t


ФЕДЕРАЛЬНОЕ АРХИВНОЕ АГЕНТСТВО
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ИЗ ИСТОРИИ «ЗЕМЛИ И ВОЛИ» И «НАРОДНОЙ воли»
СПОРЫ О ТАКТИКЕ
Сборник документов
Москва — С.-Петербург Альянс-Архео 2012


Из истории «Земли и Воли» и «Народной воли». Споры о тактике. Сборник документов / Отв. ред. В. Н. Гинев. — М.; СПб.: Альянс-Архео, 2012. — 752 с.
ISBN 978-5-98874-077-2
Письма и воспоминания революционеров-народников 1870-х — 1880-х гг.» ранее не публиковавшиеся, дают возможность судить читателю, могла ли Россия избежать революции и почему этот шанс не реализовался. В документах сборниках образно раскрывается психология молодого поколения второй половины XIX века, переплетение личных чувств и общественного долга. Доводам радикалов и террористов в документах противопоставлены контрдоводы сторонников соглашения с монархией. Материалы сборника представляют интерес как для специалистов в области истории и психологии, так и для всех неравнодушных к настоящему и будущему нашей страны.
Редколлегия:
д.и.н. В. Н. Гинев (отв. редактор), чл.-корр. РАН Р. Ш. Ганелин, д.и.н. наук А. Н. Цамутали
Составители:
В. Н. Гинев, К. Г. Ляшенко
Рецензенты:
д.и.н. Т. В. Андреева, д.и.н. В. В. Зверев, д.и.н. А. П. Ненароков, д.и.н. Н. Н. Смирнов
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда проект № 12-01-16100д
Научное издательство «Альянс-Архео»
Главный редактор издательства О. Л. Новикова
Подписано в печать 23.11.2012. Формат 60x90х1/1б. Гарнитура Школьная. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. изд. л. 42. Усл. печ. л. 47. Тираж 800 экз. Заказ №163
105043, Москва, ул. Первомайская, д. 40/19, оф. 38 тел./факс: (499) 165-31-87. E-mail: aarheo@mail.ru
Отпечатано в ООО «Контраст»
192029, Санкт-Петербург, пр. Обуховской оборны, д. 38, лит. А
© В. Н. Гинев, составление, вступ. ст., примечания, 2012
ISBN 978-5-98874-077-2 © ООО «Альянс-Архео», 2012


РЕВОЛЮЦИОННОЕ НАРОДНИЧЕСТВО: ВЗГЛЯД ИЗ XXI ВЕКА
Революционному народничеству в России не повезло дважды: в реальной истории и в историографии.
В XIX в. народническое движение не смогло победить самодержавие, в XX — проиграло большевистской ветви социал-демократии. Исчезнув с политической сцены к 1930-м гг., оно не возродилось в постсоветский период, тогда как его ближайшие идейные и политические соперники — либеральные партии и реформистская социал-демократия, также к концу 1920-х гг. ушедшие, казалось, в небытие, откуда-то появились вновь и ищут свою социальную нишу в современной российской действительности.
Тем не менее народническая идеология и народническое движение были существенным фактором в системе взаимодействия общественно-политических сил России второй половины XIX — начала XX в., поэтому представляются вполне понятными усилия нескольких поколений историков в изучении этого российского идейного и социального явления.
В советское время, до середины 1930-х гг., исследования народничества и публикация источников развивались вполне удовлетворительно, но следующее двадцатилетие, когда народничество высокими партийными инстанциями было объявлено злейшим врагом марксизма, можно вычеркнуть из научной историографии. Она постепенно восстановилась только с конца 1950-х гг., но и тогда народническая тематика считалась «второсортной» по сравнению, например, с трудами, посвященными рабочему движению. Все же именно в 1960-80-х гг. появился целый ряд серьезных монографий и статей по истории российского народничества.
Кратковременный период более или менее объективного исследовательского подхода к народничеству начал переживать в 1990-х гг. серьезный сбой. На видное место вновь выступила политическая и идейная конъюнктура — правда, на этот раз не столь прямоли3


Революционное народничество: взгляд из XXI века
нейно декретируемая сверху. С другой стороны, широко распространилось общественное неприятие революций как способа разрешения социальных и политических конфликтов. Это понятно — Россия устала от революционных потрясений XX века. Но это неприятие антиисторично распространилось и на трактовку многих фактов из прошлого России.
В целом ряде газетных и журнальных публикаций, в иных монографиях народники предстают если не злейшими врагами марксизма (сейчас это не актуально), то экстремистами, почти равными по злодейству современным отечественным и зарубежным террористам. Так считает, например, Н. Ю. Панова из Тверского государственного университета: «Современную правовую оценку терроризма вполне оправданно считать и ретроспективной, оценивающей терроризм XIX — начала XX века».1 В этом контексте некоторым историкам «вчерашние реакционеры видятся <...> сегодня прогрессивнее левых радикалов».2 В книге «Судьбы безвестные», утвержденной к печати Институтом всеобщей истории Российской Академии наук, историк С. Бурин объясняет читателю, «откуда взялась эта напасть» на Россию — большевики и прочие революционеры. Оказывается, что «истоки наших кошмаров» — декабристы и народовольцы. Последние характеризуются как циники и «головорезы», подверженные «бредовым идеям».3
Сходная оценка «Народной воли» дается в книге Г. С. Кана. По его мнению, «кровь и насилие», которыми, очевидно, в той или иной степени сопровождался бы планируемый в народовольческой программе захват власти, даже если бы он совершался бескорыстно и субъективно с искренними намерениями помочь народу, абсолютно недопустимы. «Деятельность „Народной воли“ никак не может быть оправдана исходя из каких-либо моральных категорий» .4 Зато оправданы казни народовольцев. «Что касается смертных казней революционеров в 1878-1880 гг., то я считаю, — утверждает Г. С. Кан, — не только правом, но и обязанностью любого правительства принимать адекватные меры к тем, кто в политической борьбе применяет насилие».5 (Курсив мой. — В. Г.). Как 1 Панова Н. Ю. Терроризм и террор в России XIX — начала XX века: понятие и сущность // История государства и права. 2001, № 1. С. 8.
2 Лурье Ф. М. Созидатель разрушения. СПб., 1994. С. 14.
3 Бурин С. Судьбы безвестные. М., 1994. С. 3, 4, 7, 10, 136.
4 Кан Г. С. Народная воля: идеология и лидеры. М., 1997. С. 138.
5 Кан Г. С. «Разоблачители» и «апологеты» Народной воли. (Письмо в редакцию) // Освободительное движение в России. Вып. 19. Саратов, 2001. С. 184.
4


Революционное народничество: взгляд из XXI века
видно, для Г. С. Кана не имеет значения, какое правительство имеет право и даже обязано применять насилие по отношению к революционерам. Неважно, что это правительство полицейско- самодержавной, неправовой страны; главное — оно законное (согласно законам, сочиненным и принятым самими правителями). Получается, что подданные Российской империи не имели права на самооборону, даже когда не было других средств противостоять произволу властей.6
Позицию Г. С. Кана, высказывавшуюся им в 1997-2001 гг., по существу разделяет и цитировавшаяся выше Н. Ю. Панова. Она призывает нас «не забывать о правовой оценке террора революционного и террора государственного. Первый во всех случаях был противоправным, преступным; второй — в большинстве (но не во всех) случаях являлся легитимным, узаконенным». Вообще, «с точки зрения права», периоды революционного движения в России по В. И. Ленину (дворянский, разночинский, пролетарский) «можно определить и как этапы политической преступности».7
Сотрудники Всероссийского научно-исследовательского института МВД РФ В. Э. Багдасарян и А. А. Бакаев пошли еще дальше в переоценке прошлого, объявив «идеологическим пережитком» сохраняющееся еще в ряде исторических работ отрицательное отношение к охранителям самодержавия, боровшимся с революционными народниками. Напротив, «с точки зрения государственного служения возможно говорить о подвиге полицейских работников, внедренных в лагерь преступных организаций». Авторы сожалеют, что в XIX веке полицейские органы не применили тактику захвата заложников в борьбе с революционерами, и это понизило результативность их усилий. «Отказ от применения системы заложничества охранными структурами Российской империи по отношению к революционной интеллигенции, навеянный распространением западного правосознания, существенно расширил перспективы деятельности террористических организаций».
6 Во время личной встречи в июне 2012 г. Г. С. Кан передал мне следующий собственноручно написанный текст: «В настоящее время я не считаю, что казни народовольцев и прочие репрессии царского правительства в 1870-1880-е гг. были как-либо оправданы. Также полагаю, что революционное насилие против полицейско-самодержавного государства может быть допустимо. Кан Григорий Семенович 07.06.2012 г.».
7 Панова Н. Ю. Терроризм и террор в России... С. 4, 6.
5


Революционное народничество: взгляд из XXI века
По убеждению вышеназванных исследователей (их книга снабжена грифом Министерства внутренних дел!) «для успешного предотвращения терактов руки у специалистов не должны быть связаны нормативами гражданских законов». Авторы признают, что «при такой постановке вопроса возникает угроза авторитарного синдрома». Однако обществу предстоит сделать «выбор между защищенностью от произвола властей и защищенностью властями».8
Само собой разумеется, те историки и публицисты, которые однозначно негативно оценивают борьбу революционных народников с самодержавием, безусловно отрицательно трактуют и знаменитый эпизод из истории противостояния народников и российских властей — покушение В. И. Засулич на петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, по самодурственному распоряжению которого был подвергнут наказанию розгами политический заключенный Боголюбов (А. С. Емельянов). Как известно, суд присяжных оправдал В. И. Засулич. Юрист Н. Ю. Панова по этому поводу негодует: «Ни в одном мало-мальски правовом государстве у В. Засулич не было бы ни одного шанса на оправдательный вердикт суда».9 Очевидно, ученый-юрист не хочет принять во внимание, что оправдание В. И. Засулич представителями общественности — присяжными заседателями — было протестом против полицейского произвола в неправовом Российском государстве.
Историк А. Н. Боханов написал сугубо апологетическую книгу об Александре III. Казалось бы, он должен знать элементарные факты из истории народнического движения. Но у него Вера Засулич — «преступница-народоволка», хотя 24 января 1878 г., когда прозвучал выстрел в Трепова, до появления «Народной воли» оставалось более полутора лет, и В. И. Засулич никогда не была членом этой организации. Но это для А. Н. Боханова не существенно. Важно то, что Александр II «все время был на мишени у злодеев», а «русский радикализм — это болезнь души, отринувшей Бога, потерявшей национальную почву и исторические корни».10
8 Багдасарян В. Э., Бакаев А. А. Российский революционный терроризм через призму исторической и общественно-политической мысли. М., 2004. С. 162 (раздел «О тупиках правового государства»).
9 Панова Н. Ю. Терроризм и террор в России... С. 8.
10 Боханов А. Н. Император Александр III. М., 2001. С. 212, 247, 252.
6


Революционное народничество: взгляд из XXI века
Для группы сотрудников правоохранительных органов Российской Федерации, написавших книгу «Терроризм: история и современность», В. И. Засулич также «член Народной воли». Они сочли «интересной» версию кандидата юридических наук Н. Д. Литвинова «о причастности к германским спецслужбам революционерки В. Засулич». Вообще, по мнению Н. Д. Литвинова, «революционные процессы и терроризм были инициированы и финансировались зарубежными спецслужбами, в частности, английскими и германскими», поскольку дестабилизация социально-политической обстановки в России ослабляла ее позиции на международной арене.11
Не так глубоко вскрыл подоплеку покушения В. Засулич театральный режиссер Марк Захаров, иногда публикующий в газетах свои размышления на злободневные темы. Для него выстрел в Трепова — просто «бандитизм».12
Иначе трактовали этот эпизод серьезные профессионалы. «Удач- ность неожиданно представшего перед русским обществом образа Засулич стала вехой в изменении его отношения к террору и террористам, от первой реакции — отторжения, ко второй — осознанию неоднозначности проблемы».13
«...Покушение Засулич — следствие чувства оскорбленной справедливости. И — парадоксальным образом — этот абсолютно беззаконный акт стал своеобразным средством защиты закона и прав личности. Это очень точно почувствовали присяжные заседатели, вынесшие по делу Засулич оправдательный вердикт».14
На прогрессирующую с начала 1990-х гг. в исторических сочинениях и публицистике промонархическую тенденцию с тревогой откликнулся авторитетный исторический журнал:
«В наши дни, когда российская история сделала очередной зигзаг, многие публицисты поспешили переставить знаки. Революционеры представляются нынче кровавыми злодеями, а их 11 Кофман Б. И., Миронов С. Н., Сафаров А. А., Сафиуллин Н. X, Терроризм: история и современность. Казань, 2002. С. 130-131.
12 Захаров М. А. Аномалии: в поисках консерватизма // Известия. 1995. 25 февр.
13 Баранов А. С. Образ террориста в русской культуре конца XIX — начала XX века // Общественные науки и современность. 1998, № 2. С. 185.
14 Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении. М., 2000. С. 46.
7


Революционное народничество: взгляд из XXI века
жертвы — невинными мучениками. В действительности все, конечно, было гораздо сложнее».15
В 1991 г. вышла книга Б. Г. Литвака «Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива». «Отвергая террор как метод борьбы», автор в то же время протестует против дилетантского подхода к истории. «В последнее время некоторые публицисты, пишущие на исторические темы, с настойчивостью, достойной лучшего применения, пытаются доказать, что контрреформы 80-90-х годов XIX в. были ответом царского правительства на террор народников, а убийство Александра II И. И. Гриневицким помешало введению так называемой „конституции" М. Т. Лорис-Меликова <...> эти новации, якобы направленные против догматических установок в исторической науке, создают в массовом историческом сознании новые мифы, не выдерживающие научной критики при самом элементарном сопоставлении фактов».16
Факты же свидетельствуют о том, что еще задолго до 1 марта 1881 г., а именно в 1863 и 1867 гг., Александр II отверг проекты министра внутренних дел П. А. Валуева и брата, великого князя Константина Николаевича, намечавшие созыв законосовещательного органа из представителей земств и городов. Ничто не мешало Александру II совершить этот очень важный для страны акт. Он не сделал этого исключительно из-за своей психологически унаследованной от отца, Николая I, неколебимой приверженности к неограниченной самодержавной форме правления. При этом он говорил иногда в узком кругу, что немедленно дал бы какую угодно конституцию, если бы был уверен, что это будет на пользу России, добавляя тут же, что этого убеждения у него нет.
Вместе с тем надо отдать должное Александру II: не будучи реформатором по убеждениям, он под давлением обстоятельств понял необходимость преобразований и в первую половину своего царствования, избегая затрагивать политические основы самодержавия, провел важные административные и социальные реформы. В последние годы это признается историками. Но они же отмечают колебания императора, его сомнения в правильности реформаторского курса, противоречивость и незавершенность реформ, 15 Будницкий О. В. «Кровь по совести» — терроризм в России И Отечественная история. М., 1994. № 6. С. 204.
16 Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991. С. 284-285.
8


Революционное народничество: взгляд из XXI века
утрату в 70-х годах энергии для их продолжения. В итоге во внутренней политике затухающее реформаторство стало сопровождаться попятным движением. И, повторяю, никогда, даже в период наивысшей реформаторской активности у Александра II не было твердого намерения даровать верноподданным императорский указ, гарантирующий выборным от земств и городов прав постоянного участия в обсуждении хотя бы некоторых готовящихся законопроектов.
Скольжение страны по наклонной плоскости — к революции — началось сразу после 1861 года из-за незавершенности и половинчатости крестьянской реформы. Консервативная политика Александра III еще ближе подтолкнула Россию к пропасти революционных потрясений. Первая и вторая (Февральская) российские революции произошли главным образом, по мнению значительной части исследователей истории России начала XX в., в том числе и автора настоящей статьи, из-за неуступчивости недальновидных самодержцев и сословного эгоизма привилегированных классов. Но если раньше, под воздействием большевистской идеологии, советские историки считали революцию наиболее действенным и даже желанным способом разрешения назревших в обществе противоречий, «локомотивом истории», то теперь она представляется несчастьем, народной трагедией, тяжелой хирургической операцией запущенной болезни, которой лучше было бы избежать, применив вовремя терапевтические методы.
При этом приходится с сожалением констатировать, что многие «хирурги» оказались не на высоте общечеловеческих нравственных принципов. И чем ближе к роковому для России 1917 году, чем более массовым становилось революционное движение, тем многочисленнее становился слой амбициозных личностей, примкнувших к революции в большей степени ради возможности самовыражения. Не следует умалчивать и о циниках, рассчитывавших в будущем (хотя и с известной долей риска в настоящем) присвоить плоды народной победы, и о вынесенных на поверхность революционной волной полууголовных элементах. С такими деятелями все ясно. Но в народнический период подавляющее большинство революционной интеллигенции принадлежало все же к революционерам-идеалистам. Они шли в народ, чтобы отдать ему «долг» — отказавшись от доставшихся им по рождению сословных привилегий, попробовать жить народной жизнью, просвещать народ и попытаться призвать забитую, темную массу к борьбе за лучшую долю.
9


Революционное народничество: взгляд из XXI века
В мае или июне 1879 г. ожидавший решения своей участи арестованный за пропаганду Дмитрий Иванович Соловьев узнал, что вместе с ним в московской пересыльной тюрьме на пути в вечную каторгу содержится Софья Александровна Лешерн. Вдохновившись ее революционным подвигом, он написал «святой Соне» письмо, которое перебросил через прогулочную ограду тюремного двора в расчете, что оно будет подобрано кем-либо из выведенных на прогулку заключенных и через них дойдет до адресата. Но письмо попало к жандармам, с него была снята копия. Через много лет ее нашел в архиве историк.
В середине письма Д. И. Соловьев перешел на стихотворную речь. Он писал:
Мне снилось, что наш старый мир Уж пал в борьбе суровой И из немых его руин Потом возник мир новый... Никто не раболепствовал, не знал, Что значит тирания и гоненье. Презренья, страха, ненависти, лжи Не выражали взгляды человека, И надпись перед входом в мрачный ад, «Оставь надежду всякую», — казалась Загадкой непонятной на земле. Не хмурился никто и не дрожал, Безумных приказаний ожидая, Никто врагом не делался другого, Не клеветал на ближнего, не лгал, Не истреблял насмешкою холодной В других любви и светлых упований. Все женщины прекрасными казались...
Так представлял себе прекрасное социалистическое будущее революционер-народник Дмитрий Соловьев.17 Сейчас многие удивятся столь простодушным представлениям о социализме русских революционеров позапрошлого века. Но намного ли более реалистичными были наши недавние, а кое у кого, может, и нынешние понятия об идеалах социализма и коммунизма?
Надо все же сказать, что не все народники 70-х гг. XIX в. были настроены столь наивно-оптимистически насчет прекрасного социалистического будущего. Так, один из теоретиков революционного 17 См. настоящий том, документ № 14. С. 261.
10


Революционное народничество: взгляд из XXI века
народничества П. Л. Лавров предупреждал: «Период, непосредственно следующий за победою социальной революции, будет самый трудный для социалистического общества». Перечисляя по пунктам вероятные опасности, он особо отметил, что самым трудным будет «наблюдение за собственными членами (победившей революционной партии. — В. Г.), как бы они, вследствие естественного влияния на других, не захватили чрезмерной силы и не сделались эксплуататорами в новом обществе».18
Но, идя в народ, большинство народников поначалу особенно не задумывалось над проблемами, которые встанут перед российскими социалистами в случае победы народного восстания. Они полагали, что главное — помочь народу освободиться от гнета самодержавия и помещиков, а там уж он устроится самостоятельно, развив положительные общинные навыки до полного социализма.
«...Никакой ученый не в состоянии определить даже для себя, как народ будет и должен жить на другой день социальной революции, — писал один из идеологов народничества, вдохновитель знаменитого „хождения в народ" М. А. Бакунин в книге „Государственность и анархия". — Это определится, во-первых, положением каждого народа и, во-вторых, теми стремлениями, которые в них проявятся и будут сильнее действовать, отнюдь же не руководствами и уяснениями сверху и вообще никакими теориями, выдуманными накануне революции».19
Народ в своей массе оказался невосприимчив к проповеди социализма, что до некоторой степени отрезвило социалистически настроенную народническую интеллигенцию. Сменившие достаточно наивных пропагандистов первой половины 1870-х годов землевольцы были более реалистичны. Они решили, что к народу надо идти с лозунгами, отвечающими народным требованиям, «каковы они есть в данную минуту». Таковыми, по их мнению, являлись требования «земли» и «воли». Но и землевольцы дважды, в 1876 и 1878 гг., записали в своей программе: «Коренные черты характера русского народа настолько социалистичны, что если бы желания и стремления народа были в данное время осуществлены, то это легло бы крепким фундаментом дальнейшего успешного хода социального дела в России» .20
18 ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 2. Д. 177. Л. 2-4 об.
19 Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 1. М., 1964. С. 39.
20 См. настоящий том, документ № 1. С. 34.
11


Революционное народничество: взгляд из XXI века
Через полтора года «Народная воля» пошла еще дальше, сочтя недопустимым пускать послереволюционное устройство народной жизни на самотек, и выступила с конкретной программой преобразований, которую она собиралась «пропагандировать до переворота» , а затем «защищать в Учредительном собрании». Но и народовольцы продолжали утверждать, что народные общинные принципы «получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление, в народном духе, всей нашей истории, если бы только народ получил возможность жить и устраиваться так, как хочет...».21
Известны плачевные результаты семидесятилетнего опыта строительства социализма в его большевистском варианте. Думается, что и другая, более мягкая, народническая разновидность социализма также вела в исторический тупик. Но вряд ли кем-нибудь может оспариваться тот факт, что пореформенная Россия во второй половине XIX в. продолжала оставаться в полосе обострявшихся социально-экономических и политических противоречий, как унаследованных от дореформенного прошлого, так и новых. Все они требовали скорейшего разрешения. И если предлагавшаяся народниками, а затем и российскими марксистами социалистическая перспектива выхода из кризиса была, как показала практика, утопичной, то имевшиеся в народовольческих программных документах требования ликвидации самодержавия, созыва Учредительного собрания, установления народного представительного правления, перехода земли к тем, кто ее обрабатывает — уже стояли для России в реальной исторической повестке дня.
Пресекавшиеся властями попытки пропаганды народнических идей привели даже мирно настроенную часть пропагандистов к выводу о возможности только силового варианта демократического переустройства России в интересах народа. Какой иной вывод могла сделать для себя политически активная часть нации, обеспокоенная не собственным благополучием, а благом страны, видя перед собой не желающее реформироваться и ограничивать себя самодержавие? Может быть ей следовало поступить, так, как советовал в 1888 г. один из бывших руководителей «Народной воли» Лев Тихомиров в брошюре «Почему я перестал быть революционером»? — Некая «партия законного прогресса», «когда император решит призвать [ее] ко власти», «должна быть готова оправ21 См. настоящий том, документ № 16. С. 265.
12


Революционное народничество: взгляд из XXI века
дать призыв и сделать по устроению России действительно все, что можно».
Ну а «если царь — по каким бы то ни было соображениям — считает более удобным обратиться к другим людям — что делать?» — спрашивал Тихомиров. И отвечал: «Остается только покориться и воспользоваться этим временем свободы от власти — для серьезного подготовления к следующему разу».22
В истории России ни до, ни после 1888 года ни разу не было случая, чтобы находящийся у власти император предложил каким-либо представителям «мирного прогресса» сформировать правительство. Либералы разных оттенков, включая кадетов, мирные легальные народники, особенно активно проявившие себя в 1890-х гг., их преемники — жаждавшие легализоваться в 1906- 1907 гг. «народные социалисты» — «дождались» этого только вместе с Манифестом Николая II об отречении от престола.
Народники семидесятых годов позапрошлого века шли в народ, чтобы разъяснить ему причины его бедности. Уверенность в том, что народу мешают самоустроиться только внешние препятствия в лице разного уровня властей, логически приводила демократическую интеллигенцию к выводу о необходимости устранить эти преграды. Но поскольку, как выяснилось, народ настолько забит вековым рабством, что не в состоянии сам себе помочь, освободить его от властных оков выпадало, по мнению народников, на долю интеллигенции. Отсюда уже было недалеко до признания террора наиболее эффективным, доступным и даже более гуманным (по причине относительной немногочисленности, по сравнению с восстанием, предполагавшихся жертв с обеих сторон) средством борьбы для небольших революционных организаций.
Современные террористы, захватывая заложников и взрывая бомбы в метро и магазинах, используют методы, дискредитирующие их борьбу, независимо от декларируемых целей. Во всем цивилизованном мире такие приемы политической борьбы вызывают справедливое негодование и решительное осуждение. Но праведный гнев против сегодняшних террористов переносится вглубь истории. Однако, спрашивается, можно ли отождествлять современный террор с террором «Народной воли»?
Глава формировавшейся в 1920-х гг. советской исторической школы М. Н. Покровский известен, помимо прочего, своим афо22 См. настоящий том, документ № 61. С. 583.
13


Революционное народничество: взгляд из XXI века
ризмом: «История — это политика, опрокинутая в прошлое». Конечно, взгляды историка влияют на оценки исторических фактов, исторических личностей и исторических процессов. Но полное перенесение политической злобы дня в давнее прошлое вредит его объективному изучению, приводит к односторонности; в конечном итоге оно антинаучно.
Народовольцы видели в лице царя главу деспотического режима, препятствовавшего мирной пропагандистской и даже просто культурной деятельности в народе. И их действия развивались по логической схеме, воспроизведенной в воспоминаниях Веры Фигнер:
«Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы; нет и нет, — мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни, и все дело в отсутствии политический свободы <...> Если деспотическая власть <...> глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, — то положение делается невыносимым; все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации, и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались совершенно бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит».23
Очевидно, поэтому в «Программе Исполнительного комитета» было записано: «По отношению к правительству, как врагу, цель оправдывает средства, т. е. всякое средство, ведущее к цели, мы 23 Фигнер В. Н. Запечатленный труд: Собр. произведений в 3 т. Т. 1. М., 1933. С. 120-121.
14


Революционное народничество: взгляд из XXI века
считаем дозволительным». Но там же ставились и четкие ограничительные рамки: «Лица и общественные группы, стоящие вне нашей борьбы с правительством, признаются нейтральными; их личность и имущество неприкосновенны».24
Еще в землевольческий период революционеры совершили несколько террористических актов против высокопоставленных чиновников, но после возникновения «Народной воли» их усилия сконцентрировались на личности царя. «Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству».25
Однако в опубликованной программе «Народной воли» (осень 1879 г.) террор не занимал доминирующего положения. Главным было — «произвести политический переворот с целью передачи власти народу». Террору отводилась вспомогательная, главным образом оборонительная и агитационная роль.
Но в секретной инструкции « Подготовительная работа партии » (весна 1880 г.) террор, направленный непосредственно против правительства, должен был выполнить более важную функцию — детонатора восстания и средства дезорганизации власти в решающий момент:
«Искусно выполненная система террористических предприятий, одновременно уничтожающих 10-15 человек — столпов современного правительства, приведет правительство в панику, лишит его единства действий и в то же время возбудит народные массы, т. е. создаст удобный момент для нападения. Пользуясь этим моментом, заранее собранные боевые силы начинают восстание и пытаются овладеть главнейшими правительственными учреждениями...».26
Успех восстания, по плану народовольческих руководителей, обеспечивали распропагандированные и заранее организованные рабочие и офицеры, а также сеть местных организаций в провинции. Возникающее в результате победы Временное революционное правительство затем слагало свои полномочия перед всенародно избранным Учредительным собранием.
Народовольцы, в отличие от своих предшественников — народников-анархистов 1870-х гг., поняли необходимость государственной власти для защиты завоеваний революции и проведения соци24 См. настоящий том, документ № 16. С. 268-269.
25 Фигнер В. Н. Запечатленный труд. Т. 1. С. 121.
26 См. настоящий том, документ № 17. С. 271.
15


Революционное народничество: взгляд из XXI века
ально-экономических преобразований. Предполагалось, что в дальнейшем страной будет управлять «союзное правительство».
Такой тактической установки — сочетания террора и восстания — в 1879-1880 гг. придерживалось большинство в руководстве «Народной воли» во главе с А. И. Желябовым. Но были и другие мнения.
За подготовку народного восстания, но по возможности без террора выступал примкнувший к «Народной воле» активно действовавший в эмиграции ветеран народнического движения П. Л. Лавров. В России в Исполнительном комитете «Народной воли» Л. А. Тихомиров и М. Н. Ошанина настаивали на военном заговоре, осуществляемом главным образом вовлеченными в «Народную волю» офицерами. После 1 марта 1881 г. к сторонникам заговора присоединились авторитетные в офицерской среде Н. Е. Суханов, А. В. Буцевич, М. Ю. Ашенбреннер, Э. А. Серебряков и др.
К середине 1882 г. военная организация «Народной воли» состояла из примерно 50-ти кружков в 41 городе Европейской России с общей численностью более 400 человек. Но предательство члена ИК С. П. Дегаева привело в 1883 г. к аресту большинства офицеров-народовольцев.
Особую позицию занимал Николай Морозов и его жена Ольга Любатович. Н. А. Морозов — единственный в Исполнительном комитете, кто заявил себя «чистым» террористом. Он не верил ни в заговор, ни в восстание, ни в Учредительное собрание, которое, по его мнению, в стране с невежественным, неграмотным населением скорее санкционирует восстановление монархии, нежели учредит демократию. Вместо этого Морозов предлагал организацию систематических политических убийств, выполненных узкой группой профессиональных революционеров, страшных своей энергией и неуловимостью. Они, утверждал Морозов, без массового пролития народной крови, неизбежного при восстании, заставят власть дать политические свободы в обмен на прекращение террора.
Минимизация жертв являлась одним из доводов Морозова в пользу предлагавшегося им способа действий, но он не получил поддержки в Исполнительном комитете «Народной воли», именно, как свидетельствовала В. Н. Фигнер, из-за его идеи «революции без народа» ,27 В итоге Морозов был вынужден отказаться от редактирования печатного приложения к центральному партийному 27 Фигнер В. Н. По поводу исследовательской работы Д. Кузьмина И Кузьмин Д. Народовольческая журналистика. М., 1930. С. 239-240.
16


Революционное народничество: взгляд из XXI века
органу — «Листка Народной воли», в котором агитировал исключительно за террор, и в феврале 1880 г. вместе с Любатович уехать в «бессрочный отпуск» за границу.
Впоследствии в своих воспоминаниях28 Н. А. Морозов отрицал факт разногласий между ним и Исполнительным комитетом, сводя все к конфликту с одним Л. А. Тихомировым. «Народная воля», утверждал Морозов, на деле следовала именно рекомендованной им, Морозовым, тактике.
В этом утверждении имеется доля правды. «Народная воля» активно действовала среди военных, в рабочей и студенческой среде, в провинции, но Исполнительный комитет в течение 1879 — начале 1881 г. все более и более втягивался в «охоту на царя», отдавая ей основные силы и средства. Подготовка к очередному покушению продолжалась, несмотря на то, что в первой половине февраля 1881 г. на совещании в Исполнительном комитете выяснилась невозможность сочетания успешного террористического акта против царя с восстанием: слишком малочисленными оказались группы рабочих и военных, которые по призыву Исполнительного комитета могли выйти на улицу в столице с оружием в руках; не готова была и провинция. Но запущенный механизм подготовки террористического акта, после нескольких предыдущих неудач, психологически оказалось невозможным остановить.
На что же рассчитывало в этих условиях руководство «Народной воли»?
Такой громкий акт, как цареубийство, неминуемо должен был дойти до всех, самых глухих уголков деревенской России, куда десятилетиями не смогла бы проникнуть революционная пропаганда. Крестьяне неизбежно задались бы вопросом: кто убил царя и за что убили? Далее, как писала впоследствии В. Н. Фигнер, события могли развиваться по двум вариантам. Первый: крестьяне посчитают, что царя убили помещики, недовольные отменой крепостного права, — тогда возмущение крестьян направилось бы против дворян, а «Народная воля» использовала бы народные бунты для свержения правительства и далее действовала бы по своей программе. Вторая гипотетическая возможность: крестьяне поняли бы, что царя убили их доброжелатели ради крестьянских интересов; в этом случае революционеры сразу приобрели бы большой авторитет в народе. Кроме того, руководство «Народной воли», не имея достоверной информации о характере и взглядах 28 См. настоящий том, документ № 18
17


Революционное народничество: взгляд из XXI века
наследника престола, совершенно безосновательно, как выяснилось вскоре, надеялось на либерализацию высшей власти после устранения Александра II.
Ни один из перечисленных расчетов народовольцев не оправдался. Разумеется, убийство царя вызвало всеобщее возбуждение, но серьезных антипомещичьих выступлений нигде не произошло. Народовольческие рабочие кружки в Петербурге ждали сигнала к выступлению, но он не последовал. Исполнительный комитет ограничился изданием нескольких прокламаций, разъяснявших первомартовский террористический акт и призывавших крестьян подавать новому царю прошения о прирезке земли, уменьшении податей и созыве выборных от народа для совета по государственным делам. 1 марта 1881 г. наглядно продемонстрировало ошибочность террористической тактики, но это не было тогда осознано большинством народовольчески мыслящих революционеров.
Большевики, активно борясь с теорией и тактикой соперничавшей с ними партии социалистов-революционеров (преемницей народников XIX в.), никогда не осуждали народовольческий и эсеровский террор с позиций революционной и тем более общечеловеческой нравственности. Для них существенен был вопрос лишь о целесообразности или, напротив, нецелесообразности террора.
Между тем сами народовольцы чувствовали необходимость морального оправдания осуществлявшихся по решению Исполнительного комитета террористических актов. Разумеется, у них и в помыслах не было намерений захватывать заложников или устраивать взрывы в общественных местах. Их террор был направлен только на конкретных носителей самодержавно-полицейского деспотизма; при этом они старались избегать гибели случайно оказавшихся поблизости людей.
Главным оправдательным аргументом народовольцев в защиту своей тактики являлось указание на отсутствие в России политических свобод, на основе которых можно было бы действовать мирными средствами. Подсудимый Андрей Желябов в своей речи на процессе по делу о цареубийстве высказался на этот счет достаточно ясно:
«Моя личная задача, цель моей жизни было служить общественному благу. Долгое время я работал для этой цели путем мирным и только затем был вынужден перейти к насилию. По своим убеждениям я оставил бы эту форму борьбы насильственной, если бы только явилась возможность борьбы мирной, т. е. мирной пропаганды своих идей, мирной организации своих сторонников. В своем последнем слове во избежание всяких недоразумений 18


Революционное народничество: взгляд из XXI века
я сказал бы еще следующее: мирный путь возможен, от террористической деятельности я, например, отказался бы, если бы изменились внешние условия...»29
10 марта 1881 г. Исполнительный комитет «Народной воли» обратился к только что взошедшему на престол Александру III с известным письмом, широко распространявшимся в виде прокламации. В нем новому царю предлагалась альтернатива: при условии политической амнистии и свободного созыва Учредительного народного собрания «Народная воля» обещала отказаться от насильственных действий в любой форме.
«Заявляем торжественно пред лицом родной страны и всего мира, — говорилось в письме, — что наша партия со своей стороны безусловно подчинится решению народного собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному народным собранием».30
В октябре 1881 г. Исполнительный комитет в специальном заявлении публично осудил убийство американского президента Д. А. Гарфильда именно потому, что оно совершилось в демократическом государстве:
«В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, где свободная народная воля определяет не только закон, но и личность правителей, — в такой стране политическое убийство как средство борьбы — есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своею задачею».31
На сравнении политических порядков в самодержавной России и демократической Европе была построена защита народовольцами своих действий перед европейским общественным мнением.
Но, несмотря на все обоснования вынужденности насильственных и, в частности, террористических методов борьбы и сознание своей правоты в этом, несмотря на поддержку, которую «Народная воля» находила в среде разночинской молодежи, и даже на тайное сочувствие части либералов, народовольцы понимали отрицательное воздействие террора на нравственное состояние общества.
29Революционное народничество семидесятых годов XIX в. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 258.
30Там же. С. 195.
31 См. настоящий том, документ № 35. С. 380.
19


Революционное народничество: взгляд из XXI века
В воспоминаниях В. Н. Фигнер есть такие строки:
«...Правительство и партия, вступившие, что называется, в рукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста <...> Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало усилиям партии, частью смотрело на них, как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму <...> Наряду с партией, но в более грандиозных размерах, практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнималась свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками». В итоге — «ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родственники, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие — око за око и зуб за зуб — делалось девизом для всех» ,32
«Террор — ужасная вещь, есть только одна вещь хуже террора: это безропотно сносить насилие»,33 — говорил своим друзьям С. М. Кравчинский, убивший 4 августа 1878 г. на улице в Петербурге шефа жандармов Н. В. Мезенцова.
В июне 2011 г. журнал «Вопросы истории» представил своим читателям биографический очерк об одном из руководителей «Народной воли», убежденном стороннике террористической тактики А. Д. Михайлове. Автор очерка подчеркивает, что народовольческий террор не мог привести к желаемой революционерами цели — свержению самодержавия. Но в то же время он отмечает, что «вместе с тем деятельность Михайлова будила российское общество к широкому политическому действию, расшатывала устои имперской власти, настойчиво ставила на повестку дня насущные задачи прогрессивного развития страны: введения гражданских свобод, конституционных прав, подлинного народного правления».34
32 Фигнер В. Н. Запечатленный труд. Т. 1. С. 223-224.
33 См.: Таратута Е. А. С. М. Кравчинский — революционер и писатель. М., 1973. С. 354.
34 Пелевин Ю. А. Александр Дмитриевич Михайлов // Вопросы истории. 2011, № 6. С. 66.
20


Революционное народничество: взгляд из XXI века
Известный исследователь истории революционного народничества профессор Саратовского государственного университета Н. А. Троицкий, обобщая обширнейший фактический материал по народническому движению, пришел к итоговым выводам, противостоящим тем однозначно негативным оценкам народовольцев, примеры которых приводились в начале данной статьи. Да, «на практике революционеры-народники не всегда находили рациональные средства борьбы, прибегая то к массово-анархической, политически холостой агитации среди крестьян, то к индивидуальному террору против власти, политически действенному, но предосудительному морально. Здесь, однако, мы должны учитывать, что эти средства не выбирались по доброй воле народников, а были навязаны им силою обстоятельств (прежде всего правительственными репрессиями)...». «Разумеется, эти герои и мученики не были безупречны ни в идейном, ни в деловом, ни даже в нравственном отношении, ибо вполне безупречных героев вообще не бывает. Они заблуждались идейно: с наивностью предвестников верили в утопию «русского социализма», идеализировали «коммунистические инстинкты» крестьянства и, в результате, переоценили готовность России к революции». Но революционные народники 70 — начала 80-х гг. XIX века «боролись против царского самовластия, против социального, политического, экономического, духовного и национального гнета, стараясь утвердить в России свободу, равенство, демократию...».35
* * *
Думается, что историки правы, полагая, что «Народная воля» заведомо не могла не потерпеть стратегическую неудачу, хотя в то же время трудно опровергнуть мнение, что именно серия покушений на Александра II в сочетании с глухим спонтанным брожением деревни и оппозиционным настроем части либерального общества заставили правительство и царя вновь задуматься над методами управления «верноподданными» — маневры М. Т. Лорис-Меликова тому свидетельство.
Призванный к власти после взрыва 5 февраля 1880 г. в Зимнем дворце и получивший от царя широчайшие полномочия для борьбы с революционерами граф М. Т. Лорис-Меликов полагал, однако, что одного ужесточения репрессивных мер в борьбе с «крамолой» 35 Троицкий Н. А, Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. С. 347-349.
21


Революционное народничество: взгляд из XXI века
недостаточно — необходимо, кроме того, привлечь на сторону власти либеральное общество и лишить тем самым «Народную волю» общественного сочувствия и тайной материальной поддержки. Для этого Лорис-Меликов пошел на смягчение цензуры, вернул несколько тысяч административно сосланных за мелкие проступки, планировал некоторые меры по облегчению положения крестьян.
Поняв, что образованные и относительно обеспеченные слои населения (условно говоря, тогдашний «средний класс») желают, чтобы мнения их представителей учитывались при обсуждении хотя бы некоторых готовящихся законов, Лорис-Меликов составил проект образования комиссий с участием выборных членов от земств и городов. При этом он всячески подчеркивал, что его план никоим образом не нарушает принципов самодержавия, и это было действительно так. Александр II колебался, но, наконец, назначил на 4 марта 1881 г. заседание Совета министров для принятия окончательного решения.
Как стала бы развиваться общественно-политическая ситуация в России, если бы покушение 1 марта 1881 г. окончилось неудачей? Был ли у России шанс пойти по эволюционному пути? В последние годы тезис о том, что реальная история не терпит сослагательного наклонения, стал терять свою аксиоматичность. Порой бывает оправданно рассматривать события несостоявшие- ся, но которые могли бы быть.
В программном народовольческом документе «Подготовительная работа партии» предусматривался вариант, когда правительство и царь будут вынуждены пойти на «широкие уступки народу». «Может быть также, правительство, не сдаваясь вполне, даст, однако, настолько свободную конституцию, что для партии будет выгоднее отсрочить восстание с тем, чтобы, пользуясь свободой действий, возможно лучше организоваться и укрепиться». «Партия должна подготовляться именно к восстанию; если же оно, паче чаяния, окажется излишним, то тем лучше: собранные силы пойдут тогда на мирную работу» .36
Конечно, лорисмеликовские комиссии, будь они образованы, никак не удовлетворили бы «Народную волю»: это была совсем не та «свободная конституция» с введением действительной свободы печати, собраний, с возможностью свободного создания политических партий и т. п. Поэтому давление на власть путем террора, надо думать, не было бы приостановлено. Но действовать «Народной 36 См. настоящий том, документ № 17. С. 270.
22


Революционное народничество: взгляд из XXI века
воле» пришлось бы в худших для нее условиях. Усилия Лорис- Меликова по привлечению на сторону правительства «благонамеренной» общественности дали некоторые плоды. Редакторы либеральных газет были воодушевлены вниманием к ним второго после царя человека в империи; в их изданиях появились статьи, в которых проводилась мысль о необходимости введения общественного представительства в той или иной форме. Натиск революционеров на самодержавие стал казаться уже не столь необходимым, моральная и материальная поддержка «Народной воли» ослабела.
Ситуация в правящих кругах, среди революционеров и либералов в 1880 — начале 1881 г. подробно и убедительно описана в книге Б. С. Итенберга и В. А. Твардовской «Граф М. Т. Лорис- Меликов и его современники».37
«Как только в русском обществе появились надежды на мирные преобразования, как только наметились первые шаги к ним власти, отношение к революционерам-террористам во многом изменилось. Не стало той широкой помощи, которую оказывала им либерально-демократическая интеллигенция, предоставляя убежище нелегалам, преследуемым полицией, храня подпольные издания и щедро снабжая денежными средствами. Касса народовольцев оскудела, а затраты на устройство типографии, динамитной мастерской, содержание конспиративных квартир требовались огромные. Существовать без общественной поддержки для нескольких сотен революционеров-заговорщиков оказалось весьма сложным и затруднительным, чем в значительной степени объяснялся затянувшийся перерыв в их борьбе».38
Перерыв, между тем закончился взрывом бомб на набережной Екатерининского канала 1 марта 1881 г. В исторической литературе существует мнение, что «революционные экстремисты затормозили демократическое развитие России. <...> Александр II был убит в то время, когда в России готовились новые преобразования, во многом отвечавшие общечеловеческому прогрессу и вековым требованиям просвещенного общества. Не исключено, что ряд демократических свобод, полученных народами России в октябре 1905 г., мог бы увидеть свет на четверть века раньше».39
37Итенберг Б. С., Твардовская В. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов и его современники. М., 2004. С. 102-214.
38 Там же. С. 188.
39 Толмачев Е. П. Александр II и его время. Кн. 2. М., 1993. С. 232.
28


Революционное народничество: взгляд из XXI века
Конечно, жаль, что мы никогда не сможем достоверно узнать, какое решение было бы принято 4 марта и по какому пути пошла бы Россия, если бы судьба дала Александру II еще несколько лет жизни и правления. Но утверждение Е. П. Толмачева представляется очень сомнительным. У М. Т. Лорис-Меликова были планы продолжения социально-экономических и административных частных реформ, но они совершенно не затрагивали основ самодержавия. Конкретный дальнейший путь к расширению и законодательному закреплению общественного представительства в проекте осторожного «диктатора», боявшегося потерять доверие императора, совершенно не просматривался. Сам же Александр II в ответе на письмо германского императора Вильгельма I, в котором тот не советовал давать России конституцию, заверил августейшего адресата: «При моей жизни этого никогда не будет».40
«Александр II все 25 лет своего царствования провел неизменно и постоянно имея перед собою конституционную проблему, разрешить которую положительно он не хотел и не мог, а потому при всяком кризисе, при вплотную приблизившейся коллизии поступал по ситуации, маневрируя, ища удобные аргументы или просто отговорки».41
О застое, в который постепенно входила Россия при Александре II, говорил не кто иной, как военный министр граф Д. А. Милютин при обсуждении проекта Лорис-Меликова 8 марта 1881 г. под председательством нового императора Александра III: «Кроме святого дела освобождения крестьян, которому покойный государь был предан всей душой, все остальные преобразования исполнялись вяло, с недоверием к пользе их, причем нередко принимались даже меры, несогласованные с основною мыслью изданных новых законов. Понятно, что при таком образе действий нельзя было ожидать добрых плодов от наилучших даже предначертаний, в России все затормозилось, почти замерзло, повсюду стало развиваться глухое неудовольствие...».42
Борьба сторонников и противников Лорис-Меликова в высших слоях бюрократии очень скоро закончилась победой консерваторов 40 Итенберг Б. С., Твардовская В. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов и его современники. С. 215.
41 Чернуха В. Г. Александр II и проблема конституционных преобразований в России //Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 214.
42 Итенберг Б. С., Твардовская В. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов и его современники. С. 569. (Из дневника государственного секретаря Е. А. Пе- ретца).
24


Революционное народничество: взгляд из XXI века
во главе с обер-прокурором Синода К. П. Победоносцевым, поддержанным Александром III, которого он с юных лет воспитывал в духе неприятия преобразовательных начинаний, непоследовательно, но все же проводившихся его родителем. 29 апреля 1881 г. был обнародован высочайший манифест, провозгласивший незыблемость принципов самодержавия. М. Т. Лорис-Меликов и его сторонники подали в отставку. «Весна 1881 года дала новые доказательства того, что самодержавие отвергает любые посягательства на свои прерогативы, что вести переговоры с этой властью можно только с позиции силы».43
Гипотетически рассуждая, у Александра III был шанс прервать кровавое противостояние революционеров и власти. В обществе раздавались голоса, призывавшие императора помиловать устроителей террористического акта: полагали, что этот психологически неимоверно трудный шаг возвысил бы царя над теми, кто прибегал к террору в политической борьбе. С письмом-просьбой о помиловании судимых народовольцев обратился к Александру III Лев Толстой. Страстный призыв об этом же прозвучал 28 марта в публичной лекции философа Владимира Соловьева (сына знаменитого историка С. М. Соловьева). Сам В. С. Соловьев в письме- объяснении царю так излагал суть им сказанного: «Я сказал в конце своей речи, что настоящее тягостное время даст русскому царю небывалую прежде возможность заявить силу христианского начала всепрощения и тем совершить величайший нравственный подвиг, который поднимет его на недосягаемую высоту и на незыблемом основании утвердит его державу. Милуя врагов своей власти вопреки естественным чувствам человеческого сердца, всем расчетам и соображениям земной мудрости, царь встанет на высоту сверхчеловеческую и самым делом покажет божественное значение царской власти, покажет, что в нем живет высшая духовная сила всего русского народа, потому что во всем этом народе не найдется ни одного человека, который мог бы совершить больше этого подвига».44
В сборник включены два письма к Александру III приговоренного к повешению Н. И. Кибальчича с просьбой во имя блага России отменить смертный приговор и отнестись без предубеждения к предлагаемым им мерам по умиротворению страны. Но новый царь не увидел в них ничего, кроме «фантазии больного воображения» (см. док. № 27).
43 Твардовская В. А, Александр III // Российские самодержцы. 1801-1917.
М., 1994. С. 239.
44 Былое. 1918, № 4-5. С. 336.
25


Революционное народничество: взгляд из XXI века
Современный исследователь истории терроризма в России предположил, что «если бы Александр III прислушался к призыву Владимира Соловьева и помиловал убийц своего отца, он бы морально разоружил (пожалуй, даже морально уничтожил) революционеров, а не создал бы своею волей и руками палача мучеников революции и предмет подражания для тысяч неофитов». Но «власть не сумела стать выше террористов». И с тех пор — «Условия, приводившие к возрождению террористических идей и к возобновлению террористической борьбы, оставались в России неизменными на протяжении четырех десятилетий после начала реформ 1860-х годов — разрыв между властью и обществом, незавершенность реформ, невозможность для образованных слоев реализовать свои политические притязания, жесткая репрессивная политика властей по отношению к радикалам при полном равнодушии и пассивности народа толкала последних на путь терроризма. А затем все возраставший взаимный счет покушений и казней приводил все к новым виткам кровавой спирали».45
* *
Настоящий сборник дает возможность читателю самостоятельно судить о взглядах и мотивах действий революционеров-народовольцев — по документам, исходящим от них самих. Большей частью это ранее не публиковавшиеся письма и воспоминания, извлеченные из двенадцати архивохранилищ. Что касается программных народовольческих документов и прокламаций, специалистам-историкам хорошо известных, они включены в сборник в целях ознакомления с ними «широкого читателя» и как необходимый элемент в «спорах о тактике», дополняющий индивидуальные мнения мемуаристов и авторов писем официальными партийными положениями. Это придает сборнику тематическую цельность.
Материалы сборника распределены по семи тематическо-хронологическим разделам.
Документы, составляющие первый раздел — «От бунтарства к терроризму» — относятся к землевольческому периоду народнического движения. «Земля и Воля» (1876 — 15 августа 1879 г.) — предшественница «Народной воли». Учтя неудачный опыт летучей социалистической пропаганды во время знаменитого «хождения 45 Будницкий О. В. Терроризм в российском революционном движении. М., 2000. С. 45-46, 338.
26


Революционное народничество: взгляд из XXI века
в народ» учащейся молодежи весной и летом 1874 г., землеволь- цы изменили тактику: вместо мимолетных бесед пропагандистов с крестьянами во время ночевок по деревням и безадресного распространения нелегальных брошюрок и прокламаций народники приступили к организации так называемых «деревенских поселений». Под видом фельдшеров, кузнецов, волостных писарей, сельских учителей члены народнической организации планировали расселяться по возможности компактно в той или иной местности, заслужить своей легальной деятельностью уважение и доверие местного населения, а затем осторожно перейти к пропаганде и вовлечению наиболее восприимчивых и надежных крестьян в тайные «братства». Предполагалось, что таким путем будет создана широкая народная организация, которая сможет стать направляющей силой будущего народного восстания, когда для него возникнут подходящие условия. Террору в программе «Земли и Воли» отводилась второстепенная роль. Он был призван выполнять преимущественно оборонительные функции, защищая революционеров от «наиболее вредных» представителей властей и шпионов.
Землевольческие поселения были созданы в нескольких губерниях Поволжья и на Дону, но на практике перейти от пропаганды к устройству крестьянских братств и тем более вызвать где-либо бунт не удалось. В то же время участники поселений возбуждали подозрения местных властей своими неординарными отношениями с крестьянами; во избежание арестов приходилось спешно покидать насиженные места.
Главную причину своей очередной неудачи народники видели теперь в полицейских порядках, препятствовавших длительным контактам интеллигенции с крестьянами даже на легальной почве и не дававших возможности закрепиться в деревне. Реальная российская действительность толкала народников на путь борьбы за политические свободы, в частности, за свободу пропаганды в народе. Террор, наряду с организацией тайных кружков среди рабочих и офицеров, постепенно превращался из анархического способа самозащиты и мести в средство политической борьбы за власть или, в другом варианте, за принуждение существующей власти к уступкам. Этот процесс смены настроений хорошо виден на материалах писем и воспоминаний первого раздела. Бесхитростные рассказы о своей жизни С. А. Викторовой-Вальтер и Н. И. Сергеева объясняют, как и почему барышни и юноши из обеспеченных семей сначала пытались становиться пропагандистами, а затем начинали склоняться к насильственным действиям.
27


Революционное народничество: взгляд из XXI века
Из-за разногласий по вопросу о терроре и политической борьбе «Земля и Воля» в августе 1879 г. раскололась на «Черный передел», оставшийся на старых анархических и бунтарских позициях, и «Народную волю». Но и внутри «Народной воли» существовали разные взгляды на роль террора и его место в тактике революционной борьбы. Крайний террорист Николай Морозов не получил поддержки в Исполнительном комитете, о чем уже говорилось выше. Во втором разделе публикуются воспоминания Н. А. Морозова, представляющие его точку зрения на террор и на отношение к нему остальных членов Исполнительного комитета, а также переписка Морозова с противником террора П. Л. Лавровым.
Третий раздел посвящен кульминационному событию в истории «Народной воли» — убийству императора Александра II. Воспоминания Л. А. Тихомирова об этом были опубликованы более пятидесяти лет тому назад в малодоступном для неспециалистов журнале «Красный архив». О непосредственных впечатлениях в роковой день 1 марта 1881 г. и различной реакции на цареубийство говорится во втором фрагменте воспоминаний Викторовой- Вальтер и в сообщениях очевидцев на одном из заседаний членов Ленинградского отделения Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, объединявшего в 1920-30-х гг. ветеранов разных течений российского революционного движения.
Переписка народовольцев 1880-1884 гг., в которой затрагивается тема о необходимости привлечь на свою сторону демократическое общественное мнение Европы, сосредоточена в четвертом разделе.
Разделы пятый и шестой содержат материалы, показывающие положение «Народной воли» после 1 марта 1881 г. — соответственно, в народовольческой эмиграции и в народовольческих организациях на территории России. Помещенные здесь фрагменты из воспоминаний Л. А. Тихомирова выпукло передают настроение части руководства «Народной воли» в обстановке чрезвычайно возросшей активности агентов Департамента полиции, многочисленных арестов, провалов конспиративных квартир, вследствие чего оставшиеся на свободе члены Исполнительного комитета были вынуждены перебазироваться из Петербурга в Москву или эмигрировать. В нескольких письмах затрагивается вопрос о налаживании издания заграничного народовольческого органа — «Вестника Народной воли». Особый интерес представляют составленные Тихомировым «Правила для руководства редакции», в которых отчетливо просматривается стремление одного из редакторов 28


Революционное народничество: взгляд из XXI века
«Вестника» к недопущению критики программных основ народовольчества на страницах руководимого им журнала. Этим Тихомиров отличался от другого редактора — П. Л. Лаврова, более терпимого к плюрализму мнений среди представителей различных направлений русской социалистической мысли.
Материалы, освещающие положение народовольческих организаций в России в 80-х гг. XIX в., не охватывают всю послемар- товскую историю «Народной воли»,46 но они показывают, что народовольцы и в этот тяжелый для них период пытались укреплять свои связи среди военных и рабочих, возлагали надежды на активный слой в крестьянстве — на притесняемых властями раскольников.
Вошедшие в шестой раздел сборника воспоминания В. Г. Бого- раз-Тана и А. М. Редько достаточно наглядно раскрывают кризисную ситуацию в «Народной воле» 1880-х гг., несмотря на дальнейшие попытки ее возрождения. Ясно виден качественно «пониженный ценз» нового народовольческого руководства, о котором ранее писал Тихомиров.
Материалы шестого раздела свидетельствуют, что и после убийства Александра II среди народовольцев продолжались споры о целесообразности террористической тактики. Часть членов местных организаций по-прежнему делали ставку на систематический индивидуальный террор. Но были и такие, кто относился к этому скептически. Однако на практике осуществлять террор, тем более систематический, не было сил. После 1 марта 1881 г. на счету террористов только два успешных акта: в марте 1882 г. в Одессе был застрелен главный прокурор южных губерний России генерал В. С. Стрельников и в декабре 1883 г. был убит глава политического сыска Г. П. Судейкин. В 1884 г. готовилось, но не состоялось покушение на министра внутренних дел Д. А. Толстого. Кульминацией террористических усилий 1880-х гг. стало «второе первое марта» — 1 марта 1887 г., когда так называемая «Террористическая фракция Народной воли» в составе А. И. Ульянова, П. Я. Шевырева, О. Говорухина и др. попыталась организовать взрыв царской кареты с Александром III, но метальщики бомб были арестованы на Невском проспекте. Об этих событиях подробно
46 Например, составители не обнаружили новых материалов о разногласиях в тактических вопросах между старой гвардией (заграничным ИК) и «молодыми», действовавшими в России и провозгласившими создание «Молодой партии Народной воли», что чуть было не привело к расколу в народовольчестве.
29


Революционное народничество: взгляд из XXI века
говорится в письмах Говорухина П. Л. Лаврову, находящихся в заграничном архиве. Они впервые опубликованы в 1974 г. Институтом социальной истории в Амстердаме в солидном двухтомнике «Лавров. Годы эмиграции», который имеется в России в единичных экземплярах. Кстати сказать, у нас сборники новых архивных документов по истории народничества в последний раз издавались много лет тому назад — в 1964-1965 гг. и в 1970 г.
Хотелось бы обратить внимание на одну особенность материалов, включенных в сборник. Главным образом это относится к воспоминаниям. Они ярко и конкретно раскрывают внутренний мир молодых революционеров-народников, показывают их повседневный быт, переплетение и борьбу личных чувств и общественного долга, любовь к народу, соединенную порой с отчаянием из-за отсутствия ответного чувства. «Я могу умереть за народ, но жить для него не могу», — вырывается из уст одной из народниц. Это неподдельный крик измученной души. Своей непосредственностью воспоминания С. А. Викторовой-Вальтер, А. М. Редько, В. Г. Богораз-Тана и др. отличаются от многих народнических мемуаров, изданных до революции и в 1920-х гг. Те более повествовательно-спокойны, рассудочны, авторы склонны к осмыслению прошлого и обобщениям. А эти более эмоциональны, трагизм ситуаций перемежается с комическими эпизодами, иногда описываемые случаи из жизни подпольщиков напоминают детективные истории.
Седьмой, заключительный раздел, озаглавленный «Революция или эволюция?» состоит из двух противостоящих друг другу брошюр Л. А. Тихомирова и П. Л. Лаврова.
Кризис революционного народничества в 80-х гг. XIX в. проявился и в таком неординарном событии, как переход одного из руководителей «Народной воли», редактора ее печатных органов Льва Тихомирова на антиреволюционные и более л’ого — промонархические позиции. Л. А. Тихомиров написал брошюру «Почему я перестал быть революционером» и издал ее дважды: в 1888 г. в Париже, будучи еще эмигрантом, и в 1896 г. уже в России под присмотром Департамента полиции. Современные почитатели Тихомирова-монархиста предпочитают переиздавать текст 1896 г., приглаженный автором, убравшим «неудобные», с точки зрения властей, места и мелькавшие кое-где в издании 1888 г. положительные отзывы о своих бывших товарищах-народовольцах.
В данном сборнике помещен текст 1888 г., отражающий настроение Тихомирова именно тогда, когда он решился открыто объявить о своем переходе в монархический лагерь. К нему в под30


Революционное народничество: взгляд из XXI века
строчных примечаниях даны варианты из издания 1896 г., имеющие смысловые отличия. Помещен и полемический ответ П. Л. Лаврова — «Письмо товарищам в Россию по поводу брошюры Л. А. Тихомирова». Читателю дается возможность сопоставить доводы бывшего революционера Л. А. Тихомирова и оставшегося на позициях революционного народничества П. Л. Лаврова и самому сделать вывод, была ли в России 80-х гг. XIX в. (и позднее) возможность эволюционного развития, или революция становилась со временем в конкретных российских условиях неизбежной.
В 2004 г. Министерство образования Российской Федерации допустило для преподавания в десятых классах «общеобразовательных учебных заведений» написанный А. Н. Сахаровым и А. Н. Бохановым учебник «История России XVII-XIX веков». Там, в частности, утверждается, что «главная опасность курсу обновления страны исходила от тех, кто считал, что реформы идут слишком медленно и носят поверхностный характер <...> Они получили название народников».47
Этому тезису уместно, на мой взгляд, противопоставить тревожное предупреждение Егора Гайдара:
«Слово „революция" звучит романтично. Но она всегда трагедия для страны, для миллионов людей, это огромные жертвы, социальные и психологические перегрузки. Сама революция — жесткий приговор элитам старого режима, расплата за их неспособность своевременно провести необходимые реформы, обеспечить эволюционное развитие событий».48
Позитивная или негативная оценка тактики «Земли и Воли» и «Народной воли» сегодня не столь актуальна сравнительно с анализом причин, породивших эту тактику. Важно понять, какие уроки следует извлечь из ситуации противостояния власти и общества 70-80 гг. XIX в. Это необходимо для того, чтобы избежать нежелательного развития событий по уже известному историческому сценарию.
В. Н. Гинее
47 Сахаров А. Н., Боханов А. Н. История России XVII-XIX веков. М., 2004. С. 397-399.
** Гайдар Е. Т. Дни поражений и побед. М., 1997. С. 8.


О ПРИНЦИПАХ ФОРМИРОВАНИЯ СОСТАВА СБОРНИКА, ОСОБЕННОСТЯХ ЕГО СТРУКТУРЫ И АРХЕОГРАФИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ ИЗДАНИЯ ДОКУМЕНТОВ
Отбор документов для сборника определялся его тематической направленностью, а именно — раскрытием споров о тактике революционной деятельности внутри «Земли и Воли» и «Народной воли»: от мирной пропаганды в народе и обществе до насильственных действий, вплоть до террора; при этом и террору разными группами в руководстве народнических организаций и в рядовой массе членов отводилась различная по значимости роль. В процессе выявления документов предпочтение отдавалось тем из них, в которых с наибольшей полнотой и наглядностью выявлялся принятый ответственным редактором тематический характер сборника. Предполагалось показать разнообразие мнений, существовавших в революционизированной народнической среде: как сравнительно умеренных, так и предельно крайних.
Документы, вошедшие в сборник, подразделяются на четыре вида: эпистолярное наследие, мемуары, известные официальные программы, заявления и прокламации; особняком стоят две печатные полемические брошюры Л. А. Тихомирова и П. Л. Лаврова. Письма и воспоминания, написанные, разумеется, в разное время, располагаются в сборнике не в порядке формальных дат их создания, а в исторической хронологии описываемых в них событий. Они разделены на семь тематических разделов, в каждом из которых соблюдена внутренняя хронологическая историческая последовательность.
Письма землевольцев и народовольцев сохранились в архивах в виде подлинников, разной степени сложности для прочтения. Особенно трудноразборчивые почерка оказались у П. Л. Лаврова и Г. А. Лопатина; в некоторых случаях приходилось в подстрочных примечаниях указывать, что те или иные слова остались не-
32


О принципах формирования состава сборника...
разобранными. Воспоминания имелись или в виде правленной машинописи, или рукописи, не всегда легкой для транскрибирования. При этом стилистическая правка авторами своих текстов составителями не оговаривается — воспроизводится только окончательный авторский текст. Зачеркнутые авторами слова, отдельные выражения или абзацы, если они имеют смысловое значение, помещаются в подстрочных примечаниях.
Замечания авторов воспоминаний внутри текстов цитируемых ими писем, своих или других лиц, а также внутри цитируемых других документов даются, как и в подлинниках, в основном тексте, но в круглых скобках и курсивом. Приводимые авторами воспоминаний тексты других лиц или документов печатаются более мелким кеглем.
Авторские сокращения имен, фамилий, названий организаций, отдельных слов раскрываются составителями в квадратных скобках. Купюры, сделанные составителями в документах, отмечаются многоточием в угловых скобках. В подстрочнике дается краткое резюме опущенного текста.
Даты писем и воспоминаний, установленные составителями и обоснованные в реальных примечаниях, печатаются курсивом, авторские даты — прямым шрифтом. Заголовки документов, данные составителями, передаются курсивом, авторские заголовки — прямым шрифтом. Заголовки к письмам даны составителями с раскрытием основного содержания письма.
Из двух изданий брошюр Л. А. Тихомирова «Почему я перестал быть революционером» (1888 и 1896 гг.) в качестве основного дается заграничное издание, после 1888 г. не перепечатывавшееся. В подстрочных примечаниях к нему даются смысловые разночтения с русским изданием 1896 г., в котором явственно прослеживается рука цензора и самоцензура помилованного властями автора.
Орфография и пунктуация текстов документов приведена к нормам современного русского языка, за исключением написания некоторых характерных для XIX века слов и сохранением явных особенностей стиля авторов в пунктуации.


