя и недолгий
им тоже, вместе с их домом, отпущен срок - мета­
фор Ахматовой, символизм «преодолевшей» (имею в
виду, в «Четках», разумеется, не «белую смертм и не
«желтую муть», а «синюю скатерть воды» или «бели­
чью расстеленную шкурку» сереющего облачка)? Ме­
тафорический образ еще будет «растягиваться» в по­
эзии - и не только русской , конечно: достаточно
вспомнить Лотреамона и сюрреализм либо известную
формулу Реверди, - до крайних ассоциативных, ана­
логических и парадоксальных пределов, почти всегда
через связь фонетическую по смежности, которая,
впрочем, то и дело повисает в воздухе, оставаясь лишь
фонетическим подобием . . . как будто некий червь под­
точил исконное первоначало образа: единство слов по
их семантической сочетаемости и единство в слове
звука и смысла. Метонимическая система Пастерна­
ка, возвращающая подобию объективность действи-


Слово и голос

301

тельной связи, в этом смысле - выход из тупика . . .
надолго ли?
Но вернемся к Лившицу. Поскольку он все же пре­
подносит упомянутую лексику по преимуществу иро­
нически-остраненно , поскольку он пытается ее воз­
местить расширением словаря и его синонимики за
счет пластов книжных, старославянских или заимство­
ваний чужеязычных, поскольку, наконец, уже е го
рання я поэтика тяготеет (что особенно видно в завер­
шающих книгу мастерских переводах из Рембо, Кор ­
бьера и Роллина) к использованию обогащенной та­
ким образом словесной массы для создания замкнутой
в себе картины стиха, - не это ли единственное, что
остается от непреложности аполлонических соот­
ветствий?
«Еще» якобы «далекий», обещанный на погибель
Кифареду полет зловещих и певучих ламий (способ­
ность Сциллы , дочери Ламии, или Гекаты, к бесчис­
ленным метаморфозам, конечно же, неотдели ма от ее
пустотелого морского голоса) - этот полет оказыва­
ется вполне близким, ныне переживаемым; имя ему­
опустошение слова (или, если угодно, «стигийского
воспоминанье звона»). В ранней поэзии Л ившица оно
не столько озвучено, сколько названо - что может
рассматриваться как изобразительность, так сказать,
первой степени, - названо, в частности , «флейтой
Марсия», обезумевшим лирическим инструменто м ,
хотя сам поэт поневоле должен пока служить днев­
ному, отзвучному и предметному богу. Весь вопрос в
том, осуществимо ли «еще» такое служение при на­
личном состоянии языка и его значимых элементов:
если да - то до каких пределов и какими средства­
ми, а если нет - то возможна ли поэзия вообще или
поэзия в нашем прежнем ее разумении. Ответ Хлеб­
никова находим в создании из сплошного, неосты­
вающего лингвистически-речевого потока поэтики


3 02

Вадим Казовой

фрагментарной и вариантной, со гласно следующей е го
фразе: «На московский вопрос: како веруеши? - каж­
дый отвечает независимо от соседа». Вопрос не гре­
ческий , а московский , хотя, конечно, и византийс­
кий ... П ервоначальный ответ Лившица угадываем в
заключительном трехстрочии «Сенти ментальной сек­
стины»:
П р и свете дня и пепел, и виссон,
И сети ив. и строфы о поэте
Смешны,

как

он, но это - вещий сон.

Действительно ли это ответ? «Вещий сон» лишь
обещан, лишь поименован, как и сама заглавная фри­
г и йская, то есть ч ужеземная , флейта . . . и в том же
ряду, что «пепел», «виссон», «сети ив» и слаг аемые
ими «строфы о поэте». Грозя водителю муз его же ору­
диями, из е го же круга, «при свете дня», поэт оказы­
вается комичен, как заносчивый Силен, и претерпе­
вает ту же самую кару. П ритча, которую следует
толковать расширительно.
Ибо что же такое лира и в чем ее отличие от флей­
ты? Кто бы ни держал их в руках, бо г, музы, Силен и
Сатир или мы с вами, и то и другое - завещанные
тысячелетиями инструменты технической метамор­
фозы голоса. Я чуть было не сказал : голоса чело­
веческо го . . . но, поскольку этимология что-нибудь да
значит, поостережемся связывать инструменты музы­
кальные искл ючительно с существом смертным. Как
бы то ни было, инструменты эти одновременно голос
ритмически , гармонически дисциплинируют и про­
странственно, эхо за эхом, ширят. Голос неотделим от
пространства, пространство же, в свой черед, от мело­
дии , хотя надо еще уточнить, какой именно г олос,
какое пространство и какая мелодия . Аполлон, бог
очистительный и д альний, бог не столько даже про­
странства, сколько дистан ц ионно го различия (а если


Слово и голос

303

и пространства, то н е в нашем понятии простора) ,
своей с детства возлюбленной лирой эту связь знаме­
нует. Его ли голос слышится в лире или во флейте,
звуками которой, прежде чем лиру получить от Герме­
са, он сопровождал пение муз? Но ведь не он л иру
изобрел, а с другой стороны, нигде не сказано , что сам
Кифаред поет, ничто не свидетельствует о его голосе.
Ч ей же это в инструментах незапамятный голос и
почему он отмечен у греков странной и небезопасной
двусмысленностью? Поют хором музы , прекрасные
голоса, из которых самый прекрасный (таково и ее
имя) Каллиопа, вдохновительница песни герои ко­
эпической и, что полно особенного значения , мать
Орфея. И если ей дарован именно голос, тогда как
Терпсихоре - лира, а Евтерпе, покровительни це по ­
эзии лирической, - флейта , в этом нет никакой сугу­
бой ограничительности : все девять муз, неразделимо,
держательни ц ы золотого Аполлонова инструмента, и
сами они, если можно так выразиться, хоровой и еди­
ный инструмент Мусагета. Но и голос муз, поющий
богов и лишь для богов , тот , о котором нам повеству­
ют и который сам повествует о том, «что есть , было и
будет» , - этого голоса среди живущих никто, никакой
герой, не слыхивал, а если он нам и слышится, то не
иначе как в песнях поэта , в инструменте поэтическом,
каким является слово. Голос отзвучно наполненны й ,
пространство образно упорядоченное, мелодия звуко­
смысловая. Но страшная , неизмеримая даль отделяет
поэтический инструмент от его голосового первоис ­
точника, который в конечном итоге, быть может, не
принадлежит никому. Т ут-то и сталкиваемся мы с о
зловещей двусмысленностью голоса. Недаром , долж­
но быть, меланхолический и неумолимый Плато н ,
питая к поэту жесточайшее недоверие, но зато отно­
сясь к нему, не в пример нашему брату, более чем


3 04

Валим Козовой

всерьез, создал в «Ионе» одно из самых безумных
своих построений, стснr ь преуспевшее в веках, среди
м ел анхол ических же потомков, - д иалектическую
мифологему о поэте как звене и посреднике, цель
котор о й , ее вдохно вител ьный пафос - преодолеть
бездну, отделяющую смертный, изменчивый инстру­
мент слова от сверхдальнего голоса. Ведь не только
слушатель - ни один поэт, даже Пиндар, не посмел
утверждать, что внимал голосу муз и, тем более, Апол ­
лона. З ато слыхивали герои, а заодно и поэты, иные
голоса. . . и не всегда оставались к ним равнодушны.
Доносились до них, с одной стороны, голоса ложных,
обманчивых муз, какими, по некоторым преданиям,
были, например, Пиериды. Когда они пели, мир по­
гружался во мрак; они-то были слышны, но ничто их
не слушало, не отзывалось. Такова первая опасность
голоса в инструменте поэта. Музы исти н н ы е , чей
поющий голос, по той же легенде, остановил однажды
н е б о и море, звезды -и реки , сами предупреждали
поэта, - прежде чем скрыться от него в непроглядный
туман , - что, надев ради слова лавровый венок, он
подвергает себя, за дальностью расстояния, неминуе­
мому риску смешения истины с ложью. И если, по
словам Гомера, певец, начиная песнь, тем обязан
музам и самому Аполлону, то, по словам Пиндара,
хорический голос муз не есть нечто всеобще и безу­
словно данное, поскольку он избегает чуждого Зевсу.
Потому-то суmествам чудовищным и, главное, безмер­
ным в музыке Аполлона слышатся звуки странные,
причудливые, раздражающие. Именно в их голосах, не
лживых и не истинных, безобразных и ни с чем не
соотносящихся, подстерегает поэта иная , куда более
страшная опасность. Таковы (хотя не вполне они чуж­
ды З евсу) сладкоголосые птицы Сирены, служитель­
ницы любви и смерти в невоплощенной безбрежное-


Слово и голос

305

ти моря , такова изолированная мелодия и х лиры и
флейты, такова неинструментал ьная самодостаточ ­
ность их голоса, таков их лишенный направленности
и различительности простор, где зна•�имо-предметное
слово тонет в безответной текучести , в звенящей сти­
хии этих диковинных существ водяного происхожд е­
ния (родились они от крови речного бога) и , должно
быть, недаром своим полиморфным обликом (птичье
оперение, когти льва, грудь женщи н ы , голова дев­
ственницы) родственных Сфинксу. Не случайно, зна­
чит, М андельштам, л и шившись под звон и зиянье
«зрячего пальцев стыда», позабыл и вспом нить не
может слово, что хотел сказать. Поэтика Сирены? Об
этом надо говорить отдельно. Как и о русском земном
и на дереве корневом в ночи Сирине, столь же, как и
его троюродные морские сестрицы , вещем, хотя зия­
нья и звона не терпящем ... Отмечу кратко, что с его
именно помощью пытался Лившиц в « Волчьем солн­
це» и отчасти в «Болотной медузе» от соблазна Сирен
устоять; в «Патмосе» же, книге тематически, впрочем,
вполне христианской (что особенно подтверждают
неопубликованные и нам известные стихотворения
1 9 1 9 года), доминанта «зияющего» мелодического го­
лоса то и дело становится не только назойливой, но и
опустошительной. Может ли быть иначе? Вольная или
невольная игра в слова, не ему только свойственная ,
приходит окончательно н а смену провозглашенной
некогда игре корнесловия. Осознав это, поэту остается
либо смолкнуть, либо искать погибел и , либо стать
«мастером», по определению Сталина в его печально
известной телефонной беседе с Пастернаком. Как бы
то ни было, есть, думается нам, прямое соответствие
между поставленной, как прежде, риторически и по­
чти по-соловьевски сформулированной задачей (цити­
рую из неизданного):


3 06

Валим Казовой

Пою с травой и с ветром вою,
Одним желанием греша:
Найти хоть звук , где с мировою
Душой слита моя душа, -

и пронзительно звучащим в «Патмосе» признанием
образной ее невоплотимости:
Все - только звук: пенорожденный брег,
Жена, любовь, судьба родного края
И мы, устами истомленных ре к
Плывушие, пе ребир ая.

Давно застывшая , значимая условно, «высокого
штиля» лексика, инструментально уравновешенная
мелодическая фактура, самодовлеющая просодическая
пластика - и внезапное тоническое вторжение голо­
са, его синтаксический и ритмический сдвиг, закреп­
ленный далекой - хотелось бы сказать: прощальной ассоциативной метафорой, в которой мы снова уга­
дываем стихию певучих и текучих Сирен, но уже ис­
томленную, уже замиряющую, уже возвращенную
или вернувшуюся, перед тем как угаснуть, в краю
сухопутном и реками изобильном, к своему мифиче­
скому первоистоку. Редкостное поэтическое само­
сознание!
Бенедикт Лившиц одновременно смолк (его по­
здние стихотворения, крайне немногочисленные, на­
п исаны к случаю и по инерции) , готовил себе, пусть
и бессознательно, гибель неминуемую (мало кому из­
вестен факт его дружбы с Виктором Сержем-Кибаль­
чичем, которому он продолжал писать, когда тот на­
ходился в ссылке) и стал великолепным мастером
поэтического перевода. Но подумаем о том, что ста­
лось с русской поэзией к началу и середине 20-х го­
дов, что произошло с поэтами среди растратившего
их, по выражению Якобсона, поколения в эти и по­
следующие годы. Поколение ли, впрочем, виновно,


С;101ю

:1

голос

307

историчесУ.ий л и его маховик? Разглядим эти судь­
бы, - я имею в виду тех, кому поэтическая, в пол­
ном объеме, судьба дана, - поименно. Вывод сложит­
ся сам собой: опустошение слова и связанные с ним
процессы не есть, разумеется , факт чисто литератур­
ный или лингвистический. Точно так же, как ответ­
ш1я попытка возрождения слова, его воскрешения.
Несомненно, поэтическая судьба Бенедикта Лив­
шица обязывает нас по меньшей мере с сомнением
отнестись к надолго припечатавшим его поэзию и
место в поэзии этикеткам.
Не будем, однако, к Сиренам чрезмерно несправед­
ливы. Их голос, невесть откуда возникающий и все же
дистанционный , не есть ложь (но не есть и истина),
он обещает (хотя и завораживает) не попусту, он ве­
дет корабль в известном (правда, без конца меняю ­
щемся) направлении. И если мореплаватель проходит
мимо, не поддавшись зову до скелета пожирающей
любви, слушая и не слыша, видя и не внемля , минуя
блуждающую, вне маршрутов, морскую перистую звез­
ду, не останавливаясь, чтобы слиться всем телом с
наплывающим голосом, чтобы, в нем растворившись,
зазвенеть каждой жилой, - Сирены расплачиваются
полной мерой , самоубийственным отчаянием и смер­
тью утопленниц. Недаром, должно быть, архаическая
традиция связывает их с Персефоной . .. Что ж остается
после их горестной смерти, по исчезновении в горь­
ких толщах их голоса, еще недавно струившегося, как
мед? Остаются: повествовательное слово, рассказ ,
эпизод, пространственно замкнутый простор - и эхо
за его пределами , обещающее новые голоса и новые
странствия . Ч ье это эхо? Не тех же л и , в дал ь н и х
широтах, Сирен? Рано успокаиваться! . . Остается ко­
рабль, пусть и не свидетель, - кто может, оставшись
в живых, свидетельствовать о голосе? - н о зато в
каждой снасти несущий коварно добытое и небезопас-


308

Вал и м Козо вой

но хранимое воспоминание. Небезопасно: ибо голос за
эхом еще возникает, встреча с Сиренами еще предсто­
ит ; и даже если усталый моряк не забудет совета
Цирцеи, если он сделает нужный выбор, то куда еще
двинется, захочет ли повиноваться корабль, пронизан­
н ы й насквозь, чем дал ьше, тем больше, певучи м ,
разъедающим слово и снасти воспоминанием? Мал­
ларме может сколько угодно уверять нас:
Aboli Ьibelot d'inanite sonore, -

однако мы ему не поверим (как не поверил Лившиц
собственным орфическим пророчествованиям), пока
он с просодического корабля повествует об уничто­
жении безделицы пустопорожнего звука ее же, в своих
устах, отголоском. И , пожалуй, даже слишком склон­
ны мы буквально поверить голосящей не к месту и
не ко времени Цветаевой:
Слишком долго причалить тшусь, Голова устала от чувств :
Гимнов - лавров - героев - гидр, Голова устала от игр.

П оверим, конечно, Цветаевой лично, Цветаевой
Марине И вановне, ее уставшей от войн и кровопро­
лития голове, ее чересчур волевому, наперекор всему
и вся , стремлению «закачаться)> до потери чувств в
«звездном челне)> , но не поверим, увы , ни гимнам,
лаврам, героям, гидрам, ни, главное, самому челну и
его давно сомнительной звездности. Если кто в эти
пустоголосые времена желает по-хлебниковски звез­
дам тыкать, пусть сперва убедится по-пастернаковс­
ки , что вселенная - место глухое. Та самая вселен­
ная, - а не только голова наша и мореплавателя (по
названию, кстати, цветаевского стихотворения ) , которая устала донельзя от вольной или невольной


3 09

Слово и голос

игры пустотелым, Сиренами лишь окончательно из­
глоданным словом. Впрочем, шум , вой и грохот ны­
нешних «сирен» таков, что для древнего их голоса и даже всякого иного - ни простора, ни шири все­
ленской не остается. Но это, надо признать, я вление
того же порядка. . .
Пора наконец заметить, что м ы нисколько о т темы
своей не уклонились и Л ившица не заб ыли. Напро­
тив, только в этом контексте можно понять, что ра­
зумеет он под наполняющей голосовую мелодику
изобразительностью и почему видит в ней - или хо­
чет лишь видеть - путь к возрождению слова.
Свидетельствовать о голосе извне, со стороны , про­
ходя и проплывая мимо, никому на свете, даже само­
му хитроумному, не дано. Но свидетель ли тот, кто
тонет в нем без остатка , утратив последние фонети­
чески значимые - то есть сообщные с миром, с его
множественными голосами - слова? В уже цитиро­
ванном стихотворении из « Патмоса» читаем:
Все истина - о чем ни зап оем,
Когда, гортанное расторгнув пламя,
М ы захлеб немся в голосе твоем ,
Уже клокочущем громами.

В чьем голосе? « Милой» лиры; к ней эти строфы
и обращаются; все стихотворение пронизано воззва­
тельной формой («Бежим , мой друг. . .» , «0 м илая, как
дивно . . . », «Бежим, бежим . . . »), но особенно она бро­
сается в глаза, призывно-восклицательная , близкая к
крику, как правило, лишенная обозначения второго
лица и словно бы устремленная поверх читательских
голов, во многих стихотворениях из «Волчьего солн­
ца» («Раскруживайся в асфодели , / В рябые сонмища
галчат. . . », «Вскрывай ореховый живот,/ Медлительный
палач бушмена. . . » , «Мизерикордией! - не надо лиш­
них мук ... », « Белей, любуйся из ковчега . . . » ) . На этом


3 10

Вадим Казовой

следовало бы остановиться особо, вспомнив , кстати ,
чем грозит Орфею однократное (крик немоты, слово
без образа) обращение к Эвридике. Но у Л ивши ц а и это станет очевидно в «Болотной медузе» - оно
уравновешивается объектностью образной системы
либо - и это будет ясно в «Патмосе» - субъектным
горизонтом лирического монолога. Такое обращение
или , лучше сказать, имяносное слово в поэзии сле­
дует отождествить именно с тем , что было названо,
несколько обобщенно, в противовес всякой внешней
системности, «словом как таковым» и что, за отсут­
ствием в нем любой соотносительности уподоблений,
я предпочитаю назвать словом вертикальным (в отли­
чие от Р . Барта, его и м енующего , на мой взгляд,
ошибочно, «Вертикальной речью» , поскольку она «со­
четает человека не с другими людьми, но с самыми
нечеловеческими образами Природы» 2) .
В этой-то связи и надлежит провести определитель­
ный водораздел между системами поэтическими в их
отношении к читателю. Ибо если так называемый, со
всеми необходимыми оговорками, русский символизм
в поэзии (вспомним и эволю цию поэзии фран ц узс­
кой после Бодлера с его идеей магического внушения)
не столько даже к читателю, а точнее, слушателю,
здесь и ныне присутствующему, взывает, сколько ста­
рается его заворожить эвфонической, зиянием глас­
ных пронизанной мелодикой (голос вокально-лине­
арный ) , то футуризмом, опять же не без оговорок,
вводимая жесткая фонетическая фактура, основанная,
несомненно во имя корнесловия, на согласных («крас­
ка, звук, запах», по словам упомянутого манифеста и
по контрасту со «временем и пространством (харак­
терном устремления)» гласных; голос , стало быть,
прерывисто-атональный), - эта фактура лишь в комп2 Barthes R. Le degre zero de J'ecriture. Paris, 1971. Р. 45.


Слово 11 голос

311

ромиссном своем выражении призвана читателя маг­
нетизировать, взнуздать и увлечь, как о том свидетель­
ствует, например, в явном соотношении с контекстом
социально-историческим, эволюция поэтики Маяков­
ского. Но в своей изначальной, беспримесной осно­
ве фактура эта и само «корнесловие» не обращаются ,
быть может, н и к кому здесь и ныне присутствующе­
му; за опустошением слова они расслышали после­
днюю в пространстве и времени тишину; и - тотчас
на ум приходит Рембо - отвечают ей (только е й !
Эвридике! это она у Рембо «Being beauteous») после­
дним же словом, самодовлеюще, самовито, неразру­
шимо и непожираемо в себе замкнутым , отвергши м ,
следовательно, любую горизонтально-образную син­
таксическую сочетательность, - чтоб ы , как всякое
слово первоистока, в вечно-циклическом возвращении
тождественное слову последнему, раскрыться лишь
навстречу невообразимому за гранью исторических
сроков.
Утопия, разумеется. Но утопия, как мы знае м , н е
в голой пустыне бытует, а если уж и в пустыне, т о не­
далеко, значит, ушла она от пророчества. Вспомним
по этому поводу хотя бы известную формулу Витген­
штейна из «Логико-философского трактата»: «Что мо­
жет быть показано , не может быть сказано». Смысл
тот же, из того же контекста или, если угодно, пус­
тыни. Вспомним, с не меньшим, во всяком случае, ос­
нованием, что едва ли не вся русская поэзия, начи­
ная с Достоевского (!) и Соловьева (а быть может, и
с Тютчева), - за вычетом тех, кто на краю пропасти
пытался создать поэтику промежутка, - буквально
одержима была идеей последнего слова.
Кое-какие его элементы мы могли бы разглядеть
и в «Болотной медузе», и , еще отчетливее, в « Волчь­
ем солнце»:


312

Вадн\1

Козовой

Едва навеянный Е втерпе,
Изва и вая обл ака,
Из ва й , вечерний златочерпий ,
Ты тронешь стебл и тростника . . .

Это ли последний возврат, согласно названию сти­
хотворения (датировано 1 9 1 2 годом)? Или , быть мо­
жет, желание возврата примирительного и безмолвно­
го к тому («вечерний златочерпий» ) , кто еще недав­
но, во и мя Евтерпиной, в руках Марсия, флейты был
провозглашен обреченным? Как бы то ни было, от­
метим вкратце по поводу двух упомянутых книг, что
перифрастически-ассоциативно-метафорическая сис ­
тема не п р иводит, однако, к распредмечиванию,
позволяя и в тако й , второго порядка, изобрази­
тельности усмотреть явный след сугубо предметной
живописности; что даже самые очевидные попытки
оперировать фонетической связью по смежности обо­
рачиваются мелодически-аллитерационной инстру­
ментовкой, вполне корнесловию чуждой ; что синони­
мический поиск, призванный служить поэтическому
различению и обоснованию единства имени с вещью,
ограничивается словами редкостными или по -книж­
ному составными, никогда не прибегая к речениям
разговорным и словотворчеству; что расшатывание, в
целом ряде стихотворений, синтаксиса, как того и
требует «самовитое слово», лишь подчеркнуто выяв­
ляет - впрочем, надо ли этому удивляться? - его
связующую функциональность и, не без причин, ко­
нечно же, чрезвычайно далеко отстоит, например, от
звучащей, по выражению рассказчика, «неправильно
по-русски» речи - или последнего слова - Кириллова
в «Бесах» (было бы поучительно эту речь сопоставить
с некоторыми экспериментами Крученых).
По поводу пения Сирен Морис Бланшо великолеп­
но показал нам, как эпизодически-образное п а ве-


Слово и голос

313

ствовательное начало рождается из отнюдь не герои­
ческой уловки Улисса. Сирены, их голос и собствен­
ный смертельный риск, сама изменчивость их место­
положения , в которой и возникает пространственная
ширь, суть необходимые условия плавания или , что
то же, повествования. Но как эти условия реализуют­
ся? Одиссей , не только хитроумец, но, добавим, и за­
взятый лжец, и, конечно же, прирожденный сочини­
тель, нашел для себя позицию, наиболее выгодную и
удобную: привязанный к мачте , он может слушать
сирен безн аказанн о , для них выбрав смерть, для
себя - жизнь, но жизнь без участия, хоть и с наслаж­
дением, жизнь корыстной самоустраненности согля­
датая. Легко заметить, что именно так, при таком от­
ношении к голосу, то есть «видя , но не участвуя ,
слушая, но не внемля», появляется метонимическое
сцепление чередующихся образов прозы и прозаичес­
кого повествования. Тут бы, пожалуй, и точку поста­
вить . . . если бы не голос самого Гомера, если бы не
его ритмический, просодически й , синтаксический и
лексико-грамматический корабль. Повествование ведь
не есть еще проза, да и проза складывается не ме­
ханически , разумеется, из элементов поэзии. Корабль
участвует - и участвует непременно! Но вот с кораб­
лем-то как раз - об этом кое-что уже было сказано и случилось что-то неладное. Тот же Бланшо, вслед
за М. Фуко и другими, отмечает факт знаменатель­
ный и самыми обширными последствиями чреватый :
к концу XVII I века и с приближением романтизма
происходит в литературном сознании - под воз­
действием , конечно, процессов всеобщих - нара­
стающее разделение языка написательного, то есть
знакового буквально и преимущественно смыслового ,
с языком устным и речевым, который, в свой черед,
все более тяготеет к самодовлеющей звучности голо-


3 14

В<щи м Козовой

са. П оэзия, как известно, шла в авангарде - и, разу­
меется , не без причин.
«Как если бы, - говорит Бланшо, - ужаснувшись
порядку, которому она прежде служила, литература от
себя самой отшатнулась, и то, что пишется , стало
взывать к тому, что не будет написано никогда, чуж­
дое всякой возможности изображения: слово без сло­
ва, слово эол ово, уже слышанное однажды Додо­
н о й , - но не п р оизнесенное тьмою Си вилл ы , а
возвещенное, снова и снова, ветвистым ропотом де­
рева, - то самое слово, какое Сократ отвергал наравне
3
С ПИСЬМОМ» .

Эолово? Как знать. . . Голос, как мы видели, в по­
эзии вокализмом не ограничивается и мелодикой не
исчерпывается. Но, судя по всему, Сирены отомсти­
ли-таки Улиссу.
Оговоримся тотчас, что в поэзии русской , тоничес­
кой и интонационной, чье литературное рождение,
быть может, недаром совпадает с указанным перио­
дом, голос доминировал изначально. Случайно ли в
таком случае она оказалась столь чутким сейсмогра­
фом того небывалого потрясения, какое выпало на
долю человеческого языка, человеческой речи и тем
самым человеческого общежития?
Ведь даже те, кто хотел, чтобы «любить и узнавать»,
остаться в непрерывности культурно-значимой тради­
ции, кто последнее слово в поэзии отвергал, предпо­
читая ему исторически открытое, кто силился уберечь
дЛЯ заветного читателя лексическую «объективность»,
обогреть и утеплить ее по-домашнему путем семан­
тически-образного смещения или , как выражается
Л ившиц, изобразительной «деформации смысловой и
эмоциональной сторон», - даже они , в ненадолго
отпущенный им промежуток, до того вдруг в слове
3 Blanchol М. L'entretien infini. Paris, 1969. Р. 385-386.


315

Слово и голос

засомневались, что попросили его не только вернуть­
ся, немотствуя , в музыку, но и из пены никаким об­
разом головы не показывать.
*

Вернемся и мы . . . вернемся наконец к процитиро­
ванной строфе Лившица из стихотворен ия в «Патмо­
се», помеченного 1 926 годом . Н емало оно рождает в
нас вопросов, а в этих вопросах мы, быть может, най­
дем ответ и на них, и на заданные прежде, и на еще
не поставленные вовсе. Итак, поэт обращается к лире:
«Все истина - о чем ни запоем".» Пусть так. Н о по­
чему же «захлебнуться» в лирном, будь он хоть трижды
громовым, голосе, не иметь больше возможности к
нему - к кому бы то ни было! - обратиться , означа­
ло бы неминуемо пением слиться с безразличной по
содержанию истИной? Потому ли (следующая строфа) ,
что древний корабль оказывается куда более древним
ковчегом, а пение Сирен - «ветхозаветны м голубем
глагола»? Но почему же (следующие две строфы) ради
этого библейско го, вернее христианского, а еще точ­
нее - христианизированного, орфизма, столь упорно,
даже назойливо, от Малларме до Блока и Рильке, о
себе зая вляющего именно тогда, ко гда слово в пира­
мидальной речевой системе, с ее основания вплоть до
вершины, обнаружило зловещую червоточину, близя­
шуюся неспособность что-либо глаголать, - почему
ради такого орфизма надобно бежать, а не приять, и
бежать немедля, «сейчас, сейчас», «покуда живы мы»,
то есть лира поэзии и сам поэт? Не потому ли как
раз, что громыхающий потоп уже не дальнее воспо­
минание и не столь же дальнее обещание, но клоко­
чет со всех сторон «курчавым произволом водоворо­
тов» (хорошенький эвфемизм ! ) , а в «смертельных
радугах водостава» слышится без смысла лишь двули­
кая, как Янус, пустота речи обыденной и тоталитар-


3 16

Вадим Козовой

но-диктаторской? Но почему же тогда - или живы мы
только пустой мелодией? или в ней только истина? бежать, «вслед обезглавленной победе», надо назад,
туда, где «все - только звук "развоплотившегося бре­
да"», в котором, напомню, пока воплощенные, насчи­
тываются, в частности, жена, любовь, судьба родного
края и мы сами суетами истомленных рек? Потому ли,
что и в незавершенности сегодняшнего слова эта апо­
калиптическая вариация на батюш ковскую тему оп­
равдывается каким-то «вечным возвращением»? При­
заду м аеш ься . . . И е сл и отождествле н и е поэзии с
Ковчегом мне лично чрезвычайно близко, то, скажем
прямо, странен , более чем странен этот уподобитель­
ный ковчег . . . не угодил ли он еще одной скорлупкой
на тот самый луг, где со своей мачты, слушая голос
певуний и под канатами ему не внемля, увидал че­
ресчур хитроумны й Улисс, на радость образу и нам в
устрашение, зрелище дикое и чудовищное, от кото­
рого до сих пор мороз подирает по коже? . .
Нет, поэзия , если она поэзия , даже в своей за­
умности с бредом не водится и даже в своей бес­
предметности ни в каком случае развоплощению не
поддастся. Иначе . . . к кому же и как обращаться? Об­
ращаться значит называть, называть же можно толь­
ко по имени, а поскольку несть именам, имяносным
словам ни числа, ни счета, ни завершения, - как, к
примеру, у спутницы Лившица по будетлянству Еле­
ны Гуро:
Прудик, водик,
бродик,
верблюдик,
растерятик,
пароходик . . .
-

стало быть, называть выборочно, но всегда по имени,
отождествлением, а не уподоблением. Так и поступил


Слово и голос

3 17

Пастернак в ту пору, когда, не став еще мастером, ска­
зал поэзии нечто вполне к нашей теме подходящее:
«Ты - пригород, а не припев)>. Ну а есл и , - как по­
ведал нам Хлебников, - умирая, люди песни поют, то,
должно быть, совсем иной, не пустой в этих песнях
голос, где и кони, и травы, и солнца дышат, сохнут и
гаснут, не развоплощаясь в бреду.
По этому поводу мне хотелось бы в закл ючение
ответить Морису Бланшо. Сократ, как известно, не
только деревню выносить не мог, но и к пригороду,
где с друзьями, однако, хаживал, относился, мягко
выражаясь, невнимательно. Что ему слово древесно­
го и ветвистого ропота? Н а что ему травы , кони и
даже солнца? Каждому свое. Ни мореплавателем, ни
бродяжником сухопутным Сократ не был, и - пока
прислушивался всю жизнь к своему демону - ни Си­
рены, ни иные в просторе голоса ему никогда не пели.
Paris,

1989


БЕНЕДИКТ ЛИВШИЦ
И ЕГО ПЕРЕВОДЫ
В « П олутораглазом стрельце», книге воспомина­
ний, появившейся за несколько лет до смерти поэта,
Бенедикт Л ившиц называет себя «литературным не­
удачником». Об этом говорится между прочим, но, во
всяком случае, всерьез. И как бы ни отнестись к этим
словам, поэту, конечно, видней. Правда, теперь можно
сказать с уверенностью, что его «Болотная медуза» один из лучших в русской поэзии портретов Петер­
бурга, этой «гениальной ошибки Петра». Вспомнить
хотя бы «Дворцовую площадь»:
Коп ы та в воздухе, и свод
П унцово каменной гортани,
И роковой ог неворот
Закатом опоенн ых зданий :
Должн ы из царства багреца
Извергнуты е чужестранцы
Бежать от пламени дворца,
Как черн ы е протуберанцы . . .

Как в ранних сборниках поэта, так и в последую­
щих, особенно в «Патмосе)>, еще и теперь не прочтен­
ном как следует, немало строк неподдельной лиричес­
кой силы.
Все - толь ко звук: пеноро жденн ы й брег,
Жена, любовь, судьба родного края
И м ы , устами истом ленн ы х рек
П лы вущие, перебирая.

Тем не менее поэт высокой эмоциональной напря­
женности, ритор и эрудит, знающий секрет создания
плотной и мощной фактуры, Л и вшиц медленно и
трудно обретал собственную тему.


Бенедикт Лившиu и его пере воды

3 19

В его первом сборнике слишком очевидно влиян ие
французских символистов. После периода экспери ­
ментов, выражением которого стало « Волчье солнце»,
Лившиц в полной мере находит себя в стихах о Пе­
тербурге, но позднее, в « Патмосе», быть может луч­
шей и самой сокровенной его книге, все же изредка
проскальзывают интонации М андельштама. (Впрочем,
их можно отнести к литературным и культурно-исто­
рическим реминисценциям, которыми вообще бога­
та поэзия Л ившица.) В особенной отзывчивости к
чужому поэтическому творчеству была для Л ившица
определенная опасность, но в этом, быть может, ска­
залась и специфика его дарования: та универсальная
открытость души , та поистине чувственная способ­
ность впитывать в себя чужое слово, которые рожда­
ют и лучшие образцы поэзии , именуемой почему-то
«книжной», и самые совершенные поэтические пере­
воды. Как бы то ни было, от книги к книге Лившиц
искал, завоевывал и углублял свою личную поэтичес­
кую тему. И как знать, во что вылились бы эти по­
иски? Ведь наряду с поэтами, чей гений вспыхивает
подобно метеору (Китс или Рембо), есть и иные - те,
кто находит себя не сразу, поэты нарастающей силы,
чья творческая индивидуальность вызревает даже де­
сятилетиями. Как правило, это поэты лирического
склада, углубленных раздумий, «душевной умудренно­
сти». Б. Лившиц от напряженной классической пате­
тики «Болотной медузы» возвращается в «Патмосе» но уже с новой силой и новыми средствами - к теме
лирической. То был, однако, его последний ориги­
нальный сборник, не считая вышедшего в 1 928 году
«Кротонского полдня», в котором Лившиц собрал все
им созданное 1 • И как бы ни объяснялось его молча1 Опубликованные недавно в тбилисском сборнике « Картвель­
ские оды» сти хи Л ившица 30-х годов о Грузии не дают достаточ­
ного представления об эволюции поэта.


320

В:щим Козовой

ние, назвать себя «л итературным неудачником» у по­
эта какие-то основания имелись: к моменту выхода
« Полутораглазого стрельца» у него была л итературная
биография , но биография поэтическая, несмотря на
значительность созданного им (и кстати, до сих пор
не оцененного по достоинству), сложиться еще не
успела.
И вот уже через год положение это резко меняет­
ся. В 1 934 году выходит сборник переводов Бенедик­
та Лившица «От романтиков до сюрреалистов» (а в
1 937 году - его расширенный вариант «Французские
лирики XIX и ХХ веков)>). По широте охвата, обилию
переводческих шедевров и новизне материала с анто­
логией Л ившица мог сравниться только свод перево­
дов Анненского. Этой книгой, и по праву, Лившиц
вплотную подошел к поэтической славе. Именно к
поэтической, ибо в сборнике этом читателю откры­
лись новые и замечательные возможности русской
поэзи и . Не профессией был для Лившица перевод.
Многолетний труд в этой области был для него час­
тью его собственного поэтического творчества.
Еще в гимназии Лившиц упивался Овидием и «Лю­
бовно переводил размерами подлинника)> Горация2•
Здесь сказалось уже его глубокое пристрастие к «ла­
тинской стихии)>. Увлеченность французским симво­
лизмом совпала с началом поэтического творчества.
Об этом периоде ( 1 907- 1 908 гг.) Лившиц пишет: « ...я
был уже основательно знаком с Бодлером, Верденом,
Малларме и всей плеядой " проклятых", из которых
Рембо и Лафорг оказали на меня самое сильное вли­
яние и надолго определили пути моей лирики)>3• В
первом же своем сборнике Лившиц помещает пере1 Автобиография, хранящаяся в Центральном государственном
архиве л итературы и искусства. Ф. 34 1 . Оп. 22. Ед. хр. 3.
3 Там же.


Бенедикт Л ивш1111 и его пере nод ы

32 1

воды из Рембо, Корбьера, Ролл ина. Ч еткий ритм ,
упругая фактура и великолепная композиция этих сти­
хов, разлитый в них иронический яд контрастируют
с изнеженно-вялым эстетизмом оригинальных строк
сборника. Но поэт переводил не зря. Он потому и
смог включить эти переводы в антологию 1 934 года,
что в работе над ними как бы опередил самого себя.
«Лившиц, - писал в предисловии к антологии В. Са­
янов, - был, пожалуй , единственным поэтом ранне­
го русского футуризма, органически связанным с
французами» . Уроки их новейшей поэзии (и н е в
меньшей степени живописи, прежде всего кубизма)
перерабатывались им в построении собственного по­
этического языка. Всегда стремившийся к предельно­
му осмыслению своего искусства, Лившиц пытался
определить взаимосвязь образа и значения, мелоди­
ки слова и смысловой наполненности стиха. Эти ч и ­
сто конструктивные задачи уводили его о т футуриз­
ма, с которым, впрочем, он не был глубоко связан, и
в решении их для него был особенно важен опыт
французских поэтов. И если глубокое осмысление по­
этической структуры, характерное для Малларме, слу­
жило ему примером первостепенной важности , то
переводы, прежде всего из Рембо, были для него прак­
тическим экспериментом. К Рембо Лившиц обраща­
ется очень рано, одним из первых в русской поэзии .
В ту пору ( 1 9 1 1 г.) «ИЗ русских поэтов, - пишет он, его переводили только Анненский , Брюсов да Я». Н о
достаточно сравнить переводы Анненского и Ливши­
ца, чтобы убедиться , как разл ично их пониман и е
французского оригинала. Гений Анненского прочел
Рембо в чисто символистском ключе. У Лившица вы­
разилось новое, в наше время окончательно утвердив­
шееся представление об авторе «Озарений».
В « Искательницах вшей» - Анненский называет
стихотворение «Феи расчесанных голов», смягчая пря1 1 . Заказ

№ 1228.


322

Вад и м Казовой

мой смысл заглавия, - оба русских поэта сумели пе­
редать тончайшую эстетизац ию откровенно антиэсте­
тической темы. Но у А нненского, как и в остальных
е го переводах из Рембо, отсутствует та скрытая ярость,
которой дышит и это как будто «спокойное » стихо­
творение. Его перевод, полный кристальных намеков
и недосказанностей, - пря мая противоположност ь
переводу Л ивши ц а. Там , где буквальный смысл под­
линника гласит : «К е го постели подходят две очаро­
вательные сестры , у которых хрупкие п альц ы с сереб­
ристыми ногrя ми » , Анненский переводит: «К ребенку
нежная ведет сестру сестра, Их но гти - жемчуга с
о тл и во м серебра» ; у Ливши ц а же: « Ребенок видит
въя вь склоненных наготове // Двух ласковых сестер
с руками нежных фей» . Как будто у Анненского точ­
ней, но Л ивши ц , вводя это зловещее «наготове » и, с
другой стороны, заостряя внимание на образе нежных
женских рук, намечает внутренний контраст , который
развивается дальше: «И Х тонкие, страшные (или гроз ­
ные) и чарующие п альц ы» . У Анненского здесь: «Они
в тяжелый лен, прохладою омытый, // Впускают гроз­
ные и нежные персты»; у Л ивши ц а же гораздо более
э нергическое и сильное : «Они бестрепетно в его кол­
тун упря мый Вонзают дивные и страшные персты» .
И снова А нненский, кажется , более точен, но у Л ив­
ш и ц а вместо «тяжело го льна» - «колтун упря мый » ,
вместо «впускают» - «вонзают» , вместо «грозные и
нежные» - «дивные и страшные » . Все это гораздо
отчетливей и резче, не говоря уже о том , что эти стро­
ки , как и весь перевод, у Анненского построены на
гармонически - музыкальном чередовании л и н, тогда
как Л ивши ц создает е го фактуру, сталкивая взрыв­
чатые сочетания согласных. Весь свой текст он стро­
ит как развернутый контраст , и, конечно же, он не
бои тс я вызывающе грубой величест венност и ори­
гинала: «Под ногтем царственным раздавленная вошь»


Бенед и кт Л ивши u и его п ер е воды

323

( у Анненского здесь: « И жемчуга щитов уносят прах
мятежных» - нарочитая затуманенность, несвойствен­
ная Рембо) . Лившиц верно улавливает соединен ие
абстрактного и конкретного в образной системе Рем­
бо, и его «то гаснет, то горит желанье зарыдать» зна­
чительно ближе к подлиннику, нежели «жажда слез,
рождаясь, умирает» в тексте Анненского. И кстати
сказать, эта бросающаяся в глаза неправильность «то
гаснет, то горит» чрезвычайно характерна для Ливши­
ца как переводчика. И в других его переводах встре­
чаются подобные «неправильности», которые, одна­
ко, несут в себе нужный смысл и вместе с тем создают
живую «шероховатостЬ» стиха, без чего истинной по­
эзии не бывает.
Не следует, конечно, смешивать эту «шерохова­
тость» , отсутствие прилизанности с тем невольны м
косноязычием, с той двусмысленной приблизительно­
стью, которые проистекают от неумения переводч и ­
ка донести д о нас поэтическое звучание оригинала. В
последнем случае - хочет того переводчик или нет непосредственность своезаконного слова поэта он
подменяет описательностью, ложной подсказкой . Но
читатель не поверит переводчику, ибо, выражаясь
образно, в поддельные мехи влить вино поэтическо­
го послания невозможно. ( Всякий перевод есть про­
чтение поэта поэтом, и если для переводчика риск
этот слишком велик, гораздо честнее филологически
точное прозаическое переложение: оно тоже может
побудить читателя взяться за оригинал.) Поэзия, в том
ч и сле и переводная , рождается на уровне языка.
Именно это имеет в виду Поль Валери , когда харак­
теризует стихотворение как «растянутое колебание
между звуком и смыслом». Изобилие дурных перево­
дов, особенно современной поэзии, обычно вызыва­
ется как раз несоответствием характера или уровня
двух языковых культур: той , что уже выработана по1 1*


324

Вщtи�1 Козовой

эзией в стране переводчика, и той , что породила пе­
реводимого поэта. Конкретнее говоря, в наше время
не только немецких экспрессионистов или француз­
ских с юрреалистов, но и поэтов XIX века невозмож­
но переводить языком ни лучших, ни тем более тре­
тьестепенных стихотворцев пушкинской поры.
Для Лившица эта проблема была решена с самого
начала именно потому, что переводческая его деятель­
ность была неотделима от его вклада в эволюцию
русского стиха. Его понимание поэтической речи уяс­
няло и санкционировало практику стихотворного пе­
ревода . Стол кнувш ись с гением Хле б н и кова, его
«ожившим» и устремленным в бесконечность языком,
Л ившиц понял, что этот путь для него «запретен». Как
видно из « П олутораглазого стрельца», ему свойствен
был «западный, точнее романский, подход к матери­
алу, принимаемому как некая данность. Все экспери­
менты над стихом (и над художественной прозой,
конечно) мыслились в строго очерченных пределах
конституированного языка (то есть языка устано­
вившегося, структура и словарь которого имеют за­
В.К.) . . Словесная масса,
конченную организацию.
рассматриваемая изнутри, из центра системы, пред­
ставлялась лейбницевской монадой, замкнутым в сво­
е й завершенности планетным миром»4• Языковая
система каждого поэта оказывается при этом закон­
ченной и неповторимой, но именно эта закончен­
ность, внутренняя законосообразность, становится
причиной сообщаемости поэтического слова и позво­
ляет переводчи ку находить к нему определенный
ключ. Здесь первенствующая роль отведена поэтичес­
кой интуиции, которая у Лившица была необыкно-

.

4 При таком пони мании слова язык н е может стать, ка к у
В. Хл е бникова или не которых совреме нн ых поэтов (Се н-Жон П ерс,
Эз ра П аунд) , в каком-то смысл е самою те мой и сод е ржани е м
поэзии ; он остается ее пе рвичным мате риалом.


Бе н ел икт Ливши ц и его переводы

325

венно острой и разносторонней . Постигая фактуру
иноязычного поэта, он как бы воссоздает ее русский
экви валент и, обращаясь к новейшей французской
поэзи и, вводит в поэзию русскую и новые тем ы , и
новую поэтику. Да и поэты XIX века звучат у него по­
новому. От Ламартина и М юссе до Клоделя и Фарга,
от Леконта де Лиля и Вердена до Реверди и Сюпер­
вьеля - диапазон поистине огромный! Но, за редки­
ми исключениями (быть может, не совсем удаче н ,
слишком жестко звучит Бодлер), везде найдена и от­
лита в слове та особенная интонация, которая толь­
ко и делает поэта неповторимым. Мастерское владе­
ние александри йским стихом , который в русских
переводах так часто безжизнен и монотонен, беско­
нечное разнообразие в расположении смысловых и
ритмических ударений вокруг цезуры позволяют Лив­
шицу соперничать с французами в эпоху, когда у нас
этот метр стал крайне непопулярным. Особенно удач­
ны здесь переводы из поэтов-неоклассиков - Анри де
Ренье, Самена, М ореаса - с их чеканной пластико й :
Про щай, мой город! В путь я отправляюсь темный,
Из всех своих богатств одной лишь драхмой скромной
Запасшись, чтоб внести за переправу мзду,
Довольный, что и там в сверкающем металле
Я оттиск лебедя прекрасного найду,
Недостающего реке людской печали.

Интуиция переводчика схватывает прежде всего и
легче всего формально-композиционную сторону сти­
ха. Поэтому те поэты послесимволистского периода,
у которых роль формального приема резко обозначе­
на, особенно для него соблазнительны. Тем более что
и здесь перевод становился для Лившица собственным
поиском выразительных средств. «Первые стихи Апол­
линера, - писал В. Саянов, - должно быть, интере­
совали его не меньше, чем современные Аполлинеру


326

В ади м Козовой

стихи русских поэтов». В частности, отмена Аполли­
нером пунктуации была, конечно же, понята им в
с вете собственных опытов. « М ы этим способом под­
черкиваем непрерывность словесной массы , ее сти­
х и й ну ю косм и ческую сущность » , - утверждал в
1 9 14 году Лившиц в беседе с Маринетти, говоря о себе
и своих товарищах5. Упразднение при этом логики
о быденной реч и , выпуклость обнаженного образа,
напряженность интонаци и , подчеркиваемая стол­
кновениями смыслов, без подсказки знаков пре­
п инания, - все это создает ту затрудненность и на­
сыщенность чтения, которых достиг Лившиц в своем
переводческом шедевре - «Отшельнике» Аполлинера:
Да все они пришли покаяться в грехах
И Диамантою Луизой Зелотидой
Я в ризу святости с простой простясь хламидой
Отныне облачен Ты знаешь все монах
Воскликнули они Отшельник нелюдимый
Возлюбленный прости нам тяжкие грехи
Ч итай в сердцах покрой любимые грехи
И поцелуев мед несказанно сладимый

После чего - две заключительные строфы, разря­
жающие в текучести последних строк доведенную до
предела напряженность стихотворения:
И отпускаю я пурпурные как кровь
Грехи волшебницы блудницы поэтессы
И духа моего не искушают бесы
Когда любовников объятья вижу вновь
Мне ничего уже не надо только взоры
Усталых глаз закрыть забыть дрожащий сад
Где красные кусты смородины хрипят
И дышат лютостью святою пасифлоры
5

Идею эту еще раньше обосновывал В. Хлебников.


Бенедикт Л и вш и u и его переводы

327

Эротическая тема этого стихотворения, его гротес­
кно-романтический Шiан, его словарь, где архаизмы
и церковная лексика соседствуют с грубоватой откро ­
венностью отдельных речений, были чрезвычайно род­
ственны темпераменту русского поэта.
В других переводах из Аполлинера (« Музыкант и з
Сен- МеррИ>> , «Через Европу») Л ившиц решает, быть
может, еще более трудную задачу: усекая , сталкивая
и надстраивая разные размеры, он воспроизводит по­
лиритмическую ткань свободного стиха, и благодаря
эмоциональной напряженности и синтаксическому
единству эти откровенно алогичные строки сохраня­
ют и в переводе свою раскованность и цельность. Осо­
бенно ярко сказавшееся здесь тяготение поэта к пре­
дельной завершенности и отшлифованности приводит
его порою к парадоксальным результатам: две вел и ­
колепные строфы «Найди-ка в жилах черных руд . . . » ,
извлеченные и з большого стихотворения Рембо, вы­
глядят как совершенно законченная вещь . . .
Наконец, переводческий опыт позволяет Ливши­
цу приступить к работе над поэтом, особенно ему
близким, - В иктором Гюго. Работа эта продолжалась
много лет, прежде всего в 20-е годы, когда Лившиц,
по-видимому, готовил сборник его стихотворений в
своих переводах. Русский поэт сумел стать и здесь
настоящим «соперником». Один из вел ичайших вер ­
сификаторов во французской поэзи и , поэт огромно­
го и разнообразнейшего словаря, Гюго нисколько не
приглаживается в переводах Л ившица. Главным, од­
нако, было сохранить единство его могучего дыхания.
Гюго - вития и созерцатель - развертывает громоз­
дкие и мощные периоды, в которых и самые абстрак­
тные речения обретают небывалую плотскую весо­
мость. Это-то и оказалось под силу Л ившицу с его
собственным ораторским даром, с его пониманием
напряженной фактуры и «непрерывности словесной


328

Вадим Козовuй

массы». Под этим бурным напором , кажется, фран­
цузская силлабика врывается в русский стих и увле­
кает его :
- Луга, наполнитесь травою! Зрейте, нивы!
Пусть свой убор земля колеблет
горделивый
И жатву воспоет средь злата хлебных рек!
Живите : камень, куст, и скот, и человек!
В закатный час, когда в траве, уже
багряной,
Деревья черные, поднявшись над поляной,
На дальний косогор, как призраки, ползут,
И смуглый селянин , дневной окончив труд,
Идет в свой дом, где зрит над кровлей
струйку дыма,
П усть жажда встретиться с подругою
любимой,
П ускай желание прижать к груди дитя,
Вчера лишь на руках шалившее шутя,
Растут в его душе, как удлиненье тени!
Предметы! Существа! Живите в легкой
смене,
Цветя улыбками, без страха, без числа!
Так говорили вы, и, как Вергилий, внемлю
Я вашим голосам торжественным, волы,
И нежит лебедя - вода, скалу - валы,
Березу - ветерок и человека - небо . . .
О , естество! О , тень! О, пропасти Эреба!

Здесь , как и в других переводах - в «Затмении», в
« Искуплении» и «Я видел Глаз Тельца», длина этих
периодов точно соответствует оригиналу. Но, есте­
ственно, Л ившиц не остается простым копиистом :
«мрак» заменен «Эребом», «зелень гнезд» - «цвелью
болот» , строки меняются местами, отдельные образы
выпадают вовсе. Однако переводы от этого еще не ста­
новятся вольными подражаниями . В переводческой
практике Лившицу безотказно служило его чувство


Бенедикт Л и н111 и ц и его переuолы

329

материала, и , сохраняя верность подлиннику, о н нигде
не склонялся ни к буквальному пересказу, ни к чрез­
мерно свободной интерпретации. Только такой под­
ход к переводу ведет к расш ирению возможностей
русского стиха, что и было цел ью Л ившица. Конечно,
печать его творческой индивидуальности остается на
всех переводах, но ведь и регистр его способностей
был необычайно широк. Достаточно вспомнить, что
не менее Гюго, стремившегося заключить в своей по­
эзии весь мир - видимый и невидимый, ему удался
Валери, чистейшую мысль заключающий в чувствен ­
ный образ, этот живописец «отсутствующего объекта»,
поэт, взвесивший на своих тончайших весах «ТО, чего
нет». В этом смысле поразителен перевод стихотво­
рения «lnterieur» - не только верный, но и предель­
но точный. Единственная серьезная неточность отсутствие в этой развернутой стихотворной фразе
подлежащего (в подлиннике это «рабыня дли нногла­
зая» ), но и здесь чутье не подвело Лившица: эта до­
бавочная неопределенность не выбивается из прозрач­
ной темноты стихотворения, через которое проходит
как раз - чередой символических отраженностей некий смутный и полупризрачный Образ. И здесь, и
во фрагментах «Юной Парки» текучий и кристально
чистый стих Валери, его изумительная синтаксичес­
кая и смысловая гибкость переданы с таким проник­
новением, что невольно задаешь себе вопрос: не пре­
ломилась ли тут в чем-то - после орфической темы
«Патмоса», столь близкой Валери , - новая перспек­
тива творчества Л ившица?6 Вопрос этот останется без
6 Поражает почти буквальное совпадение формулировок, в
которых Бенедикт Ливши ц и Поль Валери выражают кардиналь­
ное различие поэтического языка и обиходной речи. Следует под­
черкнуть, что подразумеваемая здесь статья Лившица опублико­
вана в 1 9 1 9 году, между тем как эссе Валери, в которых развивалась
эта мысль, только начали появляться в то время.


3 30

Вади м Казовой

ответа; нам достаточно знать, что русскому поэту при
всем е го понимании стихийной и темной природы
слова были , как и Валери , свойственны тяготение к
строго очерченным пределам , обостренное чувство
формы , неприятие необузданного вдохновения. Чер­
ты эти и определили несомненно оригинальный и
далеко еще не исчерпанный вклад Ливщ ица в разви­
тие русской поэзи и , и совсем другое дело, что он
воспринимал их порою как бремя:
Раскрыт дымящийся кратер,
И слух томится - наготове И ловит песенный размер
Переливающейся крови И рифма, перегружена
Всей полнотою мирозданья,
Как рубенсовская жена,
Л ежит в истоме ожиданья. . .
К чему ж - предродовая дрожь
И длительная летаргия?
О, почему уста тугие
Ты все еще не раскуешь?
Иль, выше наших пониманий,
Ты отдаешь любовь свою
Тому, что кроется в тумане
Да в смертном схвачено бою?

Вообще же, если вернуться к переводам и присмот­
реться внимательнее к составу антологии, убеждаешь­
ся, что Л ившиц обращался прежде всего к поэтам, в
том или ином ему родственным. И хотя книга эта
охватывает все течения французской поэзии за столе­
тие с лишним, картина, в ней представленная, дале­
ко не полна. Нет здесь ни Нерваля, ни Лотреамона;
Тайад занимает значительно больше места, чем Мал­
ларме, а Клодель представлен не самыми характерны -


Б енедикт Л ивш и u и е го переводы

33 1

ми своими вещами. Но зато русскому ч итателю были
открыты В алери и Аполлинер, Жакоб и Элюар . . .
Полный охват и н е мог входить в замысел пере­
водчика. Задача его , естественно, была иной, и он
выполнил ее с таким блеском, одарил русскую пере­
водную поэзию таким количеством и таким разнооб­
разием шедевров, что видится нами теперь в одном
ряду с выдающим ися мастерами переводческого ис­
кусства - от Жуковского до Пастернака.


«Н Е ОТДЕЛ И МА РЕЧЬ
О Т ПЛОТИ И ЗЕМЛИ

. . .

»1

Публи куемые переводы войдуг в книгу избранных
переложений из французской поэзии, которую собира­
ется в ыпустить издательство « Прогресс». Соблюдая
историко-хронологический принцип, эта книга, одна­
ко, не станет очередной антологией. В ней будет собра­
н о то, что я и поныне в поэзии Фран ци и люблю, а
точнее сказать, то, что из любимого - преимуществен­
но в поэзии века уходящего и отчасти ему предшество­
вавшего - сумел, кажется, передать на собственный
слух, иным голосом и средствами поэзии русской.
Но ведь отвращение к переводу, диктуемое самой
поэзией и ее бескомпромиссностью, упроченное ис­
тинными муками , какие я испытывал , когда помогал
другим (а среди них был и Анри М ишо с его беспо­
добной интуицией) втискивать свой голос в «Кадаве­
рическую» жесткость французского си нтаксиса и
письменной речи, засело во мне накрепко и, казалось,
навсегда. Почему?
Дж. Джойс полагал, что переводимо, по суги, все без
исключения: его язык, достигающий необычайной гиб­
кости метаморфоз, почти резиновый в своем миметиз­
ме, оставался инструментальным преЖде всего и такое
понимание переводимости оправдывал. Это понимание
неизбежно предполагает наличие какого-то вселенско­
го праязыка, из которого мы заимствуем переклички,
соответствия и, наконец, прямые совпадения.

В действительности, однако, мировой язык - уго­
пия, быть может, неизбежная, но все же угопия, ко1

ХХ

Вступление к публикации избранных переводов поэзии ХIХ­

вв.


«Неотделима речь о т пл оти и земли . . . »

333

торая отвергает, по существу, и саму возможность,

здесь и сейчас, достаточно точного поэтического пе­
реложения. Хлебников, один из наиболее отважных
(или, если угодно, безумных) ее творцов и проповед­
ников, исходил ведь из принципа интонационного ,
сводящего к нулю возможность какой бы то н и было
речевой идентичности и, значит, тождества и сино­
нимии: интонация не только без конца фрагментирует
поэтико-смысловую протяжен ность и длительность,
но и взрывает, дробит до бесконечности элементы
данной речевой системы и не признает уж подавно
тождественности «хлеба» у Тютчева и « В гоt» у Гель­
дерлина. Как связаны интонация, интонационное ис­
кусство с концом времен или их разрывом, с « м инутой
роковой)>, с ницшеанским Хаосом или апокалипти­
кой - о том писал я в работе « Поэт в катастрофе)>
(тема неисчерпаема).
Терзающая нас в иноязычной среде загадка «непе­
реводимости)> Пушкина, возможно, как раз и объяс­
няется той бездоннейшей речевой интонацие й , какая
непостижимым образом сочетается у него с сам о й ,
казалось бы, «классической)> и самой «текучей)> фор­
мой. Поэзия, без которой невозможно жить, - имен­
но та, что «ни на чем не держитсю>. Как это «ничто)>
уловить и передать в качестве зиждущего «нечто)>? . .
Впрочем, хотя интонационная стихия по целому
ряду причин есть, быть может, стихия русская по пре­
имуществу, не следует забывать, что последние сти ­
хи Рембо или того же Гельдерлина вряд ли более, чем

Пушкин, «переводимы)> не только на чужие языки, но
и на язык своего обитания. Уже само цитирование
поэзии неизбежно становится ее предательством.
При всем том поэтический перевод был, есть и в каком бы неряшестве и убожестве ни утопало наше
слово - будет, по-видимому, вполне бескорыстно су­
ществовать. Спрошу и я себя: что заставило меня, те-


3 34

Вмн\1 Козоной

перь уж вне всяких привходящих обстоятельств, к
нему на какое-то время вернуться? Открыть русско­
му ч итателю незнакомое или знакомое едва? Но дело
даже не в том, достанет ли моих сил и пластического
умения на соперничество с оригиналом. Те, кто заг­
лядывал в мои поэтические книги, знают, что в них
совсем иная «стихия» (голосовая или интонационная ,
от которой я , видимо, не избавлюсь), нежели у пере­
водимых - очень разных - поэтов. А если так и если
требовательность оригинала непомерна, то какое же,
спрашивается, возможно «поэтическое совпадение»? А
если невозможно, то опять же: зачем и почему? От­
вечаю: потому, вероятно , что подл инное «сродство
душ» выявляется только на деле - и в самых неожи­
данных встречах. «На деле» же означает: в самой по­
эзии и ее внутренней корысти, в опережающем лю­
бые сомнения и всякое теоретизирование поэтическом
действи и , которое обретает подчас такую более или
менее вторичную форму. О результатах действия пусть
судит читающий.
Как читатель я многим обязан антологии Бенедик­
та Л и вш ица (хотя свою книгу строю иначе), которой
зачитывалось не одно поколение любящих поэзию.
(Долг платежом красен: новое ее издание, которое я
составил и к которому написал предисловие, мне в
1 970 году удалось несколько дополнить.) Откровени­
ем в юношестве стала для меня и «Антология новой
английской поэзии» Д. П . Мирского, откуда особен­
но запомнились переводы М ихаила Зенкевича из
Оуэна, И. Романовича из Одена и чье-то анонимное
переложение поэмы Суинберна на смерть Бодлера. Но
именно к французской поэзии , от Нерваля до сюр­
реалистов, по-настоящему приобщился я в мордовс­
ком лагере, когда тайными путями попала мне в руки
замечательная антология, составленная в 20-е годы па­
рижским издателем Симоном Кра (которого, как я


« Н еотдел има речь от пл оти и земли

.. »

335

потом узнал во Франции, постигла та же судьба, что
Л ившица и Мирского в Стране Советов: он был за­
мучен в немецком концлагере). Кстати, с тех как раз
давних пор я хотел - и многократно пытал ся пере­
вести аполлинеровского «Вора» . . .
Если б ы моя книга смогла хоть отчасти прибл и ­
зиться к воплощенному в этих изданиях идеалу «на­
стольной книги» для тех, кто и теперь, при повсеме­
стной девальвации критерия , в п оэзию вл ю бл е н
бескорыстно, уединенно и самостоятельно , я б ы счи ­
тал, что с задачей справился.


НЕС КОЛ ЬКО СЛ ОВ
ОТ П Е РЕВОДЧ ИКА 1
( О Стефане Малларме)

О публ икованное выше - не русские вариации на
отдельные, по-особому дорогие Малларме темы. Равно
как и не попытки приблизить к русскому читателю
то бесконечно-неопределенное, чем стихи Малларме
притягивают его читателя-соотечественника. Притя­
гивают, как мы знаем , отодвигая эту «бесконечную
неопределенность» в ее отсутствии или небытии все
дальше. Чего мы не знаем и не узнаем никогда стихи своей тайны не выдают! - это что же именно
от нас отодвинуто и кто или что его отодвигает. Дви­
жение через самоопровержение подчинило себе все
остальное. Поскольку и тема и предмет, в содержа­
тельном смысле этих слов, сведены здесь, можно ска­
зать, к бесценному и бесконечно желанному языку,
я, со своей стороны, попытался насколько возможно
приблизиться к пугающей четкости поэтического ме­
ханизма Малларме. Приблизиться к нему не в интен­
ции (каким бы по интенсивности ни было напряже­
ние, «воспроизведенное» стихом, интенции автора,
будь они подлинными или наигранными, должны
улетучиться), а, скорее, в интонации. Что опять-таки
удается сделать - если вообще удается довести нача­
тое до конца и не сорваться - только через тональ­
ную игру языка, но гораздо более явную, более вне­
шнюю и легче воспроизводимую.
Поскольку разговор зашел об интонации, придет­
ся пояснить. Речь совершенно не о том, чтобы «влезть
1 Опубликовано как послесловие к переводам четырех стихот­
ворений Ст. Малларме.


Нескол ь ко сло в от переводчика

337

в Ш '<УРУ другого», н е о каком-то неведсмом «сродстве
душ», романтической конгениальности , равно как и
не о тех вдохновенных «самостоятельных версиях» ,
среди которых в России выделяются великолепные
вещи Жуковского, Л ермонтова, Тютчева. Где же тог­
да пролегает граница? Все решает оттенок, а он мо­
жет означать отход от подлинника. Поскольку, что бы
ты ни говорил, каждое твое следующее слово - не­
зависимо от любых техни ческих задач - цели ко м
остается внутри русской поэзии и, значит, подразу­
мевает соперничество с тем , что переводишь. Это пре­
дельно далеко от той весьма приблизительной «до­
словности», той указательной сигнализации , которую
в иных странах порой предпочитают переводу, когда
какие-то, по местным меркам , сокровища черпают в
самой бедности подручных средств, не и меющей н и
малейшего касательства к оригиналу. Либо сделанный
тобой перевод со всей вложенной в него строгостью
станет фактом , обновляющим твои собственные сти­
хи и поэзию, которая пишется сегодня на твоем род ­
ном языке, пусть даже ее ресурсы представляются тебе
окончательно исчерпанными, либо игра вообще не
стоит свеч . Простой факт , когда речь заходит о по­
эзии и ее основополагающей несвоевременности , ка­
жется претензией непомерной. Но подобная задача со
всеми откликами одного поэтического языка в дру­
гом, одной интонации, преодолевающей границы ра­
зумного - а также заумного и даже безумного - язы ка, в близкой ей друго й , выходящей за такие же
границы своего наречия, понятно, не умещается в
сферу чисто цивилизаторских трудов по просвещению
и популяризации.
Что же это за интонация, которую пытаешься не
просто различить, но которой, с помощью своей соб­
ственной, пытаешься следовать, - или , точнее, та,
которая сама проходит тебя насквозь, тебя и твой го­
лос? Проще всего было бы назвать это тем неулови-


338

Вадим Козовой

мым или бесконечно малым, что в реальности, осо­
бенно на уровне чтения, кажется и вовсе ничем и что
тем не менее должно содержаться в поэтическом тоне,
чтобы можно было сказать: это стихотворение, одно
из наиболее нам дорогих, - каковы бы ни были его
истоки, конструкции, вся его система
держится ни
на чем. Добавлю, что, даже указав на иллюзорность
синонимических соответствий между разными языка­
ми - а это первое, чем обогащает нас опыт поэзии, мы еще не объяснили ни феномена интонации, ни
смысла ее «сдвигов». Однако сказанное, по-видимо­
му, относится к любым вершинным произведениям
л юбой эпохи. Чтобы подойти именно к Малларме, к
самому главному, что определяет его место среди со­
временников, его «музыку», голос, тон этого голоса и его интонацию, мне придется , по неизбежности
коротко, прибегнуть к совсем другим словам.
Л ю бо й поэтический орфизм даже в состоянии
упадка, переходит ли он при этом в орфизм «навы­
ворот» или расцвечивается сильнейшими гностичес­
кими рефлексами, остается в своих основах все тем
же орфизмом: главное для него - тон голоса. Един­
ственная значимая перемена в том, что теперь вневре­
менное падение - в противоположность собственно
катастрофической интонации, этому смысловому раз­
рыву как обещанию смысла в предвестии близкого
конца - все полней выговаривается. Для гности ­
ческого орфизма первоочевидно: мир пребывает в
состоянии бесконечной катастрофы, и лишь голос
одинокой душ и , которая познала звуковые закон ы
уничтожения , «отворяющего врата» , способен про­
рвать земной покров. Тогда как Малларме - и это
чувствуешь сразу - слишком и даже еще сильней, чем
накануне своего «перелома», буквально до любовной
дрожи привязан к тем самым мелочам, которые обра­
щает в ничто своими стихами. Но этим живут и сами
его стихи, то, что пронизывает голос поэта! Частично
-


Несколько слов от переволч и ка

339

отсюда и необычайная напряженность, царящая в его
поэзии , где сталкиваются взлет и сомнение, взрыв
страстей и самое черное отчаяние. Поскольку надеж­
да на любых ангелов мертва, поскольку космический
круг, последний предел всех земных кругов, разорван,
поскольку поэзия и сам поэт могут отныне существо­
вать, лишь опираясь на собственную невозможность
и черпая силы в том , чем их удел неуместен , более
того - беззаконен по отношению к высшему косми­
ческому порядку - или лучше уже сказать, беспоряд­
ку? - уделом М алларме навсегда остается прежнее
нетерпеливое терпение его голоса, еще глубже погру­
женного в исследование всеобщей аналогии . И теперь,
когда эта аналогия едва не срывается в тавтологию ,
чтобы затеряться в нерасчлененном хаосе разрыва , из­
под текста сквозь поволоку голоса проступает, как на
палимпсесте, безысходная надежда через опустошен­
ность. Это, по-моему, и есть самое подходящее оп­
ределение той интонации, о которой я собирался го­
ворить с самого начала. Думаю, нет нужды еще раз
ссылаться здесь на знаменитую «Книгу» Малларме ,
этот мучительный знак похороненных или вдребезги
разбитых надежд поэта.
То , что открылось вместе с кризисом стиха, это ис ­
кусство катастрофы, бесповоротно взорвавшей пре­
жнее искусство столетия, - искусство длительности и
непрерывности, перед которым была еще «целая веч­
ность» ; эти осколки, застывшие теперь в непонятной
отсрочке; этот странный, всегда являющийся в пер­
вую - и в этом смысле, последнюю - минуту гений
по необходимости; эти «истоки», извергающиеся , во­
лей случая, во всегда настоящий - поскольку всегда
предстоящий - заключительный миг; это как сделано,
победившее как возможно; опустошительное вникание
в частности , оставляющее далеко позади сам предмет,
и обещание, которое в поисках имени и смысла опе­
режает время, не двигаясь с места, - все это, нужно


340

Вад и м Козовой

признать, даже не отсылаясь к «Броску костей», уже
предчувствуется в стихах Малларме, предчувствуется
его стихами. Может быть, именно поэтому их напря­
женность переходит в конце концов в чудовищную
судорогу. Вот что мне предстояло передать по-русски,
хотя это вовсе не значит, будто, подступаясь к работе,
я чувствовал себя обязанным всякую секунду молит­
венно повторять свою задачу в уме: судорога предчув­
ствия , которой сведена реальность, не уничтожается
и даже не слабеет с каждой новой отсрочкой.
Это же, более смутное, но эмоционально не менее
острое, предчувствие, в котором читается сходное со­
знание последнего предела, я нахожу у Иннокентия
Анненского. Несколько сделанных им в начале века
переводов из Малларме, несмотря на излишнюю иног­
да свободу от оригинала - или благодаря ей? - по
праву входят в собрание собственных стихов Аннен­
ского. С тех пор - я всего лишь отмечаю факт достойных переводов Малларме в России не было.
Именно интонацией, тональным ладом и акцентами
сказанного
через голову риторики - Анненский так
часто и так странно напоминает Малларме. Родство?
Конгениальность? Лишние вопросы. Есть совпадения,
которые не могут быть случайными. Приведу фразу
Анри Мондора, - все, что нужно, высказано тут в
нескольких словах: «Судьба Малларме была безупреч­
ной, цельной и не богатой событиями». Этой формулы
и этих слов было бы вполне достаточно, чтобы поды­
тожить жизнь Анненского. Директор лицея под
Санкт-Петербургом, затем инспектор Министерства
образования, он умер 30 ноября 1 909 года от разрыва
сердца, рухнув у выхода на заплеванный вокзальный
перрон.
-


О П ЬЕРЕ РЕВЕРДИ1

Публ икация первых поэтических произведе н и й
Реверди относится к самому началу I 9 1 0-х годов .
Младший собрат Аполлинера, друг Пикассо, Брака и
многих художников-кубистов, он в 20-е годы был про­
возглашен сюрреалистами крупнейшим поэтом совре­
мен ности , по сравнен и ю с которы м , по их п р и ­
знанию, они «всего лишь дети». Сюрреалисты дей ­
ствительно использовали и развили один и з важней­
ших поэтических принципов Реверди, который писал:
«Чем отдаленней и точней будет связь двух соотнесен ­
ных реальностей, тем мощней станет образ, тем насы­
щенней будет он эмоционально и реальней поэтичес­
ки». Разумеется, нельзя отрицать ни существенного
родства метода Реверди (особенно в 1 0-е годы) с
принципами кубизма, ни его закономерного влияния
на с юрреалистов и весь поздне й ш и й п оэтический
авангард. Но было бы нелепым упрощением сводить
эту поэзию к чисто формальному, пусть даже един ственному в своем роде, новаторству. Не случайно, что
и названный выше принцип он до конца жизни ис­
пользовал целенаправленно и продуманно, отвергая
стихийность и случай, превозносимые сюрреалистами .
Реверди - поэт зримого мира, поэт наблюдения и
точного рисунка. И одновременно он поразительно
обнаженный лирик, причем лирика его п одл и н н о
философская. Этот сплав уникален н е только в о фран­
цузской поэзии: именно он определил и подспудное
1 Из заявки в издательство « П рогресс», 1 976.


342

Вадим Козовой

воздействие Реверди на всю французскую литературу.
Его поэтический взгляд запечатлевает мгновение, но
м гновение зыбкое, движущееся и чреватое события ­
ми. Оперирующий вечным «материалом» окружающе­
го мира, человеческой повседневности , он передал в
своей поэзии не только драматизм смертного бытия
на фоне бегущего времени, но и ту атмосферу тревож­
ного и часто трагического ожидания, которая окраши­
вала эпоху бурных катаклизмов века. В этом смысле
он близок многим крупнейшим писателям столетия.
И тем пронзительней звучит в его строках радость
узнавания мира. Поэт стоического закала, он никог­
да не поддается отчаянью. Как сказал Тристан Тца­
ра, Реверди принадлежит к тем творцам , которые
более всего способствовали изменению восприятия
или даже видимой значимости современной жизни.
В этой поэзии нет ни избыточных образов, ни бо­
гатых эпитетов ; предложения нередко назывные; ви­
димое, как в калейдоскопе, разлагается на части и
складывается сызнова - в небывалый поэтический
мир. «Поэзия, - писал Реверди, - в том , чего нет. В
том , чего нам не хватает. В том , чего мы хотим, что
должно быть. Она в нас благодаря тому, чем мы не
являемся». И этот поэт, «экономный, как мох» (по
словам Рене Шара) , подчас достигает пушкинской
строгости и чистоты. Таковы порой и его стихотво­
рения в прозе: он был великолепным мастером в этом
жанре, столь популярном во Франции после Рембо.
Живя с 20-х годов почти в полном уединении, Ре­
верди , однако, оставался глубоким и неравнодушным
наблюдателем современности. О публикованные им
книги заметок полны самых острых размышлений ;
они связывают его с давней и высокой традицией
французской моралистики. В годы войны, когда нем­
цы оккупировали Солем, где он жил, и даже посели­
лись у него в доме, он писал стихи , которые вошли


О П ьере Реве рди

343

в золотой фонд поэзии антифашистского Сопро­
тивления.
Столь разные поэты, как Арагон и Шар, Бретон и
Элюар, ставили Реверди даже выше Аполлинера. Ра­
зумеется , вопрос «поэтической иерархии» всегда бу­
дет спорен. Несомненно одно: Реверди - один из са­
мых ярких и подлинных европейских поэтов ХХ века,
из тех, которые останутся. При всей огромной смыс­
ловой значимости его поэзии , в нем совершенно не
было того ностальгического эскапизма, той спириту­
альной или классицистической вылощенности , кото­
рые делают «закрытыми» и неживыми кое-каких даже
очень крупных поэтов нашего столетия . Радикальное
изменение слова, самой его функции и смысловой на­
полненности с замечательной точностью и честностью
выражено в его поэзии ; мы встречаем в этой поэзии
то самое «воскрешенное слово», к которому стрем и ­
лись лучшие поэты века и которое позволяет им, пре­
одолев обветшавший и мертвый литературный язык ,
обращаться прямо к сердцу современников.


МАР И НА ЦВЕТАЕ ВА:
ДВЕ С УД Ь БЫ П ОЭ ТА
Знакомство М арины Цветаевой с Петром Петро­
вичем Сувчинским ( 1 892- 1 985), видным музыкове­
дом, издателем , публицистом и критиком , одним из
основателей евразийского движения, состоялось, надо
думать, во время ее непродолжительного пребывания
в Берлине летом 1 922 года1 • В германской столице
тогда находились их общие друзья и знакомые (в част­
ности , Андрей Б ел ы й ) , оба сотрудничали в изда­
тельстве « Геликон», распорядителем которого был
А. Г. Вишняк. Однако это знакомство было поверхно­
стным и мимолетным. Более значимые, а затем не­
надолго и близкие отношения возникают после пере­
езда Цветаевой во Францию (куда ранее из Берлина
переехал и Сувчинский) в конце 1 925 года, особенно
когда она стала сотрудничать в журнале «Версты», в
котором Сувчинский был основной движущей силой.
Письма М . И . Цветаевой к П . П . Сувчинскому, а
также редкие ее высказывания о нем в переписке с
другими свидетельствуют о довольно противоречивом
восприятии Цветаевой лидера евразийцев. С одной
стороны , Цветаевой импонировали разносторонность
его даровани й , обширные знания , глубокая интуиция
и энергия организатора, с другой, ее, несомненно,
что-то в нем отталкивало, и даже в те дни и недели,
когда она душевно к нему потянулась, заставляло вольно или невольно - выдерживать навязываемую
им дистанцию.
1 Основные биографические сведения о Сувчинском см. в:
Revнe des etudes slaves. Paris, LYI I I , 1 986, 4. Р. 637-638.


Марина Цветае ва. две судьбы поэта

345

Чувствовала л и она равнодушие к себе Сувчинского
(но ведь к ее поэзии он отнюдь равнодушен не был)
или , скорее, свою чуждость по отношению к увлекав­
шему и поглощавшему его делу (но ведь помимо дела,
евразийского, музыкального ли, Цветаеву все же свя­
зывали с ним и Аввакум, и Л есков, и Розанов, и Блок,
и, конечно, общая любовь к Пастернаку)? Или , быть
может, сама эта поглощенность не оставляла места для
такой - безусловной и безграничной - близос т и ,
какая только и могла удовлет ворить (на извест ное
время) Цветаеву? Показательно все-таки, что, признав
в Сувчинском «старшего» , который мог бы ее вести
(то, чего, по ее словам, ей всю жизнь не хватало), она
уже через несколько месяцев, после самого тесного и ,
по-видимому, задушевного общения, от роли ведомой
отказывается - и вовсе не потому, что натолкнулась
на нежелание либо неумение другого стать ее веду­
щим, а именно потому, что, как выяснилось, эта роль
для нее непригодна по существу (таким проти воречи­
ям удивляться не стоит).
Всегда дороживший своей независимостью, Сув­
чинский был одновременно человеком экспансивным
и скрытным (тем более в пору евразийского активиз­
ма) , отзывчивым и жестким, восторженным и нетер­
пимым (что, впрочем, не умаляло его трезвого чутья
в искусстве) , а подчас, когда что-либо в окружающих
оскорбляло его требовательность и расходилось с его
внутренним критерием, проявлял, по словам его друта
Н. С. Трубецкого, «известную черствость и пренебре­
жение к людям» 2• Вполне поэтому понятно, что, зная
дружбу и умея дружить, он относился с насторожен­
ностью к натурам «завоевательным» и не склонен был
с легкостью им «доверяться» , будучи лишен той по2 П исьмо Сувчинскому о т 1 4 октября 1 925 года (архив П . П . Сув­
чинского).


3 46

Вадим Козовой

датливой романтической складки3, какую искала в
л юдях Uветаева (и какую, надо признать, им неред­
ко приписывала, а то и навязывала, пробуждая на­
сильно и культивируя ... до очередного разочарования).
Однако недаром , конечно, Сувчинского, наживше­
го в эмиграuии немало врагов и недоброжелателей,
любили и uенили не только Стравинский , Прокофь­
ев, многие из лучших музыкантов Европы, но и Ре­
мизов, Арто, П ьер-Жан Жув, Рене Шар, Пастернак . .
В одном некрологе его назвали мастером «родовспо­
могательного» (в сократовском смысле) искусства это его умение нередко помогало тем , чье творчество
(лучшее в нем) еще созревало. Но бывал он в своих
общениях и вдохновителем тех, кто уже давно и впол­
не созрел: их поддерживал и воодушевлял его темпе­
раментный отзвучный дар, а к его метким суждени­
ям и оценкам всегда стоило прислушаться4• Правда,
мысль Сувчинского , при всей остроте и проницатель­
ности отдельных формулировок, утопала порой в чрез­
мерной сумбурности, а в самой мысли долгое время
сказывались иллюзорные и небезопасные посылки, но
то было главным образом в иной области: эволюция
евразийства, политика, судьбы России, - которая не
соотносилась напрямик с его особым даром (и кото­
рая , кстати говоря , меньше всего, вероятно, занима.

3 В своей публи цистике евразийской поры Сувчинский не раз
писал о «романтизме» переломного времени, о романтической
«СТИХИИ» , господствующей при смене эпох, но, характеризуя даль­
нейшую перспективу, он постоя нно и м противопоставлял органи­
ческое сочетание «мистики и реализма», дисциплину формы как
«самого естества духовного горения» . Можно сказать, что в харак­
тере Сувчинского, человека в полном смысле современного, были
заложены оба эти начала.
4 Анри Мишо, настойчиво рекомендуя мне встретиться с Сув­
чинским и познакомить его с моей поэзией, сказал: «Он как никто
открыт всему новому». А ведь Сувчинскому было тогда под девя­
носто!


Марина Цветае ва: д ве судьбы п оэта

347

ла Цветаеву). Зато в своей исконной сфере Сувчинс­
кий был поистине незаменим. Уже в преклонные годы
он умел слушать поэзию (и ответно возбуждать сво­
им восприятием) с редкостным по бескорыстию вни­
манием , с той возгорающейся , сухой , без ложного
умиления, восторженностью, которая свойственна
очень немногим. Такого ли читателя не встретила в
нем Цветаева? Или, быть может, дело не в Сувчин­
ском, поскольку и этого читателя ей было (бы) мало?
Чтобы понять их конечную невстречу (любимое слишком любимое! - слово Цветаевой), нужно, пожа­
луй, перечитать и осмыслить цветаевское признание
в письме А. А. Тесковой от 30 декабря 1 925 года: «Я
не люблю жизни как таковой, для меня она начина­
ет значить, т.е. обретать смысл и вес - только пре­
ображенная , т.е. - в искусстве. Если бы меня взяли
за океан - в рай - и запретили писать, я бы отказа­
лась от океана и рая. Мне вещь сама по себе не нуж­
на>>5. Только ли вещь? Впрочем, и человек - в этом
смысле - без труда вписывается в ту же категорию.
Хотя Сувчинс ки й высоко тогда ставил поэзию Цве­
таевой, а в «Верстах», в их поэтическом разделе , от­
водил ей главенствующее место, возникали, в частно­
сти, проблемы и с печатанием в журнале цветаевской
прозы, которую - если верить Цветаевой - Сувчин­
ский не любил. «Сувчинский и Мирский , - жалова­
лась она Л. Шестову 28 июня 1 927 года, - до того не
выносят моей прозы, что, даже не читав и м , отдала
прозу о Рильке <очерк «Твоя смерть»> в Волю Рос­
сии»6. А ведь это был ее журнал - и не только п о
5 Цветаева Марина. П исьма к Анне Тесковой. Прага, 1 969.
С . 37.
6 Вестник Русского христианского движения. 1 979. № 1 28 . Судя
по письму Святополк-Мирского Сувчинскому от 4 марта 1 927 года,
в то время, когда Uветаева писала эту «Прозу о Рильке», особых


348

Вад и м Козовой

названию, не потому только, что ее имя значилось на
его обложке, а ее муж, С. Я. Эфрон , в его редакции
секретарствовал . Журнал не стал еще одним стопро­
центно евразийским изданием , однако евразийским по
духу процентов на девяносто признавался не случай­
но7, и люди , в нем сотрудничавшие, к нему так или
и наче близкие, были как раз теми, с кем Цветаева
тогда более всего общалась, чьи взгляды к тому же в
общем и целом она, по-видимому, разделяла. Но кто,
по совести, решится утверждать, что « взгляды» (и
соответственно их носители) чем-либо отличались в
глазах Цветаевой от прочих призрачных «вещей», что
в ее пантеоне чувств они играли роль если не перво­
степенно важную, то, по крайней мере, жизненно су­
щественную? Могла ли их общность, будь то обдуман­
ная , будь то чисто эмоциональная, хотя бы отчасти
поколебать цветаевское сознание одиночества (разу­
меется , невыдуманного) и ту поэтическую «башню
гордости», которая, с успехом или нет, служила оди­
ночеству прибежищем?
1 5 января 1 927 года Цветаева писала А.А. Теско­
вой: «В Париже у меня друзей нет и не будет. Есть
евразийский круг - Сувчинский, Карсавин, другие, л юбящий меня " как поэта" и меня не знающий, слишком отвлеченный и ученый для меня < . . . > един­
ственная моя радость с людьми - беседа - отпадает»8•
возражений против е е публикации у них н е было. Н о з а год до
того Цветаева получила отказ в публикации резкого отклика на
«Шум времени» Мандельштама (см. письмо 6 от 29 марта 1926 г.)
и об этом, конечно, не забьша.
7 Теперь это кажется преувеличением. Стратегия журнала вы­
рабатывалась Сувчинским и Святополк-Мирским, однако печатав­
шиеся в нем Л. Шестов, Г. Федотов (под псевдонимом Богданов)
или Н. Бердяев к евразийскому течению не принадлежали , да и в
работах Н . Трубецкого, опубликованных в «Верстах», ничего спе­
цифически евразийского не было.
8 Цветаева Мар ина. Письма к Анне Тесковой. С. 47.
-


Марина Ц ветаева: лве сульбы

по эта

349

Опять же спрашивается: в «учености» л и , в «отвле­
ченности» ли дело? Между прочим, - пусть это и
незначительный штрих, - и Сувчинский , и отчасти
Карсавин как-то (отнюдь не «отвлеченно») были при­
частны к той помощи, какая оказывалась Цветаевой ,
а с другой стороны, у нее ведь, как явствует из пуб­
ликуемых писем, бывали с Сувчинским и беседы за­
душевные. Не «ученые»!
Через пару месяцев тому же адресату она об этих
общениях говорит несколько иначе: «Окружена евра­
зийцами - очень интересно и ценно и правильно ,
но - есть вещи дороже следующего дня страны , даже
России. И дня и страны.
В порядке действительности и действенности ев­
разийцы - ценности первого порядка. Но есть поря­
док - над-первый au dessus de !а melee, - мой. Я не
могу принять всерьез завтрашнего лица карты, пото­
му что есть после-завтрашнее и было - сегодняшнее
и , в какой-то день, совсем его не будет (лица). Когда
дерутся на улицах - я с теми или другим и , сразу и
точно, когда борьба отвлеченная, я (честно) ничего не
чувствую, кроме: было, есть, будет»9. Можно предпо­
ложить, что «было, есть, будет» не страдает отвлечен­
ностью, как не знают ее и «драки на ули цах», но что,
в отличие от них, сегодняшних, сиюминутных, «было,
есть, будет» - это именно то, что мы - как правило,
фаталистически - называем судьбой (обще й , част­
ной - неразделимо), где выбирать, в сущности, не­
чего: невозможно и не нужно. Поэзия (такая поэзия ,
призванная , по мысли поэта, охватывать и его повсе­
дневную жизнь) за судьбой поспевает, не приверед­
ничая, она и есть, вероятно , судьба - со всеми вме­
сте («без разбору») и ни с кем в отдельности . . . отсюда
и одиночество поэзии (такой , как цветаевская ) , и
9

Цветаева Марина. П исьм а к Анне Тесковой. С. 50, 5 1 .


350

Вади м Казовой

одиночество поэта (такое, по-цветаевски). Кто в нем
повинен? Окружающие? Окружающий мир? Не обя­
зательно вспоминать романтическую легенду (о кото­
рой пишет в «Охранной грамоте» Пастернак) , чтобы
сделать вы вод: это одиночество первичней любого
окружения и любого мира, которые для него - более
или менее «вещи». Виноваты ли «вещи»?
У м ирая, не скажу: был а,
И не жаль, и не ищу виновных.

Это сказано - поэтически! - в 1 9 1 8 году, а что ка­
сается тех лет, когда писались публикуемые письма,
и самого их адресата, П. П . Сувчинского, стоит заду­
маться: не был ли он, не стал ли для Цветаевой очень
быстро всего лишь «ценностью первого порядка», все­
го только выразителем евразийства, «действенного» и
«отвлеченного»? И это - независимо от цветаевских:
«у Вас есть слух на меня, на мое» ( 1 1 марта 1 926 г.) ,
«как я рада, что я Вас встретила» ( 1 5 марта 1 926 г.) ,
«знайте, что В ы мне сейчас - родной» (4 сентября
1 926 г.), - независимо от угаданных в Сувчинском
редкостных и на редкость единых умственно-душев­
ных качеств (лето 1 926 г.), а вместе с тем независимо
и от внезапно подмеченного чуткой Цветаевой (в том
же письме) несоответствия: «Вам со мной глупо», и от л юбых других, психологических либо наружных,
несходств, подрывающих, как то часто бывает, дружес­
кую близость, привязанность и внимание. Просто­
напросто иная вероятность была, надо думать, изна­
чально отрезана тем непрестан н о и нестерпимо
режущим чувством , которое Цветаева называет (или
у Цветаевой называется) «плохо жить».
Не раз и не два - и не только Сувчинскому - она
п ишет, что «моря» любви не любит, что ей дороги
лишь «горы» дружбы. Первому поверить легче: «море»,


Марина Цветаева: две судьб ы поэта

351

где надо плыть либо тонуть, лишает мужественно­
рефлективную Цветаеву возможности самоанализа и
самоконтроля, а точнее - самого их источника (да­
леко не всегда, впрочем, отличающегося ясностью и
ясновидением), того заветного, непременного Я , ко­
торое, трансформируясь в лирике, его вырисовываю­
щей , то и дело настаивает на своей «безмерности в
мире мер»10• Что оно «свободную стихию» не прием ­
лет, поскольку всю полноту свободы оставляет себе,
о том мы еще будем говорить подробно. Покамест
замечу лишь, что этому Я (и его выражению в слове)
«море» не дает оттолкнуться, так что единственное,
чем «морская» (любовная) стихия для Цветаевой, ве­
роятно, ценна, - это именно расставание с ней, вы­
нос - то есть выброс - на берег, - не спасение про­
шлого в настоящем (вспомним пушкинского Ариона)
в «гимнах прежних» ли , в «ризе» ли «влажно й » , а
опять же именно разрыв или (задним числом) «раз­
миновение» и «невстреча». Хотя и больно, и еще
«хуже», мучительней жить.
Зато второму поверить куда трудней. Цветаева вряд
ли способна вообще к «восхождению» дружбы ( когда
перед нею действительно «гора», а не ровное, глад­
кое, отдаленно-невозмутимое место): как бы н и были
сильны - или , лучше сказать, как бы сильно ни вы­
ражались повседневной речью - ее желание и порыв,
«неверны й воздух между людьми» 1 1 цветаевское Я
ощущает с болезненной напряженностью еще «У под­
ножья» и с первых шагов, которые уже отравле н ы
тормозящим сознанием , а вместе с тем в этом «воз­
духе}> и его «неверностю> Цветаева слишком нуждает­
ся - ими полнится ее поэтическое прибежище, ими
10 Стихотворение «Что же мне делать, слепцу и п асынку . » (из
цикла «ПОЭТ>}, 1 923).
1 1 Из письма Сувчинскому от 1 1 марта 1 926 г. (4).
..


352

Вадим

Козовоii

дышит ее поэтическое дело. Судьба, привходящая из­
вне в облике «человеческого несоответствия» , оказы­
вается, в сущности , почти зеркал ьным отражением
судьбы внутренне создаваемой и, стало быть, душев­
но искомой.
В лондонских письмах 1 926 года Цветаева, прав­
да, уверяет Сувчинского, что себя, своего личного Я
не любит, что ей дела нет до этой «непреображен­
ной» данности, наводящей на нее тоску и скуку, и
что дорожит она только «СВОИМ» (любимым и пото­
му, вероятн о , преображенным) , которое может со­
впасть со «своим» чужим, становясь началом и осно­
вой дружбы. Сомнение закрадывается тотчас: ведь и
«свое», будь оно хоть тысячу раз любимым, должно
прежде всего, чтобы не остаться «вещью», преобра­
зиться в поэзии или, по меньшей мере, под ее отра­
женным светом, а в таком случае что же общего мо­
жет быть с другим и , кроме «своего» поэтического,
причем именно поэтически-цветаевского, в «своем»
роде единственного? Или речь идет о том безличном
или сверхличном «своем», которое дарует поэту друж­
бу читательскую? Но ведь эти отношения мало обще­
го имеют с отношениями двух живых, конкретных
людей . . . Впрочем, лучше сперва процитировать саму
Цветаеву (из тех же писем): «Не выношу, когда че­
ловек наполнен мною. Не выношу ответственности».
И л и : « Поэтому тащу человека в свое, н икогда в
себя, - от себя оттаскиваю : дом, где меня никогда не
бывает». Далее: «"Я " - всё, что не Я во мне, все, чем
меня заставляют быть». И наконец: «"Я" - не пишу
СТИХОВ».

Насколько прав был в своем ответе Сувчинский,
когда, по-видимому, написал Цветаевой о ее внутрен­
нем «раздвоении»? Как бы то ни было, раздвоения
личности или сознания в этих цветаевских признаниях
(в ее рефлексии ) на первый взгляд ничуть не боль-


Марин а Цветаева: две судьбы п о эта

353

ше, - во всяком случае, по смыслу сказанного, - чем
у любого автора, пользующегося преимущественно
местоимением первого лица единственного числа, и даже у автора лирического, которым это местоиме­
ние пользуется и владеет (а Цветаева, будучи п рирож­
денным лириком, остается в его власти и там, где из­
бранный жанр совсем, казалось бы, ему чуЖд). Однако
ведь автор стихотворения и автор письма (о «раздво­
ению> в себе судя щий - пытающийся судить - с
высот поэтической цельности) на самом деле не впол­
не или вовсе не одно и то же лицо . . . Чтобы разо­
браться, потребуется отступление.
Л ирическое Я
пускай самое обнаженное, пусть
неповторимейшее по голосовой интонации - обяза­
тельно несет в себе функциональную нагрузку сверх­
личности и всеобщности. Вся композиционная сис­
тема, все речевые тропы и, главное, неминуемая
объективация субъектного слова, как п равило, вы­
страиваются по его оси, а вернее сказать, вокруг его
осевой функции , которая так или иначе определяет
восприятие произведения, будучи непременным усло­
вием читательской идентификации в лирическом Я .
Что же от него и от его нагрузки остается ( в том числе
и тогда, когда поэтическое самосознание требует от
своего носителя длительнейшей, до гробовой доски,
цельности) в быту, в разговорах, в борьбе за выжива­
ние, в обиде и зависти, в ревности и страсти - не го­
воря уже о проявлениях физиологических - и , нако­
н е ц , в п и с ьмах, по кото р ым любопытству ю щ и й
читатель, основываясь на связи либо контрасте с л и ­
рическим Я , делает выводы о человеческой природе
поэта, а может быть, и пытается (если земной путь
поэта-автора и впрямь, кажется, близок по-романти­
чески к единству поэзии и жизни) нащупать черту,
отделяющую сверхличное от «слишком человеческо­
го», то есть, попросту говоря, от частно й личности?
-

12.

Заказ №

1 228.


3 54

Вади м Козовой

В какой степени этому и любому другому, хотя бы са­
мому преданному, читателю дается возможность иден­
тифицировать себя в самосознании поэта вне его
поэтических строк и минут, причем, разумеется, не по
сходству личностному и характерологическому, бро­
сающемуся в глаза, и не по сходству безличному, уга­
данному в бессознательных импульсах (там, где «все
кошки серы» и все схоже со всем), а именно так, в
сверхличной всеобщности , как то позволяет ему по­
любившийся стихотворный текст? Иными словами, в
какой мере и до какой черты такое отождествление
читателя действительно общезначимо и действитель­
но уникально, поскольку в первую очередь и напря­
м ик определяется - даже здесь - самой поэзией, ее
лирическим Я и его непременной нагрузкой?
Надо сразу сказать: где бы ни пролегала черта и
сколь бы ни тяготел поэт к цельности существования,
этой н агрузки явно лишен (лишен ли начисто, никто
не знает) «голый человек» повседневности , поэтом
называемый или себя называющий лишь по инерции
и в ожидании. Мы вправе, конечно, верить (как ве­
рили на протяжении столетий), что в душе его посто­
янно обитает некий поэтический ноумен, мы, несо­
мненно, вправе полагать (и вряд ли ошибемся) , что
поэзия зреет ежемгновенно, что даже пишется она
подолгу незримо, однако в любом случае грань суще­
ствует, время творчества (лучше сказать: время поэти­
ческое) не совпадает со временем жизненного бытия,
и вся кий, лирический, иной ли, поэт есть в своей по­
вседневности существо более или менее промежуточ­
ное. Судьба приходит ему подчас на выручку, пресле­
дуя и настигая его, обрушивая ему на голову (хотя
голову он в самый раз подставляет) такие злосчастья,
такую чудовищность беды и горя (чудовищных, надо
думать, по отношению к его избранничеству и ска­
зочному дару), что задним числом, в глазах читатель-


Марина Цветаева: две судьбы по эта

355

ского потомства, в его мифологизирующем отраже­
нии, кажется - и становится - избирательным роком,
выравнивающим и сводящим воеди но все минуты
предшествующего существования: скитающийся Гёль­
дерлин (в пору, быть может, критическую, наиболее
удачную для поэзии), не то гонимый душевным не­
дугом, не то преследуемый ударами извне, одинако­
во загадочный в смирении , наружной кротости и в
приливах безудержного энтузиазма, воспринимается
под неизменным знаком сорокалетнего безумия (ил и ,
возможно, безумного сорокалетнего отшельничества),
на фоне того Гёльдерлина, бесповоротно расставше­
гося с людьми , который, стоя у окна, обращаясь к
открытому простору, бормочет подводящие итог, неве­
домые миру строки; тогда как вызывающе-несносный
Рембо (в ту же, еще более короткую, пору) , своим
существованием весь - наружу, весь - бросающийся
в глаза несмотря на оставленные или оставшиеся «сек­
реты» (рол ь наркотических экспериментов, время
написания «Сезона в аду») , тем не менее видится в
загадочной дымке , сквозь тление нажитой в Абисси­
нии гангрены, так что, повинуясь сглаживающей об­
ратной перспективе, и сам многолетний :негоциант, и
его регулярные стоически-ледяные письма, и безо­
глядное забвение поэзии после ухода от нее на всю
оставшуюся «взрослую» жизнь оказываются роковым
приложением к «праздной» юности и ее авторству,
завершившимся только теперь, только этим концом.
Примеры общеизвестны? Тем лучше! Тем внима­
тельнее мы всмотримся в них и тем основательнее
убедимся, что при всех отдельных различиях, пусть
даже противоположностях, механизм здесь действует
один и тот же, с одной и той же направленностью.
Читательская идентификация не сдается и не па­
сует перед лицом подобных чудовищностей судьбы ;
она только подчиняется законам трагедийной зре12*


356

Вад и м Козовой

л ищности и принимает форму «священного ужаса».
То , что поэт гениален постольку, поскольку он ме­
ченый каторжник, что за свой сверхличный дар он
должен расплачиваться отверженностью, проклятием,
н еслыханною бедою и какой-то особенно личной
с мертью, лишь помогает нам ощущать свою прикос­
новенность к его клейму, интуитивно угадывать в его
ф атальной участи плату за всех и с тем большей лег­
костью мысленно переносить его поэтическую волю
и самосознание на всю, без остатка, частную жизнь,
изобилующую пустотами, случайностями, обыденным
мусором, психологическим и физиологическим авто­
матизмом.
Значит ли это, что мы не правы исходно, «В кор­
не и по существу», что мы должны прозреть, одумать­
ся и с покорностью примкнуть к тем , кто давно с
легендой покончил во имя наглядного, четко очерчен­
ного и законченного текста 1 2? Однако вопрос, мне
кажется, нужно ставить иначе. Не может ли быть, что
единственно доступное осуществление той практичес­
кой цели или заветной мечты , какую связывает с
поэзией Малларме: преодоление царящего в мире
Случая и победа над его жизненными превратностя­
м и (стало быть, и над превратностью частного, за
авторским Я двоящегося существования), - происхо­
дит не в анонимной смерти поэта внутри исчерпыва­
ю ще идеального текста, не в завершенной Книге,
призванной стать орудием разрушения мирового пле­
на и мелодика-орфическим инструментом избавления,
а в смерти, книгу распахивающей, стирающей грани­
цы текста, то есть в сверхличном единстве « новой
жизни» поэта, которую ему дарует читательское по­
томство? Если это действительно так, тогда сверхче12 О тексте нескончаемом, как он теперь мыслится «деконст­
рукцией», я упомяну позже.


Марина Цветаева: две судьбы п о эта

357

ловеческое, поражающее воображение отсутствие че­
ловека Шекспира и вообразимый лишь умозритель­
но, почти вызывающий в своей неприметности зем­
ной удел того же Малларме или , скажем, Анненского
оказываются еще одним, наряду с другими «чудовищ­
ностями», фатальным клеймом.
Что такая «победа» всегда относительна, что ей еще
придется самое себя одолевать , что она, таким обра­
зом, состоит в самом акте преодоления - все это
вполне очевидно. Но, как бы то ни было, посмерт­
ная судьба поэта есть результат векового отбора , про­
изводимого забывчивой памятью читателей-потомков,
и в таком отсеянном, прочищенном, отшлифованном,
поистине ювелирном качестве она достаточно ценна
и весома, чтобы просто-напросто принять ее (либо не
принять), как любую целостную судьбу. Конечно, в
случаях, более или менее к нам близких, еще сли ш ­
ком в ней различимы субъективно-преходящие вли ­
яния, ориентация , заданная первыми энтузиастами ( и
в какой -то мере - первыми хулителями) , н о при том
непременном условии (ему и обязана ювелирность
отбора) , что поэтическая легенда восходит и вновь
возвращается к самой поэзии как отправной точке,
что легендарность не начинается с биографии, а ге­
ний - с видимого клейма (как то бывает в эпоху ,
когда от лирико-романтической мифологии остается
только голая схема, легче всего усваиваемая зрелищ­
ной массой) , вряд ли стоит предъявлять этой судьбе
претензии и вступать с нею в препирательства. Не­
пременность условия - это черта, как раз и позволя­
ющая отличить легендарную безусловность и, значит,
незавершенность поэзии (поэта в его судьбе) от ле­
гендарной же ее обусловленности, часто пытающей­
ся, и не без успеха, ей (поэзии, судьбе поэта) найти
в себе завершение . Беда , пожалуй , в том , что мы с
вами, то есть сам читатель , его читательское сознание


358

Вад им Козовой

и восприятие, обычно более обусловлены как «про ­
дукты истории » , нежели безусловны как «явления
судьбы» . . .
Ведь и лермонтовская дуэль с е е поразительной
грозовой и сценической знаменательностью - не слу­
чайно, должно быть, и не у одного лишь Владимира
Соловьева (во всяком случае, не по нашей с ним об­
щей прихоти) - выстраивает такой перспективно­
универсальный , поэтически-сверхличностный «задний
счет» , что в нем сливаются и тонут, вписываясь не ­
разделимо, бабушка Арсеньева, Л опухина, Верещаги­
на, детские проказы, юнкерские выходки , петербург­
ские салоны , чеченский Кавказ - одним словом,
полный свод «воспоминаний современников» вкупе с
письмами самого Л ермонтова, а главное, с бесчислен­
ностью анонимных, невосстановимых или невостре­
бованных минут - и полное же, разбитое на перио­
ды и разделы , «собрание сочинений » , от «демона» ,
«Тамани» , « Маскарада}> до (такова перспектива) ран­
них и незрелых проб. Соловьев , правда , судит поэта
по его человечности (и осуждает за дурную «сверхче­
ловечность}> ), но потому-то и судит, что - несмотря
на свой ригористический реализм, казалось бы, при­
званный избегать знака тождества между поэзией и
жизнью, - не считает своей обязанностью поблагода­
рить того Л ермонтова, какой есть, за те «истинные
жемчужины}> , каки е у него находит, зато считает себя
вправе требовать от Л ермонтова-человека максималь­
ной гармонии с самим собой и максимального соот­
ветствия «даром}> полученному гению (то есть осо­
знания «случайности}> этого дара) ; вправе же он себя
считает и менно потому, что действенное и сквозное,
на весь земной путь , соответствие между даром и су­
ществованием воплощенными, какое философ все­
таки обнаруживает, его - по законам нравственным,
религиозно-этическим - не удовлетворяет. Кому мно-


Марина Цветаева: две судьбы п оэта

359

го дано , с того много и спрашивается? Но, желая
разрушить поэтическую легенду и ее демонический
миф, Соловьев, по сути , лишь выворачивает их наи ­
знанку. Механизм здесь тот же, он изменений н е пре­
терпевает, зато меняются акцент, интонация и отправ­
ная точка: в этом критическом «разбирательстве» поэт
судим жизнью, привнесенной извне, - жизнью , взя­
той в ее идеальности , в ее идеальных императивах, а
поэзия судится по итоговой, столь же внешней «жизни
поэта» - по удобочитаемой мифологической схеме и
несмываемому ее клейму. Ведь недаром в поэзии
осуждается главным образом лирика, участи жизнен­
ной неизменно сопутствующая13: это ее субъект пред­
ставлен в качестве «повседневного Я», которое в ли­
рике пребывает заложником, в тексте только подает
голос и наконец себя обнаруживает, дождавшись пре­
допределенной , все предшествующее венчающей и
озаряющей грозовой развязки . . .
Скажу сразу: подобный («С конца» ) гипноз н е к
добру послужил одинокой Цветаево й , хотя - или
именно потому что - он отмечен знаком положитель­
ным и даже явной атмосферой культа (далеки от нас
суровые высоты соловьевского идеализма!) , причем
гипнотическое воздействие столь массово, столь не­
пререкаемо и обставлено такими табу, что рука не
поворачивается посягнуть на него со стороны поэ­
тической, ради того самого одиночества и его еще
складывающейся судьбы, какие только и требуют наи­
более бережного отношения . Что гипноз преимуще­
ственно обязан отсутствию необходимейшего для по­
смертной судьбы «пропускного фильтра» , то есть
повсеместному исчезновению особой породы читате13 Дело, надо думать, просто в том, что лермонтовскую поэзию
Соловьев не любит (и это, разумеется, е го право). Так, по-вищ1мому, и нужно читать его текст: почему я Лермонтова не люблю.