Раздел I
ОТ ПРОПАГАНДЫ К ТЕРРОРУ
№ 1
Программа Земли и воли1
Май 1878 г.
Окончательная редакция
Конечный политический и экономический наш идеал — анархия и коллективизм.
Но, признавая, с одной стороны, что партия может быть влиятельною и сильною только тогда, когда она опирается на народные требования и не насилует выработанного историею экономического и политического народного идеала, а с другой — что коренные черты характера русского народа настолько со- циалистичны, что если бы желания и стремления народа были в данное время осуществлены, то это легло бы крепким фундаментом дальнейшего успешного хода социального дела в России, мы суживаем наши требования до реально осуществимых в ближайшем будущем, т. е. до народных требований, каковы они есть в данную минуту. По нашему мнению, они сводятся к четырем главнейшим пунктам.
1. 	Правовые народные воззрения признают несправедливым тот порядок, при котором земля находится во владении тех, которые ее не обрабатывают. По народному понятию (земля божья) и каждый земледелец имеет право на землю в том количестве, которое он своим трудом может обработать. Поэтому мы должны требовать перехода всей земли в руки сельского рабочего сословия и равномерного ее распределения. (Мы убеждены, что две трети России будут владеть землею на общинном начале).
2. 	Что касается политического идеала, то мы признаем, что в русском народе существует стремление к полному мирскому 34


Раздел I, № 1
самоуправлению, хотя относительно междуобщинных и внешних отношений вряд ли существуют в народе одинаковые определенные воззрения. По нашему мнению, каждый союз общин определит сам, какую долю общественных функций отдаст тому правительству, которое каждая из них образует для себя. Наша обязанность только стараться уменьшить возможно более эту долю.
3. 	В области религиозной в народе русском замечаются веротерпимость и вообще стремление к религиозной свободе; поэтому мы должны добиваться полнейшей свободы исповеданий.
4. 	В состав теперешней Российской империи входят такие местности и даже национальности, которые при первой возможности готовы отделиться, каковы, напр[имер] Малороссия, Польша, Кавказ и пр. Следовательно, наша обязанность — содействовать разделению теперешней Росс[ийской] империи на части соответственно местным желаниям.
Таким образом, «земля и воля», служившая девизом стольких народных движений, служившая принципом организации при заселении тех наших окраин, куда еще не проникало влияние современного этим заселениям русского правительства, — эта формула, по нашему мнению, и теперь служит наилучшим выражением народных взглядов на владение землею и устройство своего общежития. Признавая невозможным привить народу при настоящих условиях другие, с точки зрения отвлеченной, может быть, и лучшие, идеалы, мы решаемся написать на своем знамени исторически выработанную формулу «земля и воля».
Само собою разумеется, что эта формула может быть воплощена в жизнь только путем насильственного переворота, и притом возможно скорейшего, так как развитие капитализма и все большее и большее проникновение в народную жизнь (благодаря протекторату и стараниям русского правительства) разных язв буржуазной цивилизации угрожают разрушением общины и большим или меньшим искажением народного миросозерцания по вышеуказанным вопросам.
Указанное противоречие между народным идеалом и требованиями правительства создавало и создает в России ту массу крупных и мелких народных движений, сект религиозно-революционного характера, а подчас и разбойничьх шаек, которые 35


От пропаганды к террору
выражают собою активный протест русского народа против существующего порядка. Но эта борьба с организованной силой государства, в руках которого около миллиона войск, оказывается слишком неравною, тем более что народ в значительном большинстве разъединен и так обставлен со стороны разных властей, а главным образом со стороны экономической, что ему и очень мудрено подготовить и противопоставить правительственной организации широкую народную организацию.
Из предыдущего вытекают две главные общие задачи, на которые должно быть устремлено все внимание русской соц[иаль- но]-революционной партии:
1) 	помочь организоваться элементам недовольства в народе и слиться с существующими уже народными организациями революционного характера, агитацией же усилить интенсивность этого недовольства, и
2) 	ослабить, расшатать, т. е. дезорганизовать силу государства, без чего, по нашему мнению, не будет обеспечен успех никакого, даже самого широкого и хорошо задуманного плана восстания.
Отсюда таковы наши ближайшие практические задачи.
А. Часть организаторская
а) 	Тесная и стройная организация уже готовых революционеров, согласных действовать в духе нашей программы, как из среды интеллигенции, так и из среды находившихся в непосредственном соприкосновении с нею рабочих.
б) 	Сближение и даже слияние с враждебными правительству сектами религиозно-революционного характера, каковы, например], бегуны, неплательщики, штунда и пр.
в) 	Заведение возможно более широких и прочных связей в местностях, где недовольство наиболее заострено, и устройство прочих поселений и притонов среди крестьянского населения этих районов.
г) 	Привлечение на свою сторону по временам появляющихся в разных местах разбойничьих шаек типа понизовой вольницы.
д) 	Заведение сношений и связей в центрах скопления промышленных рабочих; — заводских и фабричных.
Деятельность людей, взявшихся за исполнение этих пунктов, должна заключаться, в видах заострения и обобщения 36


Раздел I, № 2
народных стремлений, в агитации* в самом широком смысле этого слова, начиная с легального протеста против местных властей и кончая вооруженным восстанием, т. е. бунтом. В личных знакомствах как с рабочими, так и с крестьянами (в особенности с раскольниками) агитаторы, конечно, не могут отрицать важности обмена идей и пропаганды.
е) 	Пропаганда и агитация в университетских центрах среди интеллигенции, которая в первое время является главным контингентом для пополнения радов нашей организации и отчасти источником средств,
ж) 	Заведение связей с либералами с целью их эксплуатации в свою пользу.
з) 	Пропаганда наших идей и агитация литературою: издание собственного органа и распространение листков зажигательного характера в возможно большем количестве.
Б. Часть дезорганизаторская
а) 	Заведение связей и своей организации в войсках и, главным образом, среди офицерства.
б) 	Привлечение на свою сторону лиц, служащих в тех или других правительственных учреждениях.
в) 	Систематическое истребление наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный нам порядок.
Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. 1876-1882 гг. М.; Л., 1965. С. 30-33.
№ 2
Май, 1917 г.
Н. И. Сергеев1 Из жизни людей семидесятых годов
<...>** В 1874 году я поступил в Петербургский университет на административное отделение юридического факультета и, * Примечание на полях: Кроме того, путь действия, т. е. бунты, стачки, всякого рода волнения мы считаем наилучшим средством для организации революционных сил.
** Не публикуется начало воспоминаний о детских годах Н. И. Сергеева и учебе в Петербургском Коммерческом училище. — Сост.
37


От пропаганды к террору
как не имеющий аттестата зрелости, зачислен был вольнослушателем. В стены университета я вступал, как люди 60-х годов, с каким-то священным трепетом, как в святилище, где наука откроет для меня все горизонты человеческого знания.
Помню, с каким благоговением я слушал первую вступительную лекцию Редкина по энциклопедии права. Уже внешняя обстановка импонировала мне. Две днем зажженные свечи на кафедре, седая голова лектора, его характерно глухой, дребезжащий голос, округлое движение рук, когда он касался дебрей философии права, — все это внушало мне необыкновенное благоговение. Содержание этой вступительной лекции состояло в сближении теории права с дарвиновской «борьбой за существование». Я был восхищен тем, что старый профессор «не отстает от века». Вспоминаю также лекцию Градовского по государственному праву, пересыпанную порой удачными остротами, затем — лекции Сергеевича по русскому праву — спокойные и обстоятельные. Бывал я на лекции по химии Менделеева, собиравшего всегда переполненную аудиторию.
Большое разочарование вызвали во мне лекции политика- эконома Вредена: этот жирный немец-лентяй не стоял на уровне тогдашнего движения в экономической науке — в своих лекциях он ни слова не говорил нам ни о Марксе, ни о рабочем движении, поднятом Ф. Лассалем, хотя много распространялся о своем путешествии по Германии. Помню, как, по окончании одной лекции, на этот пропуск двое наших слушателей- студентов, Преображенский и Буланов, обратили внимание Вредена. Резкий тон Буланова, позволившего себе сказать, что он [Вреден] путешествовал по Германии как турист и не заметил там социал-демократического движения, — меня и удивил, и заинтересовал. Я подошел к Буланову и долго ходил с ним по коридору университета. Для изучения Адама Смита и Рикардо Вреденом были установлены рефераты. Каждый из студентов выбирал и разрабатывал любую тему из политической экономии, и доклады читались и разбирались на лекциях Вредена. При этом обратили на себя внимание Преображенский и Буланов, которые часто искусно и порой резко возражали самому Вредену. Я стал сближаться с Преображенским, стал заходить на его квартиру, где встречал студентов и из других высших учебных заведений Петербурга.
До знакомства с Преображенским я, кроме своих землячков пермяков, перешедших из Казанского университета, никого 38


Раздел I, № 2
не знал. Последние редко появлялись в университете и, когда я бывал у них, то, кроме пьянства, ничего не видел и не слышал. Жолобов, Дэви и Григорьев (фамилии этих моих земляков) с честью хранили традиции Казанского университета, — изо дня в день предаваясь пьянству и бездельничанью. На мое несчастье я согласился вначале поселиться с ними на одной квартире: мы втроем сняли у знакомого домовладельца отдельный флигель, расположенный в саду. Тут мне пришлось натерпеться неприятностей и мучений. Каждый день они начали устраивать попойки, благо, флигель стоял вдали от других жилищ, и на шум и гам, учиняемый моими сожителями, никто не обращал никакого внимания. В университет они не заглядывали и почему-то всячески старались втянуть меня в свою пьяную жизнь. Раз они так насели на меня с требованием «вспрыснуть» поступление мое в университет, что я согласился. Они затащили меня в какую-то пивнушку на Васильевском острове, где мы вчетвером выпили, кажется, трехведерный бочонок пива в один присест. Конечно, все оказались пьяны «вдрызг». Мне рассказывали потом, что все мы были в знаменитом тогда танцклассе Марцинкевича. Будто бы я там отчаянно отплясывал и во время кадрили с какой-то девицей пустился в пятой фигуре танца — плясать «русскую», приводя в восторг всю почтенную публику. Но полиция, видимо, не разделяла восторга публики, и меня собирались даже вывести. Вот та линия поведения, по какой я мог бы пойти. К счастью, я всегда чувствовал органическое отвращение к пьянству.
Существовало в мое время еще одно явление в жизни тогдашнего студенчества, которое, кажется, не исчезло и теперь, — это карточная игра. В мое время была одна «компания пермяков», в которой обращался Мамин-Сибиряк в свои студенческие годы; компания эта все свое время проводила в том, что с утра до вечера «дулась» в карты. Мне рассказывали, как, возмущенная таким времяпровождением своих земляков, пермячка, студентка медицинских курсов Серебренникова, впоследствии знаменитая у нас на Урале врач-окулистка, исчерпав все аргументы, бывало, подбежит к карточному столу, схватит сданные карты и разбросает их по комнате.
К счастью, я ни к одной из этих компаний не пристал и со всем увлечением отдался университетским занятиям: усердно посещал лекции, занимался в публичной библиотеке и массу читал.
39


От пропаганды к террору
Часто, приходя домой из университета, я заставал своих товарищей совсем пьяными и под столом целую батарею порожних бутылок из-под вина и пива. Помню студента Жолобова из Куш- винского завода, очень умного, прямо талантливого человека. Он всегда обижался тем, что я не хочу с ним «компаниться»: «Значит, — бывало, говорил он, — вы нас считаете пропащими людьми, не стоящими того, чтобы с нами общаться. Посмотрим, из кого из нас выйдет толк». Начнет, бывало, с этим приставать ко мне и кончалось тем, что я уходил из своей квартиры, и время вне лекции университета обычно проводил в публичной библиотеке.
Прихожу раз вечером домой, смотрю, — в нашей квартире подозрительные дамы, — и все совершенно пьяны. Пришлось бросить эту квартиру и бежать от земляков. Вообще, студенчество моего времени, в большинстве, во мне оставило неважное впечатление. В университете было спокойно, никаких волнений и беспорядков во время моего пребывания в нем (в 1874- 1875 г.) не происходило. Помню одну сходку в университете по чисто местным университетским делам. Накануне, зная, что на следующий день предполагается сходка в университете, я все время, ожидая ее, волновался, ждал от нее чего-то особенного, но она кончилась тем, что взял слово студент выпускного курса, кажется, Грацианов, сказал несколько слов, и все спокойно разошлись.
Среди тогдашних студентов университета не было еще фигур, ходивших с выпяченной грудью в мундирах военного покроя. Грантов или, как они впоследствии назывались «белоподкладочников» было очень незначительное меньшинство, это были сынки богатых коммерсантов или сановных бюрократов, подъезжавшие к университету на своих рысаках. Форма тогда была необязательна, большинство ходило в штатском платье, часть студенчества облачалась в блузы. В то время это была рекомендация, указывающая на демократический образ мыслей. Это были так называемые тогда «радикалы». Впоследствии я тоже облачился в блузу.
Меня более всего интересовали в университете устроенные нашим Вреденом рефераты по разбору учений Адама Смита и Рикардо. Эти рефераты дали мне возможность завязать тесное знакомство с Преображенским и Булановым (игравшими впоследствии большую роль в партии «народовольцев»). Я скоро 40


Раздел I, № 2
с ними сошелся, очень сдружился и через них сошелся с массою молодежи, разделявшей радикальный образ мыслей.
Преображенский, по происхождению сын дьячка, семинарист из Курской губ., Буланов — петербургский гимназист, сын чиновника. Каждый из них был в своем роде. Преображенский подавлял меня прямолинейностью, аскетизмом и ригоризмом, изображая из себя Рахметова. Мне стыдно было перед ним за некоторые свои «барские» повадки и свою слабость по части жизненных удобств — все это он подчас зло и как-то грубо, по-семинарски, высмеивал. Хотя я и сам с этим боролся, но мне стоило больших трудов и усилий отделаться от многих своих привычек. Помню, идя раз с Преображенским возле публичной библиотеки по Невскому, я захотел купить пару апельсинов у разносчика, но Преображенский запротестовал, заявив, что так как этого фрукта не ест мужик, то и нам не надлежит его вкушать. У меня не хватило мужества поставить на своем, и я отказался от покупки. Он доказывал, что мы не имеем права покупать к чаю дорогой калач, — достаточно питаться низкосортным пшеничным, и я, действительно, никогда у него не видал ни белого калача и никаких сластей или лакомств. Жил он в каком-то углу и, видимо, питался очень скудно.
В другом роде был приятель Преображенского Буланов. Он импонировал мне начитанностью и знаниями. «Он всего Карла Маркса проштудировал», — докладывал мне о нем Преображенский.
Преображенский и Буланов ввели меня сразу в круг многочисленной молодежи из разных высших учебных заведений Петербурга, разделявшей самые крайние воззрения. Сам я был, конечно, еще далек от подобных взглядов. Я тогда уже сочувствовал народу, сознавал, что наше правительство разоряет население поборами и налогами, держит его сознательно в невежестве, и все свои заботы сосредоточило в ущерб народу на интересах поместного сословия, для чего пользуется режимом произвола. Сознавал я необходимость изменения этого порядка, но не насильственными мерами, — словом, я не был революционером.
Прежде всего, — говорил я себе, — необходимо «накоплять знания», как тогда выражались, и, вооружившись знанием, нести его в народ. На эту тему и в университете, и в кружках 41


От пропаганды к террору
молодежи я всегда поднимал споры и отстаивал свою «либеральную» точку зрения против очень радикальных воззрений новых моих товарищей из университетской молодежи. Но, чем больше я сходился с новыми моими друзьями, тем делался все краснее, и вскоре мой «либерализм» был разбит их горячею проповедью. Они доказывали, что никакими легальными средствами с нашим правительством бороться невозможно, что единственный путь борьбы, это — путь революционный. Все это меня страшно волновало. Я ходил как помешанный: голова моя трещала от ворвавшихся в сознание новых идей.
Наступали каникулы 1875 г. Преображенский уехал к себе домой в деревню, в Курскую губ., Буланов, кажется, на дачу со своими родителями. Я решил на лето остаться в Петербурге и путем систематического чтения по особой программе и занятий в публичной библиотеке — разобраться в новых своих мыслях. С необычайным рвением я принялся за чтение всего, что тогда полагалось для народника. Среди учащейся молодежи обращалось несколько программ для систематического чтения, с указанием пособий по всем отраслям знаний. Введением к этому чтению было — изучение Некрасова и Чернышевского. Не знать Некрасова, не говорить языком его стихотворений — было страшным грехом, а не жить по идеалам Чернышевского, не подражать его героям — считалось у нас отсталостью. Вот одна из программ по беллетристике. — Полагалось прежде всего прочесть известные тенденциозные романы: Шпильгагена «Один в поле не воин», «Между молотом и наковальней», Джоржа Эллиота «Радикал», Эркман[а] [и] Шат- риана «История французского крестьянина»2, «Эмму» Швейцера. Из русских литераторов прежде всего «Знамение времени» Мордовцева. Кое-что из перечисленных романов я читал ранее, но «Знамение времени» попали в мои руки впервые. Этот роман произвел на меня почему-то необычайное впечатление. Я его прочел в один присест, — читал целый день и часть ночи. Стожаров стал прямо моим героем.
Особенно рекомендовалось обществоведение, в частности, изучение политической экономии. В круг чтения входил Рикардо, Дж. Ст. Милль, непременно с примечаниями Чернышевского. Принялся я, было, за чтение 1-го тома Карла Маркса, но на первых же двух главах застрял: до того показалось трудным абстрактное изложение его теории ценности. Прочитаны 42


Раздел I, № 2
были с выписками Флеровский «Положение рабочего класса в России», Янсона «Крестьянские наделы»3, «Общинное землевладение» Постникова. Все, что имелось на русском языке из соч[инений] Лассаля, я счел нужным тоже прочитать. Хотя я и ранее, еще на родине читал в Гайдебуровской «Неделе» «Исторические письма» П. Л. Лаврова, но тогда я прочел их без особого внимания. На каникулах 1875 г. я читал эти письма с выписками и с особенным вниманием, обдумывая каждое положение. С мыслями Лаврова я жил все каникулы, они помогли мне выработать миросозерцание. В особенности подействовали на меня рассуждения Лаврова о цене прогресса и о долге нашем перед народом. Вообще, Лавров может быть назван одним из главных властителей дум людей 70-х годов.4 Но, конечно, первая роль должна быть отдана Н. К. Михайловскому, влияние которого на наше поколение окончилось лишь с его смертью. Если в 60-х годах на страже общественного служения стоял Н. Г. Чернышевский, то в 70-х годах такую роль в общественной жизни играл Н. К. Михайловский. Последнему главным образом я обязан тем, что мог разобраться в сложном мире социальных отношений, он помог мне отыскать правду- истину, правду-справедливость в общественных отношениях людей. Журнал «Отечественные записки» в редакции Некрасова был тою школою, в которой воспиталась русская интеллигенция. В выработке общественного мнения они сыграли такую же роль, как в 60-х годах «Современник» (тоже под редакцией Некрасова).
Помню, с каким огромным интересом принимался я за чтение каждой новой книги «Отечественных записок». Бывало, спешишь с Васильевского острова, чтобы ко времени открытия публичной библиотеки, к 9 часам, одному из первых получить книжку с новой статьей Щедрина, Успенского, Михайловского. До сих пор вспоминаю, как по открытии дверей библиотеки мы взапуски взбегали по широкой лестнице, чтобы в первую очередь вручить свое требование.
Хотя мы относились иронически к постоянным сотрудникам «Отечественных записок», обзывали их «трезвыми философами», но не участвуй в этом журнале Салтыков (Щедрин) с его убийственной и злой сатирой на деятельность правительства в лице всех рангов администраторов — в нас бы не было в такой степени разрушена вера в способность нашей бюрократии 43


От пропаганды к террору
что-либо сделать для народа. Гл[еба] Ивановича] Успенского, который не говори нам своей страдальческой душою, своим задушевным пером правду о народе, не показывай нам последнего без всяких прикрас и своим ярким талантом не представь в типах мужика в какой он обретается тьме, как он запутался в своей нищенской жизни, не может разбираться в том, кто его друзья и кто его враги, и как власть его деморализует, мы не бросились бы с таким страстным увлечением его спасать, рассказать ему, что в его власти, как Илье Муромцу, только стоит проснуться, и весь навалившийся на него правительственный гнет будет моментально им с себя скинут. Я уже не говорю о значении для нас в этом журнале работ Н. К. Михайловского. Исключительно ему наша интеллигенция обязана и своему возникновению, и той роли, какую она начинает играть в русской общественной жизни.
Я буквально зачитывался Михайловским, он пробудил во мне жажду знаний, как любил выражаться Михайловский, «познавательную потребность». Благодаря этим «трезвым философам» — главным сотрудникам «Отечественных] зап[исок]» — мы поняли, что в «накоплении знаний», в распространении его все в большем круге людей — лежит залог того, что этим путем будет создана русская интеллигенция, которая в состоянии была впоследствии выдержать черные дни глухой реакции 80-90-х годов и сохранить «живую душу».
Часто нам, людям 70-х годов, разделявшим крайние воззрения, бросали упрек, что большинство из нас нахватали из сокровищницы знаний лишь «верхушки», что многие из нас, прочитав две—три запретные брошюрки, зачисляли себя в ранг образованных людей. Про себя и моих друзей могу сказать, что не было на книжном рынке такой научной оригинальной работы по предмету обществоведения, которая не была бы нами основательно проштудирована и обсуждена сообща целыми кружками.
Многих из нас затем обвиняли в том, что мы побросали университет, высшие школы, остались лишенными профессорской науки.
Скажу одно: с журналом «Отечественные записки», с работою в них Михайловского, Елисеева, Щедрина, Успенского и др. я не сравню все кафедры тогдашних русских университетов со всеми того времени профессорами. Но я отвлекся в сто44


Раздел I, № 2
рону — я не мог пройти молчанием и не отдать долг тому косвенному влиянию, каковое тогда оказывала так сказать «легальная литература», подготовившая народническое движение, с лозунгом «идти в народ».
* * *
Наступила осень 1875 г. В университете начались лекции, но я все еще продолжал заниматься в публичной библиотеке, находя, что тогдашняя университетская наука не разрешит мне тех «проклятых вопросов», которыми мучались тогда моя совесть и мысль.
Возвратился в Петербург Преображенский. Мы с ним решили снять комнату на Петербургской стороне. Круг моего знакомства с радикальной молодежью все увеличивался. Вскоре я познакомился со студентом-медиком М. Р. Поповым, впоследствии шлиссельбуржцем. На нашу квартиру стала являться масса студенчества, с появлением которой возникали принципиальные споры и разговоры, переходившие иногда в целые словесные битвы. Комната наша наводнена была изданиями подпольной литературы: все, что тогда выходило за границей запрещенного к привозу в Россию, в избытке попадало в мои руки, и я с жадностью все поглощал. Выходивший тогда журнал «Вперед» П. Л. Лаврова — был у нас настольной книгой, издания же Бакунина, как «Государственность и анархия», пользовались у меня еще большим вниманием и сочувствием. Многое, что, по тогдашним цензурным условиям, не было известно из деятельности нашего правительства, становилось известным из подпольной литературы.
Горячее слово в нелегальной литературе, высказанное по поводу произвола правительственной власти, выраженное со страстным подъемом и гневным языком, сделало свое дело: я сдался и со свойственной неофитам горячностью и нетерпимостью заговорил о необходимости «идти в народ», поднять его против произвола власти. — «Нужно организоваться, чтобы начать эту работу», — заговорили в нашем кружке. Сказано — сделано. Тайное общество немедленно было организовано, и я стал его членом.
В своих воспоминаниях шлиссельбуржец М. Р. Попов5, говоря о своих студенческих годах, ничего не сказал о том, что 45


От пропаганды к террору
им со мною, Преображенским и Леонидом Булановым в конце 1875 года было образовано «тайное общество», которому мы дали даже название «Земля и Воля». Хотя «наше общество самостоятельного значения не имело, — все мы потом слились в обширную революционную организацию, где главенствующую роль играл М. А. Натансон, — но для меня это мое вступление было, как говорится, «боевым революционным крещением».6 Меня это решение вступить в члены тайного общества и радовало и в то же время мне было как-то жутко и страшно, хотя страхи были пока напрасны: никаких преступных действий мы не совершали, и тогдашний наш революционный заряд остался без выстрела.
В 1875 г. в Петербурге существовало несколько общежитий студенчества, — «коммун», как их называли, — преследовавших цели объединения — средством же этого признавалось удешевление жизни. Многие из ныне живущих, вероятно, помнят одно из этих общежитий, существовавшее на Петербургской стороне, по Большой Дворянской улице, где беспрепятственно собирались на сходки сотни молодежи, ни разу не вызвав даже обыска. Да, были такие блаженные времена, не то, что потом, когда опасно было собираться десятку студентов, чтобы не привлечь внимание полиции или шпионов. Наша коммуна состояла из девяти человек. В ней жили четыре слушательницы медицинских курсов — Богомаз, Бутенко, Конопля и Товбич и студенты Медицинской академии — М. Р. Попов, Гостинцев, Рудаков, Преображенский и я. Квартира была поместительная — во время сходок могла вмещать добрую сотню студентов. Это было для меня первым опытом общежития, которое должно осуществиться в «будущем обществе» в личных отношениях людей. Меня, привыкшего относиться к женщине «по-кавалерски» и с не совсем чистыми взглядами, — особенно поражали создавшиеся у нас отношения, совершенно «чистые», товарищеские, где царило полное равноправие, без всякой тени кавалерства и ухаживания. Всем нашим хозяйством заведывали даже не наши дамы, а М. Р. Попов, который ходил на рынок и закупал всякую провизию. Готовили обед наши товарищи-женщины по очереди. До обеда в коммуне была тишина: все жильцы или уходили на лекции или в библиотеки — публичную или существовавшую тогда прекрасную библиотеку студентов Медико-хирургической академии. Я часто 46


Раздел I, № 2
тоже бывал в этой библиотеке, где можно было доставать и нелегальную литературу и где стекались все новости и сведения о житье-бытье тогдашнего петербургского студенчества. Библиотека была в то же время помещением, где устраивались сходки и где обсуждались все «злобы дня». Почему-то в памяти моей при воспоминании об этой библиотеке всегда вырисовывалась кудластая фигура студента-медика Чудновского, игравшего большую роль в жизни библиотеки и на ее собраниях.
После обеда квартира наша представляла постоялый двор. Едва мы кончали обед, как за самоваром уже сидела целая толпа наших друзей и приятелей, нашим чаем и хлебом пополнявших свои скудные обеды; у некоторых это было даже единственным источником питания. В мои времена часть студентов страшно бедствовала, некоторые буквально не получали ниоткуда ни гроша денег, а потому кое-кто дневал и ночевал на нашей квартире, пользуясь остатками от обеда, а главное, насыщался хлебом около самовара, не сходившего со стола до глубокой ночи. Выходило по-евангельски: «пятью хлебами» мы кормили если не тысячи народа, то около десятка наверное. К вечеру собиралась буквально «нетолченая труба» молодежи обоего пола. Много было званых и незваных, в особенности курсисток из категории, как мы их называли, «шалапутных», которых, главным образом, привлекала в нашу квартиру толпа молодежи, жизнерадостно настроенная, проводившая время то в принципиальных спорах, то, когда это надоедало, в пении хором.
Из всех наших коммунистов особенное внимание женского пола привлекал Преображенский. Это был интересный мужчина и по внешности, и по личному поведению. Спал он на голых досках, в комнате его лежали гимнастические гири, с которыми он упражнялся каждое утро, подготовляя свои силы и крепость тела, как он говорил, для плотничной работы в народе. Меня, привыкшего относиться к женщине по-джентльмен- ски, всегда поражало, как этот форменный бурсак, с неизящными манерами, нарочито грубый в обращении с приходившими к нам курсистками, этим самым как-то привлекал их к себе. Но это был совсем не ловелас; он всегда как-то сторонился женщин и был удивительно чистый юноша. Вообще, ни о каких «романах» мы тогда не помышляли. «Долой баб!» — 47


От пропаганды к террору
бывало, кричит Преображенский. «Они только связывают нас, мешают нам всецело отдаться общественному делу». Показалось бы преступлением, если бы кто-либо из нас вздумал в то время жениться законным браком или просто сойтись с любимой девушкой. Мы удаляли от себя мечты о личном счастье. Помню, когда медик Владыкин объявил нам, что он женится на курсистке Зуйченко, то он сразу потерял в наших глазах 50% расположения и уважения к себе. В особенности я лично не смел и думать о каком-либо «романе», хотя одна из наших сожительниц мне очень нравилась. По реакции своим прежним увлечениям я сделался еще более ригористичным, чем мой друг Преображенский, так как последнего я заподазривал временами в кокетничаньи. Таково было время, так сильно захватила нас идейная волна, что даже самое естественное в человеке — любовь к женщине — на время как бы замерло в нас. Много говорили грязного в обществе о подобных общежитиях, в особенности о киевской коммуне Войнаральского, но все это было или преувеличение, или прямая неправда.7 Одно могу сказать: среди искренне революционно настроенной молодежи отношения между полами были чисто братскими, по крайней мере в нашей коммуне. Я помню удивление моего дяди, когда я сообщил ему, что мы живем в коммуне: пять студентов и четыре женщины-курсистки. Дядя до того заинтересовался нашим общежитием, что попросил разрешения побывать у меня. Помню, как все мы смеялись, когда дядя мой, придя ко мне, с каким-то особым удивлением и вниманием всматривался в наших сожительниц и наблюдал наше обращение с ними. — «Ну, братец, а я все-таки не верю, — потом говорил он мне, — неужели у вас нет ни у кого даже романа с вашими курсистками, такими изящными и красивыми девушками? Прямо не понимаю вас, нынешнюю молодежь». Да, трудно им было понять молодежь нашего времени.
Коммуна эта имела огромное значение в моей жизни. Здесь создалась моя вера в людей, здесь я встретил и увидел людей кристально чистых, беззаветно преданных своим идеалам. В общении с этими людьми, в страстных спорах, продолжавшихся иногда до рассвета, укреплялся я в своем новом стремлении отдать свою жизнь и свои знания на служение трудовому народу. На нашей квартире я впервые встретился с А. Д. Михайловым (шлиссельбуржцем), здесь я увидел Кибальчича,
48


Раздел I, № 2
Оболешева, Титыча и многих других, игравших большую роль в революционном движении в России. До сих пор, спустя сорок лет, как живые, стоят передо мною наши коммунары и будущие «народовольцы».
Вот Преображенский, одетый в серую блузу, в длинных сапогах, поднимающийся с пола своей комнаты с гимнастическими гирями в обеих руках или сидящий у печки нашей общей комнаты после сходки, посылающий к «чертовой матери» курсисток, пристающих к нему, чтобы он спел что-нибудь. У него был прекрасный голос. Особенно сильное впечатление производило на нас его пение «Кузнеца». Вот Родионыч, как мы звали шлиссельбуржца М. Р. Попова, входящий в квартиру нашу с корзиною, наполненной разной провизией. Это был очень красивый хохол, страстный и упрямый спорщик. С Поповым мы были большие друзья. Мне передавали, что он плакал, когда меня арестовали и повезли в тюрьму. Как теперь вижу «казачка с Дона» — студента-медика Рудакова, маленького, черненького человечка, такого же любителя чтения революционной литературы, каким был и я, — хотя он ни к какой революционной партии не приставал — занимался медициною и серьезно готовился к роли врача. Вот наши сожительницы — Богомаз, Бутенко, Конопля и Товбич, попавшие в какую-то историю во время какой-то демонстрации. Помню, как они волновались в тот день, когда назначено было разбирательство их дела у мирового судьи. В качестве защитника их выступил известный А. А. Ольхин.
Сожительницы наши очень мало вносили в нашу общую коммунальную кассу, что их всегда очень стесняло и тяготило. Один из нас, Гостинцев, был человек состоятельный и внес в нашу кассу чуть не за троих. Я же, хотя и считался состоятельным, от отца не брал ни копейки и вносил из выручки, которую получал за свой гардероб: фраки, смокинги, шубы, пальто постепенно уходили в ломбард. Наши дамы решили в одно прекрасное время отказаться от нашего общего обеда и есть конину. Я, не желая пользоваться лучшим столом, решил присоединиться к ним; кто-то еще примкнул к нам. Остальные не решились из брезгливости. Недели две, кажется, питался я кониной, но больше стерпеть не мог — стало противно, и это блюдо скоро было исключено из нашего «меню».
Жилось нам в коммуне весело. Было только очень неудобно для занятий; приходилось удаляться в крайние комнаты, чтобы 49


От пропаганды к террору
скрыться от посетителей. Вечером, после серьезных разговоров и бесед, преимущественно на тему выработки программы действий в народе, устраивалось пение (дом наш был во дворе, вдали от других жилых помещений, так что наше пение не было слышно).
Я не обладал особенно хорошим голосом, но говорили, что у меня недурно выходила ария Мефистофеля: «На земле весь род людской». Поэтому и я, по требованию публики, нередко оглашал стены нашей квартиры охрипшим после споров голосом. Курсистка-медик Зуйченко обладала сильным и прекрасным сопрано. Находились и другие исполнители.
Однажды у нас состоялась сходка, на которой я прочел реферат на тему «Общинный дух русского народа». Слушателей собралась масса. Сохранилось у меня в памяти выступление Марковича (сына писательницы Марко Вовчка), очень красивого юноши, явившегося на сходку в какой-то темно-синей блузе без пояса. Перед сходкой он говорил мне: «Не робейте, если вас будут припирать, я встану на вашу защиту», и действительно горячо вступался, когда меня теснили. Главными оппонентами моими явились «лавристы», последователи П. Л. Лаврова, отрицавшие некоторые положения тогдашнего «народничества» и между прочим способность русского народа устроить самостоятельный общественный уклад на социалистических началах. Я доказывал, что общинный дух русского народа, его артельность — является готовым базисом, на котором народ после революции сумеет без предварительной подготовки устроить жизнь на справедливых началах. Наша роль — лишь объединение имеющихся в достаточном количестве «естественных революционеров-вожаков», которые произведут восстание, экспроприируют земли у помещиков, фабрики и заводы у капиталистов. Все это они отдадут затем в руки народного Управления, и местная жизнь организуется всюду на началах автономности общин. «Лавристы» возражали, что сделать искусственно революцию нельзя, что это явление стихийное. Можно создать лишь бунт, повторить пугачевщину; что же касается до «общинного духа в народе», то, кроме беспорядка и хаоса, он ничего не даст после революции. Нужно внести в народ знание, нужна долгая, упорная работа интеллигенции среди народа, чтобы революция дала плоды. Возникли горячие, страстные дебаты, длившиеся далеко за полночь. В особенности 50


Раздел I, № 2
горячо спорил с лавристами один студент с одухотворенным лицом, который своими вопросами нередко ставил в тупик оппонентов. Впоследствии он стал моим товарищем по кружку. Это был известный Оболешев, погибший в Петропавловской крепости под именем «неизвестного». На этой же сходке я впервые познакомился с А. Д. Михайловым, («Дворником», умершим в Шлиссельбургской крепости).8 Он тоже принимал горячее участие в спорах. Говорил он заикаясь, очень медленно, но горячо. Кто выступал от «лавристов», память моя не сохранила. Вспоминается врач Гинсбург, тогдашний глава «лавристов», но был ли он на этот раз — не упомню.
Мой реферат затрагивал самую злободневную тему того времени — выработку программы действий среди народа. С чем «идти в народ», о чем с ним говорить, что ему предлагать в качестве практической меры для освобождения его от правительственного гнета и ужасной нищеты положения.
Квартира наша являлась одним из центров, откуда исходили начинания тогдашней революционно настроенной молодежи. После реферата на другой день пришел к нам Михайлов, с тем чтобы поближе познакомиться со мною, и увел меня к себе — знакомить со своими товарищами. Как оказалось, они тоже жили коммуною, но без женщин. Я застал тут целую группу молодежи, обучавшейся сапожному ремеслу. Все это были учащиеся в высших учебных заведениях Петербурга, слушатели академии и университета, представлявшие из себя настоящих «народников», решивших уже покинуть свои школы, с тем чтобы весною «идти в народ» в образе деревенских сапожников. Занимали они очень непрезентабельное помещение, в нижнем этаже дома, вроде подвала, довольно темного. Кроватей не было, чтобы привыкнуть по-мужицки валяться на полу.
Весна 1876 г. представляла кульминационную точку «движения в народ».9 Создалась своего рода эпидемия: возникло повальное бегство молодежи из высших учебных заведений. Бросали университеты, брали документы или отказывались от сдачи выпускных экзаменов, как это сделал мой приятель О. В. Аптекман, отказавшийся сдавать чуть ли не последний экзамен на звание врача,10 в тех видах, чтобы получить за отказом от экзаменов фельдшерские права, — так он будет ближе народу, чем в роли врача, в которой, как-никак, придется изображать «буржуя».
51


От пропаганды, к террору
На квартире нашей проживали порой скрывшиеся из ссылки лица. Помню какого-то Медведева. Сюда же предполагалось доставить из ссылки Флеровского (Верви), план увоза его — разрабатывался и обсуждался у нас.
Помню, как на нашу квартиру Кибальчич привез два или три ящика с нелегальной литературой и как мы всю ночь ждали, что к нам нагрянут с обыском, предполагая, что филеры выследили Кибальчича на пути с вокзала. К нашему удивлению, обыска сделано не было, но этою ночью Кибальчич был арестован.11
Наша квартира представляла из себя центр, куда обращались с разными замыслами, идеями, сомнениями и где каждый мог найти советчика и товарища. Каких только споров стены нашей квартиры ни наслушались. Помню особенно ожесточенный спор мой с Преображенским на тему о «государственном элементе в будущем обществе».12 Преображенский, как юрист, стоял за необходимость этого элемента, я же, под влиянием учения Бакунина, совершенно отрицал необходимость государственной власти в будущем обществе. Желая уколоть Преображенского, я постоянно с тех пор стал называть его «юристом». Кличка эта как-то скоро к нему привилась, — и в кружках и в переписке его не называли по фамилии, а говорили «юрист». Кличке этой, как мне потом рассказывали, Преображенский обязан тем, что он не угодил на каторгу, а был только выслан в Сибирь. Власти, встречая и в письмах, и в показаниях «юрист», не могли открыть, кто носил эту кличку. Не знаю, помогла ли и мне, в смысле облегчения моей участи, носимая мною в наших кружках кличка «коммерции советник», но она вызвала сенсацию в Доме предварительного заключения.
Знакомые, увидевши меня на гуляньи, прокричали: — «Сегодня привезли „коммерции советника"»13! — «Слышите, — сообщали сидевшие друг другу, — наше правительство принялось арестовывать коммерции советников». Но арестован был только я, окончивший коммерческую школу со званием «кандидата коммерции». Для конспирации и в шутку в кружках называли меня «коммерции советником».
Не могу не вспомнить о другой квартире, находившейся вблизи нашей, тоже на Петербургской стороне, на которой 52


Раздел I, № 2
жили орловцы: М. Н. Ошанина, рожденная Оловянникова*, с двумя сестрами и будущей женою знаменитого ренегата Льва Тихомирова Екатериной Сергеевой. Это был так называемый кружок «централистов», признававших «революцию сверху». Они доказывали, что достаточно захватить власть, — учредить временное правительство, чтобы декретировать желательный государственный строй. — Пойдем, господа, в «центр»,— бывало, говорили мы, отправляясь на эту квартиру, где тоже собиралась масса молодежи. Я часто заходил к М. Н. Ошаниной, с которой очень дружил, хотя мы были принципиальные враги. Это была особа очень сдержанная, по внешности бонтонная дама, как и подобало жене известного в Орле инженера Ошанина, с которым она была, по-видимому, тогда в разводе.
Как известно, Мария Николаевна играла огромную роль в революционных делах. Я помню одно свое посещение этой квартиры, вечером, на второй день после «демонстрации на Казанской площади» в 1876 году. Здесь сидел старый орловский революционер Зайчневский**, о котором говорили в шутку, что он «пробудил 40 спящих орловских дев». Своим зычным голосом он ругательски ругал устроителей неудачной демонстрации, в особенности напал на оратора Плеханова, который своею речью еще усилил этот провал.
Не будучи лично знаком с Плехановым, Зайчневский не знал, что последний находится в соседней комнате, и, конечно, слышит его ругательства. Но Плеханов не счел нужным выступить с оправданием своей речи и самой демонстрации.14
* * *
Наступила весна 1876 г.
Под влиянием солнышка наша учащаяся молодежь вроде как пробудилась от зимней спячки, — заволновалась, оживилась, устав от принципиальных споров и разговоров. Раздался лозунг «долой науку», нельзя больше ждать и терпеть народных страданий, правительственного произвола, потерявшего всякие границы: нужно «идти в народ», в деревни. И двинулась учащаяся молодежь петербургских высших учебных * Правильно — Оловенникова. — Сост.
** Правильно — Зайчневский. — Сост.
53


От пропаганды к террору
заведений, — кто на Волгу, где когда-то бунтовали Пугачев и Стенька Разин, кто — на горный Урал, где волновались рабочие-сектанты «неплательщики», кто на тихий Дон, в привольные его степи. Некоторые решили навсегда бросить высшие школы, другие — пожить среди народа во время каникул. Общее волнение захватило и меня, и я, приобретя фальшивый паспорт, поехал в Астраханскую губернию в дельты реки Волги. Одет я был, как подобает рабочему, в чапан,* в простую рубаху и фуражку. В Астрахань я прибыл с рекомендацией от студента-медика Никольского к его брату. Через последнего я и поступил на рыбную ватагу в качестве простого рабочего.
Был апрель месяц, время хода рыбы и лова ее в дельтах Волги. Помню ночь, проведенную мною на берегу Волги в самой Астрахани, накануне отправки с массою других нанятых людей на ватагу. Была чудная, теплая апрельская погода. Огромная толпа народа, нанятая на рыбные ловли, расположилась на берегу реки. Стоял какой-то особый шум толпы, толкущейся или около огня, на котором некоторые варили ужин и кипятили чай, или около какого-либо рассказчика, смешащего народ своими прибаутками, или у гармониста, наигрывающего удалую песню. Много было пьяных, много женщин, кричавших и визжавших от приставаний к ним парней. Теперь мне, конечно, трудно восстановить, спустя сорок лет, ощущения и настроение, с каким я начинал свой опыт пропаганды среди подлинного народа, знаю только, что память ничего радостного не воспроизводит. Помню хорошо, что всю ночь я не спал, толкаясь среди неспящего народа, вслушиваясь в его разговоры и беседы, но ничего отрадного из всего подслушанного не вынося. Я ждал услышать жалобы на горькую судьбу, рассказы о тяжкой доле, гневные речи о виновниках народного разоренья и нищеты — помещиках и капиталистах, о правительственной власти. Но толпа или слушала рассказы старых солдат об их походах и сражениях, или бывалых людей о разных приключениях из бродячей их жизни, повествования о проделках деревенских богатеев, о мирском пьянстве, но ни слова, как мы ожидали, — на «политические темы». Разочарование мое началось еще тогда, когда я на пароходе спускался по Волге из Нижнего в Астрахань. «На Волгу, на Волгу» раздавался * Род татарского халата. — Сост.
54


Раздел I, № 2
тогда среди нас клич. Туда, где живет «вольный народ», сохранивший в устных пересказах предания о том, как хозяйничали на Волге Стенька Разин и Емелька Пугачев.
Вот и Волга!.. И я вступаю на ее пароход, одетый в платье простого рабочего. Свершилось мое страстное желание «слиться с народом», отдать ему свое знание средств и путей его освобождения от горький доли. С каким-то особым волнением я всматривался в пассажиров из простого народа, приискивая случай вступить с каждым мужиком в беседу. Но в памяти моей не сохранилось ни одной беседы с простым народом на пароходе при поездке тогда по Волге, которая оставила бы след на всю мою жизнь. Видимо, глух был тогда народ к нашей проповеди, не подготовлен он был слушать тогда наши речи о его горькой доле и средствах избавиться от нее. Зато живо помню, как меня, в числе сотни нанятых на ватагу мужиков и баб, владелец последней перевозит на особом парусном баркасе к месту назначения верстах в 60-ти от г. Астрахани. Плыли мы по одному из волжских рукавов довольно медленно. Было много пьяных мужиков и баб, которые неистово галдели и пели скабрезные песни, причем молодежь очень свободно обращалась с женщинами, то и дело взвизгивавшими и пронзительно кричавшими из-под навалившихся на них во время возни парней. Всматриваясь во внешний облик своих «товарищей», в эту волжскую «гольтепу», я думал: ведь это потомки тех людей, с которыми когда-то Стенька Разин начал громить Россию, грозил дойти до Москвы и там учинить расправу с угнетателями народа. Но, когда я подошел на ватаге еще ближе к этому народу — недоумению моему не было предела. «Да неужели, — думал я, — народом забыты традиции былого вольного духа», — таким он тогда показался мне индифферентным к своей судьбе. «В старые времена, — рассуждал я, — он был, видимо, более свободолюбив». «Юрьев день» и петровские реформы, с призывом чиновничества к управлению народом, дали себя знать: в нем в корне был выбит свободный вольный дух и «добрым барином» , и попечительным начальством. Все это шло вразрез с теми представлениями, которые я, под влиянием революционной литературы, создал себе о готовности народа к революционному взрыву. Первые шаги мои среди народа с проповедью насильственного захвата земель и свержения правительства с заменой ее народоправством не дали никаких плодов. Народ был 55


От пропаганды к террору
глух к моей проповеди, беседы мои на эти темы просто никого не интересовали. Все это я объяснял тогда неудачным выбором места. Ведь на рыбные ватаги шли действительно отбросы народа, главным образом «бывшие люди», пропившиеся крестьяне, гулящие бабы. Мой главный оппонент во время этих бесед был отставной николаевский солдат. Особенно угнетающее впечатление произвели на меня отсутствием всякого человеческого образа женщины, занятые на ватаге потрошением рыбы.
Безобразные по внешности, одетые для удобства работы в штаны (им приходилось при потрошении рыбы сидеть на лавке верхом) они своим бесстыдным поведением и распущенностью прямо удручали меня. Я, конечно, никакой вольности с этими красавицами себе не позволял, что их, видимо, интриговало. Они нахально приставали ко мне и зло смеялись над моею застенчивостью. В свободное от работ время, — кроме выпивки, на ватаге проходило у нас в том, что кто помоложе, учинял самую безобразную возню с бабами, а постарше — проводили время в беспробудном сне — никаких бесед и разговоров на общие темы рабочие никогда сами не начинали. Когда же я, при удобном случае, привязавшись к какому-либо замечанию о тяжести нашего положения, начинал разговор, то меня не хотели слушать: «Ну, опять наш звездочет начал свое», — обрывал меня грубо «николаевский солдат», едва я начинал говорить о положении народа, об отношении к нам нашего правительства во главе с царем, об эксплуатации народа поместным сословием, о захвате ими народных земель и о средствах достичь нам лучшей доли. Возражал обычно солдат. В особенности он ополчился на меня раз за то, что я сказал, что царь действует против народа заодно с помещиками и чиновниками: «Нет, брат, врешь! Царь-батюшка давно нам все бы отдал, и землю дал бы, и волю, — да, вишь, царедворцы не дают: опутали его сердечного и все его указы скрывают от народа». Я огорчался и отчасти обвинял себя: может быть, я не умею подойти к народу. Но, думал я, куда же еще идти дальше: ведь теперь я буквально «слился» с ним. Не должно быть у него ни на минуту сомнения в том, что беседует с ним не «барин», чиновник, подосланный человек: и одет я был так же, как каждый из них, и работал на ватаге зауряд со всеми, и валялся на полу в казарме вповалку, следовательно, ему нечего было держаться
56


Раздел I, № 2
«себе на уме», — скрывать свои мысли... Одно было несомненно: народ действительно забит нуждой до равнодушия к своей судьбе, до безнадежности.
Все это шло вразрез с тем представлением, которое я составил о народе по литературе 60-70-х годов. Сталкиваясь с народом ранее в качестве предпринимателя, заведывая коммерческими делами отца, я как-то не обращал внимания ни на его психологию, ни на взгляды его, — он был тогда для меня полный «незнакомец». Теперь изо дня в день, в течение четырех месяцев, я жил с ним одними интересами, пользуясь всяким случаем разгадать мужика, которого литература наша превратила в какую-то загадку. Но ничего загадочного в мужике я не нашел; я увидел не сфинкса, а забитого, временами озлобленного, ко всему на свете равнодушного, не ищущего никаких путей к выходу из своего действительно ужасного существования «нашего меньшего брата».
Таково было впечатление, вынесенное из первого моего «хождения в народ».
Пробыл я на ватаге весь период весеннего улова рыбы, кажется, до июня месяца. Жизнь на ватаге была прямо невозможная. Кормили нас отвратительно: выдавали один черный хлеб, часто недопеченный моим врагом, нашим хлебопеком николаевским солдатом, с прибавкою плитки кирпичного чая, который полагалось пить без сахара, а с маслом. Я буквально голодал, не будучи в состоянии есть кислый хлеб и пить чай с маслом.
Вынужденные голодом рабочие, конечно, воровали хорошую рыбу из садков (нам разрешалось есть лишь уснувшую, самую плохую), учредив между собою очередь по этому воровству.
Помню, как я, смущенный, под полою чапана тащил украденную мною рыбу.
Я сначала было отказывался и, когда пришла моя очередь воровства, предлагал деньги, чтобы купить рыбы в конторе, но почему-то моя комбинация не была одобрена «товарищами», и я вынужден был выполнить артельный обычай.
Спал я в общей казарме, и меня буквально съедали вши, блохи и комары, — зеленые, огромные болотные комары астраханской дельты. Если, бывало, в момент заката солнца не 57


От пропаганды к террору
успеешь залезть под полог, то ночь пропала: комар под пологом будет донимать всю ночь и визжание его не даст сомкнуть глаз.
Я помню, в детстве, летами на платинных приисках отца около «Белой горы» Урала, комары тоже попили моей крови, но чтобы комар мог человека приводить в бешенство, как астраханский комар, я до сих пор себе не представлял.
На другой срок улова рыбы я уже не решился наниматься. К тому же мне предстояла другая работа.
Когда я жил на ватаге, в Астрахань приезжал за мной «Андреич», так называли в нашей организации известного Боголюбова (подлинная его фамилия Емельянов), над которым впоследствии, в тюрьме, в Доме предварительного заключения, в Петербурге градоначальник Трепов учинил дикую расправу, — приказал высечь за то, что Боголюбов, проходя мимо Трепова, во время посещения им тюрьмы, не снял перед ним шапки.
Этот Боголюбов приезжал ко мне в Астрахань, чтобы звать меня на горный Урал, на родину. Но в Астрахани я уже Боголюбова не застал. Он оставил мне записку, что будет поджидать меня в Перми.
Более месяца мы жили в этом городе, поджидая прибытия целой компании, собравшейся на Урал, чтобы принять участие в волнениях, которые шли среди рабочих Кыштымских или Каслинских заводов.
Волновались так называемые «неплательщики», под видом религиозного учения отказавшиеся платить налоги и повинности правительству. Волнение этих заводских мастеровых раз уже было подавлено правительственными мерами: часть рабочих были подвергнуты экзекуции, а посланные в Петербург «ходоки» были схвачены и посажены в тюрьму. В революционных кругах об аресте этих ходоков было известно, и с ними в тюрьме были завязаны знакомства.
В Петербурге, среди молодежи, образовался кружок, который решил словом и делом поддержать это движение среди «неплательщиков». За мною и приехал от этого кружка в Астрахань Боголюбов, чтобы привлечь меня к этому делу как жителя горного Урала, имеющего там связи и знакомства.15
В Перми мы с Боголюбовым так и не могли дождаться этой компании, которая, не останавливаясь в Перми, прямо проследовала в Екатеринбург, куда я и был вызван; Боголюбов же отправился на юг, как он говорил, на «косовицу».
58


Раздел I, № 2
В Екатеринбурге я встретил Д. А. Клеменца, А. И. Иванчи- на-Писарева, М. П. Лешерн-фон-Герцфельд, Грибоедова и Моргунова.
Это была моя первая встреча с «народовольцами», ныне уже умершими — Клеменцем и Иванчиным-Писаревым».16
Самое сильное впечатление на меня произвел Д. А. Кле- менц. Он был лет на пять старше меня и, как мне тогда казалось, отнесся ко мне как-то покровительственно.
Это я вынес из спора, который я однажды затеял с ним по поводу участия в насильственном сопротивлении, которое предполагали учинить рабочие «неплательщики», если у них станут отбирать и продавать скотину в уплату повинностей и податей.
Я выразил сомнение в целесообразности поддержки этого бунта и, встав на общую принципиальную точку зрения, стал доказывать Клеменцу, что работа наша среди народа должна клониться к тому, чтобы последний сознательно добивался своих прав, а не следуя лишь нашему подстрекательству; иначе мы никогда не добьемся осуществления наших идеалов. Кле- менц как-то иронически усмехнулся и, как мне показалось, небрежно ответил мне: «В борьбе есть своя прелесть и наслаждение, а мне пока другого ничего не нужно».
Также впервые я тогда встретился с Иванчиным-Писаревым, но с последним мне пришлось долго жить в Саратове, а с Клеменцем я более в нелегальных условиях не встречался. Лет пятнадцать назад мне еще раз пришлось встретиться с ним в одном из волжских городов, но это уже была бледная тень прежнего Дмитрия Александровича.
Решено было устроиться на Урале таким образом. Клеменц с моей рекомендацией, с письмом к одному моему знакомому, бывшему служащему моего отца по кабацким его делам, а тогда служащему по тем же делам у кабацкого короля Поклевско- го-Козелл — в Кыштымском или Каслинском заводе — поедет на эти заводы, предъявит мое письмо и поступит простым сидельцем в один из кабаков, образуя собою центр, около которого расселятся другие, заняв какое-либо другое положение на заводах.
А. И. Иванчин-Писарев с М. П. Лешерн должны будут образовывать другой центр (предполагалось «поднять весь Урал»), поехать ко мне на родину, в Нижнетагильский завод, где шли 59


От пропаганды к террору
нескончаемые недоразумения заводских мастеровых с владельцем заводов Демидовым о наделении их земельными угодьями. Я должен был Иванчина-Писарева посадить в лавку приказчиком па продаже крупчатой муки с мельницы моего отца, а М. П. Лешерн устроить гувернанткой к кому-нибудь из моих знакомых.
Что должны были изображать Грибоедов и Моргунов — не помню.
Но все эти планы были разрушены начавшейся турецкой войной.
Клеменц, Грибоедов и Моргунов отправились добровольцами освобождать «братушек» от турецкого ига, а Иванчин-Пи- сарев с Лешерн покатили в Петербург.
Мне это было очень досадно, тем более что я не разделял взглядов Клеменца на участие в тогдашнем добровольческом движении, указывая, что у нас дома имеется свое турецкое иго, — так как наше правительство ничуть не лучше турецкого.
* * *
Пробыв недолго на родине, я отправился в Петербург, куда явился очень разочарованным от своей работы на рыбной ватаге. Многих из своих товарищей я уже застал в сборе, и они тоже, видимо, мало привезли утешительного, в особенности те из них, которые жили в одинаковой со мною обстановке в роли простых рабочих. Среди прибывающей в Петербург учащейся молодежи, побывавшей среди народа, царило уныние. Ни горячих споров, ни сходок не происходило. Все ходили, как будто чем-то пришибленные. Помню, впрочем, одну сходку молодежи, собравшейся слушать реферат Яценко (Каблица) о народничестве. В общем же была тишина. Одно Третье отделение волновало молодежь, продолжая неистовствовать: аресты и обыски происходили чуть не каждый день.
Дом предварительного заключения в Петербурге все более и более переполнялся учащейся молодежью. Многие уже сидели по третьему году, а о суде не было слышно.
Один из сидевших уже третий год, студент-медик Чернышев, не выдержал страшного одиночного заключения, — заболел чахоткою и вскоре умер.17
60


Раздел 2
Учащаяся молодежь взволновалась по поводу этой смерти. Кто-то бросил мысль — нельзя ли устроить демонстративные похороны. Я тотчас подхватил эту мысль и объявил, что пойду в больницу, где умер Чернышев (клинику Медико-хирургической академии), и попрошу, как родственник Чернышева, выдать мне тело для похорон на свои средства. Администрация больницы легко согласилась, тело мне для погребения было выдано. Собраны были среди молодежи деньги и все оборудовано для похорон. В какие-либо сутки была оповещена вся учащаяся молодежь всех петербургских высших учебных заведений, и на следующий день, к 9 час[ам] утра к часовне собралась тысяча молодежи обоего пола.
Импровизированный хор запел «вечную память», и гроб с останками Чернышева, поднятый студентами на плечи, понесли по улицам Петербурга. Вышли неожиданно грандиозные демонстративные похороны. Власти всполошились, но было уже поздно. Приглашенный священник, не знавший, в чем дело, не мог отказаться сопровождать гроб до кладбища, но затем, видя все прибывающую и увеличивающуюся толпу, струсил и, доведя гроб до Дома предварительного заключения, где Чернышев просидел около трех лет, отслужив литию, скрылся. Мы же, под пение «вечной памяти» всей тысячной толпой, двинулись по Литейной к кладбищу. Гроб беспрепятственно был донесен до могилы.
Помню, как студент-медик Викторов, впоследствии довольно известный московский врач и автор нескольких научных работ по психологии, взобравшись на дерево, произносил страстную речь на тему — за что пострадал покойный Чернышев.
Полицейский чин, явившийся на кладбище, хотел было приостановить речь и даже задержать Викторова, но этого сделать ему не дали, и последний, окруженный толпою студентов, благополучно ушел с похорон домой.
Не знаю, пострадал ли он впоследствии за свою речь, но полиция никак не могла доискаться инициаторов демонстраций. В особенности ей хотелось изловить то лицо, которое явилось в больницу в качестве родственника Чернышева.
Это не удалось, и для меня демонстрация сошла без всяких последствий.
Шел конец 1876 г. Среди молодежи нарастало сильное неудовольствие действиями правительства, без разбора забиравшего
61


От пропаганды к террору
в тюрьмы правого и виноватого, держа в одиночном заключении целые годы без суда и следствия. Дом предварительного заключения, Петропавловская крепость, Третье отделение были битком набиты заключенными по политическим делам.
На нашей квартире, кажется, уже на Преображенской улице, стали подниматься разговоры и принципиальные споры, в какой форме протестовать против этого произвола.
Помню спор М. А. Натансона с Боголюбовым по поводу проекта устроить в Петербурге внушительную демонстрацию с речами и флагами. Боголюбов принципиально был против демонстрации, так как силы наши, говорил он, очень немногочисленны. Натансон стоял за то, что всякое выступление, хотя небольшой массой, имеет свое значение как прецедент для других выступлений, в более широком масштабе.
Как известно, шестого декабря 1876 г. разразилась эта демонстрация в Петербурге, на площади перед Казанским собором.
В литературе имеются воспоминания об этой демонстрации, но я не встретил объяснений тех мотивов, какими она была вызвана, а также изложения споров среди молодежи между сторонниками этой демонстрации и теми, кто относился к ней отрицательно. В общем она не удалась: молодежи явилось мало, расчеты на большое число рабочих, сочувствующих демонстрации, не оправдались. Рабочих явилось ничтожное количество, так что демонстрировала одна учащаяся молодежь.18
Все, что тогда говорилось в обществе, в реакционных кругах, будто молодежь в церкви вела себя кощунственно, — конечно, вздор: молодежь вела себя совершенно прилично, и рассказы о том, будто в церкви курили, — совершенный вымысел.
Но зато как возмутительно и безобразно вела себя петербургская полиция, нагнанная Треповым чуть не в большем числе, чем было на площади демонстрантов.
Я помню фигуру градоначальника Трепова, распоряжавшегося полицейскими на площади, стоя в экипаже, ни разу не остановившего полицию, когда из чрезмерного усердия некоторые городовые позволяли себе грубо тащить в участок женщин-студенток, не говоря о том, как они пускали в ход палаши против студентов, старавшихся отнять арестованных.
Правительство расправилось очень круто с демонстрантами на Казанской площади; в Англии, например, участникам за 62


Раздел I, № 2
нарушение общественной тишины и спокойствия судья ограничился бы замечанием, выговором. А у нас Боголюбова, Би- берхаль* и Чернявского Особое присутствие Сената приговорило к 15-летней каторге, многих лишив прав и многих послав на поселение в Сибирь.
Мое знакомство с российскими тюрьмами началось с этой демонстрации.
На третий день на своей квартире я был арестован агентом Ш-го отделения, явившимся вместе с полицейским приставом, который подошел с заднего крыльца.
До сих пор не могу забыть физиономии этого агента, его мигающие глаза, слащавый голос, когда он просил меня на минуту выйти на кухню, где будто бы поджидает меня какой-то мой земляк, стесняющийся войти в нашу квартиру. Земляком оказался пристав нашего участка, любезно заявивший мне, что на несколько минут меня просит пожаловать к себе какой-то жандармский полковник.
Я тогда понял, что свободе моей настал конец. Нечего было делать, пришлось покориться, ибо с черного хода подошел наряд полиции. Я тотчас собрался, мы сели с приставом на извозчичьи сани, и повезли меня, раба Божия, к Цепному мосту, в знаменитое III отделение.
Настроение мое было не из приятных: я чувствовал, что надо мною совершается насилие, но в то же время сознавал, что ничем не могу выразить протеста.
Порой у меня являлось желание соскочить с саней и бежать, но я сознавал, что сделать это на многолюдной петербургской улице была бессмыслица: кругом были городовые и народ; всегда нашлись бы добровольцы, если бы даже вблизи не было городовых, которые бы задержали меня.
В Ш-м отделении предложили мне подождать какого-то полковника, предложив мне, между прочим, «откушать чаю».
Около 12 часов ночи меня пригласили в какую-то большую комнату, где за большим столом, заваленным «делами», сидели товарищ прокурора петербургского суда Кобылинский и жандармский полковник.
Допрос длился часа два. Очень неприятное впечатление оставили у меня обстановка допроса и поведение тогда еще * Правильно — Бибергаль А. Н. — Сост.
63


От пропаганды к террору
молодого Кобылинского: он видимо старался сбить меня в показаниях, задавая чисто иезуитские вопросы, вроде того: «нам известно из показания вашего знакомого такого-то, что вы приглашали его на Казанскую площадь» и т. п. Я хорошо знал, что мой знакомый, тоже арестованный, этого сказать не мог. Наоборот, жандармский полковник производил лучшее впечатление. Он предлагал прямые вопросы, видимо, относился к делу более формально, не выпытывая меня. Но меня всего более возмутило, что оба они вели допрос с какими-то усмешками, с иронией, с поползновениями на остроумие, вообще, это была игра котов с мышью.
После допроса мне было объявлено, что я арестован и должен ждать над собою суда.
Явился какой-то молодой жандармский офицер и с любезною улыбкою пригласил меня следовать за ним. Разными коридорами меня привели в порядочную комнату с железными решетками в окне. Предложили мне снять свое платье и надеть знаменитый третьеотделенский халат и туфли. Офицер, пожелав мне спокойной ночи, вежливо со мною простясь, удалился, и за мною захлопнулась дверь и загремел висячий замок.
Хотя было около 3-х часов ночи, но я спать не мог: допросом до того взвинтили мне нервы, что я дрожал, как в лихорадке.
Первый раз я ярко почувствовал силу правительственного произвола и свое бессилие протестовать против него. Не будь в твоем сознании мысли, что ты мучишься и страдаешь за несчастную свою родину, за народ, более всех страдающий, бескорыстно и страстно желаешь добиться счастья последнему, видеть родину свободной, пользующейся теми же правами культурной и свободной политической жизни, коей добились для себя европейские народы, еще тяжелее было бы сидеть в тюрьме.
Долго мне не спалось в новой для меня обстановке, — то лягу на кровать, то соскочу и забегаю по камере от переживаемого временами очень тяжелого душевного состояния, какого-то особого сознания твоего бессилия, беспомощности сбросить с себя навалившегося на тебя гнета.
Я знал, что приходится годами сидеть в российских тюрьмах, ожидая решения своей участи, и меня всего больше тяготила перспектива долгого тюремного сидения и неизвестности. Вскоре я услышал, что, несмотря на поздний час ночи, надо 64


Раздел I, № 2
мною и около меня кто-то ходит в соседних камерах, а один из соседей прямо бегает из угла в угол. Мне стало ясно, что это друзья по несчастью, в эту ночь тоже посаженные в Ш-е отделение.
Стало легче на душе от сознания, что, значит, я не один, что рядом есть свои. На людях и смерть красна,— сказал я себе в утешение и лег на кровать, чтобы заснуть.
Наконец все стало тихо. Лишь рядом со мною время от времени раздавались шаги.
Соседу, решаю я, тоже, значит, не спится. Немного приляжет и опять начинает ходить по камере.
Мне захотелось узнать, — кто это. Но как это сделать?
В коридоре не слышно шагов жандарма, видимо, он уже решился вздремнуть. Я вспомнил, что есть какая-то азбука для перестукивания через стену, изобретенная еще «декабристами». Но как ею пользоваться, — я в точности не знал. Делаю несколько беспорядочных постукиваний.
Сосед сначала не отзывался, но потом сам начал стучать, поняв значение сигналов.
Я сразу повеселел — прогнал всю свою дремоту и с необыкновенным усердием принялся выстукивать вопрос: «кто». Не зная азбуки декабристов, я выстукивал просто счетом букв по порядку алфавита.
Сосед, видимо, тоже не знал азбуки декабристов, но сразу понял мой метод.
После долгих усилий мы добились своего, — я узнал, что сосед мой по фамилии Буриот, знакомый мой, студент Технологического института; он узнал мою фамилию. Но дальнейшее перестукивание нам пришлось прекратить, так как жандарм проснулся и в форточку двери строго мне заявил, что перестукиваться не полагается и что он доложит по начальству. Утром входит в мою камеру жандармский офицер и, ни слова не говоря, предлагает мне следовать за ним.
Меня привели в другую камеру. На третий день я давал какие-то дополнительные показания и после допроса, в особой карете, с двумя жандармами, был переведен в знаменитый Дом предварительного заключения.
Все доказательства виновности в участии в демонстрации на Казанской площади в 1876 г. были построены на показаниях свидетелей и полиции, главным образом агентов III отделения.
65


От пропаганды к террору
До сих пор не могу забыть картины определения по показаниям свидетелей степени виновности каждого из нас.
Всех привлеченных поставили в полукруг огромного судебного зала и вводили «благородных свидетелей», которые без зазрения совести посылали людей на каторгу, с легким сердцем оговаривая того или другого из арестованных.
Каждый свидетель в сопровождении жандармского полковника и прокурора останавливался перед каждым из нас и давал показания, какую роль то или иное из представленных ему лиц играло на площади.
Многих здесь погубил костюм и студенческая внешность.
Как я говорил ранее, например, Боголюбов, приговоренный судом к 15-летней каторге, был принципиальным противником этой демонстрации и никакого участия в ней не принимал; он был простым зрителем и наблюдал происходившее с угла Невского проспекта, где он и был взят полицией, единственно потому, что имел подозрительную для полиции внешность: носил шляпу с большими полями и плед и имел очень «радикальный» вид.
Свидетели упорно утверждали, что именно он, Боголюбов, был один из главарей дела, он отбивал арестованных у полиции, вообще на площади принимал большое участие в демонстрации и сопротивлении полиции.
Я был выставлен в этой же зале, и ни один из многочисленных свидетелей, наемных и добровольных, не показал на меня как участника в Казанской демонстрации. Дело в том, что арестован я был совсем не в том костюме, в каком я был на площади. Во время демонстрации на мне было летнее пальто, плед и высокие сапоги. Когда начался бой и аресты друзей, я уговорил моего знакомого студента университета Буткевича отдать мне свою хорошую шубу, а самому (он был человек слабый), надев мой костюм, уйти домой. В одном из дворов Невского мы совершили с ним этот обмен, и я вышел в хорошей шубе, а он ушел домой.
Эта шуба спасла меня от ареста на площади, несмотря на то, что я, обладая большою физическою силою, из рук многих полицейских, совместно с другими, отбил нескольких арестованных, после чего сам свободно ушел домой.
Но своим спасением от каторги я обязан другой своей шубе, хорьковой с бобровым воротником, находившейся у меня в закладе в ломбарде.
66