360

Вадим Козовой

лей поэзии (и соответственно непомерному присут­
ствию личности автора - поэта) , это вполне, наверное ,
очевидно, как, впрочем , и влияние иных, чисто со­
циологических факторов. Менее очевидны требова ­
ния , предъявляемые поэту лирико-романтического
склада ситуацией странной и парадоксальной , когда
привычное и естественное для него субъектно-объек­
тное противостояние миру подрывается - будет по­
дорвано непременно - расширением донельзя его
невольного «круга общений», когда из загробного су­
ществования, которого он , вероятно, в читателях жаж­
дет лишь потому , что - душа , ласточка , Психея поневоле вручает им свое одиночество , к нему про­
тягиваются бесчисленные руки лично сочувствующих ,
понимающих, поддакивающих, оплакивающих, отпе­
вающих . . . Немаловажно и то, что такой лавинообраз­
ный (пусть временный , эфемерный , пускай просто не
сопоставимый по срокам с долгожительством поэзии ,
умеющей сроки опережать) наплыв по-своему роман­
тических «почитателей» литературы (или , во всяком
случае , вершителей ее судеб и устроителей ее панте­
она) происходит на фоне давно уже антиромантичес­
кого движения литературы вглубь. Поэтому следует
попытаться понять (тут как раз и помогут нам пуб­
ликуемые письма) , в какой мере и каким образом этот
поэт - даже не столько в самой поэзии , сколько в
состояниях промежуточности , в ежемгновенном внут­
реннем противоборстве - приобщается загодя к сво ­
ей посмертной судьбе в новом круге, где ждут от него
героической жертвенности по преимуществу , в какой
мере и каким образом этот автор , сталкивающийся с
миром , где жертвенно - исповедальный язык не звучит
(ни в прямом смысле слова , ни, главное , в перенос­
ном), а безгеройной литературой , по-видимому , отме­
нен вообще , сам участвует , сознательно или нет, в
создании гипнотического феномена. Понять это -


Марина Ц ветае ва: дв е судьб ы п о эта

36 1

значит определить и, вероятно, двоякую природу его
одиночества (а быть может, и его судьбы), и то, на­
сколько оно в такой двойственности безусловно (или
жизнеспособно).
Но сначала спросим себя: отчего же дуэль пушкин­
ская, вопреки маниакальному усердию пушкинистов­
дуэлеведов, хотя , казалось бы, и вписывается бесспор­
но в уже знакомый нам обратный механизм, тем не
менее в действие его не приводит и его «задний счет»
не навязывает фатально? В том ли дело, что Пушкин
лирический вместе с его лирическим Я отнюдь не
поглощает Пушкина всяческого и не приневоливает
Пушкина промежуточного, будучи только неотъемле­
мой составной частью неизмеримо обширне й ш е го
поэтико-жизненного явления и его сверхличного,
непреодолимо целостного Я ? В том ли, что личная
правда жизни , будь то в существовании «на людях»
либо в одиноком размышлении ( « Пока не требует
поэта // К священной жертве Аполлон . . . » ) , и сфера
вдохновения , мысли художественной , одиночества
поэтического, а возможно, и просто навыков письма
(«Но лишь божественный глагол // До слуха чуткого
коснется . . . » ) , четко у Пушкина разграничены даже по
минутам, по их отсчету и качественной длительнос­
ти ? А если «чуткий слух» - даже глохнущий в мучи ­
тельной пустоте, перенапрягшийся до предродового
зияния - и есть тот самый воссоединяющий ноумен,
тогда, может быть, дело в том (впрочем, нет здесь с
предшествующим ни малейшего противоречия ) , что
« Пушкин в жизни» и «солнце русской поэзии» оди­
наково в себе не терпят и не допускают извне како­
го-либо смешения жанров - и потому как раз до
неразличимости переплетены, друг другом пронизаны
насквозь и в смерти, и в посмертной судьбе? Пото­
му-то, иначе говоря, жанр поэтический в целом, то
есть поэтический (включая и прозу) Пушкин как


362

Вад и м Казовой

таковой, не только не исчерпывается ипостасью ли­
рического Я или даже всеми другими наглядными ме­
таморфозами, но вообще выходит за рамки печатно­
го текста в его совокупности и, существуя в легенде
самостоятельно, ведет за собой, - хотелось бы сказать:
ведет за руку! - Пушкина-человека, его «дар напрас­
ный, дар случайный», со всей несмываемостью «строк
печальных» , нисколько при этом не нуждаясь в раз­
решительной санкции «смерти поэта» и ее дополни­
тельного «клейма», которые оказываются лишь еще
одной ипостасью , еще одной гранью пушкинского
«стеклышка» (по слову Хлебникова). Но ведь когда мы
читаем у Кюхельбекера:
Горька судьба поэтов всех времен ,
Тяжеле всех судьба казнит Россию, -

разве не знаем мы, что в этом стихотворении («Участь
русских поэтов», год 1 845-й) , оплакивая Пушкина
вместе и неразрывно с Грибоедовым, с Рылеевым (и
с доживающим самим собой), ссыльный, ослепший
Кюхля подразумевает именно преждевременную их
смерть? И разве не слышим мы в этих строках - еще
отчетливей, чем в стихотворении, написанном за два­
три дня до того ( «д о смерти мне грозила смерти
тьма . . . »), где в том же ряду поминаются и Дельвиг с
Баратынским, - разве, внутренне отзываясь, не слы­
шим извечную или , во всяком случае, очень давнюю
мысль о том, что «поэт на этом свете не жилец», что
его поджидает непременная гибель (а не просто ждет
всех уравнивающая смерть) и что эта обреченность,
эта «нежизненность» и эта «нездешность», вполне
открывающиеся лишь в конце (где им, видимо, заново
открывается истинное начало), и составляют незри­
мую поэтическую цельность его раздваивающего зем­
ного бытия? Наконец, разве мы не соглашаемся с тем,
что судьба - с какой-то примечательной закономер-


Марина Цветаева: две судьбы п оэт;:�

363

ностью - в его лиuе казнит «всех» (значит, казнит,
собственно, судьба в его лице), и разве эту подспуд­
ную мысль не продолжаем явно, полагая , что Россия,
сообщество и общность всех говорящих на русском
языке, конечно же, и есть эта судьба (по преимуще­
ству) и что, стало быть, она, Россия , казнит таким
способом самое себя, а потому перед нами не просто
слепое действие самоистребительной силы, но, по­
видимому, настоящее жертвенное самозаклание?
Однако, с другой стороны, будучи так или иначе,
больше или меньше, во власти навязчивой мысли (по­
черпнутой из романтизма, из неоплатонистской тра­
диции , но обязанной также, пожалуй , и древнему
орфическому гнозису), мы , надо думать, все-таки чув­
ствуем либо догадываемся , - теперь -то особенно до­
гадаться должны , когда наш печальный поэтический
список заполнил бы не одну страницу, - что, заво­
роженные российской стихией , опять, кажется, «на­
чали не с того конца», поскольку своей особенно горь­
кой, исключительно тяжелой судьбой Россия, если
можно так выразиться, только создает «благоприятные
условия» для поэтического избранничества, а мы по­
этому, хотя и отдаем каждому должное, хотя и стр е­
мимся (пусть не все, пусть некоторые) иерархии по­
читания избежать, тем не менее в одном ряду ведь не
числим поэтов Рылеева - и Грибоедова, Дельвига и Баратынского, Кюхельбекера - и Пушкина.
А тепер ь постараемся вдуматься - со всем тактом
и бережностью, на какие способны, однако не отсту­
пая перед гипнотическими табу: какую же смерть пер­
вым делом высматривает и находит читающее потом­
ство (даже если забыть о полу- , о четвертьчитающем ,
давно диктующем свои п редпочтения) в страшной и
более, чем какая -либо, неизбежной («в угол загнали»)
цветаевской гибели - ту, что поэту, по-видимому,
уготована как плата именно за его поэзию (в ее ро-


3 64

Вадим Козовой

мантическом качестве и силе, в зависимости от тех
требований жанрового единства, какие они предъяв­
ляют жизненной судьбе), либо ту, что всем мало-маль­
ски приметным поэтам одинаково и равно (незави­
симо от силы поэзии и ее качества, от соотношения
в авторском бытии жанров поэтического и жизненно­
го) уготовила Россия как непременное условие для
мифологизирующей посмертной легенды? Разграни­
чение отнюдь не столь произвольно, и ответ поэтому
не столь безразличен , как то может показаться. Если
потомство сперва останавливается на смерти второй,
если незаметно, почти мгновенно переходит к первой
и если два эти «жанра» (две жизни, две судьбы, два
конца) неощутимо смешиваются, причина тому, ве­
роятно, не только и даже не столько в неустоявших­
ся сроках, в еще не утихшей потрясенности сознания
или , скажем прямо, в неизжитой потребности ис­
купительной жертвы , сколько в сознательном, а точ­
нее, в осознанном (рефлективном) выборе самой Цве­
таевой.
Странное, неуместное, казалось бы, слово, когда
речь идет о неотвратимости, загнанности, безысход­
ности, о настигающей петле. И все-таки, хотя роман­
тическое жанровое единство (имею в виду не теории,
а культивируемую стилевую целостность поэзии и
жизни , при всем разнообразии множества «романтиз­
мов)>, вплоть до сюрреалистов) есть, в сущности, раз­
мытость границ, взаимопроникновение и взаимопо­
глощение жанров в сквозном опыте поэтического Я
(в этом смысле Цветаева вполне романтик), этот опыт
не сводится в сознании ни к письму, ни к долгу (ка­
торге?) письма, раздвоенность сознания (даже у Клей­
ста или Н ерваля) не является, как правило, самоце­
лью, а промежуточное Я, жизнь (судьба) вне «своего)>,
вне «преображенных вещей)> и неразличающего «было,
есть, буде�> не отвергаются с порога, не приносятся


Марина Цветаева: две судьбы п о эта

365

самосознанием в жертву настолько, чтобы просто­
напросто отдать их на заклание. Впрочем, дело, ве­
роятно, не в степени, а в своевременности поэтико­
жизненной позиции. В такой временной зависимости,
в осознанном , бескомпромиссном , доведенном до
крайней черты повторении определенного, давно сло­
жившегося типа эта позиция и составляет цветаевс­
кий выбор.
В какой мере Цветаева следует ему на деле? В ка­
кой мере самосознанию позволено себя реализовать
в поэтической практике? Это - другой вопрос, и мы
к нему еще вернемся. Очевидно, во всяком случае, что
ценимая потомками издалека несвоевременность по­
эзии или, лучше сказать, ее безвременность (как то
говорится о «кончине» , а без кавычек - о гибел и ,
означая: преждевременность, до-временность, до­
срочность), столь дорого стоящая живому поэту в его
отношениях с окружающим миром, ни поэтом, ни ми­
ром не выбираются.
Борис Пастернак довольно жестко, без снисхожде­
ния (но возможно ли в подобных случаях «снисхо­
дитЬ» ?) написал через полтора десятилетия о цвета­
евском самоубийстве: «Марина Цветаева всю жизнь
заслонялась от повседневности работой, и когда ей
показалось, что это непозволительная роскошь и ради
сына она должна временно пожертвовать увлекатель­
ною страстью и взглянуть кругом трезво, она увидела
хаос, не пропущенный сквозь творчество, неподвиж­
ный, непривычный, косный, и в испуге отшатнулась,
и, не зная, куда деться от ужаса, впопыхах спряталась
в смерть, сунула голову в петлю, как под подушку» 14•
Все как будто верно, со всем, по-видимому, при­
ходится согласиться, и тем не менее согласиться мож­
но лишь крайне поверхностно. Спрашивается: толь14

Пастернак Борис. Собр. соч.: В 5 т. М . , 1 99 1 . Т. 4. С . 332.


366

Вади м Козо в ой

ко ли «показалась» Цветаевой жесткая неумол имость
выбора и только ли «временной» , если какой-то вы­
бор существовал , была она на самом деле? Только ли
«ради сына» и «трезвого» взгляда на окружающее дол­
жна была Цветаева «Пожертвовать работой»? И толь­
ко ли «увлекательною страстью» была для нее поэзия
или даже просто - уже , быть может, давно - поэти­
ческая работа, спасающая от «повседневности» и кос­
ности ее «хаоса»? Не было ли в сложившихся тогда
обстоятельствах: в непролазной чуЖДости глухой эва­
куационной дыры , где каждый занимался собствен­
ным и своих родных выживанием , в нищенской за­
висимости , какая прежде, при любой нуЖДе, никогда
и не снилась , в малопонятной , особенно уродливой
на фоне военных невзгод зависимости административ­
ной, в беспомощности, стократно усугубляемой отсут­
ствием когда-то привычных поддерживающих и вы­
ручающих рук, в кромешной тесноте внутреннего
одиночества, где совсем не осталось места для оди­
ночества поэтического и поэтически преображенно­
го , не говоря уже о советском загоне, о жизненном в
нем тупике, о терроре , обрушенном на семью той
самой страной-государством , куда Цветаева «возвра­
тиласм - в Россию только наружно, телесно, лишь
на обманчивый первый взгляд, в действительности же
не в Москву , не на родину, даже не к рябиновому
кусту, а , пожалуй , именно к родному, российскому ,
поджидавшему ее «крюку» (о котором сказано в ее
записях 1 940 года), - куда , правильнее сказать, вер­
нула себя, ни о чем на чужбине чрезмерно не сожа­
лея , ни с чем мучительно не расставаясь , но при этом
и без малейших иллюзий , почти невольно и безучас­
тно, во всяком случае , следуя воле близких и без уча­
стия своей , где - в стране окон чательной , теперь
навсегда! - неприкаянной реэмигрантке (с таким го­
лосом - и таким мужем!) будущее , по меньшей мере,


Марина Ц ветаева: две судьбы поэта

3 67

ни приюта, ни снисхождения не сулило, где как ми­
ни мум наперед исключ ались и п ечатное, пол н о ­
ценное, без отлагател ьств необходимое общение с
читателем , и мало-мальски созвучное, живое и согре­
вающее общение с людьми совершенно иного «закала»
либо «формации», - не было ли в этом скоплении
нестерпИМ!?I Х и , как выяснилось, роковых обстоя­
тельств той самой двойственности судьбы (и немину­
емой смерти) , о какой говорилось выше: с одной сто­
рон ы , вездесущее, повсюду прон икаю щее веяние
повал ьной гибел и , безразличное к жертвен н ости
именной и сознательной, непредотвратимость жерт­
вы безличной, анонимной, «без свойств» , теряющей­
ся в «общих списках», убийственность неразборчивая,
средств не выбирающая, не разбирающая между «ро­
мантикамю> и «классиками» (в гетевском и любом
другом смысле), между двумя полюсами в лирическом
самосознании и вообще, может быть, между поэтами
и не-поэтами , а с другой стороны (перечисленному
вопреки или наперекор по-цветаевски) , неотврати­
мость более глубокая , более давняя и укорененная ,
чем нахлынувший «ужас» , чем внезапно открывший­
ся «хаос», чем расплата последней, «сквозь творчество»
не пропущенной действительности, обреченность ли­
рика-душевная, более веская, более требовательная,
более последовательная в своей неизбывности, чем
какие угодно доводы мира за пределами поэтическо­
го опыта и его сокровенного Я, то есть в итоге довод
единственный и единственно «свой», поскольку он голос зовущего самозаклания , более властный и не­
терпеливый , более жесткий - непререкаемый - чем
веление всех этих обстоятельств, взятых вместе, в их
простой совокупности или зловещем стечении?
Если же все это в основном верно, если в обоих
предположениях ошибки ничтожны , тогда двойствен ­
ная (или только двоящаяся перед бессилием нашей


368

Вадим Казовой

мысли) цветаевская смерть - это опять же, с одной
стороны, скорее «подушка» , которой душат не глядя,
вслепую, в темноте или сумеречности, уже стерших
черты обреченно подставленного лица , а со стороны
другой, отнюдь не просто «Подушка» , всегда оказы­
вающаяся на месте, под которой прозревший и ужас­
нувшийся человек прячет голову «впопыхах».
Ибо как прячут голову от нестерпимого поэты зря­
чие и даже ясновидящие (прячут в поэзии, которая
им, надо думать, дана во спасение для минут проме­
жуточных)? Вспоминаются строки из переведенного
мною когда-то Мишо:
[ .. . ]
Пейзажи, чтоб прикрыть сплошные раны, сталь,
вспышку, страх, эпоху, на шее петлю, мобилизаuи ю.
Пейзажи, покрывая кри к .
Пейзажи - как на голову натянутое одеяло15•

Нет, не в том дело, что свирепейшие обстоятель­
ства не позволили Цветаевой укрыться в поэзии. З а­
ветное цветаевское Я (именно то, что «пишет сти­
хи», - Я «свое») тонуть, растворяться, прятаться голову прятать - в «пейзажах» не хочет, не умеет и
не станет. З ачем ему (цитирую Мишо) «пейзажи
странствия по жизни» или «текущего Времени», пусть
только мысленные, всецело вышедшие из внутреннего
опыта, п усть и действительные, но воображением
наполненные и преображенные? Откуда возьмет оно
и нужны ли ему вообще « пейзажи лохмотьев, исхле­
станных нервов, надсады» (это - Миша), когда его
нервически-душевный, «ПО бичу» тоскующий и дос­
тойный «костра» накал (это - Цветаева: «Душа, не
знающая меры . . . », 1 92 1 ) , конечно же , не пожертвует
вовне ни одним своим градусом, а под лохмотьями
15 Из стихотворения «Пейзажи» (сборник « Картины», 1 939).


Мщ1 1 1 н а Цветаева: две судьбы

369

по ла

«прежней плоти» уже сегодня , сию минуту остаются
неотчуждаемо лишь его «два крыла» и его ожидание
«великолепья» («На тебе, ласковый мой , лохмотья . . . »
год 1 9 1 8-й)? Ни в грезах , ни в созерцании, ни в мыс­
ли, ни даже в слове как таковом оно себя объективи ­
ровать не позволит, а если порою в поэзии (в «По­
эме горы» и «Поэме конца»), казалось бы , и выносит
наружу какое-то жизненно-временное переживание,
если местами, на первый взгляд, и воспроизводит его
как некий «пейзаж;>, все равно ведь своим полновла­
стием для воплощенного жеста души , для душевного
опыта, тоже ставшего - или становящегося - миром­
объектом , ни на йоту не поступается, в независимо­
полноценном существовании этой новообразуемой
вещности отказывает безоговорочно и на сцене оста­
ется не просто главным либо господствующим , н о
единственно слышимым «действующим лицом». Оста­
ется то, что в письме Сувчинскому (летом 1 926 г.)
Цветаева называет: «открытость раны;> . Остается, ина­
че говоря, открытый голос раны - он-то, по-видимо­
му, и есть незаживающее «свое;>: голос часто надсад­
ный, не умеющий спасти от крика, пресечь его либо
упразднить, поскольку в нем самом заложен разво­
площенный (в меру возможного) и развоплощающий
(по необходимости) крик.
Что это цветаевское Я совершенно не способно
на такую «пейзажную;> объективацию, о том сви­
детельствуют, на мой взгляд, как раз его попытки
эпоса (например, в «Крысолове») , по замыслу при­
званные, вероятно, создать для него - взамен лири­
ческих «пустырей;> 1 6 - какой-то временной контину­
ум и временный приют, но на самом деле только
ширящие и взметающие «пустырь;> в нетерпен и и
голоса, который - вместо того, чтобы строить «вто16 Из письма Сувчинскому от 4 сентября 1 926
17 В том же письме.

г.

( 1 1 ).


370

Вад им Казовой

рую жизнЬ» 17 параллельно, а вернее, наперекор пер­
вой , - рвется к концу сквозь всякий, едва начатый
и обозначенный «строй» и за фатальным отсутствием
(либо нехваткой) см ысловых (лексико-семантичес ­
ких) опорных единиц подстегивает себя эмоциональ­
но-ритмическим хлыстом, рвет слова, их непрочный
приют, их ненадежную длительность и, наконец, сам
себя в клочья. Иначе, пожалуй , и быть не может:
если время «внешнее» , время сушествования , время
поневоле, даже в самом письме, объективированное
оказывается не под силу лирическому нетерпению,
голос попросту в кон це концов Цветаевой изменя­
ет (но об этом - позже).
Так что попытка лирического Я долговременнос­
тью «работы» и «пейзажным» преображением в эпо­
се утвердить себя, продлить свое властное самоощу­
щение за счет Я обыденного и промежуточного (таков,
в сущности, смысл цветаевских признаний), вероят­
но, приводит в итоге лишь к обостренному чувству его
«заложничества» в косном мире и безысходной его
обделенности в этом «плену». А если «плен» - это
прежде всего Я неистинное, отчужденное и непреоб­
раженное, то закономерность и тут очевидна: чем
больше, чем чаще берет оно верх, тем обделенней, тем
обездоленней должен казаться лирический субъект.
Доли нет у него - никакой; есть лишь «своя» - ни­
щая, нищенская - судьба: «Ибо раз голос тебе, поэт,
11 Дан, остальное - взято» 1 8•
Но «взято» ли только? Ведь в спасительном для
жизни (подчеркиваю: для жизни воплощенной , для
жизненных минут) «пейзаже» заветному цветаевско­
му Я отказано ровно настолько, насколько само оно
наперед себе в нем отказало. Зато романтический (или
романтико-орфический) «пейзаж смерти», в который
18

Стихотворение « Есть счастл ивцы и счастливицы

...

»

( 1 935).


Марина Цветаева: две сульб ы

ПО'>Та

371

толкает оно Цветаеву, куда выталкивает чуждое, «сти­
хов не пишущее» Я , потому и притягивает, потому и
затягивает неумолимо , потому и выстраивает судьбу
внешнюю (наружно-вещественную, событийную) по
велению или закону судьбы душевной , что Цветаева ее голосовая П сихея - в этом гибельном «пейзаже»
голову не прячет, ее (головы) волю и волевое упор­
ство не теряет, а , н апротив, требует от судьбы прав а
и «В предсмертной икоте», и, по-видимому, в с а мой
смерти остаться поэтом - открытым голосом - неза ­
живающей р аной (нужно ли ссыл аться лишь на одно
конкретное стихотворение 1 920 года? ) . Больше того,
именно в такой, таким образом избранной, предуго­
тованной , принятой смерти эта Психея и должн а ос­
таться только поэтом, пусть р аненным на всегда , но
зато летящим бесплотно и вольно.
Но тут, пожалуй, следует задержаться и самому себе
ответить н а зар анее слышимые возражения. Или н а ­
прасно я цитирую стихотворение относительно раннее
в одном ряду и под одним зн аком с позднейшими?
Или выстраиваю последовательные схемы безотноси­
тельно к поэзии и к поэтике, из мысленной , а то и
просто слуховой предвзятости? Или слишком дотош ­
н о и слишком всерьез применяю и х к строка м не­
р авноценным, в том числе и к явно слабым, и к не­
изжито-гимн а зическим ( к а ких, н адо призн а ть, у
Цветаевой немало)? Впрочем, достаточно и того, что
вопросы сформулированы и зада ны; отвечает пуска й
са м этот текст, когда будет дописан. А пока для меня
одно несомненно. Еще юн и свеж цветаевский голос
(в этом , в иных ли стихотворениях той поры) , еще
почти нет в нем надсады, н адрыва , надломленности,
еще, как правило, не тяжел его преобл ада ющий тон
и не тягостен нестихающий вызов, но уже, вероятно ,
можно, в голос вслушиваясь, прийти к тем ж е выво­
дам и, заглядывая вперед, сказать: так получ ается, что


372

Вадим Козовой

поэзия дана Цветаевой - Цветаевой Марине Иванов­
не - не во спасение, а на погибель.
А как же, спрашивается , любимые цветаевские
«горы»? Это ли не спасительный, не примиряющий
с миром пейзаж? В жизни «Промежуточной» - может
быть . . . если бы только Цветаева придавала этой жиз­
ни какое-то истинное значение, если бы восприни­
мала ее не вполне со стороны , если бы умела - и
внутренне соглашалась - воспринимаемому извне от­
даваться, не «присваивая» его, не вынуждая его не­
пременно растворяться в «своем» . Н ичего, казалось
б ы , из ряда вон выходящего в этом нет. Ведь и у
Мишо речь идет о «пейзажах» в их поэтическом пре­
ображении, или о «пейзажах» исключительно поэти­
ческих, или же, скорее всего, о преображенных «пей­
зажами поэзию> отношениях с миром . Но мы уже
видели : как только горы приобретают у Цветаевой ха­
рактер значимый (общезначимый), метафорический
или образный (то есть преображенный, единственно
Цветаеву удовлетворяющий), как только подразумева­
ют родство, близость и, наконец, совпадение (то есть
тождество) «своего» неотъемлемого с чужим «своим»,
так сразу же, у самого, как говорилось, «подножья»,
оказываются тщетными и невозможными. Ибо «та­
щить» в гору и на горе «совпасть» - это не просто две
противоположности; то и другое несочетаемо.
Несочетаемость поневоле в дружбе, в жизненных
обстоятельствах, во внутренней раздвоенности обора­
чивается открытым противостоянием с миром, с его
навязываемой извне судьбой в поэзии Цветаевой, в ее
волевом самосознании. Особенно явственно, откро­
венно, почти наглядно это происходит примерно с
1 922- 1 923 годов, в пору ее, по словам Пастернака,
«перерождения» и отказа от своего «умения» (но раз­
ве не были они подготовлены взятым разгоном, пред­
шествующей тональностью и даже поэтикой, разве сам


Ма р ина Uвстаева: две судьбы пола

373

Пастернак в свое время не поддался этой Uветаевой
по инерции , в нем заложенной Uветаевой той , «кру­
то сжатой и сгущенной»?). И особенно сильно - по­
видимому, неразрешимо - это противостояние сказы­
вается именно тогда, когда при переходе к большим
поэмам Uветаевой приходится «тащить» саму себя,
пытаясь одолеть в себе «чистейшую» лирику, но при
этом, замечу снова, еще отчаяннее себя подгоняя (как
сказано было в «Ханском полоне»19: «шпоры в бок­
бог» ). С полной ясностью и отчетливостью оно вы­
ражает себя , когда Uветаева пишет Сувчинскому:
«Одна - здесь - жизнь, другая - там (в тетради) . И
посмотрим еще какая сильней!» 20•
Большая вещь или маленькая (разница л и ш ь во
времени, отнятом у «жизни здесь» и ее полона) , ли­
рика «чистейшая» или не вполне (только с виду и по
угадываемому замыслу) , речь словарно нейтральная ,
нарочито простонародная или перенапрягшаяся в ста­
ро- и церковно-славянщине (впрочем, все эти «Се» и
«сей», «доколь» и «вотще» под своим классицистичес­
ким обличьем несут ту же л ирико-романтическую
нагрузку), голос мелодический, разговорно-напевный
или все больше скандирующий (для которого теперь
и вовсе, при слоговой его акцентировке, должны быть
равнозначащи до безразличия лексические ряды), а звучит в них, как правило, неизменный , то креп­
чающий , то приглушенный вызов: «Между м н имы­
ми - ниц! - сущая, // Не задушена вашими тушами,
// Ду-ша!»2 1 •
Жизнь «В тетради» - это голос души «ИЗ тетради» ,
который н е удовлетворит никакое посредничество в
его поединке с миром.
19 1 922 г.
Письмо от 4 сентября 1 926 г. ( ! 1 ).
2 1 В эти строки и это стихотворение («Душа», 1 923) нам еще
понадобится вчитаться.
20


374

Вадим Козовой

П очему так выходит? Разве, например, Мишо в
процитированном стихотворении не тот же лирик в
проти воборстве с чуждым или враждебным миром?
Возможно и даже вполне вероятно, с той, однако, су­
щественной оговоркой, что лирическое Я вынесено у
него «за сцену» или «за скобки», что оно «спрятано»
в пейзажах и под пейзажами. Но разве сами эти пей­
зажи в стихотворении присутствуют «весомо, грубо,
зримо», хотя бы в той степени, как у Маяковского римский водопровод? Не присутствуют в образном , в
сходственном или сочетател ьном качестве, зато в ка­
честве динамически-безличного принципа (или жес­
та) , не только связующего жизнь и поэзию, метамор­
фозы «внешние» и «внутренние», но и возвращающего
извне, к безымянному тождеству, мир объективиро­
ванный и отчужденный , присутствуют несомненно. В
таком случае разве перед нами не новая трансформа­
ция и не новое воплощение идеи единства жизни и
творчества, которая как раз и предполагает в роман­
тизме именно это преображение жизни (действитель­
ности) поэтическим Я? А если взглянуть еще шире,
разве в творчестве Мишо, взятом как целое, во всех
метаморфозах его авторского Я, то ли явно укрытого
от читателя , то ли как будто вынесенного наружу, нет
уже нам знакомого «смешения жанров» (взаимопро­
никающих и взаимопоглощающих) , какое присуще
исканиям этого преображающего единства, а значит,
именно «романтическому духу», или , как говорил
когда-то Аполлон Григорьев, «стихийному веянию»
романтизма22?
Действительно, Мишо - единственный в своем
роде, но все же не в литературе, выстраи вающей
ряды, - умеет и любит смешивать жанры, он как ник­
то дурачится, «когда дела» , и, дурачась, «ОТ веселья
22 Григорьев Аполлон. Соч и нен и я . М . , 1 990. Т 2. С . 96.


Марина Цветаева: дв е судьбы п оэта

375

прячется» (в этом смысле четверостишие, вложенное
в уста Чацкому, характеризует еще сознание класс и ческое) , однако делает это отнюдь не ради самодос­
таточной и самозащитной иронии (или истребитель­
ного черного ю мора ) , не с те м , что б ы , обере гая
независимость авторского сознания, преображать в
нем, пусть и насильственно, мир внешний, косный
или наступательный. Он объективирует, выпуская на
волю, все многообразие своих «внутренних» Я, столь
же в наружном жесте комических, сколь за жестом ,
под маской серьезных, он , не скупясь, ими жертвует
поэтическому слову (тоже так или иначе отчужденно­
му в мире) вовсе не для того, чтобы изолировать, со­
хранить и спасти какое-то сокровенное, неотменимое
авторское Я, а скорее чтобы избавиться от всякого
личного авторства и «нарыва своей особы» вообще,
чтобы погрузиться в тот «глубоководный дух-беспре­
дельность», где он станет «посмешищем» и «пустотой»,
где его уделом будет «нулевая безликостЬ»23•
Так что, если поэзия - это и есть «На голову на­
тянутое одеяло» (а не «душащая подушка») , ничьей
собственной головы под «одеялом» обнаружиться не
должно. Быть может, там нет никакой головы: ни
воли, ни образа, ни внятного звука. Голос души (вы­
ражаюсь условно, не зная, откуда он, где его средо­
точие) не звучит в унисон с голосом мира, однако он
его и не объемлет и, тем более, не заглушает; два
голоса друг друга нейтрализуют и сливаются в одном
безмолвии.
Такое безличное и безмолвное слияни е , по-види ­
мому, в высшей степени чуждо и недоступно цвета­
евской «душе)> (может быть, не нужно кавычек?). Ибо
источник «смешения жанров)> (две жизни, две судь­
бы, две смерти) у Цветаевой совсем иной: во-первых,
23 Из стихотворения « Клоун» (сбор ник «Картины>) ) .


376

Вад и м

Козовой

если оно и подчинено uелостному (или тотальному?)
опыту поэтического Я, его единству в искомом пре­
ображении, авторских метаморфоз этот опыт не знает,
не имеет к ним н и малейшей склонности , поскольку
за ним не подразумевается и, пожалуй , действитель­
но нет ни какой-то несущей безличной стихии, ни
даже, как правило (или все чаще), какой-то зиждущей
с верхл ичной основы ; во-вторых же ( впрочем , это
вытекает из предыдущего) , сам субъект опыта, то есть
л ирическое, обычно самопоглощенное авторское Я ,
безмерное п о притязанию и одинокое п о необходи­
мости , из единства наперед исключается , а точнее
сказать, исключает себя , так что слияние поэзии и
жизни - если не простое их смешение - возможно
лишь внутри частного, изолированного существова­
ния, в тесных граниuах его отдельной судьбы. У нас
нет оснований Цветаевой не доверять, когда она пи­
шет: <« ... > Мой круг - круг вселенной (души: то же)
и круг человека, его человеческого одиночества, отъе­
динения». Это - в письме (А. Тесковой от 3 января
1 928 г.24) , это - прозаически , «со стороны» выражен­
ная ( и , как то часто у Цветаевой бывает, мало чем
отличающаяся от выражаемого непосредственно в
«своем») декларация поэтического намерения или ,
если угодно, лирической «посылки», но в то же вре­
мя и четко сформулированное осознание неосуще­
ствимости намерения, фатального отсутствия в лири­
ка-поэтическом опыте предполагаемого «вывода». Ибо
два этих «круга», которым, казалось бы, предназначе­
но сливаться в голосе поэзии (такой , как цветаевская),
в самой ее звучащей «душе», недаром, должно быть,
разделены у Цветаевой безысходно и безнадежно, а с
какой-то поры - пропастью отчаяния. Эта изначаль­
ная неосуществимость в письме Сувчинскому выго24 Цветаева Марина. Письма к Анне Тесковой. С. 59.


Мари н а U вета е ва: две судьбы по эта

377

варивается несколько иначе: « Никакого м ировоззре­
ния - созерцания . М иро-слушанье, слы ш анье, ряд
отдельных звуков. Может быть, свяжутся! Не здесЬ»25•
Кто-нибудь, наверное, возразит, что ничего исклю­
чительного тут нет (такие признания кажутся дослов­
ным повторением тысячу раз слышанного) , - ниче­
го, кроме привходящих «частностей», специфически
цветаевского. Все это уже было - было и ушло (к
тому времени , когда эти письма писались)! Ведь то и
другое, лирическое устремление «К бесконечному» и
его жизненная невозможность «В конечном» , взаим­
но на деле друг друга питающие, взаимно друг друга
в сознании подменяющие, образующие круговую вза­
имозависимость демиургического (спас ител ьного)
притязания и ностальгической (райской) мечты , пре­
красно знакомы нам по литературе, по ее философс­
ко-критическому осмыслению (а то и просто по свод­
ным, обзорным учебникам) как вполне характерные,
вполне - в этой взаимности - романтические по духу.
То же самое, тот же невольный - хотя и п итающий ,
плодотвор н ы й - разр ы в , характеризует вековую,
вплоть до Малларме или даже Рильке, отчасти, мо­
жет быть, Анненского и конечно же Блока26, ис2 5 Письмо 9 (лето 1 926 г.).
26 Приведу в этой связи фрагмент из «замечательной» , по от­
зыву Цветаевой (и с ней нельзя не согласиться) , статьи Сувчинс­
кого «Типы творчества (памяти Блока)». Сувчинский так коммен­
тирует основной лейтмотив блоковских рассуждений: « П усть Дух есть музыка. Но Дух - не хаос. Дух Божий носился над хаосом.
Хаос - это гул, а гул не всегда музыка. Если бы хаос действительно
пел, если бы он уже был всеразрешающей гармонией, то не было
бы произнесено слово о сотворен и и мира. Хаос не пел, не был
музыкой именно потому, что был нестроением. Музыка начина­
ется там, где стихия таинственно сочетается с числами, с закон­
ностью. Звездные хоры поют, в них - музыка, ибо они расчисле­
ны, они "стройные " , они все - в единой форме, и в месте с тем
горят и летят в бездну.
< . . . > Блок остался до конца в метельных сумерках - не вы­
шел в рассвет. Зоркий в ясновидении - он оказался глухим к


378

Вали м Козовой

то рию - тр ансформацию - души романтика -орфи­
ческой (впрочем, трансформируется , вероятно , не
стол ько поющая душа, сколько ее тон и тонал ьность,
определяющие поэтику и поэтика - семантическую си­
стему, опосредс твующие через них отношения или
искомую связь души ли рической со «звуками» и «зву ­
чанием» души вселенской) .
В том -то, однако, и дело, что это «несовпадение»
или «несочетаемость», отзывающиеся , как правило,
нестерпимой раздвоенностью в авторском самосозна­
нии, романтизм в своей эволюции переживает с на­
деждо й , которой п рисущ непременно характер всеоб ­
щности (эволюция, надо думать, и есть выражение
этой надежды ) , а ко гда е го надежда в мире вконец
подорвана, ко гда время обнаруживает поражение и
крах «романтического веяния», когда выявляет изнут­
ри е го неотвратимое исчерпание, неизбежный распад ,
распыление ( Рембо, выходец из романтизма и е го
мо г ильщик ) или неминуемое отчуждение, гибель
(Маяковский , реликтовый мастодонт романтизма и
е го жертва) лирического Я , это «веяние» несуще го, и
тогда еще е г о надежда (будь то на преображающее
жизнетворчество либо на преображение сугубо орфи музыке. Думал, что слушает музыку, а на самом деле услыхал толь­
ко " гул набата" и "хаоса"» (На путях: утверждение евразийцев.
Книга вторая. М . ; Берлин, 1 922. С . 1 74).
От себя добавлю , что мелодическая «иррациональность» Бло­
ка, его беззаконный, интуитивно-чувственный и зачастую лунати­
чески-пустотелый «Голос сирены», ведущий его не к последнему
кругу, а в круговороты «гулкого хаоса», в его «набатное» искуше­
ние , вплоть до неотвратимо-бесчувственной глухоты , - одни м
словом, все то, что, казалось б ы , весьма отлично от поэтического
опыта Рильке, Анненского, Малларме, на самом деле, по-види­
мому, лишь характеризует - или выявляет наглядно-физически общее (по времени) притязание и общий же (по срокам) предел
орфического лиризма, которые в решающих чертах роднят Блока
с названными (столь разными) поэтами, относят его к одной с
ними эпохе.


Марина Ц ветаева : две судьбы по эта

379

чес кое) н е исчезает вполне, он а только с меняется ,
переходя в созерцательность, мелодически-п амятным
ч аянием «без желаний» и « конечной цели» ( Риль ке ) ,
упова нием изнеможенным, все более тяготеющим к
безличности и безмолвию «за эмфазой слов» (Аннен­
ский). Даже непроницаемый «Идеал» Малларме, своей
«лазурной» иронией повергающий поэта в отч аяние,
отводящий ему, уже с первых шагов, неизменный удел
поэта отчаяния, принуждающий множить в поэзии
отч аянные попытки р азвоплощения мира, безнадеж­
но отрывочные отголоски («ряд отдельных зву ков»)
того вселенского круга, ка кой ждет или требует для
себя Цветаева, - именно он, возможно, и есть надеж­
да, движущая рукой а втор а к а к р аз в с а мой своей
невозможности, и, следовательно, подобно тому, как
разрозненные «безделки звучной тщеты» , то есть изо ­
лированные в себе тексты, должны укл адываться п а ­
лимпсестами н а тексте Книги неведомой, невидимой
и неслышимой, точно так же и безнадежность отчая ­
ния пишется, вероятно, поверх неощутимо вле куще­
го, нечувствительно-волевого чаяния н адежды.
Мы, наверное, не ошибемся, с казав, что поэзия поэзия лирическая прежде всего - никогда не дикту­
ется «кромешным отчаянием» (вряд ли ведь и с амо­
убийца пишет с отч аяния посмертную за писку), но
дело тут, пожалуй, не в том , что под обезн адеженно­
стью «поэтическая душ а» не слышит, и не в том , что
на обезнадеженность «душ а мировая» не отзывается,
а , по-видимому, просто-напросто в том, что поэзия поскольку она рождается не по инерции , поскольку
суmествует как сила избыточная, сверхинерционн ая, что поэзия, одним словом, и есть надежда . Как бы мы
ни мудрили , тавтологии нам здесь не избежать, что
не отменяет дифференциации внутри тавтологическо­
го тождеств а . Ибо н адежда н адежде рознь. В своем
орфическом (или даже гностика -орфическом) вари ан -


380

Вмим Козовой

те романтизм в конечном итоге, целенаправленно или
вынужденно, сознательно или нет, связывает надеж­
ду не столько с миром преображенным, сколько с его
развоплощением во «вселенском голосе», с избавле­
нием поэтического Я от «мирового плена» и его ка­
тастрофического времени. Потому что для такого го­
лоса и такого его носителя мир как он есть - это
катастрофа изначальная, стоячая в своей текучести,
неизменная по существу, от которой можно - нуж­
но! - только бежать (у Цветаевой: «Ибо мимо роди­
лась // Времени! Вотще и всуе // Ратуешь! Калиф на
час: // Время! Я тебя миную» 27; или: «0 как я рвусь
тот ми р оставить, // Где маятники душу рвут, // Где
вечностью моею правит // Раз-миновение минут»28).
Бежать, впрочем, пока есть время, а во времени есть для бегства - «куда» и «Зачем» . . .
А если вр емя в м ире - или время мир а - катаст­
рофически спрессовано до разрыва и бежать уже, ве­
р оятно, поздно (некуда и незачем) , если и в самом
«вселенском круге», в его отзвучном, замкнутом, над­
временном континууме совсем не остается места для
ро мантического упования - для значимой встречи
звука с поэзией, поэзии с жизнью и жизни с утопи­
ей, - то есть, попросту говоря , для временного по­
средника, каким я вляется романтический поэт, если
безмолвие и безличность в нем, «шум и ярость» сна­
р ужи , утратив всякий общий язык, свидетельствуют
27

Стихотворение «Хвала времени» ( 1 923).
Стихотворение « Ми нута», год тот же. Оба текста (к ним
можно добавить другие) цитирую лишь в качестве иллюстрации ,
ибо очевидно, что цветаевское сознание и тут остается н а уровне
намерения, будучи выражено тематически -декларативно, в декла­
мационной риторической формуле. Эти строки вторичны и по
отношению к личному переживанию, и по отношению к темати­
чески м п редшественникам; нетерпение голоса только выдает и
подчеркивает отсутствие какой-либо попытки создать на деле по­
этическую машину антивремени .
2"


Марина Uветаева: две судьбы поэта

38 1

сообща о его лирической неуместности, а его действи­
тел ьное отсутствие или исчезновение в «мировом
плену» становятся катастрофой «круга» , его невоспол­
нимым разрывом, - тогда приходит черед надежды
сквозь безнадежность и чаяния сквозь отчаяние, ко­
торыми живет «искусство разрыва» - не тональное, а
интонационное искусство предвестия и возврата,
мною названное так потому, что в динамике своего
интонационного дисконтинуума оно, «возникая из
надвигающейся катастрофы, в ней , по-видимому, ко­
ренясь и ею питаясь, вместе с тем без конца сквозь
нее к грядущему устремляется , без конца его опере­
жает и без конца поворачивает его вспятЬ»29. Впрочем,
это уже другое «Веяние» и другая поэзия.
Цветаева в своей зрелой лирике «начинает» (беру
слово в кавычки, ибо это начало не хронологией опре ­
деляется) именно там, где уже обнаружен крах, по­
ражение и внутреннее исчерпание «романтического
веяния», а его характерная эсхатология, в которой це­
лостно слиты поэтико-демиургическая утопия и уто­
пия орфико-ностальгическая, поглощена без остатка
«временем мира» ( или, если угодно, исторической
судьбой, или же, по Цветаевой, просто «жизнью»),
бесповоротно ее присвоившим, лишившим (самим
фактом утопий собственных, политических и техни­
ческих) идеального смысла и цельности.
И вот этот-то тупик «романтического веяния», эту
неуместность его лирико-утопического порыва, эту
выявленную бесплодность его умонастроения и его
надежд трезвая - насквозь чуждая «блаженным гре­
зам» - Цветаева берет отправной точкой для своего
29 См.: Revue des etudes slaves. LXI I I . 1 99 1 . 3. Р. 687. П осколь­
ку речь здесь идет всего лишь о поэтической перспективе, могу
только упомянуть процитированный текст («Поэт в катастрофе» ) ,
в котором я попытался обозначить «искусство разрыва» со ссыл­
ками на Ницше и на прототипический пример « Бесов».


382

Вади м Козовой

воинственного и даже вызывающего исповедального
романтизма. Имею в виду, конечно, не формальную
«принадлежность к направлению» , а определенный
тон, ярко выраженную тональность, резкую очерчен­
ность жизненно-поэтической позиции или , быть мо­
жет (мы к этому еще вернемся), поэтико-жизненной
позы. Значит ли это, что в поэзии - и через поэзию ничего, кроме отчаяния , Цветаевой не дано? В таком
случае, однако, вряд ли бы она отдавалась поэтичес­
кой работе со страстью либо упорством , доходящими
до одержимости. Остаются , как мы уже видели , на­
дежда личная, упование частное, чаяние авторское . . .
но куда ведут о н и , куда заводят страдалицу Марину
И вановну? Воистину «далеко заводит речь» живого
поэта и его земную судьбу . . .
Тогда, может быть, «отправная точка», взятая (или
принятая) Цветаевой, означает, что ничего в окружа­
ющем мире поэту не позволено назвать своим? Од­
нако в уже процитированном письме А.А. Тесковой
(от 3 января 1 928 г.), при уточнении цветаевского
«круга», мы встречаем и внешние, вполне наглядные,
давно и слишком знакомые романтические приметы:
« И еще - забыла! - круг площадь с царем (вождем,
героем). С меня хватит». Что это - нарочитый курь­
ез? Унаследованный от предшественников колорит?
Упрямая ли - еще с ранней молодости - верность,
наперекор или «В пику» миру (мировосприятию) ны­
нешнему, атрибутам и символам мира (мирочувство­
вания) вчерашнего или позавчерашнего? Но сказать
это - ничего не сказать. Цветаева в «своем» до того
серьезна, почти торжественна, что ей и в голову не
придет снисходить до «колоритных курьезов» и себя
с ними связывать, особенно когда речь идет о сим­
волике, воплощающей (или призванной воплотить)
органическое единство поэзии и жизни.
А что речь идет именно об этом - о позиции
именно поэтической, с «политикой» связанной лишь


Марина Цветаева: л ве судьбы п о эта

383

наружно, - свидетельствуют многие строки из «Лебе­
диного стана», полностью, иногда и дословно, совпа­
дающие с исповедью эпистолярной: «Это просто, как
кровь и пот: // Царь - народу, царю- народ» ( 1 9 1 8).
Или (написано в тот же день) более развернуто: «Не
орел семиглавый, не царский дом // Да будет тебе
гнездом. // Нет, - Красная площадь, где весь народ».
Но прежде всего (и тут уж сомнени й не остается)
следующие строки, тоже помеченные 1 9 1 8 годом :
Надобно смело признаться, Лира!
Мы тяготели к великим мира:
Мачтам , знаменам, церквам, царям,
Бардам, героям, орлам и старцам,
Так, присягнувши на верность - царствам ,
Не доверяют Шатра - ветрам.

«Мы тяготели» - время прошлое, «да будет» - же­
ланное будущее, что же у поэзии сейчас? «Верность»?
Но в ней органического единства нет.
Вряд ли стоит записывать автора этой рифмован­
ной декламации в ряды так называемых «реакцион­
ных романтиков» или, напротив, когда те «ветра» , по­
видимому, окончательно стихли , а « Ш атер» опять
кому-то памятно засиял, перечитывать эту благород­
ную декларацию как доказательство «романтической
праведности» 30• Искусство открытое, границы текста
30 Приведенные строки (в отличие, скажем , от ряда острых и
жестких - таких, как « Боятся» , - поэтических откликов Зинаи­
ды Гиппиус 1 9 1 7- 1 9 1 8 гг.) - это не просто поэзия скверная, сла­
бая и беспомощная; это - поэзия никакая; а ее «романтизм» мало
чем отличается от того фальшивого суррогата, именуемого «роман­
тикой» , какой десятилетиями культивировался воцарившимся боль­
шевистским «шатром».
Напомню, однако, простой факт: Цветаева, старавшаяся, как
правило , все свое, все, чем дорожила, непременно издать, эту книгу
решила не публиковать - и не опубликовала (поэтому, включая ее
в основной свод цветаевской поэзи и , издатели грубо нарушают
разборчивую авторскую волю). Ибо, как бы сама Цветаева впослед-


3 84

Вад им Козовой

стирающее, из «плена времени» действительно рвуще­
еся (и вырывающееся), вероятно, в родстве состоит
все-таки именно с «ветрами», да и сама Цветаева явно
далека от примитивно-реставраторского «вещизма».
Мы ведь уже видели: что ей «вещи» сами по себе?
Способна ли она себя в них объективировать? Сув­
чинскому (февраль 1 926 г.) она и предлагает для заду­
манного журнала название «Шатер» как раз потому,
что шатер - это «ДОМ (или дворец) со СКВОЗНЯ КОМ» 3 1 .
Чтобы понять еще лучше поэтическую позицию
Цветаевой, нужно в «Лебедином стане» обратить вни­
мание на следующие - незаурядные - строки: «Цари
земные низвергаются. // - Царствие! - Будь! // От
колокола содрогаются // Город и грудЬ» 3 2 • Централь­
ная фраза недаром представляется двусмысленной: о
Царствии л и Божием тут говорится (написано в день
Иоанна Богослова)? Или , скорее, об освященном
(преображенном) царствии кесаревом, царствии зем­
ном, о сакральном, а вернее сказать, о заново поэти­
чески сакрализованном круговом единстве? Куда - в
ствии это решение ни объясняла, оно принадлежит ей, потому что
дело здесь, вероятно, не в возражениях мужа, к «добровольческой
идее» охладевшего, и , тем более, не в беспощадных суждениях
М андельштама или других. Вряд ли, в частности, смутила Uвета­
еву мандельштамовская фраза (в статье «Литературная Москва») о
ее «женской поэзии», которая вибрирует «на самых высоких тонах,
оскорбляя слух, историческое, поэтическое чутье» . К тому време­
ни, когда «Лебединый стан» сложился полностью, был готов ( 1 923),
цветаевский голос «вибрировал» на тонах, подчас еще более прон­
зительных, но в этом сборнике слишком он отличался - отчужден­
ный, объективированный, изменивший, «Не свой» (за вычетом не­
м н о ги х строк) - от голоса «ч истейшей л ирики» той же поры
( 1 9 1 8 - 1 920) и от того, что звучал в лирике Цветаевой теперь.
Тем не менее позиция, заявленная Цветаевой в «Лебедином
стане», чрезвычайно для нее характерна - до самого конца.
11 П исьмо 3 .
3 2 Стихотворение « Над черною пучиной водною . . . » ( 1 9 1 8 ) .


Марина Цветаева: две судьбы п о эта

385

«круг» наружный и временной или только в лиричес­
кий и душевный - обращено требовательное « Будь!»?
А если в «круг» душевн ый, если к лирическому Я, то
что означает этот призыв: останься или приди? Надо
ли душе («душе поэтической») оплакивать низверже­
ние земных царей или , наоборот, - всей « грудью»
вместе с «городом» - ему радоваться?
Эта двусмысленность (и эта двойственность цве ­
таевской позиции) становится в «Стихах к Блоку» (в
самых поздних: 1 920- 1 92 1 гг.) раздвоенностью поэти­
ческой судьбы: с одной стороны - «Предстало нам всей площади широкой! - 11 Святое сердце Алексан­
дра Блока», а с другой - тот же Блок как «вождь без
дружин» и «князь без страны» , владеющий только
«горстью» из «горней быстрины» и только в ней об­
ретающий - посмертно - «И княжество, и рать, и
хлеб, и мать». Откуда же «площадЬ» - и чего она сто­
ит, если он «друг без друзей», а его царство - «не от
мира сего», если внимать ему, по-видимому, призва­
ны лишь ангелы?
Впрочем, дело не в этих противоречиях сознания
(или, в сущности, самосознания) , уже многократно в
поэзии выраженных задолго до Цветаевой. Я хочу
только подчеркнуть, что лирика-романтическая тема
опять пребывает у нее на уровне схематического на­
мерения, она не выдерживает испытания поэтическим
опытом, потому что уже не выдерживает испытания
жизнью.
Беда Цветаевой, пожалуй, не в том, что необходи­
мых ее поэзии царей (вождей , героев л и , олицетво­
ряющих средоточие поэтической площади) на свете
больше нет и не предвидится, не в том, что они без­
возвратно исчезли в мире десакрализованном и лирике
не подвластном (таком , где ей не с кем вести поэти­
ческий диалог), не в том, наконец, что их фактиче13 .

Заказ №

1228.


386

В:tт�ч

Кuзовuй

ское устранен ие, уход и даже гибель вписыва ются протокольно - лишь в календарну ю хронологи ю ( Н и ­
колай Второй п оэтической легенды не породит, а
легенда корнил овская терпит поражение у самой Цве­
таевой), - беда ее, по-видимому, в том, что жизнь,
обернувшаяся катастрофой, подменившая внутренний
символ единства безличным знаком рассеяния и рас­
пада, не оставила ей никакой возможности поэтичес­
кого преображения в «земном кругу». Ибо и царь, и
герой, и вождь - отныне вне поэзии пребывающие оказываются всего лишь безличными жертвами без­
личных же обстоятельств: царь лишается не просто
трона, а времени царствования в его открытой всеоб­
щности (и соответственно длительности эпического
повествования ) , герой - не просто порыва, а про­
странства, открытого дЛЯ героического существования
(и соответственно простора для лирического голоса) ,
тогда как вождь, притязаю щий ныне на сводную роль
царя и героя, хотя, казалось бы, и располагает пло­
щадью необъятной , размеров невиданных, голосом
неслыханным, технически-вездесущим, временем вла ­
сти внутренне беспредельным, ничем изнутри не огра­
ниченным (а они-то как раз, вселенские по замыслу
и , б ыть может, по сфере приложения сил , теснят,
загоняют в угол крут-площадь, голос и время «поэти ­
ческой души»), на самом деле напрасно видится глав­
ным действующим - связующим - в мире лицом и
даже, наверное, лицом вообще, будучи только «мни­
мой величиной» и марионеточной «функцией» (напо­
добие героев - вождей у не любимого Цветаевой Дос­
тоевского) 33 , как являются ими, в свой черед, и те, кто
ему предстоит - и (вольно или невольно) внимает 33 Об этом подробно - в моей процитированн ой работе «Поэт
в катастрофе» ( Rc:ue des etudes slaves. LXI ! l . 1 99 1 . 3. Р. 686-687 ) .