Раздел I, № 2
Когда на другой или третий день, для увеличения контингента демонстрантов, петербургская полиция начала хватать и арестовывать на улицах молодых людей, имеющих облик студентов и одетых в подозрительные костюмы, друзья мне посоветовали одеться более прилично, и я решил выкупить из ломбарда свою хорошую шубу и соболью шапку — остаток моего прежнего купеческого величия.
И вот, когда я в этой шубе и шапке предстал перед ясные очи шпионов-свидетелей, то ни один из них не решился показать против меня, предполагая, что владелец такой дорогой шубы не мог вместе со студентами на площади бунтовать против правительства. Это простое соображение освободило меня от суда, а может быть, и от каторги. Глубокое чувство омерзения испытывал я, видя, как эти свидетели топили совсем невинных людей, взятых уже на другой и третий день после демонстрации прямо с улицы, не принимавших никакого участия в демонстрации и лишь по костюму казавшихся вероятными участниками.
Как ушел с площади Г. В. Плеханов, говоривший речь, я не помню. Я до того был взволнован и возмущен расправой полицейских, прямо бивших по чему попало арестованных, что потерял всякий страх: начни публика строить баррикады, я бы был в первых рядах. Тогда только я понял, что для того, чтобы быть героем во время народного волнения, чтобы защищать баррикаду, не требуется особого героизма: в возбуждении не чувствуешь никакого страха.
Ушли с площади и лица, организовавшие эту демонстрацию, как Натансон, Преображенский, Маркович, несмотря на то, что, например, Маркович принимал, как я видел, самое деятельное участие в отбивании арестуемых полицией. Думаю, что свидетели, обвиняя совсем не принимавшего участия в демонстрации Боголюбова, смешали его с Марковичем, хотя лица были совсем не похожи: Маркович обладал очень красивой физиономией, а Боголюбов, наоборот, был очень некрасив, с неправильными чертами лица, с лицом нечистым, как говорится, «шадровитым».
Выяснилось очень скоро, что демонстрация не удалась: вместо ожидаемых тысяч народа, на площадь явилось 300-500 человек. Нас подвели рабочие петербургских фабрик, обещавшие своим учителям, лицам, которые тогда вели на заводах 67


От пропаганды к террору
пропаганду революционных идей, что они явятся во множестве, чтобы показать правительству силу рабочего класса. Обещание не было исполнено, чем и объясняется неудача демонстрации.
С тяжелым чувством я явился тогда домой; до сих пор не могу забыть тех нравственных страданий и мучений, какие мы, устроители этой демонстрации, переживали, разочаровавшись, особенно в рабочих.19
На нашей квартире, уже на Преображенской улице, где мы жили также коммуною, стоял прямо истерический плач. Войдя к себе, я повалился на кровать и прямо разрыдался: меня душила злоба на неудачу и возмущение на то, что взят был живший с нами Боголюбов, противник демонстрации, в чем он, как оказалось, был совершенно прав.
Явился М. Р. Попов, Преображенский, наши сожительницы-курсистки, все с такими расстроенными чувствами, что жутко было смотреть на них. Преображенский и Попов сплошь до вечера пролежали в своих кроватях, ни с кем ни слова не разговаривая, уткнувшись в свои подушки. Только к вечеру мы как-то очувствовались, когда к нам стали заходить товарищи и в особенности когда пришел Маркович и стал картинно представлять, как он расправлялся с некоторыми агентами III отделения, которые, задержав кого-либо, подзывали полицейских, чтобы арестовать как участника в демонстрации. Он передавал между прочим как наша сожительница Товбич, вцепившись в бороду полицейского, не давала вести в участок арестованного ее жениха Илью Попова.
Я не читал написанной Зайчневским брошюры, в которой он раскатал нас, демонстрантов, но ведь «на всякого мудреца бывает довольно простоты»: мы ведь действительно рассчитывали, что нам удастся произвести внушительную демонстрацию, более грандиозную, чем удавшиеся нам демонстративные похороны Чернышева, — в целях приостановить правительственную вакханалию в преследовании молодежи и рабочих и вызвать сочувствие общества, по обыкновению ничем не реагировавшего на правительственный произвол. Мы ли виноваты, что «гора родила мышь»? Если даже в 1905 году общество наше потерпело фиаско по причине неорганизованности, то сорок лет тому назад не было и зачатков этой организованности, и неудача понятна и простительна.
68


Раздел I, № 2
* * *
Из III отделения я после допроса был переведен в Дом предварительного заключения, что рядом с окружным судом.
Эта усовершенствованная пенитенциарная тюрьма произвела на меня очень мрачное впечатление. Я привезен был вечером, и жандармы провели меня прямо в тюремную контору, где неожиданно встретил своего приятеля Боголюбова, видимо, доставленного из участка, с кровоподтеками на лице и теле, с ним я успел перекинуться несколькими словами.
Помню, как он показывал мне окровавленную рубашку, сказав, что его и других арестованных, даже женщин, страшно избивали полицейские, агенты — малые и большие, якобы в отместку за то, что студенты избивали их, полицейских, на площади.
Нас сейчас же развели: меня отвели в ванную комнату, а Боголюбов остался в конторе. Во время сиденья моего в «предварилке» я еще раз только виделся с Боголюбовым через глазок двери его камеры. Я стукнул в дверь, проходя по балкону мимо его двери, он быстро вскочил с места к «глазку», держа в руках книгу, что-то мне кричал, и с тех пор я уже не видел несчастного милого «Андреича», покончившего жизнь сумасшествием вследствие нравственного потрясения от эпизода с Треповым.
Эта расправа происходила в Доме предварительного заключения без меня: я был выслан из тюрьмы в Олонецкую губернию, откуда уже успел сбежать — скрыться и, по поручению нашей партии, по добыче денег, был командирован в Ростов- на-Дону, к Гостинцеву — студенту-медику, где я и прочел в газетах или в частном письме сообщение о произведенном над Боголюбовым насилии. Как громом тогда многих из нас поразило это известие. В Ростове тогда были «Титыч» (Тищенко), Преображенский (юрист), Буланов, Никольский и М. Р. Попов. Мы все пришли в ярость и загорелись жаждой мести к насильнику Трепову, но мы почему-то ни к какому определенному решению тогда не пришли, — идея террора еще, видимо, не назрела. Мы все жили одной идеей — вести пропаганду социально-революционных идей среди народа.
Взялась за это дело, как известно, Вера Засулич, по личному почину...
69


От пропаганды к террору
Припоминаю маленький эпизод из этих экскурсий «в народ».
Сижу я на пристани «Калач» на р. Дону, поджидая отправления парохода в Ростов. Вижу издали: идут какие-то трое бурлаков, приближающихся ко мне. Когда они подошли ближе, я с великим изумлением увидел, что под видом бурлаков оказались мои благоприятели: студенты петербургского университета Преображенский и Буланов, а третий Никольский, студент Медико-хирургической академии. Я так и покатился от смеху. Но строгое лицо Преображенского остановило мой неуместный смех. Я понял, что не должен был обнаруживать свое знакомство с ними. Но в конце концов мы все-таки не выдержали конспирации до конца и до отхода парохода отправились вместе на берег Дона, где, раздевшись, стали купаться в соседстве друг с другом. Тут я свободно смеялся над их переодеванием и вообще мы всласть побеседовали. Оказалось, что они шли на Дон из Псковской губернии, где жили в селе в качестве плотников у одного приятеля помещика, который, зная об их деятельности пропагандистов, предложил им строить для него какую-то хибарушку. Так как на юге наступило время «косовицы», то они, покончив дело в Псковской губернии, пробирались теперь на Дон к Ростову, в качестве косцов.
Взойдя вместе на пароход после совместного купанья, мы уже до некоторой степени для публики были знакомцы, а потому, заняв места в 3 классе, разместились в соседстве. Так как бурлаки всю дорогу, конечно, питались плохо, больше всухомятку (им было неудобно брать что-нибудь из буфета), то мне пришлось их подкормить, тем более, что из Псковской губернии они шли пешком. Аппетит у них был, конечно, большой, и к ночи, когда публика засыпала, я им приготовлял пир. В станице Цимлянской я купил даже две бутылки местного цимлянского вина. Один из моих соседей по пароходу, видевший, как мои бурлаки пили мое вино и наслаждались моей провизией, счел нужным дружески предупредить меня о том, что, дескать, соседи ваши — бурлаки уж больно бесцеремонно таскают у вас булки и даже тянут винцо. Мы посмеялись над доброжелательным соседом казаком.
Чувствую, что эта случайная встреча немного похожа на главу романа. Но я прошу верить, что все подробности в моих воспоминаниях были в действительности, никакого творчества 70


Раздел I, № 2
я здесь сознательно себе не позволяю. Конечно, возможны некоторые неточности в изложении того или иного события или неправильные характеристики, вообще ошибки памяти...
Как живые, стоят, несмотря на сорокалетнюю давность, перед моими глазами милые мои бурлаки. Тут студент петербургского университета Буланов в рваной шапке, лаптях и в пест- ряд ной длинной рубахе. Как истый питомец Петербурга — он бледен, у него худое испитое лицо. Худобою тела он напоминал одну из фигур по картине Репина «Бурлаки». Типичным бурлаком казался другой студент петербургского университета, Георгий Преображенский, высокий, с маленькой бородкой, блондин, немного сутуловатый, смотревший исподлобья. Третий, будущий врач Никольский, одетый в лапти и рваный каф- танишко, со сломанным картузом фуражки дополнял коллекцию. На спинах у всех были торбы-мешки.
«Этому переодеванию, — говорили они мне, — мы обязаны тем, что с нами народ откровенен и выкладывает душу нараспашку. Мы видели подлинный народ, нам высказывали то, что эти люди думают и чувствуют.»
В Ростове была нелегальная квартира, на которой проживали и куда являлись все лица, работавшие тогда «на пропаганде» среди народа. Квартира была в какой-то слободке, дешевенькая, в соответствии с внешним видом жильцов, изображавших из себя что-то вроде золоторотцев и бурлаков. Я тоже переоделся и надел соответствующий этой квартире костюм.
Все мы с Тищенком во главе ходили обедать в какую-то ужасную харчевню, где ютились «бывшие люди» и золотая рота. Здесь я ближе сошелся с «Титычем» (так мы звали Тищенко в революционных кругах) .
Это был один из пионеров «хождения в народ». Он, вместе с Богомоловым, еще задолго до массового движения молодежи в народ, исходил пешком весь северный Кавказ. Тищенко среди революционеров пользовался большим уважением за свою энергию, настойчивость и находчивость в разных революционных предприятиях, тогда еще не террористического характера. Считался он тогда одним из начитанных «радикалов», к мнению которого мы всегда прислушивались. Я его встречал ранее в Петербурге, но с ним как-то не сходился, хотя уже тогда мне на него указывали как на первого человека, «ходившего в народ».
71


От пропаганды к террору
Почему-то в моей памяти сохранились его сапоги, большие, чисто мужицкого покроя, и весь его внешний вид — простолюдина, хотя, если бы пристально вглядеться в его лицо, то сразу же можно было бы узнать, что это интеллигент. По ассоциации с Тищенко невольно в памяти моей выдвигается другая фигура из нашего революционного прошлого — врач-еврей О. В. Аптекман, закадычный друг первого.
И по внешности, и по внутренним душевным качествам это были различные люди. Тищенко огромного роста, Аптекман — ниже среднего. Первый был суров и скрытен, Аптекман, наоборот, был экспансивно чуток и необычайно скромен. Обладая большими знаниями, он всегда был терпимым спорщиком. Полный бессребреник, отдавшийся всей душой революционному делу, он, как я писал выше, отказался от выпускных экзаменов на врача и с фельдшерским свидетельством пошел служить в Весьегонское земство. Любопытно, что в основу своих бесед с народом он клал Евангелие, истинами которого он доказывал необходимость изменения общественного строя и всех социальных отношений.
Возвращаюсь к описанию своего пребывания в Доме предварительного заключения.
Когда из конторы привезли меня в эту усовершенствованную пенитенциарную тюрьму, в камеру со сводами, с привинченною к стене железною кроватью и железным столом, с полукруглым окном, замазанным серою краскою, то на меня напала такая жуть, точно я попал в подземелье, до того была мрачна моя камера, имевшая пять шагов длины и три ширины. «Может быть, — думал я, — здесь мне придется просидеть годы, пока настанет суд или дойдет до меня какое-либо решение власти».
Дом предварительного заключения представлял из себя шестиэтажное здание, устроенное подковой, с размещением одиночных камер во всех этажах с окнами на двор. На дворе устроена деревянная клетка, куда водили всех заключенных через день, через два, по очереди, на получасовую прогулку, под наблюдением надзирателя, помещавшегося наверху клетки, как на каланче; ему видны были сразу все движения гуляющих арестантов.
Было около 9 часов вечера; тюремное население после ужина, видимо, собиралось спать. Но мне было не до сна. Лишь 72


Раздел I, № 2
защелкнулся после проверки замок моей двери, как я уже забегал по камере, желая разрядить напряженные чувства в движении. Должно быть, беготня моя обратила внимание соседей, товарищей по заключению. Слышу: кто-то стучит в стены моей камеры с обеих сторон, и откуда-то еще идет глухой гул голосов. Меня все это взволновало, заинтересовало и обрадовало: значит, и здесь возможно общение; но так как переговариваться стучанием я еще не умел, то начал отвечать, выстукивая по порядку буквы алфавита, как мы переговаривались в третьем отделении с Буриотом. Это очевидно раздражало стучавших. Они скоро дали отбой и прекратили стук. Лег я на жесткую кровать и начал было дремать, но до слуха моего стали доходить от места, где была труба ватерклозета, какие-то глухие звуки, а влитая в него вода как будто побулькивала. Я соскочил с кровати и подошел туда, но ничего понять не мог, хотя временами от воронки шел глухой гул голосов.
Как потом разъяснилось, через это приспособление можно было разговаривать с двенадцатью заключенными. Это был тюремный клуб.
Дело в том, что в «доме» был устроен в каждой камере свой ватерклозет. Для шести камер шла общая труба, к которой примыкали с обеих сторон, через отдельные трубки, по шести клозетов, наполняемых водою. Достаточно было вылить эту воду, чтобы вступить в общение с двенадцатью камерами, если в последних тоже будет выплеснута вода. Говорить можно было полным голосом, как будто на воле.
Не помню, кто именно научил меня этой мудрости, но скоро и я попал в члены своеобразного тюремного клуба. Живо помню тот момент, когда, вылив воду из воронки, я вдруг услышал голоса давно беседовавших Е. Е. Лазарева, Любовца и еще кого-то. Я от радости заорал во весь голос, чем и испортил было дело. Открылся глазок двери, и надзиратель строго заявил мне, что за эти разговоры я могу подвергнуться дисциплинарному взысканию.
Но это, в сущности, была простая угроза: начальство могло прекратить разговоры не иначе, как через переделку всех приспособлений. А к переустройству их, пока я сидел в этой тюрьме, да, кажется, и впоследствии, никто не думал приступать. На следующий же день я провел в этом клубе все время до поздней ночи, и мрачное мое настроение сразу исчезло. Клубы эти 73


От пропаганды к террору
были истинным спасением для одиночных заключенных. Не будь их, многим пришлось бы познакомиться с психиатрической лечебницей. Вскоре, кроме того, я усвоил азбуку «декабристов» для перестукивания и стучал через стену с соседями так же бегло, как любой телеграфист на аппарате.
В конце 1876 года в «доме» было огромное население: почти все камеры всех шести этажей были заняты политическими.
Здесь сидели мы, «демонстранты» на Казанской площади, в количестве до 40 человек,20 по «московскому процессу пятидесяти», да по «большому процессу» 193 человека, не говоря о лицах, отдельно арестованных по всевозможным единоличным обвинениям, не связанных в сообщества, а таких тоже были сотни. Петербургская прокуратура того времени — господа Жихаревы, Кобылинские и др. — производили настоящее «избиение младенцев».
Первою моею мыслью, когда я попал в Дом предварительного заключения, было отыскать старого своего знакомого С. С. Голоушева.
Оказалось, что он уже больше года томился в этом каземате.21 Я никак не ожидал, чтобы сын жандармского полковника мог попасть в тюрьму и целые годы просидеть без суда, несмотря на все свои связи.
Это был первый мой учитель в области политической мысли. В юношеских годах, бывши еще в средней школе, я с ним случайно встретился на минеральных водах в Суксунском заводе Пермской губернии, где мы с ним целые вечера в знаменитом в той местности Суксунском сосновом бору вели горячие дебаты о Писареве, Добролюбове, причем он высказывал крайние политические мнения.
Когда я решил ехать в Петербург и поступить в университет, у меня не было знакомых из людей с крайними воззрениями, кроме товарищей земляков, о которых я писал выше. Я вспомнил про Голоушева и в адресном столе нашел его квартиру. Но увы... бывшая его квартирная хозяйка таинственно мне объявила, что С. С. Голоушев изъят из обращения и сидит в тюрьме по политическому делу.
Через «клуб» я узнал, что Голоушев находится в Доме предварительного заключения. Мне сказали номер его камеры и, когда я в первый раз вышел в клетку гулять, то, хотя на карауле стоял зловредный надзиратель, огромный нос которого служил 74


Раздел I, № 2
мишенью для острот — я по номеру вызвал Голоушева к форточке окна и успел с ним переброситься несколькими словами. За это «нос» немедленно же увел меня с гулянья. После этого мне не пришлось с Голоушевым в тюрьме ни видеться, ни списаться. Наши камеры были далеко друг от друга.
Просидел я в Доме предварительного заключения около 3-х месяцев и вышел незадолго до беспорядков, охвативших тюрьму.
В особенности значительным был один из «бунтов», разразившихся после расправы с Боголюбовым.
Припоминаю, что был какой-то случай, вызвавший небольшие волнения еще в бытность мою в тюрьме. Раз вечером раздался истерический крик какого-то заключенного. Из множества камер тотчас понеслись крики, со стуками в двери и оконные рамы. На меня, при моих раздерганных нервах, это подействовало сильно и, не отдавая себе отчета, я тоже начал кричать, бить в двери и в раму. Но никаких расправ с нами за это не было: надзиратели бегали по камерам и просили успокоиться: это, дескать, заболел душевно один заключенный, который беспричинно и поднял крик. Тюрьма успокоилась.
Благодаря существованию «клубов» я перенес заключение прекрасно, — временами даже не чувствовал, что я сижу в тюрьме. Тогда была очень хорошо организована помощь заключенным: снабжали нас и деньгами, и провизией, и особенно книгами. Великое спасибо посылали тогда сидящие А. И. Корниловой, бывшей душою этого дела и поплатившейся за это высылкою. Целый день, бывало, или читаешь, или сидишь в «клубе», а по утрам — перестукиваешься, узнаешь новости с воли и из жизни тюрьмы.
В мое время происходила оригинальная встреча нового 1877 г. Многие уже заранее готовились к этой встрече. Разными способами и путями, прямо не понятными тогда для меня, многим из заключенных удалось добыть — кому бутылку пива, кому пузырек водки, вина. У меня, к сожалению, ничего не было: свиданий я не имел. Рядом со мною сидевший Лазарев добыл бутылку пива и был наверху блаженства.
Все сидящие условились не спать до 12 часов с тем, чтобы прокричать друг другу поздравления с наступающим 1877 годом. В полночь раздался вдруг громогласный возглас сидевшего далеко от меня саратовца Виддинова, который, обладая 75


От пропаганды к террору
огромным голосом, закричал на всю тюрьму: «Дорогие товарищи, с новым годом, с пожеланием скорой свободы».
Вся тюрьма огласилась сотнями голосов, повсюду начались перестукивания, а в клубах — нескончаемые беседы на тему, что каждого из нас ожидает в наступающем году. Как известно, год этот был сугубо несчастным для всех, сидевших тогда в тюрьме...
В этом году кончился так называемый «большой процесс 193-х», наш процесс («демонстрантов на Казанской площади») и процесс «московский».22 Сверх ожидания, более или менее человечным по приговору был процесс 193-х, но и здесь без каторги не обошлось; с нами, демонстрантами, правительство расправилось жестоко, осудив 3-х на 15 лет каторжных работ и многих на поселение.
Эта чаша, впрочем, прошла мимо меня: я был лишь выслан административным порядком в Олонецкую губернию.
При воспоминании о встрече в тюрьме нового года в моей памяти воскрешается фигура Виддинова, потерявшего после 3-х летнего сидения в тюрьме слух.
Бывало, слышишь, среди тихого перестукивания кто-то начинает басить на всю тюрьму; это значит, — ведет через стену беседу Виддинов.
Товарищи его по Саратову мне рассказывали, что это был очень оригинальный семинар[ист]; он был очень недоволен, что его долго власти не арестовывают. Это казалось ему обидно. «Помилуйте, — жаловался он, — все друзья-приятели сидят по тюрьмам, один я на свободе».
Наконец и он был арестован. Рассказывали, что когда его везли по городу в тюрьму, то, увидев на улице знакомого, он громко ему прокричал: «Наконец-то и меня везут в тюрьму!»
* * *
Итак, мое сидение на этот раз закончилось ссылкой. Оказалось, что моя богатая шуба сыграла при этом спасительную для меня роль.
Как я говорил ранее, ни один из свидетелей не показал, чтобы я принимал то или иное участие во время демонстрации на Казанской площади. За отсутствием свидетельских показаний привлечь меня к делу и судить нашли неудобным. Решили поэтому расправиться в административном порядке.
76


Раздел I, № 2
Без всякого предупреждения приказано было мне одеться и, в чем я был, в том меня и повезли в ссылку. Так как ни тюремное начальство, ни стоявшие в конторе два жандарма на вопрос мой, куда меня хотят отправить, — в другую ли тюрьму или в ссылку — не пожелали мне ответить, то, выходя из тюрьмы, я боялся, чтобы новое переселение не означало перевод в Петропавловскую крепость, о режиме которой тогда ходили мрачные легенды. Оказалось, что у подъезда тюрьмы уже была приготовлена карета. Один жандарм сел со мною, другой на козлы. Карета тронулась. Спрашиваю жандарма: «Куда меня везете?» Молчит. Едем по улицам Петербурга. Наконец карета останавливается. «Пожалуйте». Смотрю, на воротах дома, у которого мы остановились, вывеска с надписью «Почтовая станция». На дворе уже стоит готовая тройка. Итак, меня высылают... «Куда?» — жандармы молчат.
Тройка выехала из ворот и помчалась по Шлиссельбургскому тракту.
Не помню, в каком именно городе, лежавшем на пути, мне пришлось запастись теплой обувью, купить валенки, так как невозможно было в ботинках с мелкими галошами вытерпеть 25-30 верст перегона от станции до станции. Это было в марте месяце, стояли еще морозы.
Дня за два перед тем по нашей же дороге везли в ссылку, кажется, Старчевского, и я слышал, как сердобольный смотритель одной станции передавал жандарму, как жалко было смотреть на пересылаемого молодого человека, ехавшего в ссылку в Архангельскую губернию в одних ботинках и летнем пальто.
Меня спасала шуба и согревали жандармы, сидевшие по бокам, так что мне было тепло. Жандармы попались молчаливые и чрезвычайно исполнительные: они не отпускали меня ни на шаг. По прибытии на станцию один из них вбегал в станционную комнату, всех из нее удалял и убирал всякие режущие предметы. Раз я видел, как жандарм, увидев на столе нож, тотчас перенес его в другую комнату.
Только уже подъезжая к Петрозаводску, жандармы сообщили мне, что я высылаюсь в Олонецкую губернию. Такова была тогда жандармская муштровка. Привезли меня прямо в канцелярию губернатора, где жандармы и сдали меня под расписку, как казенный пакет.
Не помню, кто был тогда начальником Олонецкой губернии. Он потребовал меня к себе, холодно поздоровался со мною 77


От пропаганды к террору
кивком головы и объявил, что он назначает меня в уездный город Пудож, причем предупредил меня, что скорое освобождение мое будет зависеть от моего поведения.
В канцелярии мне сообщили, что если меня отправят этапным порядком, то до отправки партии я должен буду сидеть в местной тюрьме; но на свои средства я могу отправиться хоть сегодня: тогда меня и отправили бы с отдельным стражником до самого Пудожа.
Денег у меня было очень мало, но со мною были дорогие отцовские золотые часы. Я обратился к полицейскому чину с вопросом: нельзя ли их кому-либо продать или заложить?
Часы у меня были куплены местным часовым мастером что-то за очень дешевую цену, и на эти деньги я двинулся с полицейским стражником к месту своего назначения, в Пудож.
Дорога частью шла Онежским озером и во многих местах была прямо непроезжая: лед был неровный, попадались широкие расщелины. Но мой провожатый, подкреплявший себя на каждой остановке живительной влагой, ничего не страшился и то и дело подгонял ямщика. Раз полицейский напился до того, что прямо не стоял на ногах.
«Вот, — думал я, — случай сбежать». Но мне почему-то не хотелось подводить беднягу стражника, да и мало было денег, чтобы предпринять обратный путь в Петербург.
На второй или на третий день я прибыл в город Пудож, в северной части Олонецкой губернии. Город этот — только название: в нем было всего две коротеньких улички, выходящие на погост, где на крутом берегу реки стояла единственная церковь. Жителей во всем городе было не более 600 человек. Было одно только каменное здание — конечно, острог, необходимая принадлежность каждого российского града.
Приезд ссыльного для такого ничтожного городишка являлся целым событием, в особенности политических ссыльных.
Меня подвезли к уездному полицейскому управлению и сдали под расписку. Исправника не было в городе, и меня принял помощник. Спрашиваю последнего, как мне здесь устроиться? Только что я это сказал, как вошел в канцелярию молодой человек с очень приятным лицом, с большою русою бородою, одетый в полушубке и валенках и говорит мне, протягивая руку: «Здравствуйте, я ваш собрат по несчастью — ссыльный В. Н. Григорьев, бывший студент Петровско-Разумовской 78


Раздел I, № 2
академии». Конечно, я несказанно обрадовался неожиданной встрече. Помощник объявил меня свободным, и мы с Василием Николаевичем вышли на улицу.
В Пудоже в то время жили несколько административноссыльных, кроме В. Н. Григорьева, — тут был В. А. Тихомиров, сосланный за демонстрацию, устроенную молодежью при объявлении на Конной площади приговора, кажется, над Долгушиным. Был еще некий Жуков и какой-то рабочий фамилии которого не помню.
В. Н. Григорьев привел меня на квартиру Тихомирова, с которым я и поселился. Скучна и однообразна была наша жизнь в Пудоже, да и средства у многих были ничтожны. Жили на казенный паек.
Отчасти от скуки, отчасти для заработка все ссыльные занимались слесарным мастерством: чинили обывательские замки, ружья, лудили самовары. У Тихомирова устроено было в задней избе что-то вроде слесарной мастерской с наковальней и даже горном. Я также стал приучаться к этому мастерству. Помню, что кому-то из обывателей починил замок и за эту работу получил 15-20 коп. Постоянно помогал Тихомирову лудить самовары. Занимался слесарным мастерством и В. Н. Григорьев. Мы даже заразили примером единственного местного врача, который часто слесарил, из любви к искусству. Один Жуков не работал, предпочитая вместе с рабочим ссыльным беспробудное пьянство.
Жители относились к нам очень хорошо. В среде немногочисленной местной интеллигенции мы всегда были желанными гостями; в особенности гостеприимны были врач и его жена.
Принимал нас и благодушный исправник, а у его помощника я, накануне своего побега из Пудожа, на вечере с его женою отплясывал «русскую».
Кроме нас, русских политических, были тут польские ксендзы, с которыми мы хотя и были знакомы, но не водили дружбы. Это были узкие польские патриоты, фанатично религиозные.
Около 12 час[ов] дня они выходили аккуратно из квартиры и часа два дефилировали по улицам. Иногда я выходил к ним и от скуки вступал с ними в беседы на политические темы, но они были настроены односторонне националистически и не 79


От пропаганды к террору
понимали стремлений нашей молодежи. Один из них (их было трое) — все мне рассказывал о том, как к нему иногда во сне приходит «матка боска» и как он всегда бывает умилен ее появлением.
Не могу не помянуть добрым словом память уже покойного В. А. Тихомирова. Редко можно встретить таких кристально чистых душою людей, как он. Это был удивительно скромный, деликатный человек, бесконечно добрый и бескорыстный, полный бессеребреник. Окончил он курс (кажется, в Лесном) вместе с бывшим впоследствии товарищем министра Ковалевским, — они вместе жили, вместе подготовлялись к экзаменам, словом были близкие друзья. Благодаря своей скромности, В. А. не пошел далеко по служебной лестнице и служил на железной дороге «в средних чинах». Когда Ковалевский пошел в гору, то Тихомиров, находясь одно время без места, не пожелал обратиться к бывшему приятелю, чутьем угадывая, что тому теперь не до него, — и он даже ни разу не напомнил о себе. Раз, впрочем, жена Тихомирова побывала у Ковалевского. Последний наговорил ей много теплых слов по адресу ее мужа, но... ничего для него не сделал. Тихомиров обладал огромными знаниями, это был изобретательный ум, вечно ищущий и пытливый. Голова его всегда была занята научными работами. Говорили, что ему техническая химия обязана некоторыми открытиями в области красильного дела. Он бился еще над открытием какого-то особого сифона, но за его смертью работа эта так и осталась неоконченной.
Расставшись с ним в Пудоже, я потерял его из виду. Только двадцать пять лет спустя мне опять пришлось встретиться с ним в одном из приволжских городов. Он так изменился, что его трудно было узнать.
Попал я в ссылку горячим юношей, жаждущим подвига, исполинского дела, и как подстреленная птица, тосковал в Пудоже. Между тем петербургские товарищи бомбардировали меня письмами, предлагая бежать из ссылки и приняться за работу. Бежать из Пудожа было очень трудно. Единственная дорога шла на г. Вытегру, да и держали нас под строгим надзором: заведен был порядок, чтобы все ссыльные расписывались ежедневно в особой книге, приносимой по утрам полицейским к нам на квартиры. Но я все-таки решился бежать.
План побега обдумывали все наши пудожские ссыльные. Исправник разрешал нам охоту, и я, пользуясь этим правом, 80


Раздел I, № 2
стал систематически уходить на охоту, являясь домой все с большим и большим опозданием. Бывало, уйду с раннего утра до расписки и явлюсь только вечером. Сначала «власть» ворчала, а потом привыкла.
Побегу моему особенно деятельно помогал В. Н. Григорьев, ныне член Московской] горо[дской] управы, который умел хорошо сходиться с простыми людьми и имел между обывателями друзей. Он подговорил одного из мещан г. Пудожа, кажется, за 10-15 руб. вывезти меня с каким-либо возом из города и отвезти до ближайшей деревни.
В один из майских дней 1877 года, в начале северной весны, когда снега уже стаяли, и река Вод л а вскрылась, я решил бежать. Ночью, когда обыватели и предержащие власти спали крепким сном, а я, В. Н. Григорьев и В. А. Тихомиров сели в заранее приготовленную лодку и тихо, без шума поплыли на другую сторону реки, к лесу, где в условном месте уже ждал меня возница с каким-то скарбом на возу.
Горячо простившись с товарищами, я двинулся в путь. Одет я был, как ходят местные приказчики лесопромышленников: в чуйке, в картузе, в длинных сапогах.
При мне не было хорошего паспорта: мне отдал свой учительский паспорт, кажется, Жуков, денег тоже было мало; петербургские друзья не успели своевременно выслать мне ни того, ни другого, а я, горя нетерпением, не стал ждать, пока придут книги, в переплете которых должны были находиться паспорт и деньги.
Ехали мы скоро, проехали верст десять. Вдруг слышим колокольчик. Беда, думаю я: едет исправник, возвращающийся из своей поездки по уезду. Я боялся, как бы мой возница не перетрусил и, растерявшись, не наделал глупостей, и поэтому решил: «Ты, дядя, тихонько поезжай вперед, а я пойду в лес и опушкою проберусь вперед, держась недалеко от дороги. Когда проедут, ты обожди меня».
Я сильно волновался, боясь, как бы возница не повернул обратно домой. Да вообще нервы у меня были страшно напряжены. Оказалось, что тревога напрасна: ехал не исправник. Но я впотьмах заплутался в ельнике и потерял сторону, в которой лежала дорога. Побегу в одну сторону, лес становится гуще, побегу в другую, еще темнее. Ну, думаю, пропал. Суюсь по лесу из стороны в сторону, а дороги все нет и нет. Наконец лес поредел и я очутился на дороге. Возница ждал меня.
81


От пропаганды к террору
Не доезжая с версту у первой деревни, я его отпустил, а сам пошел в деревню пешком. Но тут на пути оказалась река в полном половодье. И — никакого моста!
К счастью, из деревни к реке подъехал мужик, который по моей просьбе перевез меня в лодке. Узнав, что до следующей деревни 30 верст, а было еще рано, я решил пройти туда пешком, и скоро «пролетел» это расстояние больше впро- бежку.
К концу я сильно устал. Надвигался вечер, а деревни все не было видно. Ноги мои отказывались служить, и я напрягал последние силы. Но вот, наконец, показалась деревня, и я вздохнул свободно. Всю дорогу я то и дело останавливался, чтобы прислушаться, нет ли погони, но все шло благополучно.
В деревне я спросил лошадей до г. Вытегры. Мне ответили, что все лошади в ночном — придется подождать до утра.
Это было неудобно: в Пудоже могли хватиться ссыльного, но нечего было делать, и с замиранием сердца я согласился остаться ночевать и всю ночь пролежал на лавке с открытыми глазами: от волнения и страшной усталости не мог заснуть. Когда я выехал дальше, уже было светло. Еду уже на паре лошадей и вижу, кто-то тоже на паре едет навстречу. Закутываюсь платком, нахлобучиваю фуражку и прикидываюсь дремлющим. Оказалось, что это ехал единственный торговый человек из Пудожа, который сначала меня не узнал. Но когда он приехал в Пудож и узнал, что полиция подняла тревогу по розыску убежавшего ссыльного, то прямо заявил, что видел меня, подъезжавшего к г. Вытегре. К счастью, из Пудожа не было тогда телеграфа.
Въехав в Вытегру, я велел ямщику остановиться среди одной из улиц города, вылез из кибитки и скрылся от возницы, так что последний не мог бы указать, по какой дороге и куда я отправился из Вытегры.
Из Вытегры в Петербург можно было пробраться по 3-м дорогам: по каналу на Рыбинск, по Ладожскому озеру в Петрозаводск и далее — по Архангельской дороге. Я выбрал дорогу через Рыбинск, пошел пешком до пункта, от которого по каналу ходят особые судна до пристани на р. Шексне «Чайка».
Здесь я сел на пароход и опять пережил много страхов. Прежде всего, перед отходом парохода к пристани подкатила тройка с каким-то пассажиром из военных. Я перетрусил: ну, 82


Раздел I, № 2
думаю, погоня! Так как до отхода парохода оставалось часа три, то я решил не подходить к пристани, а сесть на пароход с видневшейся невдалеке деревни на берегу той же р. Шексны. Так я и сделал. Вхожу с лодки на пароход, и — обомлел: по трапу расхаживает какой-то полицейский чин. Оказалось, что на пароходе ехал какой-то важный чиновник из Петербурга, а вытегорский исправник его провожал по своему уезду.
Добрался я благополучно на пароходе до Рыбинска. Здесь сбрил бороду и усы и уже с легким сердцем сел на поезд.
Подъезжая к Петербургу, я сообразил, что, наверное, сюда уже дано знать о моем побеге, и меня могли поджидать на вокзале возившие меня три месяца назад в Пудож жандармы. Поэтому я вышел, не доехав до Петербурга верст 10, на ст[анции] Преображенской, откуда пошел пешком.
Пудожская полиция, как я потом узнал, хватилась вечером в самый день моего побега и подняла тревогу.
Особенно ругал меня помощник исправника за то, что я его так ловко обошел; он никак не мог подозревать, что его гость, отплясывавший вечером с его женою на вечеринке, наутро сбежит из Пудожа. Поднята была на ноги вся пудожская полиция, по дороге обыскивали всех проезжающих, обыскали даже почту, не лежу ли я под чемоданами.
Спеша своим бегством из Пудожа, я не запасся даже точным адресом, куда явиться в Петербурге.
Не зная дороги из Преображенского, я едва к вечеру добрался до Петербургской стороны, где должны были жить мои друзья, между прочим М. Н. Ошанина и друг[ие], слушатели и слушательницы медицинских курсов. Но и их адреса я не знал. Что делать, как найти знакомых?.. Решил в случае неудачи ночь провести в парке, так как другого выхода не находил. Уже вечерело. Мне пришла счастливая мысль по внешности определять учащихся студентов и спрашивать у них, не знает ли кто, где проживают такие-то слушательницы медицинских курсов, и, прежде всего, — не знают ли адреса М. Н. Ошаниной. После двух-трех неудачных попыток останавливаю одну, по внешности — похожую на студентку. К моему счастью, оказалось, она знакома с Ошаниной и знает точно ее адрес, но девушка смотрела на меня подозрительно, видимо, не решаясь дать адрес.
Я сказал, что я возвратившийся из ссылки студент, хороший ее знакомый, и мне необходимо ее немедленно видеть.
83


От пропаганды к террору
Тогда квартира Ошаниной была мне показана и, к моему счастью, я встретил у нее тогдашнего главаря М. А. Натансона. Разумеется, мое неожиданное появление было встречено с шумной радостью всеми друзьями, в особенности Марком (Натансоном). Последний, в целях моей безопасности, при переходе из квартиры Ошаниной на нашу конспиративную квартиру, кажется, на Троицкой улице, надел на себя мой костюм, а мне дал свою шляпу и свое роскошное пальто. В это время все наши приняли за правило — быть одетыми изысканно, по последней моде. Появление мое на нелегальной квартире тоже вызвало общий восторг присутствующих: Ольги, жены Натансона, Валерьяна Осинского, Михайлова («Дворника») и др[угих].
На этой квартире мне пришлось перевидать всех действовавших тогдашних революционеров. Здесь собирались лица, отправляющиеся в народ на пропаганду в разные углы России. Здесь я встретил мою покойную жену М. А. Брещинскую, О. В. Аптекмана, Хотинского и др[угих]. На этой же квартире в последний раз я видел известного «капитана» (Чубарова), вскоре затем повешенного в Одессе. Это была первая жертва революции, с которой начался ряд казней.23
Здесь мы обсуждали условия, на которых наш кружок должен был объединиться в одну революционную организацию с другим, во главе которого стояли В. Н. Фигнер, Ю. Н. Богданович (шлиссельбуржец) и А. И. Иванчин-Писарев.
Знакомство мое с этими лицами (за исключением Писарева, с которым я встречался раньше на Урале) состоялось на объединенном собрании, на котором вырабатывались условия соглашения.
Тогда еще юная, очень изящная В. Н. Фигнер произвела на меня сильное впечатление своей энергичной, искреннею речью и способностью примирять людей. Богданович тогда был молчалив и лишь поддерживал Веру Николаевну в ее требовании принять условия объединения, выработанные их кружком. В чем они состояли — я не запомнил.24 Принципиально было решено — работать в деревне среди народа, подготовлять народ к восстанию. Местом работы избрана Саратовская губерния, где по нашему мнению, сохранились еще воспоминания о пугачевских бунтах, где живут сектанты, очень оппозиционно настроенные против правительства.
В г. Саратов в начале лета 1877 г. двинулась целая компания народников, в их числе приехал и я. Отправлялись в Саратов 84


Раздел I, № 2
группами: со мною поехала М.А. Брещинская, моя будущая жена, О. В. Аптекман и кто-то еще, не помню.
Мои друзья очень боялись (в особенности Валерьян Осинский), как бы на вокзале меня не арестовали. Поэтому было решено, чтобы по перрону железной дороги я шел под руку с М. А. Брещинской, которая обладала очень представительной внешностью. Осинский потребовал кроме того, чтобы я ехал на извозчике потише, а он будет следить, идя пешком, благополучно ли я проеду по улицам Петербурга.
Все, конечно, обошлось благополучно: через строй железнодорожных жандармов я прошел беспрепятственно, — никто на меня не обратил внимания.
Так как ни с Валерьяном Осинским, ни с Марком Натансоном я более не встречался, то не могу не поделиться теми впечатлениями, которые оставили во мне эти незаурядные деятели революционной России.
Тогда уже сравнительно немолодой Марк Натансон поражал меня своею энергией. С утра до глубокой ночи он находился в беспрерывном общении с людьми: только и видишь, как Марк шушукается то с тем, то с другим. Не было революционного начинания, в котором не был бы душою Натансон. Но, что всего удивительнее, — мало кто знал, что двигателем дела был именно он. Произойдет провал, арестуют массу народа, а Натансон целехонек.
Первой скрипкой в деле демонстрации на Казанской площади тоже был Натансон. На самой площади его не было, но он все время был около и наблюдал за ходом дела. Уходя, я видел его на Невском: в страшном волнении он расспрашивал меня, кого из наших арестовали. Впрочем, несмотря на всю осторожность, и он не миновал Якутки.
Совершенную противоположность представлял из себя Валерьян Осинский. Этот, наоборот, во всяком деле выдвигался на первый план, даже позволял себе порой сознательно преувеличивать свою роль в разных революционных предприятиях, чем и подготовил свою гибель: это был второй революционер, поплатившийся виселицей из среды моих друзей.
Зная этого генеральского сынка, такого деликатного, не способного обидеть кого бы то ни было даже грубым словом, я был удивлен, что он был признан властями страшным революционером. Уже в бытность свою под надзором полиции на 85


От пропаганды к террору
родине, я прочел в газетах известие о его повешении, и это поразило меня, как громом. Я прямо разрыдался. Несколько дней перед моими глазами носилась картина, как на этого нежного, красивого юношу, с его прекрасным благородным лицом могли набросить веревку и задушить его.25
Как я говорил выше, квартира, на которой я скрывался в Петербурге после побега из Пудожа, представляла из себя чисто революционное гнездо. Все нелегальное здесь скрывалось. Здесь же была устроена целая фабрика фальшивых паспортов и документов для лиц, идущих в деревню. Обладая крупным и четким почерком, Валерьян Осинский исполнял писарскую часть, а подготовку всевозможных печатей взял на себя Бердников, студент Технологического института. В комнате его была целая химическая лаборатория. Я помню какие- то ванночки с особым составом, в которые были опущены формы печати для гальванопластических снимков.
На этой квартире состоялось присоединение к нашей организации М. А. Брещинской, О. В. Аптекмана и Хотинского,26 прибывших тогда из Весьегонского уезда, где все они работали вполне легально в уездном земстве в качестве фельдшеров и фельдшериц. Я помню,'как хорошо тогда они отзывались об этом земстве; если не обманывает меня память, они при этом упоминали, кажется, и известного впоследствии депутата Государственной думы Родичева, который тогда, должно быть, только что выступал в качестве гласного.
Много стоило нам труда привлечь этих людей, не хотевших оставлять свою работу в земстве, бросать народ, который, как они передавали, очень к ним хорошо относился; но в конце концов, под давлением всех, они сдались и решили ехать в Саратовскую губернию.
С этой квартиры я двинулся в Саратов вместе с М. А. Брещинской, О. В. Аптекманом. Я и Брещинская — прямо в г. Саратов, а Аптекман, кажется, в Тамбов. В Саратове была нанята особая квартира, с отдельным ходом, во дворе, — словом дом- особняк. На этой квартире мы застали уже Трощанского с молодой женой. Вскоре она стала переполняться приезжими: вслед за нами приехали Ольга Натансон и Александр Михайлов, погибший впоследствии в Шлиссельбургской крепости. Квартиру мы очень оберегали, и большинство из нас жило в других местах, сюда мы собирались лишь для решения партийных дел.
86


Раздел I, № 2
Народ все прибывал и прибывал. Приехала А. А. Богомаз, медичка петербургских курсов, Бураков, студент Горного института, Новицкий (Митроша) с Демчинской, Никандр Мо- щенко, Николай Быховцев, Г. В. Плеханов и многие другие. Собралась целая колония революционеров.
На первых порах только шатались по городу и толпились на общей квартире; при этом всего шумливее вела себя Ольга Натансон с Михайловым, в вечном препирательстве и спорах. Михайлов отличался некоторой бестолковостью и тяжкодумием. Не обладая даром слова, да к тому же будучи заикой, он, бывало, доводил Ольгу, как говорится, до «белого каления». Когда они препирались друг с другом, выходило что-то вроде театрального представления. Здесь же мы обсуждали вопросы, где, кому и в какой форме поселиться среди народа. Михайлов решил работать среди сектантов, я, совместно с М. А. Брещин- ской, мечтал арендовать в Саратовской губернии небольшую мельницу, с производством которой я был хорошо знаком: у моего отца были две мельницы, раструсная и крупчаточная, и дело это мне было бы знакомо. Часть ушла в деревню в качестве батраков и деревенских сапожников.
С целью подготовить себя к роли раскольника и изучить все ритуалы Михайлов на окраине Саратова нанял себе комнату у раскольничихи, заявив последней, что он сам раскольник. Михайлов курил и поселился у раскольничихи отчасти с целью поневоле отучиться курить. Но скоро провалился с этим делом и был со срамом изгнан хозяйкою. Однажды, не вытерпев, он закурил папироску и, отворив окно, выходившее в огород, рассчитывал, что дым от папироски ветер отнесет в противоположную сторону. Но предательский ветер как раз понес дым к окну хозяйки. Последняя смекнула, что за праведник ее новый жилец, и предложила ему немедленно убираться.
В еще более курьезное положение попадал Михайлов во время нашего путешествия с ним по Саратовской губернии. В целях отыскать себе место для поселения среди народа, я — подходящей мельницы, Михайлов — учителя среди раскольников, мы отправились с ним пешком по Саратовской губернии. Был июнь месяц 1877 года, когда мы, закинув за плечи торбы, двинулись в путь. Стояли, как теперь помню, ужасно жаркие дни. Одеты мы были в простые пиджаки. Было настолько жарко, что мы могли идти лишь вечерами и ранним утром.
87


От пропаганды к террору
Заходим раз к одному крестьянину, семья которого сидит за обедом. Нам предлагают присесть за стол. Мы не отказываемся. Смотрю, Михайлов полез в свою торбу и оттуда вынимает деревянную ложку.
Баба говорит:
— 	Да вот тебе ложка.
— 	Я своей, — отвечает Михайлов — я по старой вере.
Баба ничего не сказала.
Когда мы вышли в поле, я разразился неудержимым хохотом.
— 	Ну, братец, уморил: дело не в отдельной ложке, а в общей чашке. А ведь ты ел из общей чашки; ложка не могла обезопасить тебя от общения с еретиками.
Так как я сам по матери происходил из раскольничьей семьи беспоповцев, то и разъяснил ему всю нелепость его поступка; мне пришлось тут же на дороге, в поле показать ему, как нужно складывать «двуперстие», разъяснить, что старовер, придя в избу православного, не должен молиться на его иконы и многие другие подробности раскольничьего ритуала.
Мне потом рассказывали, как Михайлов, побывав среди раскольников, потешал наших, показывая, как он вместе с раскольниками молился, с лестовками* и подручниками.
Все эти предметы он всегда носил при себе. Вытащит, бывало, подручник, положит его среди комнаты на пол, и ну класть правильные раскольничьи земные поклоны, осеняя себя двуперстным крестом, держа в руках лестовку.
Исходили мы тогда с ним вдоль и поперек Саратовскую губернию. Путешествовали более месяца пешком. Останавливались в деревнях, на полях, где был народ, и всюду вели беседы, иногда на самые рискованные революционные темы. Подробностей наших бесед я теперь не припомню, но всегда в беседе нашей фигурировали земля, захват ее помещиками и крестьянское малоземелье.
Тогда еще крестьянский бюджет был очень отягощен выкупными платежами за землю, не была даже отменена подушная подать. Вообще, материала даже для легальных бесед было достаточно, ибо в Саратовской губернии очень неважно жилось народу. Но мужик все это терпеливо нес на своих плечах, * Лестовка — кожаные четки раскольников. — Сост.
88


Раздел I, № 2
и я не припомню, чтобы в народе того времени жил уже тот гнев, который хлынул такою лавою в 1905 г. в той же Саратовской губернии.
Помню одну нашу встречу с крестьянином, кажется, Бала- шовского уезда, который был преисполнен, как он говорил, гнева к народным кровопийцам-помещикам. Лицо Михайлова прямо просияло. Он пришел в неописуемый восторг, что ему, наконец, пришлось напасть хотя на одного «естественного революционера» из народа. У этого мужика мы заночевали, и Михайлов с ним проговорил всю ночь до белого света. Но такие встречи были редки. Народ слушал нас плохо, понимал еще меньше. С тяжелым чувством возвращались мы в Саратов.
Вдобавок — никакой подходящей для себя мельницы я не отыскал. Но, не доходя верст 40 до Саратова, в одной деревне я узнал, что мужики ищут сельского писаря. Я случайно разговорился с мужиками, и они предложили мне занять это место.
И вот вместо мельника, очутился в роли сельского писаря с жалованьем, кажется, в месяц 6 руб., на мирском содержании. Деревня эта, кажется, называлась Ищейкино.
Михайлов двинулся на Волгу к раскольникам и в селе Си- нецком нашел себе место учителя у раскольников.
Это поселение мое в качестве пропагандиста было по счету второе. Как я писал ранее, первое было среди рабочих на рыбных ватагах в дельте р. Волги.
* * *
Поселился я теперь в другой обстановке. На ватаге были отбросы народа, разные, как говорят мастеровые люди, «шантрапа», здесь же я жил среди чисто земледельческого населения, получившего при освобождении «нищенский» надел земли и окруженного, как кольцом, владениями крупных помещиков. Все, кажется, благоприятствовало пропаганде: страшная нужда, бедность и — крупные аграрии, эксплуатировавшие население. Но и тут народ был глух к моей проповеди. Если он от скуки и слушал мои повествования о средствах завоевать себе лучшую долю, то, очевидно, верилось ему в это некрепко. Может быть, виною тому было то, что речи эти ведет какой-то случайно зашедший в их деревню прохожий, согласившийся за 6 руб. в месяц, на мирском содержании исполнять должность 89


От пропаганды к террору
их сельского писаря (я содержался по очереди, как мирской пастух, у каждого крестьянина).
Я страшно хандрил, был глубоко угнетен безрезультатностью своей работы. Мужицкий индифферентизм и отсутствие у него всякого желания даже знать о том, нет ли каких путей изменить ему свою горькую судьбу к лучшему, меня прямо приводило в недоумение и до крайности возмущало.
Нельзя сказать, чтобы крестьяне были благодушно настроены к крупным землевладельцам, захватившим во всей округе землю.
Раз, сидя с мужиками на завалинке, я слышал беседу подъехавшего к ним помещика, предлагавшего съемку у него земли. Они с ним говорили добродушно, но, когда он отъехал от них, по его адресу полились такие гневные речи, что я дивился, откуда у мужика явилось столько гнева.
Но это была чисто стихийная вспышка лично к данному помещику, не обоснованная на широком понимании социальных отношений, насильственно поддерживаемых правительственной властью.
Я теперь понимаю, почему в 1905 г. могло возникнуть стихийное движение, которое вылилось в бессмысленные разгромы помещичьих усадеб: гнева у мужика было много, но понимания своего положения никакого. Я тогда вел «чистую пропаганду»; в моей беседе с народом, пока я не сходился близко с кем-либо из мужиков, не было никаких подстрекательств, не было, как тогда говорили, «вспышкопускательства», подуськиваний пустить «красного петуха» или разгромить усадьбу... Я говорил вообще о бедственном положении народа, о его малоземелье, непосильных платежах, говорил, что никто о народе не заботится, — ни правительство, которое, наоборот, всевозможными способами защищает интересы помещиков, ни земство, отданное в руки тех же помещиков.
Народ — сила; достаточно ему сговориться, и он всего добьется, — обычно говорил я, когда слушателями оставались поддакивавшие мне мужики. Книжек нелегальных я не раздавал, а только вел при всяком удобном случае устные беседы.
Жил я в одной избе с хозяевами, валялся, как и они все, на полу, ел же, как говорил выше, в разных домах, по очереди.
Хозяева были по большей части многосемейные, с кучами ребят.
90


Раздел I, Л? 2
Помню, как мне всю ночь не давал спать старый дед с больным животом, не слезавший с печи, и своими стонами истерзавший мне все нервы. Хозяин дома любил выпить и часто во хмелю устраивал совершенно без причины потасовки своей жене. Он меня уважал, и только мое заступничество спасало хозяйку от изувечения. Словом, обстановка была тяжелая. Но всего больше угнетало меня одиночество: не с кем было перекинуться словом. Хотя невдалеке от меня и жил товарищ Новицкий (Митроша) в роли деревенского сапожника, но мы боялись обратить на себя внимание и считались незнакомыми друг с другом. Так что все личные неудобства и душевные невзгоды приходилось переживать в одиночку.
Было бы легче, если бы была возможность хотя бы читать книги или писать дневник.
И то мужики часто говорили мне:
— Смотрим мы на тебя, Сергей Петрович, и удивляемся: человек ты хороший, грамотный, наш старшина и то на днях говорил: «И откуда это ищейкинцы выкопали себе такого писаря, что мирские приговоры пишет не хуже нашего волостного писаря»... — Не пьющий... даже в престольный праздник не напился...
Действительно, я удивляюсь, как мужики меня не споили: прямо силком таскали меня из одной избы в другую и чуть не в рот лили водку. «Тебе в городе любой купец даст полсотку жалованья за твою грамотность. Ты и книжку-то какую мудреную читаешь: наш Терешка не мог прочитать и название твоей книжки...»
Как я ни умудрялся скрывать, но, оказывается, не мог укрыться для тайного чтения. Бывало, уйду в какой-либо овраг за деревней, вытащу из-под полы книгу и отвожу душу в чтении, или вытащу тетрадь и изливаю свои чувства в дневнике.
Долго я крепился, не покидая места сельского писаря, надеясь, что мужики, ближе со мной сойдясь, поверят, что я искренне им желаю добра, и тогда откроют мне свою душу, выскажут «сокровенные свои мысли» и думы о том, как они думают завоевать себе свободу и землю.
Но никакого в мужике «сфинкса» я не нашел: незачем ему было быть загадочным, нечего было скрывать; жил он изо дня в день в беспросветной тьме, никакими «проклятыми вопросами» 91


От пропаганды к террору
не мучился, был терпелив и бесповоротно нес свою долю. Наконец я не выдержал, и в одну ноябрьскую морозную осеннюю ночь 1877 г., когда ищейкинские крестьяне повезли сено в Саратов, я вместе с ними, пешком, двинулся в город.
В Саратове, на окраине была снята нелегальная квартира. Время от времени мы приходили на эту квартиру повидаться с друзьями, запастись новостями, получить письма, взять книг, вообще, как говорили, проветриться, разогнать гнетущую мысль, что работа мало дает нам радости.
Придя на эту нелегальную квартиру, я застал кое-кого из друзей, тоже возвратившихся с пропаганды, тоже достаточно разочарованных в своей безрезультатной деятельности.
Стало создаваться какое-то особенное пришибленное настроение. Тоскующая и разочарованная братия все время проводила в минорных беседах на тему, что же делать дальше, какой еще путь избрать, чтобы свалить правительственный режим, в котором мы все тогда задыхались, не говоря уже о положении народа, жизнь которого мы видели вблизи.
В моей памяти не сохранилось ни одного радостного воспоминания также о работе членов нашей организации среди рабочих саратовских фабрик и заводов. Но зато саратовская молодежь того времени оставила во мне приятное воспоминание, в особенности некоторые из них, как Поливанов, впоследствии так печально окончивший свою жизнь (он кончил ее самоубийством в Париже). Вспоминаю еще Майкова, фамилии остальных забыл. Большое влияние на молодежь имели Н. А. Морозов и Г. В. Плеханов.
Хорошо относилась к нашей деятельности и саратовская интеллигенция, искавшая с нами общения и знакомства и всеми мерами и способами помогавшая нам в нашей работе.
Для общения и связей с этими людьми в Саратове была устроена другая квартира, как мы говорили, «наш центр». Квартира помещалась в центре города и хозяйкой ее была назначена М. А. Брещинская, вполне легальный человек. Дабы не провалить этой квартиры, которая была отчасти «явкой», куда шли все письма и все вновь прибывающие на работу в Саратовскую губернию являлись за справками, было решено, чтобы никому из «нелегальной квартиры» с окраины города туда не являться.
Эта квартира послужила между прочим причиной некоторого раздора.
92


Раздел I, № 2
Когда поднят был вопрос о запрещении посещать ее, то М. А. Брещинская свое согласие стать ее хозяйкой обусловила тем, чтобы было сделано исключение для меня: «Я настаиваю, — заявила она, — чтобы Сергеев мог беспрепятственно бывать у меня». Компания не знала, что она была моей невестой, и требование это вызвало возражения.
В своих воспоминаниях о саратовских поселенцах О. В. Аптекман упомянул о том, что одно время между нами возникли какие-то нелады, чисто личные недоразумения.
Я и позволяю себе теперь разъяснить, в чем было тут дело.
Ранее, описывая свои юношеские годы, я говорил, что молодежь моего времени была настроена аскетически относительно личной жизни: мы отрицали брак, как тормоз для революционной деятельности. Для нас герой Чернышевского Рахметов являлся образцом в личной жизни. Нужно не забывать, что половина молодежи были «кающиеся дворяне», желавшие «отдать долг народу». Некоторые из нас всячески терзали свое тело, лишали себя добровольно разных удобств, не признавали права на «личную жизнь».
С таким закалом мы и «шли в народ».
Но когда каждый из нас увидал, что жертвы мы несем большие, результаты же получаем ничтожные, что народ не понимает нас, и, пожалуй, он не так уж и несчастлив, так как не осознает своего положения, не чувствует его, то у многих из нас появилось желание пожить и личной жизнью, потянуло к любви. Среди нашей компании в Саратове были три выдающиеся девушки, преданные нашим идеалам: М. А. Брещинская, А. А. Богомаз и Н. А. Демчинская.
Все мы были молоды, мне, например, шел 23 год, и я первый сдался, внеся тот диссонанс в общий тон кружка. Не скажу, чтобы между нами возникли какие-либо грубые столкновения, тяжелые сцены на почве соперничества, но создалось охлаждение между некоторыми из нас, что и дало право О. В. Аптекману говорить о «каких-то недоразумениях» между саратовскими поселенцами.
Но вскоре разразившиеся аресты нас опять сблизили, и наша компания разъехалась впоследствии из Саратова с хорошими чувствами друг к другу.
Но я забегаю вперед.
Наша нелегальная квартира все более и более переполнялась возвращающимся из деревень народом, часть которого
93


От пропаганды к террору
жила на этой квартире, а другая почти ежедневно посещала последнюю. Мы занимали захудалый особнячок, кажется, на Камышинской улице.
Хозяевами были я и Бураков, студент Горного института; по фальшивому паспорту мы числились братьями Сергеем и Петром Носовыми, мещанами из г. Бахмута, причем А. А. Богомаз, медичка Высших медицинских курсов Петербурга, считалась моей женой. На ее руках было все наше хозяйство.
Сначала соседи на нас не обращали внимания. Но когда на нашу лачужку на окраине города стали ежедневно являться то М. А. Брещинская, имевшая очень внушительную внешность, прилично одетая, носящая золотые очки и зачастую приходившая вместе с одетым в неважный костюм, как подобало сапожнику, Никандром Мощенко, имевшим в другом конце города сапожную мастерскую, да еще дурачась, зачастую к нашей квартире подходили под руку, возможно было предположить, что на соседей это шествие производило странное впечатление, — вызывало любопытство и мысль, что среди них поселились странные люди. Не меньшую пищу для толков мог давать и Г. В. Плеханов, посещавший нашу квартиру и иногда ночевавший в ней. Он являлся к нам в изысканном костюме: шляпе котелком и дорогом пальто, и порой, снисходя к просьбе нашей хозяйки А. А. Богомаз, отправлялся с нею на базар, чтобы помочь ей тащить корзинку с провизией.
* Как теперь вижу Георгия Валентиновича, идущего рядом с Богомаз и неумело, как-то неловко [несущего] в одной руке корзину с торчащей из нее провизией, а в другой под мышкою огромный арбуз.
Всего этого было достаточно, чтобы заинтересовать соседей.
Большинство провалов квартир в мое время и наших арестов было вызвано, главным образом, нашим разгильдяйством, вечным толчением друг у друга и совместным времяпровождением.
Давно уже, как потом мы узнали, за нашей квартирой следил переодетый жандарм, которого, по всей вероятности, навели на нашу квартиру соседи.
Сидим мы раз вечером, собравшись в кучу, закрыв окна с улицы ставнями, и благодушно обсуждаем денежный вопрос: мы сидели без денег. Где бы «перехватить», пока наши петербургские друзья пришлют.
94


Раздел I, № 2
Вдруг в закрытые ставнями окна с улицы раздается стук.
— Кто там? — спрашивает кто-то из нас.
— Отворите двери, потом узнаете, — раздается в ответ с улицы несколько голосов.
— Полиция, господа, — заговорили мы все в один голос.
Как известно, в то время пошла среди революционной молодежи манера оказывать вооруженное сопротивление при обысках. У многих из нас были револьверы, и тотчас поднялись споры: оказывать ли сопротивление. Но так как на нашей квартире ничего нелегального не хранилось, — ни запрещенной литературы, ни компрометирующей переписки, то мы решили не сопротивляться.
Пока мы совещались, полиция неистово стала бомбардировать окна и двери, — последние, видимо, стали уже поддаваться. Было трое, которым нежелателен был арест как скрывающимся: это мне, бежавшему из ссылки, и двум моим товарищам, Никандру Мощенко и Николаю Быховцеву. Они уже провалили свое имя на какой-то работе на юге среди рабочих и при первом стуке полиции спустились в нижний этаж дома, в комнату рядом с кухнею, из которой окно выходило в угол двора. Этим путем они хотели скрыться. По настоянию моей невесты М. А. Брещинской я тоже спустился вниз, чтобы бежать через это окно.
Мощенко и Быховец, тихонько нажимая на раму, чтобы она без шума отворилась, уже были у цели, но все дело испортил я: торопясь и волнуясь, я так надавил на раму, что она с шумом растворилась, что услыхал один из городовых и закричал околоточному: «Ваше благородие, здесь из окна кто-то хочет бежать».
Попытка бегства не удалась, и нам пришлось подняться наверх, где уже полиция подвергала личному обыску, обшариванию карманов и платья трех наших женщин — Брещинскую, Богомаз, Демчинскую и фиктивного брата моего Буракова.
На французском языке, вполголоса М. А. Брещинская умоляла меня во что бы то ни стало бежать.
Прошу разрешения у жандармского капитана выйти. Мне дают городового, и я выхожу на двор. Здесь я стремительно бросаюсь в калитку ворот, выбегаю на улицу и со всех своих ног мчусь по дороге по направлению к центру города.
Был конец ноября, около 11 часов ночи. Окраинная улица, как немощеная, представляла сплошные кочки замерзшей 95


От пропаганды к террору
грязи. Хотя я прекрасно бегал, но все-таки уже несколько раз упал, потерял фуражку и в волнении никак не мог сообразить, какой мне избрать путь, где бы мне скрыться от переодетого жандарма, нескольких городовых и уличных мальчишек.
Силы мне стали изменять. Кто-то бежал уже очень близко, крича мне: «Остановись, а то буду стрелять».
Я остановился и вмиг был окружен неизвестно откуда набравшейся толпой народа.
— Поучить бы этих монетчиков надо, — раздался голос из толпы. Один мальчишка подскочил ко мне и схватил было меня за волосы, но полиция и жандарм не допустили насилия.
Но меня ждала все-таки другая насильственная расправа.
Лишь только я вошел обратно во двор, как тот городовой, от которого я убежал, ударил меня по голове палашом и, окровавленный, потерявший сознание, я упал на землю.
Под руки меня ввели в нашу квартиру, и друзья мои, увидев мое окровавленное лицо, текущую кровь, пришли в ярость. Брещинская и Богомаз впали в истерику.
Наступила тяжелая сцена: обыск приостановили. Наши настойчиво требовали составления протокола и решили не давать никаких показаний и объяснений.
Хотя протокол и был составлен, но, конечно, он не имел никаких последствий. До сего времени на голове выше виска я ношу шрам, с которым и уйду, конечно, в могилу.
Арестовано было, к счастью, из всей многочисленной компании лишь семь человек: я, Бураков, Мощенко, Быховцев, три женщины — Брещинская, Богомаз и Демчинская. Окончив обыск, нас всех окружили городовыми и повели на рассвете в ближайшую полицейскую часть г. Саратова.
Ввели нас всех вместе в огромную комнату части.
Хотя нас и разъединили, поставив чуть не у каждого по городовому, но мы успели условиться, как вести себя на показаниях, дабы избежать привлечения как членов тайного сообщества.
До ареста, по усвоенной между нами конспирации, я, например, не знал настоящих фамилий ни Быховцева, ни Мощенко, а в сношениях звал их только по имени.
И вот когда мы условились, что все арестованные у нас на квартире были простые наши гости, то мог выйти большой курьез: я бы не мог назвать фамилии своих гостей, так как не знал их. Нам пришлось назваться друг другу уже в полиции.
96


Раздел I, № 2
Хотя, конечно, при другом составе следственных властей такое объяснение не спасло бы нас от серьезных последствий, но на наше счастье при обыске действительно ничего компрометирующего найдено не было. Нашлась одна книга «Положение рабочего класса в России» Флеровского, которая и фигурировала в протоколе, как запрещенная книга, в хранении которой мы все вместе и обвинялись.
Почему так легко отнеслись к нашему делу жандармские власти, я выясню в дальнейшем, но все арестованные, Мощен- ко, Быховцев и Брещинская, просидевши два-три дня в полиции, были освобождены, я же, Бураков, Богомаз и Демчин- ская были задержаны и отправлены в тюрьму. Нас всех заподозрили, что мы жили под чужими именами и по фальшивым паспортам. Пока наводили справки, мы около месяца сидели в саратовской тюрьме.
Конечно, не избегла обыска и другая наша квартира, «наш центр», в которой жила М. А. Брещинская.
Хотя на этой квартире ничего компрометирующего найдено не было, но были взяты подлинные мои документы и дневник, который я вел, живя в роли сельского писаря в деревне.
Арест последнего очень меня смущал, ибо в своем дневнике я иногда буквально записывал свои беседы с народом, высказывал свое негодование, что народ наш так многотерпелив и инертен. Помню свою фразу, что на его месте я «сделал бы уже десять революций».
Жандармские власти очень интересовались этим дневником, в особенности этой последней фразой.
Спрашивали Брещинскую: чья эта рукопись? Она объяснила, что это просто выписки из сочинений писателя Глеба Успенского. Я очень боялся, чтобы при сличении почерка в моем письменном показании с дневником не было установлено, что автор этой рукописи я. Поэтому свои объяснения жандармским чинам я писал прямо каллиграфически. Мое авторство так и не было установлено. Очень сожалею, что мой дневник погиб в архивах Саратовского жандармского управления. Мне очень хотелось бы почитать его теперь.
Я долго не открывал своей настоящей фамилии, надеясь, что жандармские власти, не найдя на нашей квартире ничего компрометирующего, не пожелают создавать политическое дело о тайном сообществе. Но предположения наши, как оказалось, 97


От пропаганды к террору
были наивны: они немедленно послали справки на места, откуда выданы были наши паспорта. Конечно, получены были ответы, что эти паспорта фальшивы.
Желая меня освободить до получения справок о моей личности, М. А. Брещинская объявила, что найденные у нее подлинные документы относятся к арестованному под фамилией Сергея Петровича Носова. Но это не помогло моему освобождению, несмотря на то что жандармский ротмистр, производивший предварительное дознание, служил прежде на моей родине в Тагильском заводе Пермской губернии, был знаком с нашей семьей и бывал у нас в доме. До получения официальной справки я просидел все-таки в саратовской тюрьме.
Наконец справка была получена, и я накануне самого рождества, 24 декабря 1877 г. вышел из тюрьмы на поруки саратовского нотариуса В. С. Праотцева, вместе с Бураковым и Богомаз. Демчинская была выпущена ранее нас на поруки М. А. Брещинской.
Просидел я в саратовской тюрьме больше месяца.
Конечно, свято место у нас на Руси пусто не бывало. В тюрьме я нашел несколько политических узников: Ширяева, Щербину и еще человек пять, фамилии которых забыл.
Камера моя выходила в коридор, по которому проходили в свои камеры самые тяжкие уголовные преступники. Условия сидения в саратовской тюрьме были относительно свободны. Арестанты пользовались случаем побеседовать с политическими, к которым они относились с большим уважением.
Помню одну беседу с вожаком тюрьмы, загубившим, по его сознанию, до 20 человеческих душ.
Раз в разговоре я спросил его: «Неужели Вам не жаль было убивать человека? »
— Нет, что жалеть: все равно, что режешь скотину, — пояснил он мне.
Мне рассказывали в саратовской тюрьме историю о том, как наш тюремный смотритель стал любимым человеком для арестантов. Раньше это был зверь, никому пощады не дававший. Но вот раз арестанты взбунтовались. Явился смотритель и по обыкновению начал учинять свои расправы: одних подвергать порке, других бросать в карцер. Не выдержал один арестант и запустил смотрителю нож в живот.
Смотритель чуть не умер, но расправа так подействовала на него, что с тех пор он сделался прямо другим человеком: стал 98


Раздел I, № 2
необычайно предупредителен к арестантам, входил в их нужды, был снисходителен к их проступкам.
Достаточно было при всяком недоразумении между надзирателями и арестантами и непорядках в тюрьме явиться смотрителю и сказать несколько слов, как вся тюрьма затихала и все недоразумения прекращались.
С большой симпатией относился он к политическим: вопреки правил, разрешал после проверки отворять наши камеры и гулять по коридору, все, что приносилось нам в тюрьму, передавалось свободно, и без всяких особых разрешений он давал нам свидания.
Вообще, второе свое сиденье в тюрьме я перенес прекрасно. Да и товарищи у меня были люди исключительные. В особенности глубокое впечатление оставил во мне Ширяев, погибший впоследствии на каторге. Это был нежный, деликатный юноша, в первые дни моего сиденья ежедневно подходивший к окошечку моей двери. Другой политический заключенный, впоследствии известный статистик Щербина, в одиночку переживал свою неволю: редко выходил из своей камеры, но вечерами и он присоединялся к нашей общей беседе в коридоре.
Засаде, оставленной у нас на нелегальной квартире, никого не удалось задержать. Но зато на квартире М. А. Брещинской чуть было не провалился Г. В. Плеханов, пришедший к ней тотчас после обыска. Его спасла внешность: изысканный костюм, уменье себя держать, а главное, его находчивость. Когда он вошел в квартиру Брещинской, то в ней оказалась засада, околоточный и городовые.
На вопрос околоточного, что ему угодно, к кому он пришел и кто он такой, Плеханов быстро сообразил положение и с гордым видом объявил, что он учитель детей саратовского нотариуса Праотцева и что по поручению последнего пришел пригласить г-жу Брещинскую пожаловать к нотариусу по какому-то делу. Околоточный поверил словам Плеханова, но для проверки справедливости его слов все-таки послал с ним городового к нотариусу. Вас[илий] Степанович] Праотцев, поняв в чем дело (о провале двух квартир ему уже было известно), подтвердил слова Плеханова, и последний был с миром отпущен на волю.
Не знала саратовская полиция, какую птицу она тогда выпустила из своих рук. Как известно, Г. В. Плеханов разыскивался 99


От пропаганды, к террору
по всей России за участие в 1876 г. в демонстрации на Казанской площади и главное, — за произнесенную тогда на площади зажигательную речь, за которую ему грозила каторга. Простая случайность — и Г. В. Плеханов был спасен, в противном случае, может быть, как многие другие, он погиб бы на каторге, и русское общество лишилось бы талантливого общественного работника и публициста. Плеханов уехал из Саратова и с тех пор я с ним более не встречался.
Знакомы мы были с ним еще в Петербурге, когда он числился студентом Горного института, но теснее я с ним сблизился уже в Саратове.
Не скрою, что Г. В. Плеханов тогда производил на меня не очень приятное впечатление своим самомнением. С ним нельзя было спорить: оппонента, в особенности не находчивого в споре, он прямо третировал, и порой прямо обрывал: «Да с вами не стоит спорить, вы ничего не читали по этому вопросу».
Те же черты сказались впоследствии и в его полемике с Н. К. Михайловским.
* * *
В середине лета 1878 г. меня, бывшего студента Горного института Буракова, медичек Богомаз и Демчинскую судили в Саратове в окружном суде с присяжными заседателями: нас троих за проживательство по фальшивым паспортам, а Демчинскую за подложную надпись на ее метрике о венчании ее с Новицким (Митрошею). В качестве защитников выступили тогда лучшие адвокаты Саратова, — перешедшие из прокуратуры Немировский, Лятошинский, фамилию третьего не помню.
Местное интеллигентное общество очень заинтересовалось нашим процессом и на разбор дела явилось в большом числе. В особенности много было местной учащейся молодежи. В особенности, я помню, волновался один из наших хороших знакомых, помещик Малышев, боявшийся приговора, ибо состав присяжных был больше из мужиков.
Но страхи были напрасны: после пятиминутного совещания из комнаты присяжных раздался звонок и старшина громогласно прочел: «нет, не виновны». Приговор был встречен аплодисментами, а молодежь устроила нам даже маленькую овацию.
100


Раздел I, № 2
После суда мы отправились на квартиру В. С. Праотцева, куда собрались все друзья наши, в числе коих были вновь прибывшие в Саратов В. Н. Фигнер, ее сестра Е. Н. Фигнер, А. И. Иванчин-Писарев, Ю. Н. Богданович, А. К. Соловьев и др.
Праотцев устроил по случаю нашего оправдания настоящий банкет, на котором мы страшно дурачились, в особенности тогда был в ударе покойный А. И. Иванчин-Писарев, умевший чрезвычайно интересно рассказывать о своих встречах и наблюдениях.
Здесь говорили между прочим, что у местной полицейской власти имеется распоряжение, в случае моего оправдания, арестовать меня и отправить в Якутскую область, как сбежавшего из ссылки.
Полиции приказано даже было арестовать меня прямо в суде, но, видя, что собравшаяся в суде публика с такими овациями встретила оправдательный приговор суда, меня постеснялись арестовать, а лишь устроили наблюдение, «слежку». Мои друзья решили изъять меня из обращения и отправить в Петербург. Было решено, что, переночевав у Праотцева, я поутру должен буду явиться на квартиру присяжного поверенного Борщева, на дворе которого меня будет поджидать С. А. Хари- зоменов на своей лошади, запряженной в телегу, чтобы вывезти меня из Саратова до первой железнодорожной станции. С. А. Харизоменов, известный впоследствии статистик, прибыл в Саратовскую губернию для пропаганды среди народа, с каковою целью им куплена была лошадь и телега, нагруженная всякими мелочным товаром. В качестве офени он и разъезжал по Саратовской губернии. Теперь он должен был увезти меня. Но плану нашему не пришлось исполниться. Переходя с квартиры Праотцева к Борщеву, я был на улице арестован и препровожден в полицейское управление.
Я был уже женат на М. А. Брещинской. Последняя, узнав о моем новом аресте, бросилась хлопотать о моем освобождении и о задержке высылки в Якутскую область. Жена моя ходила последние дни своей беременности.
Не знаю чему приписать: то ли простому человеческому сочувствию к нашему положению, жалости к моей жене, являвшейся всегда взволнованной к местному жандармскому полковнику Гусеву, той порядочности и благожелательности к молодежи, 101


От пропаганды, к террору
которую проявил последний, но он принял во мне большое участие.
Поехал сам к прокурору, освободил меня от ареста и дал слово жене выхлопотать мой перевод на родину к отцу, вместо высылки в Якутскую область.
Как иногда складывается судьба человека. Удайся мой уход из Саратова опять в нелегальное положение, явись я опять в то время в Петербург, конечно, я пошел бы в своей дальнейшей деятельности по той же линии, по которой пошли все члены нашей организации, решившиеся после Липецкого съезда27 стать на путь террора.
Но арест мой после суда и удавшийся при помощи полковника Гусева перевод меня на родину в Пермскую губернию направили мою жизнь совсем по другой дороге: я был отрезан от всех своих друзей, от всякой работы в качестве члена партии, мимо меня прошли все последующие события 2 апреля и 1 марта,28 в которых главную роль играли, в большинстве, старые мои друзья и члены нашей организации.
Сидя на родине в Пермской губернии под надзором полиции, страдая и мучась за своих друзей, мне оставалось лишь одно — оплакивать их судьбу. <...>29
РО ИРЛИ. Ф. 266. On. 2. Д. 497. Л. 18-99.
Машинопись, правленная В. Г. Короленко
№ 3
1906-1909 гг.
С. А. Викторова-Вальтер1
Московская радикальная молодежь 70—80 гг.
(Из воспоминаний)
I
Я родилась и росла в прекрасном городе Киеве, набиралась первых впечатлений среди его чудных видов, садов и развалин. Мы жили в части города, называемой «Старым городом», в небольшом деревянном доме, выходящем окнами на Золотоворотную улицу. Там, за оградой «Золотых ворот», этого древнейшего исторического памятника, мы играли детьми, там зарождались первые проблески мысли...
102


Раздел I, № 3
Отец был профессором в Киевском университете Св. Владимира. Это был человек выдающийся по уму, колоссальной памяти, известный ученый своего времени не только в России, но и за границей. Он написал бесконечное число работ, основал в Киеве Анатомический театр и был известен как профессор и замечательный лектор. Убеждения его были довольно либеральны, и ему часто даже приходилось страдать за свободу своих мыслей, в особенности, когда он стал издавать газету «Современная медицина». Цензоры часто и беспощадно вымарывали ему целые статьи, несмотря на то что это были статьи медицинские по преимуществу или имеющие отношение к ней, как, например, статьи по гигиене и общественной медицине. Часто, взбешенный, он приходил домой от цензора, рвал и метал все вокруг, скакал жаловаться к генерал-губернатору и, не добившись ничего, смирялся. Результатом же всего были страдания печени в виде обостренных припадков. Но либерализм его был какой-то односторонний. Так, например, считаясь либеральным профессором, атеистом и открытым проповедником идей великого Дарвина, что в то время было чуть ли не подвигом в провинции, он совершенно не признавал за женщинами общечеловеческих прав, считая главным и самым высоким назначением их — материнство. На съезде естествоиспытателей, кажется, в 1875 году, он читал публичную лекцию на тему: «Может ли женщина занимать одинаковое положение с мужчиной в экономическом и общественном отношении». Совершенно отвергая эту возможность и опираясь для этого главным образом на физиологию, он начал свою лекцию словами: «С тех пор как женщина грудью выкормила Христа и выходила его на своих руках, высокое назначение ее одно: быть матерью и воспитательницей будущих поколений, которые понесут свет и добро в массы...»
Этой лекцией, несмотря на блестящую репутацию лектора и его ораторский талант, слушатели, однако, остались не удовлетворены, так как женский вопрос в то время был в самом остром периоде обсуждения и все свободомыслящие элементы общества и в особенности радикальная молодежь не сочувствовали такому взгляду, считая женщину способной быть не только матерью, но и общественным деятелем и всем тем, чем мог быть мужчина.
Этот взгляд на женщину отец мой распространял и на меня. Я была его любимицей, и он много посвящал времени моему 103


От пропаганды к террору
образованию, выбирая книжки для чтения и беседуя со мной на разные темы. Когда я кончила гимназию, мы поехали за границу. Там он с увлечением знакомил меня с великими памятниками искусства, считая такое знакомство главным и необходимым основанием для того, чтобы быть европейски образованным человеком. Но этим и ограничилось мое образование. Как только я стала взрослой барышней, в первую же зиму после нашего возвращения из-за границы мы стали, по его настоянию, посещать всякие балы и выезды, стали, что называется, светскими людьми.
Усердно рассматривая памятники искусств и музеи за границей, мы ни разу не заглянули ни на одну из фабрик, и я не видала ни одного рабочего! Все внимание и наблюдательность направлена была отцом на историю европейской культуры в ее памятниках. И только раз он отступил от своей программы, позволив мне осмотреть в Вене патологический музей из воска. В Вене же я познакомилась с целым рядом знаменитостей — ученых-профессоров того времени: Брюке, Герингом и многими другими. У Брюке мы были на даче, куда профессор пригласил нас к обеду. В ученой среде, как и везде в то время, на русских смотрели с особенным любопытством и, вероятно, поэтому ученый старик пригласил по случаю нашего визита к нему много своих знакомых, в числе которых были и немецкие дамы. После довольно легковесного немецкого обеда, во время которого женщины молчали, сидя отдельно от мужчин все вместе на одном конце стола с хозяйкой, добродушной старой немкой, женой знаменитого физиолога, мужчины на другом исключительно беседовали о местных интересах среди профессоров и совсем не говорили о науке, о которой мне хотелось послушать. После обеда, за кофе, молодой Брюке (тоже ученый) и знаменитый профессор Геринг подсели ко мне и стали плоско шутить, стараясь занимать меня разговором. Они расспрашивали, правда ли, что у нас в Киеве по улицам ходят медведи, что русские круглый год не вылезают из-под снега и поэтому всегда ходят в шубах и высоких меховых сапогах. Я была еще очень молода и принимала все эти рассуждения за их настоящее мнение о России и русских и ужасно обиделась, изо всех сил стараясь объяснить им, что они ошибаются, что наш Киев чудный город, весь в садах, и зима бывает только два-три месяца и т. д. Но они делали вид, что не верят, а, может быть, 104


Раздел I, № 3
и в самом деле господа ученые были так мало осведомлены о нашей родине, они продолжали дразнить меня; к ним присоединились и их дамы, так что, в конце концов, чуть не произошло ссоры с новыми знакомыми, но старик Брюке вмешался и всех примирил, рассказав какой-то анекдот. В Берлине мы были в гостях у Виркова, который произвел на меня гораздо лучшее впечатление, нежели венские ученые. Этот живой старик много и увлекательно рассказывал из своего прошлого, отнесся ко мне серьезно, все время расспрашивал про Россию, интересовался нашими женскими гимназиями, тем, как поставлено у нас преподавание, и многим другим.
По музеям я ходила с записной книжкой, усердно записывая все то, что производило на меня особенно сильное впечатление. Хорошо помню Венеру Милосскую и то необыкновенное, или лучше сказать, тот хаос чувств, который вид этой статуи произвел в моей душе. Много лет спустя, когда я читала рассказ Глеба Успенского «Выпрямила», я вспоминала этот момент своей жизни и думала о том, как различны с ним были наши впечатления... Когда мы вошли в залу, где была Венера, меня сразу охватило сознание божественного, какое-то необъяснимое чувство, похожее на религиозный экстаз. Людей около статуи было немного, царило благоговейное молчание, которое как бы боялись нарушить присутствующие: они изредка шепотом обменивались короткими замечаниями и ходили на цыпочках, стараясь производить как можно меньше шума. «Божественная» смотрела на нас своим загадочным мраморным взором, в котором чувствовалась тайна, недоступная для нас, простых смертных!.. И от этого был и страх, и желание вечно смотреть в эти мраморные глаза, и чем больше смотреть, тем все больше они становятся живыми и вместе с тем непроницаемыми, как сама вечность. Рядом с нею я сама и все люди показались мне жалкими былинками, которым никогда не узнать того, что видят эти божественные очи!..
В гимназии мы читали Писарева, статьи Добролюбова и Чернышевского, много толковали и спорили о прочитанном, собираясь вместе, но это не носило характера правильного систематического чтения, так как собирались мы урывками и с большими промежутками. Все же это были единственные проблески духовной сознательной жизни. Дома, несмотря на атмосферу высокой образованности, вносимой ученым профессором-отцом, 105


От пропаганды к террору
никто не интересовался этими писателями, и еще менее — теми вопросами, которыми тогда занята была передовая часть общества, которые носились в воздухе и над которыми работала молодежь... Дома мать, очень неглупая хорошая женщина, была также совершенно чужда всему этому, забитая деспотизмом своего «великого» мужа. Сама она никогда и ничем не была занята, читала одни романы и даже избегала присутствовать при таких беседах, которые иногда в добрые минуты вел отец на общие, злободневные темы. Тогда и мать, и братья старались улизнуть из комнаты и заняться своими делами, несмотря на то что рассказывал отец интересно и увлекательно. Это его обижало, и он, обращаясь ко мне, его единственной слушательнице, предлагал идти с ним на прогулку, где беседа продолжалась, переходя на другие темы. Мы говорили, — говорил он, а я слушала, — о литературе, о немецких писателях, о Бисмарке, которого он считал гением культуры, и о многом другом, но никогда о нашем народе, его общине, экономическом положении и других вопросах, которыми тогда так живо интересовались лучшие русские люди. К нашим критикам и публицистам того времени отец относился свысока и игнорируя их. Я даже уверена, что он никогда не читал Добролюбова, не говоря о Чернышевском, — говорил о них с какой-то непонятной злобой. Писарева же считал недоучившимся мальчишкой и самомнительным барином, за его неуважительное отношение к Пушкину и искусству вообще. Я не смогла заикнуться о том, что мы иногда читаем этих авторов и вообще собираемся для чтения. «Пожалуйста, смотрите за вашей дочерью, — говорил он часто, обращаясь к матери, — чтобы не читала глупых книжек этих „семинаристов", — все равно вам делать нечего, изображаете с вашими детьми „святое семейство", вечно находитесь в созерцательном состоянии!»
По возвращении из-за границы для меня, как сказано выше, началась светская жизнь — то, что называется «выезжать». Ученый-профессор совмещал светские привычки с ученостью и, хотя был весьма невоздержан на язык в смысле принятого в светских гостиных этикета, очень нравился там. Его всюду приглашали, и он был желанным гостем даже в салоне генерал-губернатора. Там, окруженный генерал-губернаторской сворой в лице изящных чиновников особых поручений, адъютантов и более солидных господ, он говорил свои остроты, 106


Раздел I, № 3
а иногда и весьма едкие сарказмы по их адресу, но это сходило за живой юмор и любезность. Раз только он немного оскандалился, когда на предложение княгини Дондуковой-Корсаковой позволить мне участвовать в живых картинах, устраиваемых ею в городском театре в пользу бедных, сказал, вызывающе глядя на нее: «Дочери ученого неприлично ломаться на подмостках вместе с генерал-губернаторскими любовницами и прочей дрянью, называемой светскими львицами!..»
Немолодая, добродушная княгиня опешила, заморгала глазами и ничего не нашлась ответить на эту любезность. Опомнясь, однако, она прислала к нам одного из чиновников особых поручений, того, который считался наиболее интеллигентным, некоего Гаккеля. Этот чиновник особых поручений особенно увивался перед моим отцом, снабжал его галстуками, когда тот забывал надеть, являясь на парадный бал или раут, и вообще оказывал и мне, и ему всякие светские любезности. Приехав под предлогом визита, Гаккель долго и развязно болтал о разных городских новостях, и, уже собираясь уезжать, как бы вспомнил о своем поручении: «Княгиня очень огорчилась, — начал он, запинаясь и несколько утратив присущую ему развязность, — очень огорчилась, что вы так странно отнеслись к ее приглашению вашей дочери участвовать в картинах... Она...» «Скажите вашей княгине, — прервал отец его речь, — что она — старая дура и под носом у себя ничего не видит! Моя дочь слишком чиста, чтобы смешиваться с продажными тварями!»
Во время всего этого диалога молодой чиновник особых поручений незаметно пятился к двери, бормотал какие-то слова и, достигнув наконец выхода, весь красный бросился в прихожую где, наскоро накинув пальто и забыв трость, выбежал на улицу.
После этого прошло две или три недели, живые картины княгини имели большой успех, и в одно из воскресений мы с отцом снова поехали к ней с визитом. Княгиня встретила нас, как ни в чем не бывало — очень любезно, пожалела о том, что не я изображала «Утреннюю зарю» в ее картинах, и только когда мы подошли к ней, чтобы раскланяться, погрозила пальчиком профессору и сказала, обращаясь к какому-то старому сановнику с совершенно обнаженным черепом и двумя звездами на фраке: «Вот ученый, у которого злой язык, но хорошенькая 107


От пропаганды к террору
дочь! Поэтому поневоле приходится делать bonne mine au mau- vais jeu!»* Сановник сделал строгое лицо, пожевал губами, и хотел что-то сказать... Но мы уже стремительно летели через целый ряд комнат к выходу, наткнувшись на дежурного адъютанта и чуть не опрокинув входящую даму... Отец, видимо, боялся еще раз прорваться перед княгиней в присутствии ее гостей и в особенности строгого сановника со звездами.
Ряд выездов, балов и раутов однообразно наполнял первую зиму после нашего возвращения из-за границы. Пошлость и пустота такой жизни, сначала незамеченная, все более и более давала себя чувствовать. Целый ряд светских франтов волочился за мной, недвусмысленно намекая на свои намерения, несмотря на кулак отца, всегда готовый защитить меня. Мы были небогаты, и это знали в светском обществе; как выгодная невеста я не имела значения, поэтому большинство мужчин относилось ко мне весьма легковесно. Тогда я еще не понимала их истинных намерений, но инстинктивно чувствовала отвращение к светским франтам и их ухаживаниям. В это время случилось событие в моей жизни, о котором не могу не упомянуть. Чувствуя пустоту такого светского времяпровождения, я все чаще стала задумываться о том, чтобы добиться какой-нибудь самостоятельности, которая дала бы мне возможность переменить мой образ жизни. Редкие посещения кружков молодежи еще более укрепляли меня в этой мысли. Я снова стала больше читать и задумала ехать куда-нибудь учиться на курсы, в России или за границу. Я стала заговаривать об этом с отцом, — подготовлять почву... Наконец я однажды прямо сказала ему о своем намерении, когда он был в хорошем расположении духа. Но как только я заговорила об этом, лицо его сразу омрачилось, и он разразился целым потоком брани, осыпав меня самыми оскорбительными, площадными ругательствами. Он называл учащихся женщин развратницами, говорил, что не пустит на порог своего дома, если я вздумаю уехать учиться на курсы, грозил исколотить меня, если узнает, что я знакома с «нигилистами», и еще много оскорбительных слов говорил он мне. Мать также не сочувствовала моим «затеям», как она говорила, быть может, потому, что страшно боялась отца. Мои знакомые студенты ничем не могли помочь * Хорошую мину при плохой игре (фр.).
108


Раздел I, № 3
мне в моих планах, так как для того, чтобы ехать учиться, нужны были средства. Этих средств мне взять было негде, а навсегда рассорившись с отцом, который один только мог их мне дать, я совершенно была бы лишена возможности уехать куда бы то ни было. Тогда на сцену явился влюбленный молодой человек из «буржуев». Он предложил мне ни более и ни менее как «фиктивный брак»? В то время такие браки не были редкостью, и идейные люди пользовались этим способом для того, чтобы освободить многих девушек от их семейного ига. Но то были идейные люди! Господин этот также вздумал симулировать идею, а я была так глупа и неопытна, что поверила ему! Это было тем легче, что никто из порядочных людей — моих знакомых, не знал его. Долго спустя, когда я уже была накануне своего якобы фиктивного замужества, мой брат написал письмо И.,* в котором подробно объяснил ему, как я смотрю на свой брак с ним и чего я от него жду. Ответ И. на это письмо вполне открыл мне глаза на этого господина. Он оказался самым пошлым буржуем, одним из многих, желавших воспользоваться моим положением в своих далеко не фиктивных целях... Еще целый ряд других оракулов пришел мне на помощь, и я во время бежала накануне своей буржуазной свадьбы со всеми ее атрибутами в виде икон, подвенечного платья, положенных свадебных подарков и прочих деталей будущего буржуазного благополучия!.. Прямо, что называется, сбежала и произвела скандал не только на весь город, но и на всю губернию!.. Двери аристократических салонов закрылись для меня, отец уехал из Киева незадолго перед этим, и все мы переехали в Варшаву, где он получил место главного медицинского инспектора.
В Варшаве жизнь тиоя пошла еще хуже. Отец понемногу преображался в бюрократа: он стал любить почет, подчеркивая свое положение главного инспектора. Так, в больницах, когда он туда приезжал, звонили в большой колокол, и он этого делать не запрещал, с врачами держал себя свысока, по-на- чальнически, не отдавал им визитов, а по большим праздникам в нашу прихожую выставляли стол, клали листы бумаги и ставили чернила. Тут врачи и другие лица медицинского персонала, * Иванову. В рукописи оставлена незачеркнутой только первая буква. — Сост.
109


От пропаганды к террору
приезжавшие с поздравлениями, должны были расписываться. Он стал дорожить орденами, на которые раньше не обращал никакого внимания, и они валялись, — теперь же принимал поздравления при получении их!.. В доме поселилась экономка, хитрая невежественная полька, вмешивающаяся во все наши дела и шпионящая «генералу». Я между тем познакомилась кое с кем из рабочих и польской молодежи. Надо заметить, что поляки в то время вообще ненавидели русских и в особенности военщину, так как эти господа под видом «обрусения» не только всячески теснили их, но прямо издевались над ними, считая себя властелинами королевства Варшавы... Польские кружки, как светские, так и другие, сторонились от русских чиновников, которых ненавидели и презирали не менее военных. Даже в магазинах в то время никто по-русски не разговаривал, и приказчик или приказчица совершенно переменяли вид и тон, когда с ними заговаривали по-польски. Я же еще с детства научилась говорить на этом языке, так как у нас в Киеве в то время было очень много поляков, — все мои лучшие подруги были польки.
Мои новые знакомые стали иногда заходить ко мне, и экономка, заметив это, каждый раз шпионила отцу. Она дошла до того, что перехватывала и читала мои письма и записки. Когда я сказала об этом отцу, он набросился на меня с кулаками, кричал, что это ложь, что выгонит из дома того, кто будет непочтителен к нашей, как выразился, общей «благодетельнице» — госпоже Д. После одного такого бурного разговора с отцом, дошедшего чуть не до побоев, я ночью уложила в чемодан кое-какие вещи и вместе с бонной сестры навсегда уехала из родительского дома так, что никто не видал. Я поехала в Киев, где у меня были кое-какие знакомства среди молодежи и среди них студент-математик Иван Петрович Ю[венальев]*
В Киеве я сразу нашла себе место учительницы у богатых евреев Френкель. Я сделала это не только для того, чтобы жить самостоятельно, но и для того, чтобы накопить денег на поездку *Был выслан в 78 г. вместе с партией студентов, которые в Москве устроили демонстрацию, во время которой произошло побоище в Охотном ряду. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.) См. примеч. 4 к док. № 6.
110


Раздел I, № 3
в Москву и поступить там на высшие женские курсы в том же году, осенью.
У Френкель я занималась с моей ученицей определенные часы, остальное время оставалось в моем распоряжении, и я с жадностью накинулась на чтение. Ю., или как его звали в кружках «профессор», за его большую эрудицию, усердно помогал мне в этом, снабжая книгами по политической экономии, общины и другим вопросам, и руководил моими занятиями. Он часто заходил ко мне, и мы беседовали обо всем том, что давно уже интересовало меня, и чего я была лишена в отчем доме. Под влиянием прочитанных книг я стала о многом думать, но, прежде всего, мне хотелось совершенно переменить жизнь, отряхнуть прах от ног своих и навсегда уехать из Киева. Пока я еще ничем иным не интересовалась. Я изредка посещала кружки: там говорили о хождении в народ, о пропаганде, самоусовершенствовании личности и других жгучих вопросах того времени, но я не скажу, чтобы сходки эти и все эти речи производили на меня цельное впечатление. Я считала себя такой невежественной по всем этим вопросам, и в голове моей не сложилось еще ничего определенного. Я слушала и тех, и других, и мне казалось, что каждый из ораторов прав по-своему. И я продолжала жить у Френкель и копить деньги на отъезд.
В Варшаве между тем разнесся слух, что я с кем-то бежала, вообще моему отъезду придали романическую окраску и в таком духе напечатали в «Курьере Варшавском». Отец прислал угрожающее письмо, но в конце концов написал, что примирится с фактом моего отъезда, если я соглашусь поселиться вместе с матерью и младшей сестрой в Киеве. Они вскоре действительно приехали туда, но я планов своих не изменила и через некоторое время выехала в Москву.
Это случилось в 1877 году в августе. На вокзал меня провожали мать и сестра: они плакали и уговаривали вернуться, если мне в Москве не понравится. Но я чувствовала себя неизмеримо счастливой, покидая Киев. На душе у меня было легко и радостно и было совестно своей радости, которую я старалась скрыть от огорченной матери, переговариваясь с нею из окна вагона о разных разностях. Я радовалась сознанию, что еду на свои заработанные деньги, что я самостоятельна и буду учиться на курсах! На одной из станций, не доезжая до Курска, в вагон вошел молодой человек среднего роста, белокурый; выбрав 111


От пропаганды к террору
место на лавке против меня, он сложил багаж и вышел из вагона. Я приняла его за рабочего или носильщика. После третьего звонка он снова пришел, вместе со старушкой, которая усиленно дышала, едва переводя дух. Усадив ее поудобнее, он вынул книгу и занялся чтением, не обращая уже больше внимания ни на нее, ни вообще на кого бы то ни было из бывших в вагоне. Какой-то парень попросил у него закурить папиросу, он молча исполнил его желание и снова уткнулся в книгу. Старушка, видимо, скучала и, как казалось, очень желала заговорить со мной, но боялась помешать ему разговором. Через некоторое время мы все-таки разговорились с нею, и она мне сообщила, что они с сыном едут в Москву. Он — студент Петровской земледельческой Академии — Шрамков, возвращался в Академию, она тоже ехала в Москву с тем, чтобы поселиться там вблизи сына. Через некоторое время мы разговорились и с Шрам- ковым.* Он рассказал мне много из жизни Академии, говорил о московских кружках, члены которых занимались кто пропагандой среди рабочих, а кто исключительно наукой, изучением самых основ народничества. Сама программа тогдашних народников, по его словам, подверглась некоторому видоизменению, как об этом я уже слышала в Киеве. Периодическое хождение в народ, как оно практиковалось раньше, подверглось критике. Теперь считали, что в народе надо жить в виде фельдшера или фельдшерицы, учителя, учительницы, акушерки, волостного писаря и т. д. Живя в деревне и будучи практически полезным крестьянам, следовало вести пропаганду социализма не на западноевропейский лад, а опираясь на конкретную почву народных интересов, основанных на наших русских деревенских условиях.
«Для того, чтобы целесообразно вести пропаганду среди народа, нужно многому учиться, много знать, нужно знать условия нашей крестьянской жизни, хорошенько изучить экономические и исторические основы жизни нашего народа, чтобы целесообразно вести нашу пропаганду, иначе не добиться ничего», — говорил Шрамков. «Периодические хождения в народ совершенно бесполезны, я считаю их даже вредными, к тому же многие делают это так неумело! Я вам расскажу примеры...
*Умер, бросившись под поезд на полустанке в Петровско-Разумовском. (Примеч. С. А, Викторовой-Вальтер. — Сост.)
112


Раздел I, № 3
Одна из наших радикалок отправилась в деревню под Москвой и стала пропагандировать социализм. Поселилась она там временно как простая крестьянка и работала, как все бабы. Однажды ей понадобилось вытащить из колодца ведро воды, и так как она близорука, то надела на нос пенсне. Боже мой, какую сенсацию вызвало это среди баб! Вся деревня сбежалась смотреть на чудо! Казалось бы, что тут особенного: не видит человек и надел очки... между тем это совершенно меняет настроение, и бабы уже с насмешкой смотрят на такую пропагандистку, будь она семи пядей во лбу! Тут целая психология, к которой нужно примениться!..»
Много еще толковали мы со Шрамковым о книгах, которые следовало прочесть, о высших женских курсах в Москве. Он мне советовал поступить на Лубянские курсы с естественноматематической программой, считая их более подходящими для меня. Про курсы профессора Герье с литературно-исторической программой сказал, что эти курсы устроены для богатых и светских барышень: «Идейным женщинам такие курсы дадут слишком мало, — говорил он. — Ведь эти философия, всеобщая история, литература и даже русская история ни к чему для партийного человека. Такому человеку необходимо общее образование и весьма солидное, но он может его гораздо лучше добиться самостоятельно, читая книги по выбору и придерживаясь системы. Естественные науки — другое дело. Тут нужен опыт, нужны эксперименты, трудно устроить это дома и стоит дорого. Но естественные науки расширяют общий кругозор, они необходимы для людей, работающих в деревне в качестве интеллигентов. Возьмите ботанику, например, — она незаменима для сельской учительницы так же, как и зоология... и др.»
Так, беседуя, мы незаметно доехали до Москвы. Мы выходили на станциях, обедали и пили вместе чай и все время говорили. У меня было чудное настроение, высокий подъем духа. После довольно уединенной жизни у Френкелей живая беседа с таким интеллигентным и не слишком прямолинейным человеком точно живой водой спрыснула меня. Мой киевский приятель Ювенальев был слишком теоретик, слишком учен для меня: недаром его звали «профессором»! Этот же полный жизни юноша как-то сразу заговорил о том, о чем я давно думала, взял, что называется, настоящий тон для нашей беседы. Старушка 113


От пропаганды к террору
мать также оказалась простой и весьма неглупой. Она не стесняла нас, — наоборот, оживляла наши беседы, вставляя некоторые ценные замечания из своего жизненного опыта.
В Москву приехали днем. Подъезжая к ней, мы отправились на площадку, чтобы лучше полюбоваться Белокаменной, и она предстала перед нами во всей своей азиатской красоте. Огромный город раскинулся на необъятном пространстве, весь сиял бесчисленными куполами церквей, над которыми высился большой круглый купол Христа-Спасителя. Вдали тянулся белый пояс Кремля! Листья на деревьях бульваров и садов были еще свежи и блестели, переливаясь на солнце разнообразными световыми пятнами.
Получив багаж, мы поехали на двух извозчиках в Петровско-Разумовское, так как и мне нужно было ехать туда же, чтобы отыскать брата. Мы могли бы поехать в Разумовское поездом и, доехав до полустанка, откуда было версты две до Академии, взять там извозчика. Но нам не хотелось ждать, а главное — Шрамкову хотелось показать мне Москву. Москва вблизи показалась мне грязной с ее кривыми переулками и плохо замощенными улицами. Народ на улицах сновал во множестве, и все больше простой: разные ремесленники, бабы и много деревенских. Уличное движение было какое-то хаотическое, беспорядочное, так что наш провинциальный Киев казался гораздо культурнее, а жители — цивилизованнее московских.
Проехав Бутырки с их невозможной мостовой, мы достигли, наконец, района академических владений. Дорога пошла вдоль бесконечных зеленых аллей, и среди этого моря зелени обозначилось вдали красивое здание Академии с ее выпуклыми стеклами окон, блестевшими на солнце, и тихим старым парком из вековых деревьев. Ферма, постройки для служащих в виде флигелей казенного типа и церковь со всех сторон окружали главное здание. Навстречу нам ехала линейка, обдавшая нас целым столбом пыли. Шрамков назвал ее «ковчегом» и, поравнявшись с нею, остановил извозчика. Линейка также остановилась, и оттуда вышло к нему несколько славных молодых людей, с хорошими открытыми лицами, в рубахах и высоких сапогах. Все они обступили его. Это были студенты, отправлявшиеся в город. Они сообщили адрес брата, жившего в двух верстах от Академии, в сельце Владыкине, причем один из них предложил даже проводить меня туда.
114


Раздел I, № 3
Распрощавшись со Шрамковым и его матерью, я отправилась со студентом на том же извозчике во Владыкино.
Владыкино — небольшая деревенька на горе, с церковью у самого въезда, окруженного сельским кладбищем. Десятка два изб кучей сгрудилось среди единственной улицы, за овинами блестела речонка. Тут лагерем расположен был полк, и солдаты постоянно попадались на глаза. Некоторые валялись в тени у изгородей, другая группа в одних рубахах и без портов, лениво двигалась от речки, третьи, сидя под березой, играли в засаленные карты. Крестьян, наоборот, не было видно совсем. Мы скоро нашли избу Аксиньи, куда мне дан был адрес. В избе не было никого, но где-то близко говорили и горячо спорили. «Они здесь», — сказал студент, с которым я приехала, показываясь у двери. Мы перелезли через низкий плетень и очутились на соседнем дворе. Там, под тенистым деревом, за столом, на котором был самовар, сидело многочисленное общество молодежи: среди них я увидела и брата. На краю стола, у самовара разливал по кружкам чай довольно пожилой крестьянин: это был хозяин двора, Филипп Михайлович. Он потчевал чаем молодую артель жнецов-добровольцев, состоявшую главным образом из студентов Петровской Академии. В числе жнецов были, впрочем, и другие, а также несколько женщин.
Филипп был тем, что называлось тогда, обрадикалившимся мужиком. Кто занимался его радикальным воспитанием, — я не знаю, — я уже застала его таковым, и с тех пор он не менялся. Также не могу сказать, насколько искренен был его радикализм. Человек он был, во всяком случае, безусловно, порядочный и никого никогда не выдал, хотя многое знал и много лет подряд служил социалистам.
Правда, он не чужд был некоторых корыстных целей, но это было результатом влияния на него жены, отвратительной бабы, пилившей его день и ночь за его знакомство с радикалами. После разгрома московских кружков в 1879 году Филипп, так же как большинство из радикалов, был выселен из Москвы. Его выслали в город Кадников Вологодской губернии. Он всем без исключения говорил тиы, называя каждого по имени и отчеству или просто по имени, причем никогда не путал имен. Приходилось удивляться его необыкновенной памяти на этот счет, так как он знал и имел дело со множеством людей. Филиппа вообще все очень любили и готовы были в свою очередь быть 115


От пропаганды к террору
полезными ему. Он также любил всех нас, а к некоторым относился даже с благоговением и нежностью. Так, например, он обожал Адриана Михайлова, Валериана Осинского и Александра Михайлова, которого, как и все, звал «дворником» ,2 так как не знал его имени. Но в особенности любил Адриана и считал за великую честь, когда кто-нибудь из этих людей заезжал к нему во Владыкино. В таких случаях он имел необыкновенно таинственный вид. Приезжая в город, он всегда привозил мне крынку молока, заткнутую тряпицей, или пяток яиц и говорил, усиленно дыша и радостно улыбаясь: «Молочка привез тебе, Софья Александровна, и новость привез, хорошую новость!». «Что скажешь, Филипп Михайлович?» — бывало, спросишь его. «Погоди, погоди, скажу!» И он еще некоторое время молчал, возился с молоком, потом говорил задыхающимся шепотом: «Адриан приехал! У меня сидит во Владыкине... Велел тебе туда быть... сам не может к тебе приехать. Он от поезда до поезда — дальше едет!»
Иногда случалось, что Адриан тут же, при нем приезжал ко мне, несмотря на его таинственные предупреждения. Тогда Филипп, не говоря ни слова, отходил к сторонке, наливал себе чаю и молча пил, сидя в отдалении, пока мы разговаривали. Дождавшись, когда мы кончим, он говорил, любовно глядя на Адриана: «Ты не думал в город ехать-то, видно пришлось-та- ки!» Потом молча забирал пустые горшки от молока и, осторожно ступая, выходил из комнаты, прощаясь на ходу. Он был большой конспиратор, что и подчеркивал, усиленно старался служить социалистам, — его изба была местом склада для ре^ волюционных изданий и других предметов. Знаменитый «Варвар» ? вместе с пролеткой и сбруей также не раз находился на попечении Филиппа Михайловича, и устраивал он это так конспиративно, что ни одна душа не догадывалась, включительно до его сварливой и всюду сующей свой нос бабы.
Рядом с Филиппом сидел петровец Александр Михайлович Люцернов.* Это был плечистый, коренастый человек с большой бородой и густой шапкой волос над невысоким лбом. Он был одет в холщовую рубаху с расстегнутым воротом, такие же *Был сослан в 1879 году в г. Кадников Вологодской губ. Вернувшись оттуда через несколько лет, заболел и умер года три тому назад в лечебнице для душевнобольных. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
116


Раздел I, № 3
холщовые штаны и ходил босиком. Говорил басом, отрывисто отчеканивая слова по-новгородски, откуда происходил родом. Товарищи для сокращения звали его «Михайлычем». Помню, что костюм и вся его фигура с густыми всклокоченными волосами и в особенности его босые, довольно грязные ноги произвели на меня некоторое впечатление. Я подумала: и зачем только человек ломается! Потом, познакомившись с ним ближе, я убедилась, что у него не было и тени ломания или чего-нибудь искусственного: это была сама скромность и простота.
Он был сыном сельского священника, вырос среди крестьян, прекрасно знал крестьянскую нужду и готовился служить народу. Условия нашей русской жизни потом изломали его, и он сошел с жизненного пути, не сделав ничего того, к чему стремился, как это было и со многими. Как много погибло в неизвестности хороших русских людей, скромных и преданных народу. О них никто даже ничего не слыхал, хотя они были не меньшими героями духа, всегда просто и беззаветно готовыми идти на подвиг, как и те, которых потом узнала вся Россия!
Заметив, что я смотрю на его ноги, он сказал: «Что, городская барышня, вам не нравится мой костюм? Ничего, привыкайте! «Митька! — позвал он мальчика-подростка, который баловался с Филипповым и ребятишками, — подогрей-ка самовар, да живо мне поворачивайся, надо барышню с дороги чаем угостить! Самовар потух-то!» «Митька» оказался его братом. Он выписал его к себе из деревни, чтобы облегчить отца, у которого, кроме этих двух сыновей, еще много было детей. Он отдал его в семинарию и в настоящее время отец Дмитрий где-то священствует.
Михайлыч еще долго дурачился передо мною: тушил папиросы о свои голые пятки, бегал взад и вперед и говорил какую-то чепуху с самым серьезным видом.
— Что, Михайлыч, все штуки свои показал, — сказал подошедший юноша, бледный и худой, с необыкновенно вьющимися волосами на голове. Волосы у него вились кольцами, точно нарочно завитые парикмахером.
— Ничего, пускай привыкает, — говорил Михайлыч, уже сидя на земле и окруженный ребятишками, которые весело смеялись над его вывертами. — Мотя! Ты кто такой! — спрашивал он у маленького сынишки Филиппа.
— Я — диликал, — шептал Мотя, пристально глядя в глаза Михайлычу.
117


От пропаганды к террору
Михайлыч заливался самым искренним смехом. Подняв на руках Мотьку и подбрасывая его, он приговаривал: «Молодец, молодец радикал!»
— Будя, Михайлыч, — сказал Курбатов, довольно красивый петровец, — надоел уж!»
Курбатов, носивший кличку «Князя», был очень находчивый малый, великолепно выручавший товарищей при частых обысках, которые в то время постоянно производились в Петровской Академии. Он так искусно умел, что называется, заговаривать зубы жандармам, производившим обыск, так с ними бывал любезен, что те разевали рты, подобно бессмертной вороне в басне Крылова, у которой из клюва вывалился сыр. Правда, в те времена московские жандармы и сами были гораздо наивнее и проще, нежели теперешние, прошедшие школу современных заплечных дел мастеров. Однажды Курбатов так заговорил жандармов и разлюбезничался с ними, угощая чаем с ромом, что товарищи успели не только спрятать все лишнее, но даже закопать кое-что в землю поблизости от своего жилища. К сожалению, я совершенно потеряла из виду Курбатова и не знаю, что с ним сталось. Если не ошибаюсь, он также был сослан после убийства шпиона Рейнштейна в Москве, в 1879 году.
Человек с необыкновенно вьющимися волосами был Сергей Александрович Ламони. На первый взгляд он показался мне чрезвычайно напыщенным, даже самомнительным. Но это первое впечатление было совсем не верно. Впоследствии я близко узнала Ламони, так как мы некоторое время жили вместе на одной квартире, и я должна сказать, что из целого ряда лучших людей нашего поколения Сергей Ламони занимал не последнее место по искренности убеждений, обширности знаний и тому вечному стремлению послужить общественному благу, каким отличались многие из людей того поколения. По своему умственному складу это был маленький философ, — говорю маленький, так как он тогда еще был очень молод, — вечно добиравшийся до сути жизни. Подобно апостолам, верившим, что катастрофа Страшного Суда настанет еще при их жизни и что праведники и грешники будут отделены друг от друга судьею праведным и справедливым, Ламони верил в осуществление социалистического строя не как в идеал будущего, к которому нужно стремиться, а как в нечто осуществимое 118


Раздел I, № 3
в самом ближайшем времени. Он считал русский народ с его общинным строем вполне готовым и предрасположенным воспринять и осуществить социалистические формы жизни. Задачу русской интеллигенции видел в том, чтобы, живя среди крестьянства и совершенно слившись с ним, основываясь на народной нужде и праве крестьян пользоваться всей землей, постепенно открывать ему глаза. Только такую роль он отводил интеллигенции, и, считая ее в нравственном отношении неизмеримо ниже народа, он на первый план ставил нравственное усовершенствование личности, и это было главною целью его самого. Над этим он много думал, к этому стремился. Он так и погиб в борьбе с одолевшими его сомнениями, жертвой противоречий между жизнью, с одной стороны, и своими стремлениями к идеалу, с другой. Я твердо уверена в том, что этот юноша не сыграл выдающейся роли в Русской Революции только потому, что слишком преждевременно сошел в могилу, не встретив дружеской руки, которая направила бы его к здоровой деятельности для народа и помогла бы ему разрешить его сомнения и колебания относительно несовершенства собственной личности. Сергей Александрович застрелился в Саратовской губернии, в имении своего друга Бориса Андреевича Малышева, куда поехал гостить.*
Еще был тут Василий Николаевич Игнатов, красивый человек с высоким белым лбом, рыжеватой шапкой волос на голове и необыкновенно выразительными, полными огня, темными глазами. В тот момент, когда мы со студентом, моим спутником, подошли к собравшимся здесь, Игнатов рассказывал подробности о возмутительной расправе Трепова с заключенным в доме предварительного заключения — Боголюбовым (Емельянов).4 Прошло много лет, но я до сих пор помню, как горели его глаза и дрожал голос, когда он сообщал эту свежую тогда новость. Наш приход не смутил его: он говорил долго и, рассказав все, что знал, ушел в избу, как будто стесненный присутствием незнакомого человека, т. е. меня.
Мы впоследствии сошлись с ним на «деле». Он был чрезвычайно энергичен, жизнь так и била в нем ключом. За что принимался, — вкладывал всего себя, не рассуждая и не оглядываясь.
*С. А. Ламони застрелился в 1880 году. (Примеч. С. А. Викторовой- Валыпер. — Сост.)
119


От пропаганды к террору
Был идеально бескорыстен — все, что имел, отдавал на дело и товарищам по делу. Он познакомил меня со многими революционными работниками, стараясь привлечь к самой кипучей деятельности, несмотря на то что я не прочь была бы еще поосмотреться и попривыкнуть к новой жизни. Но он заражал меня своей живостью и действовал сильной волей, проявлявшейся даже в мелочах. При этом был образован и начитан, хотя, кажется, не окончил никакого учебного заведения, кроме гимназии. Он сразу выработал для меня целую программу чтения, приносил книги, и часто просиживал целые вечера, дебатируя на разные теоретические и злободневные темы. При всей живости ума это был человек замкнутый по характеру. Своего внутреннего, того, что составляет святая святых, он не открывал никому, и, несмотря на нашу с ним относительную близость, я все-таки не могла хорошо узнать его.
Из женщин тут были: Александра Семеновна Ивановская и «Рыжая Паша», по фамилии — Качка,5 — та самая, которая потом судилась за убийство студента Боярышевского. Была еще одна медичка из Петербурга, фамилии не помню, с двумя детьми. Один из этих детей, так называемый «Цапка», был настоящий маленький революционер, все на своем пути разрушавший. Не скажу, чтобы эти его революционные свойства были утешительны для совместной жизни, так как он разрушал все, включительно до выпускания перьев из подушек и систематической порчи башмаков и сапог. У Ламони он вырывал из книг целые листы, чем приводил в отчаяние бедного философа. Пришедшие с поля женщины: Александра Ивановская* и Паша** одеты были в ситцевые платья и повязаны красными бумажными платками. Ноги у обеих также были босы.
Ивановская, или как ее все звали — Семеновна, имела очень симпатичную наружность и сразу понравилась мне простотою, с которою относилась ко всем окружающим. Она сразу взяла со мной самый дружеский тон, повела в избу, дала умыться. Она всем товарищам говорила ты, что мне ужасно понравилось, * Сослана была в Сибирь в 1879 г. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
**По суду оправданная за убийство студента Боярышевского и признана психически ненормальной. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
120


Раздел I, № 3
и вообще держала себя со всеми одинаково просто и задушевно. Чем больше я потом узнавала ее, тем больше она нравилась мне. В ней было что-то, чего я не встречала раньше у других. Самая наружность ее действовала как-то успокаивающе. Лицо ее нельзя было назвать красивым, но было в нем что-то необыкновенно привлекательное. Уроженка Тульской губернии, дочь сельского дьякона, Семеновна похожа была на крестьянскую девушку. Довольно высокая, белая, с прекрасными серыми глазами, она считалась в нашем кружке красивой, так же как и две ее сестры: Паша и Даша, о которых скажу впоследствии.
— Семеновна — хороший человек, — говорили мне про нее со всех сторон.
Прасковья Качка — рыжая Паша — еще недавно примкнула к кружку. Ее отчим, Егор Иванович Битмит, которого в кружке звали «агличем», «англичанином» или «Егором», поселил ее среди товарищей с тем, чтобы приучить к умственному труду и сознательной жизни. Он советовал ей готовиться к экзамену на сельскую учительницу и так как сам в то время жил у нас во Владыкине, то занимался с нею по некоторым предметам; то же делали еще некоторые из студентов. «Англичанина» очень уважали в нашем кружке. Глеб Успенский описал его в одном из своих рассказов. Он, так же как и весь московский кружок, был сослан по делу Рейнштейна, кажется, в Вологодскую губернию в 1879 году, откуда перебрался за границу.
Рыжая Паша производила странное впечатление. В ней не было простоты Семеновны, наоборот, она вся была какая-то деланная. Когда я познакомилась с нею — я убедилась и в том, что Паша нисколько не интересовалась всем тем, что для нее придумал отчим. Учиться она не любила, к будущему экзамену относилась совершенно равнодушно, к тому, чтобы сделаться сельской учительницей — также. Зато любила всякие сильные ощущения и чрезвычайные происшествия. Так, например, она все время, пока мы жили во Владыкине, мечтала об обыске... и как только наступал вечер, говорила, обращаясь ко мне или Александре с блестевшими от волнения глазами: «Как хорошо, если бы сегодня ночью к нам пришли с обыском!..»
— С ума сошла, что ли? — спокойно замечала Семеновна. — Что ж в этом хорошего! Видно, не учили еще тебя!..
121


От пропаганды к террору
Но Паша не унималась. Она томилась не на шутку и надоедала нам своими мечтаниями об обыске. «Что же у вас не делают обыска! Когда же приедут жандармы с обыском!» — приставала она каждый вечер, точно помешанная.
Наше чаепитие под березой продолжалось довольно долго. Беседа велась с перерывами, во время которых раздавались шутки и смех. Наконец Филипп перемыл кружки, снес все в избу и предложил отправиться в поле доканчивать жнитво. Все сразу поднялись, взяли серпы и отправились. Мне также предложили идти жать и дали серп. Брат попробовал было заметить, что кабы я не порезалась, так как не умею еще обращаться с серпом, но все единогласно запротестовали против этого, а Михайлыч сказал: «Эка важность, не сахарная, авось не развалится... Все мы не умеем!»
Придя на поле, мы очень усердно принялись за работу. Кроме нас, в поле было много работников-крестьян. Каждый возился на своей полосе. Белые и красные платки баб красиво выделялись среди золотого моря колыхавшихся стеблей спелой ржи. Мужики в одних рубахах быстро действовали серпами, подвигаясь все дальше и дальше вдоль своих полос. Работа кипела. Наша компания также энергично принялась за дело. Около меня стоял Филипп и учил, как обращаться с серпом, с другой стороны жал Ламони, рядом с ним — Михайлыч. Последний и тут продолжал шутить, чем приводил соседей в веселое настроение, всех, кроме Сергея Ламони, который сосредоточенно углубился в свое дело. Лицо его было чрезвычайно серьезно, и он несколько раз замечал мне, чтобы я ему не мешала: «Отходите от меня, а не ко мне, — говорил он с досадой, — право, барыня, вы не умеете и серпа держать в руках!..»
Я действительно, не умела и, кроме этого, скоро почувствовала невыносимую боль в спине от непривычки и усталости с дороги. Но мне не хотелось отставать от других, и я старалась изо всех сил. Михайлыч вероятно желая поддержать и ободрить меня, сказал, обращаясь к Сергею:
— Сам-то ты на ладан дышишь, генеральский сынок, куда уж тебе других учить!
Сергей, нисколько не обижаясь на слова Михайлыча, продолжал молча жать, обливаясь потом и наступая на меня со своим серпом. Кто-то порезал себе руку. Позвали Семеновну, которая обмыла рану и ловко завязала больной палец. Она лучше всех 122


Раздел I, № 3
умела жать и учила других. Василий Игнатов тоже пришел на поле с книгой и уселся под сложенными снопами. Солнце уже заходило, обливая мягким теплом почти сжатую ниву. Некоторые из крестьян, покончив со своими полосами, подходили к нам, кто воды испить, кто так побалагурить или покурить. Бабы посмеивались, глядя на нас. Особенно добродушно смеялись они над Сергеем Ламони и надо мной, а Михайлыч еще подзадоривал их и говорил, немного заикаясь, своим отрывистым басом: «Вот бабы, глядите, какая парочка работает: генеральский сын и генеральская дочка! А вы, дуры, и не знали!..»
— Будет, Михайлыч, оставь, уже завел свою шарманку, — подошла Семеновна, — Сергей отлично работает, Соня тоже выучится!..
Но Михайлыч продолжал подтрунивать над нами и рассказывал любопытствующим бабам генеалогию наших предков.
II
Я быстро привыкала к новой жизни в нашем кружке и с каждым днем все более и более сходилась с новыми товарищами. После буржуазной жизни в семье и в доме Френкель на меня точно сразу пахнуло свежим воздухом. Правда, вначале я недоверчиво присматривалась к новым людям, особенно к мужскому персоналу. Их необыкновенная деликатность, внимание к моей личности, казавшейся мне такой неинтересной для них, вызывало в моей уже испорченной буржуазной средой душе смутные подозрения на их счет. Я не считала тогда возможным такое бескорыстное, чисто братское отношение, каким все они сразу окружили меня, и думала, что за душою, непременно, должно скрываться то, что на светском языке называется ухаживанием. Я долго носилась с этим и однажды сказала о своих сомнениях Семеновне. Она серьезно поглядела на меня своим светлым взглядом и, задумавшись, сказала: «Брось думать, девушка... Это у тебя от буржуазной жизни осталось, от барской. Случается и у нас, тогда мы сначала пристыдим и, если не поможет, — совсем от себя удаляем такого человека...»
Так как погода стояла хорошая, мы почти всю осень проводили на воздухе. Занимались полевыми работами, копали картошку, гуляли, ходили по соседним деревням и заводили 123


От пропаганды к террору
знакомства с крестьянами. Некоторым из них, более сознательным, раздавали брошюрки и дешевые книжки. Состав нашего кружка часто менялся: некоторые исчезали — уходили на «работу» куда-нибудь на ближайшие фабрики или уезжали подальше в деревни для пропаганды. На их место приходили новые, поселялись у нас, и таким образом мне приходилось сталкиваться с все большим числом очень интересных людей. Любимым местом наших прогулок была Петровка, с которой велись беспрерывные деловые сношения. Там на Выселках жили студенты. Они занимали отдельные дачи и жили целыми коммунами. Нужно заметить, что тогдашняя Академия представляла собой что-то вроде демократической республики. Все вопросы внутренней жизни сообща обсуждались на сходках, где целиком присутствовала почти вся Академия, и решались общими постановлениями. У студентов была собственная студенческая библиотека, касса взаимопомощи, из которой щедро оделяли ссыльных и заключенных, и разные другие коллегиальные учреждения. Формы студенты не носили никакой, и их распознавали только по демократическому виду и высоким сапогам.
Устраивались в Академии и другие сходки, не только студенческие, о чем скажу в свое время.
Я познакомилась на Выселках со многими выдающимися из петровцев. Многие из них уже умерли, некоторые исчезли из вида, высланные из Москвы, некоторые составили себе имя своими трудами по статистике, общине и другим вопросам. Все они были народниками, причем некоторые — лавровцы — отдалились от всякого практического дела, разрабатывая научноэкономические, аграрные и другие вопросы.6
Собираясь в Петровке, мы любили кататься на лодках, пели тогдашние революционные песни. Много бывало там серьезных бесед на разные темы, много шуток и веселого смеха. Я с захватывающим интересом прислушивалась к спорам и читала книги, о которых упоминали. Все это оказывало на меня огромное влияние, и я стала мало-помалу ориентироваться и вырабатывать себе план для своей будущей деятельности. Еще в Киеве в последнее время я часто думала о том, чтобы, сделавшись сельской учительницей, поселиться среди народа. Теперь, под влиянием всех этих бесед, я чаще стала останавливаться на этой мысли. Я с жадностью набросилась на «Вперед» Лаврова, 124


Раздел I, № 3
его «Исторические письма»,7 познакомилась с его знаменитой теорией общественного долга. Все это произвело колоссальный переворот в моем уме и взглядах на жизнь. И под влиянием прочитанного и людей, которые окружали меня, я часто думала о том, как многого не достает еще мне, насколько сама я несовершенна и все еще раба буржуазных привычек. Так, например, кроме упомянутого выше предвзятого взгляда моего на людей чистых и прекрасных, я еще долго не могла отделаться от разных мелочей. Я видела, как около меня живут товарищи, доведшие свои потребности до минимума, не имевшие не только никаких удобств, но умышленно отказывавшие себе во всем, отдавая другим даже то, в чем сами нуждались. Мне же не нравилось спать без тюфяка, как это делали другие, мне нужна была подушка, одеяло, белый, а не черный хлеб. Меня глубоко трогала эта простота, этот рахметовский образ жизни, но сама я не была еще способна примириться со всем этим, и было ужасно совестно перед товарищами, которые, замечая это, старались с необыкновенной добротой, сколько могли, доставлять мне некоторые маленькие удобства.
Так прошло полтора месяца, и наступала глубокая осень. Жить во Владыкине стало неприятно. Все наши студенты вернулись к своим занятиям, приезжих также более не появлялось, и мы остались одни женщины: Паша, Семеновна и я. Семеновна также собиралась куда-то уехать, поджидая только известий от сестры Даши, которая в это время находилась в тюрьме.
Лили холодные беспрерывные дожди, деревья ближайшей рощи совсем оголились, а сама она как-то отодвинулась от нас, как будто уходила... В избе было холодно, неуютно и собрались все домашние Филиппа Михайловича. Туда же забрали теленка, овцу, поросят. Пелагея — жена Филиппа — ругалась, нисколько не стесняясь нашим присутствием, двигала ухватами, колотила младших ребят. Я ждала только денег из дома (отец согласился присылать мне 25 р. в месяц), чтобы перебраться в Москву и поступить на курсы. Получив повестку, я, не медля больше, отправилась туда искать себе комнату, которую скоро и нашла у Красных Ворот в маленьком тупике. Комната была на самом верху трехэтажного деревянного дома и сдавалась какими-то мещанами — мужем и женой, занимавшими весь верх под номера, которых было восемь или девять. Коридор был
125


От пропаганды к террору
грязный, запах в нем какой-то специфический и крайне неприятный. Жильцы также все были какие-то сомнительные, молчаливые и нечистоплотные. Сама хозяйка — здоровенная баба, такая же сварливая, как и наша владыкинская Пелагея, целый день возилась на кухне и ругалась то с мужем, который был вдвое меньше ее ростом, то с забитой работницей Аксиньей, истеричкой, которую она называла порченой, так как та не выносила икон. Когда впоследствии к нам в номера приносили «Иверскую», что случалось довольно часто, она принималась неистово кричать и прятаться. Однажды, прячась, Аксинья буквально влезла в не совсем еще остывшую печь и затворилась в ней заслонкой.
Но я не замечала всей жалкой обстановки моего нового жилья. Я была так счастлива, когда, устроившись в своей комнатке, разложила книжки и все принадлежности для занятий, что, казалось, лучше нельзя было и желать. Я горела нетерпением поскорей поступить на курсы, окунуться в новую жизнь, встретиться с новыми людьми. Я навсегда, навеки сбрасывала с себя все старое, искренно хотела забыть свое буржуазное прошлое и начать жизнь сначала. Вся та хорошая молодежь, с которой я уже успела познакомиться во Владыкине и Петровке, усердно помогала мне в этом. При их помощи я обложилась книгами, брошюрами, отдельными оттисками журнала «Вперед» и искренно хотела работать, работать для того, чтобы все свои силы отдать народу. Пока я остановилась на том, чтобы сделаться народной учительницей, и для этого поступила на курсы, где, главным образом, желала заняться естественными науками, нужными мне как для того, чтобы получить общее развитие, так и для того, чтобы, будучи учительницей, я могла не только учить грамоте ребят, но и отвечать на все разнообразные вопросы, задаваемые детьми, в особенности в деревне, среди природы. В то время многие разделяли мой взгляд и серьезно готовились к высокому назначению сельской учительницы.
В 1877 году, когда я приехала в Москву, вся передовая молодежь принадлежала к народникам. Программа партии была уже выработана и, как известно, заключалась в том, чтобы, селясь среди народа и занимаясь какой-нибудь профессией, постепенно переходить к агитационной деятельности в смысле социалистической пропаганды, опираясь на права народа на всю землю, которую он и должен взять путем Социальной 126


Раздел I, № 3
Революции. Но революция рисовалась как идеал будущего. Пока же надо было много и неустанно работать среди народа, чтобы приготовить его к будущему социалистическому строю, что и было целью революционеров, и для чего многие из них бросали университеты, отказывались от образования и всяких личных благ.
Поступив на Лубянские курсы, о которых мне еще дорогой говорил Шрамков, я очень скоро убедилась в том, что атмосфера здесь была совершенно иная, нежели среди наших радикалов. Учащиеся барышни оставались по-прежнему лишь барышнями, несколько изменив светские приемы и ухватки на более подходящие к новой среде. Они щебетали в перерывах между лекциями, по-институтски «обожали» профессоров, за которыми ходили целыми стадами и, Боже сохрани, не интересовались никакими общественными вопросами. Правда, были между ними и такие, что занимались наукой, хотя делали это на особенный лад. Кроме лекций, которые усердно посещали, такие барышни и барыни целыми днями работали с микроскопом и, кончая курсы, снова поступали на первый курс и снова изучали то же самое. Эти были еще более далеки от жизни, и с ними, кроме как о червях, личинках и клетках, ни о чем другом нельзя было говорить. Мы называли их «засушками» и никогда к ним ни с чем не обращались.
Курсы были недурно поставлены в смысле лекций. Было много хороших профессоров, с увлечением читавших свои лекции, были кабинеты и разные приспособления для строго научного преподавания. Лекции читались по вечерам, так как Лубянские курсы находились при гимназии на Лубянке. Среди курсисток было много богатых, приезжавших на лекции в собственных экипажах. Они величественно восседали на гимназических партах и составляли свой собственный кружок. Эти наукой не занимались вовсе, хотя и «ели глазами» профессора во время лекций.
Управление курсами находилось в руках самих курсисток, и все дела решались общими собраниями. Хозяйственною частью заведовали семь распорядительниц, избираемых из среды курсисток же.
После меня на курсы поступили еще некоторые из радикалов, и мы старались одно время образовать свой кружок, что нам временно сделать и удалось.
127