Марина ЦвеТi:сва: две судьбы п о эта

387

на месте сбора, где каждому врозь и всем неразличи­
мо предназначена участь случайной и безымянной
жертвы (или «функционального объекта» в безгерой­
ной литературе).
Такой ли вождь (царь, герой) нужен Цветаевой? Не
странно, не слишком ли двусмысленно звучат ее слова
в письме, помеченном 1 928 годом? Очевидно, впро­
чем, что новоявленные площадные вожди не могли ни
привлечь ее, ни обмануть, ни заменить прежних (чье
величие видится Цветаевой, конечно же, в гибел и , а
не в торжестве) 34• Очевидно, однако, и то, что «цар­
ственное искушение» в ней сидит прочно, и если в
ее сознании оно, покидая действительность или с ней
порывая, связывается исключительно с поэзией, если
сознание ему следует и повинуется в преданной почти верноподданной - любви к избранным поэтам
(Блоку, Рильке, отчасти Пастернаку), то ведь только
в отпевании, только о певце мертвом, «Герое и царе»
уже легендарном Цветаева, все-таки себя преодолев,
умеет в последних «Стихах к Блоку» сказать сильно
и точно: «Так, Господи! И мой обол // Прими на
утвержденье храма. // Не свой любовный произвол
// Пою - своей отчизны рану» (и как эхо - завер­
шающая строфа: «Так, сердце, плачь и славословь! //
Пусть вопль твой - тысяча который? - // Ревнует
смертная любовь. // Другая - радуется хору»). Но эти
строки - исключение; их смиренный «обол» с трудом
вписывается - или не вписывается вовсе - в цвета­
евский поэтический опыт и в цветаевский поэтичес­
кий миф, в котором нет места для земного «храма».
Любимый поэт Цветаевой нужен как «царь без цар3 4 1 5 февраля 1 936 года Цветаева пишет А.А. Тесковой о Ста­
ли не: « < .. > не я его назвала великим и - если даже велик - это
не мое величие < . . > ненавижу каждую торжествующую, казенную
церковь» ( Цветаева Марина. Письма к Анне Тесковой. С . 1 35 ) .
.

.

1 3*


388

Вадим Козовой

ства» и «Не от мира сего» - и потому, что она, ее
ревнивая в одиночестве Психея , по необходимости
хочет быть единственным и даже единственно сопри­
родным его подданным (но не смертная ли это лю­
бовь?) , и, еще более, потому - впрочем, связь тут
прямая , - что по той же необходимости Психея та­
щит его в «свое» (на то и любим!) , перенося на него
или ему вручая собственную неспособность принять
в себя , в себе слить, сочетать в лирически-жертвен­
ном Я безымянную жертвенность и безличную участь
«всей площади ш ирокой».
Ибо площадь - это теперь «ОНИ», «другие», это чу­
жой мир и чужая жизнь. Это они Цветаеву с Пастер­
наком «рас-ставили», «рас-садили», «расклеили», «рас­
паяли»35 . . . И хотя свою фатальную неспособность к
«хоровой» всеобщности Цветаева переживает как беду,
хотя сознает ее отчетливо и пытается одолеть ее в
эпосе, - это все-таки беда не лирики вообще (как то
можно понять из письма Сувчинскому36) , а беда имен­
но цветаевская , беда неотъемлемая, даже если она
извне обусловлена, если ее разделяют с нею, по при­
чинам общим и каждый по-своему, некоторые род­
ственные поэты.
Однако ведь и поэты (как пишет она в том же
письме к А.А. Тесковой) - это тоже не ее круг. Ни­
какого «кружка» или «треугольника» из ее эпистоляр­
ных сношений с Пастернаком и Рильке не вышло (и
35 Стихотворение « Расстояния, версты , мили . . . » ( 1 925).

36

Сказанное Сувчинскому (письмо 1 1 от 4 сентября 1 926 г.)
становится еще яснее в свете одного из писем Цветаевой 1 923 года:
«Из Л ирики (почти музыки) - в Эпос. < . . . > Чем на тысячу голо­
сов выражать одну душу, я буду одним голосом выражать тысячу
чужих, из которых каждая - тоже одна!» ( Новый мир. 1 969. № 4 .
С. 1 92). Во избежание педантических повторений комментировать,
вероятно, не следует.


Марина Цветаева : две судьбы п оэта

389

не выходит - вопреки стараниям нынешних издате­
лей), а до каждого из них порознь, с какою бы стра­
стью она ни звала их в «свое» , сколько бы ни вызы­
вала (Рильке - считанные месяцы , П астернака годы) , Цветаева, в сущности , так и не докричалась3 7 •
Что же , в конце концов, в цветаевском «круге»
есть, что в нем остается? Остается поэт М арина Цве­
таева, поэт одинокий , поэт одиночества, - тот, что
гордо себя именует в целом ряде стихотворений. И вот
в нем-то, в этом поэте, цветаевская беда становится
цветаевской удачей (может быть, непосильной): Цве­
таевой приходится быть в своей поэзии единодержав­
ным царем (и героем , и даже вождем), а выпавшее на
плечи бремя она несет не сгибаясь, как при короно­
вании , с высоко поднятой головой. Царствие «без
страны», «без дружины»? Тем лучше! Ведь они и есть
теперь внешний мир, не только чуждый лирическо­
му Я, его голосу, цветаевской Психее, но голос по­
глощающий или его уродующий, глухой к нему или
его предающий , лишивший его земного простора .
Царствие «без хлеба», «без матери», куда заказан вход
37 Отсутствие подлинного диалога в переписке с Рильке осо­
бенно бросается в глаза, что, конечно, легко объяснимо. Однако
в обоих случаях поразительно, как, начиная переписку (отклика­
ясь на первое полученное письмо) с ноты поэтической, с каких­
то значим ы х поэтически выражений и чувств, Цветаева вскоре,
сама того не замечая и уже мало замечая другого, переходит к
тональности личностной, к ревнующим личным отношениям и
требовательной личной страсти. Но ведь поэзия все е ще служит
этим письмам канвой! Отсюда у читателя возникает - должно
возникать - тягостное сознание недоразумения (но кто же застав­
ляет нас ч итать чужие письма?): странная смесь! Удивительное
смешение жанров! Но, быть может, учитывая характер цветаевс­
кой поэзии и все более преобладающую в ней тональность, ниче­
го странного - во всяком случае , никакого недоразумения - в
этом нет.


390

Валим Козовой

и друзьям? Но ведь это - царское нищенство голо­
са - как раз и означает: «Царствие - будь!»
Для «МЫ» в цветаевском круге слишком тесно, да
и нет ему доступа, мы с вами в нем не умещаемся и
не приняты, а когда автор этим местоимением все же
пользуется , когда, казалось бы , связывает себя с дру­
гим грамматикой любви (в «Поэме горы»), тогда об­
наружи вается тотчас, что его «МЫ» не простое, а
«тронное». Но, как всякое царское «МЫ», оно только
условно (а без титула общепризнанного и вовсе об­
манчиво); на троне, как известно, для двоих места
нет3 8• И это о самом близком или, если угодно, о са­
мом приближенном! Что же сказать о тех, кто от «тро­
на» далек, кого ждет и кому уготована «площадь»?
Ясно, что подданных у Цветаевой внутри поэзии нет
и , тем пуще, быть не должно за ее пределами. Ибо
цветаевское - заявленное - царство («круг», «пло­
щадЬ») и есть, по-видимому, тот самый пустырь, о
котором она пи щет Сувчинскому. П ишет, правда, с
нескрываемым сожалением, однако этому сформули­
рованному - эпистолярно - сожалению слишком уж
явно противоречит ее поэтическая - единственно до­
стоверная - практика. А поэтому неужели она - ее
лирическое Я , подданными и так не обремененное
или , возможно, оставившее их где-то позади, до сво­
его окончательного «взросления» и «Зрелости» 39 , зк И тем более отсутствует « МЫ » в «Поэме конца» - не по теме
(разрыв, разлука, невстреча) , а в самом голосе, тему несу щем и
вполне с ней сливающемся. Диал ог в этой поэме - мнимый. Есть
в нем как будто известная отстраненность, есть собственная пла­
стика, собственный ритмический рисунок, есть - наружно выра­
женный (как он умеет выразиться в прозе) - цветаевский острый
и чуткий ум , но на самом деле диалогическая часть тонет в неиз­
бывно монологическом голосе лирического субъекта.
39 Такое разделение и такая перспектива, подразумевающие
главенство какой -то хронологической телеологии и ее ценностного


Марина Цветаева: две судьбы поэта

391

допустит в него, в это царство, кого-то извне? Н еуже­
ли это одиноко царствующее Я не отторгнет и при­
знает своим обступивший его ныне круг восторжен ­
ных друзей-почитателей? Если бы даже и захотела . . .
Хотя Цветаева сама подготовила почву для и х со­
чувствия, сопереживания, влюбленности, восхищения,
верноподдан ни чества, а подчас и кли кушества , ее
одиночеству и ее голосу, которые им-то, по-видимо­
му, и вручены, без сомнения , нет до них дела. П ото­
му что, в конце концов, ее дело: «Без ни - лица,
0
11 Без ни - души»4 .
Цветаевскую позицию можно резюмировать при­
мерно следующим образо м . Голос души признает
своим только круг «души мировой», а голосовая «Пси­
хея», то есть Я лирическое, «пишущее стихи», соглас­
но лишь на преображение «всего)> , на «свое)> во всей
его мировой целости. Но пока мир им враждебен и
неподвластен, поскольку он таков, что идеальное сли­
яние невозможно и действительно е преображе н и е
неосуществи м о , Голос о бъя вляет М иру отказ , а
«Психея)> отрекается от жизни , ибо жить - значит
миру принадлежать в том случайно доставшемся Я ,
что «стихов не пишет)>. Н о отказа и отречения мало необходим поединок, а вернее сказать, состязание с
миром, с его гибельной хищностью в самой себе: кто
сильней , кто быстрей, кто решительней и провор­
ней - настигающий или убегающий. В прочем , мало
и поединка, и состязания, - чтобы сомнений не было,
чтобы выиграть наверняка, чтоб остаться без ложных
свидетелей наедине со своим одиночеством и с «кру­
гом вселенной)> , надо причитать, приговаривать , вокритерия, представляются мне (особенно в цветаевском случае)
грубейшим заблуждением. Что вызрело - вот вопрос.
40 Стихотворение «Сад» ( 1 934) .


392

Вадим Казовой

рожить, клясться , надо на все лады заклинать судь­
бу: я от мира уйду, я жизнь опережу, я миную вре­
мя - я выхлопочу «тот свет». Или имя ему - «тот
сад»? Значит, выхлопочу, отвоюю по праву на свете
этом - из этого - «ТОТ)> , потому что я тоже царь не
от мира сего. Непонятно только, зачем ворожить при
ненужных свидетелях, обращаясь - во избежанье со­
мнений? - к их слуху.
А теперь спросим себя, кто же судьбу заклинает,
кто «заговаривает ей зубы)>, кто в этой поэзии - или
из этой поэзии - ведет речь? Казалось б ы , ясно:
душа - Лира, Муза - Психея! Но что такое цветаев­
ская «Психея» (разумеется, не по названию такого-то
сборника, цикла или стихотворения)? Только ли душа,
дыхание в их крылатой метаморфозе, в развоплощен­
ности голоса, в символически- наглядной бесплот­
ности? Или душа и дыхание, в плоть облеченные,
неизлечимо жизнью пронизанные, чувствующие, стра­
дающие, ищущие приюта и любви даже тогда, когда
от них отказываются и бегут, одним словом, «Откры­
тость раны)> , голосом не исчерпывающаяся, к земле
тянущаяся и привязанная, или , выражаясь более про­
заично, именно то, что давно принято понимать под
психе (под психеей, но с буквы маленькой): совокуп­
ность психических сил и явлений, составляющих лич­
ность в ее живом и единственном эго? А в таком слу­
чае тотчас возникает вопрос: насколько целостны и
безоговорочны цветаевское «отречение)> и «отказ)> ,
насколько свободно и безусловно цветаевское воспри­
ятие собственного «заложничества)> и соответственно
«бегства» из него? Ведь и П сихея мифологическая,
которую знаем мы по Апулею, обречена неприкаян­
но скитаться в мире - и не только обречена: «ски­
таться)> и «желать)> в ней неразделимы , потому что
тождественны. Так и цветаевская «душа)> (и снова


Марина Ц ветаева: две судьбы по эта

393

кавычки вызывают сомнение) : от мира отталкиваясь,
убегая от жизни, она пребывать в них обречена, и тем
неприкаянней ее пребывание, тем мучительней и бе­
зысходней , чем она - вольно или невольно - нена­
сытней сама. Ибо: « < . . > Еще ни один не спасся //
От настигающего без рук: // Через дыхание . . . »4 1 • (Про­
должение следует.)
.

. . . А пока продолжение ждет, пока оно не напеча­
тано, я, мало того что «не свой» , что один из винов­
ных, что, главное, слушаю и не слышу, внемлю и не
отзываюсь, - виноватый стократ как сторонний не­
прошеный соглядатай, как нанизывающий вчуже фра­
зы критического суда - хотя бы добавлю, вместо за­
вершения, короткий фрагмент из своей поэтической
книги. Добавлю вовсе не потому, что рассчитываю на
прощение вины или ее искупление, но именно и толь­
ко потому, что в таком невольном и непроизвольном
слове поэзии воля, разумеется , все-таки есть, зато
вины моей - и ничьей иной! - в нем быть не может:

м ц.

Ты просила кнута для своих плеч, а дождалась ве­
ревки себе на шею.
Отпевающий тебя равен твоему злосчастию.
Тебя укоряющий не стоит обертки, в которую тебя
уложили, чтобы захоронить печатно на лобном бес­
памятном месте.
Но и понимающий - что может он в тебе расслы­
шать, кроме трубного, в натугу с башни , окаянства?
Твои гордецкие слова наотрез непосильны для пла­
чущих, и нет у них для обмирающих заветной пяти струнной.
4 1 Стихотворение «Не черно книжница1 В белой к ниге
ци кла « П ровода», 1 92 3 ) .

...

»

(из


3 94

Вадим Казовой

Поседевшее по кровинкам время выбрало из тво­
его былья уголь обгорелый и загнало его в холм ске­
летный, не признав твоей хлыстом погоняемой души.
П росит жить твое сердце и не ждет ответа.
Давит!
Ни моря с пеной , ни горы вровень, ни стыжего
л истика с рябиновой ветки.
Н о есть у тебя имя.
Есть по имени знамя . . . и ни зги кроме.
(Из книги «Поименное», 1 988)


IV


ОТРЫВКИ ИЗ ПИ СЕМ
Письма из Парижа
1 98 1 - 1 9 8 5

в

Москву

1981 год

Март
. . . Впечатлений бездна, зрительных и других. Спо­
коен, но трудно прийти в себя , да и нет н и секунды
свободной. Мишо был великолепен, всепонимающ;
обедали , беседовали , потом гуляли, зашли в галерею
Le Point Cardinal, где много его прекрасной живопи­
си. Там приняли меня как долгожданного гостя , дру­
га Шара и т.д. Надарили всякого. Уйма встреч, не ус­
певаю опомниться. Буду у Агаты Валери в пятницу,
поможет с Борей и врачами .
. . . Пишу тебе из РиЬ Devils, где ужинаем с Жераром
и Тоней... Описать окружающее . . . уф! 240 сортов пива.
Что касается атмосферы - входят, выходят, мы сидим
как в вагоне . . . Вспоминаем старые времена. Расска­
жу обо всем подробно со временем. Очаровал меня
Мишо, самая дружеская встреча с Граком, идеи , ху­
дожественные планы. Впечатлений уйма. П ариж кра­
сив, хотя. . . общество потребления. Бродил, исходил
километры с Жоржем , с Мишо, в одиночку. С Тиной
говорил, бьш с Клансье в китайском ресторане, вкус­
но! Сплю очень мало, в метро уже разбираюсь, удоб­
но. Рене увижу, видимо, скоро. . .
. . . Моя драгоценная, сижу в Люксембургском саду,
ожидая свидания с Фр. Понжем в соседнем кафе. Пти­
цы свистят и верещат, народ гуляет; зелено, душно­
вато. Только что от Жюльена Грина, который нагру­
зил меня хорошими книгами и пластинками. Мы с
ним дружны . Он «любит со мной говорить» (его ело-


398

Вадим Козовой

ва) - часто. Всячески старается помогать: академик и
классик, хотя сознает комичность наград и званий.
Рене, видимо, увижу не скоро. Тина заверяет в дружбе
и т.д. , но будет здесь лишь в начале мая . Туда не зо­
вет. Я решил пока не писать. Разговор с Понжем
чрезвычайно интересен: суждения жесткие и твердые,
даже о том , что любит, - о сюрреализме, Элюаре в
40-х, Рене и т.д. Давно видел и раскусил . . .
Как себя переводить? Проблема. Надеюсь . . . пыта­
юсь . . . Я тоже (см. выше) в суждениях и др. гораздо
резче, чем кажусь здесь. Грак - верный друг. Наши
друзья и хозяева (Татищевы) - П РЕЛЕСТЬ. Целую
5 8 5 раз.
Апрель
. . . По ночам без конца кричат совы! Парки, лесопар­
к и , леса и т.д. В от и слушай после этого «наших за
грани цей» - «одна картошка»! Экая чушь! Недавно
гуляли с Борей и Татищевыми по лесу - промокли, но
воздух! П ишу в кино, на экране реклама, но в зале
горит свет; могу п исать в ожидании «Бала вампиров»
Полянского. П рактически можно видеть все: киноте­
атров уйма, фильмы старые, новые, отовсюду. До этого
был у Грака, а потом у старика Корти (взял несколь­
ко кни г) , затем пообедал (37 фр.) сытно и вкусно, оп­
ровергнув предсказание Наталии Ивановны. . .
. . . Вот. На другой день. Снова встречи и т . п . Но
видел и последний фильм Бергмана. Полянский плох.
Бергман почти высосан из пальца. Зато исходил ки­
лометры, видел серебрящийся вечером Нотр-Дам (!!!),
а в ожидании электрички слушал на станции моло­
дого человека, самозабвенно и очень неплохо испол­
нявшего соло на саксофоне. Он уехал другим поез­
дом . . . Уф , какой день , сколько беготн и . Грин провел у него 3 часа - подарил еще кучу книг. Не-


399

Отрывки из писем

давно Мишо дал много изданий по искусству: Клее
и т.д. Очень интересное общение. И с Граком тоже.
Нельзя ли достать для него избранные партии Ласке­
ра? К ночи затишье . . . пытаюсь сформулировать глав­
ное: лицо мира (как писал когда-то Морису . . прости
за пустоту . . . что можно в открытке?) Через отноше­
ние слова к живоп иси . Эту последнюю вижу «на
дому)> - никому почти не известный Дали и т.д. Ви­
дел Робера Галлимара
хочу, чтобы знали лучшую
русскую поэзию. Но в изд-вах плохо. Океаны гадос­
ти и серости . . .
. . . Пишу в метро . . . разноплеменном . Провел чудес­
ный вечер у Jean Ниgиеs, с которым п одружился .
Смотрел десятки , сотни рукописей Шара (собранные
Элюаром и др.) , массу иллюстрированных драгоцен­
ных изданий, картины де Сталя, Мишо, Сима, Эрн­
ста. . . поражал своими «познаниямю> - да ведь это моя
атмосфера! Жду Рене - много говорили о нем. Рас­
сказали мне об «исторической» встрече Ш ара и
Миша: шесть лет назад. Начинаю оживать. Жить буду
в более просторных и независимых условиях (спаси­
бо Граку) , не теряя связи с Борей .
. . . Если б ы не М и ш о , я бы еще не выбрался в
Центр Помпиду (музей, где у меня много друзей). Он
завел на меня (дорого!) постоянный билет на все вы­
ставки и прочее. Смотрели изумительного Кирико и мощного (знал, что надо увидеть в полную величи­
ну), и нежнейшего (портрет Хохловой, жены ; гораз­
до лучше того, что знаю) Пикассо, и Балтюса (видел
лишь 2-3 репродукции) . П одарил мне М и ш о еще
один словарь, а на следующей неделе обещал выбрать
вместе со мной кучу книг п о искусству - чтобы
«вдохновлялся)> . Беседовали и смеялись . . . особенно
порадовали его кошки (большая - дикая ) . Опять о
поэзии холма и пр . . . Я все еще какой-то подпоручик
.

-

.


400

Вадим Козовой

Киже. Не знаю . . . Морис очень верный - активно, хотя его не вижу. Читаю его последнюю книгу. Вношу
коррективы, но все очень близко. Рене проводит курс
лечения в Монпелье - жду! Последняя книга Грака,
откровенно говоря, чужда. Крайний традиционализм
оценок - хотя много точного, верный , обязательный.
Спасибо всем .
. . . П и шу в музее Помпиду, отдыхаю перед очень
красивой картиной Baltlшs (его ценил Пикассо, ко­
торый тут всех побивает. . . изумляешься бесконечно).
Masson в картинах явно слаб (хороши его рисунки).
Есть замечательные абстракции де Сталя. Brauner го­
раздо лучше, чем я думал . Кандинский - это я знал
и раньше - иногда очень лиричен до 23-24 годов;
потом - сухость и оскудение. Джакометти не сравним
ни с кем. И конечно же, Боннар (бесподобная живо­
пись), Брак - Матисс поднадоел. Макс Эрнст очень
неровен, порой - чепуха. И т.д. и т.п. Замечательный
и чем-то давно знакомый крест Малевича. А до это­
го поел в полуамериканской забегаловке рядом ; уже
хорошо ее знаю. Удобно и быстро (quick) , вкусно.
Вокруг музея, здания - беспрерывный праздник. Тол­
пы народа. Фокусники, джаз, разрисованный старик кто во что горазд. И целуются , и смеются . . . хорошо!
М иш о любит это место. Тут много его вещей. Есть
замечательные (тушь). И рядом - современное сверх­
дерьмо. А по соседству идет «Седьмая печать» Берг­
м ана. Иду. (Чуть не ошибся и не попал на порно­
фильм) . Фильм Бергмана не устарел - изумительно
ч истый , точный и - страшный .
. . . У этой картины (Гирландайо, портрет старика с
внуком) я только что разрьщался. Сижу напротив: нет
сил. Я ее по репродукциям любил , но никакие ре­
продукции не могут дать представления . . . Лувр про-


Отr ы в ки из писе у1

40 1

сто страшен бесчеловечным океаном шедевров. Тут
надо поселиться и работать глазами и сердцем изо дня
в день, из года в год. Рембрандт, господи, непереда­
ваемо: та теплота, о которой Розанов писал, - уви­
дел ! французский век! Бешеный Фрагонар, мой лю­
бимый Шарден (!!!) - и Ватто ... Но что тут описывать?
Приезжай, вместе поглядим. Был вечером у Грина, го­
ворил и с другими.
Перед глазами Латур (Мадлен! и другое!) и боже­
ственный Пуссен: «Лето», Диоген, Орфей и Эвриди­
ка. То-то боялся я в Лувр попасть. Теперь буду бегать
при первой возможности, тем более что с середины
сентября жить буду рядом - добились, кажется. "
М ай
Хорош Б оннар? Это тебе ко дню рождения. Это
дерево ты увидишь в музее. Рене написал своим непод­
ражаемым почерком более чем добрые слова по поводу
текста о живописи и поэзии. Тина вот-вот будет, а он
надеется в июне. Обсудим разные проблемы . Завтра,
быть может, пойдем с Граком вечером в ресторан ,
литературно-переводческие дела обсудим . . .
Говорил только что с Кассу. Голос бодрый. Увижусь
через пару дней. Но умирает его жена. Так и сказал
(а перед этим я с ней говорил ) : agonisante. Н икто,
кроме 2-3 друзей, не мог с точностью сказать, жив
он или мертв. А он сразу меня вспомнил. Чудеса!
... Еще раз пробежался по выставке « Париж - Мос­
ква». Нет, плохо" . слабо" . очень мало интересного.
Даже Алоиза" . помнишь фильм о безумной художни­
це? Вьейра так себе. Множество известных имен только имена. Масса ерунды. Слушал чтение Шара
(трубочка телефонная у его стенда) : хорошо читает!
Гордящийся своим «НИ в чем не участием» Дю Буше
представлен даже рукописью. И Жака Дюпена книги.


402

Вадим Козовой

Эхма! Засела во мне эта фраза (помн ишь? О неофи­
циальном поэте: как заноза!) Я им всем прямо могу
в глаза смотреть: горько . . . холмовой удар никак не
проходит. Никакого больше смысла не чувству ю : ни­
кому не нужно . . .
Н а вернисаже Сима были его преданные друзья и
почитател и . Таким был М акс Эрнст. Увы, его нет.
Таков Мишо . . . Все в один голос говорили, что худож­
ник после этого текста (мое предисловие к каталогу,
наде ю сь, получила?) стал бы моим другом. Речь там
идет о чем-то очень важном: встреча (есть ли? да? но
где?) слова, поэзии - и зримого мира, как он явлен ,
ибо другого нет. Нужно увидеть, а значит, и слышать
единственное, что и есть красота. Кое-что (заметишь)
очень интимное.
Июнь
Вчера посетили с Борей «Париж - Париж» (Центр
П омпиду).
М асса интересного. Целая эпоха! Даже телевизоры
вкраплены кое-где: хроника 30-40-х годов (!!!) Фо­
тографии (прекрасные), стенды с литературой, кни­
ги, рукописи, фотопортреты (все мои друзья): Мишо,
Шар, Грак, Бланшо - на главном месте, илл ю стри­
рованные П ОТРЯСАЮЩ И Е издания (в том числе
Ильязда, брата Киршиа) ; с его вдовой я познакомился
на вернисаже, звала в гости. А костю мы! И , конечно
же, живопись. Изумительные веши Балтюса. Теперь
п онял окончательно - хочу с ним познакомиться.
Дюбюффе! Особенно два портрета Мишо (один знал ; другой УЗНАЛ издали), сам Мишо - и Пикас­
со, М ассон, скульптуры Джакометти и т.д. и т.п. Ве­
л и колепный Сима (по каталогу не суди, ничего не
видно). Этот визит совершил в полуобморочном от
усталости виде . . . Масса дел и забот. Описать даже в


Отры вки из п исем

403

большом п исьме невозможно. Вчера зверски порабо­
тал с Деги: он милый, без чрезмерных сложностей че­
ловек. Схватывает и находит эквивалент на лету. На­
счет Б орьки ношусь в разные места, оформление
затянулось. По этому поводу встречусь с дочерью
Georges Bataille. Не успеваю п исьма писать ( Морису и
др.) . С Тиной больше не виделся. Рене будет через 1 0
дней. Боюсь стычки из-за их книги переводов, но Н Е
МОГУ МОЛЧАТЬ. Что-то во мне надломилось . . .
. . .А сегодня смотрел выставку готики ( п о Бориной
просьбе). Больше всего поразили (и Борю, кажется) :
рукописные книги с заставками и картинками. Бас­
нословная п орой красота! Кое-что из скульптуры .
Убеждаюсь, что мастера тех лет н е знают ВОЗРАСТА
человеческого. Экзистенциальное время стоит на ме­
сте. У младенца Христа на руках у матери лицо мо­
лодого или даже средних лет человека, только малень­
кое. Старики в том же возрасте , что и младенец,
только с бородой . Есть и исключения, и они порази­
тельны. Еще прекраснее совершенство по этой же ли­
нии , вне возраста и пола - АНГЕЛ Ы . Пока время не
превратилось в механическую полую трубу, праздни­
ки (нерабочие дни) составляли до ТРЕТИ года, нет,
даже больше
1 50 дней. Пытался объяснить Боре . . .
. . . Уже можно, вероятно, тебе позвонить. Страшно
из-за папы. Что с ним , как он? Пишу тебе фатально
о ярком и даже замечательном, но жизнь складыва­
ется из нелегких буден, а вокруг немало и пошлости ,
и суетного ничтожества, и какого-то бескровного рав­
нодушия. Но есть и ЭХО подлинное, и дружба. Иног­
да выручают. Мишо, прочитав очень хорошие пере­
воды, надписал мне «Плюма» - au poete admiraЫe!
Спасибо. Благодаря Сувчинскому был на великолепном
концерте Стравинского п од руководством Булеза.
Этого последнего, вероятно, увижу. Возможно сотруд­
ничество. Или Штокхаузен? Было б ы неплохо . . . С
-


404

Вад им Казовой

живописью (разной) тоже таковое возможно. Жду
Рене , но боюсь, что Тина обиделась на мой отклик о
переводах. Увижу ее. Дни разорваны на мелкие клоч­
ки. Читаю и пишу в метро.
Долго болтали с Тиной в кафе. Она тебе написа­
ла. Ждем на днях Рене .
. . . Рене сегодня приехал. Жду звонка. Постараюсь
избежать трудных поэтических и др. тем. Но это не­
приятно. Остаюсь самим собой еще более, чем в Мос­
кве. Компромиссы и дипломатия просто не получа­
ются. Камешек бычьего сердца движется. Мишель Деги
безотказно и дружески находит с моей помощью . . .
Жак Дюпен, увы , слишком занят, однако тоже, хотя
и реже. Возможно, Грак. С Мишо поговорю конкрет­
ней о сотрудничестве. Рене? Не уверен. З НАЮ, что
ему подошло бы!
. . . М ысль о папе разрывает сердце. Пишу им. Рене
приехал вчера; напрасно я, быть может, дулся: Тина,
оказывается , звонила; трудно со мной связаться.
Встречусь в пятницу-субботу. Об этой встрече многие
спрашивают, но я уклоняюсь пока . . . увидим .
. . . письмо твое ударило прямо в сердце: днем и но­
чью думаю о папе. Боря еще раз написал в Харьков.
Слонялся целый день (мало дел - редкость), пытаясь
забыться. Чего только не увидишь в Париже, чего
только не услышишь . . . даже русскую речь. Послезав­
тра у Тони и Жерара новоселье, давно их не видел.
Н о в этот же день встреча с Рене. Что же делать, гос­
поди? Хотел бы в Харьков, но как? Тут многое исчер­
пано, в том числе кое-какие личные отношения. Как­
то незаметно.
20 и юня

. . . Рене чудесный . . . обнял, расцеловались; повздо­
рили сперва . . . потом ОЧЕ Н Ь хорошо; в начале авгу­
ста поеду в L'Isle. Н о он болен!! Ходит с трудом , три
инфаркта. Тебя и Андрюшу целует. И я.


Отрывки из писем

405

. . .Хорошо приехать сюда независимым туристом , на
2-3 недели. Летний Париж даже в прохладную по­
году кажется в вечерние часы какой-то веселой тол­
кучкой. Прямо на Сен-Жермен де Пре - шотландс­
кие волынщи к и , рядом - фокусники ; в глубине
Латинского кв. - гитаристы, джаз - кто во что горазд.
Мое положение иное. Что делал бы я без друзей! . .
Наконец был н а выставке Де Сталя. Художник силь­
нейшего темперамента, который заменяет ему метод.
Порой картины ослепительной красоты, но в конце
жизни - метания; проскальзывает КРАС ИВ ОСТЬ хотя по-прежнему пишет иногда во всю мощь. Кораб­
ли не очень хороши: спад. Огромная , интереснейшая
выставка. А вечером впервые слушал джаз: Стен Гетц.
Невысокий, крепкого, почти боксерского сложения.
И грает как-то по-кошачьи, но вдруг выпускает тиг­
риные когти. Замечательный контрабасист. Все это в
джаз-клубе; обстановка интимная: свечи , полутьма,
кто хочет, курит (я) ; разносят крепкие и другие на­
питки - или сам можешь сходить в буфет - тут же в
зале. Но все время терзали 3 мысли. Первая, чепухо­
вая: не успею на метро. Вторая - забота: неустроен­
ность и т.п. Третья - главная: Харьков, папа. И еще о тебе . . . .
Июль
. . . Близкий, и нежный, и понимающий друг - Мо­
рис, но я его не вижу, а в письмах что скажешь? Он
пишет часто ... больше, чем я . Хочу, чтобы он, его
мысль стали известны и нашим. Мишо удивлялся кар­
лику и готов вместе с другими участвовать в осуще­
ствлении холма. Но моя энергия скована; почти па­
рализован. На Ш агала надежд остается немного.
Увидим ... Только что проводил «наших» (без девочек,
но с псом), укатили на юг. Спасибо им за все, за за­
боту о Боре! А мне стало грустно невыносимо ... как


406

Вали м Козовой

хотел я удрать из Парижа! Хотя бы на 1 О дней выр­
ваться к Жоржу!!!
14 и юля. Не знаю, как с вами связаться. Звонить
в Харьков неоткуда. Сегодня операция? А тут празд­
ник, хлопушки грохают, Латинский квартал забит ту­
ристами всех мастей. Красивый город - и холодный,
и жесткий. Но в воздухе тепло, вот на душе . . . Что же
там у вас?
Женева
. . . Как видишь, успел выскочить и купить открыт­
ку (пять минут стоянки). Тут же бросил тебе напи­
санное п озавчера. Сейчас схожу в ресторан: чайку с
пирогом и фруктами. Начинаю задумываться: м.б.,
покататься по Франции? Отели есть на каждом шагу,
есть и недорогие. Если бы не проклятые заботы! А
главное - Борю устроить!!! Посмотрел в окно-хоп: «В
этой деревне Нисефор Ньепс изобрел фотографию в
1 822 году». А я-то думал: Феодул Токурсконов в 1 738 ...
Н о вот и пересадка. Буфет, местные усачи играют в
бильярд . . . М естный поезд заполнен полностью. Спят
вповалку на сиденьях с мешком под головой. Босо­
ногие. Ноги грязные. Запашок. 2-й класс. Но тихо,
спокойно. Остался час . . . до Annemasse. Читаю детек­
тив . . . . Дальнейшее поразительно до смешного. Заблу­
дился так, что . . . (не в тот вагон сел) . Пересек в две
стороны швейцарскую границу. Жоржа нет. Просидел
час у вокзала. Его телефон не отвечает. Таксист по­
мог. Я в отеле. Переночую. Ну и приключение! Огор­
чительно, но не жалею. Хорошо еще, что стражи от­
неслись снисходительно. А Жорж. . . ждал ли он меня?
Завтра узнаю. Спать не удалось. Ничего, чувствую себя
отлично. Новые недоразумения. Говорил с Люсиль в
8 часов утра. Жорж бедный ищет меня 2 часа. Нако­
нец, выясняется : он решил , что я в Женеве, а я уже
со вчерашнего вечера в Annemasse! Итак, отправляемся
в резиденцию.


Отрывки из п исе м

407

. . . Места здесь ошеломляющей красоты с чистей­
шим травяным воздухом, какого не помню или вовсе
не знаю. Вокруг - горы , в том числе и Монблан. За­
мечательный у Жоржа дом и участок. Дети - милые,
настоящие дети! но и дисциплинированные. Тишина,
солнышко, птички поют. Сидим в шезлонгах . . . впро­
чем, Люсиль и Жорж готовятся к приему гостей в мою
честь. Ах, господи, я бы тут месяц провел , да столько
забот ждет в Париже. А вчера вечером катались на
велосипедах. Ничего не забыл . А сегодня принимали
гостей на дворе, за большим деревянным столом райский уголок! И Жорж - милый, трогательный, и
Люсиль - добрая, славная. П олдня провели в Annecy
с Жоржем и детьми. Путешествие и прогулки неза­
бываемые. А ты говорила - «одна картошка»! Виды
сказочные и город - феерия! Огромное озеро с чис­
тейшей водой, вокруг горные массивы; прелестнейшие
старинные улицы с толпами гуляющих; невероятные
и ослепительные груды фруктов; замок XIV века, а
главное - каналы , обрамленные стенами нежнейших
красок, и цветы , цветы . . . Смеющиеся люди , Нбtе!
Ра!асе, сверкающий поздно вечером в центре горы . . .
·
в какой мир я попал? П очему же так трудно жить? И
почему иные люди живут в таком несчастье, уродстве
и обделенности? Хотелось бы утонуть на недельку в
этих толпах, среди этих стен, в этом влажном и чис­
тейшем воздухе. Ошеломлен.
Август
.. .Да, Париж местами дьявольски красив: открыт­
ки не обманывают. Сижу в кафе на углу бульвара Сен­
М ишель и набережной Сены. Джаз. Все эти места и
закоулки Латинского квартала - настоящий Вавилон
(сейчас, в августе); буквально все языки; л ица всех,
какие только возможны , цветов и оттенков; и все это
кишит, толчется, глазеет, жует, пьет, целуется, обни-


408

В адим Казовой

мается , поет, приплясывает, торгует, сидит, полежи­
вает, собирает монеты; это на 90 процентов туристы . . .
каковой мир быстро приедается. Срел.и тол пы одино­
чество особого рода: говорил об этом с Грином. Го­
ворил и с М и шо: вот кто умен! И не рассудочно, а
импульсивно, интуитивно, НЮХОМ редкостным. Он,
м.б., один (и Жак Дюпен отчасти) почувствовал мою
поэзию. С Шаром." горько и обидно; ведь люблю его!
Но болезни (разные - знаю!) не позволяют ему вый­
ти из скорлупы, РАСКРЫТЬСЯ, как он умел прежде
(даже я немножко увидел).
Предыдущую открытку написал в кафе, где поужи­
нал (якобы), проводив Борю домой. Не выдержал и
пошел на концерт (фестиваль) джаза. Большой ор­
кестр очень средних французских охламонов. Затем великолепный французский же квартет (известный).
И наконец - великий музыкант - и артист (целый
цирк!)
Диззи Гилеспи. Я-то думал: ну что там, его
время прошло". нет, изумителен (почти все его анг­
л и йские остроты понял): «театр для себя» - весь на
и гре и ритме. Труба бесподобная. Вместе с ним вместо знаменитого партнера (губная гармошка), за­
болевшего перед выездом, - молодой, на грани гени­
альности саксофонист: говорят, откровение этого года.
Да и все прочие на таком уровне, что, вспоминая
наши общие концертно-джазовые впечатления, стано­
вится грустновато (саксофонист временами едва ли
уступает мощному человеческому голосу, отнюдь не
стараясь, как это было модно, его подменять). Вер­
нулся «домой»: мышка моя спит; поужинал и все ак­
куратно убрал. Ах бедный, безъязыкий! Но когда слы­
шу на улице французскую речь, призадумываюсь:
богаче ли она Бориной? через каждое третье слово vachement (чертовски, здорово): вульгарный словарь и
вульгарная манера речи.
-


Отрывки из писе м

40 9

. . . 5 часов провел у Мишо ; договорился и о рисун­
ках, и о литографиях - специально для меня и по­
эзии. Надавал мне кучу своих литографий. Вот уж не
ожидал в Москве такой дружбы . М ного рассказывал
ему о Ник. Ив. Чуть легче стало на душе.
Покажи эти открытки (девочка с воланом, маль­
чик с юлой) Ник. Ив. - каков Шарден! Вернулся пос­
ле безумного дня (встал в 7.30, чтобы встретить Борь­
ку), видел уйму людей, хлопоты, беготня , но и дружба
верная. Изумительное письмо от Мориса; были у нас
всякие объяснения (мои) насчет переводов. Но как он
все понимает! И как меня любит - удивительно - н а
расстоянии . . . Совершенно взаимно. Предлагает взять­
ся за самое непереводимое и «расправляться» с фран­
цузским как хочу и умею, т.к. этот самый французс­
кий «принадлежит мне в большей сте п е н и , ч е м
многим французским писателям». Высокого же о н обо
мне мнения и слишком низкого о непробиваемо й
стене меЖдУ ПИСЬМЕНН Ы М французским и И НТО­
НАЦИО Н Н Ы М , динамическим русским . Сравнение
с Гельдерлином (как Гете и Шиллер издевались над
его переводами с греческого), боюсь, неуместно: не­
мецкий - тоже динамический , во сто крат гиб ч е
французского, который застывает на бумаге . . . пока и
чернила не обсохли. А знаешь, я понимаю, почему
М орис не может видеть даже л юбимых друзей - и
принимаю. Вчуже. Мне нужно тепло: ГЛАЗА. Видел.
Тепло . . . от моих предков; глаза . . . так далеко от них!
Вместе с Морисом , однако, говорю: будем благодар­
ны времени, которое свело нас вместе. У него изум и ­
тельное бескорыстие мысли, н о в этом затворничестве
(понимаю, что так может быть «ближе к другим » )
нечто о т «изыди» . . . Нет! Не согласен!
. . .Жак Дюпен на днях увидит Шагала. Мы не на­
деемся. Н о пусть скажет (да или нет). Тогда - к
М иро; Жак с ним давно дружен; но возраст!! ! В Сен-


410

В ад и м Казовой

П ол ь он мне советует съездить в сентябре-октябре;
там, по ero рекомендации, меня и поселят на несколь­
ко дней у Магта. Интереснейшая скульптурная выс­
тавка первой половины ХХ века - видел каталог. Хо­
чется и места тамошние посмотреть. Ведь ни черта не
видел! Странная поездка . . . Но - взялся за гуж . . На
чердаке у меня нестерпимо жарко; в 6-7 часов убе­
гаю электричкой в Париж. Прожига ю деньги и жизнь
в кафе (мороженое, чай с пирогом) , потом в кино.
Чужой быт и повседневность освоил - а ведь как
страшился поначалу!
. . . А пока снова был в Лувре: туристы толпами ужас! Посмотрел бегло и не до конца Египет. Мол­
чание! Но все же . . . поразительное фигурное ритмичес­
кое движение в некоторых папирусах. Египет надо
смотреть 1 ООО раз. И то мало. Одна мумия с печаль­
нейшей маской чуть с ума не свела. В итальянском
зале смотрел Леонардо, Рафаэля (особенно малень­
кие), Веронезе!!! эти сумрачные подчас тона . . . и Ти­
циана, которого - как всякого живописца по суще­
ству - ни одна репродукция не передает. Дрожь
пробирает. Еще раз: Пуссен, Рембрандт. Лоррен на
фоне строгого, почти сурового и бездонного Пуссена
меркнет. Не вынес, убежал. И ведь, в сущности, еще
ничего не видел! Кусок фрески Боттичелли , малые
голландцы . . . погоди! Поездка сразу вдруг приобрела
смысл. Делакруа ПОРО Й на уровне величайших. Нет,
ничего я не знал и не понимал.
.

Сентябрь
В понедельник - отпевание Нины Алексеевны.
. . . Эта вот картина ( Н . Пуссен. Лето, или Руфь и
Вооз) - в мировой живописи таких немного, ни од­
ной такой в репродукциях не получилось. Все гораз­
до темней, перспектива огромней и строже . . . я чуть


О грывки из писем

41 1

не спятил от потрясения . Пойдем вместе смотреть. А
пока . . . провел 3 часа в телефонной будке . . . Говорил
с Жаком Дюпеном , без которого скучаю . . . и он тоже.
Скажи Ник. Ив-чу: это Жак написал поэму о Мале­
виче, о которой я в Москве говорил. Эта дружба - ра­
дость настоящая. Жюльен Грин - подлинно добрый
человек; вот уж не ожидал такой привязанности .
Сколько он для меня сделал: и как тревожится о Боре;
все время что-то придумывает. Я ему вчера пропаган­
дировал лучшие романы Бланшо. Вместе зашл и к
Галлимару - смотрю, он уже с одной из упомянутых
книг, будет читать. А мне своих надарил и надписал
целую библиотеку: в том числе редчайшие издания.
Когда читать? нужны бы нам с Борей 2 комнаты .
Иначе . . . не знаю. Хотелось бы перевести для « Про­
гресса» Жака Дюпена. Говорил с Аней. Он - лучший
из этого поколения, а как я его полюбил - сто раз
тебе писал. Очень ему понравилась Паутинница. Хо­
чет еще. Но когда? Хочется надеяться, что как-то
организую наш с Борей быт. Но сидеть с Жаком или
М ишелем можно только поздними вечерами: л юди
заняты! И так внимание ко мне - настоящее чудо в
здешних условиях. Ах, как бы папа порадовался . . . ведь
он столько тщеславных (без иронии, но с улыбкой)
надеЖд со мною связал. Без этой теплоты в ледяном
мире легко удавиться. Н о отплатить я могу только
словом, которое требует воли и самоотдачи до кон­
ца. Поймите! А пока смотри, разглядывай картин ку
(Жорж де Ла Тур. Шулер с бубновым валетом). До­
говорились с Мишо пойти вместе на какую-нибудь
выставку, но из-за хлопот нет времени. И настроения
нет: жив ли папа?
. . . Вы с Андрюшей, вероятно , в Харькове, никто не
отвечает. Описать последние дни немыслимо - кру­
говорот! С Тиной сердечное и дружеское взаимопо-


412

Вади м Казовой

нимани е , кроме русской поэзии. Смотрю только что
вышедшую антологию переводов - Рене и она. Тют­
чев и Гумилев (??). Больше всего Мандельштама. По­
цапал ись. Если Рене появится - ничего не переме­
нилось между нами. Ужасно, до ярости раздосадован
русским разделом антологии Шар - Жолас. Выскажу!
Антиб
. . . Внизу, под этой стеной (крепостной вал XVI века)
сейчас этнографический музей , а раньше отсюда пуш­
ки пал или по пиратам. Эх, тебя бы сюда. М оя ком­
ната в отеле (центре Антиба) называется Жозефина.
Быть мне императором. Пробуду лишь 7-8 дней, а
хотелось бы месяц. Сегодня же отправляюсь в Сен­
П оль де Ване, в Fondation Maegt, где меня ждут. Ря­
дом живет Шагал, может, увижусь. Тут вокруг уйма
музеев. Завтра съезжу в Ниццу. Но все думаю о вас,
о маме бедной, о папе . . . Проезжал поездом Авиньон.
Мог бы и к Рене, но с меня довольно . . .
. . . Сегодня прощался с Сен-Полем. В первые про­
шелся далеко по горбатым улочкам, за крепостные
стены, где жгли опавшие листья. Я не знал , что та­
кая красота существует не только в сказках (городок­
то сказочный), что в ней живут живые люди, носят­
ся живые ребятишки. Такое ощущение было, что
теперь можно и . . . уйти. И до слез не хотелось, не
хочется возвращаться к неразреш имому и безыс­
ходному.
. . .Да, начать бы нам жизнь на юге, в Антибе, на­
пример! Н ицца, Канны, Монте-Карло, рулетка . . . От
этого иным светом озарилась бы наша дальнейшая
жизнь. Я буду об этом размышлять. Будете с Андрю­
шей купаться, а я, боясь за легкие, чуток обмачивать­
ся. У моря больше люблю вечером сидеть. А осталь­
ное время - прогулки , поездки. Знаю там каждый
уголок. Обед - в ресторанчиках, кафе да и дома. От


Отрывки из писем

413

избытка нарядов, продуктов, плодов и прочее у тебя
закружится голова. Но, конечно, нет лихорадочной ат­
мосферы нашего родного сов. курорта. Такого нарочно
не придумаешь. Замок Гримальди (в нем музей П и ­
кассо, так себе). Там же, в Антибе, покончил с собой
Николя де Сталь. А Ларионов, кстати, умер в Фон­
тене-о-роз: знает ли это Николай Иванович? Так и не
попал я к его жене. У жены Ильязда по приезде по­
бывал: скучная библиотечная дама. Да и все мои пер­
вые встречи , визиты сопровоЖдались неотвязной тре­
вогой.
Париж
О ктябрь
. . . Вот у этого моста я теперь живу (набережная
Пон-Мари) и уже давно красот не замечаю. Как ви­
ди шь, и М ишо тебя Ждет и хочет познакомитьс я .
Много о н говорил мне вчера о том, как безустанно
приходится сражаться против навязываемых почестей
(и больших денег) , Академий , Нобелевских преми й и
т.д., причем он не ломается и не кокетничает - на­
турален «без балды». А разговор этот в связи с музе­
ем Р.Ш. и т.д. М ишо, кстати, посоветовал мне все же
(он знает мою историю) книгу Шару послать. Что я
и сделал . Того, кто написал СТРИЖА, любл ю , как
прежде. Но где он? Его нет. А вот Нобел. премию о н ,
кажется, ·вскоре получит. М ишо тоже «значится», но
скорее Шар . ( М ишо отказался бы.)
Декабрь
. . Я хочу, чтобы ты меня хорошенько поняла. СЕ Й ­
ЧАС я в Москву не вернусь, даже если откажут в
продлении визы. Еще недавно у меня были сомнения ;
теперь их не осталось. В Польше творится кошмар и
льется кровь. Арестовано пятьдесят или более тысяч


414

Вми�1 Козовоii

человек. Сообщения противоречивые, страна отреза­
на от всего (кроме «социалистического» - да еще в
единственном и специальном числе) мира; есть сведе­
ния, что сотни и сотни людей направляются самоле­
тами в СССР. Судьба их, как понимаешь, незавидная.
Мои чувства ты должна понять. Ужас и отвращение.
Западные правители в своей обычной роли . . . за ред­
кими исключениями. Тон их, правда, меняется , ста­
новится жестче , но ничего конкретного. В Париже
была большая демонстрация , отмеченная . . . стычками
голлистов и леваков. В понедельник по решению всех
профсоюзов (за исключением коммунистических, но
и там многие присоединятся) на час остановится вся
работа во Франции; будут гудеть автомобили и заводы.
Демонстрации в Польше превращаются в побои­
ща; в Силезии кое-где убиты шахтеры . Французское
телевидение в новостях отводит этим событиям льви­
ную долю времени . . . хотя сведения просачиваются с
трудом . Варшавское радио снова обрушивает антисе­
митскую пропаганду. Со дня на день ожидают мас­
сированную «братскую помощь» . . .
. . . Был с Миш о н а выставке мексиканского искус­
ства. Тольтеки - поразительная мощь! А Мишо со
мною очень дружен, всем интересуется. Несмотря на
мою грусть-тоску, иногда хохочем вместе до слез. А
звонил тебе вечером от Грака; потом сидели в ресто­
ране, отогревались - на улице мороз с ветром . . .
1982 rод

Январь
. . . Скажу тебе просто: самые безысходные, взвин­
ченные, заполненные изнурительной борьбой и бить­
ем о стену московские денечки - ничто по сравне-


Отр ы вк11 1 1 з п 1 1 с см

415

нию с нынешним. Сколько бы ни рассказывал, сколь­
ко бы ни описывал , настоящего впечатления и кар­
тины не передашь. В М оскве-то передышки бывал и ,
порой длител ьные . . . тут же все хочется повторить
словечки бесподобного Аввакума. Особенно это (ци­
тирую по случайно подвернувшейся книжке): «Также
с Нерчи реки паки назад возвратилися к Русе. Пять
недель по льду голому ехали на нартах. М не под ро­
бят и под рухлишко дал (воевода Пашков) две кля­
чи, а сам и протопопица брели пеши, убиваюшиеся
о лед. Страна варварская; иноземцы немирные; от­
стать от лошадей не смеем, а за лошадьми итти не
поспеем - голодные и томные люди. П ротопопица
бедная бредет-бредет, да и повалится - кольско го­
раздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной
томный же человек на нея набрел, тут же и повал ил­
ся: оба кричат, а встать не могут. М ужик кричит:
" Матушъка государыня, прости!" А протопопица кри­
чит: "Что ты, батко, меня задавил? " Я пришел - на
меня , бедная , пеняет, говоря: "Долъго ли муки сея,
протопоп , будет?" И я говорю: " Марковна, до самыя
смерти!" Она же, вздохня, отвешала: "Добро, П етро­
вич , ино еще побредем"».
Место это я испокон л юбил «до безумствия» (а
прочел Аввакума впервые в неповторимое 1 1 августа
1 957 г., когда скрывался от разыскивающего меня п о
всей М оскве КГБ в п арке Горького, есть - и л и
была - там библиотека) , знаю его почти наи зусть,
поставить эпиграфом можно к моей «Улыбке» - и
всей моей злополучной жизни. Готов повторить сло­
во в слово и Марковну, и Петровича: их голоса во мне
живы неразделимо. Это л и , киса, ЛИТЕРАТУРА?
И еще: глупо, несправедливо и просто неверно ис­
торически видеть в протопопе «гениального» фанатика
и изувера. Если хорошенько вдуматься - его дело


416

Вади м Козовой

правое; раскол дорого обошелся России и, быть мо­
жет, окончательно ее погубил .
А что касается темперамента, то и тут сродство чув­
ствую полное. И от этого сродства ни за что не отка­
жусь . . . если сил достанет.
В русском слове Аввакум - как Толстой, Тютчев,
Гоголь, Хлебников . . . на какой язык можно это пере­
вести? Н екуда. «Умные» головы (и даже без кавычек)
иронически поставили бы рядом: Аввакум - и Дан­
те? Аввакум - и Сервантес? Аввакум - и Гельдерлин?
Но эта иерархия дурацкая и энциклопедическая. Лю­
бимая моя « Повесть о двух братьях» (египетская) в
моем сознании стоит Вергилия, Петрарки и Паскаля.
Н а том стоял и стоять буду. Мужицкая прямота до
последней точки М алевича для меня во сто крат до­
роже самой «живописной» живописи . . . которую ведь
люблю! Скажем, М атисс, Боннар: есть лучшее из луч­
ших! Но опять же: самая бесподобная живописность еще не П РАВДА. Пикассо побивает всех: но и здесь
не то. Самое ценное в конструктивизме - тоже мера
и глаз, только глаз. Рад я , что НИХ ( Н . И . Харджиев)
почувствовал, что хотел я выразить - еще уточню.
Добавлю и скажу лучше ... е.б.ж.
И опять: не в иерархии дело. Достаточно пройтись
по Лувру: какие итальянцы, какие Ватто, Шарден, не
говоря уже о Пуссене и, конечно же, Рембрандте, ко­
торому подобных нет! Вот у него, у Пуссена порой, у
Веласкеса обнаруживаем ту за-живописную правду,
каковую мало кто в этом искусстве действительно
умел «резать». Врут музеи . И еще больше врут глаза
их посетителей.
Улыбаются правдивые, пусть и кажутся на первый
взгляд закоренелыми угрюмцами. Остальные плутуют,
шельмуют, хихикают и строят постные рожи . Как же
однако - надо! - и в них улыбку в зародыше разгля­
деть? Искусство! Вот именно: это и есть искусство.