От пропаганды к террору
Первое полугодие на курсах я занималась очень усердно, имея в виду цель, о которой уже писала. Но с наступлением нового, 1878 года, разные события, частые сходки и революционные дела так захватили меня, что, забросив лекции, я с увлечением предалась всему этому.
Осенью, вскоре после того, как я устроилась в Москве, зашел как-то Василий Игнатов и с ним молодой человек в пальто и барашковой шапке, сдвинутой на затылок. У этого человека было широкое лицо с выдавшимися скулами, широкий лоб и крупные белые зубы, которые, когда он смеялся, все обнаруживались. Лицо в общем чрезвычайно энергичное и незаурядное. Это был Адриан Михайлов. Он предложил мне принять участие в одном деле и сказал, что еще зайдет вечером или на другой день утром, вместе со своим товарищем, которого ждет по этому делу и который еще не приехал. На мое замечание, что я человек в революционных делах еще неопытный, он сказал: «Это даже лучше, что вы еще недавно жили в так называемом обществе! Дело, которое мы хотим поручить вам, именно такого рода, что придется повозиться с разными господами, а для этого нужна привычка говорить с людьми из буржуазного мира и умение обращаться с ними. Но обо всем этом мы основательно поговорим завтра, когда приедет товарищ».
На следующий день, едва я встала с постели, раздался стук в дверь, и вошел Адриан, вместе с товарищем, о котором говорил. Это был Валериан Осинский.* Лицо его было чрезвычайно красиво, и в особенности хороши были глаза, полные блеска и скрытой энергии. Волосы он имел светлые и очень красивый белый лоб. Одет Осинский был изысканно — с благородной простотой, и носил перчатки. При демократе Адриане он показался мне барином. Оба они отказались от чаю и сразу приступили к переговорам о деле.
В те времена еще не было той строго организованной конспиративности, которая явилась вместе с народовольцами и Исполнительным комитетом. Тогда еще каждый революционер мог действовать на свой страх и поручать ответственные дела лицам, которым доверял.
* Валериан Осинский был повешен в Киеве в 1879 г. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
128


Раздел I, № 3
Дело, которое желали поручить мне, заключалось в организации побега из тюрьмы одного весьма нужного для революционного дела заключенного, которого высоко ценили и к которому лично были расположены такие люди как Адриан, Валериан и другие. Он попал в тюрьму нелегальным, и его настоящая фамилия так и осталась неизвестной. План побега еще не был выработан, и я должна была заняться подготовительной работой к нему. Для этого мне предложили завести сношения с тюрьмой, где он находился. Это возможно было устроить при посредстве одной заключенной, содержащейся там под предварительным следствием, которую я должна была назвать своей родственницей. Следовало прежде всего написать ей письмо через прокурора и затем уже перейти к тайной переписке через одного из полицейских офицеров, который, по словам Адриана, сочувствовал заключенным. Для этого я должна была с ним познакомиться и постепенно добиться его доверия, настолько, чтобы иметь возможность передавать письма в тюрьму «моей родственнице», а через нее и тому заключенному.
Нужно было, как они говорили, на другой же день одеться поизящнее и ехать к прокурору с просьбой сообщить, что можно, о делах моей арестованной родственницы, спросить, нельзя ли мне взять ее на поруки, и тут же передать письмо к ней, в котором я уведомляю ее о своем приезде в Москву. Одновременно же я должна была под каким-нибудь предлогом познакомиться и с тем полицейским офицером, который мог тайно передавать мои письма в тюрьму. Второе сделать было не так легко, и они в этом полагались на мою светскую изобретательность.
— Принимайтесь-ка поскорей за дело, — сказал Валериан, и лицо его озарилось доброй улыбкой. — Человек уж больно хороший пропадает, да еще и больной к тому же. Был раньше здоров, как бык, все было нипочем!.. Попал к ним в лапы и совсем погибает! Надо спешить!..
Осинский в Москве не оставался более одного-двух дней, и все дело передал Адриану и мне. Сам же обещал проездом наведываться о ходе наших действий.
— Вот и заведем мы с вами «Собственную Канцелярию» революционных дел в вашей квартире, — пошутил Адриан. — Только вот что: нельзя ли, чтобы поменьше к вам на это время народу шлялось!
129


От пропаганды к террору
— Вот он где, конспиратор-то, — смеялся Валериан. — А вы делайте так, чтобы народ-то этот ни о чем не догадывался!..
На следующий же день в два часа, одевшись как можно изящнее во все черное, в черную же, модного фасона шляпу с белым пером, и в перчатках, я наняла лихача и поехала в Окружной суд. К сожалению, я уже успела остричь волосы, а то совсем была бы светской барыней, такой я имела светский вид и так хорошо от меня пахло духами, которыми я щедро обрызгалась. Из всех наших комнат повысунулись головы, когда я, шумя шелковыми юбками, проследовала по коридору, а хозяйка, выбежавшая из кухни, почему-то даже перекрестилась, увидав меня такой парадной.
Когда я потом рассказала это нашим, все умирали со смеху, а Адриан искренно жалел о том, что не присутствовал при этой комедии.
В Окружном суде мне сказали, что прокурор занят, но навстречу попался какой-то молоденький чиновник, который, оглядев меня с головы до ног, сказал: «Позвольте вашу визитную карточку, мадам, я доложу господину прокурору». Карточки у меня не оказалось, о чем я очень пожалела, так как пришлось-таки довольно долго подождать господина прокурора. Наконец он появился и, увидав меня, сразу подошел с любезной улыбкой. Но когда я заговорила о деле, для которого приехала к нему, он сразу перестал улыбаться и, внимательно вглядываясь в мое белое перо на шляпе, холодно процедил сквозь зубы: «Относительно вашей родственницы ничего не знаю, — ее дело не у меня! О поруках нечего и думать. Письмо от вас, если хотите, могу принять, хотя лучше бы передать его жандармам — скорее дойдет! Все равно я к ним же его пошлю для прочтения. Мне самому некогда заниматься чтением этих документов, да и их так много! Жандармы — иное дело». Он вежливо шаркнул ногой, давая понять, что аудиенция кончена, и мы расстались.
Таким образом, начало было сделано; теперь надо было придумать предлог познакомиться с полицейским офицером. Квартира его была мне известна, и я решила воспользоваться своим нарядным видом и от прокурора проехать к нему, рассчитывая главным образом на мой костюм и весь мой светский вид, который, по моему мнению, должен был произвести впечатление 130


Раздел I, № 3
на полицейского офицера. Только нужно было придумать предлог. Я решила действовать по одному и тому же плану, сказав офицеру, что приехала в Москву с целью хлопотать о моей заключенной родственнице и, узнав, что он служит при части, где она содержится, приехала к нему, чтобы узнать от него о ее здоровье...
Он жил в одном из переулков на Ильинке, в меблированных комнатах довольно сомнительного вида. В узком и темном коридоре не было никого, я же не знала номера его квартиры. Но шелест моего шелкового платья снова вывел меня из затруднительного положения: из некоторых дверей высунулись любопытные головы, в числе которых был и сам полицейский офицер.
— Скажите, пожалуйста, где здесь живет г. С...ь? — спросила я, ни к кому не обращаясь.
— Это я-с, не угодно ли пожаловать сюда, — предупредительно выйдя из своего номера в коридор, сказал человек еще не старый и довольно толстый, в тужурке с полицейскими погонами.
Мы вошли в просторный номер с двумя отделениями. Офицер мигом скрылся за перегородку и долго возился там: он переодевался. Наконец, он предстал передо мною одетый в форменный сюртук, с расчесанными темными бакенбардами и сильно надушенный «иланжиланом». Лицо его было заурядного типа, пошловатое и несколько одутловатое, с болезненной желтизной. Маленькие, хитрые глазки еще раз оглядели меня, и он быстро заговорил, близко усаживаясь против меня в кресле: «Чем могу служить?.. Не пожалуете ли на диван, вот сюда... Неудобно у меня. Я на холостом положении, живу в номерах!..
Он еще долго суетился, упрашивая меня пересесть на диван, ходил, переваливаясь на коротких ногах, по комнате, причем довольно объемистое брюшко рельефно обозначалось, когда он поворачивался в профиль. Я объяснила ему цель моего визита. Он внимательно все выслушал, не прерывая меня ни одним словом, встал, прошелся по комнате и, после некоторого размышления, сказал, остановившись близко передо мной и понижая голос: «Вы может быть хотите передать записку конфиденциально, теперь же, так пожалуйста — я все сделаю... Вы внушаете мне доверие и, конечно, не выдадите меня!..»
131


От пропаганды к террору
Но я побоялась на первый раз дать ему записку, да ее и не было со мною. Мне важно было пока просто познакомиться с ним и затем действовать исподволь. Кроме того, нужно было посоветоваться со своими. Поэтому я, поблагодарив его, перевела разговор на другое, просила кланяться моей родственнице, и скоро уехала от него. Когда я отъезжала от крыльца меблированных комнат, то заметила, что наверху отворилась форточка и оттуда высунулось лицо моего нового знакомого.
Завязав знакомство с полицейским, я стала посещать его довольно часто, каждый раз передавая записки в тюрьму, которые он в свою очередь добросовестно передавал по назначению. Мой новый знакомый с каждым разом становился все любезнее. Он угощал меня кофеем, который сам варил на машинке, рассказывал про своих детей, показывал их карточки и наконец стал заводить разговоры на тему о том, что он чрезвычайно несчастлив в браке. В глазах его, когда он об этом распространялся, было отвратительное выражение пошлости, и сам он старался пододвинуться поближе ко мне, так что мне приходилось пересаживаться от него на другое место. Когда я рассказала товарищам о новых приемах полицейского по отношению ко мне, решено было, чтобы всегда кто-нибудь из них был поблизости, когда я отправлялась на свои визиты к нему. Для этой цели снарядили одного из товарищей, который, проводив меня на свиданье, все время прохаживался по переулку с большой дубиной в руках. Между нами было условлено, что в случае какого-нибудь недоразумения, я покажу в окно белый платок...
Время, между тем шло, сладкие разговоры с моим поклонником в полицейском мундире начинали тяготить меня, и решено было, дождавшись Валериана, приступить к финалу затеянного нами предприятия: надо было фиксировать день и час побега. Обменявшись записками с тюрьмой, мы узнали, что Крестовоздвиженский* отпросился в ближайшую субботу в баню. В баню он отправлялся днем, в сопровождении двух городовых, и должен был пройти по дороге туда несколько улиц. Узнав все это, мы приступили к приготовлениям. Снаряжен был «Варвар», давно уже бывший наготове, я купила изящную
‘Нелегальная фамилия заключенного. (Примеч. С. А. Викторовой- Вальтер. — Сост.)
132


Раздел I, № 3
коробочку, в которую вложила папиросы, набитые табаком и опием в виде корешков, связала все это голубой ленточкой и свезла С...у. У меня на квартире было приготовлено все необходимое для того, чтобы беглец немедленно мог выехать из Москвы, и я должна была находиться дома и ждать, в то время как мои товарищи будут действовать. Осинский почему-то не поспел к назначенному дню, и решено было действовать без него, так как откладывать далее было уже небезопасно. Надо было, что называется, ковать железо, пока горячо... Полицейский стал похолоднее относиться ко мне, часто намекал на то, что он из-за своей доброты постоянно рискует попасть в беду, перестал показывать карточки детей, читать выдержки из писем жены и наконец однажды заявил мне, что на днях приезжает его жена... Все это были такие признаки, из которых можно было вывести, что барометр мой падает. Когда я привезла ему изящную коробочку, он пытливо заглянул мне в глаза и как бы между прочим сказал, вздыхая: «Уж и подведете же вы меня!»
— Конфетками-то? — засмеялась я. — Хотите отведать?
И я сделала вид, что хочу развязать коробочку.
— Не трогайте... передам! Только для вас это делаю, а вы, злая, хоть бы ручку дала поцеловать, нигилистка-недотрога!
Я поспешила распрощаться с моим поклонником и на этот раз навсегда!..
Когда я теперь вспоминаю это дело, мне кажется, что я все видела во сне, настолько просты и патриархальны были в то время нравы... Конспиративности между своими не было никакой, и в день и час, назначенный для побега, на улицах, где должен был проходить заключенный со своими стражниками, собралась вся братия радикалов.
Как сказано выше, я не должна была присутствовать на самом месте происшествия и ждать результатов у себя дома. Поэтому сама я не видела того, что произошло, и уже после мне рассказали, как было дело, мои огорченные товарищи.
Все удалось прекрасно, и в назначенный час Крестовоздви- женский пришел в баню в сопровождении двух солдат. Ко времени выхода его оттуда подъехал «Варвар», запряженный в пролетку, и остановился поблизости. Приблизительно через три четверти часа арестант вышел из бани один... так как накурившиеся солдаты не поспели за ним... Он был смертельно 133


От пропаганды к террору
бледен. Остановившись на секунду и заметив пролетку, он, шатаясь, сделал было по направлению к ней несколько шагов. Пролетка с седоком и кучером на козлах подъехала еще ближе — она уже была не более двух шагов от него... Но взглянув на товарищей взглядом, полным мучительной тоски, он сделал какое-то движение рукой, побледнел еще больше и с мертвенным лицом упал среди улицы. К нему бросились на помощь, забыв об опасности, мигом собрался народ, из бани выползли, наконец, полусонные солдаты. Все, казалось, было кончено, но пролетка еще раз подъехала совсем близко, товарищи с отчаянием громко звали уже очнувшегося арестанта, рискуя погибнуть сами, но все было напрасно — у арестанта не хватило уже мужества сделать необходимые два-три шага.
Наши между тем ударили по лошади: и была пора, насилу ускакали от погони полиции и добровольцев, неведомо откуда налетевших. Я же в это время переживала мучительные минуты ожиданья. Нервы были напряжены до последней степени, стук сердца раздражал меня. Я напряженно прислушивалась к шагам в коридоре, выбегала за дверь. Я не могла ничем заниматься в эти последние дни и только и думала о том, чтобы все хорошо удалось... И вот, думала я, наступил конец всем нашим хлопотам, и человек будет свободен! Увы! Надеждам моим не суждено было сбыться!
В коридоре кто-то шел... в дверь ко мне постучали — то был посланный с места катастрофы. Страшно бледный и взволнованный, так что еле мог говорить, он в общем рассказал, что произошло, и стал поскорей помогать мне очистить квартиру от всего лишнего, так как предвиделся обыск. Полицейский друг, — думали мы, — наверно выдаст всех нас, оберегая собственную шкуру. Но мы ошиблись, он оказался лучше, нежели мы думали о нем, и не выдал никого. Все кончилось благополучно для меня и моих товарищей. Не так благополучно обошлось с К...ъ. Его немедленно отправили в Бутырскую тюрьму, где он как-то подозрительно быстро умер, кажется, через неделю после попытки освободить его. На просьбу некоторых товарищей выдать для похорон его тело, смотритель тюрьмы ответил резким отказом, цинично заметив пришедшим: «О чем хлопочете! Разве собак хоронят: их просто зарывают в яму... Так и этого: свалили в общую яму и делу конец... Много их дохнет тут, каждый день зарываем», — уже кричал 134


Раздел I, № 3
он вслед уходившим товарищам, не желавшим выслушивать его объяснений...
Так бесследно исчез человек с лица земли! Человек нужный и лично дорогой для многих из товарищей, а главное — для революции!
Вскоре после этой неудачи, когда я, удрученная, сидела за лекциями, зашел как-то Игнатов с очень красивой и изящно одетой барыней. Это была Вера Николаевна Фигнер. Она, как старая знакомая, поздоровалась со мною и, заметив мой печальный вид, сказала: «Нечего вешать головы, в борьбе, которая предстоит нам, много еще будет неудач... Нужно идти им навстречу бодро, с сохранением всех сил — такова жизнь революционера. Жаль товарища, но он пострадал в борьбе за свободу, и это должно поддерживать нас!»
Она села и долго еще говорила о погибшем. Уходя, заметила, глядя на мои остриженные волосы, что не следует выделяться своею внешностью, что вообще стараются делать радикалы и в чем она видит их ошибку...
Вера Николаевна произвела на меня огромное впечатление, как разговором, так и необыкновенной красотой лица и глаз, горевших огнем энергии, ума и непреклонной воли!..
III
Покончив с этим, таким удачным, как казалось вначале, делом, имевшим, однако, такой печальный конец, я снова усердно стала посещать лекции на курсах. Там все было по-старому. Девицы занимались своими червячками, толпились возле профессоров и заседали на общих собраниях по курсовым делам. Чтобы найти с ними какую-нибудь общую точку соприкосновения, я предложила составлять лекции по зоологии. Это оказалось удачным приемом, и ко мне в мою комнату «от хозяйки» посыпались барышни и дамы — некоторые приезжали в экипажах. Моя хозяйка прониклась ко мне бесконечным уважением, увидав таких знатных барынь, не брезгающих подниматься по грязной лестнице для того, чтобы побывать у меня.
В это же время радикальная молодежь усердно изучала Маркса, Энгельса, Ротбертуса и других экономистов и собиралась для чтений рефератов на социальные и экономические темы. По прочтении реферата заводились прения, горячие споры. Многих интересовали и другие темы, как например, 135


От пропаганды к террору
Спенсеровская аналогия общества с организмом, с которой он тогда впервые выступил. Эта тема вызывала в то время живой обмен мыслей.
Помню, как я в первый раз попала на огромную сходку в Петровской Академии. Собрались в одной из дач, занимаемой студенческой коммуной. Дело было в конце ноября; только что выпавший снег покрыл землю белым покровом. Решено было идти на сходку пешком большой компанией. На этой сходке собирались поднять вопрос об устройстве кассы для помощи ссыльным и заключенным. Проект, имеющий быть представленным собранию, принадлежал Николаю Александровичу Армфельд,* который и был докладчиком на сходке. Мы незаметно дошли до Петровки и направились в Выселки, где было собрание. Когда мы вошли в дачу, там было так много народу, что физически невозможно было протиснуться. Михайлыч выскочил к нам из какого-то чулана, где он что-то делал и, разводя руками, сказал: «Бросайте сюда шубы и калоши прямо на пол, — больше девать некуда! Народу такая уймища, что стоять негде. Приехали и из Питера делегаты от кружков! Проходите за мной через кузню, может быть, протолкнемся как-нибудь!»
Кое-как удалось пролезть вперед с помощью Михайлыча, шествующего рядом с нами и по привычке балагурившего. «Пропустите, „генеральшу“ веду!» — говорил он, буквально пропихивая меня сквозь сплоченную толпу. У стола сидел Коля Армфельд, или Коленька, как его звали у нас. По одну его сторону — делегаты из Петербурга, по другую — некоторые из наших радикалов. Коля был юноша колоссального роста и худой, как длинная жердь. Его длинное без малейшей растительности лицо похоже было на лицо молодого ксендза или прелата. Коля имел высокий лоб и необыкновенно добрые глаза, светящиеся мягким, теплым блеском.
Сходка началась чтением проекта, который был ужасно растянут и делился на множество параграфов. При обсуждении многие из них были вычеркнуты, и в общем проект сводился к следующему. В члены учреждаемой кассы привлекаются все * Брат сосланной на каторгу Н[атальи] Александровны] Армфельд. После содержания в одиночном заключении Н[иколай] Александрович] умер от скоротечной чахотки. (Примеч, С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
136


Раздел I, № 3
желающие лица обоего пола, по преимуществу же учащиеся и вообще лица, известные в радикальной среде. Для образования основного капитала кассы должны были служить сборы с концертов, балов и лекций, которые предполагалось сообща устраивать всем членам кассы. Кроме этого, каждый из членов делает ежемесячный взнос сообразно своему доходу, т. е. тому, что зарабатывает или получает из дома. Кассовые собрания должны были происходить два раза в месяц. На них, кроме общих, предполагалось обсуждение и экстренных дел, как например: отправка ссыльных, которым нужна была немедленная помощь, размер этой помощи и другие. Для заключенных же предполагалась ежемесячная и равная выдача сообразно средствам, имеющимся в кассе.
Покончив с проектом, который прошел путем всеобщего голосования, обратились к другим, более живым вопросам. Выступил петербургский делегат с программой организации «Земли и Воли», тогда только что основавшейся. Программа «Земли и Воли» была чисто социалистическая. Периодическое хождение в народ, как это делалось еще недавно, было совершенно оставлено. Теперь нужно было селиться среди народа и агитировать там не в духе отвлеченного социализма как доктрины в западноевропейском смысле, а опираясь на конкретные условия нашей русской деревни и приспособляясь к условиям каждой данной местности. Агитация пропагандиста среди крестьян должна была иметь целью Социальную революцию в будущем, а для этого необходимо было пользоваться всяким возможным случаем, чтобы вызывать протесты в крестьянстве на почве местных нужд и таким путем воспитывать народ в революционном духе. Теперь социалисты отправлялись в деревни целыми группами с целью поселиться там и жить подолгу в одной и той же местности. Такие «поселения» интеллигентов стали практиковаться в больших размерах и на огромных районах, достигая Сибири. «Поселения» эти и деятельность среди народа не всегда были строго организованы: они часто устраивались группой лиц по собственной инициативе и плану, не подчиняясь никакой дисциплине. Кто-нибудь отправлялся в местность, где еще не было поселений, делал рекогносцировку и, если условия были подходящи, — возвращался назад, сообщал товарищам, и небольшая группа ехала и расселялась там.
137


От пропаганды к террору
Таково было положение вещей в конце 1877 года. Скоро оно резко изменилось, так как законы эволюции коснулись и революционного движения. Жизнь выдвинула таких деятелей как Александр Дмитриевич Михайлов,* строгого организатора и централиста. Но в описываемое время все еще было просто и мало организовано. Сама деятельность в народе носила вначале скорее культурный характер, опираясь на нуждах деревни. Агитаторы прежде всего старались быть практически полезными крестьянам и, уже хорошенько обжившись в деревне, становились агитаторами в социалистическом смысле. Доверие крестьян приобреталось не сразу: для этого нужно было поработать, и каждый пропагандист прежде всего и всей душой отдавался своей профессиональной деятельности. Фельдшера и фельдшерицы лечили народ; учителя и учительницы — учили; волостные писари давали советы и т. д.
В этот вечер много и долго говорили об этом, чему я как новичок была чрезвычайно рада. Не было ни споров, ни возражений, многие, наоборот, пожелали познакомить приезжих товарищей и со своим опытом. Здесь, на сходке, было много людей, уже давно работавших в народной среде, и много пришлось в этот вечер услышать мне живых и ценных рассказов об их деятельности, послуживших толчком и для меня в моем собственном, уже складывавшемся тогда миросозерцании... И как много захватывающего интереса было в этих сообщениях, с каким вниманием слушала толпа молодой интеллигенции эти речи. Какая масса духовной энергии скопилась здесь! Я никогда уже не могла забыть этой сходки, и в дни ссылок и невзгод одно воспоминание об ней ободряло, вызывая подъем духа!..
Поздно кончилась сходка. Толпой рассыпалась молодежь по Выселкам. Кто отправлялся в город, кто провожал отходящих. Кругом все спало, царила мертвая тишина, с неба холодно смотрел на уснувшую землю светлый месяц. Но мигом оживился парк, через который мы гурьбой направились, и зазвучала могучая, как бы из одной груди вырвавшаяся песня. Песня эта, как в фокусе, заключила в себе всю любовь революционеров-идеалистов того времени к народу: «Укажи мне * Судился по процессу 20-ти и умер в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.8 (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
138


Раздел I, № 3
такую обитель, я такого угла не видал, где бы сеятель наш и кормилец, где бы русский мужик не стонал...»,* — гудели басы и мягко вторили тенора. Чистые женские голоса присоединились к могучему хору, и широкой волной понеслась песня, а вековые деревья парка неподвижно стояли и слушали...
На другой или на третий день после описанной сходки, вернувшись довольно поздно домой с лекций, я застала у себя гостей: Колю Армфельда вместе со студентом Университета Викторовым]. Я не знала ни того, ни другого и видела их в первый раз только на сходке, но этим никто тогда не стеснялся, и знакомства заводились очень просто. Я велела подать самовар, и мы весело и непринужденно провели вечер, разговаривая о бывшей сходке, политических новостях и многом другом. Коля Армфельд носился со своим проектом и старался посвятить меня в его подробности. В[икторов] подсмеивался над ним, сводил речь на другое и рассказывал при этом много интересного. Он говорил живо и увлекательно, и я узнала, что он считается одним из лучших ораторов среди студенчества. Коля так и отрекомендовал его мне, с нежностью и гордостью глядя на него: «Это наш первый оратор!» — говорил он. — «С тех пор как Викторов говорил речь на похоронах Чернышева,**9 он считается лучшим оратором. Вы знаете, это были грандиозные похороны! Когда студенты несли Чернышева, все улицы были заполнены погребальным шествием, и весь народ пел вместе со студентами похоронные псалмы! Жандармы так растерялись, что не показывались на улицах. На кладбище Викторов сказал великолепную речь, огромное впечатление произвел! Все удивлялись тогда, как это он уцелел после такой речи!..»
Признаться, мне было очень приятно сознавать, что такой замечательный оратор пожелал познакомиться со мной: я очень этим гордилась. Заметив это, Викторов оживился еще больше и сам стал рассказывать о подробностях этой первой демонст* Неточная цитата из стихотворения Н.А. Некрасова «Размышления у парадного подъезда». У Некрасова: «Назови мне такую обитель, я такого угла не видал, где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не стонал?». Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах. Том второй. Л.: «Наука». 1981. С. 49. — Сост.
** Похороны студента Чернышева были первой уличной демонстрацией в 1876 г. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
139


От пропаганды к террору
рации. Он передал содержание своей речи на могиле и даже прочитал стихи, которые сочинил по поводу этого события.
Они долго просидели у меня в тот вечер и много рассказывали о революционных кружках в Петербурге, о пропаганде там на фабриках... Викторов недавно вернулся оттуда, сам принимал в ней участие, работая в кузнице на Охте, и мог многое порассказать о жизни и деятельности этих кружков.
Серьезные дела и серьезные разговоры часто заканчиваются комическими инцидентами, не соответствующими серьезному настроению минуты. Так случилось и на этот раз. Мои гости ушли от меня поздно. Я распахнула форточку в моем мезонине, чтобы очистить воздух, так как в комнате было накурено, и высунула голову на улицу. Вдруг среди безмолвия ночи я услышала легкий, но непрерывный стук изнутри нашей выходной двери и жалобный голос, звавший меня по имени. Я не могла сначала понять, кто меня зовет, и пошла посмотреть на лестницу. Спустившись вниз, я увидела Колю Армфельда, стоявшего у двери на улицу. Он беспомощно старался отпереть ее своим ключом. Увидав меня, он ужасно обрадовался:
— Вот беда-то, ведь я очутился запертым!..
— Почему же вы не вернулись? — спросила я.
Оказалось, что и дверь в коридор тоже была заперта.
— Но ведь вы же вместе выходили с Викторовым, — снова удивилась я.
— Да, мы вышли-то вместе, да мне пришлось остаться, — сконфузился Коля, — понимаете!..
Наконец-то я поняла, в чем дело, и мы стали ужасно смеяться над этим ночным приключением. Однако, посмеявшись, мне нужно было итти будить хозяйку, чтобы отпереть выходную дверь, так как ключ всегда лежал под подушкой у нее. Сделать это было не так легко. Я долго расталкивала ее, так как не могла найти ключ. Я так и не добудилась ее, проснулся хозяин, которому удалось, наконец, ощупать ключ у нее под изголовием. Пока мы так возились, хозяйка проснулась и сделала мне строгий выговор.
— Уж коли ежели по ночам будут к вам шляться, барышня, да эдакую кутерьму с ключом будете подымать, так вы уж лучше поищите себе квартиру, — ворчала она, шлепая за мной по коридору, пока я ходила отпирать дверь.
Вскоре после этого вечера в Университете назначен был диспут Посникова на тему: «Об общинном землевладении».10 Вопрос 140


Раздел I, № 3
об общине всецело занимал внимание тогдашней передовой молодежи и, как сказано выше, был предметом изучения во многих кружках. На это состязание явилась огромная толпа, привлеченная тем, что официальные ученые, до тех пор далекие от трактования вопроса об общине, теперь, в лице Посникова впервые публично вступали на этот путь. До этого вопросом об общине исключительно занимались публицисты, и Посни- ков явился первым представителем официальной науки, разработавшим эту тему. Появление его на кафедре поэтому встречено было аплодисментами, после которых студент В[икторов] сказал приветствие докторанту, в котором выразил ему сочувствие молодежи за избранную тему.
Я также была на этом диспуте и в первый раз слышала Викторова] как оратора. Он горячо приветствовал Посникова как первого представителя кафедры, выступившего с живым и близким для молодежи вопросом. Всей своей с огнем сказанной речью и тем, как он подчеркнул значение темы, избранной докторантом, Викторов чрезвычайно оживил собрание. Явилось много оппонентов, и весь характер диспута принял необычное направление. Живой обмен мыслей зажигательно подействовал на аудиторию и внес новую, свежую струю в прения, обыкновенно скучные и монотонные. Все это тогда имело огромное значение и входило в программу публичного проведения в жизнь народнических идей. Помимо подготовительной работы в смысле подготовки к пропаганде и самой пропаганды, считали нужным по временам выступать и публично перед обществом, которое имелось целью воспитывать в народническо-революционном духе. Русская жизнь того времени была так замкнута и бедна духовно, что такие ученые собрания в Университете являлись целым событием, которое стремились использовать с этой целью радикалы. Впоследствии всяким собранием ученых обществ в Университете, каждым более или менее интересным диспутом всегда пользовались и партийные люди. Я еще вернусь к этому и опишу несколько таких собраний постольку поскольку они были связаны с общим настроением того времени.
Таким образом прошло время до Рождества: наступал новый 1878 год, и жизнь революционных кружков становилась все более интенсивной. Все, казалось, спешили, как можно больше набраться духовных сил для будущих тактических 141


От пропаганды к террору
выступлений. Ежедневные сходки по тому или иному вопросу были необыкновенно многолюдны и оживлены. Программа «Земли и Воли» трактовалась и обсуждалась на все лады. «Исторические письма» Лаврова, бывшие предметом культа для большинства народников, вызывали бесконечные прения на сходках. Колоссальная фигура Лаврова, первого русского революционера-философа, царила над всеми остальными философами и публицистами того времени. Его учение об «общественном долге» захватывало и возбуждало, открывая совершенно новый мир в нравственном понимании общественных задач личности. Он был единственным учителем тогдашней молодежи, перед авторитетом которого блекли и Герцен, и Михайловский. Последнего уважали как публициста, и многого ждали от него в будущем, в особенности после того, как он написал свою «Борьбу за индивидуальность», служившую продолжением его первых статей: «Что такое прогресс». Дальнейшие же писания Михайловского не вызывали уже того энтузиазма, каким сопровождались его первые работы. Его считали талантливым и убежденным народником, но не он был учителем нашего поколения. История еще вернется к Лаврову и его огромному влиянию в русском революционном движении, влиянию, которое можно сравнить разве только с влиянием энциклопедистов во времена Французской революции. Пока о Лаврове очень мало пишут, хотя час для оценки этого революционера- философа давно уже настал. О нем пока говорят лишь мимоходом в связи с движением 70-х годов. Так, в статьях «Старика»11 в «Былом» (октябрь и ноябрь), автор как-то недостаточно останавливается на влиянии Лаврова на молодежь того времени, выдвигая на первый план влияние Бакунина. Автор, правда, пока говорит о 73-74 гг., и его статьи еще не кончены, я же начинаю свои записки с 77-78 гг., когда влияние Лаврова было в полном расцвете. Лавров не был сторонником накопления знаний и постепеновцом, в чем его обвиняли тогда противники. Но он считал необходимым для революционера, идущего в народ, широкий круг знаний и строгую нравственную выработку личности. Эти требования, поставленные им в основу всего, производили огромное впечатление на молодежь, которая с энтузиазмом набросилась на его учение, уже несколько разочаровавшись к тому времени в анархизме.
Программные вопросы обсуждались на сходках чрезвычайно детально, и для того, чтобы участвовать в прениях, требовалась 142


Раздел I, № 3
большая подготовка, большое образование и начитанность по каждому отдельному вопросу. Поэтому такие, как я — люди еще мало подготовленные, — не могли даже рисковать вступать в прения. Тогда еще не существовало той широкой практической деятельности, какую жизнь выдвинула в настоящее время. Лучшие люди того времени еще только готовились к будущей Социальной революции, готовились усиленно и напряженно. Жизнь между тем выдвигала все новые и новые задачи, и в самом народничестве зазвучали новые мотивы, служившие предметом горячих споров и разногласий.
Вернувшись после праздников в Москву, я в тот же день вечером попала на большую сходку. Г. В. Плеханов приехал в Москву, чтобы познакомить нас, москвичей, с новым революционным течением — активным «бунтарством».
Сходка собралась в одной из квартир на Неглинной. В низкую, довольно просторную комнату набралось множество народа, главным образом из интеллигенции, в числе которой был и Глеб Иванович Успенский, приехавший утром этого дня в Москву.
В комнате было очень накурено; по углам стояли небольшие лампы, еле мерцавшие среди дыма. Этот полумрак и вся обстановка вносили какую-то таинственность, которая еще более подчеркивалась пением уже собравшихся хором впол голоса Некрасовского: «Укажи мне такую обитель!..»
Плеханова, или как его тогда звали, Набатова, еще не было. Впереди сидела группа женщин, среди которых я узнала свою старую знакомую Александру Ивановскую, сестру ее Прасковью, недавно прибывшую в Москву с юга,* Наталью Александровну Армфельд и еще некоторых.** Увидав меня, «Семеновна» подозвала меня и познакомила со всеми женщинами. Они подвинулись и дали мне место среди них.
Прасковья Ивановская, немного похожая на Александру, была красивее сестры. У нее было лицо русской крестьянки * Прасковья Ивановская судилась по процессу 17-ти и сослана она в каторжные работы на Кару.12 (Примеч. С, А. Викторовой-Валыпер. — Сост.)
**Н. А. Армфельд была сослана в каторжные работы на Кару в 1879 г. за вооруженное сопротивление в Киеве во время обыска. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
143


От пропаганды к террору
средней полосы России. Белая и румяная, с густой русой косой и задумчивыми серыми глазами, она представляла типичный образ чисто русской красоты.
Наташа Армфельд была совершенной противоположностью Паши Ивановской. Очень высокая и полная, сильная брюнетка с добрыми лучистыми серыми глазами — она похожа была на мужчину. Крупные черты лица, узкий высокий лоб и коротко остриженные черные волосы еще более подчеркивали сходство. Наташа соединяла в себе большую физическую силу с необыкновенной мягкостью и добротою сердца, привлекавшей к ней всех. Когда она шла на каторгу, то в качестве женщины могла иногда пользоваться местом в телеге, но она не только всегда уступала свое место другим, более слабым, но, идя пешком, еще всю дорогу несла на руках то того, то другого из детей каторжанок.
Наконец явился Плеханов. Высокий сухощавый блондин с энергичным лицом, выдававшимся вперед подбородком и серыми холодными глазами, он произвел на меня впечатление сильного человека, каким и был на самом деле. Он тогда уже был нелегальным и разыскивался по делу о Казанской демонстрации в Петербурге, которая была организована им.13 Плеханов был одним из лучших ораторов того времени и поражал противников строгой логикой своих выводов. Спорить с ним было нелегко, и он, кроме принципиальных противников, вообще имел много врагов за свое несколько высокомерное отношение к товарищам.
Я знала среди революционеров таких лиц в Москве, которые не выносили Плеханова и никогда не могли возражать ему и спорить с ним без раздражения. Это были заядлые народники, в числе которых помню техника Гамова.* Он и на этот раз приготовился вступить в состязание с Плехановым, сумрачно и внимательно слушая его сообщение.
Новое революционное течение, о котором повел речь Плеханов, зародилось на юге и особенно резко проявилось в знаменитом «Чигиринском деле», организованном Стефановичем. Каковы бы ни были те приемы, которые пустил в ход этот революционер-бунтарь, — факт тот, что крестьянство в Чигиринском *Брат централиста.14 (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
144


Раздел I, № 3
уезде откликнулось на эти приемы и блистательно выполнило весь заговор, произведя настоящий революционный бунт, имевший своей подкладкой чисто экономические условия протеста.15
Этот знаменательный факт открывал новые пути нашему русскому социализму для активной революционной деятельности в народе. Вместо того чтобы только пользоваться всякими внешними случаями для протеста в деревенской среде, возможно было, как показал опыт, организовывать такие протесты самим пропагандистом, готовить таким образом народ к широким революционным выступлениям. Активная деятельность революционеров в деревнях выступала на первый план вместо пассивной работы, не удовлетворявшей многих из них. Такой новый тактический прием встретил, однако, много противников среди работников в деревнях, считавших народ еще недостаточно сознательным для таких выступлений. Эти работники боялись, что всякие подобные бунты вызовут страшные меры их подавления со стороны правительства и в корне погубят социалистическую пропаганду в деревнях. Вызывание чисто стихийных бунтов среди крестьянства, говорили они, нежелательно еще и потому, что исторический опыт указывал уже на такие бунты у нас в России, окончившиеся как полным разгромом мятежных деревень, так и общим понижением революционного духа среди масс на многие годы, как это и было после пугачевского бунта.
Интеллигенция по новой бунтарской программе, со своей стороны должна была пользоваться всяким случаем для уличных демонстраций, воспитывая этим путем рабочих и другие элементы общества.
Все эти положения с необыкновенной страстностью обсуждались на сходке. Оппонентов явилось множество: они ужасно горячились, и от этого только выигрывал Плеханов, необыкновенно владевший собой и отражавший нападения с присущим ему умением спорить. Прошло так много лет с тех пор, что мне трудно восстановить в памяти подробности тех дебатов, которые велись на этой сходке по поводу «активного бунтарства». Помню лишь, что большинство отнеслось к нему несочувственно, и только немногие из москвичей готовы были примкнуть к новому течению.
145


От пропаганды к террору
IV
В конце этой зимы мне пришлось оставить свою комнату у Красных ворот. С некоторого времени я стала замечать весьма резкую перемену в отношении ко мне квартирной хозяйки. Она не вовремя появлялась у меня в комнате, подслушивала у двери и вообще образовала за мной то, что называется форменной слежкой. Как раз в это время случилось так, что пришлось несколько дней подряд укрывать у себя одного нелегального и надо было еще пожить у нее, чтобы не возбудить подозрений. Но лишь только мой гость благополучно перебрался в другое место, я сейчас же принялась за отыскивание новой квартиры. Некоторые из моих более близких товарищей, знакомых еще с лета, задумали поселиться вместе, предложив и мне войти с ними в компанию. Они наняли небольшой деревянный флигелек в одном из переулков Немецкой улицы, и мы поселились там. Наша квартира состояла из пяти небольших, довольно светлых комнат и кухни. Мы обзавелись кроватями, простыми деревянными столами и такими же табуретами для сидения, пригласили в кухарки деревенскую бабу и стали жить артелью. Главным персонажем нашей квартиры была вдова генерала Юлия Петровна Ламони, мать Сергея Александровича, о котором я писала раньше. Сам Сергей Ламони, техники Борис Андреевич Малышев, Александр Добровольский, Иван Ивановский и я, составляли группу постоянных жильцов нашей квартиры. Но у нас установился тот же обычай, который существовал во Владыкине, в избе Аксиньи: не переводились пришлые гости, жившие целыми месяцами. Между ними были и такие, которые приходили и уходили или только оставались ночевать. Мы никогда не оставались одни, и все наши комнаты всегда были заняты. У себя я поставила еще две запасные кровати для приезжих женщин, мужчины же обходились и без кроватей, ночуя где попало, даже на большом обеденном столе. Так, стол был излюбленным местом петровца Вышинского, которого товарищи звали «Харлампием». Не знаю, было ли это его настоящее имя или только кличка. Это был славный малый, типичный малоросс, флегматичный и добродушный. Однажды, вернувшись поздно домой и не найдя спичек, я ощупью отправилась поискать их на кухню. В столовой я наткнулась на чьи-то ноги на столе. Могучая фигура Харлампия приподнялась на локте. «Кто это?» — окликнула я его, не на 146


Раздел I, № 3
шутку испуганная неожиданным видением. «Это я, Харлам- пий! Вы чего ищете?» Он дал мне спичек, и мы вместе пошли в кухню отыскивать горшок с кашей, которую Ламони всегда прятал там для меня. Сам он также был голоден. После долгих и безуспешных поисков мы нашли наконец горшок, но, увы, с одними корками от каши. «Ах, черти, — с досадой приговаривал Харлампий, безнадежно выскребывая корки, — уж как Сергей прятал, нашли-таки и сожрали! Это, наверно, Ванька сделал, эдакий черт ненасытный!»
Мы еще поговорили, пожалели о съеденной каше и разошлись по своим местам.
Вскоре после нашего переселения в дом Шильдбаха к нам начали появляться из Петербурга оправданные по процессу 193-х.16 Многие из них проездом через Москву перебывали у нас. Часто, придя домой ночевать, я находила свою кровать и все запасные в моей комнате занятыми приезжими женщинами. Так, у нас ночевала Якимова (Баска), Перовская, Завадская и многие другие, кого я тогда еще не знала. Из мужчин были у нас: Тихомиров, Саблин, Всеволод Лопатин, Морозов, Александр Констан[инович] Соловьев и другие. Все они внесли необычайное оживление в нашу жизнь. Изможденные и ослабленные физически от долгого пребывания в крепости, они были необыкновенно бодры духом и полны надежд на будущее. Их не сломило долголетнее сидение там, они снова готовы были к самой живой деятельности на воле и строили планы один грандиознее другого. Идея, вошедшая в плоть и кровь этих недавних узников, достигла высшей степени напряжения и искала выхода в самой активной жизни...
Велись бесконечные споры и, как оказалось, петропав- ловцы17 не только не отстали от нас, находящихся на воле, но во многом перещеголяли нас по своей эрудиции и знанию малейших оттенков в вопросах современного социализма и практической работы в народе. Они рассказывали между прочим о возмутительных подробностях суда над ними, о том, как все они отказались участвовать в нем. О блестящей речи, полной негодования, их товарища Мышкина, которому не давали говорить и, не стесняясь судом, употребляли над ним насилие, буквально зажимая ему рот и заставляя жандармов выталкивать его ежеминутно из зала суда.18
Все члены московских революционных кружков в полном составе перебывали в эти дни на нашей квартире, привлекаемые 147


От пропаганды, к террору
все прибывающими из Петербурга товарищами. Приезжала к нам и Елизавета Петровна Дурново, дочь генерал-адъютанта, тогда еще жившая в буржуазной среде, но уже тронутая революционными идеями.
Помню, вся наша компания подтянулась, чтобы не очень пугать ее нашим демократизмом. Так, Ваньке Ивановскому не велели выходить на это время из его комнаты, потому что костюм у него был не в порядке. Мою комнату, как наиболее приличную по обстановке, сделали приемной, где Елизавета Петровна беседовала с петропавловцами. Она произвела на всех нас очень хорошее впечатление и вскоре стала совсем революционеркой, много делавшей для социалистов.
Были здесь и все три сестры Ивановские: Александра, Прасковья и Авдотья, тогда только что выпущенные из тюрьмы на поруки. Была Наташа Армфельд и многие другие. Наша квартира походила на огромный митинг: целыми днями велись оживленные споры и разговоры, обедали и пили чай кое-как, по очереди. Часто не хватало того, что было состряпано, несмотря на то что добрая старушка Юлия Петровна Ламони изо всех сил старалась приготовить как можно больше всего для обеда. Гостей было так много и приходили они в разное время, невозможно было сообразоваться со всем этим и приходилось довольствоваться чаем с хлебом тем, кто опаздывал к обеду. Но материальная пища, казалось, не интересовала всю эту молодую компанию, и на предложение пообедать с нами многие отвечали отказом, более всего увлеченные разговорами с освобожденными из крепости товарищами.
Вся Петровская Академия in corpore* также перебывала за это время у нас. Петровцы и без того часто навещали нас, — наша квартира служила этапом для них в Москве, и жили у нас по неделям. Но на этот раз пришли даже те, кто редко бывал в городе. Налицо были: два брата Пругавины, Виктор (Белый медведь) и Алексей (умерший от скоротечной чахотки вскоре после того, как просидел в одиночном заключении несколько месяцев), Сергей Малышев (был сослан в Сибирь в 1879 г.), Люцернов (Михайлович), «Князь» (Курбатов), Дичков и другие. Был здесь и длинный Коля Армфельд, целой головой выше всей компании. Он благодушно посмеивался над *В полном составе (лат.).
148


Раздел I, № 3
своим огромным ростом и рассказывал о том, как на улице ему не дают проходу мальчишки, целыми стадами бегущие за ним, в то время как он длинными ногами быстро шагает, чтобы избавиться от них.*
Приток гостей продолжался около двух недель с лишним, пока были приезжие. Многие из оправданных, не отдыхая, отправились на работу и увлекли за собой некоторых из москвичей. Кто поехал в деревню, кто в город, смотря по тому, к какому делу пропаганды каждый считал себя более пригодным. Мы радостно провожали их на вокзалы. Необыкновенную энергию и бодрость внесли они в нашу жизнь. Лично я впервые почувствовала высокое и неизгладимое впечатление от живой беседы с людьми не только идейными, но уже совершившими подвиг во имя этой идеи. Сами они были необыкновенно просты и скромны. Ни один из них не считал себя героем и уж ни в каком случае не считал подвигом свое трех, или четырехлет- нее сидение в крепости. На это смотрели лишь как на досадную случайность, помешавшую живому делу, для которого каждый готов был отдать свою жизнь.
Все три сестры Ивановские стали чаще навещать нас после отъезда петербургских гостей. Из них более всех нравилась мне Прасковья, с которой я в то время ближе познакомилась. Это была цельная, энергичная натура девушки, вышедшей из народа. Ее миросозерцание поражало своею простотой и непосредственностью. То, что давалось нам путем чтений и анализа, для нее было ясно безо всего. Она часто говорила мне: «И зачем тебе столько книг, зачем все это нужно! Хорошо, если будет время их перечитать. Я ничего не говорю — образованный человек находка для партии. Но представь себе, что тебе неожиданно придется выступить практически, сама жизнь натолкнет тебя на это, а ты еще не все книги прочитала!.. Нет! Нам надо прямо идти в деревню, на фабрики для пропаганды там. Народ нуждается в нас! Ты во всяком случае образованнее и сведущее рабочего, крестьянина или крестьянки, и наше место там, среди них!»
* Коля Армфельд также умер от скоротечной чахотки, развившейся у него после сидения в тюрьме. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
149


От пропаганды к террору
— Но ты ведь знаешь, как нам в этом мешает правительство. Только что были здесь люди, просидевшие несколько лет в крепости за пропаганду.
— Что же делать! Ну, посидели и опять поехали, и снова будут делать то же самое! Еще лучше стали, энергичнее после того, как посидели в крепости!
Однажды у меня с ней произошел разговор по другому поводу. Во время пребывания у нас приезжих все места в комнатах мужчин были заняты, у меня же была одна свободная кровать. Пришли еще петровцы и положительно, как говорится, яблоку негде было упасть.
— Слушай, Соня, нужно чтобы ты отдала свою комнату мужчинам, — сказала Паша, входя ко мне.
— Как же мы-то, я и Александра? — И вы тут же, всем места хватит!
На мое замечание, что это будет стеснительно для нас, она сказала:
— Не беда, потеснитесь немножко!
— Да не в том дело: не тесно, а стеснительно, — настаивала я.
Она не сразу поняла смысл моих слов, а когда поняла, — пристыдила меня.
— Что ты говоришь, ведь это товарищи, все равно что братья! Я в первый раз слышу, чтобы братья могли стеснять. Вот уж не ожидала от тебя таких возражений! Это только у буржуев все неприлично, потому что они сами все грязные и развращенные!
Однако на другой день, когда все разошлись, она пришла ко мне и сказала: «Прости меня за вчерашнее! Ты еще не привыкла к нашей жизни, и вышло так, что я стеснила твою свободу. Тебе, может быть, и в самом деле неприятно было ночевать в одной комнате с товарищами».
Частым нашим гостем был и Николай Алексеевич Саблин, пока оставшийся в Москве, где у него были родные, для отдыха после крепости. В то время Николай Алексеевич был веселым милым человеком, хорошим товарищем, на здоровий которого сидение в крепости не оставило никаких следов. Приходя к нам, он заражал всех своею веселостью, рассказывал разные смешные истории из своей жизни в то время, когда он путешествовал по деревням вместе с Морозовым в Ярославской губернии, любил петь крестьянские песни, причем, не обладая 150


Раздел I, № 3
слухом, часто фальшивил. На мои замечания об этом не сердился и только, когда я слишком часто поправляла его, говорил ворчливым тоном, причем глаза его смеялись: «Всем ты, девонька, хороша, только зубок у тебя лишний!»
Он часто забирал нас, как он говорил «в охапку», и вел угощать в трактир. Помню, на Масляной все мы: я, две Семеновны и еще кто-то отправились с ним есть блины в ближайший трактир. Народу в трактире было множество, и все были пьяны. Не стесняясь этим, Николай Алексеевич подозвал знакомого ему хозяина, стоявшего за стойкой, и попросил отвести для нас особое помещение. Трактирщик, тоже изрядно выпивший, долго смотрел на него, выпучив глаза, не понимая, чего он от него хочет. Наконец, кое-как смекнув в чем дело, сказал, покачиваясь и разводя руками: «Вот разве сюда, в мою квартиру, желательно будет для вас, Николай Алексеевич, а то больше негде!»
Мы вошли в хозяйскую так называемую половину. Она состояла из длинной, узкой комнаты, где стояла двуспальная кровать с огромной горой подушек, стол и несколько стульев. В углу была божница с образами и теплилась лампадка. Большой пузатый комод занимал другой простенок. Мы уселись за стол, и Николай Алексеевич пожелал, чтобы дверь в «заведение» осталась открытой, там играла «машина». Нас было пятеро, и всем нам принесли по столбику больших тоненьких блинов, облитых прогорклым маслом. Николай Алексеевич с удовольствием поедал блины и упрекал нас за то, что мы «церемонимся», как он говорил. Покончив с блинами, он спросил три пары чаю и стал сам наливать нам в стаканы чай. Когда я захотела вымыть стаканы, он сказал, отодвигая их от меня: «Вот еще выдумала, воду переводить, что за барство! Никак ведь из тебя не выбить этих привычек! Какая же ты народница! В деревне-то и чаю не будет, а о стаканах нечего и думать, бывает, что все пьют из одной посудины! Надо привыкать!..»
Временами на Николая Алексеевича находила тоска. Он становился задумчивым, не шутил и не пел своих песен. В такие дни он любил говорить о несовершенстве людей и о своем собственном, говорил о том, что революционеры не должны жить личной жизнью, а, главное, никогда не должны жениться или выходить замуж — это пагубно для революции. В такие дни он усиленно следил за нами, женщинами, в том числе и 151


От пропаганды к террору
за мной, и я часто замечала, что он сердился, когда я подолгу не бывала дома, и в особенности, если я уходила из дому в сопровождении кого-нибудь из лиц, мало знакомых ему. Возвращаясь домой, я часто заставала его на лестнице, как бы поджидающим меня. То же самое он проделывал и с другими женщинами из тех, кто еще недавно примкнули к революционным кружкам. Когда он слишком дурачился или проводил время в праздности, бывало, скажешь ему: «И чего ты баклуши бьешь, Николай, только мешаешь заниматься!»
— Погоди, девушка, не все буду бить баклуши... когда-нибудь услышишь обо мне! Учись, учись сама-то!
Иногда он подолгу не приходил к нам, и мы думали, что он уехал из Москвы, но неожиданно являлся снова и жил долго. Весною этого года я еще раз встретилась с Николаем Алексеевичем во Владыкине, где он временно пребывал на даче, и это была моя последняя встреча с ним: с тех пор никогда уже больше не пришлось увидеться...*
Как-то утром, когда я, намылив лицо, беспомощно стояла у нашего общего умывальника, в котором не оказалось воды, кто-то сзади охватил меня и хохоча прижал к мощной груди: это была Наташа Армфельд.
— Слушайте, дети, — говорила она, шагая по комнате, — не надо ли кому чего в Питере. Я сегодня еду туда. Завтра — суд над Верой Засулич! В суд-то вряд ли пройти, а я хотя на улице постою и все разузнаю!
Весть эта мигом облетела нашу квартиру и оживила всех нас, многие из бывших у нас гостей и некоторые из товарищей тоже стали собираться в Петербург вместе с Наташей. Времени на сборы оставалось немного, поднялась беготня и суета. Кто побежал доставать билет на проезд к знакомому на железной дороге, кто добывать деньжонок, шубу или сюртук. Семеновны тоже собрались ехать, а я и Юлия Петровна усердно принялись снаряжать в дорогу уезжавших. Стало вдруг ужасно шумно, бегали и все друг другу мешали. Как всегда являлись гости, говорили все сразу, перебивая друг друга, укладывались и переходили из одной комнаты в другую, то за тем, то за другим *Н. А. Саблин застрелился в Петербурге в 1881г., когда пришли с обыском в Тележную улицу, где он жил вскоре после события первого марта. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
152


Раздел I, № 3
посылали в лавочку кухарку... Когда все пришло наконец в норму, среди нас, остающихся и уезжавших на процесс, создалось какое-то тревожное настроение. Все притихли. Наступал момент суда над Верой Засулич, нашей любимой героиней!.. То, из-за чего она стреляла в Трепова, было понятно и близко нам, и все мы были уверены в том, что эта прекрасная, героическая девушка неминуемо должна погибнуть! Сознание этой неизбежности и создало то настроение внутренней тревоги, которое охватило всех нас, как только мы узнали, что суд так близок!
Всю ночь никто не ложился и, проводив наших, мы собрались тесною семьею в одной из комнат и снова обсуждали подробности события в Доме предварительного заключения. Мы вспоминали, как товарища нашего истязали розгами по приказанию Трепова на глазах у всех за то только, что он не снял перед ним шапки! Многие лично знали Боголюбова (Емельянова) — никто из нас не знал Веры Засулич. Но она была близка нам и невыразимо дорога!
Несколько лет спустя я видела Боголюбова в Казанской лечебнице для душевнобольных в состоянии безнадежного помешательства. Он неустанно писал и рвал свои прошения к прокурору, где излагал жалобу на кого-то.
На следующий день, день суда над Засулич, Коля Армфельд устраивал вечеринку для пополнения фондов нашей кассы. Он уже рассовал много билетов, и вечеринка непременно должна была состояться. Пришлось заняться приготовлениями к ней. Мы с Юлией Петровной принялись за исправление костюмов наших мужчин. Кому надо было пришить пуговицы, кому разгладить сорочку или сшить что-нибудь наново. В этих занятиях и хлопотах прошел весь день. Часов в восемь вечера все мы, кроме Юлии Петровны, отправились на вечеринку. Мы разделились по парам, чтобы не идти кучей и не возбуждать подозрений, так как вечеринка устраивалась без разрешения полиции. Помню, мне пришлось идти с Борисом Малышевым, моим сожителем по квартире. К этому «Борьке», как у нас его звали, у всех нас была маленькая слабость. Мы ужасно с ним носились и очень любили его. Я совершенно потеряла его из вида и не знаю, где он и что он теперь. Тогда это был юноша лет двадцати, очень искренний и чрезвычайно симпатичный. По моему мнению, он был немного болен, болен тогда еще 153


От пропаганды к террору
неизвестной болезнью, — «болезнью настроения». Он вечно копался в себе, находил в себе всякие небывалые недостатки и всегда был неудовлетворен. Зато все другие были совершенны в его глазах, и он готов был отдать жизнь за товарищей. Я была очень привязана к Борису, чувствовала, что он отчего-то страдает, но не знала, отчего, и это глубоко меня огорчало. Иногда мрачное настроение с ним проходило, он становился веселым и бодрым. Работа кипела в его руках, — он любил физический труд и занимался столярничанием, делал дальние прогулки, принимал участие в делах. Но промежутки светлого настроения скоро снова сменялись упадком духа, апатией и самобичеванием. Ближе всех Борис был с Сергеем Ламони. Эти оба никогда не уставали говорить и спорить об отвлеченных вопросах и много времени проводили вместе. Сергей Ламони часто просиживал за книгами все ночи напролет и только днем ложился спать, Борис же страдал бессонницей. Они удалялись для своих дискуссий на кухню, чтобы не мешать спать другим, в кухне же кухарку Авдотью их психологические и философские прения только усыпляли...
Наша вечеринка устраивалась в залах, сдаваемых под свадьбы и поминальные обеды среднего пошиба. Там женились и устраивали поминки люди небогатые, но с некоторыми претензиями. Комнаты были с низкими потолками, неопрятно содержимые. Так, в столовой по углам еще не успели прибрать старых объедков за буфетом, а в дамской уборной стоял такой острый, отвратительный запах от неприбранного клозета, что невозможно было войти туда. Освещение в залах было довольно скудное: горели стенные керосиновые лампочки и две висячие на потолке залы для танцев.
Длинный Коля в сюртуке и крахмальной манишке отбирал у входа билеты. Тут же сбоку был столик, за которым продавал билеты Михайлыч. Как ни старались соблюдать осторожность, (вечеринка устраивалась под видом девичника) бас Михайлыча и его прибаутки слышны были еще на лестнице.
Публика собралась разнообразная, больше всего было учащихся, но были и другие: портнихи, какие-то барышни, почтовые служащее, гимназисты, юнкера и приказчики. Девичник устраивал для виду какой-то отставной военный, сочувствующий радикалам. Когда мы пришли, в зале уже танцевали под звуки жидкого оркестра из трех или четырех музыкантов.
154


Раздел I, № 3
В столовой был устроен буфет — расставлены столы с самоварами, бутербродами, вином, фруктами и даже чахлыми букетиками из каких-то странных цветов, чего-то вроде иммортелей, которые кладут на могилах. Меня в моем приличном черном платье сразу засадили торговать за самовары, дав мне в помощники двух довольно изящно одетых поляков-студентов с красными бантами на груди. Хотя они усердно помогали мне, но пришлось так много наливать стаканов, что скоро я не могла уже сразу вставать на ноги, так болела у меня спина. Все наши радикалы были налицо. Они в танцах участия не принимали, за исключением техника Гамова, того самого, который возражал Плеханову. Гамов был любителем потанцевать и с сосредоточенным выражением на умном лице носился по зале с портнихами и гимназистками. Борис несколько раз приходил ко мне в столовую и, заливаясь детским хохотом, звал посмотреть на Гамова: «Гамов-то как расплясался, все программы забыл!» — говорил он.
Было часов одиннадцать, вечеринка была в полном разгаре. В зале танцевали польку, мы торговали, что называется вовсю, когда к нам в буфетную весь бледный вошел Коля Армфельд с развернутой телеграммой в руках... Увидав его, мы несколько опешили — думали, что пришла полиция — тем более, что Коля был страшно взволнован. Но, не дав нам опомниться, он, дрожа всем телом, прокричал срывающимся голосом: «Засулич оправдана...» Этот радостный крик вызвал всеобщий переполох. Музыка перестала играть, столы с яствами и самоварами с грохотом отодвинули к стене. Привлеченные шумом из залы, спешили в буфетную танцующие. Кто-то выхватил из рук у Коли телеграмму и снова прочел ее. На миг наступила тишина,.. потом вдруг все заговорили разом: «Оправдана, оправдана» , — на все лады повторяли, радостно ликуя, собравшиеся здесь радикалы. И даже лица посторонние, случайно бывшие на этом вечере, заразились общим настроением и радовались общею человеческою радостью — оправданию героической девушки, восстановившей своим поступком поруганную честь лишенного свободы человека!.. Все поздравляли друг друга, на лицах сияла неподдельная радость! Некоторые из гостей выражали желание подробнее узнать историю этого события. Они подходили к радикалам и просили их рассказать об этом. Коля и другие отводили желающих к стороне и рассказывали им 155


От пропаганды к террору
о возмутительном происшествии в Доме предварительного заключения, где жертвами треповского произвола сделался не только Боголюбов, но и многие заключенные, избитые и брошенные в карцер по приказанию Трепова за то, что, увидев расправу с товарищем, подняли бунт в тюрьме. Когда всеобщее возбуждение улеглось, буфеты снова заторговали, и некоторые из гостей пожелали выпить за оправдание Засулич. Радикалы, воспользовавшись приподнятым настроением, собирали деньги на заключенных, потом отправились в так называемую «мертвецкую», где пели революционные песни и произносили революционные речи, в то время как публика в зале снова перешла к танцам.
Радикалы тоже пили, но в очень ограниченном количестве, и только один Коля Армфельд, не выносивший никакого вина, оказался пьяным от одного бокала «донского». Он стал болтлив, лез ко всем целоваться и наконец отправился «водворять порядок» вниз... Много было смеху, когда Михайлыч — он пошел за ним — вернулся и с обычными своими прибаутками рассказал о том, как Коля «водворял порядок». Он стал у входа в ватерклозет и требовал у входивших туда входные билеты на вечеринку!
Пришлось пойти водворить порядок с самим Колей, которого с трудом удалось наконец увезти домой. Он потом долго не показывался к нам, стыдясь своего поступка, как он говорил, а когда пришел, то чуть не плакал, всячески бичуя себя за дрян- ность и бесхарактерность!.. Таковы были тогда нравы. Всякий малейший поступок, выходящий из правил ригористической морали, считался чуть не преступлением. Пить вино, танцевать, болтать чепуху и многое другое, еще более невинное, считалось недопустимым среди идейных людей. Это было уместно для буржуа и либералов, радикалы же должны были чуждаться всего такого и не ронять себя в глазах общества и друг друга. Ригоризм доходил до того, что если кто-нибудь имел несчастье влюбиться, то долго скрывал перед товарищами свое чувство. Брак не отрицали, но подобно апостолу Павлу думали, что безбрачие лучше. Женатый товарищ или замужняя народница не могли уже так беззаветно и свободно служить идее, служить народу, в особенности, когда явятся дети. Общество же еще не готово к тому, чтобы прийти на помощь работникам и работницам в народе и брать на свое попечение оставшихся без призора их детей!
156


Раздел I, № 3
В нашем кружке была одна фельдшерица — Сиротенко, которую все звали «Субъектом». Это была маленькая некрасивая девушка, вечно хлопотавшая около своих больных в Старой Екатерининской больнице, куда ходила заниматься. Она много работала там, дежурила не в очередь и тоже готовилась, получив диплом фельдшерицы, идти в народ. «Субъект» изредка заходила и к нам после дежурства, молча выпивала чай и поскорей укладывалась спать в моей комнате, так как всегда падала от усталости.
И вот с бедным «Субъектом» случилось горе: она влюбилась в техника Иванова, почему-то носившего кличку «Бутаря». Они долго скрывали свою любовь от товарищей, и я одна только знала о ней. Узнала я об этом совершенно случайно. У «Субъекта» сделали обыск, арестовали ее и посадили в тюрьму. На другой или третий день после этого к нам прибежал чрезвычайно взволнованный Иванов. Он вызвал меня и умолял, не медля ни минуты, пойти в Алексеевский женский монастырь и завести там через одну монахиню сношения с Бутырской тюрьмой, где в больнице находилась его жена. По его словам, монахиня эта, в известные дни дежурившая в тюремной больнице, соглашалась передать «Субъекту» записку. От него же я узнала под строжайшей тайной, что жена его беременна и что, как только ее выпустят из тюрьмы, он решился с нею немедленно венчаться. Все это он еще раз попросил держать в секрете от товарищей, говоря, что иначе они сразу переменят отношение и к нему, и к его жене. Впоследствии я убедилась в том, что товарищи по работе действительно относились холодно к тому из радикалов, кто переходил к личной жизни. И только наиболее энергичные люди, кому личные отношения не мешали продолжать их революционное дело, снова приобретали доверие и расположение товарищей, мирившихся с фактом.
Варвара Ивановна Сиротенко, или «Субъект», по выходе из тюрьмы обвенчалась со своим «Бутарем», и они скоро куда-то уехали из Москвы. Венчались они весной, во Владыкинской церкви, причем весь свадебный кортеж уместился в телеге Филиппа Михайловича. Сам Филипп устроил свадебное чаепитие под той же знаменитой березой, под которой произошло мое первое знакомство с москвичами. Был весенний вечер, все уже начинало зеленеть, и на свадьбу сбежалась смотреть вся деревня. Но, когда увидели нашу одинокую телегу с женихом,
157


От пропаганды к террору
невестой и провожатыми, да узнали, что на свадебном пиршестве не будет даже вина и вообще не будет никакого пиршества, то скоро разбежались по дворам в полном разочаровании...
V
В начале зимы 1878 года в нашем кружке стали появляться двое рабочих: Тихоныч и Тимофеич. Я не знаю, были ли это их настоящие фамилии, или только клички. Тихоныч или Тихонов была, кажется, настоящая — я впоследствии читала о нем под этой фамилией где-то в заграничном издании. Там в числе умерших на Каре была и его фамилия.
Это были первые интеллигентные рабочие, которых я встретила в Москве. Приходили к нам и другие, но, по правде сказать, они не возбуждали интереса с этой стороны. Бывал часто некий Осип с женой, кажется, Авдотьей, они даже жили у нас одно время. Их учили грамоте, много возились с ними, но они совсем не обнаруживали охоты к просвещению. Осип больше спал, а Авдотья сидела на кухне, что-то шила там и сплетничала с нашей кухаркой. Оба они вечно что-нибудь выпрашивали, цинично ругались друг с другом, и кто-то из них, не могу сказать который, даже оказался нечист на руку. Их готовили в пропагандисты на фабрику, но опыт показал их непригодность, и они, выпросив денег, уехали к себе на родину.
Тихоныч был довольно рослый сильный брюнет с молодым энергичным лицом и блестящими глазами, Тимофеич же — маленький тихий блондин с хорошим лбом и вдумчивыми глазами. В первый же свой приход Тимофеич стал говорить со мной о книгах, взял кое-какие для прочтения и с тех пор часто стал заходить ко мне в комнату. Он с нескрываемою грустью смотрел на иностранные книги, выражая глубокое сожаление о том, что не знает языков. Я предложила ему заняться пока изучением одного немецкого, дала грамматику и обещала руководить его занятиями. Он очень этому обрадовался, взял книгу и действительно впоследствии изучил этот язык настолько, что мог читать по-немецки. Он был крайне любознателен и не уставал говорить о прочитанных книгах. Это был практический ум, в который входило много созерцательного элемента. Он любил беседовать об отвлеченных вопросах на философские темы. Однажды мы с ним всю ночь проговорили о Канте, и я изумлена была его знаниями, его оригинальными выводами из системы этого философа. Он хорошо изучил Маркса, Чернышевского, 158