Отрывки из п исем

417

. . .Для работы совсем не остается покоя, а значит,
и времени. Читаю редко, залпом, вдруг по ночам. «Хо­
зяин и работник». И - совершенно по- новому «Фальшивый купон». Бешеная и совершенно ошелом ­
ляющая вещь, открывающая - и по сей день - но­
вые, столь близкие мне пути. Спиралевидная статика.
Я хочу повторить для тебя - пока не угасло - то,
что написал сегодня Морису. Часто, без конца, жа­
ловался я тебе, ему, Н ИХу, М иша на одиночество:
вечная жалоба тех, кого именуют «поэтами». Но в оди­
ночестве этом, где нет, казалось бы, никакого просве­
та, обнаруживается - сквозь безмерность тайного же­
лания, на краю натянутого каната - граничащее с
немыслимым преимущество. Внезапно приходит день,
когда в этой безводной, плоской и без единого облач­
ка пустыне, как гром среди слишком ясного неба, на
тебя обрушивается дружба, которой и быть-то не мо­
жет. Кого благодарить? Некого. Нет у дружбы адре­
са, ни в себе, ни вовне. И время, времена, погибел ь
и смерть не враги е й , а лучшие сообщники. Лицо не­
наглядное любимо потому, что смертно. И там, где
стираются окончательно братские, сестринские очер­
тания, где голос становится шепотом, а затем молча­
нием (все равно оставаясь ГОЛ О СО М ) , где нельзя
«потрогать» и «погладитЬ», именно там Пушкин це­
лует Хармса, Батюшков ходит в обнимку с Кафко й ,
М и ш а выкидывает коленца рядом с Розановым , а
Нерваль бормочет на ухо Тютчеву . . .
. . . Куда движутся эти люди (открытка с репродук­
цией голландского мастера XVII века «Зимний пей­
заж с охотниками». - Е. И. ) в лютом морозе, в этом
трескучем безмолвии , где все онемело: ледяная река,
скорчившиеся зловещие деревья, мельница в снегу и
сизое с белесым небо? Только дымок над крыше й , да
птица одинокая и бестрепетная, которая, глядиш ь ,
14. Заказ

№ 1228.


418

Вм и м

Казовой

вот-вот рухнет, скованная стужей . . . Движутся они в
тепло , в четыре стены , к ночлегу, куда ведет всадни­
ка весьма легко одетый провожатый . . . К ночлегу, в
тепло! Этого и хотел бы я нам всем пожелать, если
бы не страшился , морозом обученный , беспомощных
и бьющих мимо цели заклинаний . . . Андрюше же пе­
редай , что его рассказ очень понравился Мишо, ко­
торый полностью разделяет мою - с поэтическим
крайним выводом - мысль, что стоит этот рассказ за­
читать и без «якобы» увековечить. В ответ Андрюша
может сочинить рассказ или написать что-нибудь иное
занятное для Мишо, М ориса и других своих замеча­
тельных поклонников. Есть в нем (давно заметил, еще
с «живописных» времен) стремление поразить и оше­
ломить - то, что именуют тщеславием и что достой­
но лучшего именования . . . это и есть тяга к красоте и
совершенству - и не высосанным из пальца, а взя­
тым играючи, на лету. Этому «тщеславию» надо уметь
предоставить простор.
Сентябрь
. . . Когда я говорю тебе о многочисленных дружбах,
ты должна делать скидку на обстоятельства. Соответ­
ственно и слово это охватывает слишком неравнознач­
ные отношения. Да и число их, за неимением време­
ни и сил, резко поубавилось. Без всяких скидок зато
могу говорить о Жаке Дюпене; отлично понимаю,
п очему его так любил Рене - и совершенно не по­
н имаю (не хочу понимать!) одностороннего разрыва.
Провел сегодня вечер с ним и Кристин и вдруг со­
всем забыл состояние утопающего без соломинки.
Поэтически и человечески (едино! и это для меня так
важно!) у нас почти братская близость. Если бы ты
могла быть рядом! Помимо всего, Жак очень мне по­
мог во всех отношениях. Только на месте ты могла бы


Отрывки из n исе �1

419

понять, какая редкость такая дружба, какое исключе­
ние. Дома нахожу спящего Борьку; его молчан ие
становится невыносимым . . .
. . . «Драги брега Сенеки» струятся - отражаются рав­
нодушно под осенним солнцем. Мишо вернулся с юга;
говорили с ним о рисунках и возможных литографи­
ях. Среди мне подаренных есть несколько высшего
класса. Тем временем неожидан ность - перелагают
меня на немецкий.
. . . Марьяна Сувчинская умница и с замечательным
вкусом. Говорит, что немецкий перевод более чем хо­
рош. Морис вчитывается. Написал мне чудесное пись­
мо о поэзии. От Моник знаю, что он перевел (!!) что­
то мое, но, кажется, не решается показать. П олучил
от Жюльена Грина очередной том его дневника; о нем
будут много писать, огромные интервью, передача по
телевиденью. О преданнейший любимый Морис! Он,
ненавидящий м и крофоны и пустую болтовню о б
ecriture, решил - в ответ н а . . . сказать о б о мне с чте­
нием поэзии .
. . . Кажется , удалось - чудовищными усилиями и
отважным изобретательством «перевести» лермонтов­
скую вариацию. Мишо настаивал , спасибо ему. Если
не обманут и это французское издание п оя вится ,
очень хочу видеть этот текст. Жак вернул ся , сразу же
позвонил. Завтра к нему поеду. Вернейший и люби­
мый друг. А вообще вижусь мало с людьм и . П о моей
просьбе Морис Жаку написал (в ответ на посланную
книгу) и спрашивает, почему Р.Ш. со мной поссорил­
ся. Вот те на! Морис не знает, что и с Жаком у Шара
никаких нет отношений, что он с ним расплевался после 30-летней теснейшей дружбы! - без всякой
причины. И главное, сколько я Морису ни писал на
эту тему (и «конкретно», бесстрастно , и яростн о ,
озлобленно), о н н е может представить себе, что его
1 4*


420

Вадим Казовой

любимый поэт (и друг - весьма далекий . . . ) «плохо
состарился» (по выражению Сувчинского), что это
просто-напросто мелочный , сквалыжный, вздорный,
тщеславный старик-самодур, который давным-давно
пишет по инерции и старается убедить себя, что каж­
дая его строка достойна пафосского мрамора. До чего
докатился! В Lisle-sur-Sorgue открывается музей Рене
Ш ара, куда он отдал рукописи (те, что не успел про­
дать), картины (не так уж много ; больше хвастовства
по поводу друзей-художников, чем картин), рисунки,
первоиздания (!!), корреспонденцию и т.д. На откры­
тии музея он будет САМОЛ И Ч Н О присутствовать
вместе с министром культуры (дурак, не читающий
книг! Шар говорил мне о нем с отвращением . . . объяс­
няя, почему он не может к нему обратиться, чтобы
мне помочь) . По сему случаю Миттеран послал ПО­
ЭТУ восторженное письмо. Ах, тошно. Возможно, я
напишу ему и потребую назад свои письма. Не хочу
я , чтобы в них рылись. Если бы увидел его теперь,
влепил бы ему по морде. Вот так! А пока никак не
решусь отослать ему надписанные им (в Париже)
книги . Хочу прибавить коротко : ИУДЕ!
. . . Может быть, попытаюсь все же написать что­
либо в «Экспресс». Колеблюсь . . . Но происходящее в
Польше буквально заставляет меня трепетать. Не со­
мневаюсь, что начиная с Афг. мир находится НА ПО­
В О РОТЕ. «Серебристые» дряхлеют и слабеют, что де­
лает их особенно опасными (если руки не коротки) .
Н о теперь и страусовый Запад для меня яснее. И по­
прежнему я хочу (невозможно иначе) видеть мир как
ЕДИ Н О Е ЦЕЛ О Е , а не в манихейских категориях
(они В ЕЗДЕ преобладают - хотя с разными точками
отсчета) .
. . . Счастлив, что сумел перевести Вариацию памяти
Кости - чего только не придумал! Жаку показал (мы
с ним доработаем), а в понедельник - Мишо. Тут я


Отрывки из писе м

42 1

действительно «во весь голос». Работал с остервене­
нием, без сна, с чифирем и снотворными поперемен­
но - зато азарт, какого давно не было. И еще раз убе­
дил с я , что поэзия для меня - Ф И З И Ч Е С К О Е
спасение, как чудодейственное лекарство. Плевать на
бессонницы , на туберкулез и проч.
1983 ГОД

Январь
. "Бьюсь над многочастной вариацией ( помнишь?
«а мне много не надо райские куши и детишек окон­
чательная победа над врагом»). В первой части лишь
два слова заменил. В длинной («фил он овской», п о
словам Н . И . ) второй меняю напропалую, хочу взвин ­
тить кое-где ритм и избавиться от пустословия. Увы,
сижу не первый месяц". Хотелось бы также завершить
кое-какие еще в М оскве начатые вещи (а иное здешнее), чтобы включить их в вариацию , сделав ее
и впрямь многочастной. Но чувство речевой свободы
и безграничности мне только изредка снится. К тому
же и тревога давит, душит, гнетет. И чувство Н ЕНУЖ­
НОСТИ , которое в миллионы раз хуже московского
(бывало, я не забыл) .
. "Общения мои - телефонные, но с М и ш о они
прерываются посреди разговора: у него телефон ис­
порчен. Позвонил литографу, который восхищался
Мишо, его пунктуальностью, упорством в поисках,
неутомимостью и верностью мне. Три-четыре месяца
подряд еженедельно посещал литографическую мас­
терскую (а это от него весьма далеко) - теперь рабо­
та окончательно завершена. Литограф (швед), один из
лучших мастеров, столько от М ишо обо мне наслы­
шался, что хочет книгу непременно увидеть и про­
честь в верстке. Зайду на днях. У Мишо - прежде все-


422

Вадим Казовой

го, поэта - восторженных почитателей, сама понима­
ешь, масса: во всех уголках света. Изводят его те, что
видят в нем «учителя жизни». Я несколько раз слу­
чайно сталки вался у него (в основном женщины) ;
бывают «случаи» пронзительные . . . Что же это в нем
изменило? Ничего ровным счетом. Он не Борхес, не
Шар: от Нобелевской и множества других - давно
отказался наотрез. . . хотя были времена, когда деньги
очень бы ему пригодились . . . Важны общения, друж­
б а , но важна и л ичная «корысть» . Другого такого
французского читателя я, конечно, никогда не встречу.
Жаль, что Н И Х не собрался написать ему несколько
( по-русски!) слов . . . небольшое ведь усилие . . . а я бы
уговорил М ишо без труда Н ИХа пригласить, мы с ним
когда-то обсуждали .
. . . Ах, как грустно видеть Мишо в беспомощном
состоянии : еще две недели назад - попрыгунчик, а
вчера при мне - он-то, гордый! - уронил голову в
л адони и чертыхался, едва сдерживая стон. И при
этом упрям! хочет довести дело до конца и занима­
ется каждой мелочью. На сей раз я ему помог и от­
нес новые великолепные рисунки в литографскую
печатню. П оведение издателя - безобразие и позор.
Сущая акула капитала, при всех его благовоспитан­
ных и слащавых манерах. Верность и дружба Мишо
всех п оражают; что там ни говори, это «положитель­
ная сторона» на фоне моих мытарств и страданий.
Тревожусь. Сегодня позвонил он мне с утра, ночь
провел страшную, ничего не ест, никого рядом нет (я
предложил фрукты привезти - отверг), но договорил­
ся с издателем о «решающей» встрече: он, я и Жак
Дюпен. Через несколько дней. Как сможет он пере­
двигаться? Не сможет - пойдем мы с Жаком. При
всем том изысканно внимателен: «Вы вчера скверно
себя чувствовали. Вам лучше сегодня? Я вас не раз-


Отрыв ки из писем

42 3

будил?» Не только гений, но и пережиток вымершей
начисто человеческой породы .
. . . Наконец-то видел литографии. Пришли в мастер­
скую Мишо и издатель. «Полный сбор ». Есть две­
три , которыми я не очень доволен. Но штук 5 - 6 изумительные, особенно рыбы в голубой штриховке
(я просил) и с коричневой подцветкой , а также не­
что растительно-неописуемое. Всего 1 5 литографий ,
в том числе две двойные. Это - сверх всяких ожида­
ний (когда-то речь шла о 2-3). П оэтически-художе­
ственное изделие с послесловием может быть готово
в самом ближайшем будущем. Говорили о выставке.
Лучше всего у Maegt- класс! и друзья . . . Там сделают
каталог и т.д. С Жаком Дюпеном не успел потолко­
вать, но Кристин об этом сказал. М ишо обещал по­
звонить, встретиться и обсудить!
. . . Позвонил М ишо, позвал обедать, но я еще и не
завтракал. Пришел позже, смотрел первые пробы л и ­
тографий. Восемь штук, одна и з них - двойного фор­
мата. Мишо долго объяснял мне, в чем тут родство с
моей поэзией (которого он хочет добиться) , но я , от­
кровенно говоря, не совсем понял. Предложил сделать
еще несколько и спросил, в каком бы я хотел духе.
Я показал ему кое-что в Saisir (человекодвижение, в
т.ч. карабкающиеся, в конце . . . ) ; он обещал попытать­
ся. Был, как прежде, как в лучшие дни , участлив и
сердечен, настоящий друг. Говорили мы о тебе мно­
го, о моем положении и т.д. Показывал Андрюшины
и Борины фотографии. Красавец Андрюша произвел
фурор. О Н ИХе тоже говорили . Надписал он мне (за­
мечательно) новую книгу." о детях и детском твор че­
стве. А тебе П РОСИЛ передать, что будет ОЧЕ Н Ь рад
твоему письму: пусть на плохом французском (я ска-


424

В ад и м Козовой

зал, что ты стесняешься, а он говорит: «На плохом
французском еще лучше! Больше правды!»). И опять Ц ВЕТНАЯ улыбка. Ах, Ириша, свобода незаменима.
Снова это понимаешь, видя солнечный предвесенний
П ариж. Никогда не способен я был привыкнуть к
рабской покорности, и, видимо, ничто более меня не
изменит. Смиренный и по-своему непутевый Пастер­
нак, утонувший в даче, в семье, в фальшивых друж­
бах, в непролазной людоедской эпохе, до чего же он
смел , отважно безрассуден перед судьбой, так и из
каждой строки его дивной, сверхприродной (что бы
он ни говорил ) поэзии: «Бей меня в лёт!» О, как
л юблю я эти строки . . . кроме последней (скорого­
ворка. . . )
. . . П озвонил Сувч инский. Выразить сочувствие и
безумный восторг по поводу моего Валери. Чего толь­
ко он мне не наговорил. И о моей поэзии! Вот уж дей­
ствительно читатель. Ему кажется, что французы тоже
поняли и раскусили, готов опубликовать свой отзыв
о кни ге , когда она появится. Б . м . , это еще лучше.
Кстати, знаешь ли ты, что Сувчинский (редактировав­
ш и й «Версты» со Св. Мирским) публиковал фрагмен­
ты « 1 905» до появления поэмы в Москве? И другие
вещи Б .Л .
. . . Жаль, что нет больше у нас детей. Теперь я, быть
может, не так глуп и слеп; кое-что хотел бы пронаб­
л юдать. Впрочем, многому научился у маленького
Андрюши. Есть ли у тебя коллекция его ранних ри­
сунков? Не выбрасывай! Вспоминаю, как набрасывал
о н несколькими штрихами «изображения» на отдель­
ных л истах с пулеметной скоростью. А теперь появи­
лась у него «техника», и даже в лучшем, почти авто­
матическом, работает он «профессионально». Меня
интересует связь рисунка с речью (которой я одер­
жим ) . Правильно заметил Мишо, что все начинается


Отр ы в к и и з пи се м

425

у ребенка с КРУГОВОГО МАЗЮКАНЬЯ, т.е. с по­
вторения. Вот это спирально-повторное (разворачи­
вающееся во временном БЕЗ РАЗВ ИТИИ) построение
я кое-где воспроизвел в прозаических фрагментах.
Спиральная статика. А в нее вбивается гвоздь.
Февраль
. .. Только что Сережа Артамонов позвонил: Борис
Всеволодович умер. Не услышу больше: « Вадимчик!»
Господи, тяжко. Завтра Сережа с Наташей устраива­
ют в Медоне скромную панихиду . . . Думаю о Борисе
Вс.: замучили его - и так и не позволили встретить­
ся с Н аташей. Обо всем этом думаю беспрерывно,
душа стонет и сострадает, но ничего толком не го­
ворит: надо ли эту беду разделить до конца НА М Е­
СТЕ - или же в ужасе плюнуть на горемычную и
непутевую . . . Нет, конечно же, плюнуть не смогу н и ­
когда; если остаться" . только с нею, чтобы еще точ­
нее и лучше высказать невыразимое. Если не издам
3-ю книгу, значит, все без толку. Нет уж, скажу, что
слабость моя подсказывает.
. "Хотелось бы верить, что в один прекрасный день
мы наконец увидимся и м ое много-десяти - летнее
письменно-ублюдочное сосуществование завершится
раз навсегда. Знаю, знаю прекрасно , что в этом эпи­
столярном жанре с юношеских лет нашел я какую-то
сомнительную замену истинному заклинанию, но ведь
дорос уже, казалось бы, до других, настоящих - и
бисером обе подушечки . . . - так зачем же играет со
мною жизнь в кошки-мышки, заставляя опять и опять
искать подмен и подделок? Жизнь непутевая! За ко­
торую должен до последнего часа просить у тебя про­
щения. Заклинаниями только цепляюсь за соломин­
ку. . . потому что с молодых, с детских лет на душе
падающая тумба и последний каюк: так - со смехом


426

Вадим Козо во й

и через смех - только и видится пропадущий мир.
Оттого-то трудно найти с кем-либо общий язык. . .
После звонка тебе и вкусного ужина с друзьями
затронул я в разговоре с ними кое-что наболевшее . . .
и еще раз убедился, какие мириады световых лет раз­
деляют и с теми, кого любишь. Ничего нового. И дело
даже не в нагромождении предрассудков, которое
скрывает и от лучшего взгляда гноище Иова. Н ет. Не
из этих корпускул создается пелена - и не здешней
только жизни она обязана. В Москве, кстати сказать,
то же нагромождение, хотя корпускулы иначе окра­
шены . . . . да только и там пелена (часто убеждался) не
ими создается: редкостная душа на свете обращена к
пустыне и падающей в ней звезде. Достоевский не
с пособен был вынести пожиравшего его провидчес­
кого огня и строил себе какие-то «вечные развалины
Трои» с успокаивающими глаза и мозг «военно-поли­
тическими маневрами». И, разумеется, как всякий сла­
бый смертный, искал козлов отпущения: католицизм,
жидочки, полячишки ... куда ни повернешься - у каж­
дого свой КОЗЕЛ . Одно ясно: разумея ли козла на­
стоящего, приносимого в жертву богу взыскующему,
и л и какие-то призрачные (хуже всего « идейные») ,
совершенно произвольные ( в этимологическом смыс­
ле) фикции , которые в М ЕРУ их призрачности обо­
рачиваются пыткой, муками и океанами крови . . . Ка­
кая же кровь вопиет во мне? Кто бы ни были эти
козлы (тут я тебя удивлю!), как только я их таковы­
ми осознаю . . . немедленно сердечко прыгает. . . тотчас
возвращаю им полное и безоговорочное право суще­
ствовать без заклания. Да и спросить хочется первым
делом: «Кому? Назовите своего бога!» Нет, никто (по­
чти) не назовет. А и назовут - козел все равно пере­
весит. Поди объясни . . . Говорят на языке, заученном
с детских лет, а воображают порой, что создают но-


Отрывки из писем

427

вый ! Окруженные со всех сторон всеми мыслимыми
и немыслимыми КОЗЛ ИЩАМИ , отпускают себе гре­
хи нечистой совести, которой бремя нынче на каж­
дом из нас, гомункулов, - как на Достоевском его
провидческое проклятие . Уди вляет (и в умнейших
людях) легкость этого удобного безмыслия, готовность
к легковерной подмене. Не хочу попасть в западню :
ведь, может статься , создаю для себя тоже «козлят» в
отпушение". как делается это нередко в России . Нет,
не право , а лишь долг ясновидения накладывается
единственным опытом невиданного и невысказанно­
го горя.
Говорю путано. В этом надо получше разобраться.
А тема (и взгляд) древняя . . . Ничего нового никто из
нас не скажет. Лишь еще раз неповторимо проживет.
Но говорить порой хочется до остервенения: тут не
только молчу, ни о чем всерьез не говорю . . . но ни­
кто не догадывается, чем я живу и какие во мне бро­
дят мысли . . . а у поэзии , разумеется , ч итателя нет.
Лучше всех ее, быть может, прочел Мишо, да и тот,
мне кажется, ничего, кроме «ярости» и «воинствен­
ности», не разглядел.
Нужна ежедневная работа, ежедневное чте н и е ,
ежедневная мысль - и ежедневная точка приложения
для нее. Ничего нет и не предвидится! Читатель мог
бы найтись в России (огромная все же страна!) - н о
там печататься негде.
Перечитал «Детство Люверс». Это я на бумаге (в
поэзии тоже) такой задиристый, и крикливый, и «веч­
но бездомный». А на самом деле цепляюсь, как ре­
бенок, за каждый памятный уголок, ахая от неизвес­
тности известного и его острой солнечной теплоты.
Этот дом - русское слово, поэтическое русское сло­
во, которое, казалось бы, под любым небом заигра­
ет, дай только книгу в руки, да ведь нет ему иного


428

Вадим Козовой

воздуха, кроме того, каким дышал с детства, и нет ему
иных звезд, кроме знакомых и вечно обновляюших­
ся голосов, интонаций, смеха, шепота, слез. Помнишь,
как читал тебе странную исповедь, обращенную к Кор­
.мышкину? Вот! Хотелось бы глупо, беззашитно, по-ше­
нячьи верить, что есть мне в том краю четыре стены
и что оставят меня в покое, чтобы играл своей мыс­
л ью без непомерных тревог, в окошко поглядывая,
вашей близости радуясь и слово наше русское с от­
ливом изумрудным нанизывая на свою, ни на что не
похожую нить. Может быть? не может быть? Здесь м ожет л и б ыть? Есть уже опыт; думаю - невоз­
можно".
Тот голос, что прорвался в четырех-пяти странич­
ках третьей книги, дорог мне бесконечно. А Сувчин­
ский «Исповедь» не понял. Сказал (полтора года на­
зад ) : « Тут говорит герой Достоевского». Понимаю
(«подростки») . . . но не думаю. Много в этой книжице
сора " . и кое-что непременно добавлю.
Н е знаю, как тебе объяснить: пишу свирепо, да и
жалость моя - как ножом по сердцу, а нет в душе
никакой злобы, никакого ожесточения, и проклятие
выговаривается лишь в слабую, ненастоящую мину­
ту (ты л юбишь возводить к «родословной» - от мамы
ли это во мне?) Хотелось бы всех простить и об­
нять - да чтобы меня простили! Но ЭТИ-то не про­
стят. З апутался " . Ведь и «Революция» - это не о
Петре П етровиче и Сидор Сидорыче". «Но нет такой
человекомельницы " . » - нет этому объяснения, нет
понимания - не «обличаю», а недоумеваю и головой
покачиваю сокрушенно . . .
Так устроена моя голова, что писать просто «раз­
мышления для книги» я не умею; к тебе обращено
живое слово, и пока оно трепышется , как свежая
рыба, только что вытащенная на берег, надо «ловить


Отрывки из n исем

429

момент». Потом будет поздно. Надо рыбу на сково­
родку - и к столу .
. . . Красив солнечный и холодный Париж! Наконец­
то выбрался к Корти в магазин , где отложены были
давно для меня три книги Грака. Вокруг - пудовые
диссертации о нем. По дороге зашел в И М КУ, п ого­
ворил с печальной Наташей о Бор. Вс. и своих не­
веселых делах. Грустно! На сей раз моя « Отсрочка»
красуется во множестве экземпляров, а «Xoшvt» даже
на витрине выставлен. Обе книги в их новом ката­
логе . По соседству с Корти забрел в прекрас н ы й
книжный магазин: мистики всех времен и народов,
философия религии и т.д. Misterium magnum ( пере­
изданный в 4 томах) слишком дорог. Но не выдержал
и купил два старых номера журнала Hermes . В обо­
их - тексты Мишо, а также множество интересней­
ших других (в том числе и Bohme). Все думал, как
прекрасно было бы нам с тобой по этому П арижу
прогуляться . . . знаю я его теперь отлично . . .
. . . Речь. Никогда я н е воспринимал е е в себе как
какой-то естественный, едва ли не физический при­
даток. «Я разучW1ся говорить!» - восклицает Рембо. Да
я вот так и не научился говорить: каждое «говоре­
ние» - чудо. Удивительны люди, едва п оспевающие
за собственным словом (собственным?) , которое сле­
дует по горизонтали и иссякает по диагонали, подобно
иным отправлениям . Они счастливы, сами того не
сознавая. А для меня подобные минуты - глубочай­
шее несчастье и полный конфуз «несоответствия» .
Разучился говорить я в 6 с половиной лет после ра­
нения , разучился говорить осенью 1 95 9 года в лагере
после наркотических сеансов, а дальше эта утрата спо­
собности пошла каким-то наплывом в 70-е, заставляя
теперь признаться в изначальном роковом неумении.
Чудоговорение беззаконно, но не призрачно, потому


430

Вад и м Казовой

что «законно»-призрачный мир приобретает в нем на
мгновение экстатическую силу голоса и выходит из
чистилища призраков на дорогу обще й и безоговороч­
ной судьбы. Задним числом я отлично понял во мне
совершившееся , без всякого мегаломанического эсте­
тизма, прочитав «Писмю лорда Чандоса» (Хофмансталь)
и комментарий к нему Броха в журнале Hermes. На­
прасно, однако, Хофман.сталь оговаривается, что его
экстатическое , без слов, проникновение в полноту
вещей и явлений ничего общего не иУ!еет с жалостью.
Именно эта жалость (кровная сестра свирепости, а не
слезящаяся пелена самосострадания) - жалость как
высшее понимание! - позволяет преодолеть замкну­
тые стены субъективности (и «лирических призна­
ний»), наделяя даром экстатической речи, с миром и
в нем бытующими заодно. Но эта речь, это слово ле­
жит за пределами изумительного текста Хофманста­
ля, который . . . их (неразб.) (точно сказано у Броха)
своей панической - хотя и высказанной! - немотой.
Как мне она знакома! Сохранил не мую п олноту
взгляда . . .
Только с Мишо мог б ы говорить о б этом. С Мо­
рисом, быть может. . . Но письма бессильны. Что ка­
сается этих писем, они предназначены только тебе. Ни
о каком обнародовании я и не помышляю . . . идея
опубликования мыслима лишь как переход к абсолют­
ной безличности; «Ю> получит иной характер, а все ча­
стно-интимное канет в небытие .
. . . Эти дни перечитывал я Les Ravages Мишо (по
р исункам душевнобольных) : Г Е Н ИАЛ Ь Н О ! какой
язык! какая точность! и какая бездна сострадания (без
«слюней»)! Прочти наконец! Особенно последние две
вещи . . . до слез! Какая красота! Есть у меня на этот
счет беспощадная (по отношению к самому себе) и
многообещающая (своего рода освобождение от не-


Отрывки из писе м

43 1

посильной ноши) идея. Возможно, напишу . . . как по­
пытка искупления ... и как помощь. Молчание! М ол ­
чание!
. . . В пяти минутах от Бориного центра, по дороге
«домой» - Центр Помпиду. Пошел на огромную вы­
ставку Кирико. Впечатление головокружительное. В
1 0-х годах в кое-каких вещах он достигал уровня ве­
личайших - всех времен - живописцев. Многих кар­
тин не видел и в книгах (которые ничего не стоят;
воспроизвести эту плотность цвета, перспектив, бес­
подобные облака и пр. невозможно). Душа обмира­
ет, колористическая, пластическая и конструктивно­
органическая поэзия Ж ЕСТА на уровне Греко и
Гельдерлина (которые незримо присутствуют. . . за сце­
ной, при полном отсутстви и «обитателей» в этом
мире). Но что происходит с ним в 20-24-м годах? Ка­
тастрофа! Ищет, мечется . . . Еще есть кое-какие краси­
вейшие вещи (но с каким-то незримым беспокойным
сдвигом) - и одновременно то стилизация (вплоть до
Мемлинга, его сухой жесткости) , то чисто салонная
чепуха. К концу долгой, почти нескончаемой жизни
он п ытался «воспроизвести» свой метафизический
период ... тщетно! Однако выставка ( 100 картин , в т.ч.
из частных собраний, и множество рисунков) со­
средоточена именно на лучшем. Я сказал себе: « Буду
подлец, если ничего о Кирико не напишу» . Буду?
Увидим.
Н ИХу скажи, что только ради этого - чтобы уви­
деть - он должен б ыл бы бросить все и вся - и
постараться оттуда выбраться. Игра стоит свеч и даже
роскошных люстр, но какие у НИХа люстры? Кни­
ги и др. !
. . . Сосредоточиться бы часа н а три-четыре . . . Сидит
в мозгу хмурый дядька и лузгает семечки. Захар Фе­
досьич? Филарет Петрович? Лузгает и не отвечает.


432

Вад им Казовой

Выгнать его могли бы лишь очередные нава:ждения
но увы мне, так больше, вероятно , никогда не напи­
шу. Вот что надо бы перевести! Какое там ... В пере­
водах пропала моя игра и ярость без смеха, оцепене­
ла зло ве ще исступленной особой. В чрезмерности
русского и менования (отчества) сокрыта какая-то
непутевая тайна с усмешкой. Француз носит свое имя
уверенно, без тени сомнения . . . имен (фамилий тоже)
гораздо меньше, чем у нас, и «заслуженную» улыбку
вызывает лишь обилие Durand-oв, Dupont-oв. Русские
же нагромождают кучу имен, втайне зная им цену, но
все же стремясь непременно именем-отчеством-фами­
лией В ЫДЕЛИТЬСЯ и заявить свое особое право на
существование. Доказать . . . недоказуемое . Жалкое,
неизбежное и свидетельствующее о глубочайшей по­
требности занятие. Отсюда и моя 3-я книга. Н ЕПЕ­
РЕВОД И М О . Ни на что не похожая ирония русско­
го (Семеныч чего стоит!) по отношению к самому
себе. П етр П етрович Петух. Эта самоирония - и этот
юмор, ее производное, - тут неведомы. В юморе же
залог полноты и переливающей на тысячи ладов то­
нальности голоса, которая представляется здесь «из­
лишеством» и «безобразием». В своем языке францу­
зы сидят прочно и за его каменной стеной не видят,
лишенные нашего релятивизма, иных измерений бы­
тия и судьбы .
-

. . . Москва, Россия с империей и там происходящее,
хотя говорят об этом нечасто, вызывают повально,
независимо от «идеологических» позиций, впечатле­
ние ужаса. Даже коммунисты больше не смеют заи­
каться о тамошних «достижениях» .
. .. Полистал скверно напечатанную толстую книгу
Лизы Мн. - увы! Называется «Шаги и вздохи». Гм . . .
Давно говорю себе: верь первому впечатлению, оно
без обмана. Но ведь в «Чехове» была контрапункти-


Отрывки из писем

433

ческая точность и сила новизны. Неужели я Собаке­
вич? Не думаю. Иногда ищу жадно глоток живого
братского (сестринского) слова . . . Радуюсь каждой на­
ходке. Надо молчать, рот на замок .
. . . Нет у меня никаких иллюзий насчет России н ы ­
нешней и грядущей, н о все же: лучшее, что там есть
(о людях), остается на месте и страну не покидает.
«Лучшее» даже не в смысле «морального уровня» и
«нравственных устоев», а по тому трудно определимо­
му качеству, которое противоположно пустоте и н ик­
чемности. Эти люди рассеяны дробно и затерян ы
в густых двуногих слоях, в точности идентичных тому,
что выплеснула Россия наружу за последние 1 0- 1 5
лет. Что касается . . . (да и других тоже ) , не забудем
никогда, что страдание их, хотя и не дает никаких
П РАВ , наделяет каждого крепкой субстанцией и при­
надлежностью к высшей под звездами судьбе. Н адо
лишь уметь вглядываться - для того и существуют
ПОКА ЕЩЕ поэзия и мысль - и видеть, сквозь мер­
зость и озверение, то, в чем живо, бессловесно, не
запятнано человеческое бездонное страдание, то «жал­
кое, шаткое, пропадущее», которое не ищет ни коз­
лов отпущения, ни иных объяснений , отменяющих
голую беспрекословность судьбы. Этой принадлежно­
сти никто на белом свете давно знать не хочет ( Ни ц­
ше поставил точный диагноз) , а без нее . . . какая же
возможна поэзия и чем еще оправдать продолжение
человеческого племени?
. . . Какое страшное недоразумение - эта переписка
троих (но не тройственная , так как Пастернак с
Рильке не переписывался, ревниво оберегаемый от
него Цветаевой). Громогласные суперлативы Цветае­
вой доводят до бешенства - и особенно по контра­
сту с ее сухим, точным умом. Любящие ее поэзию
вряд ли ч итают поэзию: читается ее личный псевдо-


434

Вади м Козовой

романтический миф, которы й на каждом ш агу ее
жизни губил то, что было в ее слове правдивого. Эту
натянугую, истошную, размером с Монблан, позитуру
принимают за поэтический факт. Бурная страсть Па­
стернака объяснима без труда обстоятельствами , о ко­
торых я тебе однажды говорил . Ему необходимо
было, пройдя гребень горы, скатиться безнадежно по
склону (что сказалось лишь через десять лет оконча­
тельно), уцепиться за краешек неба и найти в нем
читателя , вымиравшего вокруг поголовно, - того
единственного читателя, чьим голосом он мог бы
снова заговорить. И через много лет Пастернак ска­
зал сущую правду, когда писал Але, что «Шмидт» и
« 1 905» создавались для ее матери. Дальность рассто­
яния была соперницей без обмана, но это расстояние
заполнялось неотвратимо цветаевской Л ИТЕРАТУ­
РО Й , в которой каждый отдельный элемент дышал
неподдельной правдой и целое оборачивалось несус­
ветной фальшью. Ч итателя не оказалось, и, разуме­
ется, не Цветаева тому была виной. Она ведь и сама
обманулась (с Рильке - тоже), витая в облаках, ко­
торые раз навсегда намалевала на своем знамени.
Быть проклятым - удел, и если проклятость предпо­
лагает избранничество, оно не нуждается в штандар­
тах и барабанном бое: смиренные письма Гельдерли­
на и мешок с рукописями В елимира на этот счет
свидетельствуют безмолвно. «Я - вы»: позиция для
поэта естественная ; лишь бы она не становилась
средством и оправданием существования, уподобляя
поэзию усатой и рыхлой бабе, которая норовит со­
хранить повадки капризной, взбалмошной, дерзкой и
не в меру кокетливой девчонки. Этой поэзии , этому
слову я не верю; но верю доподлинному горю и беде
затравленной свихнувшейся девчонки, которая оста­
лась верна своему знамени. Непутевое . . . в этом прав­
да! Все прочее - литература.


Отрывки иэ

435

п и сем

. . . Письма М . Ц. - часто фальшивы, натужн ы, н е в
меру выспренни, но и умны, «В точку», даже трезвы
в характеристиках и оценке психологических состоя­
ний. Письма Б . П . - нелепы, глупы , турусы на коле­
сах, намеки в 1 00 1 -й степени, туманности , «Я сбился
с дороги» . . . но это и есть высший поэтический ум, по­
тому что истина в тайниках безотчетной и потому без­
ошибочной речи, на которой говорит звезда со звез­
дой и муравей с любимой травкой .
. . . Немножко успокоился. Надо работать! Даже на
вулкане. Думаю о предложении Мишеля Деги . . Будь у
меня русские книги, немедленно бы набросился , как
коршун . . . Задуманное требует чтения беспрерывного
и самого разнообразного, пометок, выписок бесконеч­
ных, набросков ежеминутных. Нужны книги по ис­
тории, теории л итературы, философия, поэзия, про­
за ... одним словом, моя библиотека. П одавай ее сюда!
...Так одиноко и тоскливо, что хоть заводи домаш­
него зверя. Собака пугает чудовищной ответственно­
стью, прогулками и т.д. А также неизбежностью «вза­
имоотношений»: боюсь очередной привязанности ,
буду трепетать каждым нервом. Кошек же я - хотя и
люблю по-прежнему - внутренне «пережил». Домаш­
них животных во Франции чудовищное количество,
но их нет ни у одного из моих знакомых писателей,
стариков и помоложе: ни у Мишо, ни у Грака, ни у
Жака Д., ни у М ишеля Д. Только древний Кассу со­
слепу привязался к кошке . . . . За окном хлопушки , а в
центре и еще кое-где - гулянье! Что мне Бастилия?
Свобода, равенство, братство ... насмешкой звучат эти
слова, позаимствованные из христианства. Кровавая
баня революции, Марат, головы на пиках и Наполе­
он с маршалами - давно я ко всему этому остыл, хотя
нисколько не сожалею о своем прошлом. Нет на них
Толстого! Он грубоват, прямолинеен, кажется порою
однообразным . . . но какое органическое неприятие
.


436

Вадим Козовой

стадной одержимости и массового психоза! «Идеоло­
гии» . . . Что для этого нужно? Крупица совести ... Чем
дальше, тем он мне все ближе. Достоевский, быть мо­
жет, куда проникновеннее, а такого релятивистского
размаха нет у него и в помине. Толстой неисчерпа­
ем - и не прочтен как следует. То, что мне дорого у
Б . П . , конечно же от него. Кусочек .
. . . Регулярно болтаю по телефону с Марьяной. Она
сегодня расхваливала Бекетта - «сердечный» ... и после
войны дружил со Стравинским (это для них - пока­
затель!), так что знает и П . П . Где этот мир? Давно
канул в тартарары. Чтобы припомнить Бекетта, про­
чел его крохотную книжицу прозы: сильно ритмом . . .
и близко к кое-чему из того, что сам я написал . . . но
только проза эта топчется на месте, без спиральной
взвинченности . . . да, нет «винта», а посему она дости­
гает цели лишь в коротких пассажах; лучше всего его самые короткие ритмика-прозаические (поэтичес­
кие) тексты. Только что говорил с Мишо. Он слаб,
валяется в кровати, который мое впечатление подтвер­
дил - и даже более того. Он прочел недавно корот­
кий текст Бекетта по-английски и считает, что это
родственно тому, что делаю я. Ты и представить не
можешь, как мне дорога эта дружба: «человеческая» ,
н о без слюнявых снисхождений (обоюдно), с предель­
ным вниманием к слабому и «смертному », но и - по
высшему счету. Очень хотелось бы мне показать
Мишо кое-какие рисунки Бори Свешникова .
. . .Я устал клясться в неистребимой (мучительной иное дело) любви к России, к русскому слову и на­
шей общей русской судьбе. Не любовь, а страсть до
последнего вздоха.
Этого у меня никто никогда не отнимет. И нико­
го в этом заверять или убеждать я не намерен. Тако­
вые доказательства должны стать уделом противо-


Отрывки из писем

43 7

положной стороны. Вспомни Семичастного и Пастер ­
нака. Никто еще не стал на колени, чтобы покаяться
перед памятью поэта, в котором больше России и рус­
ского, чем во всех тех, кто «из шеренги косится , то­
поча сапогом». Николай Первый, со всеми его адми­
нистративно-территориальными достижения м и , не
стоит подметки Лермонтова .
. .. Мишо в боевой форме; трижды мне сегодня зво­
нил: зачитал свое холодно-свирепое письмо издателю ,
с которым готов расплеваться, т.к. есть замена. С о всех
сторон говорят мне, что такое издание - событие, а
плут-издатель мелочится и тянет. Когда (если) появит­
ся, некто готов устроить выставку с литографиями и
проч . « Повесть о карлике» еще кто-то собирается
иллюстрировать
. . . Встреча с издателем и его сотрудниками состоя­
лась. Жак помог дельно и весомо. Я приехал с М и шо
в такси, предварительно все обсудив. Вручил он мне
на ходу надписанную свою новую книжечку (только
что обменялся с ним по телефону первыми впечатле­
ниями). Да, и дружба, и преданность, но порой он
бывает упрям дьявольски, вспыльчив и колюч . Отхо­
дит быстро. На него в издательстве выбежали погла­
зеть. В общем и целом (еще увидим) прошло непло­
хо. В книгу Мишо «вложился» целиком. На встрече
сказал: «Эта поэзия ни на что и ни на кого не похо­
жа. Поэтому книга должна быть образцовой» .
. . . Миш о меня сегодня порадовал своим видом и
настроением. Да, Ириша, эта дружба и впрямь радость
и утешение. Знаю и вижу, что он меня ценит и ко мне
привязан (у него это нераздельно). А ведь его поба­
сенками не возьмешь! П исьмо твое он получил , в
восторге от твоего «Cher Henri».
У тебя (и у матери) еще один сочувственный по­
читатель: Жюльен Грин. Человек редкостно й , про-


438

Вад1 1 м Козовой

зрачной доброты. Как помог он мне и помогает (вме­
сте со всеми, кто его любит) , невозможно описать.
Жилищем занимаются с самых высоких сторон. Осо­
бенно нуждаюсь теперь в помощи Мишо. В отноше­
ниях с издателем мы совсем запутались.
Шар выпустил свой том в Плейяд. У меня пока нет.
Где-то я там значусь (Моник передала со слов Мо­
риса), но экземпляра от него, разумеется, не получу.
Он совсем тронулся. Музей свой закрыл: приехал с
грузовиком и погрузил в него все музейное содержи­
мое. Тебе п ишут - Морис, Грин, Сувчинский . . . По­
лучаешь ли?
... Обращаясь к тебе, говорю и с другими, которым
нет сил п исать. И зъясняться следует в постоянном
приближении к истине (или тому, что таковой верит­
ся) , но моя манера говорить - чисто анархическая.
Именно поэтому «одно стихотворение» в моих глазах
«недействительно»: истину говорит МАССА (со сме­
ной голосов), а в конечном счете КНИ ГА. Изъяснять­
ся «анархически» могу лишь в письмах к тебе, в их
непрерывности. П исьма. Пишу деловые ... а потом
ужасаюсь: не могу избавиться от своей «развязной»
(т.е. человеческой) манеры ... обращаюсь к высоким
персонам, как будто с тобой говорю .
. . . Если вы приедете, если наконец кое-как устро­
имся, хочу усовершенствовать английский, итальян­
ский - и снова взяться за немецкий - ради поэзии.
П очувствовал снова, как в юности, эту потребность,
читая Хопкинса, потрясенный. А стоит ли постоянно
швырять камень во французский? Бодлер, разумеет­
ся , чистейший француз, не менее, чем Расин. И Мал­
ларме, конечно. Но в Нервале не сидит ли отчасти
немец, отчасти итальянец? Рембо «не укладывается»
во французскую традицию, ту, что весьма точно уло­
вил Л ившиц, «ОТ романтиков до сюрреалистов», за


Отрывки из писем

439

редкими исключениями не способную угнаться за вар­
варски-крылатыми взлетами, на какие способно слово
русское, английское и, вероятно , немецкое. Ш кала
ценностей во мне пошатнулась, хотя по-прежнему
люблю многих, от Вийона до Руссо и Шатобриана ...
Французский чудовищно обеднел в XVI I-XVI I I ве­
ках, хотя у Шатобриана вовсю звучит народный язык
и подвижный синтаксис. И кое-что в ХХ веке. Оди ­
наковы языки лишь в одном: в Литгазете . . . которая в
своем роде достигла совершенства. Достаточно про­
листать один номер, чтобы избавиться от кое-каких
сомнений .
. . . Выбрался я наконец и на выставку Balthus. Есть
совершенно дивные вещи 1 935- 1 93 8 годов. А после­
военное - упадок, маньеризм, орнаменталистика и
дурного вкуса пуантилизм. Явление , однако, необыч­
ное в живописи этого века, и можно понять П икас­
со, который имел в своей личной коллекции одну или
две его вещи. Марьяна мне рассказывала, что в 30-е
годы, в период постановки «Ченчи» Ант. Арто, Бал­
тюс подружился и с Сувчинским. Все это, увы , дале­
кое прошлое, на сегодняшний день ничего не оста­
лось. Но ссылаться на это в оправдание собственного
«нищенства» негоже. «Ссылаться»-то некому и на эту
невиданную «mропенцию» , по которой иду из после­
дних силенок. Легко профессорствовать дружелюбным
наблюдателям ... сравнивать с Ф.К. или приводить глу­
бокомысленное изречение Лоуренса (как будто Дос­
тоевский не сказал до него грубее, наотрез и без тен и
эстетства): мол, готов о н сжечь Нотр-Дам, если по­
требуется, чтобы избавить от страдания ребенка. Экое
уравнение! А вот попросите того же Лоуренса ради вот
этого Джона или П итера не писать ни строчки, а если
уж написал , забыть и выбросить в помойную яму, а
если не выбросил, отказаться - просто-напросто - от


440

Вадим Козовой

типографской машины. Тут-то мы Лоуренса и прове­
рим. Да еше маловато поставлено условий.
Другого о правдания у меня нет, можешь, стало
быть , догадаться, каково мне приходится . К слову у
меня отношение совсем как у Новалиса, которого ког­
да-то цитировал: «Всякое слово есть слово заклятия.
Какой дух вызывает, такой и отзываетсю>. Понимаю
БУКВАЛ ЬНО (тут вся «программа» футуризма, пло­
хо осознанная в ту пору ... а теперь совсем позабытая) .
. . . А другое дите? то был мой единственный, вне
бум аги , якорь в пропадущей жизни . . . Кроватка, рука
Андрюши в моей, а за окном - темь, беспросвет, окна
чужие , морозец и быстрый промельк снеговой . . . Всю
жизнь я, теряя миг за мигом, живу без воспоминаний,
детство мое в темной яме утонуло, вчерашние сладо­
сти сегодняшний медведь съел - а пижамка Андрю­
ш и н а , и прогулка с ним по Чистым прудам , и е го
улыбка на фоне сизых сугробов - все это во мне ше­
велится живьем, и просит отклика, и тихонько плачет.
. . . Здешней новизны хватило мне на месяцев во­
семь-девять . . . с Бориной помощью вернулся восвоя­
си, где событием бывает только слово . . . в других сло­
вах не нуждающееся. Думаю, впрочем, что нет в этом
ничего чрезмерно личного . . . . В юные свои мордовс­
кие годы, наблюдая и стремясь понять разнородных,
вольных и невольных блудных сынов, я многое от­
крыл дЛЯ себя раз навсегда. Не все, однако. М не каза­
лось тогда, что пребывание в эфирных сферах мысли,
веры , искусства может позволить кому-то презреть,
если надо, призраки географических широт. Но зем­
ля с землею встречается, земное с земным. Темный
мужик и впрямь - знаю наверное - ближе к Вели­
м иру, Державину, Фету, Анненскому и Пастернаку,
нежели те несчетные порхуны, которые не дышали
тяжестью земной и словесной. Теллургическое.


Отрывки из п исем

44 1

Хочу верить, что в новом году прижму вас к за­
ждавшемуся сердцу.
Июнь
. . . Ты пишешь, что с Витей жалко будет расстать­
ся. Понимаю, тем более что и сам в последние годы
его заметил и полюбил. Но ра сстаться надо со всеми ,
раз навсегда, без всякой надежды найти хоть какую­
то замену. Со всеми и со всем, что дорого, незаме­
нимо. Даже, может быть, с Гоголем, Достоевским ,
Лесковым, Тютчевым, Пастернаком. С мельчайшими
частицами обихода, с привычными крупицами возду­
ха, которые - сколько ни кляни в тяжелые минуты не имеют для нас замены. Оглядываясь назад, убеж­
даюсь, что не было у меня настоящего слушателя и
собеседника (при всех различиях - малосущественных
по зрелом размышлении), кроме Н ИХа. Но во мно­
гих других было рассеяно КОРПУСКУЛАМИ то, что
связывало и связывает меня с ним. И было - порой,
далеко не всегда - чувство отзывной волны , боль
пронзительная, без которой и радости нет. Вместе.
Это не некролог и не отпевание. Я сказал тебе, что
приговор во мне подписан, но это неправда. Ты зна­
ешь, с каким ужасом и отвращением отношусь я к
быту; именно потому, что умею видеть шире, а иногда
«до конца света». Н ельзя требовать от каждого такой
силы (она спасает физически -энергетически ) , н о
нельзя и хныкать, кивая н а судьбу, предъявляющую
столь беспощадные требования. «Обломовщина», «со­
циальная апатия» , «сколько можно» и проч. - ей
наплевать. О на не морализирует, не пришепетывает
над бессильными и не обещает им никаких перемен
к лучшему под чужими звездами . Напротив, она су­
лит муки тупые и непоправимые тем, кто, ею клей­
менный и по ее счету чувствующий, пытается от нее
скрыться за дальним горизонтом.