Раздел I, № 3
других экономистов, агитировал на одной из московских фабрик и вел кружок рабочих, которым читал целые лекции по социальным вопросам.
Тихоныч бывал у нас реже. Этот был исключительно активным агитатором. Он путешествовал по фабричным районам в Москве и окрестностях, деятельно агитировал в смысле действий и принадлежал к зарождающейся террористической фракции среди рабочих. Обоих их очень любили в нашем кружке и были рады им, когда они являлись к нам «отдыхать». Тихоныч отдыхал недолго, но отдыхал по-настоящему: он основательно высыпался — иногда целые сутки, — с аппетитом ел и проводил время в беседах с товарищами, исключительно о партийной работе. Пробыв на нашей квартире день-другой, он уходил от нас и исчезал надолго.
Тимофеич приходил чаще и оставался дольше. Основавшись у нас, он все время с жадностью читал, спал мало и редко вступал в принципиальные споры, предпочитая им серьезную беседу с одним или двумя лицами. Часто мы трое — я, Сергей Ламони и он отправлялись в Румянцевский музей, откуда мне приходилось возвращаться домой в одиночестве, так как ни того, ни другого невозможно было оттуда вытащить до самого вечера. Вернувшись, они долго приводили в порядок свои заметки и до утра всю ночь говорили вдвоем о разных теориях и вопросах, приводя в отчаяние нашу добрую генеральшу Юлию Петровну.
— Пойдите, голубушка, — говорила она, появляясь у меня в комнате в ночной кофте, со свечей в руках, — пойдите разгоните этих двух философов. Сергей опять не спал вчера всю ночь. Сегодня то же самое. Дал бы он ему хотя немного поспать!
Я шла на кухню, но «философы» не желали прекращать своих прений, и, увлеченная ими, сама я застревала там. Не дождавшись меня, Юлия Петровна вздыхала и, побродив немного, уходила к себе.
Совместная жизнь небольшими кружками часто практиковалась тогда. Так, по соседству с нами жили тоже кружком те, кому нужно было быть поближе к Техническому училищу, иные выбирали нашу местность, потому что квартиры здесь были дешевле. В смежном переулке, недалеко от нас жила компания радикалов, с которой мы поддерживали довольно близкие отношения. Она состояла из нескольких женщин и мужчин.
159


От пропаганды к террору
В числе женщин были: Присецкая, Богуславская (по прозвищу Мамаша) и Прасковья Качка, та самая рыжая Паша, которая жила с нами во Владыкине. Кто были мужчины, теперь хорошенько не припомню, помню только студента Боярышевского и техника Владимира Васильевича Гортынского. В этом кружке бывало много народу: студентов, техников и просто радикалов. Из женщин Присецкая, слушательница курсов Герье, нравилась мне больше всех остальных. Это была очень серьезная начитанная девушка, по убеждениям — пылкая народница. Она пользовалась большим влиянием на курсах, так же как и Людмила Ивановна Скологорская, жена Сергея Яковлевича Елпать- евского.
Скологорская, сестры Елпатьевские, Снежко, Зимовнова и другие также составляли и жили кружком на знаменитой «Ка- зихе» — так называли Казицкий переулок на Бронной. В этот кружок, кроме женщин, входили и многие из студентов Университета. Неподалеку от «Казихи», на Бронной была частная студенческая читальня, куда и мы ходили. Она помещалась в квартире Татьяны Федоровны Лебедевой, которую все попросту звали «Татьяной». Эта Татьяна, будучи самой заурядной «обывательницей», благодаря постоянному общению с молодежью так образовалась, что буквально отреклась от «старого мира» и стала радикалкой.
В читальне на Бронной, кроме книг, было много газет и журналов, что привлекало туда молодежь. К сожалению, мы жили далеко, и ходить туда было целым путешествием, на которое нужно было употребить весь день. Между тем, бывать в читальне было очень интересно, так как туда собиралось много людей, велись беседы и горячие споры, иногда собирались сходки. Вообще, читальня на Бронной была чем-то вроде клуба, куда охотно сходились радикалы той местности. Душой читальни и Казихинского кружка были студенты: Петр Петрович Викторов, Василий Степанович Лебедев, Сергей Васильевич Мартынов и Сергей Яковлевич Елпатьевский. К ним примыкали другие: П. П. Кащенко, А. А. Александров, грек Попандо- пуло (по прозванью — Гречек) и еще некоторые. Но центром кружка были эти четверо. Они руководили студенческими выступлениями, сходками и всякими выражениями протестов, устраивали и сами читали рефераты на общественные и научные темы, выступали на диспутах и вообще представляли 160


Раздел I, № 3
собою самую радикальную группу среди студентов Московского университета того времени. Викторов и Лебедев приехали из Петербурга. Оба были на естественном факультете Петербургского университета, но после похорон студента Чернышева, бывшими первой уличной демонстрацией в 1876 году, Викторов, отчасти избегая преследований полиции за произнесенную на могиле речь, отчасти же с целью организации революционных кружков в Московском университете, переселился вместе с Лебедевым в Москву.
Нужно сказать, что московские студенты половины семидесятых годов в общем были довольно инертной массой, разбудить которую было не так легко: приходилось начинать издалека, прежде чем удавалось привлечь эту массу хотя бы к сходкам, целью которых выставлялся какой-нибудь протест. Большинство студентов того времени проводило время в буржуазных удовольствиях. Богатые ездили на собственных рысаках, танцевали на балах у аристократов и богатых купцов, торчали в ресторанах. Бедные сидели по кабакам, дешевым пивным и заводили подруг среди модисток, портних и даже горничных. В то время как в Петербурге революционные кружки росли как грибы, Москва не могла этим похвалиться, в особенности среди университетского студенчества. Другие высшие учебные заведения, и среди них в особенности Петровская Академия, проявляли большой революционный подъем духа и работали в этом направлении, но Московский университет требовал еще революционного воспитания. Ядром, из которого впоследствии вышли революционные деятели Московского университета, несомненно, был Козихинский кружок и те четверо студентов, которых я назвала выше. Они были центром этого кружка, куда направлялись и приезжие революционеры, когда нужно было сорганизовать что-нибудь в московской Университете. Сами они, как сказано было выше, руководили всякими выступлениями студенчества в общественном и научном отношении. Даже университетское начальство, когда нужно было что-нибудь узнать, например, о том, будут ли свистеть на акте ректору или кому-нибудь другому, или о резолюциях сходок, прежде всего старалось узнавать об этом в кружке на Козихе.
В это же приблизительно время и у нас на курсах снова образовался небольшой кружок из радикалок и лиц, близких 161


От пропаганды к террору
к революционным кружкам. В числе их были сестры Игнатовы, Громковская, я и еще некоторые. К нам примкнули еще две-три из курсисток, в том числе некая графиня Олсуфьева. Кружок наш стал действовать довольно энергично, проводя на собраниях свои постановления и заставляя им подчиняться инертное большинство. Так мы отстояли освобождение от платы некоторых из слушательниц и отмену возмутительного обычая — вывешивать в коридорах гимназии фамилии не внесших плату за слушание лекций на листах бумаги вверх ногами! Затем мы бойкотировали профессора химии Сабанеева, которого не желали слушать. Мы сначала заявили об этом на общем собрании, а на следующей лекции все вышли из аудитории, как только профессор появился на кафедре. Также бойкотировали мы предложенную в нашу пользу лекцию писателя Боборыкина на том основании, что Боборыкин несочувственно относится к идейным женщинам и даже косвенно высмеивает их в своих произведениях и пишет про женщин много двусмысленностей! Сначала все шло хорошо, и многие из курсисток стали присоединяться к нам. Но когда профессор Цито- вич написал свой возмутительный «памфлет» против учащихся русских женщин, навсегда покрыв этим свое имя позором, и наши петербургские товарищи-медички предложили нам обратиться к профессору с протестом, картина резко изменилась.19
На первом же общем собрании кружок наш внес предложение послать протест Цитовичу, и мы стали собирать подписи. Огромное большинство курсисток подписалось под наскоро составленным протестом. Затем на частной сходке, в тот же вечер, где вопрос обсуждался в деталях, ни одна из слушательниц не взяла обратно своей подписи, и протест оставлен был в том виде, в каком принят был общим собранием, оставалось только отослать его. Сходка затянулась, и мы поздно разошлись по домам. Мне и еще некоторым было очень далеко идти, и мы добрались домой глубокой ночью. Однако, вернувшись домой, я уже нашла у себя пакет от директора 3-ей гимназии. Распечатав его, я не поверила своим глазам. Директор уже знал о сходке и приглашал немедленно явиться к нему для объяснений. На другой день, как можно раньше, я пришла. Едва поздоровавшись со мною, директор повел меня в кабинет, запер все двери и сказал, глядя куда-то поверх моей головы:
162


Раздел I, № 3
— Вы составили какой-то протест, собирали подписи, прошу вас объяснить, в чем дело!
— Но вы уже знаете, в чем дело, если говорите о протесте! Да это и не секрет, так как протесты Цитовичу посылают учащиеся женщины всей России!
Директор замялся.
— Да! Но я должен вас предупредить, что слушательницы против посылки этого протеста!
— Как против! Протест уже составлен и подписан большинством курсисток.
— Я же вам говорю, что они против! Все они отказываются и заявят об этом на экстренном собрании, которое состоится сегодня же в восемь часов. Вы уж погодите отсылать ваш протест!
Вечером, действительно, состоялось собрание, и несколько сконфуженные слушательницы с редким единодушием отказались от своих подписей...
Теперь я приступлю к описанию события, о котором уже были короткие упоминания в литературе, но писалось это мельком, и авторы, как мне казалось, мало останавливались на глубоком внутреннем значении этого события... Между тем этот момент в жизни нашей молодежи имел, несомненно, историческое значение, с одной стороны, указывая на ее рост в политическом смысле, с другой — на стремление правительства тогда уже подавлять всякие попытки выражения общественного сознания. Я хочу описать так называемое Мясниковское побоище в Охотном ряду — это ядро дальнейших погромов, так как способ и организация его всецело были продуктом действий полиции. Это было в зародыше, [то], что нам приходится наблюдать и в настоящее время, хотя еще неусовершенствованное в современном духе.
Приступлю к описанию.
Кто-то из петровцев получил письмо из Киева о волнениях среди студенчества. В этом письме было много такого, чего не было в газетах, были подробности, возмутившие всех, и решено было собрать сходку для того, чтобы обсудить вопрос: каким способом нам, москвичам, выразить протест насилию и поддержать киевских товарищей. Но в самый день сходки 163


От пропаганды к террору
Иван Петрович Ю[венальев] прислал из Киева телеграмму о том, что киевских студентов и его в том числе (хотя он уже не был студентом) административно высылают в северные губернии, и они будут в Москве на следующий день. Таким образом, обсуждать форму протеста было уже поздно, и сходка занялась вопросом о демонстрации, которую предполагалось устроить высылаемым по приходе поезда в Москву. После долгих и оживленных прений постановлено было: 1) Немедленно оповестить всех радикалов и учащихся в высших учебных заведениях о том, чтобы собраться на завтра на вокзал Киево-Курской железной дороги в возможно большем числе. 2) Взять имеющиеся в кассе деньги и сделать сбор как денег, так и вещей для снабжения тем и другим уезжавших в ссылку товарищей. О том, как произойдет демонстрация, и в чем она будет выражаться, не было выработано определенного плана, это должно было выясниться на месте, смотря по обстоятельствам.
В назначенный день и час20 на вокзале к приходу поезда собралась весьма значительная толпа молодежи — никак не меньше трехсот человек, потом она еще увеличилась, и утверждение Московских ведомостей, что толпа состояла из кучки случайных зевак и хулиганов совершенно вымышлено. Тут, кроме радикалов, представлены были все высшие учебные заведения. Не говоря о Петровской Академии, которая почти целиком была налицо, присутствовала большая группа техников и универсантов. Катков писал потом, что студентов Университета не было совсем. Стараясь оправдать действия мясников из Охотного ряда, он продолжал утверждать, что за ссыльными киевскими студентами бежали какие-то оборванцы из подонков общества... Это такая же ложь и инсинуация, как и то, что охотнорядцы представляли собой «русский народ», мстящий врагам царя за оправдание Веры Засулич!.. Но кому неизвестны были инсинуации этого злобного публициста, посылавшего путем открытых доносов в своей газете людей на каторгу, не говоря уже об административных ссылках! Современные достойные подражатели Каткова, стремящиеся поддержать его традиции, и вполовину не одарены его тонкими сыщи- ческими талантами, не одарены тем умением делать форменные доносы en passant* во всех отделах газеты, включительно * Между прочим, мимоходом (фр.).
164


Раздел I, № 3
до фельетонов, каким отличался их образец!.. И надо отдать ему справедливость — делал он свои доносы артистически, так что не всякий сразу понимал, в чем была суть. Только впоследствии, когда доносы достигали цели, становилось понятным, из-за чего хлопотал Катков...
В назначенный час молодежь большой сплоченной массой стояла на платформе Курского вокзала в ожидании поезда. Вокзальная публика и полиция, присутствующая здесь во множестве, посматривала на нас, но замечаний никто не делал.
Явившийся задолго до прихода поезда участковый пристав распорядился, однако, расставить городовых между нами и полотном дороги. В ответ на это посыпались замечания и шутки по адресу бутарей, которые оборачивались в нашу сторону и глупо ухмылялись. Тихо подошел поезд, замелькали вагоны... В окнах третьего класса в двух задних вагонах запестрели жандармские фуражки, за ними молодые лица студентов: их было шестнадцать человек. Наши крикнули привет товарищам и, когда поезд остановился, бросились к вагонам. Жандармы быстро вышли оттуда и сделали цепь, отрезав, таким образом, доступ туда. Некоторым все-таки каким-то образом удалось проникнуть за цепь, и они ловко перебрасывали вещи и передавали деньги студентам, несмотря на то, что жандармы энергично отталкивали их и ругались: «Надо вам!.. Ступайте, ступайте, не приказано! Бородатый господин. Не извольте добиваться!» — толкал Михайлыча седой жандармский унтер.
На подмогу этим пришли еще другие жандармы и быстро стали выводить из вагонов ссылаемых на задний двор вокзала, где уже приготовлены были кареты. Всех рассадили в четыре кареты и, окружив конвоем, двинулись со двора. Заметив маневр жандармов, молодежь высыпала на улицу и, когда показались кареты, окружила их тесным кольцом. Шествие медленно двинулось по московским улицам в следующем порядке: непосредственно спереди и сзади карет, а также и рядом с ними ехал конвой, за ним довольно стройными рядами, с обнаженными головами шла внушительная толпа молодежи. Многие из прохожих, видя, что все идут без шапок, снимали свои и побуждаемые любопытством присоединялись к шествию. Некоторые спрашивали, кого везут в каретах. Тогда им говорили: «Везут пострадавших за правду, шапки долой!» Головы мигом обнажались, люди подходили ближе и также шли за странной 165


От пропаганды к террору
процессией, думая, что везут раненых. По пути им разъясняли, кого везут, но они все же шли, увлекаемые теми, кто как бы загипнотизированные следовали за каретами. Кучера иногда хлестали лошадей, порываясь выехать из окружавшей кареты толпы, но люди смыкались еще тесней, и лошадям поневоле приходилось идти шагом.
Ссыльных везли по направлению к Пречистенке в так называемый Колымяжный двор, служивший в то время пересыльной тюрьмой, так как новое здание Бутырской тюрьмы еще не совсем было отделано: там шли перестройки. То, что полиция молчаливо допускала такую грандиозную демонстрацию, являлось подозрительным даже тогда, в настоящее же время на это обстоятельство, несомненно, обратили бы внимание участвующие в ней. Но в те времена московские нравы были еще патриархальны, как это видно из описанного раньше, и никто не подозревал, чем все это кончится... Полиция, однако, только казалась равнодушной к происходившему и давно приняла меры, умышленно предоставляя шествию мирно идти до известного предела!... И пределом этим был... Охотный ряд!
Уже на Театральной площади появились некоторые зловещие признаки в виде чрезвычайно усиленных нарядов полиции и большой толпы народа совершенно иначе настроенного, нежели те, что шли за каретами. Люди эти, большей частью мелкие торговцы и чернорабочие, стояли группами, с палками в руках и злобными возгласами провожали шествующих. Но едва лишь кареты достигли Охотного ряда, как произошло что-то ужасающее, трудно передаваемое... Налетел какой-то вихрь, сопровождаемый неистовым ревом, замелькали белые фартуки, ножи, здоровенные кулаки... и все мигом смешалось в огромную движущуюся массу, целиком опрокинувшуюся на демонстрантов. Сначала ничего нельзя было понять — кто кого бил и за что, так как битва сопровождалась лишь неистовым ревом, потом кое-где стали раздаваться отдельные выкрики: «Бей злодеев, врагов царя!» Во множестве явившаяся в Охотный ряд полиция стояла молча, наблюдая за побоищем, и лишь изредка раздавались поощрительные окрики: «Так, так, подсыпай жару, бей, не жалей врагов батюшки царя!..»
Я не стану описывать подробностей этой возмутительной бойни, подстроенной полицией. Она выбрала исполнителями своего предательского замысла сидельцев мясных лавок в Охотном 166


Раздел I, № 3
ряду, который и явился, таким образом, засадой, где демонстрантов ждала расправа!..
Демонстранты также не остались в долгу — из них в особенности храбро дрались петровцы. Все они как на подбор были здоровые ребята, но кроме собственных кулаков, у них не было никакого оружия, в то время как мясники имели огромные ножи за поясами. Бой, таким образом, был неравный, и пет- ровцам, так же как и другим, пришлось отступить. Мясники догоняли убегавших и по пути избивали совершенно непричастных к демонстрации прохожих. Так, они избили супругу какого-то военного и его самого. Он тщетно звал на помощь полицию, но она не тронулась с места, продолжая только наблюдать за происходившим. Когда в Охотном никого из демонстрантов больше не осталось, мясники победоносной толпой двинулись к Университету и, осадив его, требовали выдачи студентов — «врагов батюшки царя»... По лабораториям в это время занимались студенты, они, таким образом, оказались запертыми в Университете. Тогда университетское начальство в лице ректора обратилось к генерал-губернатору князю Долгорукову с просьбой принять меры к освобождению осаждаемых. Не прошло и получаса после этого, как он сам явился верхом к Университету в сопровождении адъютанта и, накричав на охотнорядцев, приказал им немедленно же разойтись по домам, что и было беспрекословно исполнено. Тут же вскоре прискакал и обер-полицмейстер, которому, вероятно, доложили о том, что князь поехал к Университету, и со своей стороны набросился на полицию, теперь уже на самом деле принявшуюся водворять порядок.
Событие это взбудоражило всю Москву. К чести генерал-губернатора надо сказать, что он энергично принялся за дело. Он призывал к себе всю полицию — от высших и до низших, распекал и грозил, что предаст суду виновных и вышлет из Москвы без права занимать места. Стараясь оправдать свои действия и спасти шкуру, полицейские служащие под прикрытием своих начальников сами затеяли суд со студентами, обвиняя тех чуть не в государственном преступлении.
Молодежь страшно волновалась. Бурные сходки следовали за сходками, в Университете, Техническом и даже у нас в Лефортове, в роще под открытым небом. На сходки ходили не только студенты, но и лица из общества. В газетах появились описания события с протестами против учиненного насилия, 167


От пропаганды к террору
подписанные разными лицами, кроме молодежи. На сходках в Университете выступали ораторами Викторов, Лебедев и другие. Начальство всполошилось и старалось препятствовать сходкам, тем более, что генерал-губернатор теперь уже желал замять дело. Он сделал все, что мог, приняв со своей стороны строгие меры по отношению к полиции: многие из околоточных и даже приставов должны были по его настоянию подать в отставку, но не в интересах власти было такое продолжительное брожение среди студенчества и молодежи... Ректор Тихонравов, директор Петровской Академии и Технического училища всячески старались успокоить студентов. Они ездили и хлопотали, обещали строгое расследование дела, передавали студентам о распоряжениях генерал-губернатора. Но все это не достигало цели. Оскорбленная молодежь самолично желала выступить против насильников, передав факт расправы над нею на суд всей России и даже Европы.
В таком смысле говорились на сходках речи, писались в газетах статьи и наконец выработан был протест на имя прокурора Судебной палаты Капниста,* покрытый сотнями подписей. В кружках агитация против полиции не прекращалась, тем более что там были серьезно пострадавшие товарищи. Все мы также подписались под протестом прокурору, ходили на сходки, собирали сходки у себя и открыто везде говорили о том, что бойня в Охотном организована была полицией...
Казалось, все было на нашей стороне: университетское начальство, генерал-губернатор и общественное мнение всей Москвы, включительно до приходского священника в церкви Параскевы-Пятницы в Охотном ряду, который так был всем происшедшим возмущен, что собственною властью лишил Св. Причастия говельщиков-охотнорядцев. Но это только казалось — кончилось же все именно так, как кончается всегда и до настоящего времени...*  ** Протест прокурор передал жандармам, которые не преминули очень скоро воспользоваться им в своих целях. «Либеральные газеты» одна за другой отказались печатать что бы то ни было за коллективными подписями, а полиция, как уже сказано выше, возбудила дело у мирового [судьи] ‘Впоследствии попечитель Московского учебного округа. (Примеч. С. А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
**Автор имела в виду 1905-1906 гг. — Сост.
168


Раздел 1, № 3
о нарушении общественной тишины и порядка на улицах города Москвы 3-го апреля 1878 года, предав суду семь человек, задержанных во время побоища. Вот и все. Гора родила мышь... и этой мышью оказался скромный поп, который один только, как умел и смог, выразил свой протест насилию мясников!.. Затем наступили праздники, а за ними надвигались экзамены. Волнение, однако, не улеглось, и временное успокоение было только кажущимся. Вскоре после Пасхи назначено было разбирательство дела о семи задержанных студентах. Теперь на сходках, которые снова возобновились, и по кружкам обсуждался вопрос о том, как вести себя на разбирательстве у мирового и как вообще использовать самый факт суда. Некоторые предложили воспользоваться судом для демонстрации, которую предполагалось устроить судившимся. Накануне дня, назначенного для судебного разбирательства, из Петербурга приехали Н. А. Морозов и А. Д. Михайлов. Оба настаивали на демонстративном шествии с красными флагами к камере мирового судьи и, если товарищи будут приговорены к аресту, не допустить увезти товарищей в тюрьму!.. План этот, однако, не был принят общей сходкой, происходившей поздно вечером в тот же день. Явилось огромное большинство противников демонстрации в лице народников, уже вообще насторожившихся против открытых выступлений партии, желавшей пользоваться всякими случаями для вызова массовых волнений. Шествие с красными флагами и план — не допустить до арестования товарищей моментально должны были, по мнению приезжих делегатов, вызвать уличную схватку, которой следовало воспользоваться в революционных целях. Многие же из москвичей, и в особенности студенты Университета высказывались за то, что дело об избиении в Охотном имеет значение только для Москвы и придавать ему общий характер не следует, тем более что суд у мирового возбужден полицией, которая будет во множестве фигурировать в качестве свидетелей и, конечно, не допустит никакой демонстрации, обратив все в новое побоище уже на вполне «законном основании»...
Кроме того, вожаки университетских кружков опасались, что такое выступление вызовет репрессии и этим в корне уничтожит едва народившееся революционное движение среди московского студенчества, которое так трудно было создать; между тем оно не только пустило корни, но все разрасталось и никогда уже больше не затихало, даже в годы реакций.
169


От пропаганды к террору
Прения были горячие и сходка затянулась до трех часов утра. Оппозиция взяла верх и постановлено было: 1) демонстрации не устраивать, но 2) собраться в камере мирового в возможно большем числе и 3) некоторым из подсудимых выступить с небольшой речью на тему: об организованном полицией избиении молодежи в Охотном ряду, в то время как она, желая выразить сочувствие высылаемым товарищам, мирно шла за каретами, в которых их увозили в тюрьму.
Дело разбиралось у мирового судьи Волкова, камера которого помещалась в нижнем этаже Сухаревой башни (в каком участке все это числилось — теперь не припомню). Рыночные торговцы и торговки, которых всегда много под Сухаревой, вероятно, не припомнят такого огромного количества людей, не только заполонивших низкую камеру судьи, но и во множестве толпившихся на тротуаре у открытых окон ее и на самой площади. Полицейские мундиры пестрели и в камере, и на улице. Сыщики шныряли, вынюхивая и подслушивая здесь и там. Некоторые напоминали собак-ищеек. Один из них обратил на себя мое особенное внимание. Он неотступно ходил за мной по пятам и буквально нюхал возле меня воздух. Как только кто-нибудь заговаривал со мной, он моментально просовывал между нами свою подлую идиотскую морду с глупыми вытаращенными глазами и начинал поводить носом и особенно сопеть. Помню, мы стояли в камере рядом с С. Я. Елпатьев- ским. Заметив аллюры сыщика, С. Я. строго спросил его, что ему нужно. Тогда он, несколько раз втянув в себя воздух, глупо зашептал, обращаясь ко мне и не глядя на Елп[атьевского]: «Вы Татьяна Лебедева, не так ли?» «А вы сыщик», — еще строже сказал Елпатьевский и мы отошли от него на другой конец камеры. Но их было так много и они так глупо следили за всеми нами, что уже не возмущали нас, и мы не обращали на них больше внимания.
Ровно в одиннадцать часов мировой судья Волков, почтенный и симпатичный человек, ныне уже умерший, надел цепь и приступил к разбору дела. Главными свидетелями со стороны полиции выступили полицейские же и переодетые сыщики. Показания были настолько противоречивы и сшиты, что называется, белыми нитками, что судья прекращал их чуть не на первом слове и только иронически спрашивал: «Приказывали 170


Раздел I, № 3
бить, кто приказывал, поясните!» «Я хочу сказать „они“ били полицию, студенты, они бунтовали!..» «Прошу свидетеля выражаться точнее», — строго говорил судья. «Свидетель такой-то», — вызывал он уже другого и т. д. Он наклонялся и что-то писал, в публике раздавался смех. Главным обвинителем выступил пристав той части, где Охотный ряд. В длинной речи, изложенной на большом листе писчей бумаги с линейками, пристав читал, запинаясь на каждом слове, свое показание. Оно пестрело выражениями: кажный, ибо, инцидент. Подняв высоко руку и указывая пальцем на подсудимых, сидевших на скамье по правую руку судьи, он обвинял их в буйстве и чуть ли не в намерении истребить всю московскую полицию... Судья не прерывал его ни одним словом и, низко наклонившись, записывал его показание. Заканчивая свою речь, он задохнулся и, вытирая вспотевшее лицо фуляровым платком, тяжело опустился на лавку. Слово было предоставлено обвиняемым, но им воспользовался только Владимир Васильевич Гортынский, студент Технического училища, ныне умерший. Содержания его речи не помню, так как плохо слышала ее. Помню только, что он упоминал о справедливом суде над Верой Засулич, который оправдал ее, и, кажется, выражал надежду, что и их оправдает мировой судья ввиду несомненности того факта, что московская полиция сама подстроила избиение, они же только защищали себя...
Но судья не оправдал их, и они были приговорены к семидневному аресту в тюрьме. Время отсиживания предоставлено было их усмотрению, ввиду приближающихся экзаменов.
Когда мы выходили из камеры судьи, вся Сухаревская площадь занята была полицией и конными жандармами, а шпионы толпою ринулись за нами, провожая нас до наших жилищ. Мой сыщик был также в их числе и бежал исключительно за мною, пыхтя и задыхаясь. Но я не пошла домой и исчезла в одном большом каменном доме со швейцаром, где у меня был урок; шпион, разочарованно потоптавшись на крыльце — швейцар не пустил его в дом, — отошел от подъезда и долго еще расхаживал по тротуару, надеясь, вероятно, еще раз увидеть меня.
Так кончился возмутительный факт насилия и произвола московской полиции — первый организованный погром... Она 171


От пропаганды к террору
сухой вышла из воды, несмотря на то что высшая власть в лице генерал-губернатора считала избиение молодежи делом ее рук.
Заканчивая эту часть воспоминаний, я не могу не коснуться отношения слушательниц наших курсов к описываемому событию. Пишу об этом только потому, что такое отношение весьма характерно для большинства людей и нисколько не является анахронизмом и в настоящее время, несмотря на то что многие готовы выдавать себя за революционеров.
Нужно заметить, что незадолго до описанного избиения слушательницы избрали меня большинством голосов в распорядительницы. Я, кажется, уже писала о том, что административные дела курсов велись семью распорядительницами, избираемыми из среды курсисток же на известный срок.
После того как протест на имя прокурора Судебной палаты передан был им жандармам, начался самый беззастенчивый сыск со стороны последних: посыпались запросы по учебным заведениям и повелись всякие тайные дознания... Обратились и к нашему директору курсов, потребовав от него список слушательниц для проверки подписей под протестом. После объяснений по этому поводу с директором, я как-то совсем забросила курсы, занятая всей этой историей. Вернувшись домой после суда, я нашла у себя на столе большой пакет, запечатанный казенной печатью. В нем оказалось краткое извещение директора гимназии о том, что общее собрание слушательниц постановило исключить меня из числа слушательниц курсов. Тут же приложено было письмо и от самих слушательниц с целым рядом подписей. В этом письме они просили меня добровольно отказаться от посещения лекций, чтобы не погубить их курсов... Свою просьбу они мотивировали тем, что когда жандармы затребовали список фамилий у директора, чтобы проверить, кто из слушательниц подписался под протестом прокурору, я одна оказалась в этом списке. По правде сказать, послание это произвело на меня ошеломляющее действие. Тогда я еще верила в порядочность и искренность молодых существ, верила в возможность привить большинству находящихся в буржуазной среде более человеческие взгляды... Наконец, те же слушательницы только недавно выбрали меня в распорядительницы, следовательно, они доверяли и не боялись меня.
172


Раздел I, № 3
Почему же теперь они так отнеслись ко мне?! Я никак еще не могла понять тогда, почему факт моей подписи под справедливым протестом, в котором участвовало огромное число людей не только из молодежи, но и из самого общества, мог возыметь такое действие. Поэтому я долго не отвечала им. Когда я сообщила о письме товарищам, все возмутились и посоветовали возможно скорей написать им свой ответ. Ответ мой заключался в следующем: «С радостью исполняю просьбу слушательниц лубянских курсов и покидаю курсы, но, уходя, не могу не выразить изумления по поводу их странного, если не сказать более, отношения к моей подписи под протестом, который подписали все порядочные люди, и, со своей стороны, только горжусь тем, что более не буду принадлежать к числу лиц, не только не протестующих против возмутительного насилия над молодежью, но и обнаруживающих ни на чем не основанный страх за свою шкуру...»
В ответ на это слушательницы ничем не проявили своего отношения к довольно резкой форме моего письма, ответив на него молчанием, и только две-три из них пришли ко мне и заявили, что не имеют ничего общего с теми, кто прислал мне свое, ныне историческое, письмо!
VI
Вскоре после суда наступило лето, но радикальная молодежь из Москвы не уезжала. У большинства шли экзамены, у других были еще неоконченные дела. Я также еще не решила, куда бы поехать, хотя и были у меня разные планы на лето. Хотелось попробовать силы в деревне и заняться учительством и пропагандой. В северном уезде Волынской губернии было имение моего отца, отданное ему на условиях долгосрочной выплаты из конфискованных после польского восстания имений графа Потоцкого. Сам он там не жил, приезжал редко и не более как на несколько дней, самое большее — неделю, один или два раза в три-четыре года. Относясь вполне отрицательно к подобного рода владению, я часто думала о том, не воспользоваться ли мне этим обстоятельством и попробовать устроиться там, предполагая, что положение дочери помещика облегчит мне возможность завести школу, под прикрытием которой можно будет организовать и пропаганду. Местность, где было имение, находилась в еще совершенно первобытном состоянии, и, как мне было известно, там не было никаких поселений.
173


От пропаганды к террору
Я долго обдумывала этот план и, как бы в ответ на мои размышления, получила письмо от отца, в котором он сообщил, что этим летом поедет в деревню и предложил поехать туда вместе с ним. Для этого я должна была выехать в Киев, где он и подождет меня. Перспектива ехать в деревню вместе с отцом совсем не прельщала меня, хотя я и знала, что долго он не пробудет там, и я останусь одна. Но я боялась, чтобы во время нашего с ним совместного пребывания хотя бы и короткий срок, он не вмешался в мои планы и не заставил меня, таким образом, проехаться туда зря. Кроме всего, мне не улыбалась и самая поездка в его обществе. Тогда еще не было железной дороги даже до Житомира, не говоря об Овруче, куда лежал наш путь, и нам приходилось почти трое суток ехать на лошадях.
Пока я так размышляла, не зная, на что решиться, и изо дня на день откладывала свой отъезд из Москвы, меня навещали товарищи, и в числе их был Александр Дмитриевич Михайлов. Я встречалась с ним раньше, когда он приезжал к нам в Москву по революционным делам, но свиданья наши были чисто деловые и короткие. В первый раз Александр Дмитриевич пришел с кем-то из знакомых рабочих, и мы долго беседовали, главным образом о том, что надо делать в деревне и как направить работу. Он рассказывал, [что] задержался в Москве и скоро опять по какому-то делу собирался ехать к своим поволжским сектантам, где им устроены были поселения. Он горячо и много говорил о своей работе, говорил о том, что ни один народ в мире не представляет такой благодарной почвы для социалистической пропаганды, как наш русский народ, и в особенности указывал на сектантов-рационалистов, среди которых более всего протестующих элементов. Обыкновенно сдержанный и строго логичный в прениях, Александр Дмитриевич весь загорался, говоря о народе и тех его свойствах, которых, как он думал, не хотели или не могли видеть только близорукие люди. Я потом часто думала, как тяжело ему было, когда после Липецкого съезда в 1879 г. ему пришлось оставить свою агитаторскую деятельность в деревне.21 При его любви и привычке к народу, замечательном организаторском таланте, как многого достиг бы такой агитатор, если бы наше правительство систематически не давило всякую, даже просто культурную работу среди народа, не говоря уже об агитационной. Узнав о моих планах, он вполне одобрил их, и совершенно неожиданно 174


Раздел I, № 3
для меня одобрил даже то, что я поеду в деревню в сопровождении отца, так сказать, под его прикрытием. «Надо приспособляться, — сказал он. — Что же делать или иначе вам сразу все расстроит становой!»
Он много говорил о том, как, по его мнению, каждый социалист иногда должен приспособляться к обстоятельствам там, где это является полезным для дела, и во имя громадности революционного дела беречь себя и товарищей и не даваться легко в руки врагов! Для этого прежде всего, говорил он, не нужно лезть на рожон, а сохраняя полную конспиративность, отсутствием которой страдают наши революционеры, незаметно, но верно идти к цели, с наименьшею затратой сил... «Кажитесь барышней в имении вашего отца — это ничего не значит, только работайте для революции и во имя ее!» — сказал он, сердечно прощаясь со мною.
Эти несколько бесед с Александром] Дмитриевичем] так повлияли на мое решение, что я поспешила послать телеграмму отцу, чтобы он подождал меня в Киеве, и стала собираться в дорогу. Я накупила азбук, набрала и других книжек для народа, собрала некоторые для себя, простилась с товарищами и, снабженная «явками» в Киев и Житомир, отправилась в путь. В Киеве я нашла отца, ждавшего меня в гостинице.
Каникулярное время уже наступило, многие киевские радикалы уехали из города, и я по данным мне явкам нашла только одну квартиру. Киев мало изменился за год моего отсутствия. По-прежнему красивый, он весь расцвел теперь, наполняя даже улицы ароматом пышно распустившихся цветов белой акации и свежей зелени. В Ботаническом саду, куда я по старой памяти прежде всего отправилась, большими группами расхаживала учащаяся молодежь, и жизнерадостный, повышенный тон, присущий южанам, несся от всех разговоров и дебатов, точно щебетание огромного количества птиц. Веселые, цветущие здоровьем лица попадались на каждом шагу. В Москве я уже успела отвыкнуть от такого оживления, и на меня пахнуло чем-то необыкновенно бодрящим и радостным. Вечером, в день своего приезда, я пошла к знакомым студентам, и все мы большой компанией отправились кататься по Днепру на лодках. Боже мой, как хорош был наш милый, старый Днепр! Как необъятно широк и быстр в своем течении! Студенты пели старые малороссийские песни, песни о бывшей 175


От пропаганды к террору
казацкой вольности! Причалив где-то к берегу, мы развели костер и стали готовить кулеш, национальное малороссийское блюдо. И тут, на лоне природы, несмотря на наше поэтическое настроение, пошли разговоры и споры о политике, социализме и революционных делах. Один из товарищей, фамилии не помню, да, вероятно, и не знала, с увлечением рассказал о Чигиринском деле, Стефановиче и Дейче и многих подробностях этого замечательного события.
Я поздно вернулась в гостиницу и застала отца еще не спящим. Он выразил большое неудовольствие за то, что я так поздно вернулась, и сказал, что мы завтра же едем в Житомир, чтобы я приготовилась.
На следующий день мы ранним утром отправились в путь. Мы ехали в собственном старом тарантасе на почтовых лошадях, останавливались часто, меняли лошадей, ели, отдыхали и ехали дальше. В еврейских корчмах, где приходилось останавливаться, было неуютно и грязно, и всегда толпился народ. Евреи быстро узнавали, что в корчме находятся проезжие господа, и приходили целыми кагалами, худые, громкие, все больные. Узнав от ямщика, почти всегда тоже еврея, о том, что из Киева в свое имение едет профессор, они толпою сбегались, кто из любопытства, но многие — потому что были больны, кто глазами, кто ревматизмом или перемежающейся лихорадкой — и надеясь получить совет. Отец некоторым давал советы, но всегда спешил ехать дальше, поэтому весьма немногие были этим осчастливлены. Желая отделаться от них, он утешал их тем, что на возвратном пути осмотрим остальных, и вся толпа больных людей покорно уходила от нас, взволнованно вполголоса переговариваясь на своем гортанном языке.
Ехать было ужасно скучно. От тряски экипажа не было возможности читать книгу — буквы прыгали перед глазами, сливаясь в черные линии. Разговор между нами не клеился. Отец нисколько не интересовался моею жизнью в Москве, считая все разговоры на эту тему пустыми бреднями. Он оставался при своих прежних взглядах, что все учащиеся женщины — нигилистки, и что из всех моих занятий на курсах ничего хорошего выйти не может.
В Житомире произошел маленький инцидент, о котором не могу не упомянуть ввиду его характерности для того времени. Узнав, что в город приехал профессор, врачи-ученики его захо176


Раздел I, № 3
тели почествовать его обедом. Как он не отнекивался, мотивируя отказ свой тем, что он не один, его уговорили, предложив, чтобы и я вместе с ним приняла участие в этом обеде. Он должен был состояться в квартире медицинского инспектора, тоже ученика отца. Я всячески отказывалась ехать на обед, но распорядители сами приехали за нами в гостиницу и пришлось согласиться. Собравшиеся врачи, большей частью молодые, казались симпатичными и простыми. Все они были между собой знакомы и весело и непринужденно разговаривали друг с другом о своих врачебных и других делах. Языки все более развязывались по мере выпивания, и беседа принимала все более гражданский оттенок. Вспоминали университет, шестидесятые годы, Драгоманова, посыпались тосты. Кто-то предложил послать ему телеграмму за границу. Предложение было единогласно принято, и несколько врачей, извинившись перед хозяйкой, пошли составлять телеграмму Драгоманову. Профессор оживился и, со своей стороны, экспромтом сказал либеральную речь, вызвавшую новые тосты и пожелания. И вот, в самый разгар речей и тостов, неожиданно раздается позвякивание шпор и в залу, где мы обедали входит... жандармский офицер. Нужно сказать, что из женщин были только хозяйка дома — жена инспектора, и я. Звеня шпорами, жандармский ротмистр подходит к хозяйке и, ловко изогнувшись, делает поклон и целует у нее руку. Затем обращается ко мне — я сидела рядом — желая повторить то же самое и протягивая руку, говорит: «Не узнаете?»
Я отлично узнала его, но не смогла ответить на его приветствие, — рука моя не поднялась, чтобы пожать руку жандарма. Это был наш общий с отцом светский знакомый по Киеву, но тогда он служил в адьютантах при генерал-губернаторе Дондукове-Корсакове. Произошел, конечно, всеобщий переполох, хозяйка постаралась замять неловкость. Она вскочила с места, суетливо забегала, приглашала нового гостя сесть рядом с нею, приказывала поскорее подать прибор. Мой отец, со своей стороны, подошел к нему, любезно пожимал обе его руки и говорил о том, как он рад видеть его. Но молодой жандармский ротмистр весь пылал от негодования. Его уже немного облысевший лоб покрылся красными пятнами и крупными каплями пота. Рассказывая отцу, как он попал на обед, он весь как-то задергался и задохнулся, точно ему не хватало воздуха 177


От пропаганды к террору
в комнате. «Узнав о приезде вашем, я пошел в гостиницу, чтобы засвидетельствовать вам мое почтение, там мне сказали, что вас чествуют обедом у инспектора, я и явился сюда!»
На меня он старался не смотреть, но зато с любопытством оборачивались другие. Теперь, когда я вспоминаю об этом, поступок мой кажется мне детским и крайне прямолинейным. На этом обеде могли быть и другие лица, которым также неприятно было бы подать руку, только они не носили жандармского мундира. Но в то время все мы были таковы, и будь жандарм самым великолепным человеком, никто бы ему руки не подал, и я действовала совершенно искренно, поступая так, хотя этот жандарм и был моим знакомым! Все улеглось понемногу, но беседа обедающих перестала быть оживленной, несмотря на то, что виновник торжества продолжал шутить и острить, ничем не выражая своего скрытого неудовольствия. Но когда мы вернулись в гостиницу, он задал мне такую головомойку, столько наговорил дерзостей, что я пригрозила ему немедленно уехать обратно, если он не прекратит своих издевательств. Сначала он не унимался и не верил тому, чтобы я могла исполнить свою угрозу, думая, что у меня нет денег на дорогу, но убедившись наконец в том, что это не пустые слова, примолк и угомонился.
Всю дальнейшую дорогу он дулся на меня, и мы совсем не говорили друг с другом. Во время остановок, как и раньше, приходили евреи со своими болезнями и получали все то же обещание — осмотреть их на обратном пути.
На четвертые сутки по выезде из Киева, мы добрались наконец до имения. Оно находилось в северном углу Овручского уезда в лесистой местности с быстрой рекой, протекавшей у самого дома. Дома, собственно, не было — он сгорел еще при Потоцком, кому принадлежало имение, был только флигель, где раньше помещалась контора. В этом грязном, запущенном флигеле с низкими потолками и давно небелеными стенами мы и расположились. Была уже ночь, когда мы добрались наконец до имения. Разбудили арендатора. Он с помощью заспанной, босоногой девчонки устроил нам постели, сготовил яичницу и притащил огромных размеров старый самовар. Несмотря на усталость, я провела очень беспокойную ночь, одолевали клопы и крысы, которые целыми стадами путешествовали по старым, запущенным комнаткам.
178


Раздел I, № 3
На другое утро я встала рано и спустилась к реке, чтобы выкупаться. Глазам моим представилась чудная картина. В рамке зелени всех тонов, от самого светлого нежнозеленого до почти черного, блестела река, далеко, далеко тянувшаяся, насколько только мог видеть глаз. Кое-где по обоим берегам, среди зелени серели огромные каменные глыбы, как бы небрежно разбросанные чьей-то исполинской рукой. Камни эти были похожи на гранит и являлись первыми признаками недалеких от этой местности Карпатских гор. Имение наше носило название «Рос- соховского хутора», деревня Россохи была в двух верстах. Мне хотелось как можно скорей отправиться в деревню; выкупавшись и напившись чаю, я и пошла туда. Проходя через балкон, где в это время сидел отец, я увидела там арендатора и еврея- шинкаря, державшего кабак на отцовской земле. Арендатор- старик древнееврейского типа, в лапсердаке и с длинными седыми пейсами что-то тихо говорил, почтительно наклонившись к барину. Другой еврей, шинкарь, стоял рядом, весь съежившись и по временам ныряя подбородком в воротник своего грязного лапсердака, усиленно жестикулировал руками, с чрезвычайной энергией в чем-то оправдываясь. По-видимому, мой приход прервал какое-то острое объяснение. Увидав меня, отец прервал горячую речь шинкаря и обернувшись ко мне, сказал по-немецки: «Этого мошенника нужно выгнать отсюда, как только кончится срок аренды кабака!» Еврей понял и стал еще больше ломаться. Он всплескивал руками, поднимал глаза к небу и стал клясться и божиться, что он не мошенник, а честный человек, добивающийся своей копейки для того, чтобы не умереть с голода. Он клялся головами своих детей, которых у него было восемнадцать человек: «И все они хотят кушать, все, все хотят», — патетически восклицал он, поднимая руки к небу и вытирая сухие глаза.
Я спросила у арендатора, как пройти погулять в деревню. Тот обрадовался предлогу поскорее убраться с глаз барина и с готовностью поспешил предложить мне свои услуги: «Я туда же иду, паненка, так и провожу вас!»
Мы вышли вместе.
— А зачем барышня хочет идти на деревню? Гулять? — спросил он, когда мы пошли по дороге.
— Хочу посмотреть, как народ живет.
179


От пропаганды к террору
— Наш народ грязный, пустой народ, как быдло! Барышня вся вымарается об наш народ, — ораторствовал арендатор, шагая рядом со мной по пыльной дороге.
— Почему же я об него вымараюсь? — удивилась я.
— Грязный народ, дикий, — продолжал арендатор, не отвечая на мой вопрос, — неученый!
— Школа есть у вас?, — прервала я его.
— Еврейская школа есть... да!
— А у крестьян нет школы?
— Нет! Только один шляхтич тут приглашает учителя из На- родичи, посылает за ним каждый раз лошадь... Сам он из чин- шевиков. Больше никто детей не учит!
Население деревни Россохи состояло из крестьян, чиншеви- ков и евреев. Чиншевики — русские фермеры, получали в арендное пользование от казны землю — чинш и пользовались ею пожизненно, передавая по наследству детям, внукам и т. д. Некоторые из них были грамотны и производили впечатление людей сознательных. Они читали библию, ходили в костел или церковь, но объяснялись на каком-то странном наречии — помесь польского с малорусским. На таком же языке говорили и крестьяне, только еще более непонятном, так как никто из них не знал грамоты.
Первые попытки мои познакомиться с крестьянами кончились полной неудачей. Я начала с баб и предложила им учить грамоте их ребят. На все мои разговоры на эту тему бабы отвечали уклончиво или отделывались ничего не объясняющими нелепыми возгласами, вроде следующих: «Целуем рончки паненке, только не треба нам! Не можно нам!»
— Но отчего же?!
— Не можно нам, — продолжали они твердить одно и то же, и я так и ушла от них ни с чем.
После моих с ними переговоров прошло две недели, и вот однажды, выйдя утром на крыльцо, я увидела на дворе значительную группу баб с грудными и малолетними детьми на руках. Увидав меня, бабы бросились по их обычаю целовать руки и проделали это так стремительно, что чуть не опрокинули меня, когда я изо всех сил старалась вырваться от них. Бабы не на шутку изумлены были моим сопротивлением тому, что считали актом простой вежливости. Сконфуженные и недоумевающие, они отошли к стороне, перешептываясь и исподлобья 180


Раздел !,№ 3
глядя на меня. Одна из них сделала даже попытку совсем уйти со двора, прочие тоже, казалось, хотели последовать ее примеру.
— Куда же вы! — остановила я их, опомнясь от всей этой неожиданной сцены. — Вам что-нибудь нужно от меня?
Но бабы молчали, переглядываясь.
— Скажите же, зачем пришли, да подойди которая-нибудь сюда, только рук не целуйте!
Бабы еще пошептались, после чего две из них подошли. Они сказали, что пришли просить меня полечить их ребят. Грамоты им не нужно, говорили они, а вот полечить — иное дело, об этом они очень просят меня.
Моя мать постоянно лечила кого-нибудь из прислуг домашними средствами, так что и я знала о действии некоторых из них. Но у меня не было даже касторового масла, и я, дав бабам кое-какие советы для детей, пообещала сама прийти в деревню через день и принести с собой лекарства. Они стали благодарить меня и снова кинулись было к «рончикам», но я остановила их, повторив просьбу никогда не делать этого. «Иначе, — сказала я, — не буду лечить ваших детей!»
Некоторые из баб искренно рассмеялись на мои слова и, весело перекидываясь шутками и болтая, как сороки, бабы пошли со двора.
Лед был сломан наконец, чему я искренно порадовалась, и в тот же день, взяв лошадь у арендатора, поехала в местечко и накупила всяких элементарных снадобьев для детей, вроде касторового масла, порошков д-ра Гуфиланда и др.
Так завязалось мое знакомство с деревней.
Я стала лечить крестьянских детей и помогала некоторым, что было нетрудно: не мудрено было вылечивать маленькие детские недомогания обыкновенными средствами, где болезни не были запущены. Такая, сравнительно быстрая, помощь привлекла ко мне сердца родителей, и крестьяне нашли путь к панскому двору. Они приходили то за тем, то за другим, в особенности матери, и наши хорошие отношения росли не по дням, а по часам. Навещая больных, я не забывала о школе, и где только находила удобным, снова и снова заводила о ней речь. Полевые работы были в полном разгаре и время не благоприятствовало моим планам, тем не менее я уговорила крестьян присылать ко мне детей по воскресеньям и праздникам, для того 181


От пропаганды к террору
чтобы приучить их к мысли о школе и понемногу начать заниматься с ними.
Пробыв недели две в деревне — совершенно неслыханный по своей продолжительности срок — отец собрался уехать оттуда и звал меня с собой. Он чрезвычайно изумился, когда я сказала ему о решении моем еще пожить в деревне без всяких удобств в старом разваливающемся флигеле. Сам он едва мог вытерпеть деревенскую скуку в продолжении тех трех недель, протекших со дня нашего приезда туда. Само собою разумеется, что я даже не заикнулась перед ним о моих сношениях с деревней и тем менее о проектах будущей школы. Он долго не соглашался оставить меня одну на хуторе и потребовалось немало разговоров и убеждений. И он уезжал обеспокоенный главным образом тем, каким способом сама я выберусь из деревни: он увозил тарантас, в котором мы приехали. Я успокоила его, сказав, что возьму у арендатора бричку, он, уезжая, строго приказал арендатору снарядить меня в путь, как только я этого пожелаю.
О том, чтобы повести какую-нибудь пропаганду в деревне, конечно, не могло быть и речи. Хорошо уже было и то, что завязались отношения и что крестьяне перестали сторониться меня и смотреть исподлобья. Отношение их ко мне оставалось отношением к доброй барышне, которая им помогает — и только. Они по-прежнему падали на колени, когда чего-нибудь просили, бросались целовать руки, и никакими силами невозможно было отучить их от всего этого.
В земельном отношении они были довольно обеспечены: правительство наделило их землею наравне с крестьянами в Царстве Польском. Здесь, как и там, чтобы наказать помещиков за участие в мятеже, их конфискованные имения отчасти пошли в надел крестьянам. Большим злом было в той местности огромное количество кабаков, содержимых евреями. В каждой самой незначительной деревушке был кабак, и пьянство вследствие этого сильно развито.
Вся местность на огромном пространстве представляла для пропагандистов совершенно девственную почву, но они почему-то сюда и не заглядывали. Но, несмотря на такое, можно сказать, девственное состояние местности в смысле политическом, становой сразу обратил внимание на то, что я хожу на деревню, лечу крестьян и в особенности на то, что они ходят 182


Раздел I, № 3
ко мне на панский двор, чего раньше не было. И вот однажды, в праздничный день, я что-то делала у себя в комнате, раздались шаги с позвякиванием шпор. В доме, кроме меня, не было никого, и я, выглянув за дверь, увидала маленького толстенького человечка, с комическим лицом, похожим на воробья, в полицейской форме: «Позвольте представиться, здешний становой, сосед ваш!» — сказал он, расшаркиваясь и звеня шпорами.
Усевшись в столовой, он засыпал меня вопросами о том, нравится ли мне в деревне и долго ли я намерена пробыть здесь, почему не уехала с папашей и т. д. И, несмотря на то, что разговор постоянно прерывался и я отмалчивалась на все его вопросы, становой продолжал сидеть передо мной и интервьюировать меня. Может быть, он просто хотел, чтобы я пригласила его обедать или чего-нибудь закусить, но я была так недогадлива, что этого не сделала. Просидев таким образом добрых два часа, он встал, раскланялся и ушел. Выйдя на крыльцо, он наткнулся на бабу с ребенком, поджидавшую меня. Становой с живостью повернулся ко мне — я вышла вслед за ним — и, изобразив строгость на своем глупом лице, сказал: «Зачем пускаете на двор этих! Народ здесь поганый, все пьяницы отъявленные, ...еще подпалят вас под пьяную руку! От них всего лучше быть подальше, а не звать их сюда! Чего надо!» — гаркнул он на испуганную бабу...
— Прошу вас не трогать моих больных, — резко оборвала я его. Становой окинул меня скользящим взглядом и, не сказав больше ни слова, сел в бричку и уехал.
В ближайшее из воскресений мне удалось, наконец, собрать несколько человек ребят. Они пришли вымытые и принаряженные в белые чистые рубахи с вышитыми воротничками и обшлагами, в белых же штанах, но босиком. Их было шестеро. Они стояли и смотрели на меня, выпучив глаза, и следили за тем, что я делала. Они долго так стояли, несмотря на несколько раз повторенное приглашение сесть за стол.
Учение детям понравилось — они охотно собирались даже в будни, когда бывали свободны от домашних работ. Через некоторое время стали заглядывать на уроки и некоторые из взрослых. Взрослых я грамоте не учила, отложив до более удобного времени, но зато у нас совершенно неожиданно наладились чтения. У меня был с собою Гоголь, и я стала читать им 183


От пропаганды к террору
некоторые отрывки из его сочинений. Эффект получился необычайный. Его фантастические рассказы — «Сорочинская ярмарка», «Вий» и другие производили полный фурор. Рассказ о страшном Вии, таинственной ночной обстановке в церкви около покойницы выслушан был с таким напряженным вниманием при гробовом молчании, что, казалось, вся моя аудитория окаменела и обратилась в призраков. Мы читали «Вия» несколько вечеров подряд и потом долго повторяли снова, так как вся деревня пожелала присутствовать при чтении и приплелись даже старики и старухи. Чтение «Сорочинской ярмарки», наоборот, оживило крестьян. Поминутно раздавался смех и остроты по адресу трусов, испугавшихся свиной морды, хрюкавшей в окно избы, где собрались храбрецы. Взрывы здорового, искреннего смеха потрясали аудиторию и часто заставляли прерывать чтение. У многих слезы текли из глаз от неудержимого смеха. Дело как будто совсем пошло на лад, и я решила поработать в деревне до глубокой осени, завязать там отношения и вернуться весной. Но, прожив около трех месяцев на хуторе, я все чаще и чаще стала получать письма из Москвы. Меня настойчиво звали вернуться в город, где, по словам товарищей, необходимы были люди. В числе писем было одно и от Александра Дмитриевича. Он писал, что возвращается в Петербург, и предлагал увидеться в Москве для переговоров о делах и вообще настроений текущего момента. Между тем в деревню все чаще повадился ездить становой. Он в резкой форме сказал мне о том, что ему известно о моих чтениях крестьянам и о школе.
— Только это не пойдет у вас, барышня! — сказал он, вздыхая.
— Почему же?.
— А надо же разрешение, — иначе мы вам не позволим собирать у себя мужичков!
— Почему же! Разве я делаю что-нибудь дурное, уча ребят грамоте?
— А очень просто, возьму и закрою вашу школу. Тут не в грамоте дело... Вы народ собираете и сами ходите по хатам! Этого мы вам не разрешим! Будет школа казенная — дело иное, только в нее, скажу я вам, никто ходить не станет. Знаю я здешний народ. Вы думаете, они зачем к вам ходят? Басни слушать, какие им читаете, а не грамоте учиться! Мне же 184


Раздел I, № 3
исправник столько раз уже говорил: «Смотри, чтобы не было собраний на хуторе на панском дворе! Паненке посоветуй домой ехать, к папаше», так-то! Я и сам бы вам посоветовал так сделать, как говорит исправник!
Время шло, и мои занятия с крестьянами все более налаживались. Уже вместо чтений фантастических повестей Гоголя я вытащила из чемодана брошюры и книги другого содержания. Идея о том, что земля принадлежит всему трудящемуся на ней народу, встречена была крестьянами с полным сознанием правоты и бесспорности этого положения. Слова «социализм» я вовсе не употребляла в моих собеседованиях с ними, достаточно было и того, что они чудно понимали суть нашей пропаганды, то главное, что и теперь, много лет спустя, все еще остается главным и основным.
В городах между тем, в революционных кружках стало пробиваться новое течение. В те времена существовала полная возможность подробно переписываться обо всем письма не перехватывались, как это делается в настоящее время. Поэтому в письмах ко мне развивались планы один другого грандиознее, и ареной их всегда был город. О деревне же писали, что работа там становится все безнадежнее благодаря репрессиям правительственных чиновников и агентов Третьего отделения, усиленно преследующих самых скромных культурных деятелей. Так поселения проваливались за поселениями, и арестованные товарищи подвергались тяжелым карам, как-то: ссылке в каторжные работы, заключению в крепостях и др.
Мне очень не хотелось оставлять начатого дела — работа предстояла трудная, кропотливая, и я надеялась лишь положить ей основание. Бросить так скоро едва налаженное совсем не входило в мои планы. Хотелось проторить пути для других, если бы самой не пришлось видеть результатов в близком времени. Беседы с Александром Дмитриевичем Михайловым, о котором я писала выше и о котором часто вспоминала в деревне, еще более поддерживали меня в моих начинаниях, и сейчас возвращаться в город не хотелось. Становой между тем участил свои визиты, подсматривал и выспрашивал у евреев, что я делаю в деревне и скоро ли собираюсь уехать. Он заходил с этим и ко мне — даже раз явился поздно вечером и остался ночевать у арендатора. Так прошло еще около месяца, и в одно весьма сумрачное утро — дождь лил как из ведра и все вокруг 185


От пропаганды к террору
имело унылый вид — к моему убогому флигелю с грохотом подкатила тройка с бубенцами и из повозки, гремя шпорами, выскочил исправник, молодцеватый господин с черными закрученными усами, а за ним, подобострастно подпрыгивая, вылез становой. Оба гостя, минуя стоявшую с разинутым ртом девчонку, без всяких предупреждений вошли в комнату, где я сидела за самоваром и просматривала какую-то книгу. Тут же на столе лежал лист бумаги, на котором записаны были фамилии моих учеников и учениц. Окинув все это быстрым взглядом, исправник, не говоря ни слова и даже не поздоровавшись со мною, загреб листы и книгу, передал все это становому и только тогда обратился ко мне с речью.
— Вы, что же, барышня, школу без разрешения держите? Этого мы дозволить не можем!..
На мои слова, что у меня нет еще школы, так как нет разрешения, исправник, хитро прищурив один глаз, сказал с некоторой игривостью: «Рассказывайте! А кто читает по праздникам крестьянам! Нет школы! Да у вас тут всякие ученики: и бородатые, и безбородые, и бабы! Обо всем мне уже давно доложе- но-с, но я не хотел беспокоить вас, да и Семен Пафнутьевич все уговаривал — стоял за вас, говорил, что вы скоро уезжаете к папаше, я и ждал... Нет, барышня, так у нас с вами ничего хорошего не выйдет! Берите разрешение или уезжайте к папаше, иначе я донесу, куда следует, и мы вас отсюдова попросим выехать, а не поедете — арестуем и даже разговаривать не станем. Поезжайте-ка по добру да поздорову, покамест я не рассердился, а пока что дайте стаканчик чайку! Ей богу, озяб!»
Но чаю я ему не дала и совсем ушла из дома, так возмутила меня его наглость. Посидев немного, и, видя, что я не возвращаюсь, оба они: и исправник, и становой ушли пить чай к арендатору.
Пришлось серьезно подумать о том, как быть и что предпринять, так как угрозы исправника были весьма внушительны. Я написала в Москву и, в ожидании ответа, сказала становому, что скоро уеду или возьму разрешение на открытие школы.
Однако мне пришлось уехать, не дождавшись ответа на письмо. Дня через три после визита исправника со становым, поздно вечером таинственно явился арендатор и взволнованным шепотом сказал, запирая все двери: «Барышня, господин становой сидят на моей квартире. Они сказали, что будут до186


Раздел I, № 3
жидаться, пока вы не уедете к вашему папаше. Они велели мне нанять для вас лошадей на завтра рано утром!»
— Как нанимать лошадей, — возмутилась я. — Позовите-ка его сюда ко мне. Разве он смеет распоряжаться мною. Я буду жаловаться на него губернатору!
Через несколько минут пришел становой. Он был в пальто и, как видно, без сюртука. Вероятно, сделав распоряжение арендатору об отъезде моем на следующий день, он уже лег спать и был потревожен моим требованием явиться.
— Как же вы так распоряжаетесь мною, г. становой, — с негодованием, которого не могла скрыть, обратилась я к нему. — Объявляю вам, что поеду, когда захочу! Если же вы позволите себе какие-нибудь насильственные действия со мною, буду жаловаться на вас губернатору! Так и знайте!
— Жалуйтесь кому хотите, — ничуть не смутился становой. — Мне исправником приказано выселить вас отсюдова, чтобы вы не бунтовали мужичков, и я исполняю свое дело. Даю вам сроку еще день для ваших сборов, а там езжайте с богом, скатертью дорога! Не поедете — повезем на казенный счет. Вы сами этого не захотите... Разве же можно, чтобы такая паненка ехала с солдатами на простой телеге!
Таким образом, попытка моя заняться пропагандой в Волынской губернии окончилась полной неудачей, и план мой устроить там поселения — отцвел, не успев расцвесть!
Несомненно, на такое дело пришлось бы потратить немало времени и сил, потребовались бы и помощники, но было важно сделать начало, что до некоторой степени мне и удалось. Крестьяне перестали дичиться меня, охотно ходили слушать чтения и, что было важнее всего — проникались вниманием и интересом к беседам о земле. Это уже было много. Неожиданное и, можно сказать, насильственное вмешательство станового могло парализовать все, не говоря уже о том, насколько нежелателен и даже вреден для моих планов на будущее был отъезд мой из деревни под давлением полицейских агентов. Когда в деревне узнали о том, что становой «приказал мне уехать» — о чем быстро разнеслось, — все сразу замкнулись от меня в своих хатах, и последние дни (я все же не уехала по приказу станового) пребывания моего там были поистине печальны. Никто уже не приходил ко мне даже на двор за медицинским советом, и я уезжала в полном одиночестве, провожаемая лишь добрыми пожеланиями арендатора.
187


От пропаганды к террору
Приехав в Киев, я узнала о совершившемся четвертого августа в Петербурге террористическом акте — убийстве Мезенцова.22 Там уже народ съехался во множестве, и везде говорили о петербургском событии. Я попала на большую сходку за Днепром в лесу и там впервые услыхала о новом революционном повороте на путь террора.
Организация «Земли и Воли», ввиду все увеличивающихся насилий над товарищами, занимающимися пропагандой в деревне, результатом чего явилось значительное поредение рядов лучших революционных работников, ввела в свою программу агрессивную политику возмездия против насильников, и первым таким возмездием был террористический акт против шефа жандармов Мезенцова за то, что по его инициативе большинству осужденных по процессу 193-х присужденные судом кары заменены были, вопреки суду и его ходатайству перед царем, более тяжелыми.
На сходке мне странно было слышать, как еще недавние мирные народники, признающие только социальную революцию и лишь ее одну ставившие своей высокой целью, теперь с блеском в глазах говорили о терроре, искренне радуясь убийству жандарма Мезенцова! Но огромное большинство на этой сходке не хотело признавать террор как средство борьбы против насилий правительства, считая его гибельным для дела революции. «Правительство, — говорили они, — еще более усилит репрессии и совершенно преградит все пути для пропаганды в деревне». Пропаганду же тогда все еще считали в революционных кругах главным средством просветления народных масс.
Москва была еще уныло пуста, когда я туда приехала. Я пошла по известным мне адресам, но никого не нашла. Кое-кто приезжал, но уехали в Петербург, как мне сказали. Было скучно бродить по улицам и искать квартиру, но ввиду отсутствия товарищей, с которыми я жила раньше, и полной неизвестности о том, когда они приедут в Москву и приедут ли вообще, приходилось делать это. Предполагая со временем устроиться лучше, я взяла пока номер в меблированных комнатах на Лубянке. Устроившись там наскоро, я пошла за чем-то в лавку и, вернувшись домой, застала у себя гостей. В комнате было уже совершенно темно, и я не могла разглядеть, кто они, и только по голосу узнала Тихоныча. Он вышел со мной в коридор и сказал, таинственно понижая голос: «Я привел к вам товарища 188


Раздел I, № 3
из Петербурга. Его очень хвалят и просят заняться им. Он сам расскажет, чего ему от вас нужно. Его фамилия — Николай Васильев. Пока прощайте, я пойду, а вы переговорите с ним. На обратном пути я еще забегу к вам сегодня!»
Возвратившись в комнату, я поспешила зажечь лампу и взглянула на своего гостя, молча стоявшего у стола и внимательно наблюдавшего за тем, что я делала.
Это был невысокого роста брюнет со свежим лицом и небольшими бегающими глазами. Лицо его показалось мне еврейского типа, хотя не резко выраженного, и я подумала о том, как часто бывает, что русский странным образом смахивает на еврея. У меня был арбуз, и я предложила ему съесть кусок вместо чая, так как нам нужно было переговорить, и номерной, подавая самовар, мог помешать. «И доброе дело!» — сказал мой гость, с удовольствием усаживаясь за стол.
Это был Рейнштейн — известный шпион, проваливший в 1878—79 гг. почти все московские революционные кружки интеллигентов и рабочих.23
— Кого из товарищей вы знаете в Петербурге, — спросила я его.
— Я знаю всех, — уклончиво, как мне показалось и не без хвастовства, сказал Рейнштейн.
— Вы сами рабочий?
— Да. Я приехал сюда для пропаганды на московских фабриках, и мы думаем завести здесь типографию.
— Кто — вы?
— Мы, рабочие и петербургские социалисты из интеллигентов. Они будут наезжать сюда за материалом, а ваши московские будут работать в типографии. Шрифт и все прочее придется выписать из-за границы — это мой план. Мы пошлем заказ немедленно — письмо вы нам напишете — я не знаю французского языка. Может быть, даже лучше послать телеграмму с заказом?! Я, кстати, хотел бы просить вас заняться французским языком со мною, а то за что ни возьмешься, как-то ничего не выходит без знания иностранных языков!
Он говорил просто и искренно, так что я сразу поверила ему, и только на предложение его послать телеграмму за границу не согласилась, найдя это неудобным по конспиративным соображениям, с чем он поспешил согласиться.
Я продолжала расспрашивать его о Петербурге и знакомых товарищах, но он уклончиво отвечал на все вопросы и все пере-
189