442

Вм и м Козовой

Сегодня - новость. Встреча с Президентом состо­
ится ровно через неделю. Кассу будет присутствовать.
Вручу Валери - и т.д .
. . . Воюем вместе с Мишо за роскошную книгу: что­
бы было в наилучшем виде и без промедления . В ма­
кете (видел) выглядят литографии особенно мощно.
П ерезваниваемся по два-три раза в день, как когда­
то с Н ИХом в бурный период. О НИХе я ему все уши
п рожужжал·. Н ИХу скажи , что только это общение
оправдало бы усилия, затраченные на поездку. Они бы
спелись (с моей помощью). Ничего равного уникаль­
ности Анри Мишо я во французской (и не только)
литературе этого века не нахожу. Если НИХ только
словечко скажет, Мишо его пригласит. И уютно уст­
роим. Тоскую о нем иногда не меньше, чем о вас.
Увы , не только в обломовщине дело. (А Мишо-то как
л юбит нашего Илью Ильича!) Занят важными посвя­
щениями. Взвинчиваю на свой лад, без «почитаний»,
по сути. Иначе не умею. Решил приложить к Валери
текст (французский) о Сима .
. . . Итак, состоялось - и наилучшим образом. На
ночь наглотался таблеток, чтобы в 1 1 быть у Кассу
(такси нас доставило в Елисейский дворец), а до этого
еще раз подготовить «речь» и важнейшие детали. Одно
могу сказать: н ичего и никого не забыл. Приняты
были сердечно, с почестями; конкретные вопросы (ты
с Андрюшей, Боря и лечение, работа, жилище) задал
САМ , с абсолютной точностью (досье было подготов­
лено) . Обещал твердо заняться каждым вопросом .
Говорили немножко и н а общие темы. Вручил Вале­
ри и текст о Сима. Что касается общих тем , сумел
сформулировать как следует важное для всех.
Обзвонил многих. Мишо рад за меня безмерно.
Дворец красив, а жизнь в нем выверена до мель­
чайших деталей. Все со смыслом: кому какое кресло,
как кого встретить и проводить, кому уделить пять


Отры вки нз n исе �1

443

минут, кому - двадцать пять, а кому - сорок пять
(я - посредине) и т.д. и т.п. На следующий день мне
сказали, что ВСЕМ займутся немедленно .
. . .Только что Борьку проводил. Восьмидневное пу­
тешествие. Поцеловал его, расставаясь, он со свои ми
пошел к поезду и все время на меня оглядывался с
милой своей бедной улыбкой. Тяжко с ним, ничего
не получил я от этого детства, но как люблю своего
мальчика! Вот об этом, себя виня и кляня , забываю
порой. А значит, забываю « П ОЧ Е МУ» .
. . . Гоголь . . . как поссорились . . . Ты что-то упускаешь
из виду Н ЕПУСТЯ Ч НОСТЬ нашего «препиратель­
ства». В моем долголетнем, как тебе ни странно, было
тоже немало «социальной апатии». Упорство объяс­
нялось чисто внутренними и, быть может, весьма глу­
бокими потребностями: одиночество, дружба с Рене
Шаром (которую на расстоянии не разглядел) , выход
в иное измерение ... чтобы возвратиться в собственное.
Сравнивать это с гоголевской повестью нет основа­
ний: я ведь вовсю работал, издал Валери, перевел
Рембо, Малларме, Лотреамона, болел, выздоравливал
(или якобы), завершил Отсрочку, написал Холм и По­
именное. Если кое-что и обязано моему темперамен­
ту, менять ход истории я не тщился. Связь моя с
миром - через поэзию, и перед фанатиками манихей­
ского действия мне оправдываться незачем и не в чем.
Дружбе был и остаюсь верен ; этого достаточно.
А НИХ ... Обломов, который ни в чем не уступил . . .
гм! ради дружбы-то! Ради поэзии («тобой я буду кля­
сться . . . ») Кто еще откликнется? Никто. Нет, не мо­
жет выдавить из себя ни слова. И даже фотографию
(давнюю - я просил на память) - отказал. Но я не в
обиде.
Сколько сделал для меня Мишо! Как активно уча­
ствовал все это время в моей жизни! По высшему


444

Вадим Ко·ювой

поэтическому счету (его-то не проведешь). Щедро,
себя не жалея ( при его-то «пошли вы все к черту»).
Июль
. . . Утром новость: изгнание советских дипломатов.
47 человек с семьями - и в тот же день! Такого еще
не видели. Англичане в 1 97 1 -м выгнали 1 05 человек,
но дали им несколько дней на сборы. Думаю, что
радио и газеты чего-то недоговаривают. По нам, Ири­
ша, это ударит несомненно .
. . . Был на днях у Сувчинских. П.П . подарил мне
книжку Ремизова 1 928 года с надписью ему и пись­
мо того же А. М . с дивной «письменностью» и приве­
том Вере Александровне (ныне Трейл). 1 926 год. Радо­
вали бы меня такие подарки , если бы предвиделся
возврат в родные стены, к моим книгам. Марьяне
рассказал слышанное некогда о ее отце (Карсавине),
который сидел с Пуниным. А рассказывавший недав­
но в третий раз п осажен (литовский священник). С
П . П . поспорил - и по поводу своей поэзии, и насчет
несчастной России, которую он поносит последними
словами. Марьяна - на моей стороне. Они тебе на­
пишут. И Морис напишет - или уже написал.
" . Петарды (они же хлопушки ) , час ночи, карман­
ные воришки, фейерверки, грохот, жара и духотища,
в голове строчки, которые осталось переработать (за
два дня, больше не дают), звонки, хлопоты о Боре,
билет, отдохнуть бы, непрестанная мысль о вас. Вот
уже две недели на фоне этого (плюс дьявольские ко­
мары) нахожусь в страшном (привычном!) творческом
порыве. Переработка нач и сто подавляющей части
переводов (гонят! ) . Но многое можно сделать смело.
Эта внутренняя ажитация лишает сна окончательно,
но и швыряет (по инерции) в русские поэтические
поиски (нечто вполне новое), наводит ночами на сот-


Отрывки из писе м

445

ни озарительных мыслей, часто со словом связан­
ных - но не всегда с поэзией: обо всем .... Я одержим
СЛОВОМ (буквально) и думаю, что при всех л ингви­
стических теориях были лишь робкие приближения к
его ТА Й НЕ ИЗ ТА Й Н . Процесс обратного перевода,
видимо, не пройдет даром. Е. Б.Ж.
. . . Эх, Франция! Как она одичала (не без помощи
пришлого элемента, но можно ли его винить? И сами­
то хороши). Это тебе совсем не та страна и культура,
которая грезится (грезилась) Ник. Ив. Язык в том
числе (всемирный процесс) . Думаю, что п оловина
взрослого населения (в том числе машинистки) не
способна правильно орфографически писать. П РО ­
СТЕ Й ШИХ (проделан опыт в лицее с подростками)
слов не знают. Произношение у молодежи напоми­
нает чем-то тамошнюю «кашу» (всегда угадаешь!) ,
выработанную соответствующи м и десятилетиями .
Изобилие (тонны, тысячи тонн названий) всевозмож­
ных книг лишь п одтверждают полнейшее обесцене­
ние КНИГИ .
. . .На минутку бы к вам заглянуть, увидеть Андрю ­
шину мордочку. «Время проходит, и время приходит».
П рочти этот кусок. Там есть затаенны й и нужный
смысл . Я , вообще-то, при переводе обнаружил вдруг
смысл в кое-чем из своего. НА П РАВАХ ОДУВАН­
Ч И КОВ, например, и т.д. И всюду: отношение к зло­
бе , самой л юто й , кровавой , как к одержимости . . .
Невольная, простецкая. Н о до этого надо подняться.
Ведь поднялся! И теперь все это потеряно . . . все ли?
.. .Я хотел бы написать тебе большое п и сьмо о
Мишо, которого воспринимаю слишком вровень (что
неизбежно и даже справедливо), пока не натыкаюсь
в его книгах на такие бездны, такие высоты, голово­
кружения и тончайшие дуновения, что буквально дух
замирает. Не может он остановиться: п ишет, п ишет


446

Вадим Козовой

без конца, отвергает, отталкивает, отпихивает, но и
пог-ружается , отдается, вместе, всем телом, каждой его
былинкой - и бывают промахи , бывают повторения,
бывает сугубо частное, которому не дано обобщить­
ся . . . это неизбежно, т.к. начинает он всегда с частно­
л ичного, пережитого телесно (включая и мозг, разу­
меется), т.е. ритмически. Вот он мог бы кое-что мое
перевести. К сожалению, он долго брыкался (и я его
«понимал» ) , отделывался мелкими и редкими совета­
ми, и только в последние месяцы действительно кое­
где «приложил руку». Точнее говоря, и тут я сочиняю
сам, но он мне дает лингвистически точный подход.
Двухлетний опыт перевода - тягостное испытание, но
бесплодно он не может пройти. Я ведь одержим сло­
вом, как иные - бесами. Самая ненасытимая страсть.
В одном маленьком слове открываются миры - без
преувеличения. Я и сам не понимал, что пишу, ког­
да сформулировал это в «Мелом и грифелем». Вообще,
многие свои вещи я начинаю понимать лишь теперь.
И порой изумляюсь: почему же мне самому такое-то
казалось «темным»? Даже кое-какие детали в, казалось
бы, совершенно прозрачном? Например: « Твое крьию».
Н адо п еределать: кроме двух-трех строчек, ничего не
получилось, сотрудничества не вышло. А я вижу пе­
ред собой Чистые пруды - и как у носорожища, душа,
холодея вдогонку, распахивается вулканическим ртом.
Господи, какое горе! Начал с Мишо, а вот где ока­
зался. Неотвратимо. Смерть, казалось бы, везде та же
самая, с «робким взглядом». А между тем . . . Вот Мо­
рис (Лескова с Толстым цитируя) пишет, что поэт
вдвойне, тысячекратно, неизмеримо смертней всяко­
го иного; он каждый раз переживает свою смерть за­
ново в том, что пишет. Однако думаю, он со мной
согласится, что такое переживание не в отречении
совершается , а всегда через Л ЮБОВЬ. Самую нена­
сытимую. Она и есть коршун, пожирающий Проме-


447

Отрывки из п ис е м

тея. Не наказание это ему за «любовь к л юдям», а сама
любовь: обратная сторона его же собственной вол и ,
решения, в которых, впрочем, н е больше воли (вы­
бора) , нежели во внезапном л ивне или извержении
вулкана. И с той и с другой стороны мы бессильны .
И вот между этими-то Б ОЛЕВЫМИ ТОЧ КАМ И . . .
.. .Достаточно пройтись к Notre - Dame, « Шекспиру
и Компании», порыться в книгах, поглазеть на кра­
сивых туристок (упрямо переводя неудобоваримую
строку), потом неспешно возвратиться, усаживаясь по
пути на парапет, чтобы полюбоваться с другой сто­
роны великолепными кварталами на Quai de Bourboп
(в освещенных и невысоко расположенных - огром­
ные библиотеки, старинная живопись и, как мне го­
ворил шведский приятель , картины М ишо) , - чтобы
воспаленная голова немножко приутихла, невыплакан­
ные слезы спрятались поглубже, а на душу легла, тихо
трепеща, без имени, чуть влажная, прохладительная,
и зашуршали мысленно страницы еще не написанного
и уже явно зреющего : «Устал покоя звать столько
брошено . . . » Брошено - найдено: истина приснопа­
мятная и резко на фоне прочего звучащая в книге
Иова. Вообще-то, мне кажется, евреям несвойствен­
ная. Что кому свойственно? Бог весть. Лицо с губа­
ми и носом, хриплый или фальцетом голос, имя с
отчеством или без такового и любимые штаны с ру­
башкой. Вот тебе и свойства. Остальное - тайная
тайных и чудо из чудес. Бесам в них места нет: испа­
ряются. Жаден стал: каждую бы страницу . . А ведь
рассердился на Мориса, когда он предложил мне в
начале (как бы извиняясь за свое физическое отсут­
ствие) этаким Гете, «ровно вторым по счету», вступить
на дневниковую стезю. «Я, мол, не литературное су­
щество». Читаю все меньше, и читать буду мало , но
книгами окружен должен быть избыточно, чтобы по­
клевывать, когда требуется, ради нашего общего с
.


448

Вадим Козовой

ними дела. Ну и , конечно, не избавиться - к сожа­
лению - от сочинительства в манере статей о Вале­
ри и Тристане, что - в моем случае - тоже оказыва­
ется небесполезны м . Чувство слова, которого (что
скрывать? - ни у кого - у Мишо, м.б.) не встречал ,
вывезет на прямую с загогулинами. Потому-то и удив­
ляюсь барабанному и унылому дроботу многочис­
ленных моих писем. Любовь, когда становится она за­
ботой и тревого й , быстро упивается собственной
монотонностью словес. Это - детское. Так безнадеж­
но тоскливы и утомительны стихотворения Цветаевой.
Тютчев это знал, не раз точно высказал , а поэзии
оставил мало. По-своему выразил это Гофмансталь,
добравшись до самых тайников слова в его отноше­
нии (не-отношении) к миру. Он искал слова друго­
го, но, кажется, не нашел. Понял, однако, рано беду,
которую Цветаева по наивности считала призванием.
Ну да что толковать. Верни. Вернись. Верните!
Август
. . . Мухи завелись, лето не хочет уходить, уже мно­
го дней стоит тридцатиградусная жара - и тщета моей
жизни была бы явной и безоговорочной, если бы не
цеплялся за стихотворные переложения. Мишо про­
сит подвести итог и поставить точку; ему кажется, что
вполне достаточно и сильно; чтобы он мог внести
свою художественную лепту, ему нужно видеть целое
в законченном состоянии. Как-то (давно) он сказал
п о поводу моей поэзии: «Общее у вас с Рене Шаром
то, что вы хотите в одном, даже в самом коротком тек­
сте все высказать». Возможно . . . . Но для меня важна
не законченность, а ДИНАМИКА, путь - не образ,
а словесный напор.
Думаю о надписанном и не получившем ответа с
юга, где проживает ныне вполне официальный бирюк.
Злюсь на себя: зачем послушал М ишо? Да еще с пре-


Отры вки

из

11исем

449

жним пылом? Зачем? Н и ка кой гордости ! Ведь и
ВНУТРЕН Н ЕЕ отношение изменилось. Но потом на­
талкиваюсь на какой-нибудь текст 40-50-х годов ... го­
ловокружительная сила, и - что бы ни говорил кое­
кто - не устарело нисколько! А п ото му: нет, н е
сожалею! Там, где «оправляю навечно», иные отно­
шения . . . .
. . . Морис выделяет у меня прежде всего яростное и
нетерпеливое, без оглядки - как Рембо. Н о то, что
сказал Сувсшнский, - наиточнейшее. Эх, зафиксиро­
вал бы он это п исьменно. Прошу, прошу . . . Стоит в
Париже жара невыносимая, и в моем логове жара ад­
ская. Сегодня у Тони встретил сверхпочитательницу
Мориса, которая отл ично знает е го лучшее, как и
М ишо. Да, в этом смысле мне повезло: сразу угодил
в дружеские объятия лучших из лучших. Если бы не
они . . . Если ты хочешь понять Мориса - основу е го
мысли и (в частности) нашей с ним дружбы, - про­
чти замечательный текст «Amitie», который заверша­
ет книгу под тем же названием (найди у нас). Это о Жорже Батайе . . . и шире, и дальше, в бесконечное.
Бланшо В ГЛАВН О М - тот самый, у кого есть (не
только во Франции и не только в Европе) буквально
фанатические поклонники (я их встречал немало). Да,
не вижусь с ним . . . Но что бы я делал без его предан­
ности, любви, писем? Совсем бы зачах . . . Я уже так
привык к этому письменному общению, обмену мыс­
лями, самым важным и самым повседневным, поэти­
ческим и сверхпрозаическим, что не представляю себе
жизни вне этого общения . . . В нем упорство небыва­
лое . . . и это роднит. При бездне (прочти L'amitie) ,
которая разделяет. . .
. . . Написал Морису (он уже два месяца молчит, с
тех пор как оперировали Робера А.) - вместе с сооб­
ражениями о призраке зла - страстную поэтическую
импровизацию о русской зиме, о зимней русской
15. Заказ №

1 228.


450

Вади м Козовой

речи , зимних русских лицах и зимних Чистых прудах ...
вплоть до ранних весенних сумерек. Н ет, Ириша,
рожу-то не вороти : не мучить тебя я хочу, а предос­
теречь от телячьих ожиданий. Поверь старому волку:
п отом куда труднее справиться с несбывшимся , его
переварить . . . . . . И поверь на слово, что, говоря о речи,
временах года и проч . , имею я в виду прежце всего
человеческую атмосферу . . .
. . . Постепенно складывается у меня мысль, что об­
щую тему «Утопия поэтического языка» (вот уж эс­
хатология) должен я свести к ТОТАЛЬНО Й паралле­
ли: Рембо - Хлебников. Остальное - разветвления
этого единого дерева и того, что им предугадано в
кажцом паршивом листочке. Вот когда мне понадо­
бятся строго выверенные тексты Велимира. Ч итаю
Рембо ( S aison en enfer) как в первый раз! Что за
ярость! Пригласите-ка его «К ужину».
13 августа

. . . Сегодня приятную картину наблюдал у моего при­
ятеля-музыканта, о котором писал: наконец-то собра­
лась вся семья . . . Рад за них; очень милый , славный
человек. И жена хорошая. Авось и на нашей улице . . .
Перпиньян
. . . Сейчас пребываю под Перпиньяном, на самой
границе с Испанией; прилетел за час, Жак встретил
меня на машине, и Кристин дважцы вкусно накорми­
ла . . . у них большой дом и еще второй, поменьше, ко­
торый отведен мне и где полный уют и все удобства.
Вокруг - горы и мертвая тишина, которая оглушает
после парижского грохота (особенно в моем логове).
Н абрал у Жака книг, сейчас улягусь и примусь за чте­
ние. Даже не верится . . . и пролетит время незаметно. . .
3 -4 дня , н е больше. Про свой день рожцения скажу
завтра, а может быть, промолчу: для меня эта поезд-


Отрывки и з п исем

45 1

ка - праздник, ну и достаточно. Какое сделал я уси ­
лие, чтобы выбраться сюда! И н е жалею; в затхлом
парижском логове, жуя одну и ту же мякину беды, я
ничего не мог разглядеть вокруг. Ставка простая .
Ежели не потеряю голоса, буду писать под любыми
звездами. Тут одним воздухом можно вылечиться. И
безмолвием . . . вернее, тишиной - потому что я -то
«болтаю», «выговариваюсь». Что было бы со мной в
этом затянувшемся пропаде без Жака и Кристин ?
Даже вообразить себе н е могу. Ухожен, обласкан.
Читаю переводы Хопкинса: переводы, казалось бы,
отличные (известнейший, с 30-х годов переводчик с
английского), изобретательность невероятная , но из­
дание двуязычное, и когда читаешь английский текст,
с моносиллабической (саксонской) «звукоп одража­
тельной» основой, головокружительной ритмической
акцентуацией . . . нет, французскому тут делать нечего.
Я Хопкинса знал плохо, поверхностно - теперь от­
крываю вещи такой силы, красоты и безумного по­
лета, что голова идет кругом. Вспоминаю кое-какие
русские переводы в антологии Мирского (неупомяну­
того) английской поэзии, которой тоже мне так не
хватает. Мирский был близким другом и единомыш­
ленником Сувч. (а Марьяна была Сув-м «похищена»
у Мирского). Тоже вот судьба! Уму непостижимо . . .
Н И Х его хорошо знал . «Вы I-i. e хотите забыть про­
шлое». Нет, не хочу, не могу и пытаться не стану: это
прошлое - будущее , навсегда, вплоть до последнего
суда. А тем, кто навязывает такое забвение, надлежит
рухнуть на колени и молить о прощени и , безо вся­
кой на него надежды. Кто знает. . . если Бог есть, он
милостив. Забвение может и должно быть ЖЕЛАН­
Н Ы М , ибо жизни нет конца, а жить - значит забы­
вать, но это не потеря памяти, а полное ее исчерпа­
ние, искупление в новом, неслыханном слове. Надо
1 5*


452

В:1.;_ 1 � м

Козовой

надеяться , что ТАКО Е слово вспыхн ет ощ � ажды, как
зарево из самого сердца непроглядной ночи. Это мое кредо и, быть может , мой путь. И опять впадаю
в тона патетические , но бывают минуты и наступают
времена, ко гда живым голосом изъясняться - значит
фальшивить заодно со вздором дурной и пустотелой
« П овседневности» мира, который отменен был раз
навсегда. Все это я еще раз продумал , подводя итоги
свершившемуся в поэзии , давно сказавшему конец
истори и , исторического языка и исторической пер­
спективы ( «зрительности»). Сказавшему загодя че­
ловеческое (нечеловеческое) молчание - и вероятно,
также п ризрачность своего О К О Н Ч АТ Е Л Ь Н ОГО
предвестия и сатанинский обман М Н И МОГО конца
(венца) истории.
То , что подсказано моей памятью и вполне кон­
кретным знанием материала, нуждается в развернутых
уточнениях, в детальных ссылках, в разработке осно­
вополагающих признаков, а это требует необозримого
чтения и наличия самого обширного материала. Это
не значит, что я намерен впасть в описательность и
академизм , - но голые романтические утверждения
не стоят ломаного гроша. М ы не во временах гей­
дельбергских романтиков. Накопилась во мне такая
жажд а «корыстного» чтения, что не может же она
пропасть втуне , безрезультатно. Что уж говорить о
прозе, поэзии . . .
. . . Последние два дня провожу с Жаком (Кристин
улетела в Париж , скоро их младшая дочь рожает), а
точнее, каждый в своем чтении и попытках писать.
Разумеется, не пишется, но, думается мне, при таком
отшельничестве и природном существовании через
неделю-другую заработал бы. Сплю достаточно, т.е.
пять часов. Остальное дают солнце и воздух. По три ­
четыре часа просиживаю с книгой под солнцем. По­
ражаюсь своему невежеству, обнаруживая все новые


Отры вки из писем

453

индоевропейские корни в Ведах и Упанишадах (все
на русский переведенное на эти темы из нашей биб­
лиотеки хочу сюда). Например, еще в Ведах, а осо­
бенно в Упанишадах, где главное: знание (Juana, ви ­
дья) против незнани я (авидья) , Элиаде подчеркивает
(неразб.). Таки м образом, самые грандиозные космо­
логические и метафизические построения Индии, раз­
ветвляясь и усложняясь, на самом деле движутся по
пути воспоминания прародины, сперва земной, потом
небесной, а затем и надмирной, невыявленной . . . и
нельзя говорить об этом по-ученому «условно», т.к.
«мое отношение» к бездне языка в миллионы раз ос­
новательней, конечно, у тех наших общих предков.
Т .е. лингвистику в применении к сравнительному
«религиознанию» надо поставить с головы на голову;
искать не «объяснений», а «откровений».
Потому что «В начале было Слово». Чтобы обо всем
этом написать без глупостей , надо многое перечитать
или прочитать. . . но и теперь для меня направление
мысли очевидно. Кое-что у читаемого одновременно
Ницше движется в том же направлении, хотя раздра­
жает он порой своей «аристократической взвинченно­
стью» до невозможности . . . Далеко ему до боготвори­
мой южной легкости . . .
Октябрь
... Ветер холодный; деревья еще зеленые, но осень
началась. Совершил регулярный поход за газетой и
прошелся по любимым улочкам , где хотел бы с вами
поселиться.
Завершаю свой этюд и сам порою пугаюсь откры­
вающихся бездн.
Завершил в 6 утра (без пяти), напичканный сно­
творными. Глаза уже не видели , а голова свое дело
делала, и сказал о Хлебникове и времени (временах)
такое, что не всякому университетскому приснится. С


454
выводами (повсюду рассеяны, и особенно в конце)
мета- и а-исторического плана (в связи с языком).
Тут и краткий анализ «оппозиции» русского и фран­
цузского (иначе угодим в абстракции ) , и вольная (с
доминантой) картина русской поэзии в 1 922- 1 924-м,
и анализ образа (и эпическая - не без оговорок катастрофа Пастернака после 1 924-го), и множество
(в плане поэтическом - и временном ИЛ И ЯКОБЫ)
о других, и о двойственной роли формализма, и об
амбивалентностях футуризма, и о Хармсе десять кри­
сталлических строк (в общем контексте) , каких еще
никто не п исал , и о русской поэтической прозе (в
плане (неразб.) ... временном), которую просто никто
не знает ( Розанова тут же записал ) , и параллель с
французской (например, автоматическое письмо ис­
кони присуще русской речи , потом истоки пересох­
ли, потом их кое-кто воскресил). НИХа тоже вставил.
О французской поэзии, впрочем, много: вывод об­
щий «эсхатологический», впрочем не без надежды;
кое-что сумел сказать. Н ечеловеческое молчание.
Главное: время, история и конец (Qсевдо - пока есть
поэзия) истори и . П ишу как безумны й , сам с собою
разговариваю, всплескиваю руками , мечусь по комна­
те, хохочу. . .
... В первые за м ного месяцев испытал «сильное
ощущение», слушая с Тоней и Жераром Modern Jazz
Quartet. После почти пятнадцатилетнего перерыва
квартет восстановлен ; дал один концерт в Париже.
Изумительно талантливо во всех отношениях; на бис
исполнили лишь две знаменитых вещи, остальное же
все новое: несколько композиций, буквально ослепи­
тельных (мелодика, темповое и тональное богатство,
безупречность каждой интонации). Л ица (знакомые)
не изменились, только чуть постарели - и прежняя,
почти профессорская рафинированность.


Отрывки из писем

455

. . . привыкнуть к другой, а особенно этой цивилиза­
ции безумно трудно и, пожалуй, невозможно. Циви­
лизация не огранич ивается обиходом и даже соци ­
альными (сложнейшими) отношениями. Не впадая в
расизм и племенное ненавистничество, надо же по­
мнить, что за этим миром стоят века истории (как
бы ее ни забывали), формирования нравов, норм по­
ведения и общения, развития человеческих типов . . . а
еще глубже (глубже ли?) - климат, форма простран­
ства, отсчет времени , восприятие мира через струк­
туру языка . . . иные лица, носы, глаза - это не шут­
ка! Пишу не для того, чтобы тебя пугать: объясняю
свой изначальный выбор, который неотдели м и от
(поэзия - ч астность) необходимости пребывать в
живой стихии родного языка (то, что с ним проис­
ходит, - это тоже живая данность) . . . Прибавь к этому
наш единственный, ни на что не похожий и н икому
не понятный опыт (хотелось бы верить, что так и не
поймут) . . .
. . . Мой немецкий переводчик (хочет избранное пе­
ревести) сравнивает мою жизнь ... с цветаевской. Сме­
яться ли? Разучился над горем смеяться. Ремизов напи­
сал свое лучшее в 1 9 1 7- 1 925 годах: на российском
«взлете». Потом ... повторения. Вот и все. Больше неко­
го упомянуть. Вообразим ли Розанов в эмиграции ?
Или Пастернак? Абсурд! Страшный м и р , страшная
Россия, но ведь какая сложная борьба в языке (никто
о ней как следует не размышлял ) . Разве возможен
Хармс вне России (чудовищной)? Это не вопрос «му­
жества», а вопрос «дыхания» (и «за-дыхания») . Альтер­
нативой тыкать меня не нужно: это ведь беда, горе ... по
этому поводу Вас. Вас. Р. отлично высказался (насчет
порока, который и есть несчастье ... нельзя попрекать).
И - в моем случае - Боря-то не выдумка. Я исстра­
дался. Надо, надо кричать! Иов кричал. . . а разумники
ему наставления читали. О, как люблю я это непости-


456

В'1Лич Козовой

жимое . . . мурашки . . . Во мне перемена п роизошла в
первые лагерные годы . Особенно после двухмесячно­
го наркотического опыта - и катастрофа. Как будто
заново родился. Ведь еще в начале 57-го года хотел по­
кинуть родные края . . . и уже через два года заговорил
не по-щенячьи. Дальше произошло совсем непонят­
ное: 1 968- 1 972 годы - новое рождение (слово) , а по­
том - 1 977-й - взрыв. Как огнем прожгло. Видимо,
это не часто случается: чтобы в таком возрасте столь
бурно меняться. Хотелось бы с Мишо поговорить. Он
поймет. А лучше всего эти метаморфозы понимают на
Востоке: Миларепа и др. Ведь В Н Е психологии .
. . . От книг своих не откажусь ни за что. Сегодня и
Бекетгу об этом говорил . Встретился с ним неподале­
ку от своей будущей новой квартиры, просидели час с
лишним. Выглядит он превосходно и не столь уж по­
хож на птицу, как кажется по фотографиям. Зато по­
ходка журавлиная. Мои языковые ругательства в свя­
зи с н е п ереводимостью п оддержал . Немножко о
Джойсе говорил, но больше расспрашивал меня; глав­
ное: чем может помочь? Дважды предлагал денег, но
я отказался. Все это без церемоний . . . но невозможно
при первом знакомстве. Помощи я просил в одном
отношени и : содействовать хорошему переводу на ан­
глийский прозы и театра. Книги свои он мне пошлет.
А Бекетг-то курит (сигарки) - и ничего! (Дописываю
на след. день . ) Бекетт все же поступил по-своему.
Прислал денег «на письменный стол» с самой сердеч­
ной писулькой. О встрече с ним я рассказал тебе мало;
самое поразительное - его простецкая душевность .
. . .Два с половиной года назад говорил я с Мишо
о Бекетте и разошелся во мнении: не только корот­
кая проза (которую Мишо ценит), но и ЧАСТИЧНО
театр обладают неподдельным ритмом, который чув­
ствуешь биологически, общаясь с автором. Эта раз­
меренная монотонность походки (и, вероятно, при-


О гр ы вки из п и сем

457

вычек) в длинных прозаических п ассажах иногда
утомляет. Но - проглядываю присланные книжи ­
uы - речевое и голосовое начало повсюду разлито;
французский или английский - видно, что автор «Ку­
пается» в живой стихии языка (кстати , это Джой с
толкал его писать по-французски ; он со смешком
рассказывал).
Теперь Мишо (полтора месяца его не видел; обща­
юсь по телефону) нахваливал какой-то текст Бекетга
(«мощный, крепкий ритм») и нашел в нем родство с
тем, что (так ему кажется) написано мною. После дол­
гого перерыва листаю Холм ... и буквально содрогаюсь:
этот сверхживой , в самозарождаю щемся движени и
язык по прошествии трех лет, среди чужого говора
становится мне недоступен. Вчуже понимаю и доволь­
но точно сказал Бекетту, что вот, мол, и Джойс ис­
пользовал язык(и) как готовую данность, а не как
СПОНТАННОСТЬ . . . но все эти объяснения ни к чер­
ту не годятся, если умирает на языке живое слово.
Ремизов - деться некуда - утонул мало-помалу (он­
то голосовой насквозь!) в п исьменных изыскатель­
ствах. Язык жив своими отклонениями, вплоть до
порчи и наносной ерунды. Не забудем , что Пушки н ,
Баратынский, Лермонтов (особый случай) и даже Тют­
чев еще упивались новооткрытой речью. Зато Гоголь ,
а потом Хлебников принесли с юга пуды и горы сло­
весных закавык: язык открылся в своей безмерной
незавершенности. Ее несет в себе Фетова голосина.
Даже в старости - но для этого надо было в В о ­
робьевке жить! В ХХ веке петербуржцам явно такого
размаха не хватало ... разве что вторгалась дикая город­
ская речь пришлеuов. Оттуда - и из кондовой дерев­
ни - лучшее у Белого (тогда как его символистский
и антропософский словарь удушлив), оттуда и те вне­
запные нотки , которые только и делают Анненского
Анненским. Но время проходит . . . уж и Пастернак, в


458

Вад и м Козовой

его «словосмесительстве» , представляется чрезмерно
классичным. Лютые годы прошли, и слово лютует, не
желая оставаться « законченной данностью » , слово
взбесилось - и надо нам не прятаться от этого (от­
ветного) бешенства, а расслышать и зап исать его на
острове Лигейи и Паранойи. С чужого материка уже
не расслышишь - и чужим умницам ничего не объяс­
нишь. Идея самовитого слова - одна из самых страш­
ных и дальнозорких в этом веке густопроволочном. Не
обязательно все сводить к «магическому сознанию» и
«шаманству».
Но тут мысль моя спотыкается и пот прошибает.
Ведь «взбеситься» способно лишь слово флективное . . .
стало быть, н е просто историческая пропасть разде­
ляет Россию и Францию, а «расстояние от Венеры до
Ю п итера». Рембо - сколько о нем ни напишут пудов
(и красивых слов) - останется для французов чужа­
ком . И взвой Арто - от клинического безумия - бес­
помощен в попытке сокрушить неприступность фран­
цузского слова. Кое-кто пытался играть фонемами . . .
д а нам-то на что игра в мячик? Мандельштам порой
чрезмерно увлекался . . . Вот тебе объяснение непрерыв­
ного стона, который стоит в моей глотке торчком.
Марьяна справедливо меня поправила: не «кухОнное»,
а «кУхонное» . . . и тем не менее в этих «кухОнных»
больше исконного , нежели в гладкой правильной
речи.
Да, жизнь не стоит на месте.
Зато - в противоречии со сказанным - стоят на
трибунном месте все те же неразличимые шляпы и
шапки, прямиком вышедшие из Сологубовых кош­
маров.
" . Тяжко на душе". но иначе не могло быть про­
жито; и в какие-то минуты знаю без колебаний, что
вело и ведет меня тридесятое чувство. Тут такие тай-


Отры вки и 1 писем

459

ны , что язык никогда н е повернется. М олчание! Это
гамлетовское слово становится совершенно прозрач­
ным; именно Гамлет - человек настоящего действия!
Но на плечах у него так много . . . вот почему любой
его вздрог стоит мировых происшествий. Пишу то, что
пронеслось с озарением. Пишу нескладно . Лучше молчок .
. . . Только что посмотрел оспариваемое (в центре)
жилище. Крохотулька с низкими п отолкам и . Хорошо
для двоих, если никто дома не работает. На кухне есть
можно лишь стоя. Я бы взял - поскольку временно . . .
н о теперь все перепуталось .
. . . На днях будет несколько спектаклей ВоЬ Wil­
son 'а ... которого когда-то издали по статьям почувство­
вал. М .6. , сумею выбраться. В от б ы кто поставил
«Облака»! Я об этом не забываю . . . н о надо создать
достойный сцениwый вариант.
Это грезится в минуты подъема, за которым знаю наперед - следуют долгие часы упадка и горя.
Как будто огромная гора валится в какое-то растянув­
шееся на года мгновение - не в силах рухнуть без ос­
татка.
Язык? Для меня, как понимаешь, мучение вдеся ­
теро. Над какой-то строкой сижу болваном день за
днем. Мишо увижу завтра - и первые цветные резуль­
таты. Он меня своим звонком разбудил сегодня: ка­
жется, доволен работой, - я сразу чувствую по его
возбуждению. А насчет моей ноги он прав: уж лучше
трещина, чем артрит .
. . . Наконец видел впервые за два месяца М ишо. Он
вышел из тяжкого упадка и лютых бессонниц. Рас­
спрашивал о Н ИХе и просил передать привет. Про­
смотрел со мной верстку; на сей раз исправлять не­
чего (2--3 строки мы с ним переработали все же) , он
под сильным (я видел , да и он сказал) впечатлением.


460

Вадим Козовой

Вовсю работает над литографиями, я кое-что (цвет)
подсказал . Довершит nскоре. Беседовать с ним - от­
рада уму и сердцу. Понимание с п олуслова - и
столько общего (вплоть до валяния в кровати)!
В процессе проверки верстки заглядывал в «От­
срочку» и ахал , и стонал : ТАК смогу ли еще когда­
нибудь? Немало там ли шнего и подчас надуманного,
но есть такой голос (даже в самом начале) , что даже
как-то не верится. «Читателя - советчика - врача!»
Как без них? Нужна третья , нужна и четвертая . . . а
потом хотелось бы составить «изборник». Помнится,
однажды рассказывал тебе, как один наш друг-знако­
мый , большой «ритуалист», принялся вдруг оценивать
заслуги Николая 1 в пику Лермонтову. И сейчас по­
мню, как я вскипел . Этот царь-устроитель недостоин
был чистить Лермонтову башмаки. Нет, это не забы­
вается. Забуду ли Хармса, Клюева, Мандельштама,
Нарбута, Лившица, Введенского, Гумилева, Больша­
кова? .. Несть им, мученикам, числа. И Пастернака. И
В ел имира с Гуро - потому что посмертная их судьба
не им ведь обязана (с Велимиром сложнее).
М стительности во мне нет; оставляю им в полную
собственность. Но крикнуть пора: «На колени!» Ах,
эти колени . . . у них иное употребление.
А еще вспомнил я (и Морису написал) замечатель­
ное наблюдение Юры Дунаева о моей поэзии: АПО­
ФАТИЧЕСКАЯ. Термин из богословия, применимый
ко всякой (восточной тоже) мистике. КАТАФАТИКА:
это - «Бог всеблагий, всемогущий . . . » и т.д. АПОФА­
ТИКА: это - «вот тебе ломаный прутик, вот кусочек
дерьма - и все это Он, весь в одном, весь в другом)>.
Юра ... его я крепко любил и чувствовал собеседни­
ком. А собеседник нужен русский , прошедший те же
огонь, воду и медные трубы, - способный слышать
и слушать ГОЛ ОС. . . ибо нет ничего более колдовского
и страшного. Морис об этом писал; безумный Гель-


Отры в к и

1н п нсе\1

46 1

дерлин у окна, безмолвно лепечущий нечто, обраща­
ясь к просторам. То же Хлебников - и «птицы , сту­
чавшие в окно твоей лютой погибели». Мишо пони­
мает: он голосовой. На Запад голос пришел поздно ,
в «процессе эволюции». Н о русским он свойственен
по какой-то загадочной причине. Не разговорное и не
вокализмы, а - ГОЛОС. Даже (порой) у Державина,
а уж Тютчев, Лермонтов, Анненский, Ремизов, Пас­
тернак, Хлебников, Фет и особенно ХХ век (кое-что),
и - зачем скрывать? - мое . . . Этот голос оплачивает­
ся по самой страшной цене. Отсюда невидан н ы й
мартиролог русских поэтов - и, быть может, самой
России. Голос из бездны , из «вневремени)>: песни Ки­
реевского! Не случайно Россия долгие века пробыла
(при всей своей глубочайшей культуре) в немоте. Как
будто страшилась голоса своего собственного. «Пес­
ня» - голос; «Державинская вариация)> - голос. И т.д.
Н адо платить. « П отому что требуется строжай ш е
и . . . (неразб.) расчетом)>.
Перехожу к прозе и терзаниям (Иова) плоти . . . Не
может ли Франек что-нибудь придумать? Очень хочу
его видеть .
. . . Могу теперь твердо сказать, что твое определе­
ние безошибочно: я действительно славянофил. П од
этим «фильством)> следует подразумевать одновремен­
но: 1 ) корневую привязанность, каковой является вся­
кая любовь, независимо от доводов рассудка и оце­
ночных суждений (они , разумеется, есть); 2) сознание
этой привязанности и ее объекта, единственного и ни
на что не похожего (совершенно особая реальность).
Я не против универсума и к нему тяготею хотя бы
потому, что все мы смертны и «все м ы человекю> ;
однако такой универсум немыслим, бессодержателен,
если нет в нем, через язык прежде всего, индивиду­
ально-культурного наполнения. «Культура» - в самом


462

Вади м Казовой

что ни на есть шпенглеровском смысле (при всех
неточностях обобщений Шпенглера и уязвимостях его
системы). Все это не докторальные «парения», а шку­
рой прочувствованное и добытое страданием. Мое
отношение: Розанов перед смертью.
Особенно ясно стало при попытках перевода. Не
только русский и французский два противоположных
полюса, но за каждым русским словом , каждым ре­
чением стоит иная, непроницаемая извне реальность . . .
этого, увы , н е понимают. Инки или Китай - очевид­
но; но Россию хотят непременно привязать к своим
универсальным (или якобы) меркам.
Как же в таком случае смею я притязать на «адек­
ватный» перевод Рембо, Валери и прочих? Не скло­
нен ли разделить мысль Достоевского о «вселенскос­
ТИ>>? Н епроницаемость ведь должна быть обоюдной . . .
Пока затрудняюсь сказать. Одно должно быть несо­
мненно: укорененная привязанность, о которой тут
толкую, ничего общего не имеет с племенным наци­
онализмом; без универсума на дальнем горизонте нет
ей оправдания и нет в ней ни малейшего смысла.
Это - П РОТИВ Шпенглера тоже (хотя он и не вкла­
дывал в понятие КУЛЬТУРА племенного содержания).
Заметь, что наши романсы, городской фольклор,
вплоть до популярных песенок, полны разлук.
Напрасно старушка ждет сына домой . . .
Здравствуй , здравствуй, друг мой дорогой . . .
В а с н е забуду никогда . .
Ей - в другую сторону . . .
От подруги передай привет . . .
Скажите, почему нас с вами разлучили . . . .
И т.д. А вот зато: «Без дяди Вани м ы н и н а шаг. . . »
И впрямь: куда от него деться?
. . . Н е в вас, не в разлуке только дело. Не только
даже в отсутствии воздуха, пускай и спертого, в ко.


Отрывки из писем

463

тором Левша блоху подковал (Лесков тут достиг ми­
фических высот прозрен ия , а в акцентах - ни одной
промашки). Ясновидческая и страшная сказка
. . . Откуда же происходит, что какая-нибудь Алек­
сандра Ивановна Чебутыкина, разумеется, о прошлом
не забывая и, вероятно, порой тоскуя, приживается к
чужой землице, утешаясь или нет манихейскими ви­
дениями , а этот вот инородец В . К . , подобно Фету
Афанасию и Пастернаку Борису, существует л и ш ь
ПОСМЕРТНО вне родимой земли? Подобно. . . и б о и м
такая участь, н а наше счастье, н е выпала . . .
. . . Надо поставить точки над и . Я никогда (кроме
ранней глупой юности) не хотел расставаться с Рос­
сией, каково бы ни было мое отношение к происхо­
дящему. Тут и трезвость моя, и мое безрассудство: не­
разделимо. Дарованное судьбой не просеивают сквозь
сито, но поэзии такой скарб под силу - именно та­
кой. Ничто во мне за два года не изменилось .
. . .Удивительные порядки в стране Лимоним. На что
они тратят время? Офонарелый мир. Кстати, о фона­
рях. Перечитал недавно гоголевский фрагмент «Фо­
нарь умирал» - и как молнией пронзило. Кто так пи­
сал в ХХ веке? Хлебников, быть может. Другой такой
прозы, где язык сам с собой говорит, выговаривая
свою бездну, не было и нет. Это ведь очень русское
(стихия речи). Кафка отчасти, но . . . М .б . , кое-что в
этом духе мне удалось, языку во мне. Qui sait?
. . . Ностальгическое страдание особенно при чтении
книги (поразительной) Андрея Лескова об отце. Да
что уж вздыхать! Человек силен именно этой тоской
по утраченному раю - и словом, где на мгновение
этот рай вспыхивает заново.
В книге Андрея Лескова одна деталька поразила.
Отец его восторгался, встретив у Толстого о смерти ,
что у нее «глаза робкие». Я ведь тоже ее однажды так


464

Вадю� Ктовой

увидел - и записал («Но стояла простоволосая под
окоиtком в смущении»), пытались перевести - не выш­
ло. Лесков встретил у Толстого . . . просто прочитал. Вот
тебе и ответ. Разлука душу леденит, но на родине
жить - это и отдавать ей, чем богат ( писать и печа­
таться), и иметь, пусть нечастую, возможность на нре­
мя с нею расстаться , и не трепетать, как заяu под
палкой ил и кролик перед удавом. Возможность обще­
ния . . . не только на пиру у всеблагих (такие, как эта
тютчевская ) , строки пи шутся обычно в пору застоя и
п окоя - с утеса взирая на море . . .
Когда-то советовали мне заняться сравнительны м
исследован ием русских и французских поэтических
течений конца XIX
начала ХХ в. (особенно в фун­
кциях языка). М ожет быть, и впрямь пора. Много для
этого нужно читать . . .
-

Декабрь
. . .Сегодня вечером - очередная фаза переезда. Зять
Жака Дюпена помог; кое-что мое, кое-что от Крис­
тин , и забрали у М арьяны С. телевизор и аккуратно
упакованные подарки. Вот что трогательно - чисто­
та, новизна этих п одарков и как аккуратно упакова­
но! Русский характер . . . Вернувшись, болтал с ней по
телефону. Рас·сказывал ей о России. И о М ишо, ко­
торого она столько лет знает . . . Удивительный, беспо­
добный, редкостной внутренней правды человек! Ког­
да был я у него в последний раз, настойчиво просил
п оказать наконец гуаши. Он и так и сяк . . . не реша­
ется (не уверен в себе) . . . потом: « Ну, если разыщу . . . »
П ринес большую папку, открыл - и засуетился: «Я
вот Дюпену говорил , что они черно-белые, но я тех
не нашел . . . Эти - в цвете . . . » И вижу (потом успел
пересчитать): 22 или 23 великолепнейших гуашей
(сколько же всего?) Но он - слабый , больной, но


Отрыв к11 и з

п 1 1ссм

465

упрямый - и тут норовит выхватить то одну, то дру­
гую: « Нет, это скверно; эти не в счет» . Я ему: «Да
зачем же вы их убираете» , а он как взъелся : «Это что
еще за провокация? Хотите, чтобы я порвал при вас?
Вот сейчас порву!» И едва не порвал . . . А я только
улыбнулся - и п одивился еще раз с восхищен ием
изумительной требовательности к себе этого челове­
ка. Буду ли видеть его после выхода книги? Не знаю . . .
н о все готов понять. Таких больше нет.
Разве я не ценю, например, Мориса? Но утром се­
годня получил от него письмо, после которого не могу
успокоиться: какая-то неколебимая шкала ценностей,
привязанная насильно к определенным личностям и
«разделам» . . . и остальное НЕВЕРНО вопреки самым
наглядным свидетельствам . И потому знают лучше
меня, что я видел и чего не видел, что возможно и
что невозможно, кому верить, а кому нет. Идея
(издавна готовая) важнее живой жизни и живого стра­
дания.
Морис опять сравнивает меня со своим (и моим)
любимым Кафкой , который всю жизнь искал абсолю­
та, стремясь проникнуть в Замок и не подозревая, что
этот Замок, быть может, всего лишь жалкая зловещая
лачуга. Так и не так. Ибо живущий подвержен - пока
жив - непрерывным преображениям, смерти и вос­
крешениям; вместе с «внешними обстоятельствам и » ,
которые, впрочем , н е более чем оборотная сторона
медали .
Наше с Мишо детище родиться должно в ближай­
шие две недели. Последние детали улажены, и одоб­
ренный мною роскошный четырехстраничный про­
спект (формата книги) отправлен в печать. Сразу же
сообщил Миша . . . у него даже голос дрогнул в ответ.
Хочу его видеть (скучаю без . . . ) и вместе надписывать.
Без его дружбы я бы пропал. Из театра Chaillot тере-


466

Вадим Казовой

бят. Витез хотел бы со мной читать. Laurent Т . по­
явится лишь в конце декабря (я говорил с его мате­
рью ) . Увидим . . .
Скоро третий Н овый год без вас . . . Зимы и снега
не хватает и мне, и Боре. Ходим в плащах и легких
куртках.
Блоковское жесткое слово («слопала как чушка сво­
его поросенка»), сказанное в гробовую минуту, без­
думно повторять не к чему: неуместно! Существует
нечто помимо географических отвлеченностей. Со дня
смерти Блока много воды и жизней утекло; то, что
превыше всякой географии, - в нас самих, в тех, кому
это под силу. « Нас мало . . . »
Говорил это, споря с Сувчинским , ибо манихей­
ства не приемлю; Марьяна понимает.
Жюльена Грина не видел полгода. Он СПЕШИТ,
весь в работе . . . Самые простые и дружеские отноше­
н ия с Жюльеном Граком. Я согласен - романы его:
Л ИТЕРАТУРА. Но иногда - очень хороша («Le rivage
des Syrts»; « Le roi Cophetua» ). Он чрезвычайно скро­
мен - и ему действительно безразлично, люблю я или
нет его прозу. Совершенно вне литературной ярмар­
ки. Он уже месяц у сестры в Бретани. Прочел мою
статью и отозвался так преданно! П ишет и о по­
мощи - но я отказался . Н ел ьзя б ольше жить на
подачки! Верный, любящий - но занят безумно Жак Дюпен. С М ишелем Деги болтаю два-три раза в
неделю.
Русских - все тех же - видел на Пасху у Степана
( Боря не пришел и не предупредил; зато был в кра­
сивейшем месте рядом с Бретанью). На П асху же по­
звонила мне Марьяна С. - поздравила, - и впервые
за несколько месяцев говорил с П . П . Договаривались
о встрече - не состоялась (я уж не верю; старость
глубокая) . Мне их не хватает, чувствую настоящую
близость.


Отры RКИ

467

из п исб1

... Собираю последние манатки для переезда. Сего­
дня снова помогли Тоня с Жераром . Главное - разо­
брать сотни бумаг и выбросить ненужное. Три с п оло­
виной часа возился с ними, а конuа-краю не видно. За
три года накопились не груды , а горы. Кое-кто хаоти­
ческий меня поймет. Завтра переезд. П оможет Жерар­
чик, и Тоня будет. А вечером поможет М ишель Деги .
Успел заскочить в «мою» галерею на Сен - Жермен:
приглашения на выставку готовы (взял сто штук) и
отличная афиша, которую расклеят по всему П арижу.
Хозяин (известный человек и знаток) рассказывал м не
о беседе с Мишо . . . я и не знал (т.е. не до такой сте­
пени), как он uенит меня и мою поэзию. Буквально
потрясен. Одного такого франuузского читателя дос­
таточно. «Вы ведь знаете, - говорит мне галерейщик
(у него, кстати, отличное собрание Мишо) , - он ни­
когда никого не иллюстрировал, даже Целану отказал ,
хотя очень его л юбил. Но к вам у него совершенно
особое отношение; его гуаши - лучшее из всего, что
я видел за дол гие годы. И он мне сказал: "Я хотел
быть на уровне этой поэзии " ».Что уж скрывать: при­
ятно. Обещал п одготовить несколько рукописных
страниu: будут выставлены. Еще надо быстро собрать
оставшиеся вещи. В магазинах - толпы; покупают по­
дарки. А я брожу с мыслью о вас. Ничего, выдержим . . .
Но когда вижу и гры и игрушечки . . .
Все же страшно рад, что есть свой угол. Начата
новая жизнь. Вероятно, начну писать по-настоящему.
Кое-какие книги успел вокруг расставить. П ервое
письмеuо на новый адрес - от Мориса: грустное, не­
веселое . . . он в ужасе и тревоге за своего друга Робера
Антельма, который вот уже 6 месяuев в полуживом
состоянии. Хорошо, что ты ему написала.
Галерея, где будет выставка,
сверхпочтенная, со
своей историей (рядом, под тем же названием, лучший
парижский книжный магазин, в самом сердuе Латин-


468

Валим Козовой

ского квартала). Приглашений разослано не меньше
пятисот: издатель, галерейщик, Жак Дюпен, Мишель
Деги - и я (каждое надписал - так лучше). От Мит­
терана с супругой до наших общих друзей-приятелей.
М арьяна зовет Булеза, Ксенакиса и, б.м. , Штокхау­
зена (если он еще в Париже) . Кое-кто (например,
Бекетт) предпочитает зайти, когда нет толпы. Но ради
меня (и М иша, разумеется) , возможно, и эти явятся.
Для нас, как ты понимаешь, эта выставка и потом
чтение в Шайо очень важны. Вся пресса оповещена:
нужно п остараться , чтобы были хорошие отклики.
Авось кое-кто отзовется . Мишель постарался. Жак
тоже. И М ориса я попросил. Приглашен и Ширак с
женой, и Ланг (придет) , и масса других. А Миша не
уверен (состояние) . . . но я все же надеюсь. После вы­
ставки отпразднуем. Хотелось бы с ним. Про актрис
я тебе сказал для забавы. То есть пригласили краси­
вейшую и нервную Изабель Аджани, я ей даже пред­
ложил со мной и Лораном Т. читать в Шайо . . . но куда
там: суперзвезда (она хорошо однажды читала Мишо) .
. . . Отклики на роскошный предмет в 1 20 экз. есть.
Порой совершенно неожиданные. Стало быть, Анри
М и ша не один. Я ему расскажу, он порадуется . Есть
и другие, устные, «не для широкой публики». Сего­
дня гора с плеч свалилась: нашли мне сразу двух из­
вестных актеров, а потом вызвалась актриса из Шайо,
которую я предпочел знаменитостям. Она меня поко­
рила восторженным отношением к этой поэзии (да и
сама хороша собой) и буквально дралась за каждый
текст, не желая ничего отдавать мне. Три часа про­
работал с ней по-режиссерски. Последние минуты за­
стал Витез (мы были у него в кабинете). Но надо еще
кое-что доработать и рассчитать время. Если чтение
пройдет неплохо, при достаточной аудитории и с ощу­
тимым эхом, пожалуй, устрою дома пир с друзьями
и близкими. П ора, наконец, отметить выход книги.


Отрывки из п исем

469

Миша вряд ли придет" . но для такого случая, б.м . ,
себя преодолеет И все верные друзья . . . и х немало .
. . . Боль за Россию, т:е. за несчастный, отупелый и
голодный многомиллионный сброд, меня не покида­
ет НИ НА МИ НУТУ. Закупая в ближайшем огром­
ном магазине продукты - выбор-то какой ! богатство
несметное! - замечаю, что слезы наворачиваются.
Устал строчить, и ложиться давно пора. На пепе­
лище ... Но как написал в хорошую минуту САМОДУР
и ДУРОСАМ: «Et qui sait voir la tепе aboutir а des fruits,
Point пе l'emeut I'echec quoi qu'il ait tout perdu». От­
лично сказано. Добавить нечего. А потому - спаси­
бо! Это спасибо - венец всему.
Нежно вас обнимаю накануне орвеловского года.
1984 год

Январь
. . . Выставка была слишком короткой. П оэтому Мит­
теран посетить не успел , хотя мне позвонили и пе­
редал и , что он будет непременно. Пар ижский же
мэр Ширак извин ился лично по телефону п ередо
мной и Миша. Было множество друзей, Грак, Ман ­
дьярг, Соллерс и другие писатели , почти вся верхушка
Галлимара, Бертран и Элизабет, Жак Андреани, худож­
ники, поэты и т.д .
. . . Завтра - чтение. В сушности, мелочь и пустяк,
но нужно вложиться до конца. Боюсь за актрису, ко­
торая трясется от страха (я ее успокаиваю). Уговори­
ли меня устроить маленькую вечеринку после . . . Но и
в театре - буфет (минимум 30 минут). Сбежать я не
имею права, надо пообщаться со многими . . . в резуль­
тате у меня сможем быть лишь в 1 1 часов. Это труд­
но для многих. Мишо, вероятно, не придет - слиш­
ком поздно для него и далеко.


470

Вадим Козовой

. . . Чтение проиию хорошо. Актриса, п равда, была не
на высоте (драматизирует), но я, кажется , искупил
этот «недостаток» своей интонацией. И по-француз­
ски, и по-русски. НИХ когда-то мне говорил , что ред­
ко слышал такое чтение - а уж он-то кого только не
слушал. Впервые собрал у себя друзей . Увы , М ишо
болен. Утром сказал: «Вы же знаете, я бы бегом при­
бежал на ваше чтение. И к вам пришел бы . . . » Но
кашляет и температурит. В его-то возрасте. Перед на­
чалом Витез показал мне декорации к Чехову. Я кре­
п ился, крепился , а потом высказал свое к этому от­
ношение. Он воспринял спокойно. « Прочитайте, говор ю , - мой якобы театр, и вам станет понятно».
« Прочту, прочту, мы готовы ко всякому репертуару».
Так я и поверил. Добрая Агата Валери пришла с доч­
кой. Потом очень трогательно меня поздравляла. Что
она поняла? Это другой вопрос. Силу, говорит, по­
чувствовала. Господи , почему это невозможно в Мос­
кве? Между молотом и наковальней .
. . .Я помню, как хотелось мне увидеть Париж, иной
мир. Теперь же вписался в эти улицы . . . «Ночь, ули­
ца, фонарь, аптека . . . », никаких сложностей, а сколь­
ко их было в первые месяцы , всякая мелочь пугала!
. . . М аковицкого перед сном (да и в бессонницу)
перелистываю, Розанова листаю и « Взвихренную
Русь» . . . сердце скачет и обмирает: помереть надо было
и погибнуть пропадом на родимой земле . . . Никому не
верю, кроме своей упорной правды , которая во мне
от чужого голоса прячется, да зато покою не дает и
корит без конца горьким словом: виноват! Кто воз­
любит дальнего, полюбит и ближнего. Да не курячей
л юбовишкой. Лучше! куда гнался Ницше с его «Лю­
бовью к дальним» , нападающий коршуном на хрис­
тианство? Ради меня, говорил Христос, оставь мать и
детей . . . И конечно же, ни эллина, ни иудея . . . Пони-


47 1

Отры вки из писем

маю - и не могу понять. Что ж поделать? Н е ищу
оправданий - их нет. Только через родное слово был
я вместе с дал ьним, только сквозь тесную родимую
судьбу выходить мог туда, где кремнистый путь бле ­
стит. Это тебе н е «американцы в Париже». Почему
так? Загадка. Ее не разгадать, а расслышать можно .
Н е слышат, ничего н е слышат. Зато полно «Идей». Н е
нужно мне советчиков. Ведь н е слушал Иов советч и ­
ков и попрекателей .
. . . Перелистывая Маковицкого, пришел к простой
и ясной мысли: России , быть может, и впрямь давно
нет, а во мне (Пушкин, Толстой - не « П О литерату­
ре»: лицом!) все еще живет; и такое чувство, что пора
УХОДИТЬ, ее с собой унеся. Это не сантименты ни­
какие, а твердое, созревшее и спокойное. Бумага не
выразит. Я свое прожил и , должно быть, отжил. В та­
кой полноте бы и распроститься незаметно . Как ска­
зал М ишо сам себе о своем конце: « И п р о ща й ;
Мишо».
Февраль
. . .Телефон Сувчинского уже две недели не отвеча­
ет - и я начинаю тревожиться . Марьяна, правда, не­
редко отключает . . . но тогда сама звонит ... двухнедель­
ное молчание - крайняя редкость. Я их совсем н е
вижу (Марьяна 5 минут была на вернисаже), д а п о
телефону-то о бщаемся постоянн о : п олюбил я и х ,
много общего, заветного, бесценного . . . таких больше
нет. Шару, с которым так дружили , меня не могут
простить; на Мишо, которого знают как облупленно­
го, могу иногда пожаловаться. Много лучшего русско­
го в Марьяне (кое в чем тебя узнаю, а когда пишешь
про Ек. Канет . ,
и ее отчасти; вот ей напишу пре­
непременно: до сих пор восхищаюсь ею и кое-кому,
кажется, даже рассказывал - в противоположность ... ) .
-


472

Вал и м Казовой

Акакию передай , что нежно его люблю и тоскую без
него, без друзей , без Тбилиси .
. . . Если и я утрачиваю вкус слова, чего же требо­
вать от бедных профессоров? То-то и есть . . . вкус те­
ряю и не пишу. Так что не в свои сани не садись. Не
п и шу? Бабушка еще надвое сказала. Переведи-ка! Qui
vivra verra. C'est а savoir? Комментарии излишни.
Мне кажется , один Мишо понимает, что и о чем
я твержу безустанно, говоря о самовитом слове и о
шаманской тайне языка. Тайна, жуткая тайна, меж­
ду прочим, и в том, что это ведь - наша русская
речь - общее мое достояние и с теми , кто звонит
тебе, чтобы уточнить дату твоего рождения , и теми,
кто дает им руководящие указания. Знаю, знаю, что
можно сделать с языком. Это не довод. Тайна оста­
ется. Все это - кости, мясо и кровь. (Не в расистс­
ком , разумеется, смысле. ) П осему представляются
мне крайне отвлеченными размышления Мориса в
его новой книге - где, казалось бы, речь идет и о
моем заветном. Есть у него несравненное сердце ... но
мысль, общность, близость определяются изначаль­
ной П ОЗИ Ц И Е Й . У меня же нет никакой ПОЗИ­
ЦИИ, никакой априорности. Язык? Да, это данность
и заданность. Но п ользоваться словом как И НСТРУ­
М ЕНТО М . . . не п онимаю и порой завидую. Пишу,
говорю или пребываю в полнейшем безмолвии: ин­
струмент слова - я сам. Опасно? Согласен. Но иного
мира не существует. Иной - законнический, даже в
рассуждениях о внезаконном. Коррелятив опаснос­
ти - желанное эхо, без которого никто из нас не
в ыжил бы. Эхо - залог сообщности и свободы (но не
безопасности). Пушкин знал.
Эти «мысли» мне особенно дороги. Не забыть бы.
Но писать заново не умею и не научусь. Только зал­
пом (это еще не залп).


Отры вк и из п исе �1

473

Писать должен я, сидя в М оскве в своем доме и
обращаясь к своему русскому невидимому читателю .
Отказано раз навсегда. Н е нужен? «Это Розанов-то н е
нужен?» - вскричал Ремизов н а страницах «Взвихрен ­
ной Руси». С Вас . Вас-чем я не равняюсь. Но кри к
души - тот же. Ничего н е попишешь. Не нужен просить не будем. Вспоминая жертвы, не забудем и
загубленные голоса.
В книге М ориса - порой очень далека! - встре­
чаю места замечательные, как бы в ответ на кое-ка­
кие мои «споры». Уже и это чужеязычное чтение по­
буждает к «ответу» , приводит слово мое в боевую
готовность. С друзьями-книгами авось снова вспых­
нет. Самоутешение.
Позвонил Грину, которого давно не видел и с н и м
н е говорил. О н погружен в работу (Эрик рассказал) :
пишет роман, собирается в Англию, где будет рабо­
тать в библиотеках (книга о поэзии). Не результаты
и оценки важны . . . удивительное поколение!
... Кафкиаду преодолеть можно, но если бы ты мог­
ла себе представить убожество нынешнее! Для всех
вас, всех нас Европа видится в свете 30-х годов. Н о
при взгляде н а сегодняшнее и 60-е представляются
Афинами. И «слишком» я укоренен в родной речевой
стихии . Это ведь и вопрос практический . М ое имя
знают, готовы «запустить» даже самое трудное (и раз­
нообразное) , возможны, б.м" и самые различные за­
казы . . . но как преодолеть языковую пропасть? Какой
мост перекинуть (и кто на это способен?) от моего
русского к чужим берегам? И Гоголя-то не знают!
Язык, смех и улыбка, реалии. . . дальше, чем Юпитер!
Чем ацтеки! Жалею о чем? Нет, иначе, видимо, сло ­
житься н е могло. Но чувство безмерного горя и столь
же безмерного стыда никогда меня не покинет. Н е
сожалею, а. . . безутешен. Ну что ж, - сказал Мандель­
штам , - попробуем ... Ему было . . . 25 лет!


474

Вад им Козовой

. . . Если и до сих пор случившееся представляется
мне дурным сном , это еще не значит, что я слеп к
мучительству и что склонен судьбою к весьма распро­
страненному мазохизму. В чем упрекали меня . . . забав­
ляться рассудочно «катастрофизмом» из порочного
круга не выводит; не всем дана подлинность Мориса
и его мономан ического кротовьего поиска, быть мо­
жет, уникального во французском ХХ веке; разумеет­
ся , и В . К . - при всей , почти до слез, любви - он
воспринял на свой лад ... не совсем ошибаясь. При­
знаюсь, стало мне трудно п исать ему длинные и
объяснительные письма - хотя думаю о нем посто­
янно и с любовью.
Господи, вся жизнь в письмах! И не каких-нибудь
«средненьких»! Вся жизнь обращена к ДАЛ ЬНЕМУ;
только теперь понимаю ... оттого-то и сложились столь
необычные отношения с людьми необычайными . . . из
которых ты первая. В таком необычном качестве тебя
и приемлю, что делает, мягко выражаясь, нелегким
п овседневную близость. А вот ГОВ ОРИТЬ любил
только с М ишо и, конечно же, с Н ИХом.
Март
. . . Оживаю (наконец-то оживая) лишь к 2-3-4
утра . . . и залпом пишу «обо всем на свете» . . . переби­
раю - не без успеха - и тонны своих (в том числе
совсем старых) набросков, где нахожу что-то (на рус­
ский лад) сродни кафкианским прозаическим фраг­
ментам. Хотелось бы добиться невиданной жанровой
смеси: к черту все жанры, они свое отжили , вместе с
аристотелевской традицией и прочими достопамятно­
стями. Но писать «из головы», без книг, разумеется,
невозможно. Не те времена.
П ре красен Париж при ясной погоде. (Хотя все же
не чуден.) И даже внешняя, даже пустотелая свобода
кое-чего да стоит. В глубине души об этом помню все-


Отрывки

ИЗ ПИСС�!

475

гда. Бюрократиада неописуемая , заводящая в непро­
глядные дебри . Но и свобода, черт подери!
«Нельзя безнаказанно» ... цитируешь ты Б . П . Н о со
«шляпами» ли считаться? К кому это «нельзя» отно­
сится? Не к таким же, как ты, которых, что там н и
говори , тысячи и м иллионы. Это - в л и ку к преды­
дущему параграфу. Как ты, как я; нас много; их мало (в конечном счете). Страна - мы; страна - сто­
рона - странность - пространство - странничество . . .
Странно, странно: мне-то напоминать - м н е , кто
всегда задыхался в рабстве и , не без промахов, не без
падений, вел себя как свободный человек. Легко вам,
кухонным говорунам, давать уроки и наставления.
Видел сегодня по телику кадры из разных филь­
мов Тарковского (целиком ни одного не смотрел). Что
там ни говори, а природа русская (особенно зимнее)
у него изумительна. Дрожь пробирает.
Надо знать страну, где я пребываю. Не только сам
я вечно буду чувствовать себя чужи м , но и для окру­
жающих останусь. Это не шутки. В конечном итоге:
ни поэзия, ни даже свобода не главное. В ОЛЯ . . . это­
го слова во французском не существует. М . б . , так
лучше для них. Но не будь несвободы, не было бы и
ВОЛИ . . . великого вселенского П ОКОЯ . . . Мне совер­
шенно безразлично, кто в чем станет меня упрекать
по поводу этих высказываний. Тем хуже для упрека­
ющих, если не знают (не испытывали) того, о чем
лишу здесь. Люби и саночки возить. Вот весь ответ.
Националистические и противонационалистиче­
ские ярлыки мне тоже абсолютно безразличны. Уже не
совсем вчуже и я понимаю парадоксальный мистиче­
ский опыт G. Bataille (которого так любил и о котором
пишет Бланшо). Знаю, о чем он пишет, и, может быть,
когда-нибудь ты мое эхо прочтешь. Но есть и иной
опыт: истинный у Гоголя и почти сnародированный
Тургеневым . Бесконечный, под ведьминским гоголев-


476

Ва.� 1 1 м КО'Зовой

ским полетом, простор открывающейся земл и лунати­
ков, земли в бирюзовой траве и туманах, где робко,
капля п о капл е , струится белесая робкая совесть, земл и , как бы еще не рожденной и родиться не смею­
щ е й , вечно сырой и неведомой солнцу. Только ли
ведьминское? Воля (на волю!), простор и покой.
Эта одержимость пространством (к которому толь­
ко и о бращается ГОЛОС) есть отчасти и у Пушкина,
но кое-где в «Мертвых душах» она достигает такой
завораживающей силы, что ничего подобного ни у
кого на свете не сыщешь. Сирены у Гомера? Разве что.
Н о это морское . . . А вообще-то, у средиземноморских
народностей такого чувства давно не сыскать.
По сравнению с этим . . . что такое «шляпы» и вся
наша нынешняя (не без ее помощи) видеоизобрази­
тельная техника? Нет, Ириша, если уж цитировать
Б. П . , надо «подняться над смертью позорной».
В ыбрался, однако, на концерт приятеля-музыкан­
та, и даже поужинал вместе, и даже смеялся (поверх
застывшей маски) . Завтра схожу с чемоданом к Мишо
за обещанными книгами. Помогут ли они?
. . . У М ишо взял мало книг, да и то почти все ерун­
да, для проглядывания. Одна отличная - и библио­
графический уникум: «Ecrits intimes» Бодлера, с боль­
шим предисловием Сартра (чье посвящение Мишо
выдрал) ; экземпляр NZIV а ete specialement imprime
pour M arie-Louise et Henri Michaux ( 1 946; через 2 года
Мари-Луиз сгорела). Кстати, назвать М ишо мизоги­
ном было бы несправедливо ; но о женщинах судит он
как о странных инопланетных существах . . . с изумле­
нием и порой даже не без восхищения. Например,
полностью разделяет мое отвращение к быту ( quo­
tidiennete)
и вчуже поражается (я рассказывал) твоей
способности точно наблюдать и без промаха форму­
лировать бытовые ситуации. Говорил о вдове Делана
(она была на нашем вернисаже) и о том, как после
-


Отрывк11 из п и с ем

477

его смерти стараются забыть всякие «шероховатости»
(мягко выражаясь) ; его отношения с женой были не
из лучших. О МuШ11ин сам Мишо помалкивает". но его
«шпильки» в ее адрес я угадываю безош ибочно. Зато
о жене своей рассказывал много. Ведь любил ее (всем
известно) ... а до сих пор вспоминает разные комичес­
кие ситуации: как пытался уединиться и спрятаться
от разговора, объяснений и т.д. и т.п.
«Не пишите писем» (не о тебе, разумеется) ... «Вы
и не представляете, как их бесстыдно теперь исполь­
зуют, при жизни и посмертно». Знаю. Сам думал . . .
От двухтомного изд<ани>я Pleiade отказался - мо­
лодец! Зато издают трехтомную антологию в Герма­
нии и двухтомник в Итал и и . Это ведь избранное, а
не «полное собр. соч.» (при жизни-то автора!).
Что делать с моей поэзией ( перевод)? Идея фраг­
ментарной, вне всяких жанров («без начала, без кон­
ца») книги - какая уж тут «книга»? - нашла у М и шо
полнейшее сочувствие. Н о надо сказать прямо: его
отношение единственное. П они маешь ли ты , что
«Michaux, 9а пе court pas les rues»? что и тут пустыня,
иная и ПОСЛЕДНЯЯ. М ишо так остро этого не ощу­
щает. . . к тому же, при всей его требовательности (к
себе, другим) , бывает он до нелепой близорукости
снисходителен (потом непременно опомнится) .
В издательстве мне о Мишо говорят так: «Votre
copain» ... Пишу о нем так много - почему? Да именно
поэтому («copain»). Начинаю тосковать, когда долго
его не вижу.
. . . Одно из самых обидных в моей жизни упуще­
ний - что никогда не делал я выписок из ч итаемого .
А надо было выписывать постоянно, отовсюду, тысячи
и тысячи страниц. Безразлично, кто пишет. И все
равно, кто уже читал и воспроизводил. Как в кни ге
Лескова-сына - о том, что отец его восхищался, по­
трясен был словами Толстого о смерти « С робкими


47 8

Валим Козовой

глазами» (сказал об этом Морису, а он процитировал
в « Монд») . Или просто такую «чепуху» из дневника
Маковицкого: «Л . Н . Сегодня ни одного интересного
п исьма. Один одновременно просит - «книгу Еван­
гел ие» и «левольвер», добавляя: «Буду вечно благо­
дарен».
П ереписывая , продолжаю смеяться . Все надо в
кучу. Н а тысячу или две страниц. Вот бы книга по­
лучилась! Хоть сейчас начинай ... но уже вскользь, вме­
сте со своими «рассуждениями». Тут не знают века­
ми ни смеха, ни улыбки. То-то дивятся Селину. А
М и ш а - и вовсе никакой француз. Правда, и его
улыбка - вострая, с бритвенным лезвием. Да и сам­
то граф Лев Николаевич - не колючий ли? То и дело
оспаривает (и тут-то порой так и разбирает смех: по­
чти всегда без промаха старик) .
. . . У Пушкина встретил в письме чрезвычайно по­
учительную оценку перевода (стихотворного) с русско­
го на французский как самого неблагодарного лите­
ратурного труда: ввиду краткости русского, с коим
никакой язык идти в сравнение не может. Это, ко­
нечно, верно . . . и чисто пушкинское. Но в КРАТКО­
СТИ , если смотреть расширительно, можно увидеть
и сущность поэзии как таковой. То-то так понрави­
лась М орису последняя «формула» из « Мелом и гри­
фелем», которую цитирует он напропалую. Я вот не­
доволен переводом строфы, где «мир тесен» (полное
смыслов). Н ичего не придумаешь . . . но и в «роскош­
ном)> издании оставить невозможно. Краткость не есть
отнюдь синоним сухости. У Пушкина в этом письме
два слова: сжатость и краткость.
Май
. . . И стуканом сидел в такси на обратном пути и
механически отвечал таксисту, потому что в глазах
стояли слезы, а в горле - снежный ком. При первом
же взгляде на драгоценные книжечки, при первых же


479

Отрывки из писем

строчках Н ИХА, твоих и прочих. П исьмо Н ИХа совершенно простое и от китайщины далекое - прон­
зило меня насквозь. А для меня-то чем была и оста­
ется наша встреча? Н апишу. Его отношение к тексту
Мориса разделяю полностью . . . А это ведь вниматель­
нейший . . . Над полученными книжками дрожу . . . А где
«Сдвигология» Кручки? Там много интересных мыс­
лей, да и посвящение . . . А Гуро . . . просто душу обожгла:
чистота линий, нежность ласточкина полета . . . О та­
ком слове уже полвека не слыхивали , а в последние
двадцать пять - сплошная мазня («кошкины какаш ­
К И » , по выражению Мишо). Что уж говорить о ф и ­
лоновских дробных камнеобразованиях! Он - м о й
любимец тоже. Д а еще эти рисунки детские в круч­
киной книжке и рассказы (надо Мишо показать) с
совершенно гениальным : В Городе дощ слякоть и
грясь и грясь А нана дачез залотая осень золотыя
листье падают И всо тиха и тиха и тиха и тиха тиха
Ууух! Как надо писать!!! Как надо слышать!!! Где мой
дорогой и единственный собеседник? Это я ему, с ним
вместе читаю - и одно сердце в ответ стучит. Тиха
тиха . . .
Июль
. . .А вдумывалась ли ты когда-нибудь в строки: « Я
дал разъехаться домашним . . . » Ведь тот ж е механизм.
Это - общее, при всей любви к своим .
Как только п олегчает, как только легче слову
дышится и приятное известие оживляет, хожу и рас­
певаю:
Всю-то я вселенную проехал ,
Нигде-то милой не нашел .
Я-а-а в Россию возвратился . . .

Верить хочу, что еще вернемся. Наша земля и наша
судьба, не отнимут шляпы и шапки, которые одна-


480

Baш1:vi Казовой

жды сгинут, как ды м . Как люблю я наши песни! В
песне русской наши истоки и концы всечеловеческие,
тут едины Хлебников, Толстой и Пушкин, - всече­
ловеческие, и ни на один язык не то что не переве­
дешь, не перескажешь - дыхания бессловесного не
услышат. « Течет реченька, вихляет собаченька... » - там
я засел и оттуда уже не выберусь. Чтобы петь, про­
стор нужен, да не всякий. Это ведь не песни амери­
канских ковбоев на музыку Темкина. Вот этого про­
стору п о ка не хватает в п ис ьме (ил и яко б ы ) об
Улыбке. Постараюсь. Хоть окольным путем постарать­
ся донести. А нет - значит, не судьба.
Одним махом написал вдрут «Рассказ о Толстом» наподобие того, который ты знаешь. Стало быть,
улыбка меня не покинула и язык мой - тоже. Тот­
час возникла мысль написать целый сборник подоб­
ных бредовых - и невзначай полных смысла - рас­
сказиков. Если это во мне останется и никуда не уйдет
(знаешь, кого цитирую), тогда черт не страшен и оке­
ан по щиколотку .
. . . Смотрю по телевиденью европейский чемпионат
футбольный и результаты европейских выборов. Ком­
мунисты во Франции достигли никогда не видан­
н о го п адения - чуть больше десяти п роценто в .
Столько ж е набрал и противный «крайне правый» Ле
Пен. Трехлетняя внутренняя политика даром не про­
шла. Цел ы й вечер по двум главным программам
обсуждали на все лады результаты выборов (это тут
умеют) ; п оразила меня одна цифра: подавляющее
большинство французов руководствовалось в своем
выборе темой СВОБОД (не «свободы») . Надо честно
признать: хотя демонстрации в защиту Сахарова или
п оляков собирают ничтожное количество народа, но
французы ко всему этому явно неравнодушны. Я по­
мню рассуждения наших московских друзей о здеш­
них «левацких» заблуждениях ... нет, не так это про-


Отрывки из писем

48 1

сто. Какова бы ни была господствующая идеология ,
образ московского режима с «Окрестностями » поблек
окончательно и бесповоротно. Другое дел о , что кон­
кретно тамошнюю действител ьность представляют
себе крайне туманно. Но это вполне естественно . . . А
еще видел ужасающий репортаж о советских военно­
пленных в Афганистане: такой страшный, что долго
рыдал и не в состоянии рассказывать. Вот за ЭТО кто­
то должен быть покаран . . . увы , пройдет даром, как
сталинский террор и многое прочее. Несчастный на­
род! не кляни его; виновен или нет, развращен или
нет - он глубоко несчастен! НАМ в этом мире него­
же это забывать. Ты, я думаю, со мной согласишься.
Август
Перпиньян
Читал тут много и насыщенно, спал неплохо . . . да
тут, на этом воздухе и пяти часов сна вполне доста­
точно. Результат намеченных работ плачевный, зато
одолел запоем первый том истории религиозных ве­
рований Элиаде - и увлекся поисками индоевропей­
ских корней. Как жаль, что не стал я лингвистом! Ка­
кие бездны открываются в индоевропеистике! Самые
замечательные новейшие построения их не исчерпы­
вают. Даже пресловутое «чувство простора», которым
упиваюсь в родной поэтической стихии , осветилось
для меня по-новому. И его связь с хаосом, до-космиз­
мом. Но ничто из этого в слово не вылилось и на бу­
магу не легло. Авось. . . Ночь вокруг первозданная :
звезды пригоршнями, стрекочут цикады, кузнечики.
Вспоминается почему-то Коктебель . . . Нет, не говори:
«Загадили, застроили . . . » Есть море, горы, трава. . . Так
Толстой , изображая Сергеенку («человек хороший, да
уж слишком тяжел»), рассказывал с его «сочувствую­
щей» интонацией всяческие ужасти: «В Москве сто
человек погибло . . .» , «весь дом сгорел, и детишки ма16. Заказ № 1228.


482

Вади м Козовой

лые, и старики . . . », «такого бедствия еще не видели . . . »
И Т.Д. И Т . П .

Ч то же, случаен этот улыбающийся Толстой? «С
одной стороны» - произведения, а « С другой» - уче­
н ие? Да ведь Лев Николаевич не записы вался в пи­
сатели и читателям отчета давать не обязан! Привыкли
боготворить «Литературу» . . . сами и расхлебывайте. И
самые юношеские вещи его без конца и сознательно
преступают литературные границы.
«Сергеенку» же привел я в пример нарочно. Ни­
чего не забыл, а читая о Мишином сыне, содрогнул­
ся . . . Грузия любимая . . . Об Акакии , о грузинских дру­
зьях сейчас особенно вспоминаю с пронзительной
тоско й . Им всем самые нежные приветы . Там еще
одна моя любимая родина.
Если бы только «Не с кем» и «Не к кому» . . . Еще
есть ведь и «ЧТО». И вот тут обнаруживаю, что не одни
«суф ф и ксы» , «приставочки» , «корни» и «флексию>
имеют значение. Перечитываю для нужного дела вся­
кое прежнее, в т.ч. и «Двойников», над которыми не
могу удержаться от смеха (параграф выпущен , теперь
в самый раз ) . И тут встречаю давно забытое и не
и м е ющее в здешнем мире никаких соответстви й :
« . . . узнал в ней по ошибке известную актрису Пенки­
ну», « . . . который выскочил на часочек за ветчиной»,
« " Для вас?" - спросил он . . . » Можно перечислять до
бесконечности, но все это еще цветочки. Ягодки же
в самом конце, который , право, безупречен:
«Перепуганная суматохой кошка Мариночка, худая
и черная, как нутро дымохода, выскочила отдышать­
ся на тротуар. Стояла ранняя, хотя и резвая духом,
весна, и на тротуаре под солнышком еще полно было
слегка зябнувшей слякоти. Так что Мариночка, пере­
прыгнув грязноватую лужу, отряхнула одну за другой ,
по п орядку тощие лапки на синеющем воздухе. Они
завершались у нее внизу серо-дымчатыми подушеч-


Отрывки из п исем

483

ками, и точно такие же она заприметила издали , на
тротуаре напротив, когда оторвала глаза от земли . . . »
И т.д. и т.п . Н и «ранней , хотя и резвой духом , вес­
ны» , ни «слегка зябнувшей слякоти», ни даже «тро­
туара напротив». Все это неизбежно выветривается из
памяти и собственных остатков языка. Об именах же
и говорить не приходится . Ими отгорожены мы от
всего света, как циклопической стеной . Н а веки веч­
ные. НИ ОДН О ГО нет мирового писателя среди рус­
ских, у кого имя не играло бы роли первостепенной
(мы и сами не всегда это сознаем). Не только Гоголь,
Лесков или Белый - но и Толстой, и Тургенев, и
Пушкин. Н о оставим «бездны» вроде имени . . . Я здесь
пытаюсь объяснить иное : почему ни на какой язык
непереводимы Зощенко или Хармс. Куда легче « П о­
нять» - «Я так боюсь рыданья аонид», если найти
схожую певучесть, например, в итальянском. Но это
не коренная линия русского языка и русской лите­
ратуры .
. . . Пишу тебе часто на протяжении дош:ой разлуки
о тягостях и горе чужбины , о жестком , сухом, безу­
лыбочном мире. Все это верно, однако взгляд мой не­
вольно и неизменно «со стороны». К тому же П а ­
р и ж - особ ы й , на ф о н е Франци и , «универсум» .
Подводя мысленно итоги, надо признать, что страна
эта не только хранит многое из своей древней и уни ­
кальной культуры , но и - что ни говори - богата
людьми со щедрым сердцем , природной проницатель­
ностью и отзывчивой душой. Они сами, при всем
своем бессознательном, а порой и весьма ограничен ­
ном патриотизме, привыкли себя бичевать, иногда
распоследними словами. Не только Шар, который,
как я знаю, подчас называет французов свиньями, но
и люди попроще, «С улицы». Однако надо этому на­
роду отдать должное Ч ЕРЕЗ тех, кого я встречал и
16*


484

Вад и м Козовой

кого еще встретим мы. Помпезных церемоний я нигде
не люблю; и нисколько не был «растроган» недавним
празднованием сорокалетия освобождения Парижа.
Уж я-то, благодаря моим изданиям, отлично знаю
историю этого времени и легкомысленную, как од­
нажды выразился Морис в письме, готовность этого
народа отречься п од давлением свиреп ых обстоя ­
тельств от лучшего в себе. Тем не менее судить стро­
го можно лишь отпетых негодяев и пронацистов, а не
массу населения, которое «выкручивалось» как уме­
ло. Зато какая . . . (неразб.) .
. . . Странно и приятно было прочесть выбранный из
« Ты все еще впереди» и мною переведенный фрагмент
(в N RF). Кое-что все же сумел я с помощью друзей
по-французски передать. Чего это стоило! И кто здесь
так переводит? Раз пятьдесят изобретал, переделывал,
колотясь о франкоязычную стену. Кое-где дырки про­
бил. А сейчас с тем же упрямством день за днем пы­
таюсь вернуть себе русский ритм и - словосмысл. Вот
уж: или - или. Просматривая же французский вари­
ант, вспоминаю там и тут, что придумал Мишо: в
двух-трех местах отличные находки.
Сон - мука. Еще вот почему: ночью настолько
«оживаю», что, уже свет погасив, вдруг такие «прозре­
ния» начинаются (сегодня - о слове и ритме) , что
приходится вскакивать и бежать к столу. Заведу луч­
ше тетрадки специальные. Толстой не перестает изум­
лять (о песне, отношение к песне народной - впол­
не хлебниковское; о Грибоедове: «Это - Куперен!!!»
То же чувство - листая Пушкина (снова и снова эти
две строки 1 827 года . . . прямо-таки дрожь пробирает:
Отдайте мне метель и вью гу
И долгий зимний мрак но чей.)

Чувство, высказанное в « Отправляю навечно» : на­
вечного кровного родства. Сейчас оно стыдливое, как


Отрывки и з п и сем

485

будто ЗАТЕСАЛСЯ . . . н о , быть может, еще вернется
прежнее! Почву под ногами надо чувствовать. Ее нет.
Как говорит романс: «А он ушел и больше не вернет ­
ся, и не вернется больше никогда».
«Улыбка» же совсем не о том . Откуда ты взяла?
Интонация - моя; вот и все. Однако переделать надо,
впятеро расширить и разбить на «Однодыхательные»
фрагменты ( Розанов ни при чем) другими, которых
бессвязность тоже должна в конечном счете обернуть­
ся строжайшей мономанической и ритмокомпозици­
онной связностью. Но, во-первых, стимул испарился ,
а во-вторых, такая большая форма моей взрывчатой
натуре, б.м., не по плечу. Не знаю. И без моей биб­
лиотеки вокруг немыслимо. Такое нельзя просто «ИЗ
ГОЛОВЫ» .
. . Я вот Николая Павловича за приписываемое ему
(кажется , напрасно) словечко о Лермонтове не кля­
ну. Судьба! И нет у поэта никаких особенных прав.
Больше того: поэту приличествует околевать в гной­
ной яме, в канаве придорожной , на гангренозной под­
стилке или голой доске в паршивой лечебнице (Рем­
бо) или в захолустн о й избе (Хлебнико в ) . Такой
конец - самый точный критерий истинности, а от­
ступления от него - уже большая или меньшая не­
истинность. Только такой конец, без привнесенной
почитателями «поэтичности». Удавившийся в ночлеж­
ке Нерваль, обыдиотевший Батюшков, подбирающий
окурки Розанов, без следа сгоревший в своей берло­
ге Лотреамон . . . несть им числа. И без романтических
поэтизмов; вот уж действительно: собаке собачья
смерть. Кафка, сгорающий кротко в безвестности от
чахотки, Мандельштам в кругу сук и сучи щ . . . А ког­
да возводят в поэтический перл утонувшего хромого
Байрона или рисуют патетические картины пушкин­
ской дуэли . . . нечего сказать. Молчу. Кое-какие про­
тивоположные примеры должны служить доказатель­
ством от противного. Теперь и подавно. Разучились


486

Вадим Козовой

околевать. Все это - в ту же задуманную книгу ... ибо,
кто знает, есть еще порох в пороховницах; самое по­
разительное, что в письмах тебе нахожу порой нуж­
ный порыв и правильные слова . . . ночью, спонтанно
и вулканически . . . а потом снова немею. Ибо вне ли­
тературы , чтоб ей пусто было. И ведь толстовский
побег (жалкий и мизерабельный в подробностях) - та
же стихия и тот же каюк. Как хотелось бы с ним хоть
десять минут побеседовать! Завершаю Маковицкоrо и слезы порой наворачиваются. А Пушкина за одни
лишь упомянутые строки готов тут же на месте рас­
целовать. Вне времени. То же с Гуро: тот же конец.
Жаль, что не перечитал до конца перед отьездом
Сервантеса. В него вчитаться надо, далеко не сразу
погружаешься в бесподобную стихию.
Нет, не стоит искать виноватых. Кто, если не мир,
виновен перед Арто, Эмили Дикинсон (любимая ) ,
Хопкинсом? Винить мир - абсурд и глупейшая неле­
п ица. Самое идиотское и банальное дело - искать
козлов отпущения. Так что, сказать по правде, нет у
меня претензий к невольным мучителям. « ... И ты уди­
вишься великости собственноручного дерева, пустив­
шего ветки к любящим убивать и накрывшего широ­
колиственно всю их невольную простецкую злобу».
Забыл уморившего себя голодом Гоголя, висельни­
ка В ийона, околевшего от белой горячки на грязной
скамейке Эдгара По, рухнувшего на заплеванный вок­
зальный пол Анненского ... и еще, и еще. Нет ничтож­
нее и грязнее - не в моралистском смысле - такой
КОНЦОВКИ - именно потому что . . .
Это, как тебе ни покажется странным - тоже в
«Ул ыбку». Е.б.ж. А ты прочти другу - его отклик до­
рог мне, как никакой другой .
. . . Ириша, сохрани это письмецо на память. Боюсь
упустить минуту и спешу «выложиться», как порою в


Отрывки из писем

487

п исьмах Рене. Надо . . . Чего н е терпит поэзия (т.е. то,
что выше и лучше всех нас п орознь, п о отдельности ,
ею можно именовать) - так это затяжек, отсрочек и
проволочек, если только не пропитаны они насквозь
вызреваюшей и подстерегаемой грозой.
Вот о чем я. Прочел только что переводы Б.Л . П .
и з грузин - какое ( в двух-трех и з Табидзе) бесподоб­
ное, головокружительное дыхание! Мурашки по телу
бегут, а из глаз - самые невольные слезы. И дело не
в отдельных строфах, например:
В воде ловили цапли рыбу,
И волки резали телят.
Я людям говорю спасибо,
Которые нас возродят .

Я лить не стану слез горючих
О рыщущих нето п ырях.
Я реющих мышей летучих
Не вспомню, побери их прах .

Бедный, бедный Табидзе - и какая палаческая не­
чисть! Но надо прочесть в контексте, не прерывая, дышится! Нет, об ином откровении речь. Ты знаешь,
что моя любовь, мои привязанности, страсти и при­
страстия - в ином русле, в поисках - хоть кровь из
носу! И не самоцельно, а ради того же, почти совсем
угасающего чуда - возрожденного слова, вне «гармо­
шечной», в частности, тактовости , которая, думаю,
отжила свой век.
Но вот тут вдруг понимаешь до физической ося­
заемости, что дело не в манере, не в «школах» и «жан­
рах» (это-то знаю!), не в той или иной фрагментар­
ности, лапидарности, вертикальности и т.д., нет, - ни
в чем другом , кроме ГОЛОСА, кроме самой голой
силы его дыхания, где и сокрыта наша с миром связь,
неразгаданная тайна РИТМА (а потому и закон очень


488

В адим Козовой

прост: если ритм этот, осязательно-поэтически, исчез­
нет напрочь, значит - мир выбросил нас в помойную
яму, т.е. апокалипсис; по «состоянию» поэзии, стало
быть, можно делать реальнейшие прогнозы) .
Н у так вот. Голоса и дыхания пронзительнее, бе­
шенее и большей дЛительности , чем у Б . П . , ни у кого
из русских в этом веке не было (проза Хлебникова,
разумеется , но это иное, хотя - и какие - Гималаи!).
И когда читаю: спасибо! Рене часто говорит: remer­
cions. Помимо радости, выводы, к которым так вне­
запно пришел, очень для меня существенны. Но это иной разговор. П оразительно - убедился по сборни­
ку Табидзе, - что этот тифлисец уже в 1 9 1 8- 1 9 1 9
годах знал и любил Лотреамона, когда и во Франции
«Песни . . . » были совсем почти неизвестны .
... С журналами-газетами неудачно получается еще
и потому, что невозможно и за три часа (на этом уров­
не) отобрать главное и точно его сформулировать.
Впроче м , две темы я, кажется , сформулировал наи­
лучшим образом: 1 ) уничтожение - повсеместное языка; пишу как на «древнем египетском » и т.д. ;
2) примитивно-гностическое манихейство; каждый вы­
бирает себе своих призраков, которых столь легко
rejeter, hair, tuer. Que veut un spectre? Все это - задолго
до большевиков. А с другой стороны - несчастные
властители, которые в своей призрачности (imposture)
уверены до сих пор, а в существовании своем не уве­
рены отнюдь. Потому что не любимы и никогда лю­
бимы не будут. А человек СУIЦЕСТВУЕТ лишь в силу
направленной на него любви. И вот они (механизм
описан у Шекспира) пытаются навязать Л ЮБОВЬ
самой грубой, самой обнаженной силой - и паутиной
призрачного мира.


Отрывки из п и сем

489

. . . П очему П астернак хотел говорить с И . В . С . о
жизни и смерти? Ибо ему представлялось, что этот
чаемый собеседник, будучи владыкой жизни и смер­
ти каждого, приобщен и к их внеличной тайне. Но,
как всякий фальшивый сфинкс, - история ими не
столь уж богата - тот задавал поэту (ответчику) бре­
довые загадки , никакого отношения к человеку и его
судьбе не имеющие. Например: «Мастер ли Мандель­
штам?» И т.д. В эти загадки играть не стоит - пус­
тая и опасная трата времени. П астернак это вскоре
понял. Но искушение велико; его угадываешь в от­
ношении Гете к Наполеону, и только ли Гете? Тут и
тайная пружина кое-каких героев Достоевского, их
судорожного вращения вокруг живого полюса, в ко­
тором якобы таится разгадка. Нет, слово не воробей:
я цитировал как-то (о Тристане) замечательную фра­
зу Новалиса по поводу заклинателя и заклинаемого,
их отзвучного соответствия - не ответ, не вопрос, а
непременное эхо. Нет, либо соловушка, либо совуш­
ка (дивно совы поют - перекликаются) , а воробей
чирикает бессловесн о , занимаясь земным хлебным
делом. Мир соловушки либо совушки - страшный,
рискованный и полный роковых отголосков. Даром не
вспыхнет и не отзвенит; опомнишься - поздно : со­
бирай, онемев, горючие плоды. А ведь в каждом из
нас и воробей сидит, и в этом-то близость и родство
наши смертные. Так что пожалеть надо хлебную птич­
ку, и не случайно сорвалось у меня: «Ты, соловушка,
не соловей ... » Эка занесло! Нет, Ириша, не все во мне
угасло, и есть еще порох в пороховницах. Слово рус­
ское по ночам тормошит и буравит, а говорить-то
можно и со звездами, пока еще вконец не заледене­
ли. С кем же еще? Говорить с ними - все равно что
с вами, любимыми, поверх злобы и выше ненависти,
с которой вновь запросто расстаешься . . .


490

В адим Козовой

. . . К сказанному выше о книгах: передача о Гоге и
Магоге (ты знаешь, как люблю) - увы , слабая. Но
достаточно было увидеть несколько кадров: в огром­
ном зале, выстроившись рядами и держа друг друга
за плечи, молодежь в котелках, с бородками, поет и
пляшет - и поют, пританцовывают на эстраде седо­
бородые старики! Это она - искра. Казалось бы, да­
леко М иларепа и его единоверцы " . н о ведь и они
миру улыбаются, что главное! Сколько говорено об
ОТРЕ Ш Е Н Н О Й улыбке огромных восточных камен­
ных ликов; но к миру - ОБРАЩЕНА именно улыб­
ка: настоящая, единственная! Леонардова (не столько
даже Дж. , сколько Иоанн Кр.) - какая-то змеиная ,
двоящаяся " . порою можно такую заметить и у наше­
го Н иколая Васильевича". но нет ничего подвижнее
л ица, а в лице - глаз и улыбки." чуть дымка спадет,
чуть губа приподнимается, и видим мы на гоголевс­
ком л ице то самое улыбающееся выражение (загадоч­
ное лишь для любителей загадок), которое встречали
на востоке дальнем, на востоке южном и, кто знает,
быть м ожет, у итальянской женщины, на минуту за­
бывшей о своем лукавом создателе".
Потонул в «Улыбке». Чего там только нет: Гиза и
Амарна, Толстой , «против литературы», русское - и
латинская раса, греческие амфоры, Миларепа, китай­
ские бодхисатвы, Розанов, «Я сам», смерть и улыбка,
«смена температур», опять и опять Толстой , «улыбка маска», Никсон, китайцы и японцы, Сталин, Гоголь
и с нова Гоголь, хасиды, Леонардо, лагерный Вася
Чайкин , «вечный переполох» в имясловии русском,
Сковорода, Аввакум, Лесков, Ремизов, Хармс, две (в
сравнении) картины Кранаха, Моцарт и Берг, «леген­
да» в противовес «тексту», Киреевский и Гераклит,
старички-китаезы, усыпительная «почтенностЬ» фран­
цузской литературы в этом веке, смех и улыбка, Се­
л и н , Андрюша (А. ) , улыбка ребенка (ненужность


Отрывки из п исем

49 1

психоаналитических наименований) вместе с его ужа­
сом перед нависшим миром, дети в литературе, улы­
бающийся трещинкой камень, ТЕС Н Ы Й Эдем, огонь
ПО БЕМЕ . . . и вот страница об Арто, еще страница
о Рембо, походя Р . Ш . (даже без инициалов) , неуме­
ние отстраниться от своего имени , опять Лев Т. , бу­
дет Тютчев, будет Батай, будет Сад и снова Велимир,
будет меланхолия «юмористов» и Батюшков, пишу­
щий Нессельроде, и везде - свое, свой язык, напор
(если выдержу); и «К черту л итературу», и опять рус­
ское слово, и улыбка Ч ЕРЕПА у ацтеков, и Сувчин­
ский (сам по себе - и о «таинственной, патетической
и священной абсурдности русского существа» в свя­
зи с ПРИБАУТК АМИ Стравинского), и Кафка с еги­
петской отсылкой , и (под конец) кое-какие собствен­
ные Б ЕЗ О Б РАЗИ Я , и ( перед этим) о п о э з ии , и
наконец:
Играющий с эпохи Псамметиха ...

Когда же завершу, вылезу? . .
.. . А вот «русофильство» мое почвенническое, орга­
ническое, совсем сродни розановскому (в конце жиз­
ни): и клянешь, и отшатываешься с ужасом . . . а дитя
ведь свое , деться некуда. Н а чужби н е о с о б е н н о
чувствуешь, и с моей погруженностью в речевую сти­
хию - уже не «чувствуешь», а просто обмираешь. Хо­
лодно мозгами сознаешь, что без этого «недоразуме­
ния» мир и вселенская история вполне могл и б ы
обойтись. . . достаточно Гизы с Амарной , «Одиссеи»,
Озириса, Данте, Тристана с Изольдой , Будды и Лао­
цзы. Зачем еще тут «мистический философ Сково­
рода», как иронически выражается в одном из своих
последних текстов Розанов? Он и на Гоголя вдруг
взглянул иначе, приравнял его к Петрарке и решил,
что, не случайно же ослепленный Римом, и на Рос-


492

Вадим Козовой

сию он посмотрел со стороны , не «по-русски» . . . Неча,
мол , на зеркало пенять. . . Все это правда: Н ЕДОРА­
ЗУМ Е Н И Е . . . и самые бесподобные лесковские вывер­
ты внезапно читаешь с каким-то мучител ьным и бо­
лезненным чувством : зачем? при чем тут Сфинкс,
сирены и П етрарка? Но то-то и есть, что «своя ру­
башка ближе к телу», а ноет и в теле отдается лишь
собственный молочный зуб. Будут силы, я об этом не
только в Дневнике напишу . . .
. . . а Тоня корпит над переводом; сделала первый ва­
риант. Господи . . . надо же взяться! Пока хотел бы под­
готовить окончательно «Поименное» , но задуманные
дополнения не движутся с места. Мне бы часок по­
беседовать с Ник. Ив.! Вечерок с московскими дру­
зьями провести! Ведь не только слова живые, но и
сами реалии выветриваются из головы. Что мне зло­
ба и ненависть? Они не питательны . . . такой же при­
зрак и дым, как их объекты! .. А для Андрюши долж­
ны будут стать «родными», своими галльские подвиги
от Карла Великого и «республиканские традиции» . . .
Н ИХ, п р и всем его мифотворчестве, думаю, вполне
поймет. Мы с ним в этом заодно, как ни с кем. По­
этому можешь о моих «чувствиях» рассказать. Пись­
мишку от него был бы рад - но попробуй сдвинь
лежачий камень... Знаем мы своих. Верность моя тоже
не «принципиальная», не головная, а органическая, на
ощупь и вкус. П отому часто кажутся мне столь отвле­
ченными умнейшие, проницательные этические по­
строения М ориса. Где в них МЯСО и КОСТИ? И
какое отношение к В . К. имеют Малларме, Валери и
наихудший, декларативно-выспренный Шар? Не боль­
ше, разумеется, чем Веневитинов .
. . . Если бы всю библиотеку сюда перевезти, да еще
не потерять с Москвой связи, я бы сам организовал
издательство со СТРОЖАЙ Ш И М отбором: то самое,
о чем мы некогда с приятелем (Н ИХ) часами гово-


Отрывки из писем

49 3

рили. Идея эта зреет во мне и крепнет . . . Но как по­
лучить ВСЕ книги без исключения? Нужно бы и две ­
три первостатейные неопубликованные рукописи, как
русские, так и переводные (существует ведь перевод
«Замка» - нельзя ли? и переводы Хайдеггера - спро­
си. Имя переводчика можно дать инициалами). Н а­
чинание это непростое, но оно достойно заполнило
бы нашу с тобой жизнь . . . издавать редко, но метко . . .
да и мои французские дружбы пригодились б ы . . . ка­
кой-нибудь ежегодник с отбором строжайшим, как то
бывало еще лет 45-50 назад. Без компромисса. П о ­
говори с Н . И . обязательно. Будь я в Москве, непре­
менно бы все п одготовил. Не из мегаломан и и , но
лишь трезвомысленно могу сказать, что никто, кро­
ме меня, введением «недоразумения» в иноязычную
среду по-настоящему не займется. Очень многое за­
висит от качества переводов, и тут я буду следить
своим глазом и проявлять беспощадность абсолютную.
Утопия , конечно . . . ибо все зависит от наличия денег.
Остального же, в том числе энерги и , мне не занимать.
L'age d'homme стал почтенным и знаменитым изда­
тельством. Переводят со всех языков, а с русского уже
сотни книг. Однако: 1 ) отбор неудачный, случайный;
2) переводы зачастую беспомощные и с тысячью опе­
чаток; 3) плохо распространяется. Н о главным делом
было бы издание по-русски. Вот еще пример: «Вре­
менник» в Э попее - одна из лучших вещей Ремизо­
ва, местами чисто гоголевской силы; когда же он его
сократил и вставил во « Взвихренную Русь» - все ис­
портил. Я бы переиздал репринтом и написал по-сво­
ему послесловие. У НИХа есть кое-что важное в руко­
писном виде, но он начнет увиливать . . . не настаивай.
Велимира бы я издал . . . особенно том прозы! Это не­
обходимо тем более, что где-то готовится уже том, не
знаю кем . . . С него бы и начал, придумав издательству
имя в самую точку, похлеще ЕУЫ и тому подобного.


494

Валим Козовоii

Ты будешь редактором . . . загружать работой чрезмер­
но не стану.
Итак, кн иги и деньги. Остальное приложится. Бу­
магомарание не пугает. Научусь! Была бы цел ь. Н е
пугает и «порча отношений»: при надлежащей требо­
вательности она неизбежна .
. . . Н очью же читаю жуткую историю последних
дней власовской армии (с боями против немцев за
Прагу), кратким рассказом о выдаче десятков и сотен
тысяч казаков (с детьми, женами) и власовцев англи­
чанами и американцами в руки Советов. Переведено
с английского, видимо, не просто неграмотно, а во­
обще не по-русски. Но картина душераздирающая! Не
могу сказать, что у меня велика симпатия к тем, кто волей-неволей - организовывал противобольшевист­
скую армию под высокой опекой Гиммлера с присны­
ми. Но ведь и не доверяли этой армии немцы, и ре­
шились ее укомплектовать лишь в самые последние
месяцы войны. С прашивается: лучше ли Сталин и
Молотов Гитлера и Гиммлера? Как в этой истории
разобраться? Политические интриги чехов, их беспо­
мощность и роковая несамостоятельность, сомнитель­
ное пражское «восстание» за минуту перед заверше­
нием войны, двусмысленная роль Смрковского . . .
В с е это - одна и з самых шекспировских историй
этого распроклятого века; а век этот - ты еще тут убе­
дишься - «вместо Шекспира)> выражает себя инфан­
тильной дегенеративностью. Сидел вчера в такси с
сильной головной болью и всю дорогу вынужден был
слушать кретиническую «музыку)> . . . Хоть пулемет
вынимай! А сборища вырожденцев-алкоголиков в би­
стро? Но их можно не замечать, как не замечали мы
московскую толпу. Гришин, конечно, письма о Вене­
витинове не напишет, а только мутно взглянет и обзо­
вет про себя нехорошим словом. Но ты, быть может,


Отрывки из п и сем

495

сама почувствуешь всю относительность подобных
оценок. . .
. . . О б «Улыбке » . " Твои замечания совер ш е н н о
справедливы . Я давно думаю этот текст разбить (ты
права: «Вздохнуть негде!» ) , перемежая его развитие
вполне посторонними фрагментами . Вернее, так:
«Улыбку» надо сделать сплошным , с отступлениями ,
нескончаемым (по конструкции даже) П ИСЬМОМ ,
которое должно точно ритмически прерываться (рит­
мически-интонационно) самыми различными по дли­
не, содержанию, тону фрагментами : обрывки прозы ,
«голые» мысли, лучом выхватываемые воспоминания,
исповедное, якобы теоретическое, даже завирал ьное
(язык, поэзия, Россия, осмысление событий), поэзия
в прозе . . . Эти фрагменты (кое-что вполне готово) у
меня имеются ; другие еще долго надо писать либо
дорабатывать; самое же трудное - остов, централь­
ная - без чрезмерного педантизма - тема. . . Работы
хватит на год полнейшей сосредоточенности в окру­
жении МОЕ Й библиотеки. Осуществилась бы драго­
ценная идея - издали бы в собственном издательстве.
О Цветаевой - ты не п оняла. Это - фрагмент, к
«Улыбке» не имеющий отношения . До него еще 3
или 4 страницы всевозможных записей. Где там в
«Улыбке» библейская сила? Очень нуждаюсь во мне­
нии НИХа. Даже его преувеличения всегда действо­
вали на меня вдохновительно. Никто так не слушал
меня, как он. Если бы оказался здесь, б . м " написал
не только о Федотове, но и обо мне. Первая книга
о Федотове, скрывать не стану, слабовата. Но мне
памятна, дорога .
. . . Сейчас читаю на ночь Тютчева - эмигрантский
томик, М арьяна дала - хочу понять его «улыбку».
Свою же, да и прочие фрагменты, конечно же буду
переделывать. О буддизме (японский М ироко- Бо-


496

Вадим Козовой

сацу, грядущий Будда) слишком поверхностно , да и
в других местах замечаю прорехи. Н о нужно пока хоть
относительно быть довольным. А это требует подчас
напряжения неслыханного. О Беме - по памяти (в
связи с Арто и споря с М орисом): тут такие - та­
кая! - бездны . . . Использую кое-какие свои переводы:
Рембо, Валери. Что-то без конца всплывает в памя­
ти . . . Свирепая жалость - один из лейтмотивов. Надо
еще и еще раз увидеть под эротическим «углом». Тут
останавливаюсь в недоумении. Нужен Киркегор. Мно­
гое необходимо в русских переводах. . . а перевожу с
французского. Лао-цзы или Новалиса: не годится!
Стрелу посылаю (не ядовитую) в Бретона, который
П О Н Е ВОЛЕ сочетался с улыбкой, поставив свое имя
на «Антологии черного юмора». (Черный? Светлый?
Из Москвы с окрестностями давно не разобрать. )
Сюрреализм безулыбчив.
Странное и давно известное свойство: в Наполео­
ны прямо из ямы (это не то что «из грязи в князи»:
другая ИДЕЯ!) Этот «наполеонизм» во мне объясня­
ется только ямой. Но вот начиная со Стендаля про­
следить его в литературе нетрудно. Лев Николаевич как никто (в молодости так и писал своей тетушке . . .
я эту его фразу обыгрываю).
Беда в том , что русского читателя нет (и МАТЕ­
РИАЛА) , а к иноязычному из-за Вавилона не про­
бьешься. Не о том ли я думал, когда впихнул нава­
л и вающийся Вавилон в «Облака». Господи, если бы
перевести эту пьесу как следует на один из европей­
ских языков! Все три СЦЕ Н Ы для меня дороги , а
эта - особенно; такой вакханали и слова в русском,
мне кажется, еще не было ... и та самая свирепая с
жалостью улыбка, о которой теперь написал. Но я-то
все в описаниях, в слове П ЕРВИЧНОМ. Кто поймет,
кто не то что расслышит, но просто услышит? В «Эс­
при» заметка о «Холме»: мол, сперва раздражает и сби-


Отрывки из писем

497

вает с толку, а потом учит искать новые пути, «бро­
сая нас посреди дороги». «Cette poesie est salutaire parce
qu'elle nous remet en mains notre salut ou notre perte» .
. . .Душа моя жаждет самоотдачи . . . и просто сосре­
доточенной работы. Зная меня (по сродству) , пони­
мает Мишо, что это требует известных условий , не­
зависимости . . . и не совсем «нормал ьного» образа
жизни. Поздно меняться! Даже мысль о переводах не
совсем меня оставила . Но несколько в ином ключе.
Н апример, полный перевод Illuminations и Une Saison
en enfer (никому не в пику . . . но кто еще сумеет?) в
сопровождении исследования (якобы), где хочу совер­
шенно по-новому взглянуть н а Рембо. Н аговорены о
нем пуды (Бонфуа пишет огромный том . . . но он так
далек от Рембо!), а «мифология» господствует по-пре­
жнему. Сопоставление с русским словом впол н е
оправдано. Я тебе однажды о б этом писал . . .
. . . Умер Борис Суварин, человек судьбы и неприми­
римости исключительной; Ленин с ним полемизиро­
вал в годы Первой мировой войны; потом стал Б . С.
(его родители - еврейские эмигранты во Франции)
основателем французской компартии , членом Прези­
диума и секретариата Коминтерна; полемизировал ,
однако, и с Лениным, и с Троцким; выступил в защи­
ту Троцкого и был исключен из франц. Политбюро в
1 9 24 году; в 1 9 29 году порвал и с Троцким; продол­
жал , собирая деньги по крохам, издавать м аргиналь­
ные журнальчики , набирался культуры (от поэзии до
философии) , обладая памятью уникальной и продол­
жая собирать информацию об СССР (многое ему рас­
сказывал вездесущий и знающий ВЕРХ И Бабель) ; в
его журнале «Contrat social» кто только не печатался!
В том числе и Жорж Батай, который увел у него жену
(отсюда последующие нападки - не простил); нако­
нец с величайшим трудом опубликовал поразитель­
ную, бешеную, вел иколепно документированную,
1 7 . Заказ No 1 228.