От пропаганды к террору
водил разговор на Москву, на то, как он организует у нас рабочих, и о типографии, с которой, по его словам, медлить было нечего нужно завтра же составить письмо и отослать его за границу. На мои слова, что в Москве еще не съехались товарищи, он задумался на минуту и сказал: «Может быть, я еще успею съездить в Петербург на несколько дней и тогда уже, вернувшись оттуда, мы приступим к типографскому делу».
В это время вернулся Тихоныч, и я не успела ничего ответить на его слова. С Тихонычем они с живостью заговорили о знакомых рабочих и пропаганде, о рабочих в Петербурге и Москве. Больше говорил Тихоныч, с увлечением передававший разные подробности о делах товарищей, так как сам он давно знал московских рабочих, среди которых вел пропаганду, и ни тени сомнений насчет нашего нового товарища сознательного рабочего, Николая Васильева, не закрадывалась в наши души.
Тихоныч пошел его провожать, все продолжая оживленно беседовать. Прощаясь со мною, Рейнштейн сказал, стоя уже в коридоре: «С вами прощусь на несколько дней — все-таки думаю съездить в Питер, пока еще народ здесь не съехался. Я оставлю вам свой адрес, а вы черкните два слова: „дело в шляпе“ — я буду знать, что пора мне ехать к вам в Москву!»
— Нет, уж лучше сами приезжайте без писем, — сказала я, уходя в свой номер и затворяя дверь.
Я это сказала не потому, чтобы какое-нибудь сомнение на его счет закралось ко мне, а просто потому, что мы вообще избегали лишней переписки, да и не понравилась форма письма, которую он предложил.
VII
Наступил так называемый учебный сезон 1878-79 гг. Молодежь стала съезжаться в Москву. Снова пошли рефераты, сходки и собрания то в одном, то в другом районе огромного города. Москва ожила... Новое революционное течение, входившее в жизнь и готовое занять в ней прочное положение, служило предметом горячих споров и обсуждений. Для большинства из москвичей оно, однако, явилось неожиданным, не вытекавшим из требований жизни, вызванным лишь местью против творящихся насилий, и это большинство еще не освоилось с ним и принципиально не сочувствовало террору. Мне приходилось говорить об этом со многими чрезвычайно искренними людьми из народников, всецело посвятивших жизнь служению 190


Раздел I, № 3
идеи социальной революции, и они никак не могли вникнуть в смысл и значение террористических актов, объясняя их исключительно чувством мести и называя это чувство чувством низшего порядка, над которым следует возвыситься, как они говорили, во имя идеи будущей социальной революции! У других к этому присоединялось чувство протеста против поруганной этики, которая сильно была развита у людей этого поколения, и они, понимая умом неизбежность и полную правоту такого акта как убийство шефа жандармов Мезенцова все же брезгливо отворачивались от него. С течением времени все эти противоречивые чувства и мысли сгладились, улеглись, и русские террористы, принявшие террор только как средство борьбы, показали миру нечто невиданное: они совмещали в себе террористов с носителями высокой, можно сказать, идеальной нравственности и отзывчивости на всякое горе и страдания даже у врагов. Я не могу без волнения вспоминать об Александре Дмитриевиче Михайлове, казавшемся нам тогда сухим человеком, готовым во имя идеи на все, и не обращающим внимания на тех, кого нельзя было использовать для революционных дел. Но, как оказалось впоследствии, он был необыкновенно отзывчив, все понимал и, вникая во все, никогда не пользовался чужою молодостью и неопытностью. Это был чудный товарищ с мягким сердцем, входивший в положение каждого и готовый прийти на помощь, чем и как только мог.
Я могла бы перечислить многих высоконравственных людей, кто потом стал террористом, но перо мое слишком слабо для этого. Пусть это сделает история! Скажу только: считаю себя счастливой, что судьба послала мне на жизненном пути встречу с такими чистыми и высоконравственными людьми, и горжусь тем, что имела счастье принадлежать с ними к одному поколению!
Вернулся из Петербурга и Рейнштейн. Он поспешил ко мне с просьбой написать письмо, о котором у нас была уже речь. Потом он стал приходить заниматься французским языком и принес учебник Марго и несколько чистых тетрадок. Он держался просто во время уроков, искренно огорчаясь тем, что ему не дается произношение. Я удивилась тому, что он уже знал азбуку и без затруднений писал французские буквы.
— Вы, верно, уже учились у кого-нибудь! — заметила я на первом же уроке.
191


От пропаганды к террору
— Так, немного самоучкой, — как всегда уклончиво отвечал он и перевел речь на другое.
Переехав жить в Москву, Рейнштейн посещал меня довольно часто и помимо наших с ним занятий французским языком. Иногда исчезал и говорил потом, что был в Петербурге. Первое время он жил в Москве, как и все рабочие — просто и довольно скудно. Он энергично заводил знакомство с рабочими, с которыми и проводил все время. Тихоныч, изредка забегавший ко мне, был от него в восторге. Он называл его идейным, начитанным и прекрасным товарищем, говорил, что таково мнение о нем всех тех рабочих, кому удалось познакомиться с Рейн- штейном. Спустя некоторое время Рейнштейн, приобретший себе такую хорошую репутацию среди рабочих, перезнакомился и со всеми московскими радикалами из интеллигенции. Месяца через два после своего переселения в Москву Рейнштейн понемногу перестал вести простую жизнь рабочего: он нанял квартиру, выписал жену, оказавшуюся потом агентом Ш-го Отделения, и стал собирать у себя народ. Он так всем понравился, что многие из товарищей потом высказывали мне неудовольствие за то, что я их не сразу познакомила с Рейнштейном. Никому из них, так же как и мне, и в голову не приходило, что он шпион — агент III Отделения!
Но по мере того как он знакомился с радикалами, он все реже появлялся на уроках у меня, объясняя свое отсутствие частыми отлучками из Москвы по делам. Иногда он предлагал свои услуги для передачи писем и других посылок в Петербург, и ему давали всякие поручения. Как-то у меня сошлось несколько человек товарищей, и один из них читал вслух свои стихи, недавно сочиненные им в память смерти одного товарища. Входит Рейнштейн и предлагает отвезти стихи в Петербург, куда он собрался ехать, и передать для напечатанья в известный всем нам революционный кружок. Без малейших сомнений они были ему переданы, и он отвез их... в III Отделение, вместе с другими документами!
В этот период моей московской жизни часто стал заходить Лев Тихомиров или, как его звали в революционной среде, Тигрыч. Почему ему дали такое название — не знаю: он вовсе не был похож на тигра. Среднего роста, рыжеватый, с небольшими умными глазами и хорошим лбом, он на первый раз не производил определенного впечатления. Когда же я ближе 192


Раздел I, № 3
познакомилась с ним, он очень понравился мне своею искренностью и светлым умом. Его тогда уже многие знали, он выделялся среди петербургских революционеров, и это, разумеется, еще увеличивало мой интерес к нему. Он, как видно было, задался целью познакомить и меня с новым революционным течением. «В этом новом повороте, — говорил он, — явственно выступает сознание революционной мысли, необходимости политической борьбы».
«Социальная революция не может осуществиться без политической свободы, которую прежде всего нужно добыть, — горячо доказывал он. — Она нужна как переходная ступень к будущему социалистическому строю. При самодержавии же пропаганда в деревне среди крестьянства идет насмарку и является простым времяпровождением!»
Такие или почти такие мысли развивал передо мною Тихомиров. Он и сам еще не совсем ориентировался в новом революционном течении, хлынувшем с неудержимой стремительностью и явившимся, как казалось многим, тормозом истинному социализму... Он приходил поделиться всеми этими мыслями со мною, и мы горячо обсуждали и спорили до поздней ночи. Каждый раз, как он бывал в Москве, а бывал он тогда часто, он заходил ко мне, и мы снова и снова возвращались все к тем же вопросам: о роли политического фактора в борьбе за социализм. Он усердно звал меня переехать в Петербург, говоря, что в Москве нет ни настоящего живого дела, ни людей, способных свободно мыслить. Но мне не хотелось уезжать из Москвы по многим причинам. События шли с такой ошеломляющей быстротой, сама я еще во многом не разобралась, и ехать в Петербург казалось мне преждевременным. Нужно было еще освоиться с новыми революционными факторами, получше разъяснить себе путем чтения и бесед все то новое, о чем велись теперь бесконечные споры, и что уже начинало делать противниками самых близких по духу товарищей! К тому же я не считала еще себя подготовленной к действиям, которых могли потребовать от меня в Петербурге!..
Александр Дмитриевич Михайлов также нередко бывал той зимой в Москве и захаживал ко мне. Михайлов горячо говорил о крайней необходимости революционного центра с исходящей от него строгой дисциплиной и конспирацией в действиях революционеров — это был его конек. Он не переставал возмущаться отсутствием последней в московских революционных 193


От пропаганды к террору
кружках. За это его упрекали в желании генеральствовать, что искренно огорчало Александра] Дмитриевича], и он часто говорил о том, как его незаслуженно упрекают в генеральстве, в то время как он думает лишь о том, чтобы сохранить для революции полезных работников, советуя во всем строгую обдуманность действий.
«Народники в Москве ужасно распущены! — часто жаловался он. — Уж если одному что-нибудь известно — все это узнают в тот же день, даже раньше — через два часа. Помолчать не умеют! А эти ярлыки — стриженные волосы у женщин, рубахи без поясов, босые ноги! Зачем все это подчеркивается и выставляется напоказ! Каждый делает, что хочет, на свой страх, а когда сделаешь товарищеское замечание — называют генералом! Нельзя же так работать для революции! Оттого нас и выпихивают отовсюду по доносам сыщиков, не успеваем мы приехать, и ловят даже на улице, не говоря об обысках, которые ежедневно совершаются! А террор! Какой же террористический акт возможен, когда все все будут преждевременно знать. В прошлом году в Москве организован был побег. И что же?! Вся Москва сбежалась смотреть на зрелище, так мало в этом деле было тайны! Интересно, что в этом нисколько не были виновны организаторы побега: они молчали. Но у Филиппа стоял „Варвар". Он по секрету сообщил об этом товарищам... и когда настал день и час, назначенные для побега, все явились на место действия! К несчастью, все кончилось неудачей, но могло быть иначе... и тогда это было бы непростительной распущенностью!..»
Нужно заметить, что и Александр Дмитриевич мало кому нравился у нас в Москве. Его называли сухим и действительно обвиняли в желании генеральствовать. Многие прямо не выносили его и уходили, когда он появлялся где-нибудь в кружке. На сходках, куда он изредка приходил, находилось мало охотников вступать с ним в прения. Все это потом сгладилось, когда его увидели «на деле» и оценили как одного из самых выдающихся сынов русской революции!.. Он нередко один нес на своих плечах трудное и кропотливое дело организации какого- нибудь террористического акта и делал это молча, с необыкновенною точностью выполняя малейшие детали. Только теперь, много лет спустя после его смерти, стал известен один террористический акт, организованный Михайловым в Москве. Он так 194


Раздел I, № 3
вел дело, что никто из московских товарищей ничего не знал об этом при жизни его и только после смерти узнали, кто был организатором-исполнителем акта.24
Зимою же 1878-79 гг. усилилось движение и среди московского студенчества, разделившегося на партии со времени демонстрации и избиения в Охотном ряду весною 78 года. Студенты университета часто собирались на сходках по своим студенческим делам и тут же велись дебаты, основой которых был новый поворот революционной идеологии в сторону политических факторов. То же самое было предметом страстных споров и на бывших этой зимой многочисленных сходках в радикальных кружках.
Зашевелились и либералы. Более смелые из них посещали студенческие сходки и собрания, ухаживали за молодежью, пристраивая кое-кого из них по редакциям газет и журналов, в земстве и других учреждениях, где имели ходы и знакомства. Были между ними даже такие смельчаки, которые собирали деньги на революционные дела. Но таких было немного. Из либералов в то время особенно лебезил перед революционной молодежью бывший тогда профессором в Московском университете Виктор Александрович Гольцев (ныне умерший). Но радикалы почему-то не любили его, сторонились и не доверяли ему, считая неискренним. Нужно заметить, что В. А. с течением времени сильно полевел, так как сам явился жертвой правительственного насилия, но в то время (1878-79 гг.) был типичным русским либералом из тех, кого в революционной среде называли флюгером, держащим нос по ветру и показывающим «кукиш в кармане». К нему даже в шутку применили фаустовский стих из того места, где Мефистофель предостерегает Маргариту против Фауста и говорит, что, войдя с ним к себе в комнату, она уже не выйдет из нее такою чистою, какой вошла! Этот стих цитировали в предупреждение тем, кто слишком доверялся либералам и Гольцеву в частности. Московские радикалы давно уже выработали себе такой скептический взгляд на либералов и относились недоверчиво не к одному Гольцеву, но и к С. А. Муромцеву и многим другим лицам из профессорской среды и среды журналистов по преимуществу. Как показало время, они не совсем были не правы, но об этом после...
Несомненно, что в отношениях радикальной молодежи того времени к либералам существовала некоторая прямолинейность — это вытекало из того, что революционные группы тех 195


От пропаганды к террору
годов представляли собою нечто исключительное как по своему миросозерцанию, сложившемуся при особенных условиях, так и по настроению. Кружковая замкнутая жизнь со строго этическими идеалами делала то, что они не выносили фальши и обходов, к которым всегда так склонны либералы. Пока на сцену не выступила необходимость политической борьбы, выдвинутая самой жизнью, социалистам почти не приходилось сталкиваться с либералами — это были два совершенно различных как по убеждениям, так и по тому, что теперь называют тактикой, лагеря. Принципы этики, занимающие такое большое место в миросозерцании тогдашнего революционера, делали его слишком требовательным к людям другого лагеря, и он не мог мириться с двойственной политикой тогдашних либералов. Говорю тогдашних, имея в виду прежнее поколение либералов; современные либералы многое изменили в своей тактике — изменились ли по существу, пока этого не видно, если судить по кадетам, которые, несомненно, ведут свое происхождение от либералов 70-80 годов.
Так или иначе, но то обстоятельство, что либералы стали входить в сношения с революционными партиями, было не без пользы для последних. Явилась возможность больше добывать средств для ссыльных и заключенных и для многого другого. Я сама по поручению товарищей обращалась к артистке Малого театра М. Н. Ермоловой, всегда окруженной либералами, с просьбой устроить литературно-музыкальный вечер в пользу ссыльных, и она устроила его даже от своего имени. Вечер вышел очень удачным — там участвовали лучшие силы артистического мира, и М. Н. вручила нам солидную сумму для наших сосланных товарищей. Она сделала все это тогда с полною готовностью, просто и искренно. В настоящее же время та же М. Н. Ермолова не только ничего не бралась устраивать, но не приняла даже курсисток, приходивших к ней с просьбой помочь пострадавшим товарищам. Они приходили затем, чтобы собрать денег для пострадавших 5 декабря 1904 г. во время демонстрации на улицах Москвы студентов и курсисток, находящихся в больницах, где они лечились от ран.
Так проходила осень. Рейнштейн, как я уже сказала, перезнакомился со всеми радикалами и все реже и реже появлялся у меня. Он совсем запустил уроки французского языка и на мои вопросы, почему не приходит, всегда отвечал одну и ту же фразу: «Ужасно некогда!» Но иногда по вечерам захаживал и всегда 196


Раздел I, № 3
очень бывал недоволен и как-то стеснен, когда заставал у меня мало известных ему лиц, в особенности не жаловал петербуржцев и как только кто-нибудь из них приходил при нем, всегда сокращал свой визит, жалуясь на недосуг. Зато с москвичами держал себя в высшей степени непринужденно, много говорил и усиленно приглашал всех к себе в гости. Как-то раз у меня собралось несколько человек, и завязался отчаянный спор все на ту же тему — о необходимости политической борьбы как средства для возможного осуществления будущего социалистического строя.
— Прежде нужно просветить народ, иначе нельзя организовать его для социальной революции, — говорили одни.
— Просвещение не полезет на голодное брюхо, — горячился кто-то из народников, — необходимо прежде освободить народ от экономического рабства!
— Но каким путем! — холодно и сдержанно вставлял реплики один из будущих народовольцев. — Мы не скоро дождемся возможности даже свободно сообщаться с деревней, после того как был процесс 193-х! Вы только представьте себе: 193 человека задыхались в Петропавловке годами и все-таки еще осуждены были и в ссылку и на каторгу! За что они были осуждены? Только за то, что просвещали и лечили деревню! Ведь это же были самые мирные пропагандисты, готовые долго ждать осуществления социалистического идеала.
— Мы видим, к чему привела политическая борьба в Европе и что она завоевала для народа, — не унимался народник. — И все же там больше было оснований для нее, нежели у нас. Там существовала развитая промышленность, множество фабрик и рабочие как огромный и уже вполне сложившийся класс! У нас же: фабрик почти нет, сама промышленность искусственно создана всякими поощрениями, рабочий класс незначителен по своей численности и весьма мало сознателен.
— Не забывайте, что у нас существует многомиллионное крестьянство с его общиной, которая является ядром для будущего социалистического строя! Естественно, что все наши силы должны быть направлены в эту сторону, и политическая борьба явится лишь досадным тормозом, который задержит на более или менее долгий срок борьбу, цель которой — социальная революция!
— Все это так, но я повторю свой вопрос: каким путем должны мы бороться, когда сила не на нашей стороне и несооргани- 197


От пропаганды, к террору
зованы и несознательны массы! Вы же знаете, что поселения проваливаются одно за другим, что всем крутит назад руки городовой, исправник, становой и как они там называются, — имя им легион!
Во время этого горячего спора в комнату вошел Рейнштейн. Ни с кем не поздоровавшись, он, чтобы не мешать спору, на цыпочках перебрался на другой конец комнаты и скромно уселся у окна. На него никто не обратил внимания, и спор продолжался. В спор вмешался бывший тут рабочий Тимофеев (о котором упоминала раньше). Он взял под свою защиту русских рабочих, говорил о их организованности и сознательности, которая, по его словам, подвигается у нас в России гигантскими шагами. При этом он сообщал подробности организации Московского союза, о которых известно было не всем. Все это говорилось без всякой осторожности и стеснения, что называется, нараспашку! Я случайно взглянула на Рейнштейна и заметила, что он что-то записывал в записную книжку. Но я тогда не придала этому никакого значения и только впоследствии вспомнила, когда обнаружилось, что он — шпион. Сообщались о рабочих интересные вещи, и мне казалось совершенно естественным, что человек отмечает в своей книжке некоторые неизвестные ему подробности, и тем более такие подробности, какие не услышишь каждый день.
В беседах и спорах, происходивших той зимой, заметно проскальзывало некоторое разочарование у молодежи как в самом народе, так и в приемах борьбы. Еще год тому назад этого не было заметно, наоборот, народ идеализировали, полные надежд отправлялись в деревню, с уверенностью определяли и намечали свои действия, имея, конечно, целью одну лишь социальную революцию! Теперь нет-нет слышались уже иные речи. Хотя вера была еще сильна, но сквозь нее проникала критика — как к собственным действиям, так и к отношению деревни к пропагандистам. Во многих местах крестьяне, поощряемые местными властями, доносили на пропагандистов и тем самым губили целые поселения. С другой стороны, опытные работники, которым все доверяли, пессимистически высказывались на сходках о своих занятиях последнего времени по деревням и об отношении к ним крестьян. По их словам, власти подтянулись после процесса 193-х и не только зорко 198


Раздел I, № 4
глядели — это они делали и раньше — но вредно агитировали против пропагандистов среди крестьян, чем деморализировали их, нарушая прежнее доверие между теми и другими. Такое настроение среди революционных работников, однако, далеко не было общим: оно заметно проявлялось, но большинство все же оставалось убежденными «деревенщиками», для которых сомнений в целесообразности их деятельности не существовало вовсе.
Правительство между тем не переставало преследовать революционеров. Ежедневные обыски, переполненные тюрьмы и сыск стали теперь постоянными действиями правительственных агентов. Бесследно исчезли добрые старые времена, когда все было так патриархально и можно было организовывать самые рискованные предприятия на свой риск и страх без малейшей помехи. Когда еще узнает и примет меры полиция, а дело уже готово. Приходилось серьезно пожалеть об этих, еще таких недавних, временах! То были времена романтизма в революционной деятельности — теперь наступила жестокая действительность!
Открыто признанный террор звал на борьбу даже теоретиков, которые издалека и основательно готовили себя к выступлению, когда пробьет час их вместе идти с народом на вооруженное восстание во имя земли и воли. <...>*
ВОГА. Ф. 1038. On. 1.Д. 15. Л. 1-108 об. Автограф.
№ 4
Ранее 18 октября 1877 г.1
Письмо Д. А. Клеменца2 Н. В. Чайковскому3 со сведениями о судьбе некоторых членов кружка «чайковцев», о «Боголюбов- ской истории», о предстоящем «процессе 193-х»
* Далее опущен рассказ С. А. Викторовой-Валыпер о чествовании посетившего Москву И. С. Тургенева, о допросах в связи с убийством Рейн- штейна, о распоряжении шефа жандармов о высылке ее под гласный надзор к отцу, замененный, по ее просьбе и при содействии сочувствующего ей московского генерал-губернатора князя В. А Долгорукова, на административную высылку в Вятку вместе с мужем П. Викторовым. Подробно описывается жизнь в ссылке с лета 1879 г. по конец 1880 г. — Сост.
199


От пропаганды к террору
Дорогой Николай!
Очень обрадовался я твоему письму. Сам я теперь нахожусь в таком настроении, что рад заговорить по душе с человеком, с которым когда-то жили очень близко. У меня чувствуется, так же как и у тебя, слепая потребность к этому. Всего, впрочем, что накопилось за время нашей разлуки, не переберешь. Пришлось пройти столько раз «сквозь строй жизненных обстоятельств», что мороз порой дерет по коже, когда вспомнишь. Смотрю на Петра4 и вижу, что в тюрьме он сохранился гораздо свежее, чем мы. С ним ты можешь, встретившись, начать такой же бесконечный разговор, которые велись когда-то на Морской у него, и он ответит на твои замечания теми же возражениями и замечаниями, как прежде. С нами не то — гоняясь за делом от попытки к попытке, от неудачи к неудаче, мы-таки много растрепали и силы. С Сергеем была такая история, что я серьезно опасался за его ум.5 Месяца четыре он не спал, не ел, ходил, как помешанный. Теперь судьба его изменилась. Собирались мы с ним вместе в Черногорию, да только он угодил вместо нее в Италию. Там завязался в восстание интернационалов против правительства. Между нами сказать, очень мизерное — и теперь сидит в итальянской тюрьме; но состояние духа его отличное, переписываюсь я с ним аккуратно. Занимается теперь от скуки изучением испанского языка. Натансон вступил было на прежнюю деятельность, но он сильно удивил меня: программу свою он в последнее время изменил радикально, записавшись в цех бунтовщиков, но и этой программы ему осуществить не удалось — он арестован.6 О себе скажу, что крупных перемен в себе не замечаю. Мне кажется, что я стою почти на той же точке зрения, как и 3 года тому назад, и не вижу возможности ее изменения. Ты спрашиваешь, в какую сторону обратились теперь мои проспекты? По-моему, дело стоит по-старому в существе дела. Нужно бы человекам двоим-троим согласиться и засесть за работу где-нибудь в пейзании, все равно в каком виде, или рабочем, или нерабочем, и создать около себя благотворный оазис или дерно, вроде такого, какие бывали у нас в Тверской или Ярославской,7 а там дальше — аллах укажет, что делать. Для юношества же нашего, по-моему, недостает теперь хорошего живого органа, который знакомил бы его с положением дел, бодрил и поддерживал веру в свои идеи. В этом направлении я делал попытки здесь, но до сих пор 200


Раздел I, № 4
бесплодно. Об разных планах и намерениях своих писать просто совестно. Главного для них не хватает — денег! Работать смертельно хочется, чуть ли не с каждым днем видишь, как «про[хо]дят дни», а вместе с тем полнейшее нравственное одиночество вяжет по рукам и ногам. Принц здесь орудует в Юрской федерации8 и ему живется недурно. Я со своей стороны не могу сделать того же самого, во-первых, по недостаточному знанию языков, во-вторых, самое главное, я не могу разделять принципов Юрской федерации целиком. По многим статьям она мне оч[ень] симпатична, я в хороших отношениях с большинством ее членов, но и только. По-моему, и у них дела идут довольно неважно. Сижу я теперь в городе Берне и, кроме книг, нет у меня никаких ни советников, ни собеседников. А с кни- гами-то одними тошно! Требуется работа. Как работать?
Приехать в Россию и снова сесть на шею какому-нибудь кружку? Не хочется. Единственная надежда — это заработать несколько деньжонок и изучить ремесло коновала здесь. Это дало бы возможность свободно существовать и двигаться по отечеству. Другое ремесло будет не под силу. Если у тебя мелькают мысли взяться за работу в отечестве — пиши. Сговоримся, может, и дойдем до результатов. Хорошо бы нам, старым бродягам, собраться и начать дело вкупе. Нас ведь немного осталось, надобно бы, кому можно, сомкнуться по возможности. Вот тебе мои проспекты, чаяния и желания.
Носятся слухи, что наконец-то начнется наш процесс.9 Роздан уже обвинительный акт. Я его еще не читал, но по передаваемому содержанию его могу сделать тебе кое-какие сообщения. Правительство употребило все усилия для того, чтобы оклеветать и смешать с грязью наше дело, то есть дело социализма. Впрочем, грязи набросали в свое дело очень много и сами социалисты (не наши товарищи, разумеется, — даже подлая рука прокурора не осмелилась прикоснуться к ним грязною лапой).
Целые кружки выдавали друг друга поголовно, этого мало, — в их личных отношениях такая масса грязи, что и сказать нельзя: взаимное грошовое надувательство, обманы, трата общественных денег, разврат самый наглый. Мерзость!10 Как-то наши сладят? Я глубоко уверен, впрочем, в том, что их честные и могучие образы выйдут незапятнанными из этого омута, да и дело их стоит довольно отделенно от других.
201


От пропаганды к террору
Да, брат, по правде скажу, много мне пришлось повидать народу за свою жизнь. Столько, сколько и десяток других людей сегодня не перевидит, но чище и лучше людей нашего кружка,11 каков он был в периоде своей силы, во время собраний в Казарменном переулке, не видал. В той совокупности, как мы были, мы были очень сильны, сильны своим нравственным влиянием на всех... Однако я начинаю впадать в старческий тон, предаюсь воспоминаниям о прошлом. Нехорошо. Лучше сообщу тебе о подвигах русского зверства. Вы, наверное, с Клячкой стали англичанами настоящими, поместите описуемый казус где-нибудь в американских газетах и пришлите №№ три-четыре той газеты, где будет сие помещено. Дело вот в чем: Трепов теперь царь в Питере. Является он раз в подследственную тюрьму и видит троих арестантов, гуляющих вместе. Начинает орать по русскому обычаю. «Всех в карцер!» Один из заключенных гулявших, Боголюбов, судившийся по делу о демонстрации 6* декабря12, подходит и объясняет, что он преступник уже решенный, а потому к нему не прилагаются строгости для подследственных арестантов. Трепов ревет: «В карцер!» Боголюбов отходит. «Ты еще не в карцере» — рычит подлец, точно засадить в карцер можно было по щучьему велению. С Боголюбова сбивают шапку, Трепов кричит городовых и велит дать тому 50 розог! Что и было исполнено.13 Заключенные, сидя в клетках, начинают биться, метаться и кричать. Слышны стоны Боголюбова. В клетки напустили зверей, городовых, сняв с них бляхи, чтобы заключенные не могли узнать, на кого жаловаться, и [они] принимаются бить безоружных заключенных. Михрютку14 исколотили до беспамятства. После всего этого сажали их еще на 7 дней в карцер. Карцер этот стоит пытки — голый каменный пол, герметически закупоренное окно, сбоку в стене проходит труба с горячей водой из прачечной. Кормили там соленым хлебом, а воду давали пить глотками. Испражняться приходилось на пол. Половина заключенных больна чахоткой! Михрютка с отчаяния хотел заморить себя голодом. Никакого хода делу этому не дано. Боголюбова бить не имели права, так как он еще не был официально лишен прав на Конной площади. Зверство и зверство полное. Найдут ли нужным питерцы убить Трепова, как бы следовало — * В тексте ошибочно: 9. — Сост.
202


Раздел I, № 5
это уже их дело. Мы можем сделать лишь одно — дать этому факту необходимую огласку, это важно в данный момент. Пусть знают, какие гуманисты освобожда[ют] Булгарию. Туркофильские газеты занесут этот факт на свои страницы потом и его нельзя будет замолчать на суде. Прощай. Обнимаю тебя. Твой Митрей.
Р. S. Старая твоя знакомая Анна Михайловна Эпштейн15, проживающая теперь в Берне, шлет тебе и Клячко свой поклон и привет.
Вот тебе мой более прочный адрес, но только для тебя — Monsieur Lenz, Bundesrain 20. Bern Suisse.*
ГА РФ. Ф. 5805. On. 2.
Д. 180. Л. 3-3 об. Автограф.
№ 5
Июль 1919 г.
Е. Карпов1
В. И. Засулич2 накануне покушения Странички из воспоминаний
Осенью 1877 г. поселился я на Английском проспекте в доме, если не изменяет мне память, № 5, близ Египетского моста. Комнатушка, нанятая мною, раньше, очевидно, служила передней. Прямо со двора обитая рваной рогожкой дверь вела в узкую комнату с одним окном, оклеенную серыми, дешевенькими обоями — кирпичиками. В глубине, против окна, на козлах, во всю ширину стены лежали доски, заменяя собой кровать. У окна прислонился простой кухонный стол, у стены, противоположной входной двери, — два стула.
Вот и вся незатейливая обстановка моего обиталища.
Низенькая, с перекошенными углами дверь соединяла мою комнату с квартирой хозяина, подрядчика «по печной части», благообразного, высокого старика с раскидистой, густой бородой и седыми волосами «в скобку», жившего с женой — глупой, забитой бабой — в двух следующих комнатах.
*Р. S. написан внизу листа и на полях письма. — Сост.
203


От пропаганды к террору
Помимо тесноты и убожества, моя каморка имела еще одно существенное неудобство: в ней при наступлении морозов, образовывалось три климата: у окна, около двери — холодный, в середине комнаты — умеренный и у постели — тропический, ибо сюда выходило зеркало «печки-галандки» натапливавшейся хозяйкой докрасна.
Прожив в этой комнате с месяц, я простудился и схватил острый, жестокий бронхит. По настоянию приятеля, студента- медика, я оставил эту квартиру и переехал на Рижский проспект.
Мою бывшую комнатушку заняла слушательница Еленинского института Вера Ивановна Засулич, совместно со своей задушевной подругой Машей Каленкиной.
В той же самой квартире подрядчика «по печной части» на другом ее конце, в большей, но неуютной и грязной комнате с ходом через темную кухню, обитали две товарки Веры Засулич по институту — Маша Иванова и Маша Семенова, мои хорошие знакомые.
Часто бывая у них, я близко познакомился с Верой Засулич и Машей Каленкиной.
Вера Засулич — стройная молодая девушка среднего роста, со смуглым овальным лицом, с карими глазами под густыми, соболиными бровями, с красивыми, резко очерченными, сочными губами, с небольшим широким носом, с расчесанными на прямой пробор темными густыми волосами, остриженными в кружок, производила обаятельное впечатление своей непосредственностью, искренностью и простотой.
Скромно одетая в черное платьице с неизменной бархаткой на голове, отчаянно дымя папироской, которую она почти никогда не выпускала изо рта, сидит она, бывало, в темном уголке неуютной комнаты товарок в облаках синего дыма, тихая, молчаливая, словно все о чем-то мечтая, редко вплетая в оживленный разговор короткую фразу... Или уткнется в книгу и не оторвется, что бы вокруг нее ни происходило. Кругом шум, горячие споры, смех, пение, всякое беснование.., а ей хоть бы что!.. И не видит, и не слышит ничего.
Маша Каленкина была полной противоположностью Веры Засулич. Подвижная, с резкими энергичными манерами, с нервным, постоянно меняющим выражение, бледным лицом, с серыми, быстрыми глазами, с пушистыми рыжими волосами, 204


Раздел I, № 5
как ореол осеняющими ее голову, падающими на широкий, нежной белизны лоб, Каленкина принимала самое горячее участие в спорах. Бурлила, кипятилась, искренно возмущалась, стойко отстаивала свои убеждения левой радикалки-террористки. Она годами была старше Веры Засулич и, как мне казалось, имела на нее большое влияние. Жили они, что называется, душа в душу. Если иногда Маша Каленкина, благодаря своей экспансивности, была неправа по отношению к Вере Засулич и энергично нападала на нее, та обыкновенно терпеливо сносила нападки, добродушно, робко оправдываясь. Эта незлобивость Веры успокоительно действовала на Каленкину, и она первая протягивала ей руку примирения.
Так как жить в маленькой каморке было весьма неудобно, Вера и Маша с утра, как только вставали с постели, приходили в большую комнату товарок и проводили там весь день. Здесь они пили чай, завтракали, обедали и ужинали сообща, на коммунальных началах. Маша Иванова, как более практичная и опытная, заведовала хозяйством, закупала провизию, готовила на низенькой круглой чугунке скромные кушанья, хранила общие коммунальные гроши.
В неуютной комнате коммунисток постоянно толокся народ: студенты, слушательницы курсов, юнкера, обер-фейерверкеры, рабочие, а иногда заходили и «генералы от революции»: Михайлов Александр, Оболешев, Адриан Михайлов, Сергей Крав- чинский и другие.
В середине зимы приехали с юга два таинственных незнакомца, известные в радикальных кружках под кличками: Капитан и Михайло (Чубаров и Фоменко). Они, видимо, раньше были хорошие знакомые Маши Каленкиной. Бывая почти ежедневно в коммуне на Английском проспекте, они, совместно с Каленкиной и Засулич, обсуждали не только теоретические, партийные вопросы, но и практические планы революционной деятельности в ближайшем будущем. И Чубаров, и Фоменко принадлежали к группе террористов. В Петербург они прибыли с определенными целями — наказать Трепова за его гнусный поступок с Боголюбовым, осужденным по политическому делу в каторжные работы. За то, что Боголюбов при встрече с Треповым во дворе дома предварительного заключения не снял перед ним шапки, Трепов велел дать ему 25 розог. Весть об этом бесчеловечном поступке всесильного временщика 205


От пропаганды к террору
быстро разнеслась по камерам тюрьмы. Возмущенные товарищи Боголюбова по заключению выразили энергичный протест, стуча неистово в двери камер, разбивая окна, требуя отмены приказания об истязании закованного в цепи Боголюбова.
Тюремные сторожа совместно с караульными солдатами набросились на заключенных. Началось бесчеловечное избиение протестовавших. Их за волосы вытаскивали из камер, волоком волокли по коридорам и лестницам в карцеры, где снова накидывались с кулаками и били до полусмерти.
Эта гнусная расправа тюремщиков с политическими заключенными, передаваемая шепотом из уст в уста, распространилась по городу. Либеральные кружки негодовали, но в газетах не появилось ни одной строчки об этом возмутительном факте. В радикальной среде поднялась буря. Ясно было, что поступок Трепова не пройдет ему даром. Но время шло, а свирепый градоначальник по-прежнему деспотически властвовал над петербургским обывателем, наводя на него трепет одним своим видом.
Событие в доме предварительного заключения произошло в июне 1877 г. Успел наступить 1878 г. и, казалось, дело Боголюбова, жестокое избиение политических заключенных кануло в Лету.
В неуютной, сырой комнате на Английском проспекте, в «женской коммуне» не забыли зверства, учиненного Треповым над закованным в цепи Боголюбовым, не забыли бесчеловечной жестокости, гнусного глумления обер-прокурора Сената Желеховского над подсудимыми по так называемому большому процессу 193-х... Очень часто в «женской коммуне» поднимались жаркие разговоры о темной реакции, господствовавшей в то время в России, о необходимости энергичной, активной борьбы с ней, о безнаказанности царских приспешников, гнетущих все, что есть живого, придушивших печать, изуродовавших судебные установления, земство, школу, свирепо расправлявшихся с крестьянами и рабочими.
Маша Каленкина, с глазами, блестевшими ненавистью, энергично говорила о необходимости теперь же, как можно скорей, начать террористическую деятельность, чтобы показать разнузданным властителям, что и на них есть управа. Капитан горячо поддерживал Каленкину.
Вера Засулич редко вступала в разговор. Только по выражению ее лица, бледного, сосредоточенного, по глазам, устрем206


Раздел I, № 5
ленным в одну точки, видно было, что она, так же как и Маша Каленкина, возмущена произволом насильников и готова примкнуть к кружку террористов.
Ни Каленкина, ни Засулич, ни Капитан ничего определенного не говорили о реальном осуществлении в ближайшем будущем своих замыслов, но по некоторым намекам, приготовлениям можно было заметить, что готовится покушение на кого-то из высших властей.
В начале января Маша Иванова, моя невеста, и Маша Семенова переехали на Рижский проспект. Мы поселились в маленькой квартирке из трех комнаток и кухни, нанятой на имя Ивановой, и зажили на полной воле, хозяевами.
Вскоре и Вера Засулич с Машей Каленкиной, перевезя к нам свои чемоданчики, оставили свою каморку на Английском, «отметившись в отъезд». Они очень часто посещали нашу квартиру, но не ночевали у нас.
Накануне 24 января у нас собрались вечером: Вера Засулич, Капитан, Маша Каленкина и Николай Шевырев, наборщик, общий наш приятель. Все мы уже знали, что утром следующего дня Вера Засулич пойдет к Трепову, а Маша Каленкина к обер-прокурору Желеховскому, чтобы совершить покушения на их жизнь. Настроение у всех нас было нервное, приподнятое, тревожное. По-видимому, больше волновались мы, не принимавшие активного участия в деле. Вера Засулич и Маша Каленкина казались, наружно, по крайней мере, совершенно спокойными.
Мы сидели вокруг самовара унылые, сосредоточенные. Беседа не вязалась. Одна Маша Каленкина поддерживала разговор, выдумывая всевозможные животрепещущие темы на злобы дня.
Но того, что должно было совершиться на следующий день, никто из нас ни словом, ни намеком не касался.
Николай Шевырев, видя, что мы сидим молчаливые, никому не говоря, сбегал и принес пару пива.
Мы налили стаканы и чокнулись, молчаливо, но единодушно пожелав успеха Засулич и Каленкиной.
Вера попросила Шевырева спеть какую-нибудь грустную малороссийскую песню.
«Стоит гора высокая, А под горою — гай...»
задушевным, мягким тенором затянул Николай.
207


От пропаганды к террору
Капитан тихонько подтягивал ему баском. Вера обняла рукой Машу Каленкину, положила ей голову на плечо и замерла в такой позе. Семенова, в уголке, украдкой вытерла навернувшиеся на глаза слезы, а Иванова энергично хлопотала на кухне, готовя любимое кушанье коммуны — печенку в сметане.
— Ну, будет эту... — прервала на середине песню Каленкина. — Николаша, запевай — „Ще не вмерла Украина"... Давайте все хором... — энергично сказала она.
Мы подхватили песню, начатую Шевыревым.
Настроение несколько поднялось. Каленкина завела интересный разговор с Капитаном, вспоминая кружковую жизнь в Киеве. Капитан оживился. С юмором стал рассказывать эпизоды из революционной деятельности «киевских хлопцев», метко характеризовать типы выдающихся деятелей южных организаций. Не только Маша Каленкина, но и Вера Засулич, увлекшись воспоминаниями, оживились и незаметно проговорили всю ночь напролет.
Утром, напившись чаю, Вера Засулич и Маша Каленкина, крепко расцеловавшись со всеми нами, ушли.
Донельзя расстроенный, в безумно нервном настроении я вышел почти вслед за ними, побродил по Невскому и затем направился к дому градоначальства.
Как и всегда в утренние часы, около здания было оживленное движение. Тянулись просители, бегали какие-то господа в штатском, подъезжали пристава и чиновники.
Не помню, сколько времени я проходил по тротуару против дома градоначальника. Прозябнув, я зашел в портерную на Гороховой.
Вскоре туда забежал хлебнуть у прилавка кружку пива субъект в потертом пальто, и, наклонясь к сидельцу, сообщил, что Федор Федоровича убила какая-то учительша.
На вопрос портерщика: «Как, что... расскажи...» субъект махнул рукой и, пробормотав: «некогда», выбежал на улицу.
Я поспешил к нашим, на Рижской.
Маша Каленкина была у нас. Я застал ее сидящей на постели, всю в слезах.
Маша Семенова успокаивала ее, гладя по голове и давая пить воду.
Я не стал расспрашивать, что с Каленкиной.
Но Маша Иванова шепнула мне, что Каленкина не застала Желеховского3 дома... Покушение не удалось.
208


Раздел I, № 6
Узнав от меня об убийстве Трепова4, Каленкина быстро накинула пальто и исчезла...
Веру Засулич я увидал только после оправдания, когда ее привезли из суда к нам на квартиру, на Рижский проспект.
Вестник Литературы, 1919 г., № 6. С, 2—4.
№ 6
14 мая 1878 г.
Письмо В. С. Ивановского1 В. X. Кравцову2 в Одессу о революционных событиях в России, об оправдании В. И. Засулич, о своем отношении к лавристам
— 78
V
Коня!! Ворона коня... полжизни за коня!!
Так кричал я, лежа в постели, когда события одно за другим доходили до моих разгоряченных мозгов. Я не могу, мой бесценный друг, высказать тебе все, что творилось со мною... Мною разом овладело волнение, радость, злоба, досада и т[ому] под[обное]. Коня! Но, увы: борзый конь гуляет в поле...
А я в эти самые лучшие минуты нашей жизни, в те минуты, когда действительно можно пожить человеческою жизнию, в те минуты, когда, после долгих неудач и полного жертв нашего существования, явилось нечто реальное, нечто похожее на дело, в такие-то минуты я должен «насильно вырывать у мухи дремлющей несвязные слова», да вдобавок лежать в постели и попрыгать не удалось.
Ты знаешь, что я бездонную философию лавровцев (т. е. почивающих на лаврах) считаю квачем вообще, а в приложении к России и того хуже. Следов[ательно], все явления последние в России, по-моему, самые отрадные и желательные. Это жизнь!! Один день или даже несколько часов — и семя социал-револю- ционера в этот коротенький срок глубже укоренилось, вернее, пало на благодарную почву, чем семя, посеянное под обработку лондонских пудретчиков.3
Следующее движение уже наверняка, можно сказать, не останется в пределах одной Москвы4, и при вторичном подобном 209


От пропаганды к террору
явлении не будет уже тех ошибок, а в силу логики примутся меры для большей удачи, — и теперь, в первый раз, это только сочувствующая тысячная масса рабочих в следующие разы явится в роли активной. Это жизнь!
Только в борьбе вырабатываются борцы. Борьба — аффект. И как сильнейший импульс, чудотворно пересозидает личность: человек как бы сразу сбрасывает с себя буржуазные и традиционные сорочки и крестится новым крещением — является фанатиком идеи. Я уже не разбираю того влияния, которое запало не в одну детскую натуру гимназистиков и т. п. Да, чудное вы время переживаете! Да и все как-то фатально свидетельствует, что русским революционерам есть почва: не ленись только работать. Возьми хоть дело Засулич. «Нет, не виновна!» Что за драгоценные слова из уст представителей народа! А ведь еще состав-то присяжных был далеко не народный. «Не виновна!» Одно слово и все башибузукское царство приговорено к смерти. «Уничтожай всю опричнину». Так говорит этот справедливый суд! «Уничтожай, и нет тебе вины!» Да! Боголюбов отомщен!5 Но отомщены ли все замурованные в централках, сведенные с ума и в могилу? Нет! Тут требуются не единичные силы, а общая, дружная работа всех нас, живых, для счета с этими разбойниками.
Поступок Веры из единичного должен обратиться в коллективный и тогда-то он будет ценен! Ну, да довольно. Пора и о своей персоне. На днях я получил от Шур6 письмо, и оно еще более взбудоражило мои и без того разгоряченные мозги. Что за несчастный человек отец! Не успеет вздохнуть, как судьба уже приготовила новый удар. Ты не поверишь, как мне хочется видеть старика! Шур пишет, что он бодр. Этому я верю, и это-то еще более заставляет любить его. Мученик, мученик! Не знаю, что с ним будет, если слух о смерти Алеши подтвердится. И за что же это все?! О, проклятый порядок! И докуда же эта ненормальность протянется?..
Все лучшее, все дорогое разделяется громадною пропастью. Эх, родной мой, если бы ты знал, как мне тяжело подчас бывает! ...Я не возращен в правилах индийского жреца, мне мать и отец не только позволяли лежать под одним деревом, но и научили любить, и крепко любить. Вот эта-то любовь, эта-то привязанность нет-нет да и дает себя чувствовать. Даже и работа физическая не берет. Уж то ли я не работаю. Спасибо хоть 210


Раздел I, № 6
за карточку тебе, — все как-то легче становится, когда видишь. Думаю, что скоро увидимся. Меня приглашают в Румынию, и если я к августу не устрою свое хозяйство в России, то наверняка уеду туда. А оттуда до тебя рукой подать. Конечно, хорошо бы теперь уехать. Неопределенность российского храброго воинства, застой и т. п. — все это душит людей, они без дела, и при таком-то состоянии бросай семя щедрою рукою, и оно хорошо укоренится. Я имею из Женевы сведения, что в Румынии продано женевских изданий на 600 руб[лей]. Читается все с жадностью. Жаль, что людей там мало. А что касается опытности, то я этому мало придаю веры: волка бояться и в лес не ходить. Я бы сейчас же уехал, если бы были деньги; а кроме того, нужно кое-что узнать и здесь. Я теперь живу не в Берлине, а около его. Хозяин мой огородник и садовник, ну и я, грешная, иногда копаюсь там. Прежнюю работу, по независящим от меня обстоятельствам, оставил. А нужно бы еще месяц поработать. Впрочем, для деревни и неказистого городишка я считаю довольным. Да это, признаться сказать, и не входило в мою специализацию. Подвернулось занятие, ну я и воспользовался. А, между прочим, в России все годно: может быть, еще придется и лучину щепать. Время летит. Бываю по праздникам в Берлине у земляков, а наши меня навещают. Ну, что тебе еще сказать? На днях я был осчастливлен посещением лондонским пудретчиком: редактор «Впереда»7. Я его знал еще в России. Он едет в Россию с целью организовать партию (sic!)* и добыть денег на поддержание органа (?), в котором, вероятно, облают и московскую демонстрацию, как облаяли казанскую и Беневенто8. Я ему это высказал. Да и вообще высказал свой взгляд на их орган, не совсем-то лестный для них. Здесь новостей мало. Что какой-то сумасшедший Леман (его и судьи признают таковым) три раза стрелял в Вильгельма и неудачно9. В следующем письме побеседую с тобою и о немцах. А теперь до свидания! Пора на покой.
Крепко обнимаю тебя и целую.
Успеха желаю и сил!
Вся твоя Маргарита.
Адрес мой хороший, потому пиши не стесняясь. «Общину»10 на днях пошлю. Этот № очень недурной.
*Так! (Лаш.).
211


От пропаганды к террору
Тебе шлет привет и рукопожатие Жуль.
До свидания, мой милый!
Жду с нетерпением письма.
ГАРФ. Ф. 109. Секр. архив. On. 1.
Д. 462. Л. 3-6 об. Автограф.
№ 7
14 августа 1878 г.
Письмо И. Миллера1 П. Л. Лаврову об одесском революционном подполье, о суде над членами кружка И. М. Ковальского и демонстрации по поводу вынесенного приговора
Одесса, 14 августа 1878 г.
Многоуважаемый товарищ!
Пользуюсь удобным случаем, чтобы Вам писать; но случай этот застиг меня врасплох: податель сего едет сегодня же, и я должен спешить. Поэтому самому письмо мое не будет столь полно и подробно, как бы этого мне хотелось. А жаль — писать есть о чем. Хотелось бы Вам написать и о партиях одесских (радикальн[ых], разумеется), и о событиях одесских за последнее время, и о личных своих делах, но, повторяю, времени мало, и подробно обо всем писать нет решительно никакой физической возможности, постараюсь, однако ж, хоть вкратце, сообщить наиболее интересные вещи. Начну с одесских партий. Партий в Одессе, нужно признаться, столько же, сколько и людей: есть и социал-демократы, и анархисты — мирные пропагандисты (приверженцы одной пропаганды без агитации), и анархисты-агитаторы (противники пропаганды), и анархисты пропагандисты-агитаторы, и бунтовщики и бунтари (это две вещи, заметьте, разные), и чего-чего только нет в этой меркантильной, жидовско-греко-татарской Одессе. Но к горькому сожалению, ничего во всех этих партиях, или почти во всех, нет серьезного, ничего разумно-организованного, не видно вообще дела; одна только суета, суета пустая, бесцельная. Наиболее серьезный элемент — и тот теперь почти бездействует; составляя сравнительно небольшую кучку людей, этот элемент встречает весьма сильный отпор со стороны бунтарей, партии 212


Раздел I, № 7
теперь наиболее многочисленной в Одессе. Но что такое эти бунтари? Это не бунтовщики — нет; это не люди, желающие подготовления социального переворота путем частных восстаний; это люди — проповедующие систематический террор. Убивать — их лозунг, их программа. Что из этого выйдет, что будет затем? Об этом нечего думать теперь, говорят они. К несчастию, эта пропаганда убийства легко прививается к юным гимназистам, гимназисткам, чувствующим себя страшно тяжело в душной атмосфере классического воспитания и жаждущим чего-то другого, другой жизни, других ощущений, но они наталкиваются на бунтарей и вслед за ними начинают бессознательно кричать по всем углам и закоулкам: смерть тому-то, убить того-то и пр. Но и эта партия всего более и ограничивается только криком. Впрочем, она начинает в самое последнее время проявлять себя и на деле: так, несколько дней тому назад убиты два шпиона по известному садовскому делу, а именно: содержатель квартиры в д. Каплановского Тишков, донесший на садовцев2 и дворник того же дома, переодетый жандарм Пахомов.
Перейду, однако, к наделавшему столько шуму делу садовцев. Познакомлю Вас вкратце с самим делом и немного более остановлюсь на его печальном эпилоге. Газеты познакомили Вас, конечно, с обвинительным актом этого дела, да и отчасти с тем, что происходило на суде. Но в газетах, перепечатывающих все из «Ведомостей Одесского градоначальства», процесс так страшно искажен, что судить что-либо о процессе по этому отчету нет решительно никакой возможности. Главным действующим лицом процесса [явился] Ковальский. Эта личность стоит того, чтобы на ней немного остановиться. Много было распространяемо слухов про то, что Ковальский, точно так же и другие подсудимые по этому процессу: Свитыч, Виташев- ский и прочие принадлежали будто бы к партии якобинцев, но это неверно. Как Ковальский, так и все прочие были пропагандисты-агитаторы; их сопротивление при аресте объясняется просто тем, что они были застигнуты врасплох. Не окажи они сопротивления, они не успели бы уничтожить массы писем, бумаг и документов, а это было необходимо для спасения многих и многих людей. Но кто такой Ковальский? Это сын священника, бывший семинарист, поступивший в 69-м году в Одесский университет и тотчас же начавший там неустанную 213


От пропаганды к террору
социалистическую пропаганду. Почти всякому одесскому социалисту знакома была эта энергичная, горячоувлекающаяся натура. Недолго Ковальский оставался в Университете. Его тянуло в народ; ему хотелось познакомиться с народом, живя среди него. И он отправился в народ. Лет 5-6 он провел среди него, обитая преимущественно в Херсонской губернии в районе городов Одессы, Херсона, Николаева и пр. Здесь он столкнулся с замечательным явлением юга России — со штундой3. Он долго жил среди штундистов, наблюдая и изучая их быт, нравы и обычаи. Две статьи о штундизме, а именно «Рационализм на юге России», в 3 и 5 кн[игах] «Отечественных] за- пис[ок]» за этот год за подписью Емельянова — статьи Ковальского. Но не для изучения только штундистов жил он среди них; он вел здесь, и не бесполезно, социалистическую пропаганду. Последний год он жил исключительно в Одессе, где он успел организовать вокруг себя довольно значительную группу, завел маленькую тайную типографию и вообще проявлял лихорадочную деятельность. На суде он держал себя с большим достоинством, что, впрочем, можно сказать и о всех без исключения остальных участниках процесса; заявил себя принадлежащим к соц[иально]-революционной партии и в последнем своем слове, возражая прокурору, требовавшему его казни, заметил, что казнью его однц его товарищи (по делу), более мягкие, будут только опечалены, со стороны же других — это может вызвать страшную и жестокую месть. Судебное следствие, собственно говоря, ничего не выяснило, ничего не доказало. Свидетели, по большей части жандармы, все твердили почти одно [и] то же, видно заученное, но плохо зазубрили они заданный им урок: на каждом шагу они сбивались и противоречили себе. Священник, приводя к присяге свидетелей, начал им читать с бумажки приготовленную заранее речь. В речи этой говорилось о тлетворном влиянии тлетворных учений; о том, что строгий закон должен строго карать... и прочее... Но не удалось холопу-пастырю окончить свою речь: по настоянию Бардовского, заметившего, что подобные речи не входят в круг обязанностей духовного пастыря, председатель суда приостановил последнего. Речь прокурора была совершенно бесцветна; из речей же защитников очень хороша была речь Бардовского. Он говорил о страданиях и мучениях социалистов, жертвующих собой за идею, о тех страшных гонениях, которым эти 214


Раздел I, № 7
люди подвергаются со стороны правительства. Не думайте, господа, говорил он, что жестокими мерами вы искорените социализм. Мы знаем из истории, что страшные гонения какого- либо явления не искореняют его, а вызывают как раз обратное действие. Жгучими красками нарисовал он предстоящую казнь Ковальского, говорил о том грустном, страшно подавляющем впечатлении, которое произведет эта казнь на народ вообще, на социалистов и на него, Бардовского, в частности. Но не помогла эта речь. Приговор, Вам, вероятно, известный, был беспримерно жесток.
Я перехожу к кровавому эпилогу кровавого процесса, и страшно тяжело мне становится, приступая к описанию безобразно дикой сцены, разыгравшейся близ суда. А сцена, действительно, вышла бурная. Уже во все предыдущие дни около суда толпились массы народа, к вечеру же последнего дня, при произнесении приговора, присутствовавших близ суда было около 3000. Чему приписать такое стечение публики? Отчасти, можно сказать, это следует приписать интересу, возбужденному этим делом, но более всего такому стечению публики способствовало начальство: своими нелепым приказаниями не ходить по такой-то улице, не ездить по такому-то переулку, начальство сделало в этом отношении более, чем кто-либо. Вообще, заметно было по всем приготовлениям к этому процессу начальства, что сие последнее [само] сильно желало вызвать со стороны революционеров какую-либо демонстрацию, чтобы затем с большею жестокостью ее подавить; все было пущено в ход для этой цели: полиция еще за несколько дней до процесса, в лице своих явных и тайных агентов, старалась распускать в обществе слухи о том, что к этому процессу съехались будто бы революционеры со всех концов России, число этих последних простирается до 300, 500, тысячи, говорили одни; до 2000 и 3000 даже, говорили другие. Уже [за] несколько дней до процесса по городу днем и ночью разъезжали вооруженные патрули. Во все дни разбирательства дела здание суда окружала целая свора городовых, квартальных, казаков и всякой другой сволочи, не допускавшая толпы близко к зданию суда. Но, несмотря на все старания начальства, тишина и спокойствие нигде не были нарушены. Наконец, процесс кончился в понедельник 24 июля, в 2 часа пополудни. С нетерпением ожидала публика приговора в течение 7 часов, в продолжение которых происходили 215


От пропаганды к террору
совещания, как говорили одни, насчет приговора, происходил деятельный обмен телеграмм между Одессой и Питером по поводу того же приговора, кричали другие. Наконец, в 9 часов вечера в толпе разнеслось: читают! читают! Тишина в одно мгновение водворилась, — тишина страшная, роковая, хотя с улицы и ничего не слышно было из того, что читалось в суде. Еще до произнесения приговора много было признаков к тому, что приговор будет жесток, но все чего-то ждали, все на что-то надеялись. И вот толпа в страшно томительном ожидании прислушивается к чтению приговора, хотя ничего все-таки не слышно. Что-то долго читают, авось как-нибудь и кончилось благополучно, блеснула у многих надежда, — но вдруг в зале суда раздается пронзительный, раздирающий душу крик. Полагаю, что у многих в ту минуту сердцебиение остановилось, так страшно велико было волнение, охватившее толпу. Но вот выбегает из зала суда молодая девушка, если не ошибаюсь, сестра Виташевского, смертельною бледностью покрыто ее лицо, она успевает только закричать: «Смертная казнь Ковальскому, каторжные работы Свит...» и тут же падает в обморок. Что происходило затем, трудно, страшно трудно описать. В одну секунду все прилегающие к суду улицы наводнились многими тысячами солдат, находившимися до сих пор в засаде, в ближайшей суду казарме и в некоторых прилегающих к зданию суда домах. Страшная картина представляется взорам. Вся толпа, составляя как бы один организм, стонет одним общим стоном; многие женщины попадали в обморок, другие, как помешанные, бегают взад и вперед, в отчаянии ломая руки; там слышен истерический хохот, здесь — страшные рыдания. Но вдруг раздается из толпы выстрел! Ох, боже мой, — прямо в сердце попало! Огонь показался в уровень с человеческою грудью. Но кто же это выстрелил? Многие, очень многие узнали в стрелявшем агента тайной полиции. Ответом на этот выстрел был залп, убивший 2 человека и ранивший многих. В паническом ужасе бежит безоружная толпа, а солдаты стреляют в эту беззащитную толпу, казаки пиками косят. Несколько человек убито, много ранено и изувечено, но мало-помалу тишина и спокойствие водворяются. И ликуй же начальство! Порядок царствует в Одессе! На всей Гулевой улице и в Каретном переулке, за исключением солдат, жандармов и казаков, нет ни одного человека; оцепили солдаты все прилегающие к зданию 216


Раздел I, № 7
суда улицы и никого туда не пропускают, даже людей, живущих на этих улицах. Немало по поводу этого произошло курьезов, но мне некогда Вам их передавать. Убито два человека, а именно: ученик реального училища 6 класса Погребецкий и рабочий Полтавский; ранено и изувечено по крайней мере человек 20, арестовано на месте столько же. На другой день начались аресты, которые продолжаются до сих пор. Хватают людей на публичных гуляниях, на улицах и в домах. Террор господствует страшный: ни один человек не уверен в своей безопасности. Всякий почему-либо подозрительный человек тащится в участок собственною властью городового. Вчера только произошел такой случай. Приближается городовой к проходившему по улице господину и на том только основании, что у городового есть руки, а у того господина шиворот, хватает последнего за шиворот, и тащит его в участок. Господин этот, однако ж, оказался весьма благонамеренным чиновником, разумеется, его тотчас же освободили. Подобные случаи повторяются на каждом шагу. Чем это кончится, никому, конечно, неизвестно; но пока, готовясь к принятию высочайшего мерзавца Сашеньки Душителя,4 который должен к нам приехать 18 числа, полиция то и дело арестует, арестует да арестует. Вот Вам, дорогой товарищ, поверхностная картинка того, что делалось,и делается у нас теперь в Одессе. Если бы больше времени было, конечно, все это можно было бы написать полнее и подробнее.
* * *
Что касается моих личных дел, то много об этом мне писать нечего; работы у меня до сих пор нет никакой, но надеюсь скоро получить. Что касается революционной деятельности, то и ее в настоящее время не особенно много, потому что большая часть радикалов арестована, другие арестуются, а третьи имеют надежду быть арестованными, да и вообще всякая деятельность на время прекратилась, но я успел завязать известные сношения и приготовить себе известную почву для будущей деятельности. Что Вы поделываете? Что поделывают наши парижские знакомые? Что у Вас вообще в Париже и в других местах за границей нового, хорошего? Напишите, буду очень благодарен.
217


От пропаганды к террору
Любезный товарищ! Я Вас покорнейше прошу все написанное мною в этом письме по поводу одесских событий прочитать некоторым нашим общим знакомым, так как каждому в отдельности невозможно же писать.
Р. S. Несколько слов о подателе письма. Фамилия его Горн- штейн, едет в Париж учиться. Лично я его почти не знаю, но некоторые знакомые говорили мне о нем, как о честном и хорошем человеке. Вот и все, что я могу Вам про него сказать.
Затем до свидания.
Крепко жму руку. Ваш Ив. Миллер.
Мой адрес Вам будет известен.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 305. Л. 10-15. Автограф.
№ 8
Май 1932 г.
Л. Ф. Бердников1
Казнь шефа жандармов Мезенцова
Не довольствуясь тем, что прокуратура и жандармерия продержали в предварительном заключении в тюрьмах и крепостях по 3-4 года арестованных за пропаганду и хождение в «народ» более 2000 человек,2 правительство Александра II все-таки назначило суд над 193 просидевшими уже по 3-4 года. Суд, рассмотревший дело о пропаганде в народе, вынес свое решение согласно статей закона, определивши ссылку на поселение, на житье и в каторжные работы до 10 лет. Но, принимая во внимание, что никакого общего всероссийского бунта не произошло и что масса арестованных просидела в тюрьмах уже по 3-4 года, что многие схватили туберкулез, умерли в заключении, а некоторые кончили самоубийством, суд нашел необходимым возбудить ходатайство перед царем о замене 13-ти осужденным каторжных работ ссылкой на поселение. Всегда подобные ходатайства удовлетворялись, да эти ходатайства и практиковались судом, чтобы выявить царя добрым и милостивым и чтобы смягчить жестокость судебных приговоров. Но с приговором 193-х вышло совсем иначе. Два палача, министр юстиции Пален и шеф жандармов Мезенцов настояли
218


Раздел I, № 8
Перед Александром II, чтоб он не изменял приговора суда, а утвердил его, и царь это сделал: 13 человек, осужденных в каторжные работы, были закованы в цепи и отправлены часть в Нерчинскую каторгу на Кару, а часть в Центральные каторжные тюрьмы, в одиночное заключение, что гораздо больше отягощало осужденных, чем каторжные работы по уставу о ссыльных.3
Положение заключенных в этих Центральных тюрьмах было изображено самими потерпевшими на себе и изложено было в брошюре «Заживо погребенные»,4 которая произвела очень сильное впечатление на публику как внутри России, так и за границей.
Находившийся в политической эмиграции Кравчинский Сергей Михайлович, участвовавший в хождении в народ и пропаганде, имевший очень многих товарищей в числе так жестоко осужденных царем по указанию шефа жандармов Мезенцо- ва, решил лично наказать виновника изменения постановления суда по процессу 193-х. Кроме того, за последнее время, с начала 1878 года, с политическими арестованными жандармы стали обращаться очень грубее: сидевшие в Петропавловской крепости политические устроили голодовку, требований их жандармы не удовлетворили, а некоторых даже связывали веревками и побили. Все это страшно волновало членов организации «Земля и Воля». И вот явился мститель в лице С. М. Крав- чинского, который приехал из-за границы с целью убить главу жандармерии Мезенцова.5 Наша организация не сочувствовала террору. Но, желая сохранить Кравчинского от неизбежного ареста, решила помочь ему спастись после выполнения его плана. Кравчинский, участвовавший в Черногорском восстании против турок, научился владеть ятаганом, хотел напасть на Мезенцова на улице и отрубить ему голову на глазах публики, заявив, что он убивает царского палача. Наша организация отговорила Сергея от такого эффектного действия и предложила лучше применить кинжал, которым ударить под грудь, предполагая, что Мезенцов в кольчуге. Сергей согласился с этим и решил встретиться с Мезенцовым грудь с грудью, кинжал хотел держать в рукаве пальто и, встретясь с Мезенцовым, быстро поднять руку и ударить кинжалом в грудь. Но мы отсоветовали ему применять такое движение, потому что Мезенцов, увидя поднятую на него руку, мог отшатнуться или подставить 219


От пропаганды к террору
под удар руку. Лучше сделать так: на улице часто можно встретить [людей], идущих по панели [и] читающих газету, которую держат перед собой в руках. Мы и посоветовали Сергею держать кинжал в руке, направив острый конец его вперед, и выставленный так кинжал прикрыть газетой, держа ее обеими руками перед собой и, наклонившись над газетой, идти прямо на Мезенцова, пока не столкнется вплотную с ним, и тогда одно движение руки с кинжалом снизу вверх под грудь, и удар будет нанесен верный. Так и случилось. Мезенцов, видя, что навстречу ему идет господин, прилично одетый, с газетой в руках и не сворачивает в сторону, чтоб пропустить генерала, думая, вероятно, что идущий сильно увлечен газетой и не видит, кто идет ему навстречу, шел так же прямо на Сергея. После удара кинжалом Мезенцов присел на панель, крикнув только по-французски: «Я ранен». Рана оказалась смертельной, и в 2 часа дня Мезенцов умер. Умирая, он будто бы говорил, что «теперь он убежден, что партия социалистов очень сильна, коли начинают нападать на нас на улице». Приближенные же ему возражали: «Это не доказывает величины и силы партии, а только то, что в этой партии есть очень отчаянные и храбрые головы, которые ничего не боятся и открыто нападают на нас».
У нашей организации «Земля и Воля» был рысак, на котором уже были увезены из-под ареста несколько социалистов, между прочим, П. А. Кропоткин, известный анархист-теоретик; он был увезен О. Э. Веймаром на своем рысаке Варваре. На Варваре же был увезен из-под ареста рабочий Пресняков А. А. Квятковским и Хотинским. Вот мы и предложили Сергею воспользоваться Варваром, чтобы спастись. Кучером предложили быть мне, но я отказался ввиду незнакомства с лошадью и не надеясь на свое хладнокровие. Кучером быть взялся Адриан Михайлов, который уже несколько раз выезжал на Варваре в Питере и даже в Москве. На помощь же Сергею в случае нападения на последнего взялся товарищ Семен Баранников. Остальные члены организации «Земля и Воля», бывшие тогда в Питере, участвовали в этом деле как пособники скрыться Кравчинскому с места приведения в исполнение его плана. Я и Зунделевич^былИ поставлены на пункты, где должны были бежать дрожки с Кравчинским и Баранниковым после нападения на Мезенцова, чтобы указывать кучеру, свободен ли путь от проезжающих обозников или конвоя.
220