498

В ад1 1 \1 Ko1oнoii

прозорливейшую и нисколько не устаревшую книгу
«Сталин» (еще более отшатнулись от него - Мальро,
например: он цитировал два года назад); книгу, став­
шую уникумом (переиздана лишь в 1 977 году) , опуб­
ликовал в 1 935 году - а я, благодаря Эцио, разбирал
ее по складам в Москве в 1 956-м - и навсегда про­
никся восхищением к автору; войну провел в Амери­
ке, взгляды эволюционировали дальше, но без усту­
пок «гнилому л иберали�му»; активно сотрудничал в
луч шем антикоммунистическом журнале 50-60-х го­
дов и работал до последней минуты (89 лет) , даже в
больнице после инфаркта. Скромный, в стороне от
«лавочек» . . . такой породы больше не сыщешь. Боль­
шую - великолепную - статью-некролог написала
Николь Занд. Настолько великолепную и точную, что
задумываюсь: не помог ли ей мой друг (и Сувчинс­
кого) Б.Л. ( Бранко Лазич?), некогда работавший в
«Экспресс» .
. . . В том же номере - до слез волнующее описание
похорон заму<Iе_нного в Польше тайной полицией свя­
щенника (молодой, из бедной крестьянской семьи, до
конца верный Солидарности) . Сотни тысяч народа с флагами и лозунгами Солидарности; многие плачут;
и как один поднимают V победы. Полиция не вме­
шивалась. Настоящее чудо - и слава полякам! Отто­
го-то и зажим российский. Знают, что покамест лишь
передышка. . . Надолго ли? Внутренне этот народ не
сломлен.
Мир Суварина - мой мир. И поэтому снова вспы­
хивает желание страстное поработать и в этом направ­
лении - нет для «поэта» грязной работы. Во всяком
случае, я такого разделения для себя не приемлю.
Это - гораздо Ч И ЩЕ , чем мутны е л итературные
изыскания. Тщетно меня отговаривать: мне необхо­
дима (и в поэзии тоже) БОРЬБА - и борьба страст-


Отрывк и из п исем

499

ная, яростная. Лишь тогда оживаю. Только по счету
серьезному . . . а не в духе эмигрантской болтовни. Не
случайно десятки раз напоминал тебе о Стеногр. от­
чете о процессе (Бухари н): у меня большой замысел от историко-политического к шекспировскому, что­
бы заново взглянуть на век ХХ и вообще на так на­
зываемую «историю».
Нет, я не забыл и не забуду никогда. Отчасти, надо
признать, обязан папе. Н о с моим опытом, с моим
темпераментом. Хочу осмыслить по-иному, катастро­
фически, апокалиптически наш единственный - но
наш ли только? - опыт. Если хватит сил, я это су­
мею . . . т.к. убедился окончательно, что мой «подход»
ни на какой иной не похож. Нужны, конечно, ссыл­
ки , обширнейшее знание материала (недаром хотел
стать историком), но цель - куда шире, там, где со­
прикасается конец света и поэзия. Все равно останусь
самим собой.
17 октября
. . . Это должно было случиться . . . вчера, сегодня, зав­
тра - какая разница? 85 лет! Еще в августе прошло­
го года Миша не спал, сердце его изводило, страдал
ужасно . . . «Лучше покончить с собой, чем так», - ска­
зал он мне как-то утром. Я хотел прибежать, прине­
сти ему фруктов, просто-напросто проявить без не­
навидимой им сентиментальности свою привязанность
и любовь. Куда там! С обычной изысканной вежли­
востью поблагодарил и не без колючести отказался.
Как умел он переносить страдание и вообще «плевать
на себя»! Когда-то по его настоянию собрались мы все
у издателя для окончательного решения, с рисунка­
ми для литографий, планом композиции и т.д. Мишо
буквально ветром шатало. Н о столь же изящно одет
(неизменный пиджак) и такая же безупречная , с бу1 7*


500

Вадим Козовой

лавочными выпадами, манера держаться. А потом
вдруг воспрял , и хотя не виделись мы давно, но по
голосу и чужим свидетельствам знаю, что оставался
прежним и даже бывал в превосходном настроении.
Правда, всякий телефонный разговор и любая пре­
жняя встреча начинались с жалобы на здоровье, бор­
мотанье , чертыханье, чтобы сразу затем смениться
шуткой , иронией и живейшим интересом ко всему, в
т.ч. и к моей персоне. Еще три недели назад: «Я обе­
дал , но хочу вас поприветствовать». А последнего раз­
говора
7-8 дней назад - не забуду никогда... только
теперь понял я всю серьезность (с каким смыслом!)
интонации, когда на мое раздраженное «Au revoir!» он
ответил мне, взвешивая каждое слово: «Je - vous dis- au- revoir». И для меня теперь этот смысл прямиком из «Отправляю навечно».
Жак Дюпен звонил . . . поговорил и , и он перешел к
текущим делам. Степа просто что-то хмыкнул невнят­
ное. Кое- кто еще мне звонил, понимая и чувствуя. На
глазах у меня слезы, а в душе пустота и сознание
полной никчемности моего пребывания в этой стра­
не. Сбереги все, что связано с М ишо, - его письма,
картину, литограф и и , подаренные и надписанные
книги.
Когда в предпоследней беседе рассказывал я ему о
выраженном желании , он встрепенулся, обрадовался
за меня («Вы сумеете хоть на время восстановить ча­
стицу вашей жизни») и понял по-своему: «Ну, конеч­
но, я бы тоже не хотел умереть в Бельгии». Как он
свою родную Бельгию не любил! Но и не без смешан­
ных чувств. . .
Первый год после моего приезда отношения наши
были идилли чески-дружескими. Никогда в Москве я
такого даже отдаленно не предполагал! Потом - про­
межуток на три-четыре месяца; потом снова и уже по-


Отрывк и из n и се м

50 1

новому самое восторженное отношение к моей по­
эзии ... и отношение ко мне всерьез, порой даже с
каким -то священным ужасо м . И стория с книгой в
конце концов отношения подпортила - но нисколь­
ко не изменила его дружбы поэтической и человечес­
кой солидарности. Ее внешние признаки ты отчасти
знаешь. Да и «Холма»-то не было бы без Мишо, за­
тея с изданием и его поддержкой принадлежит ему це­
ликом . Никогда ничего подобного ни для кого он не
делал. Да и не было, не чувствовалось нисколько, что
он «делает для» . . . На равных, только на равных . . . а
порой и более того.
В душе ужас и опустошение . . . . Ты отреагировала
как никто. И это характерно. Конечно, целые газет­
ные полосы, телевизионные некрологи с фотограф и ­
я м и и картинками . . . но «дело естественное», «воз­
раст» ... и каЖдый интеллигентный чурбан продолжает
заниматься делами. Да и я тоже . . . куда деться? Толь­
ко вдруг душат рыдания. Без Мишо Париж для меня
не Париж и Франция не Франция. Ну их к бесу!
. . .Теперь, после смерти Мишо, пишут повсюду (и
не только французы) , что остались только М о р и с
Бланшо, Грак, Шар. Да, н е всякому дано стареть, не
старея. Ник. Ив., Мишо, еще кое-кто. . .редкость! Н адо
бы «по Мишо» уметь избавляться от всего ложного и
ненужного, без чрезмерной оглядки (хотя бывал он
часто нерешителен и робок до ужаса) . Н ичего нет
более клейкого, запутывающего, бесплодного, неже­
ли фальшь человеческих привычных соприкоснове­
ний. У женщин (большинства, не всех) это, кажется ,
н е так. И если Толстой шептал друзьям о женщинах
(у Маковицкого): «Они все полусумасшедшие», то и
Мишо о вашем племени отзывался вдруг с изумлени ­
е м , дивясь какому-то сфинксу или существу с иной
планеты. Нужно ли добавлять, что и тот и другой не


502

В ад и м Козовой

только в женском окружении нуждались, но и испы­
тывали к женщине - именно потому что «иное суще­
ство» - тягу, и сострадание, и нечто высшее, высо­
чайшее. «Женщины думают, что поэт должен быть . . .
а на самом деле . . . » Это Миша мне говорил как-то два
года назад, когда мы с ним прогуливались (или он
провожал меня к метро) . А как таскал со мною из
дома пудовые экземпляры нашей книги! Я буквально
взмолился: «Не надо! Я сам!» Н агрузили, открыл я
дверцу такси, он улыбнулся особенно, как один толь­
ко умел, ручкой махнул: ADDIO . . . Господи, сколько
вспоминается, сколько живого, неповторимого! Раз­
говор о тебе (на его рю Сюфре н ) , поразительная
встреча с детьми (велосипедик наехал) , выкидывание
коленца (кокетка! чтобы похвастаться своей молодо­
стью), посещения музеев (в первый раз - он купил
мне годичный билет - смотрели весной 1 98 1 -го Ки­
рико . . . потом ацтеки и тольтеки . . . в мороз. . . он пода­
рил мне теплейший свитер . . . я в музее без конца
вьщелывал номера и его смешил).
Говорил со мной часами, до кромешной темноты ...
а потом своей подружке жаловался . . . хотя именно его­
то остановить бьmо невозможно. В этом раздвоении весь М иша. И никогда в себе не уверен. К живописи
своей относился с робостью и боялся показывать. Так
и пронизывает насквозь глазами , ожидая оценки и
заранее ей ничуть не веря . . . .А чего только он мне о
своей жизни не рассказывал! Особенно в первые ме­
сяцы ... но и потом. Как в детстве несколько лет П РО­
М ОЛЧАЛ (это в связи с Борей), как матросом был,
к женщинам с робостью относился (и матросы оста­
вили его в покое) , как жил в гараже в 30-е годы, как
женился (свИдетель Полан) и как во время войны жил
с женой (впрочем , еще без брака) в домике неболь­
шом и она из соседней комнаты без конца его оклика-


503

Отрывки из писем

ла, н е давая ему сосредоточиться (его постоянное мне: «Как сможете вы жить с семьей?») . . . Но и я де­
лился, рассказывал, порой хохотали до упаду. Помню
тот день, когда впервые, каким-то шестым чувством
(в сквернейшем переводе) уловил он мою поэзию с таким детским восторгом! Надписал Плюма, и гу­
ляли мы по солнечному (майскому) Парижу. Одна из
особенно дорогих памяток
Ecrits intimes Бодлера с
замечательной надписью - писал тебе. Взвинченность
мою и готовность к риску («трын-трава)>) Мишо по­
нимал, б.м., как никто, но и побаивался их. Для него
главное искони : «Оставьте вы меня все в покое!»
О бескорыстии его и говорить-то стыдно: таким
оно было естественным. Но со щедростью (душевной
и всяческой иной) было, пожалуй , не столь просто и
даже непросто вовсе. Его любили, им восхищались
многие, от экзальтированной мексиканки (которая
скверно его переводила и, обращаясь на «ТЫ)> , писа­
ла ему любовные письма) до безумолчного Борхеса и
невротического, загнанного, несносного в своей по­
дозрительности Целана. Но его и боялись - действи ­
тельно василиск! - многие и многие. Способен был
на словечки злые и просто на неоправданные выпа­
ды. Василиск? Вспоминаю это слово, произнесенное
Пранасом, когда глядел он на фотографию с сигаре­
той (какие пальцы!). А вот М ишо при мне однажды
на эту фотографию взглянул, хмыкнул - усмехнулся:
«Какой болван!)> (Quel con!) Шар-то о себе небось так
не выразится.
Сохрани это письмо. Жаль, если потом забудется ,
слова не найдутся. А Н ИХу, конечно же, не говори .
И я-то о смертях при нем умалчивал. Тем более такая!
Господи, как мечтал я о вечере после вашего при­
езда, хотел, чтобы и Мишо пришел, вместе с нами
порадовался . . .
-


504

Вадим Козовой

Декабрь
. . . Надо будет, конечно, дня через три-четыре пос­
ле вашего приезда собрать многочисленных, хотя и
редко видимых друзей. Не дождался Мишо! Господи ,
как жаль. Без него и мир посерел .
О смерти М ишо я написал тебе по почте большое
письмо с воспоминаниями и проч. В себя прийти не
могу. Пусто стало на свете. Морис тотчас написал мне
короткое письмецо с верными словами. Трогательный
Жерар А . тоже прислал сочувственное. Никто здесь,
быть может, не понимал меня в главном , как он.
Недоразумения, ссоры - дело житейское, а это глав­
ное осталось до конца. Последнего с ним, за неделю
до смерти, разговора не забуду никогда. Слушаю сей­
час Пако де Лусиа (пластинка, та самая музыка, ко­
торая некогда меня вдохновляла) - и плачу, плачу. Уж
не напишу тебе лучше о Мишо, чем в почтовом пись­
ме. Он , рассказывают, и в больнице (два дня провел)
все оставался тем же: извинялся перед санитарками,
что заставляет их с ним возиться. Умер легко, быст­
ро, без страданий. Так лучше. До конца не изменил­
ся, не постарел. Злючкой бывал, и еще как, а вот
злым - нисколько и никогда. Некоторые (больше по
книгам) считают, что была в нем лишь холодность и
пристальность энтомолога. Эти люди его не знают и
ни черта не смыслят. Он сам опасался своих «возго­
раний» и «восторгов» - как бы не обмануться, не
впасть в грошовую чувствительность, «не поддаться
химере)> жизни. Но как он жизнь любил и как - чи­
сто поэтически, только сквозь эту призму - умел,
продумав и взвесив, любому ее высокому проявлению
изумляться и по-детски радоваться! Я на себе это ис­
пытал, никогда не забуду - и ничто этого не заменит.
Только Морис, быть может, чувствует, как я оказал­
ся одинок. Ибо этот мир ничтожен и посредственен
до ужаса.


Отры в ки из писем

505

Когда-то я какую-то свою страничку М иш о над­
писал и процитировал его: «ma cave d'or». А это кон­
цовка замечательного его стихотворения Repos dans le
malheur:
Mon grand tblatre, mon havre, mon atre ,
Ма cave d 'or,
Mon avenir, ma vrai mere, mon l10rizo11,
Daвs ta lumicre, daвs tов ampleur,
Daвs mon horreur,
Je m'aba пdonne.

Завершу ли текст о нем (по-французски), начатый
прошлой ночью? Мне хочется страстно о нем сказать,
и я написал ведущему и организатору телепередач о
литературе, которые смотрит вся Франция, с предло­
жением устроить вечер памяти Мишо. Без помпы, от­
певаний и славословий, ибо именно Мишо повторил
бы слово в слово Розанова: « Если кто будет говорить
мне похвальное слово над " раскрытою могил ою " , то
я вылезу из гроба и дам пощечину» .
".Постарайся, пожалуйста, привезти письма ко мне
Мориса, Грака и др.(наши старые!). Не хватает и кое­
каких писем Шара". все же память, московское де­
сятилетие". этим жил. Когда приедешь, я поговорю
с тобой об этом «эпизоде» (главе целой!) моей жизни
всерьез. Письма его замечательные - но какое они
имеют отношение к реальности? Дело не в скверном
характере (не знаю, что это такое) . Человек дрянной
и самовлюбленный хам . Как не понял я, переводя
«Листки Гипноса;>? Н И ОДИ Н русский поэт на та­
кое не был бы способен. Каждая напыщенная строч­
ка, всякое выделение пронумеровано, скреплено да­
той, с какими-то идиотскими вариантами, описанием
«зеленой тетради;> (недавней ; со случайными наброс­
ками и т.д.) Печально, что действительно П Р ЕКРАС-


506

Вад и м Козов ой

Н Ы Е вещи , которые люблю по-прежнему, затеряны
в этой куче мусора. Музей свой (мало денег дали) он
закрыл, все увез на грузовике! Надо сказать, что его
совсем забыли и почти не читают. Это, конечно, ха­
рактеризует и нынешнюю читающую публику - и
пишущих . . .
Н о многие - в том числе и незаурядные - Шара
ненавидят или говорят о нем с отвращением. Так
поморщился Бекетт при упоминании е го имени:
«Этот . . . » Ш ар ему платит тем же. Это нормально и в
порядке вещей. И у меня-то любимого в этом веке
совсем осталось немного. А то, что происходит, те­
перь . . . подчас и М осква кажется Афинами. А ведь
знаю, что такое М осква. НИХ не понимает, что на­
стоящее болото - здесь. В Москве
УЖАС (для того,
кто чувства не потерял) , но это не болото. Я ТАК
переживал тамошнее существование - и этому пере­
живанию верю, не нуждаясь в доказательствах .
. . .Увы , даже самые умные и сочувствующие понять
советскую повседневную реальность не в состоянии,
а уж если пишут в печати, неизбежно прибегают к
штампам. Надо честно признать, что Николь (после
московского своего опыта) гораздо лучше других по­
нимает тамошний мир. Показывали тут по телевиде­
нью фальшивый и натужный фильм Михалкова «Род­
н я» , а потом «беседовали» специал и сты . Н и кто
чудовищной фальши не разглядел , в т.ч. и Мишель
Татю; и все же точнее других и со знанием дела го­
ворила Николь . . . Ты однажды верно сказала, что по­
шлость французского кино, если уж оно пошло, мер­
зее пошлости советского (где все же почти всегда есть
элементы правды - и скрытое чувство боли). По­
скольку кино не искусство, а часть «повседневной
действительности» , можешь сделать сравнительный
вывод и о двух действительностях.
-


Отрывки из п исем

507

... Сувчинский прислал русскую версию своего тек­
ста обо мне, о которой просил . . . просто не знаю, что
ему ответить. Какие-то бессвязные обрывки . . . . Нет,
время (возраст) не победишь. Мой читатель - там, за
каменной стеной и железобетонным занавесом. Все
повторяю и повторяю себе тютчевское: « Мужайся ,
сердце, до конца . . . »
1985 год

. . . Пишу под Новый год, и, вероятно , ты получишь
это письмо почти накануне отъезда. «Жизнь наша, пишешь ты, - была нелегкой». Но стержень-то какой!
Положа руку на сердце, с таким стержнем немногое
может сравниться. Сама наша история, вдуматься
только! Что мы из разного теста, это совершенно
нормально, чудовищностью было бы иное. Из разного
теста Достоевский (вот уж весельчак!) и Сниткина,
Толстой и Софья Андреевна . . . да и сколько иных,
безвестных. В этом ли дело?
... Привези, пожалуйста, сонаты Моцарта: тут не мог
их найти. Если бы не моя поэзия (да что в ней страш ного?), мог бы я - при осуществлении необходимо­
го - стать одним, быть может, исключительным мо­
стом между двумя культурами .
. . . Новый год мог б ы встретить у друзей (Толя
звал) . . . Но сижу дома, глотаю антибиотики, сочиняю
ученое-поэтическое . . . Как говорится в пьесе : «Ну,
озябнешь немножко, ну, дрожать начнешь от сырости
или вдруг плеврит схватишь, но зато какие виды на
небесах!>> Вот тебе и мрачный субъект!


Комментарии к письмам
Миию
Анри Миша ( 1 899- 1 984) - французский
поэт и худож н и к . Автор книг « В арвар в Азии» ,
«Плюм», «Внутреннее пространство», « Взвихренная
бесконечность» и других. Выставки живописи Мишо
устраивались не только во Франции, но и в США,
Канаде, Германии, Италии, Испании, Японии, Шве­
ции. В июле 1 997 года выставка живописи Миша была
устроена Вадимом Казовым в РГБИЛе ( Москва).
Шар - Рене Ш ар , также - Рене, Р . Ш . ( 1 9071 988) - французский поэт. Автор книг «Молот без
хозяина», «Ярость и тайна», «Встающие на заре» ,
«Утраченная нагота» и других. Участник французского
Сопротивления.
Валери Агата (р. в 1 906 г.) - дочь Поля Валери.
Боря, Борис - сын Вадима Казового, родился в
1 965 году в Москве.
Жерар, Тоня - Жерар и Антуанет Рубишу - близ­
кие друзья Ирины и Вадима, в 1 967- 1 969 годах пре­
подавали в М ГУ.
Грак - Жюльен Грак (р. в 1 9 10 г.) - французский
писатель. Автор романов «Замок АрголЬ», «Побережье
Сирта» , «Балкон в лесу» , «Форма одного города» и
других.
Жорж - Жорж Нива (р. в 1 93 5 г.) - друг Ирины
и Вадима, профессор-славист. Люсиль - его жена.
Тина
Тина Жолас - многолетни й друг Рене
Шара, в прошлом - жена поэта Андре Дю Буше.
Клансье Жорж-Эммануэль (р. в 1 9 14 г.) - француз­
ский поэт, прозаик, историк литературы, председатель
европейского Пенклуба.
Понж Франсис ( 1 899- 1 988) - французский поэт
и эссеист. Автор книг «На стороне вещей», «Гвозди-

-


Комм е нтари и к п исьмам

509

ка. Оса. Мимоза» и других. Участник французского
Сопротивления.
Грин Жюльен ( 1 900- 1 998) - французский писа­
тель. Автор романов «Адриенна Мезюра», «Левиафан»,
«Гость на Земле», «Обломки», «Другой» , «Пол ночь» .
Член Французской академи и.
Татищевы Степан и Анна - семья , приютившая
Вадима и Бориса во Франции. В 1 970-х годах Степан
Татищев был атташе по культуре в посольстве Фран­
ции в Москве.
«Бал вампиров»
пародийный фильм Романа По­
лянского 1 967 года.
«Старик Кортw> - Корти Жозе ( 1 895- 1 984) - из­
вестный французский книгоиздатель.
Наталия Ивановна Столярова ( 1 9 1 2- 1 984) - пере­
водчик, секретарь Ильи Эренбурга, знакомая семьи
Козовых. Родилась во Франции, в 1 934 году вернулась
в СССР, была репрессирована.
«. . . последний фшzьм Бергмана. . . » - вероятно , « Из
жизни марионеток» ( 1 980) .
Морис
Морис Бл аншо ( 1 907-2003) - ф р а н ­
цузский писатель и философ. Один из крупнейших
мыслителей ХХ века. Оказал огромное влияние на раз­
витие послевоенной французской литературы и ф и ­
лософии . Вел жизнь отшельника, принципиально
отказываясь от всякой публичности.
Робер Галлимар - глава крупного парижского из­
дательства «Галлимар».
Jеап Ниgиеs
владелец известной парижской кар­
тинной галереи, библиофил.
Сима (Шима) Жозеф ( 1 89 1 - 1 97 1 ) - французский
художник чешского происхождения, в 1 920- 1 9 3 0 - х
годах вместе с Рене Домалем, Роже Каюа и др. входил
в группу «Большая игра», близкую к сюрреалистам.
Балтюс, чаще Бальтюс (настоящее имя - Бальта­
зар Клоссовский де Рола, 1 908-2001 ) - французский
-

-

-


510

И . Емельян ова, Б . Дубин

живописец, театральный худ0Жi1ИК, брат философа и
писателя Пьера Клоссовского.
« . . . о поэзии холма . . . »
имеется в виду книга Вади­
ма «Прочь от хол ма».
« . . последняя книга Бланшо . » - «От Кафки к Каф­
ке», вышла в 1 98 1 году.
« .последняя книга Г
рака » - «За чтеньем , за пись­
мом», опубликована в 1 98 1 году.
Massoп - Массон Андре ( 1 896- 1 987) - французс­
кий художник, один из мэтров сюрреализма.
Вrаипеr - Браунер Виктор ( 1 903- 1 966) - француз­
ский художник-сюрреалист, выходец из Румынии.
« .. текста о живописи и поэзии .. » - имеется в виду
предисловие В . Казового к каталогу выставки Сима,
написанное в мае 1 9 8 1 года (публикуется в настоящем
томе).
Кассу Жан ( 1 897- 1 986) - французский писатель,
художественный критик, переводчик. Автор романов
и поэтических сборников («Роза и вино», «Баллады»),
переводчик Сервантеса и испанской поэзии на фран­
цузский. Герой Сопротивления - входил в подполь­
ную группу « Музей Человека», был в концлагере.
Алоиза (Алоиза Корбац, 1 886- 1 964) - швейцарская
художница-самоучка, многие годы провела в психи­
атрических лечебницах.
Вьейра да Сильва М ария Элена ( 1 908 - 1 992) французская художница португальского происхожде­
ния, подруга Жоана Миро.
Дю Буше Андре ( 1 924-200 1 ) - французский поэт,
переводчик Шекспира, Гельдерлина, Целана, Пастер­
нака, Мандельштама, один из основателей литератур­
но-художественного журнала «Эфемер» ( 1 966- 1 972).
Дюпен Жак (р. в 1 927 г. ) - французский поэт, ху­
дожественный критик, один из создателей журнала
«Эфемер». Автор многих поэтических сборников («Ам-

.

. .

.

. .

. . .

.


Комментарии к п исьмам

511

бразура», «Снаружи» , «Неявка», «Еще н ичего и уже
все» и др.), а также монографий о художниках (Джа­
кометти , Миро). Кристин Дюпен - его жена.
« ... холмовой удар. . . » - директор издательства «L'Age
d'homme» отказался печатать книгу Вадима « Прочь от
холма» . Она вышла в издательстве « Синтаксис» в
1 982 году по подписке.
Ил ьязд
Илья М ихайлович Зда н е в и ч ( I 8 9 4 1 975)
русский писатель и художник-авангардист,
первооткрыватель Нико Пиросмани , с 1 92 1 года жил
в Париже. Его брат Кирилл ( 1 902- 1 975) - художник,
несколько лет провел в стал инских л агерях, друг
О.В. Ивинской и семьи Козовых.
Дюбюффе Жан ( 1 90 1 - 1 985) - французский живо­
писец, основоположник и теоретик «грубого искусст­
ва» («ар-брют» ) . Искал вдохновения в уличных граф­
фити, рисунках художников-любител е й , детей и
психически больных, одним из первых начал их со­
бирать и привлек к ним внимание публики.
Деги Мишель (р. в 1 930 г.) - французский поэт, эс­
сеист, теоретик поэтического языка, главный редак­
тор журнала « Поэзю>.
Georges Bataille - Батай Жорж ( 1 897- 1 962) - фран­
цузский писатель, главная тема творчества - эротизм
и смерть.
« .. их книги переводов» - речь идет об антологии «La
planche de vivre» ( Париж: Галлимар, 1 98 1 ) , составлен­
ной и переведенной Рене Шаром совместно с Тиной
Жолас. В нее входят переводы русских, английских,
итальянских, испанских и американских поэтов. Пре­
дисловие и комментарии Рене Ш ара. Двуязычное
издание.
Сувчинский Петр Петрович ( 1 892- 1 985) - один из
основателей евразийства, музыковед, литератор (см. в
наст. томе беседу «0 Петре Сувчинском и его време-

-

.


512

И. Е м ельян ов а, Б. Дубин

ни»). М арианна Львовна, урожд. Карсавина ( 1 9 1 1 1 994) - его жена .
«.. . камешек бычьего сердца движется".» - имеется
в виду перевод на французский текста Вадима «По­
весть о безымянном карлике и камешке сердца», над
которым он работал вместе с друзьями - Жаком Дю­
пеном и Мишелем Деги.
Андрюша
Андрей Казовой, сын Вадима и Ири­
ны, родился в 1 975 году в Москве.
Гетц Стен - Стэнли ( 1 927- 1 99 1 ) - американский
джазовый музыкант.
«. " карлик. " холм» - тексты Вадима, вошедшие в
книгу «Прочь. от холма», вышла в издательстве «Син­
таксис» в 1 98 2 году.
Ньепс Н исефор ( 1 765- 1 833) - французский врач,
первооткрыватель фотографии.
Гиллеспи Джон Берке, прозв. Диззи ( 1 9 1 7 - 1 993) американский трубач, звезда стиля бибоп .
Ник. Ив., НИХ - Н и колай Иванович Харджиев
( 1 903- 1 996)
писатель, литературовед, критик, со­
б иратель русского авангарда.
Магт Эме ( 1 906- 1 98 1 ) - французский коллекци­
онер, создатель богатейшего частного музея современ­
ного искусства в Сен-Поль-де-Ванс (открыт с 1 964 г.).
Нина Алексеевна Кривошеина (урожд. Мешерская ,
1 897- 1 98 1 )
автор мемуарной книги «Четыре трети
нашей жизню> , воспоминаний о Н . Мандельштам и
А. Л юбищеве. Мать лагерного друга Вадима Никиты
Кривошеина (р. в 1 934 г.).
«. . . поэма о Малевиче" .»
поэма Ж. Дюпена « Ма­
левич» вошла в его книгу «Внешний мир» ( 1 975), пе­
репечатана в представительном сборнике стихов и эссе
об искусстве «Пространство другими словами» ( 1 982).
Аня - Анна Шевалье (урожд. Ч етверикова, ?
l 998). Заведовала отделом авторского права в изда-

-

-

-

-


513

Ком ментарии к п исьм ам

тельстве «Галли мар». Представляла издательство н а
первой М КВЯ в Москве.
«Паутинница» - пьеса Вадима (по-русски опубли ­
кована в книге «Прочь от холма)>, по-французски в журнале «Поэзю> в переводе Ж.-К. Маркаде) .
« Стриж» - стихотворение Р . Шара и з кн. «Ярость
и тайна)> ; в пер. В. Казового опубликовано в сб. «Из
современной французской поэзию> ( М . : Прогресс,
1 973. с. 364).
«. . . драги брега Сенеки. . . » - отсылка к стихотворе­
нию Василия Тредьяковского «Стихи похвальные Па­
рижу)> ( 1 728): «Красное место! Драгой берег Сенеки! . . )>
« . .перелагают меня на немецкий. . . » - поэт Феликс
Ингольд перевел на немецкий язык стихотворение
Вадима «Еще одна вариацию> («Грозовая отсрочка)> ) .
Опубликовано в альманахе «Akzente)> ( No 3 ) .
Моник
жена французского писателя Робера Ан­
тельма (см. о нем ниже), один из ближайших друзей
Мориса Бланшо.
«Лермонтовская вариация», она же
«Вариация па­
мяти Кости»
стихотворение В. Козового, посвящен­
ное убитому в М оскве агентами КГБ поэту и пере­
водчику Константину Богатыреву ( 1 925- 1 976). Вошло
в книгу «Грозовая отсрочка)>.
Издатель - Пьер Берес.
«Saisir» - книга стихов Анри Мишо ( 1 979).
«. . . новую книгу. . . о детях и детском творчестве»
книга Мишо «Начала)> ( 1 983).
Святополк -Мирский Дмитрий П етрович ( 1 8 9 0 1 939) - русский л итературовед и критик, эмигрант в
Великобритании и Франции , один и з и здателе й
парижского журнала «Версты)> , был близок к евра­
зийцам. Вернулся в СССР в 1 933 году, арестован в
1 937-м и погиб в сталинских лагерях.
Шуплецов Борис Всеволодович ( 1 9 1 9- 1 98 3 ) - друг
О.В. Ивинской и семьи Казовых. Работал в издатель.

-

-

-

-


5 14

И. Емельян ова , Б . Дубин

стве « Прогресс» , инициатор серии «Мастера поэтиче­
ского перевода». Наташа и Сережа Артамоновы - дочь
и зять Шуплецова.
«. . . исповедь, обращенную к Кормышкину. . . » - текст
В. Козового «Исповедь» , вошел в книгу «Поименное».
«Hermes» - журнал духовных поисков, в 1 933 году
его начал издавать Анри Мишо. Позднее, в 1 963-1 970
годах он выходил п од редакцией друга Мишо, фран­
цузского писателя , истолкователя и переводчика дзэн­
буддистской философии Жака Мазюи (? - 1 975).
«Я разучился говорить!»
цитата из стихотворения
Рембо «Утро» («Сезон в аду») .
«Письмо лорда Чандоса» ( 1 903) - эссе австрийско­
го п исателя Гуго фон Гофмансталя, посвя щенное
радикальной критике языка и представляющее собой
л итературную мистификацию - послание лорда Фи­
липпа Чандоса, графа Батского, Фрэнсису Бэкону.
«Ravages» ( 1 976) - сборник стихотворений в про­
зе Анри Мишо; в переводе В . Козового опубликован
в книге : Анри Мишо. Поэзия. Живопись. М " 1 997.
«Наваждения»
стихотворение из книги В . Казо­
вого « Прочь от холма». Захар Федосьич, Фшzарет Пет­
рович (выше) - персонажи этого стихотворения.
« " . книга Лизы Мн.» - книга стихов Елизаветы
М н ацакановой. « Чехов» - ее текст, опубликованный
в альманахе «Метрополь».
«Переписка троих»
в 1 983 году в издательстве
«Галлимар» вышла «Correspondance а trois, Rilke Pasternak - Tsvetaieva» в переводе Лили Дени.
«. . . о предложении Мишеля Дегw>
в письме, отослан­
ном весной 1 982 года, Вадим рассказывал: «Мишель
предложил устроить мне заработок: чтобы раз в неделю,
с текстами в руках, я проводил в тесном кругу (он, Жак,
еще 7-8 человек) беседы о литературе (русской , разу­
меется). Каждый раз будут собирать по 1 000 франков,
так что в месяц получится 4000. Я согласен».
-

-

-

-


515

Кu м м е нтарии к п исьма �1

Свешников Борис ( 1 927- 1 998) - русский живопи­
сец и график, провел 1 О лет в сталинских лагерях
( 1 946- 1 956).
«. . . Семичастного и Пастернака» - имеется в виду
выступление В . Е. Семичастного, в ту пору - первого
секретаря ЦК ВЛ КСМ , на съезде комсомола в 1 958
году, когда он назвал Пастернака «свиньей, которая
гадит там же, где кушает».
«Шар выпустил свой том в Плейяд. . . » - первый том
«Сочинений» Рене Шара в престижной серии «Плей­
яд» издательства «Галлимар» вышел в 1 983 году.
Хопкинс Джерард Мэнли ( 1 844- 1 889) - английс­
кий поэт, священник-иезуит, новатор стихотворной
ритмики и метафорики. Его книга «Стихи» была опуб­
ликована лишь в 1 9 1 8 году.
«тропенцию» . . - «Тропенция // и глаз гаден ы ­
и з стихотворения «Узко - н е разминутьсю>,
ш а . )>
вошедшего в книгу «Прочь от холма)>.
«быстрый промельк снеговой. . . » - Ср. у Пастернака:
«Быстрый промельк маховой . . . )> («Никого не будет в
доме . . . )> , 1 93 1 ) .
Витя - Виктор Михайлович Проценко, племянник
Вадима, сын его сестры.
Встреча с президентом - личная встреча В. Казо­
вого и президента М иттерана состоялась в и ю н е
1 983 года; ниже о ней: «Итак, состоялось - и наилуч­
шим образом» .
«. . . завершил "Отсрочку ", написал "Холм " и "По­
именное ". . .»
имеются в виду три поэтические кни­
ги Вадима.
Трейл Вера Александровна (урожд. Гучкова, 1 9061 986) - дочь министра Временного правительства,
третья жена П. Сувчинского. Умерла в Лондоне.
Литовский священник
отец Станисловас Добро­
вольский.
.

..

-

-

-


5 16

И. Емелья нова, Б . Дубин

«Мелом и грифеле№> , «Твое крыло»
стихотворения,
вошедшие в книгу «Прочь от холма».
Робер Антельм ( 1 9 1 7- 1 990)
француз­
Робер А .
ский писатель, узник Бухенвальда, друг Мориса Блан­
шо, автор книги об опыте концентрационного лаге­
ря « Род человеческий» ( 1 947).
Приятель-музыкант - Анатолий Либерман, далее Толя, виолончелист («Трио Чайковский»), познако­
мился с Вадимом в парижском Сите-дез-ар в 1 982 го­
ду. В августе 1 983 года к нему приехала семья из Мос­
квы - жена Нина с двумя дочками .
Миларепа ( 1 040- 1 1 23) - тибетский поэт-мистик.
«... неподалеку от своей будущей новой квартиры...» Вадим получил муниципальное жилье в П ариже в
октябре 1 983 года на бульваре de L'Hбpital.
ВоЬ Wilson, Уилсон Роберт (р. в 1 944 г.) - амери­
канский драматический и оперный режиссер-авангар­
дист, по большей части работал в Европе.
« Облака» - п ьеса В. Козового, вошла в книгу
« Прочь от холма».
Бол ьшаков Константин Аристархович ( 1 8 9 5 1 93 8 ) - русский поэт и прозаик, был близок к фу­
туристам , Маяковскому, М ихаилу Ларионову и На­
талье Гончарово й , выступал как художник-лучист.
Репрессирован.
Юра Дунаев - Дунаев Георгий ( 1 939- 1 976)
ис­
кусствовед, ученик М.В. Алпатова, автор книг об ис­
кусстве эпохи Возрождения , художник-любитель, ил­
люстрировал некоторые тексты Вадима.
«Песня», «Державинская вариация» - стихотворения
Вадима из книги «Грозовая отсрочка».
Франек - Пранас Моркус, близкий литовский друг
семьи Козовых.
«Но стояла простоволосая . . . » - из стихотворения
« Н а собственную смерть» (вошло в кн. «Прочь от
хол ма»).
-

-

-

-


5 17

Комме нтарии к письмам

« . . . наше с Миша роскошное детии{е должно родить­
ся в ближайшие две недели . . . » - речь идет о двуязыч ной книге « Hors de la colliпe» с оригинальными л и ­
тографиями Анри М и ш о и п ослесловием М ориса
Бланшо.
Витез Антуан ( 1 930- 1 990) - французский теат­
ральный актер и режиссер, руководитель парижского
театра Шайо.
Laиrent Т. - Терзиев Лоран (р. в 1 935 г.) - фран­
цузский актер театра и кино.
Жерар А. (он же Жерарчик) - Жерар Абенсур, про­
фессор-славист, в 1 960-х годах был атташе по куль­
туре при посольстве Франции в Москве. Близкий друг
семьи Казовых. Жаклин Абенсур - его жена.
«Галерея, где будет выставка. . . » - выставка-презен­
тация книги В. Казового с литографиями Анри Мишо
состоялась в галерее « La Н uпе» (с 5 п о 1 1 я нваря
1 984 г.).
«Et qиi sait voir !а terre . »
из стихов Рене Ш ара.
Пьер де Мандьярг Андре ( 1 909- 1 99 1 ) - французс­
кий поэт и прозаик.
Соллерс Филипп (р. в 1 936 г.) - французский про­
заик, литературный критик, теоретик структурализма,
редактор журналов «Те! Quel» (с 1 960 г.), «Infini» (с
1 983 г.).
Бертран и Элизабет Дюфурк - в 1 97 0 - е годы
Б. Дюфурк - советник по культуре французского по­
сольства в Москве. Он и его жена Элизабет бьши дру­
зьями семьи Казовых.
Жак Андреани
начальник отдела французского
М ИДа. Затем - посол Франции в США, позднее посол Франции в Италии. Друг семьи Козовых.
« . . чтение прошло хорошо ... » - выступление Вадима
Козового с чтением своих стихов в театре Шайо со­
стоялось 23 января 1 984 года.
.

-

.

.

-


518

И . Е мел ья н ова, Б . Дубин

Маковицкий Душан Петрович ( 1 866- 1 92 1 ) - лич­
ный врач Л .Толстого, по происхождению словак. Был
его секретарем, сопровождал в последней поездке. Вел
дневни к , ставший потом основой «Яснополянских
записок».
Ек. Конст. - Екатерина Константиновна Лившиц,
вдова поэта Бенедикта Лившица. П ознакомилась с
семьей Козовых при подготовке книги переводов
Б. Л и вшица «У ночного окна» ( М . : Прогресс, 1 970) .
А к ак и й - Гацерел и а Акакий Константи нович
( 1 909- 1 994) - грузинский писатель и литературовед,
автор монументального труда по теории грузинской
просодии. Друг Вадима Казового.
« . . . о вдове Делана. . . » - художница Жизель Целан­
Лэтранж ( 1 927- 1 99 1 ) .
Мишлин - М ишлин Фанким, п одруга А . М и ш а на
склоне его лет.
« Течет реченька, вихляет собаченька."» - из стихо­
творения В. Казового «Наваждения» (сб. «Прочь от
холма»).
Темкин Д м итрий ( 1 8 99- 1 979)
американски й
ком позитор, выходец из России (в США с 1 925 г.),
работал в Голливуде. Среди прочего автор музыки к
вестерну «Рио-Браво» ( 1 959).
«Рассказ о Толстом» - «С Толстым», вошел в книгу
В . Казового «Поименное».
Ле Пен Жан-Мари (р. в 1 928 г.) - основатель и ли ­
дер крайне правой французской партии «Front na­
tional».
Сергеенко Петр Алексеевич ( 1 8 54- 1 930)
русский
п исатель, публицист, близкий к семейству Толстых.
Автор книги «Как живет и работает гр. Л . Н . Толстой»
( 1 89 8 ) .
«. . . читая о Мишином сыне. . . »
сын грузинского ки­
норежиссера М ихаила Кобахидзе Гега участвовал в
-

-

-


519

Ко м ментарии к п исьмам

ноябре 1 983 года в угоне самолета. Был расстрелян в
октябре 1 98 5 года.
<<Двойникw> - стихотворение в прозе, вошло в кни­
гу В . Козового «Поименное».
« Ты все еще впереди» - стихотворение из кни ги
«Прочь от холма» .
«.. . И долгий зимний мрак ночей» - у Пушкина: «И
зимний долгий мрак ночей».
« Отправляю навечно» - стихотворение в проз е ,
вошло в книгу «Прочь от холма» .
« И ты удивишься великости. . . » - и з сюиты «Прочь
от холма» (вошла в одноименную книгу).
Табидзе Тициан ( 1 895 - 1 937) - грузинский поэт,
репрессирован. Далее цитируется стихотворение «Ма­
тери» ( 1 937) в переводе Б. Пастернака.
«Играющий с эпохи Псамметиха . . . » - из стихотво­
рения Б. Пастернака «Тема с варьяциями».
«. . . а Тоня корпит над переводом . . . »
Антуанет Ру­
бишу перевела на французский язык текст В . Козо­
вого «Улыбка».
Гришин Виктор Васильевич ( 1 9 14- 1 992) - в 1 9671 985 годах первый секретарь М ГК КПСС .
Бонфуа Ив (р. в 1 923 г.) - французский поэт, про­
заик, переводчик Шекспира, Китса, Леопарди, лите­
ратурный и художественный критик, автор книг о
Рембо, Миро, Джакометти, один из создателей жур­
нала «Эфемер» . Казовой перевел его стихотворение
«Лампа, спящий» .
Суварин Борис ( 1 893- 1 984) - французский пол и ­
тический деятель левого направления, один из осно­
вателей Французской коммунистической партии, по­
зднее - троцкист. Автор б и о графической к н и г и
«Сталин» ( 1 935, англ. пер. 1 939).
Эцио - Эцио Ферерро - итальянский студент, обу­
чавшийся вместе с Вадимом в 1 956 году в М ГУ .
-


520

И. Е мельян ова , Б . Дубин

Занд Н и коль - корреспондент газеты « Монд» ,
много лет прожила в Москве.
«. . . замученного в Польше. . . священника» - отец Ежи
Попелюшко ( 1 947 - 1 984) , зверски убит сотрудником
органов внутренних дел Польши.
Лусиа Пако де (р. в 1 947 г.)
испанский гитарист.
«. . . ведущему. . . телепередач о литературе. . . » - писа­
тель, журналист Бернар Пиво (р. в 1 935 г. ), речь идет
о его популярной передаче «Апостроф».
Татю М и шель - политический обозреватель газе­
ты «Монд)>, провел несколько лет в Москве.
«Ну, озябнешь немножко . . . » - из пьесы В. Козово­
го « Паутинница)> .
-

И. Емельянова, Б. Дубин


Библиографическая справка
Вошедшие в книгу тексты опубликованы в изданиях:
Улыбка // Новое литературное обозрение. 1 999. № 5 (39).
С. 2 1 3-237.
А propos. L'homme russe ... // Po&sie. 1 988. № 44. Р. 57-65.
О Петре Сувчинском и его времени // Петр Сувчинс­
кий и его время. М . : Музыка, 1 999. С. 8-53.
Тайная ось: Н . И . Харджиеву - 90 лет // Литературная
газета. 1 993. № 30 (28 июля). С. 6.
Последняя встреча. Амстердамский дневник // Твой
нерасшатанный мир. Памяти Вадима Козового. М . : Про­
гресс-Традиция, 200 1 . С. 1 35- 1 42.
Анри Мишо, близкий и далекий // Анри Мишо. Поэзия.
Живопись. М . : Изд-во Рудомино, 1 997. С. 3-20.
Заветные мысли Анри Мишо // Литературная газета.
1 997. № 36 (3 сентября).
Avec Sima // Pгesence de Sima. Paгis: Le Point Cardinal,
1 98 1 .
Памяти Олега Прокофьева // Петр Сувчинский и его
время. М . : Музыка, 1 999.
Роман о Тристане и Изольде // Le roman de Tristan et
Iseut. Moscou: Edition du Progres, 1 967. Р. 5-34.
Поль Валери в поисках интеллектуального универсализ­
ма // Вопросы философии. 1 972. № 2. С. 1 04- 1 1 5 .
Слово и голос. О поэзии Бенедикта Лившица // Cahiers du
monde russe et sovietique. 1 989. Vol. ХХХ. № 1 /2. Р. 1 1 9 - 1 36.


522

Библиографическая справка

Бенедикт Лившиц и его переводы// Бенедикт Лившиц.
У ночного окна. М.: Прогресс, 1 970. С.5- 1 8 (Мастера по­
этического перевода. Вып. 1 1 ).
«Неотделима речь от плоти и земли ..
газета. 1 993. № 33 ( 1 8 августа). С. 7 .

.

»

// Литературная

Note d u tmducteur // Po&sie. 1 998. № 85. Р . 1 79- 1 80.

Марина Цветаева: Две судьбы поэта // Вадим Козовой.
П оэт в катастрофе. Москва; Paris: Гносис; Institt1t d'ett1des
slaves, 1 994 (BiЬ!iotheqt1e russe de l ' Institut d'ett1des slaves.
Т. XCV).
Остальные тексты печатаются по рукописям и маши­
нописным копиям, хранящимся в личном архиве И. И. Емель­
яновой.


С ОДЕРЖАН ИЕ
Ирина Емельянова. От составителя
Жан-Клод Маркаде. О Вадиме Козовом
(незаконченная заметка)

.......................................

5

............ . .. . . . . . . . . . . . ........................

9

I

Улыбка
А propos. Русский человек. Перевод с французского
Ирины Емельяновой

. . . . ......... ........... . . . . . . ................. ...................................

15

.........................................................

66

п

О Петре Сувчинском и его времени
Тайная ось. Николаю Ивановичу
Харджиеву
90 лет
Последняя встреча. Амстердамский дневник
Анри Мишо, близкий и далекий
«Путешествия» Анри Мишо («Варвар в Азии»
и «Нездешнее»)
Заветные мысли Анри Мишо
Вместе с Сима. Перевод с французского
Ирины Емельяновой
Памяти Олега Прокофьева

. ................................

-

.................... . . . . . . . .............. . . . . ........
...................

.....................................

............................... ................................
...........................................

.......................................................
...............................................

83

1 63
1 69
1 75
208
212
217
222

П1

Роман о Тристане и Изольде
Поль Валери в поисках интеллектуального
универсализма
Слово и голос. О поэзии Бенедикта Лившица
Бенедикт Лившиц и его переводы
«Неотделима речь от плоти и земли ... »
Несколько слов от переводчика ( О Стефане
Малларме). Перевод с французского Бориса Дубина
О Пьере Реверди
Марина Цветаева: две судьбы поэта

...........................................

..................... ..........................................
.................

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . .
...........................

....

................................................................
. ...............................

IV
Отрывки из писем. Письма из Парижа в Москву

1981- 1985 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Комментарии к письмам

..................................................

Библиографическая справка

. ........................................ ....

227
256
289
318
332
336
34 1
344

397
508
521


Вадим Козовой
ОСЬ

ТАЙНАЯ

Избранная проза
Художник
Т. Лар ина
Редактор
Б. Дубин
Корректоры
Э. Кор чагина, Л. Морозова
Компьютерная верстка
С. Пчелинцев
Налоговая льгота общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;
953000 - книги, брошюры

ООО «Новое литературное обозрение»
Адрес редакции:
1 29 6 26, Москва, И-626, а/я 55
Тел.: (095) 976-47-88
факс: 977 -08-28
e-mail: real@nlo.magazine.ru
http://www .nlo.magazine.ru

Формат 84х 1 0 8/32
Бумага офсетная № 1
Печ. л. 1 6,5. Заказ № 1228
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ОАО «Чебоксарская типография № l »
428 0 1 9 , г . Чебоксары, пр. И. Яковлева, 15


И зд а т ел ь с т в о

НОВОЕ

Л И Т Е Р А ТУ Р Н О Е

ОБОЗ Р Е Н И Е

В новой серии художественной прозы

«SOFГ WAVE»
выходит:

Ольга Зондберг.

ОЧЕНЬ СПОКОЙНЫЙ РАССКАЗ

Каждый человек, каждая жизнь, каждый день и кажд ы й пред­
мет имеют право на свои особенные, только к ним обращенные
внимание и волнение от встречи с ними. Это - основное каче­
ство прозы Ольги Зондберг (р. 1 972). Сюжеты ее рассказов и
повестей напоминают сеть, сплетенную из судеб и инди виду­
альных созна н и й . Ее проза сочетает беглость скороп иси, не
ожиданность психологических ракурсов и точность интонации,
напоминающую японских авторов. Разнообразные же истории,
в которые вовлечены ее персонажи, оказываютси далеко не все­
гда спокойными.
Станислав Львовский.

СЛОВО О ЦВЕТАХ И СОБАКАХ

Станислав Львовский (р. 1 972) - один из наиболее интересных
поэтов молодого поколения. Его стихи переведены на несколько
изыков (английский, итальянский, грузинский, китайский), проза
пока известна меньше и впервые публикуется отдельной кни­
гой. В прозе Л ьвовского были угаданы особенности стиля, кото­
рые впоследствии стали фирменными приметами интеллектуаль­
ной журналистики и прозы второй половины 1 990-х: резкий,
синкопирующий ритм, действие, происходящее словно бы в те­
кущий момент, лексика, связанная с И нтернетом, политикой,
рекламой. Однако проза Л ьвовского, демонстрируя внешние
признаки «Модности», вместе с тем глубоко укоренена в исто­
рии. Она не следует пассивно за масс-медиа, а анализирует со­
знание современного человека и позволяет по-новому понять,
что такое «современность• и современный мир.
Маргарита Меклина.

СРАЖЕНИЕ ПОД ПЕТЕРБУРГОМ

Маргарита Меклина (р. 1 972) выросла в Ленинграде/С.- Петер­
бурге, в настоящее время живет в Сан-Франциско. В своей ху­
дожественной прозе и эссеистике она исследует скрытые сторо­
ны человеческой натуры, тайные выплески, проявляющиеся в
повседневном существовании. Особенность произведен и й Мек­
линой - в том, что ее современные персонажи оказываются
героями мифов, воспринятых сквозь призму новейшего оккуль­
тизма. «Сражение под Петербургом» - первая книга Мекли­
ной, в которую вошли рассказы и эссе разных лет.


Издания
« Н о вого л итературного обозрения»
(журналы и книги)
можно приобрести в следующих магазинах Москвы:
«Ад марги нем» - 1 -й Новокузнецкий пер., 5/7;
тел . : 95 1 -93-60
« Библио-глобус» - ул . Мясницкая, 6; тел . : 924-46-80
« Гилея» - Нахимовский просп., 5 1/2 1 ; тел . 332-47-28
« Гнозис» - Зубовский бульвар, 17, стр. 3 , к. 6;
тел . : 247- 17-57
«Графоман» - 1 -й Крутицкий пер, 3 ; тел . : 276-3 1 - 1 8
Книжная лавка писателей при Л итфонде ул . Кузнецкий мост, 1 8 ; тел. 924-46-45
Книжная лавка при Литинституте Тверской бул ьвар, 25; тел . 202-86-08
«Ломоносов» - ул . Трофимова, 18-А; тел. 279-38-86
« М олодая гвардия» - ул . Большая Полянка, 8;
тел. 238-50-0 1
« М осква» - ул . Тверская, 8; тел. 229-64-83
Московский Дом книги - ул . Новый Арбат, 8;
тел . : 290-45-07; 290-35-80
О . Г . И . - Потаповский пер., 8/ 1 2, стр. 2;
тел . 927-56-09
« Пироги» - ул. Пятницкая, 29; тел . 136-74-33
« Пресс-торг» - ул. 2-я Тверская-Ямская, 54;
тел . 978 -60-22
«Русский путь» - ул . Н о вая Радищевская, 2/ 1 ;
тел . : 9 1 5- 10-47
«Фаланстер» - Б. Козихинский пер., д 10;
тел. 504-47-95
«У кентавра» - Миусская пл . , 6; тел . : 250-65-46


Новое литературное обозрение

Теория и история литературы, критика и библиографи я
Периодичность: 6 раз в год

Первый российский независимый филологический журнал, вы­
ходящий с конца 1992 года. •НЛО» ставит своей задачей макси­
мально полное и объективное освещение современного состоянин
русской литературы и культуры, пересмотр устарелых категорий и
клище отечественного литературоведения, осмысление проблем
русской литературы в щироком мировом культурном контексте.
В •НЛО» читатель может познакомиться с материалами по сле­
дующей проблематике:
- статьи по современным проблемам теории литературы, охва­
тывающие большой спектр постмодернистских дискурсов; меж­
дисциплинарные исследования; важнейщие классические рабо­
ты западных и отечественных теоретиков литературы;
- историко-литературные труды, посвященные различным аспек­
там литературной истории России, а также связям России и Запада;
введение в научный обиход большого корпуса архивных докумен­
тов (художественных текстов, эпистолярия, мемуаров и т.д.);
- статьи, рецензии, интервью, эссе по проблемам советской и
постсоветской литературной жизни, ретроспективной библио­
графии .
«НЛО» уделяет больщое внимание информационным жанрам:
обзорам и тематическим библиографиям книжно-журнальных
новинок, презентации новых трудов по теории и истории лите­
ратуры .

Подписка по России:
«Сегодня-пресс»
(в объединенном каталоге •Почта России»):
подписной и ндекс 39356
«Рос печать»:
подписной индекс 47 147 (на полугодие)
48947 (на весь год)


Неприкосновенный запас

Дебаты о политике и культуре
Периодичность: 6 раз в год.

«НЗ» - журнал о культуре политики и политике культуры , сво­
его рода и нтеллектуаль н ы й дайджест, форум разнообразных
идей и мнений.
Среди вопросов и тем, обсУЖдаемых на страницах ЖУРНала:
- идеология и власть;
- и нституции гуманитарной мысли;
- и нтеллигенция и другие сословия;
- культовые фигуры, властители дум;
- новые исторические мифологемы;
- метрополия и диаспора, парадоксы национального сознания
за границей;
- циркуляция сходных идеологем в •правой» и •левой» прессе;
- религиозные и этнические проблемы;
- проблемы образования;
- столица - провинция и др.

Подписка по России:
«Сегодня-пресс»
(в объединенном каталоге «Почта России»):
подписной и ндекс 42756
«РоспечатЬ»:
подписной индекс 45683