Раздел I, № 8
И вот 4-го августа (по старому ст[илю]) в 8% часа утра на Михайловской площади Сергей нападает на Мезенцова, после удара кинжалом Мезенцова Сергей бежит за угол, где стоял уже Варвар. Вместе с Мезенцовым шел его старый товарищ по военной службе, полковник Макаров, который бросился за убегающим Кравчинским, стал даже его догонять и ударил последнего зонтиком, но шедший сзади Мезенцова Баранников, чтоб остановить преследование, выстрелом из револьвера поверх головы Макарова останавливает последнего. Сергей уже сидит на дрожках и обтирает кинжал газетой, Баранников подбегает к дрожкам, чтобы вскочить на них, но Варвар, не приученный к выстрелам, запрыгал на месте, и Адриан не может направить его на полную рысь. В это время на Итальянской улице уже раздаются крики: «Держи, лови!» За дрожками бросаются несколько дворников, бывших на панели, на повороте с Итальянской на М[алую] Садовую дрожки так накренились, что чуть не сбросили пассажиров, но ловким наклоном пассажиров в противоположную сторону дрожки справились и быстро направились по Садовой к Невскому, ловко маневрируя между возчиками-ломовиками. Переехавши Невский около памятника Екатерины и переехавши Апраксин рынок у Государственного банка, Сергей и Баранников сходят с дрожек и входят в проходной двор Банка. Адриан же пересаживается с кучерского места на заднее сидение дрожек и медленно уже возвращается в татерсаль, чтобы поставить Варвара в конюшню, где он держался на кормёжке.
Таким образом, никто из нас, из участников этого дела, не попался на месте. Вся полиция и жандармерия были поставлены на ноги по приказанию самого царя. Все вороные лошади были предъявлены очевидцам, [видевшим] убегавших на Варваре по Итальянской и Садовой улицам. Варвар же спокойно стоял в татерсале бывшего берейтора графа Адлерберга. Наша организация не явилась за Варваром, боясь засады, мы были убеждены, что Варвар обнаружен и признан в участии [в] казни Мезенцова.
Кравчинского мы старались отправить за границу, но он долго упирался и не хотел бежать, принимая самые серьезные меры, занимая шикарную квартиру, прекрасно одевался, ходил в цилиндре, всегда с тростью в руках, а главное, был все время под наблюдением такого опытного стража нашей организации как Александр Дмитриевич Михайлов.
221


От пропаганды к террору
Александр Дмитриевич выследил, что за квартирой А. Н. Малиновской и Каленкиной, где собиралась наша организация, наблюдают шпионы. Он заявил категорически, что в этой квартире больше нам собираться нельзя. Организация решила следующее наше общее собрание сделать в общей нашей конспиративной квартире по 13 роте Измайловского полка, где были прописаны по фальшивым паспортам А. Д. Михайлов, А. И. Зун- делевич и я под фамилией В. П. Соболева. Собрание было назначено на 12 октября, в 12 часов дня. В назначенный час стали собираться, пришли Малиновская и Каленкина. Шпионы же за квартирой Малиновской, видя, что эту квартиру не стали посещать молодые люди, сообразили, что их, шпионов, там самих выследили, усиленнее стали наблюдать за Малиновской и Каленкиной. И вот 12 октября обе барышни отправились на собрание в нашу квартиру и привели за собой хвост из шпионов, которые спокойно усаживаются у ворот возле парадного крыльца нашей квартиры и видят, что те же молодые люди, которые посещали Малиновскую, собираются здесь, на квартире Соболева, следовательно, они, шпионы, сами выслежены у квартиры Малиновской и наблюдаемые спугнуты. А за квартирой Малиновской было установлено наблюдение по анонимному доносу самому Александру П-му, что у Малиновской собираются социалисты, и в том числе бывает молодой человек, убивший Мезенцова. Сестра А. Н. Малиновской, студентка-медичка Малиновская, большая болтунья, болтала какой-то тетке об этих собраниях, а у этой тетки был муж чиновник, большой враг радикалов. Вот этот-то дядя-чинуша и написал донос прямо царю, что в квартире Малиновской бывает убивший Мезенцова. Видя, что наблюдение за квартирой Малиновской обнаружено наблюдаемыми, и последние стали собираться в другой квартире, шпионы дали знать своему начальству, что нужно арестовать Малиновскую и Каленкину и всех, кто живет по 13 роте Измайлов[ского] полка, где было собрание 12 октября.
В полночь на 13 октября6 арестовывают Малиновскую и Каленкину в их квартире и заявляются ко мне в 13 роту. Ночевал в квартире я один, так как Александр Дмитриевич сейчас же после собрания 12 октября уехал на Дон, а Зунделевич — за границу. Раздается звонок, я просыпаюсь, в одном белье со свечкой в руках подхожу к двери и спрашиваю: «Кто там?» Дворник дома отвечает: «Телеграмма Соболеву, откройте дверь».
222


Раздел I, №8
На нашу конспиративную квартиру нами было решено ни писем, ни телеграмм никаких не посылать, и я сначала с недоверием отнесся к заявлению дворника, но дело в том, что дворник дома — брат той женщины, на имя которой была нанята эта квартира, и что дворник этот должен был предупредить нас, если полиция или шпионы будут интересоваться жильцами квартиры, а затем только что уехавшие Александр Дмитриевич и Зунделевич, вероятно, по дороге или в Москве узнали что-нибудь очень важное, и, чтоб быстрее телеграфировать нам, не имея другого адреса, решили телеграфировать нам на конспиративную квартиру. Открываю дверь. Вламывается толпа полицейских и жандармов с приставом во главе, схватывают меня за руки, держат в передней, остальные врываются в комнаты. Когда оттуда раздался возглас, что на постели под подушкой найден револьвер, тогда только мне разрешают надеть платье. В квартире было забрано несколько противоправительственных брошюр, типографская краска и 2 стопы печатной бумаги. В нашей организации было условлено, что в случае обыска или ареста в квартире на окне, выходящем на улицу, в первом этаже будет уничтожен выставленный знак, знак этот был — картонка от шляпы-цилиндра: если же в квартире все благополучно, то эта картонка должна стоять на окне, и с улицы ее можно было видеть, проходя возле окна. Во время обыска, как бы нечаянно, я сел на эту картонку, раздавил ее и сбросил на пол, что должно было предупредить наших членов, что в квартиру нельзя заходить. После окончания обыска и забранил брошюр, краски и бумаги было предложено и мне отправиться с жандармами. «Куда?» — спрашиваю. «А вот там увидите», — отвечают. Привозят в Третье отделение собственной царской канцелярии, начинается допрос и через несколько дней меня перевозят в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.
В тот же день 13 октября, после моего ареста, Адриан Михайлов и Леонид Буланов узнают об аресте Малиновской и что Каленкина стреляла в жандармского офицера, руководившего обыском и, желая предупредить членов нашей организации об этом, Адриан Михайлов написал письмо Сабурову, с этим письмом в кармане Адриан заходит к Буланову и вместе с ним идут ко мне на конспиративную квартиру в 13 роту. По дороге ведут очень оживленно интересный разговор по поводу послед223


От пропаганды к террору
ней статьи Н. К. Михайловского в «Отечественных записках», подходя к моей квартире, забывают справиться о выставленном на окне знаке. Звонят в квартиру, им открывают с предложением: «Пожалуйте, пожалуйте» — в квартире полицейские. Михайлову и Буланову предлагают с ними пойти в полицию. По дороге в полицию Адриан осторожно вынимает из кармана письмо с адресом Сабурова, разрывает его на мелкие кусочки и потихоньку опускает их под ноги. Полицейские, идя сзади, собирают эти клочки, по которым в полиции восстанавливают адрес Сабурова, которого в ту же ночь арестовывают и у него забирают огромную конспирацию: фальшивые паспорта, печати, бланки для паспортов и пр. На квартире Сабурова оставляют засаду, где арестуют Ольгу Александровну] Натансон и др. Всех арестованных направляют в Петропавловскую крепость.
Между нашими членами было условие, чтобы при арестах не давать никаких показаний и не признавать знакомств. В нашу квартиру заходили было еще члены: Трощанский, заметив, что после звонка в квартире зазвенели шпоры, бросился вверх по лестнице, позвонивши в первую дверь, спросил какую-то выдуманную фамилию, спокойно спустился и вышел на улицу. Затем Н. А. Морозов шел вместе с Любатович и хотел зайти в нашу квартиру, тоже не обративши внимания на предупредительный знак на окне, оставив Любатович на панели, вошел на парадное крыльцо, позвонил в нашу квартиру, и тоже, услыхав подозрительную суетню и звон шпор, бросился к выходной двери на панель, он, подхвативши Любатович под руку, покрывшись зонтиком, так как начал накрапывать дождь, тихо, спокойно направился по панели. Сзади них раздавались быстрые шаги, и обгоняющие их полицейские спрашивают, не обгонял ли их кто-нибудь быстро бегущий. Морозов отвечал, что кто-то только что пробежал и свернул направо за угол.
Собранные таким образом в крепости, мы стали ожидать следствия. Варвар же все время находился на татерсале. Был уже ноябрь месяц, содержатель татерсаля, бывший берейтор графа Адлерберга, стал задумываться, почему это за последние два месяца он не получает платы за содержание в его конюшне вороного рысака, и что кучер не является, не запрягает лошадь и не подает ее хозяину для поездок по городу. Тогда бывший берейтор Адлерберга напал на мысль, что уж не та ли эта вороная лошадь, которую полиция разыскивала в августе месяце 224


Раздел I, № 8
после убийства шефа жандармов, но, боясь, чтобы полиция не привлекла его к ответственности за укрывательство такой лошади, он обратился непосредственно к графу Адлербергу и высказал свое подозрение на счет вороной лошади, за содержание которой в его татерсале вот уже более двух месяцев хозяин не платит, кучер не является и не берет ее для поездок хозяина. Граф Адлерберг идет сам в татерсаль, осмотревши лошадь и дрожки, убедился, что, действительно, эта брошенная в татерсале вороная лошадь есть та, на которой скрылись с Михайловской площади убийцы Мезенцова, и заявляет об этом полиции — Третьему отделению. Лошадь арестовывают, предъявляют очевидцам убийства Мезенцова, которые признают, что, действительно, лошадь и дрожки очень похожа на лошадь, на которой скрылись убийцы.7 А прислуга татерсаля в Адриане Михайлове признала того кучера, который много раз брал из татерсаля и выезжал на вороной лошади, стоявшей на содержании в татерсале. Адриан Михайлов отрицал это показание. Гнавшиеся же за убегающими дрожками утверждали, что Михайлов похож на кучера, с которым бежали убийцы, только тот был с усиками, а этот без усов. Всех других арестованных 13 октября членов наших предъявляли этим свидетелям, но никто из них ничего не показал ни на кого из нас, кроме как на Адриана Михайлова.
По анонимному доносу Александру II, что фамилия убийцы — Кравчинский — и что этот убийца арестован в октябре под фамилией Сабурова и до сих пор не объявляет настоящей своей фамилии, не позволяет снять с себя фотографии и не показывает даже своего почерка; Александр II был убежден, что это лицо и есть самый убийца, хотя по наружности своей и не похож на Сергея Кравчинского, скрывшегося после убийства Мезенцова за границу. Во время суда по нашему делу, в мае 1880 года царь подсылал даже своего флигель-адъютанта Черевина к мнимому Кравчинскому, который оказался, по предъявлении его родному брату, Оболешевым, выпытать у подозреваемого убийцы Мезенцова его настоящую фамилию. Черевин во время заседания военного суда по нашему делу в перерыве заседаний подходил к нашей скамье подсудимых и вел с некоторыми из обвиняемых шутливые разговоры, а ночью, по окончании судебного заседания, заходил даже в одиночную камеру, где содержался Сабуров, хотел угостить последнего даже вином, но было уже так поздно, что тюремная прислуга не могла достать вина.
225


От пропаганды к террору
Очевидно, Черевин хотел с Сабуровым выпить и у захмелевшего Сабурова рассчитывал вызнать, что ему было нужно. По словам Сабурова, на другой день, на заседании суда, Черевин заигрывал с ним, сообщая даже некоторые интимные сцены его с царем. «Вчера, например, — говорил Черевин, — я долго беседовал с государем по поводу Вашего дела, я рассказал государю о Вас, Сабуров, как Вы держитесь на следствии и на суде, что за 2 года предварительного вашего ареста Вы не только не сказали вашей настоящей фамилии, не дали снять с себя фотографии и не обнаружили даже своего почерка. Государь, — говорил Черевин, — долго сидел задумавшись, облокотившись одной рукой на стол, и сказал: „Да, странные эти люди, в них есть нечто рыцарское". Сабуров не открыл Черевину своей настоящей фамилии, и только после суда каким-то образом его родной брат, гвардейский офицер, признал его за родного брата [по] фамилии Оболешев. Сабуров, или теперь Оболешев, хотя и был приговорен к смертной казни, но по ходатайству всесильного тогда Лорис-Меликова был помилован, и казнь ему и Адриану Михайлову была заменена каторжными работами. Оболешев, будучи переведен на каторжный режим, вскоре умер в Петропавловской крепости, а Адриан Михайлов после более года пребывания тоже на каторжном положении в крепости был отправлен в Нерчинскую каторгу на Кару, где и отбывал свой каторжный срок.
Другим товарищам по нашему процессу приговор суда был также смягчен: Веймару с 15 лет каторги до 10 лет, Трощан- скому с 20 лет тоже до 10 лет, Каленкиной с 15 до 10 лет, Бердникову с 15 до 8 лет работ на заводах. Курьезная мотивировка была вынесена судом относительно применения статей о применении наказаний относительно меня. Так как следствию не удалось установить между всеми нами организованного сообщества, ведшего борьбу с правительством, чтобы иметь возможность применить к нам высшие меры наказания, то по высочайшему повелению Александра II приказано было прокурорам обвинять каждого из нас отдельно в принадлежности к революционной партии, которая действует в настоящее время, проводя покушение на царя, и каждый из нас, обвиняемый на основании проживательства по подложному паспорту, имея на хранении и распространяя противоправительственные издания, скрывая свою настоящую фамилию, противодействуя правительственным мероприятиям полиции, уже тем самым виноват 226


Раздел I, № 9
не только в совершенных партией революционных фактах, но каждый из нас виноват и в том, что будет совершено революционной партией, а потому всех таковых обвиняемых приговаривать по 249 статье к смертной казни. Принимая все эти указания, военный суд относительно меня вынес очень курьезное постановление: что «Принимая во внимание проживание Бердникова по подложному паспорту, что в квартире его обнаружено большое количество противоправительственных изданий и приготовления к дальнейшему печатанию таковых, суд применяет к Бердникову 249 ст., то есть приговаривает его к смертной казни; но, принимая во внимание, что от деятельности Бердникова никаких вредных последствий не воспоследовало, суд находит возможным сократить выше указанное наказание на две степени, т.е. сослать обвиняемого Бердникова на 15 лет каторжных работ». Итак, я был осужден военным судом на 15 лет каторжных работ за то, что от моих действий никаких вредных последствий не воспоследовало. Действительно, ни жандармы, ни следователь, ни суд ничего против меня не обнаружили, кроме проживательства по подложному виду и хранения противоправительственных изданий без распространения их. Но за подобные преступления суд мог бы приговорить меня только к ссылке на поселение.
Л. Бердников.
10 мая 1932 г. г. Чита, Угданская, 26
ЦГАЛИ. Ф. 1744. On. I. Д. 3. Л. 1-5 об. Автограф.
№ 9
3 января 1896 г.
Письмо П. Л. Лаврова Э. А. Серебрякову1 о своем отношении к попытке умолчать об участии С. М. Степняка-Крав- чинского в покушении на Мезенцова
328 rue St. Jaques 3 янв[аря] 96
Дорогой Эспер Александрович
Ил[ья] Ад[ольфович]2 передал мне Ваше письмо к нему, где сказано, что лондонская группа желает знать наше мнение 227


От пропаганды к террору
относительно вопроса: следует ли констатировать роль Степняка в деле Мезенцова?3
Этот вопрос, может быть, правильнее поставить иначе: существует ли какое-либо достаточное основание умолчать об этой роли?
1. Есть ли это дело одно из тех пятен...* на памяти дорогого человека, одно из тех маловажных, но безусловно предосудительных дел, или слабостей, которые в глазах его личных друзей унижают его как человека, но достаточно маловажны, чтобы об них можно было умолчать, не вредя общему характеру поведения, а потому можно подвергнуть умолчанию.
На этот вопрос можно отвечать во I х, с точки зрения субъективной оценки терроризма вообще тем лицом, кто высказывает свое мнение; во 2 х, с точки зрения исторической роли террора вообще и данного террористического факта в особенности; в 3 х, с точки зрения тактики того или другого социалистического, или даже просто оппозиционного кружка в той среде, где кружок действует.
Во всех этих случаях разбору вопроса может помочь сравнение с терроризмом других эпох, именно первой французской революции.
1) 	. Взгляды субъективные на терроризм очень расходятся в рядах людей (социалистов и несоциалистов), действующих вместе для достижения одной и той же цели. Одни его считают безусловно недозволительным, другие — систематически правильным, необходимым и полезным оружием. Промежуточное положение занимают те, которые считают его, в данных обстоятельствах, «печальною необходимостью», «необходимым злом» в исключительных положениях и, в каждом отдельном случае подвергают оценке его утилитарное значение. Иные прибавляют к этому, что это — оружие во всяком случае опасное для партии, его употребляющей, вызывая против нее большей частью раздражение в обществе, среди которого она действует, и делая возможным с ее стороны крупные ошибки. (Я лично не раз высказывал публично в 1878-82-х годах, что стою на последней точке зрения).
Подобное разделение мнений мы встречаем как у современников Конвента, так и у его историков. Одни превозносили и *Два слова не разборчиво. — Сост.
228


Раздел I, № 9
превозносят, другие считали и считают ошибкой казнь Людовика XVI и его жены и обращали этих ничтожностей в исторических мучеников. Были случаи, что люди, произносившие над ними приговор, раскаивались в этом, осуждали свое тогдашнее решение. Не знаю, был ли случай, чтобы кто-либо скрывал свое участие в этом деле и в других террористических действиях.
Мне не известно, чтобы Степняк раскаивался в террористическом деле Кравчинского, чтобы он осуждал свое прошедшее; следовательно, его политические представления не имеют никакого основания скрывать исторический факт, который все равно известен всякому, кто им интересуется. Если же он сам не осуждал это действие и не раскаивался в нем, то я спрашиваю себя, какое нравственное право имеет кто-либо ставить свою оценку факта на место оценки того, кто совершил его? Это совершенно то же, что католические похороны Литрэ4, который не в силах был протестовать во имя своих убеждений.
Если же кто из частного разговора знает, что Степняк осуждал Кравчинского в этом деле, пусть заявит это гласно, не отрицая факта, принадлежащего истории, но восстанавливая действительную психологию покойника.
2) 	. Да; это — исторический факт, точно так же, как временное признание терроризма «печальной необходимостью» Исполнительным комитетом есть факт, который могут стирать из истории лишь те, которые, как пресловутый полумошенник иезуит Лорикэ5, пишут историю революций, где Бонапарт — констабль Людовика XVIII. Историк русского движения должен понять это движение «еп Ыое»* — как говорил Клемансо о французской революции — с его энтузиазмом любви к народу в эпоху пропаганды, с его энтузиазмом ненависти к абсолютизму в эпоху Исполнительного комитета. Никто уже не в силах вычеркнуть из этого движения ни босых «московок», проповедующих на фабриках,6 ни Перовскую, дающую платком знать тем, кто ожидал проезда Александра II с бомбами в руках. Осуждать ли или превозносить сам этот факт, считать ли его громадным успехом в борьбе с абсолютизмом, или ошибкою, — все равно: терроризм русских социалистов 1878 и следующих годов был эпизодом их истории.
*В целом (фр-)-
229


От пропаганды к террору
С этой точки зрения вопрос о Кравчинском таков: следует ли признать, что он в 1878 г. был в первых рядах русских революционеров и принадлежал как передовой деятель к тому течению, которое.должно было характеризовать их в это время, точно так же, как в предшествующие годы он был одним из передовых деятелей среди пропагандистов в народе, среди писателей агитационной литературы для народа? Вопрос не о превознесении или осуждении факта с Мезенцовым, а об исключении из картины этого целого исторического движения. Мне кажется чрезвычайно смелым предприятие отрицать эпоху терроризма в русском движении. Если же я был бы личным другом Степняка, я счел бы оскорбительным умалением его исторической роли попытку внушить новому поколению мысль, что этот энергичный человек мог оставаться в стороне от движения, в котором с энтузиазмом участвовали тогда люди гораздо менее энергичные.
Неужели товарищи Степняка считают себя способными скрыть факты истории своим умолчанием? Неужели друзья его намеренно хотят уменьшить его историческую роль?
3) 	. Я буду менее категоричен относительно третьей точки зрения, именно точки зрения тактической, потому что для меня не ясно положение, которое группа товарища Степняка занимает как в английск[ой] среде, где она действует, так [и] в тех, вероятно, существующих кружках ее единомышленников, которые находятся в России.
Может быть, для деятельности Free Russias news* в английской среде полезно, по их мнению, чтобы история русского движения была искажена и роль Кравчинского в прошедшем была умалена. Мне это сомнительно, но для отрицания этого у меня недостает данных. Может быть, их единомышленники в России охотно стирают и забывают старые слова: но ведь у них есть недоброжелатели в лагере консерваторов, есть и несогласные в рядах революционеров. Ни те, ни другие не дозволят этим словам быть забытыми, так как для одних это — удобный...** для других — священный завет прошедшего. Следовательно, и тут едва ли тактика умалчивания целесообразна.
* Новости свободной России (англ.).
**Слово не разобрано. — Сост.
230


Раздел I, № 10
Скажу более. В последние лет 5, насколько известно мне, террористическое течение в России как бы затихло, особенно в подпольной литературе. Но как раз в 1895 г. есть признаки, что это течение в литературе возобновляется. Здесь для меня вопрос вовсе не в том, полезно ли это или вредно ^следует ли противодействовать или поддерживать это течение. Упоминаю об этом лишь с точки зрения полезности тактики замазывать явление прошлой эпохи терроризма, в то самое время, когда, может быть, близкое к этому течение воскресает в России.
Резюмирую предыдущее: ни личная дружба и уважение к покойнику, ни требование исторического понимания прошедшего и роли покойника в этом прошедшем, ни даже целесообразная тактика (по моему мнению) не дозволяют скрыть хотя бы временно — и вообще без вероятности удачи — роль Степняка в деле Мезенцова.
Очень удивляюсь, что до сих пор (10 часов утра 3 января 1896 г.) ни я, ни Рубанович (я его видел третьего дня), не получили еще английской газеты о похоронах Степняка.
Крепко жму Вашу руку
П. Лавров
ГА РФ. Ф. 1762. On. 3. Д. 60.
Л. 27—30 об. Автограф. Черновик.
№ 10
23 сентября 1878 г.
Письмо Г. А. Лопатина1 П. Л. Лаврову о переговорах с представителем газеты «Начало», о деятельности и программе землевольцев
23 сентября2
Вы, конечно, давно уже получили мой ответ на Ваше письмо, посланное через М-me Г.? Получил я и второе Ваше письмо, посланное через М-r П.3 Отвечать на него нечего, так как оно представляет просто сокращенное повторение предыдущего письма. Поэтому пишу самостоятельно.
231


От пропаганды, к террору
Ездил я опять на недельку в Питер. Снова разыскивал вашу приятельницу4 и через школу, и через ее друзей. Оказывается, что она все еще не приехала. Перед отъездом в Новый Вавилон я сделаю новую попытку найти ее. На этот раз надеюсь на успех, так как чтения начались, и ей пора бы вернуться. Говорят, что она сильно дружила с Александрой] Васильевной] В[е]б[ер]5, но в самое последнее время они, кажется, поохла- дели друг к другу. Александра] Васильевна] уехала недавно за границу, говорят, в Италию, говорят, с одним Маком, оставив Макусю отцу, с которым она, говорят, окончательно разошлась. Говорят, что она заработала порядочную сумму на отъезд искусственными цветами. Я склонен думать, что я не совсем верно оценил в прошлый раз публичное отношение к Вам Ваших бывших товарищей (для краткости позвольте мне называть их «классиками»,6 в отличие от всех других кружков, которые я называю «романтиками»).7 Спор, при котором я присутствовал прошлый раз, происходил (в отсутствие Кбслцаов) между некими Ппмутвтмлр и Осфлсслкпэ, с одной стороны, и Гскдтеереюмы, с другой. Но первый представляет нового и, кажется, второстепенного члена кружка у классиков, притом он же человек хитрый, вкрадчивый, неоткровенный и неискренний. А второй просто пристанодержатель, не принадлежащий ни к какому кружку, склоняющийся по убеждениям к классикам, но водящийся с романтиками. (Не удивляйтесь!) Третий же, как Вам известно, водится с романтиками, но не представляет полноправного члена кружка (от чего он постоянно уклоняется сам) и имеет самые смутные представления о программе, изданиях^ внутренней жизни и истории кружка классиков. Был тут еще юноша, Мптел. Но это совсем юнец, не завербованный вполне никем и мкло знакомый с внутренними делами и отношениями кружков. Но в этот приезд я попал случайно на сборище классиков, где застал Кбслцаов, — Нчлфчнч, Дсккт, Бфгртвб* и двух солидных, но неизвестных мне господ (нас не представляли друг другу). Попал я также и на небольшое собрание романтиков, где видел Днкхфиф, Циф- гэ, Птрписжа, Твдпиов, Тирпдфоуя,9 кроме хозяев, супругов Гскдшеереюхы. И в том, и в другом случае публике отлично было известно о полном разрыве между Вами и классиками. Насколько я мог заметить, классики выражаются при расспросах об этом разрыве решительно, но сухо, не пускаясь в подробности.
232


Раздел I, № 10
Главные романтики и вообще все сведущие люди зовут их социал-демократами, а не лавристами. Последнее прозвище держится, по-видимому, лишь в публике, мало посвященной в кружковые дела и отношения. Надо думать, что и последние остатки этого смешения исчезнут нынешней осенью и зимой, после митингов молодежи и взаимных публичных прений между представителями различных кружков.
Говоря о классиках, забыл сказать, что Алжирский Дей (Гсрфх) тоже в Питере. Его жена — (Попергушка) выдержала экзамен и поступила в академию. Как-то встретил я на улице Оврзтвтмцй} она, кажется, совсем отстала от нынешних людей движения, что можно было, впрочем, предвидеть уже из ее известного письма, дышащего таким неподдельным разочарованием.
Видел я и Вашего Фжжефогв, Говорю: «Я пришел по поручению одного Вашего парижского знакомого, который живет там-то. Вы обещали писать ему и посылать кое-что. Не получая ничего, он просил меня справиться мимоездом, живы ли Вы». Он отвечал: «Я не хотел писать, пока не выяснится хорошенько дело. Надо Вам сказать, что Colonel10 предлагал нам свое сотрудничество. Но теперь наша программа несколько изменилась, и мы не уверены, что он найдет ее вполне подходящей для себя. Мы можем и теперь принимать его статьи или печатать их отдельно, но, конечно, не так, как они будут писаны, а с изменениями. Я сказал на это: «Насколько я знаю, Ваши предлагали ему сотрудничество, а не он им; данного случая я хорошенько не знаю, но думаю, что и тут было то же; что же касается до возможности его сотрудничества на высказанных Вами условиях, то в качестве его старинного приятеля могу уверить Вас, что он никогда не согласится подвергать свои труды Вашей цензуре и редакции. Кстати, в какую же сторону Вы изменили свою программу: направо или налево? Какая же она у Вас теперь?» Он наклонился вперед и таинственно прошептал: «бунтарская». — «Помилуйте! С 1 октября выходит бунтарский орган „Земля и Воля"} значит, Вы будете конкурировать с ним?» — «Нет, мы сливаемся». Я ушел. Сначала я думал, что он врет.11 Но потом я узнал, что бывшие народники (главным образом, конечно, Кл[е]м[енц] и Кр[а]в[чин- ский] примкнули к бунтарям и, в частности, к террористам} в то же время они вступили в переговоры с начальниками и 233


От пропаганды к террору
соблазнили их; таким образом, теперь обе типографии слились в одну.12 Вам, конечно, уже известно, что С-П[етер]б[ург]ская типография выпустила уже 25 различных изданий.13 На обложке последнего она заявила об издании с 1 октября «Земли и Воли».14 «Подписка принимается в местах и у лиц, публике известных».
Слыхали ли Вы, что в Варшаве было пропасть арестов? Последние аресты были даже очень недавно, а именно недели две тому назад. Возможно, что Ваш приятель тоже влопался, хотя мне сдается, что он слишком хитер и осторожен для этого.15
Любопытно, что, несмотря на многочисленность арестов и высылок в Питере, до сих пор не взято ни одного человека, хотя бы косвенно прикосновенного к делу об убийстве Мезенцова. Я знаю это из верных рук. Все газетные разоблачения и известия — чистые пуфы. Вы помните, конечно, что, по газетам, убийца был схвачен, когда он собирался перейти границу? Что же оказалось? Один еврейчик влюбился без памяти в одну барышню (чуть ли тоже не еврейку). Родители не соглашались на брак. Молодые люди решились бежать за границу и обвенчаться там. Барышне удалось благополучно перебраться через кордон. Но юноша был схвачен во время приготовлений. Его заковали в кандалы и под сильным конвоем доставили в Питер. Он откровенно рассказал, в чем дело. Справки подтвердили каждое его слово. Начальство было так сконфужено, что выдало ему заграничный пасс и небольшую сумму на дорогу.
Вы помните также окровавленный кинжал, найденный в Лесном? Действительно, при обыске у одного студента был найден большой нож, вроде мясницкого, запачканный кровью. Молодца схватили. Но строжайшее следствие показало, что он рубил себе этим ножом котлеты. Этот эксперимент был повторен им и в III отделении. Его выслали.
Открытие лошади тоже сказка; хотя, увлекшись в сторону, я позабыл спросить, в чем состояло тут qui pro quo.* Хотя я и не спрашивал, но я почти убежден, что это был тот же самый конь, что увез в Питере князя Скоробрешку,16 а в Москве того рабочего, что убил шпиона, а после отбился с помощью табаку от конвоя. Вы его знаете или знавали.
* Путаница (лат.).
234


Раздел I, № 10
Дейч гуляет на воле; но это не его дела, ибо он был освобожден вместе с Стефановичем и Быховским* одним товарищем, поступившим в тюремные надзиратели,17 несколькими днями позже убийства Гейкинга.18
О дальнейших планах террористов и их друзей я не могу сказать ничего определительного; последние не чинятся и не гримасничают со мной, но мне было неловко предлагать им нескромные вопросы касательно разных частностей, после того как я уклонился от приглашения вступить в их компанию, да еще немедленно.
В общем же ясно одно: весь этот народ инстинктивно и бессознательно вступил на чисто политическую почву; но у них недостает или ума, или мужества, чтобы открыто признать это, обставив дело приличными аргументами. Поэтому памфлет, выпущенный ими по случаю смерти Мез[енцова], отличается такой неуклюжестью и таким фальшивым тоном. Он меня ужасно раздосадовал, что я и скажу им при следующей встрече. По-моему, этот памфлет только изгадил, исказил и затушевал то впечатление, которое было произведено на общество самим фактом. Нет надобности говорить, что их литераторы, их porte-paroles** не суть те, которые сделали самые дела...19 Любопытно, вмешаются ли они сами в подобные предприятия сколько-нибудь деятельным образом...
Теперь несколько слов о себе лично. Дело подписано. Остались самые пустые формальности, для которых я вовсе не нужен. Я мог бы, пожалуй, ехать на днях. Но оказывается, что мой Патрон20 собирается вскоре приехать сюда для организации русской части его предприятия, и для меня было бы весьма существенно увидаться с ним здесь и объясниться кое о чем на словах. Я думаю выправить свои бумаги, а затем перееду в Питер и буду ждать его там. Это жданье затянется, вероятно, недели на три. Всего досаднее мне нерешительность и колебания моего партнера, который то говорит, что останется здесь до конца, то собирается домой. А вследствие этого я и не могу решить — уеду ли я жуировать в Питер или останусь киснуть в Москве. Когда приеду в Питер, то постараюсь прислать Вам какой-либо адрес, хотя на один раз, на случай, если Вы * Правильно: Бохановский И. В. — Сост.
** Рупоры, глашатаи (фр.).
235


От пропаганды к террору
пожелаете воспользоваться мною для чего-нибудь существенного для Вас.
Получили ли Вы письмо Z., в котором она благодарила Вас за высылку диплома и послала Вам речь Аксакова,21 за которую он был выслан из Москвы? Не имея ответа, она думает, что ее письмо пропало. А наш курс все падает, да падает полегоньку! Ну, однако, до свиданья! Дружески Вас обнимаю. Поклоны.
Ваш
Ал. Сабанеев
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 283.
Ч. IV. Л. 82-87 об. Автограф.
№ 11
1920-е гг.
С. А. Иванов1
Демонстрация 29 ноября 1878 г.
Подача петиции на имя наследника2
День подачи петиции на имя наследника был назначен на 29 ноября, совпадавший с днем годового акта в Технологическом институте, на котором должен был присутствовать наследник. Было решено, что студенты-медики соберутся к 11-12 часам на площади у Технологического института, где к ним должны были присоединиться технологи, путейцы и студенты Горного института. Поджидали туда и университетских. Впрочем, в университете агитация в пользу демонстрации велась очень вяло и нерешительно, и там ничего не было ни решено, ни организовано.
Утром 29 ноября к 8 часам в помещении студенческой читальни (Медицинской академии) начали собираться студенты — контингент будущей демонстрации. Две комнаты читальни скоро переполнились. Подходившие толпились на Дворе читальни, а затем часть их перебралась в здание Химического института, где открылось как бы филиальное отделение главной сходки. Ожидали только текста петиции, который должны были принести в читальню в 8 часов уже в переписанном виде. Время приближалось, однако, к 9, а текста все не было.
236


Раздел I, № 11
Наконец несколько человек принесли известие, что в предшествующую ночь арестовано 9 человек студентов-медиков, у которых захвачен как черновой, так и беловой текст петиции. Произошло замешательство, но ненадолго. Содержание приготовляемой петиции обсуждалось предварительно не раз на сходках и было известно многим. Сейчас составилось нечто вроде редакционной группы. В полчаса был составлен новый текст, прочитан вслух и одобрен. Нашли переписчика-каллиграфа, который тут же принялся перебелять ее. Содержание в общем было то же, которое передавал Пол[иванов], только в конце были сделаны некоторые прибавления. Говорилось, что благодаря установившейся правительственной системе и частным полицейским мероприятиям звание студента сделалось синонимом вредного и опасного человека, подлежащего постоянному надзору и преследованию, что свободный и часто уже совершеннолетний человек, вступая в число студентов, тем самым фактически теряет многие свои гражданские права и отдается в жертву полицейского произвола, в ограждение от которого студенты и просят о введении некоторых предохранительных мер, как то: о запрещении вмешательства полиции без приглашения самого начальства высших учебных заведений в корпоративно-студенческие дела и в административноучебные конфликты, для разрешения которых в острых случаях имеется суд профессорской корпорации; о запрещении производить аресты студентов без предупреждения учебного начальства соответствующего заведения и без делегата от него и т. д. в этом роде. Нужно сказать, что подлинный текст поданной петиции не попал в революционную печать, а в «Земле и Воле» был напечатан тот предполагаемый проект ее, который был захвачен при аресте вышеупомянутых 9 человек в ночь перед демонстрацией.*
Между тем, пока происходили эти обсуждения и переписка петиции, подоспели новые известия. Явилось несколько технологов с известием, что посещение наследником акта не состоялось (вследствие „того, что план подачи петиции стал *См. «Революционная журналистика 70-х гг.». С. 225-226. Я считаю несомненным, что весь вообще текст в № 2 «Земли и Воли» о студенческих] делах написал Г. В.3 (Примеч. документа. Приписка карандашом. — Сост.)
237


От пропаганды к террору
известен полиции), что подтвердилось из каких-то еще других источников. Это совершенно изменило все дела, и ввиду такого оборота не было цели идти к Технологическому институту. Начались новые обсуждения, что теперь предпринять. Раздалось несколько голосов, что не остается ничего иного как отложить предприятие до какого-нибудь вновь представившегося удобного случая. Но громадное большинство высказалось против этого. Отложить демонстрацию и ждать — особенно ввиду приближающихся рождественских вакаций — было почти равносильно прекращению всего задуманного дела. Было сделано предложение отправиться к Аничкову дворцу — местопребыванию наследника — и там вручить ему петицию через дежурного адъютанта, и как вполне разумное и единственно возможное оно было принято почти единогласно.* Вообще, все это обсуждалось и решалось очень быстро и единодушно.**
Первоначально было предположено двинуться ко дворцу через Петербургскую сторону и Васильевский остров мимо Университета в надежде увлечь и его за собою. Но пришедшие с Васильевского острова сообщили, что у Тучкова моста собраны отряды полиции и поблизости расположены наготове казаки и пехота, очевидно, с целью задержать процессию на мосту. А переезжавшие на Выборгскую [сторону] через Неву узнали от лодочников, что последним отдано полицией приказание не перевозить обратно в город студентов, если они появятся у перевоза большими группами. Троицкий мост был уже разведен на зимний сезон, так что полиция, очевидно, имела в виду блокировать Выборгскую сторону и не выпустить из нее демонстрантов. Оставался только единственный путь в город через Воскресенский понтонный мост, около которого проходившие по нему не заметили никаких особых приготовлений, кроме незначительного, только немного большего против обыкновенного, наряда полиции. Таким образом, выбор пути решился сам * Сноситься через гонцов с другими учебными заведениями было невозможно — это отняло бы слишком много времени. Прикинули приблизительно, какое число комбатантов для демонстрации имеется налицо. Оказалось, человек до 700 — количество довольно внушительное, и потому остановились на том, что можно ограничиться одними своими наличными силами. (Примеч. документа. — Сост.)
**Как это всегда бывает при единомыслии и полноте настроения. (Примеч. документа. — Сост.)
238


Раздел I, № 11
собою: чрез Воскресенский мост (он находился тогда немного выше нынешнего Литейного), по Литейному проспекту и Невскому ко дворцу.
В начале второго или около часу голова процессии двинулась из двора академической читальни. Было решено придать процессии строгий и не слишком вызывающий вид: избегать шума и возгласов, идти не сплошной толпой по улице, а по тротуарам цепью по 3-4 человека в ряд и только в случае нужды сплачиваться в компактную колонну. Как только свернули с Нижегородской улицы на Симбирскую (если не ошибаюсь в названии) и поравнялись с одним трактиром, из дверей его выскочил полицеймейстер, очевидно, устроивший в этом трактире свой наблюдательный пост, вскочил на ожидавшую его пролетку и во весь дух помчался за угол на коротенькую улицу, примыкающую прямо к Воскресенскому мосту. По всей вероятности, в голове у всех или у многих мелькнула одна и та же мысль, потому что раздались единодушные возгласы: прибавить шагу, бегом. Авангард шествия быстро завернул за угол, Воскресенский мост находился всего в шагах 100—150, но подъезжавший уже к нему полицеймейстер, махая руками, громко отдавал какие-то приказания, и на мосту тотчас же закопошились рабочие. Снова раздались голоса: господа, не зевайте, валите во всю, плотной массой, — и сбившееся в толпу шествие понеслось по улице во весь дух. Когда передовые подбежали к берегу, мост уже начали разводить, и первый понтон отошел от берега аршина на полтора, на два. Подбегавшие с разбега перепрыгивали на отводимый понтон, на котором сейчас же оказалось человек 40-50. Полицеймейстер и находившиеся при нем немногие полицейские растерялись. Мостовые рабочие — несколько человек, были оттерты (они, впрочем, и не проявили никакого рвения и сопротивления), понтон был снова причален к берегу, и вся масса демонстрантов перебралась на мост.*
* Не желая прекращать с самого утра сообщение между Выборгской и городом и желая, с другой стороны, запереть на Выборгской возможно большее число студентов, полиция медлила разводить мост, рассчитывая успеть сделать это в самую последнюю минуту, но жестоко промахнулась, погубивши, таким образом, весь план своей кампании. Прозевавшему полицеймейстеру, говорят,' потом жестоко влетело. (Примеч. документа. — Сост.)
239


От пропаганды, к террору
Опомнившийся полицеймейстер бросился вперед и, став с распростертыми руками перед толпой, принялся увещевать и просить: «Господа, воротитесь назад, умоляю вас! Что вы делаете? Вы губите и себя и меня!» Кто-то крикнул ему: «Убирайтесь вы к черту с вашими ламентациями», и толпа двинулась вперед, оставив полицейских позади. Спешили перейти мост, опасаясь, чтобы с другого берега не попытались задержать процессию подобным же образом. Но на той стороне все было тихо, и процессия, выйдя на Литейный, растянулась длинной лентой по правому тротуару. На Литейном были сделаны две нерешительные попытки остановить шествие. В начале его небольшая кучка полицейских безуспешно пыталась уговорами остановить движение: с ними даже почти не препирались, продолжая двигаться далее. В другом месте поперек тротуара выстроился полувзвод солдат с ружьями к ноге, приведенный из находящихся на Литейном казарм. Но передовые, а за ними и вся вереница демонстрантов просто сошли с тротуара на улицу и, обойдя таким образом преграду, снова вступили на тротуар и продолжали движение. Вообще, полиция почти отсутствовала. Все главные силы ее были сосредоточены у Технологического института и у Тучкова моста по предполагаемому пути шествия через Васильевский остров. Литейный же и вообще вся эта часть города оставались с обычным полицейским нарядом в той уверенности, что своевременная разводка Воскресенского моста сделает этот путь недоступным.
Появление процессии на Литейном, конечно, сейчас же вызвало общее внимание и любопытство. По другому тротуару параллельно с ней двигалась, провожая ее, все нараставшая толпа народу. Конки, переполненные любопытными, замедлили движение и, съехавшись в количестве 6-7 вагонов, двигались тоже почти в уровень, как бы сопутствуя шествию. На верху их поместилось, вопреки правилам и обычаю, человек 25 курсисток, посылавших оттуда приветствие студентам. Подходили любопытные с расспросами, в чем дело, куда идут и т. д. Тут сильно сказался недостаток каких-либо прокламаций или отпечатанных экземпляров петиции, потому что последние не были доставлены. Нужно думать, что они и вовсе не были отпечатаны, почему — не знаю; по крайней мере я и после не видал и не слыхал о них. Приходилось ограничиваться устными объяснениями в самой короткой форме. Никаких враждебных 240


Раздел I, № 11
проявлений со стороны толпящейся публики по отношению к демонстрации не было заметно; скорее, в отдельных случаях, высказывалось сочувствие. Тут на Литейном произошел, между прочим, несколько курьезный случай. Ехал навстречу какой-то генерал. Заинтересованный зрелищем, он выскочил из экипажа, подошел к передним рядам и стал расспрашивать, в чем дело, продолжая во время разъяснений подвигаться с колонной вперед, как бы шествуя во главе ее, возбуждая этим еще более любопытство. Среди простой публики стали слышаться толки и пояснения: «С ними и начальство ихнее заодно, сам генерал ведет их». Последний, заметив неловкость своего' положения, поспешил ретироваться, сказав на прощание нечто вроде приветствия приблизительно в такой форме: «Предприятие ваше, конечно, некорректно, но все же это не бог знает какое преступление; желаю вам успеха в вашей просьбе, советую только не нарушать порядка и избегать столкновений с полицией». И сказав подобное приветствие, он укатил восвояси.
Весь .Литейный был пройден затем вполне благополучно. Незаметно даже было присутствие полиции: небольшая группа ее двигалась позади шествия, как бы конвоируя его. Происходило это потому, что полицейское начальство, сознавая тут свою численную слабость и узнав, куда направлялись, спешило предупредить процессию, собрав заблаговременно свои наличные силы к Аничкову дворцу. Постороннюю публику тоже не трогали; не слышно было даже обычных в таких случаях, приглашений не толпиться и разойтись.
Когда подошли к Невскому, слух уже опередил процессию, и весь угол Невского и Литейного оказался запруженным толпою народа. Движение экипажей и конок по Невскому было приостановлено, и на Аничковом мосту встретилась первая, более солидная преграда. Человек 40-50 городовых, собранных наскоро с ближайших постов, выстроились цепью в 2-3 ряда во всю ширину моста, загородив дорогу.
Ввиду этого по рядам процессии стало передаваться назад нечто вроде команды: сплачивайтесь к мосту плотной колонной и по улице напирайте всей массой, чтобы просто прорвать полицейскую цепь, избегая рукопашной схватки. И подобное построение, являющееся, собственно говоря, военным маневром, свершилось очень быстро, как бы само собою. Толпа сплотилась, надвинулась на загораживающую ей путь цепь 241


От пропаганды к террору
полицейских и сразу прорвала ее. Дорога ко дворцу оказалась открытой.
Я не могу ручаться категорически, что тут не было никаких единичных схваток. По крайней мере я сам не видал ничего подобного, и я был в передних рядах; и впоследствии тоже не слыхал о них. Загораживающая цепь была просто прорвана силовым натиском, и полицейские притиснуты к перилам моста. Находившиеся в задних рядах рассказывали потом, что на них, в свою очередь, надвигалась толпа публики, увеличивая, таким образом, силу напора. Вся эта история является интересным примером того, насколько неожиданность может захватить врасплох даже столичную, прекрасно организованную и многочисленную полицию, тем не менее растерявшуюся и допустившую демонстрантов пройти шествием по центральным улицам города и нагрянуть к самому дворцу. Преследуй демонстрация иные цели и будь участники ее достаточно вооружены и подготовлены, они легко могли взять приступом Аничков дворец.
Между тем, как только толпа стала подходить ко дворцу, решетчатые сквозные ворота его захлопнулись и позади во дворе выстроился военный караул, человек 15-20 солдат с ружьями наперевес. Караульный офицер, бледный и взволнованный, обратился с вопросом, что означает подобное появление толпы у ворот дворца. Ему отвечали, что студенты Медико-Хирургической академии желают подать петицию наследнику и потому просят его, офицера, немедленно доложить об этом последнему. Офицер отвечал, что наследника нет дома и потому он просит разойтись и не загораживать доступ ко дворцу. В ответ, что наследник должен в данное время быть во дворце (хотя, собственно никто не знал об этом ничего определенного), он продолжал настаивать на своем и наконец скрылся, пообещав справиться еще раз.
А на Невском толпа публики все увеличивалась, держась, впрочем, несколько вдалеке, преимущественно на противоположном тротуаре. Появился снова караульный офицер, подтверждая опять свои прежние слова и снова прося разойтись. Ему возразили, что если бы наследника и действительно не было дома, во дворце должен находиться один из дежурных адъютантов, который и может выйти для принятия петиции. Офицер снова сбегал во дворец и возвратился с известием, что 242


Раздел I, № 11
и дежурного адъютанта налицо не имеется. Поднялся спор: ему доказывали, что его утверждение ни с чем не сообразно. Раздались насмешливые и негодующие возгласы. Обе стороны начинали горячиться.
Как раз в это время подкатил к воротам на парной пролетке градоначальник, генерал Зуров. Соскочив с экипажа, он подошел к толпе и, вежливо раскланявшись, спросил, в чем дело, что означает подобное сборище у ворот дворца, запрудившее Невский и т. д. Повторился тот же самый «Coloquium», который происходил предварительно с караульным офицером. Зуров подтверждал, что наследника нет дома, и неизвестно, скоро ли он вернется, так что ожидать бесполезно, да он и не может допустить подобного нарушения порядка.
Тут произошел, между прочим, следующий инцидент, который мог, разыграйся он далее, придать совершенно иной характер всему делу. В передних рядах находился один студент (я не знаю, впрочем, наверное был ли то студент: он был не в форме, но лицо его я как будто встречал ранее в Академии), очень возбужденный и взволнованный, продвигавшийся все вперед, и во время препирательства с караульным офицером вытащивший из кармана револьвер. А затем, во время объяснений с Зуровым, он стал протискиваться к нему, весь дрожа и подергиваясь от волнения. Кажется, что и Зуров его заметил. Но его сейчас заслонили и оттеснили подальше в толпу. Раздайся только со стороны его выстрел, в ответ, наверное, последовал бы залп дворцового караула, потому что момент был довольно напряженный, а дальнейшее трудно даже предвидеть. Несомненно, что еще кое у кого из студентов были револьверы, и могла завязаться перепалка. К лучшему или худшему было бы это — не берусь сказать и теперь. Во всяком случае, это не соответствовало бы предположенной цели демонстрации.
Между тем объяснения с Зуровым продолжались, не приводя, однако, ни к чему. Он стоял на своем, соблюдая, однако, в разговоре полнейшую вежливость и даже любезность, избегая даже всякого намека на угрозу. Эта вежливость и мягкость продолжалась бы, конечно, только до поры до времени, пока не собралось бы на месте действия достаточное число полиции. Будь оно налицо, весьма вероятно, что и Зуров заговорил бы иным тоном. Впрочем, Зуров, кажется, вообще не проявлял осо243


От пропаганды к террору
бых талантов «усмирителя». Принадлежа по происхождению к родовой аристократии, он, как говорят, чувствовал себя не по себе при исполнении подобных полицейских обязанностей. Даже на другой день, во время массового ареста в Медицинской академии, когда он и полиция вымещали до известной степени свои неудачи и промахи предшествующего дня, можно было бы ожидать больших безобразий.
Положение участников демонстрации становилось очень неудобным. Что делать далее? Ведь не брать же приступом дворца для того, чтобы разыскать дежурного адъютанта и заставить его принять петицию. А дожидаться далее — значило дать время стянуть полицию и казаков, в результате чего предстояла или рукопашная, или отступление со всяким уроном. Тут как бы на выручку явилось предложение Зурова передать петицию ему, а он обязуется собственноручно вручить ее немедленно наследнику. Ему, однако, указали на неудобство такого исхода ввиду отсутствия для студентов какой-либо гарантии, что обещание это будет выполнено. Зуров отвечал: «Я знаю, что вы относитесь и ко мне как главе петербургской полиции с предубеждением и обычным недоверием. Но я ношу офицерский мундир и даю вам честное слово не градоначальника, а офицера, что самолично вручу вашу петицию по принадлежности; обещаю также, что если вы, передавши ее мне, спокойно разойдетесь, не продолжая дальнейшего демонстративного шествия, против вас не будет предпринято никаких репрессивных мер — никого не тронут, никого не арестуют». Делать больше было нечего, как согласиться на его предложение, что и было сделано после не долгих обсуждений. Зурова заставили еще раз повторить «честное слово офицера», что петицию он сам немедленно передаст наследнику и что никаких дальнейших последствий в виде арестов и т. п. демонстрация за собой не повлечет. Петиция была вручена ему, и затем вся публика стала расходиться небольшими группами в разные стороны. Никого тут, действительно, не тронули, и полиция молчаливо следила за финалом дела. Только шпионы, по всей вероятности, проследили кое за кем, особенно за теми, кто отправились прямо по домам, что и послужило подкладкой для дальнейшего развития истории. Несколько десятков человек, в том числе и я, отправились в университет, чтобы сообщить там о всем случившемся. Лекции в университете уже кончились, но кое- 244


Раздел I, № 11
кто еще оставался в читальне и в лабораториях. Принесенное известие было встречено громким «ура». Начались рассказы и толки, а мы — медики, с гордым видом победителей укоряли университетских за их бездействие и нерешительность.
Скажу еще несколько слов о дальнейшей судьбе нашей петиции, о которой узнали из разных источников, между прочим, со слов Веткина. Совершенно тождественный рассказ я слышал впоследствии от одного студента Б., близкого родственника Зурова.
Заполучив петицию, Зуров тотчас же поскакал с нею в Зимний дворец. Александр II встретил его, как говорят, очень сурово, следующими словами: «Нечего сказать! Хороша твоя полиция и порядки! Студенты беспрепятственно дефилируют демонстративно по главным улицам города, чуть не врываются во дворец, скоро, пожалуй, они прямо сюда ко мне в кабинет заберутся». Зуров принялся оправдываться и хотел вручить петицию самому царю. Но последний спросил, на чье имя она написана, и узнав, что на имя наследника, наотрез отказался* принять ее, заявив, что Зуров может передать ее по надлежащему адресу.
От царя Зуров поскакал с петицией к наследнику, но и тут потерпел афронт. Последний тоже отказался принять ее на том основании, что у него для приема прошений на его имя имеются дежурные адъютанты и от него, градоначальника, он студенческую петицию не примет. Так и осталась у Зурова на руках не принятая царем и наследником петиция, а на офицерской репутации нарушенное честное слово; в перспективе же рисовались царская опала, а чего доброго и отставка. Ввиду последнего он, по всей вероятности, и постарался на другой день восстановить свою полицейскую репутацию и выместить свою неудачу на ее виновниках.4
РНБ АДП. Ф. 1094. On. 2.
Д. 393. Л. 4-18. Машинопись.
* Нужно сказать, что самое обращение с петицией именно к наследнику обусловлено ходившими тогда слухами о контрах и несогласиях, происходивших будто бы в это время между ним и Александром II. Между тем, обращение студентов помимо него к наследнику, по всей вероятности, таки задело его. Выходило, что его как бы уже сдавали в архив за ненадобностью. (Примеч. документа. — Сост.)
245


От пропаганды, к террору
№ 12
18 марта 1879 г.
Письмо С. Г. Ширяева1 П. Л. Лаврову о массовых обысках и арестах в Петербурге в феврале и марте в связи с покушением на шефа жандармов А. Р. Дрентелъна, о провале законсервированной Вольной русской типографии «Земли и Воли»
Петербург 18 м[арта]
Ваше письмо получил после некоторых проволочек. Думал, было, что опять наша переписка прервалась. Спешу послать ответ, чтобы уведомить Вас о перемене адреса; барыня, на имя которой Вы писали, на днях уезжает, пишите теперь на имя Владимира Ивановича Святск[ого], управляющего Товарищества электрического освещения, Обводный канал, 86. Письмо должно быть в особом конверте, вложенном в тот, на котором написан адрес, и на нем надписывать: Петру Георгиевичу.
Новости наши последние знаете, вероятно: г. Дрентельн был счастливее на этот раз Мезенцова и Кропоткина.2 Прилагаю к этому письму прокламацию, выпущенную в самый день попытки.3 Теперь здесь, в Питере, словно чума или нашествие иноплеменников. Аресты, аресты без конца. Берут всякий народ — и нигилистов, и барынь, и литераторов, и офицеров... Был обыск у Михайловского, Щедрина, Лесевича и др. Двоих последних арестовали, Лесевича, впрочем, выпустили уже, говорят.4 Толкуют о введении в Питере осадного положения, причем утверждают, что мера эта будет введена тотчас же по отъезде царя. Хватают всех молодых людей с черненькими усиками и хромых, хотя бы даже без усиков. На днях, говорят, произведены будут поголовные обыски у всех студентов. Дворникам и квартирным хозяевам делаются строжайшие внушения, специальные наказы и пр[очее].
Газеты завопили 14-го, «Голос» божится, что иных способов борьбы против этих «фанатиков» и нет, как «говорить, много говорить» и обещает больше не молчать.5 «Московские ведомости» ехидно подсмеиваются над ними по этому поводу, замечая, что «лучше бы прикусили язык свой эти писаки, обращающие прессу в орудие лжи и разврата».6 «Новое время» очень лирически настроено. Все газеты, очевидно, на конституцию язык облизывают, обещая «искоренить зло». Всего больше 246


Раздел I, № 13
огорчения доставляют, разумеется, самые отчаянные неудачи в розыскании «Вольной петербургской типографии». Ликование третьеотделенцев и газет было несколько преждевременно: в типографии Хана («Петербургские ведомости]») забрали, действительно, печатный станок, принадлежавший какому-то мирному изобретателю или «усовершенствователю».7 Кроме того, у пакгаузного смотрителя арестованы кое-какие типографские принадлежности8 и взят список лиц, арестованных на невинной вечеринке, происходившей на Кронверкском проспекте 24 февраля, — взято здесь было до 50 человек.9 Арестованных в последнее время вообще — масса. Взят, что всего грустнее, Дмитрий Клеменц, как говорит полиция...10
Кстати, Вы не упоминаете: получили ль 4 № и прокламации «Казнь Кропоткина» и «Казнь Рейнштейна»? На днях вышлю «Листок Земли и Воли», а теперь посылаю, кроме прокламации, Прибавление к 4-ому номеру.11
Скоро, вероятно, буду писать опять.
Жму руку Вам.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 568. Л. 14-15. Автограф.
№ 13
Не ранее 1918 — не позднее 1922 гг.
В. К. Иохельсон Далекое прошлое Из воспоминаний старого народовольца1
В Киев я приехал в конце июля 1878 г. Так как никаких школьных документов у меня не было, то, как получившему якобы домашнее воспитание, мне пришлось держать экзамен за четыре класса. Экзамены производились при второй гимназии. При подаче прошения мои бумаги были найдены в порядке. Я был просто счастлив. Я опасался только случайной встречи с кем-нибудь из знавших меня в Вильне. Экзамен происходил 6 августа. Тогда в газетах появились подробности убийства Мезенцова, нахождения пролетки с лошадью и открытии та- терсала, в котором они хранились. Но участники убийства не были известны. Меня все это волновало, и к экзамену я пошел, не думая о том, как себя держать. Кроме меня, к экзамену яви247


От пропаганды к террору
лось десятка два молодых людей, неудачников или тупиц. Мои ответы на первом экзамене по географии, я заметил, вызвали удивление экзаменаторов. Как раз меня спросили о государствах германского союза, о прусских провинциях, и я рассказал то, с чем, может быть, не были знакомы и сами экзаменаторы. Я видел, что они стали перешептываться. После этого я был осторожен по другим предметам. Так, в сочинении по русскому языку я намеренно сделал некоторые ошибки. В числе экзаменовавшихся был Левинский, симпатичный юноша, приехавший из глухой провинции. Я с ним близко сошелся, и он примкнул к движению.
В,1882 г. его судили военным судом. Хотя обвинения против него не были серьезны, но как военного (он тогда был вольноопределяющимся) его осудили на каторгу. Он не выдержал каторжного режима и сошел с ума.
Начальником курсов был геодезист, отставной генерал Монахов, которому я очень понравился. Я стал аккуратно посещать курсы. Чтобы не пользоваться революционными средствами для жизни, я нашел уроки. Я не возобновил всех своих прежних знакомств в Киеве и о своем новом положении я сообщил только некоторым лицам. Я решил два года провести в Киеве конспиративно и иметь сношения только с некоторыми надежными людьми; но у меня не хватило на это выдержки. Предыдущая жизнь, революционные связи, окружающие политические условия и жестокости, которым подвергались арестованные товарищи, не дали мне успокоиться.
В сентябре 1878 г. проездом в Одессу был в Киеве 3[унделе- вич]. Тогда в Одессе сидел арестованный там Д. А. Лизогуб. В начале лета я его видел еще в Петербурге у Грибоедова, как раз перед его отъездом на юг. Я вспоминаю, как он явился в необычном для его демократической наружности костюме, над которым сам смеялся. Он пришел с какого-то приема, где находился в качестве представителя черниговских дворян, и был во фрачной паре и со складным цилиндром в руках. Сидя в тюрьме, он завел нелегальную переписку с Осинским. Судя по ходу следствия, ему грозило лишение прав. Что он может быть казнен за то только, что давал свои средства революции и имел нравственное влияние на окружавших, никто не мог думать. Но и при одном лишении прав его недвижимое имущество, оценивавшееся в несколько сот тысяч рублей и предоставленное 248


Раздел I, № 13
им в распоряжение организации, могло перейти к его братьям. Поэтому необходимо было реализовать его имение до его осуждения. Его управляющий Дриго получил полную доверенность на ликвидацию. Сношения с Дриго, как известно, не оправдавшим впоследствии доверия к нему Лизогуба, вел Осинский. Но необходимо было легальное лицо, которое могло бы совершать юридические акты и которому организация доверяла бы. Для этой цели и приехал Зунделевич. Он просил меня устроить для него такую же приписку к обществу, какую я устроил для себя. На этот раз дело пошло чрезвычайно быстро. В октябре месяце я уже получил для него паспорт на имя лидского мещанина Ильи Вайнера. Под этим именем Зунделевич ездил в Чернигов для переговоров с Дриго и два раза брал в одесском градоначальстве заграничный паспорт для отыскания за границей банкира, который принял бы на себя реализацию имущества Лизогуба при данных условиях.
В течение зимы 1878/9 г. Зунделевич неоднократно приезжал в Киев, где проживал по неделям, и откуда ездил в Чернигов для свиданий с Дриго и в Одессу для нелегальных сношений с арестованным Лизогубом. Уже в свой первый приезд в Киев Зунделевич познакомил меня с Осинским. Свидание происходило в ресторане на Крещатике, за обедом. Присутствовала также С. А. Лешерн, которую я уже знал из Петербурга. После этого свидания у меня завязались сношения со всей бунтарской группой в Киеве. Зунделевич свел меня также с Кажа- новым,* известным в революционных кругах старым пропагандистом в народе. Он, как и жена его Мария Андреевна, были нелегальны и жили как супруги по подложному виду, занимая небольшую конспиративную квартиру на Кузнечной ул. Я не помню теперь девичьей фамилии Кажановой; она бывшая медичка. Это были в высшей степени симпатичные люди и представляли собой типичных опростившихся интеллигентов. Ка- жановы имели двухлетнюю девочку, вели тихий образ жизни, и из революционеров их посещали весьма немногие. Так, например, Гольденберг не знал этой квартиры. Кажановы жили без прислуги, казались образцовой семьей и не возбуждали никаких подозрений. Их квартира служила явочным местом для приезжих и паспортным бюро. Кажановы были более связаны *С. Г. Кожанов. — Сост.
249


От пропаганды к террору
с петербургскими зем левольцами, чем с южными бунтарями, но они были «политиками».2
До приезда Зунделевича я жил на Подоле, на одной квартире с Левинским и Владимиром Серпинским. После знакомства с Кажановым я переехал к ним в качестве комнатного жильца и прожил с ними всю зиму до их отъезда в деревню, кажется, в Могилевскую губ. После выхода в свет первого номера «Земли и Воли», газету эту привез в Киев один из революционных деятелей, которого я встречал в Петербурге и Москве и знал под именем «деда». Он предложил мне взяться за киевскую агентуру по распространению газеты. В течение зимы 1878/9 г. «дед» несколько раз привозил в чемоданах «Землю и Волю» и другие петербургские издания. Я являлся к нему в гостиницу и частями, небольшими пакетами переносил к нам на квартиру. На рождественские праздники я взял из курсов отпуск в Петербург, чтобы самому привезти в Киев очередной номер «Земли и Воли». После проживания по фальшивым паспортам я чувствовал себя с подлинным видом учащегося в полной безопасности. Я, как и раньше, заехал к Короленко и даже прописался у них, как легальный-человек. Они жили тогда на Песках.
На обратном пути в Киев я остановился в Москве. К счастью, Рейнштейн меня не видел, и я благополучно вернулся в Киев. Распространение «Земли и Воли» заставило меня иметь сношение со многими кружками и лицами, и конспиративность, которую я намеревался соблюдать в Киеве, в значительной степени рушилась. Большинство новых знакомых меня, впрочем, считали легальным человеком. Но квартиры нашей не знали даже такие близкие мне товарищи как Левинский и Серпин- ский. Я не помню, вышло ли это случайно или Кажановым оно было известно до найма квартиры, но под нами в подвальной квартире жили два жандармских унтер-офицера с семьями. От этого соседства наша безопасность выиграла. Мы, кроме того, по их сборам знали, когда предстояли ночью обыски. Тогда жандармы уходили вечером вооруженные. Не зная, куда они направлялись, мы все-таки предупреждали об этом нелегальных. Я вспоминаю ночь, когда произошло вооруженное сопротивление на Жилянской улице.3 Жандармы ушли около 11 часов вечера. «Где же сегодня обыск?» — думали мы. У нас ночевал Зунделевич, и мы поздно легли. В 3-м часу ночи тихо 250


Раздел I, № 13
постучала к нам в окно сестра Марии Павловны Ковалевской, Лидия Павловна. Мы ее впустили, не засветив огня. Взволнованная, она сообщила о вооруженном сопротивлении и об обстреле квартиры на Жилянской улице. Но она еще не знала о количестве раненых и есть ли убитые. Несколько позже пришел кто-то другой, кажется, Зубковский с более подробными сообщениями. Он прибавил, что Дическуло спасся бегством, несмотря на то, что он страдал пороком сердца. Мы не ложились уже до утра, когда вернулся домой один из наших жандармов, другой, раненый, как мы потом узнали от дворника, оставлен был в лазарете. Из лиц, арестованных на Жилянской улице, Наташа Армфельд, которую я знал еще в Москве, приехала в Киев за три дня до вооруженного сопротивления, и явилась на нашу квартиру. Накануне ее ареста я еще занес ей на Жилянскую улицу новый вид.*
К весне, когда Зунделевич из Одессы поехал за границу, вместо него приехал в Киев, для сношений с Дриго, Александр Дмитриевич] Михайлов. К весне происходили совместные с земцами собрания, на которых Кажанов присутствовал как представитель «Земли и Воли». Кроме киевских и черниговских земцев, я помню, были еще некоторые приезжие лица, в том числе графиня Панина.
В начале лета Кажановы уехали из Киева. Я переселился в отдельную комнату. Начались процессы в Военно-окружном суде сначала Осинского,4 а потом жилянцев.5 Город принял вид вооруженного лагеря. Везде разъезжали и ходили конные и пешие патрули. Обвиняемых возили в суд под эскортом сотни казаков. Здание Военно-окружного суда было оцеплено пехотой. Арестовывали людей за малейшее слово и ссылали на север или Сибирь по указанию полиции. Обыватель был придавлен. Но репрессии, суды и казни не напугали революционеров. Они, наоборот, вызвали подъем духа, сознание силы и готовность к дальнейшим борьбе и жертвам. Это настроение отразилось и на мне. Намечалась планомерная террористическая борьба. Правда, большинство южных террористов к тому времени уже были арестованы, но к «политикам» примкнули новые люди, как Колоткевич,** Зубковский и Буцинский, * Вид на жительство, паспорт. — Сост.
**Н. Н. Колодкевич. — Сост.
251


От пропаганды к террору
приезжавший часто из Харькова. Лангане, Дическуло и Кац (умерший потом в Румынии) только говорили о том, что необходимо продолжать дело Осинского. На место братьев Иви- чевичей появились другие рабочие террористы. Так, у Гобста (повешенного под именем Федорова) при обыске нашли динамит и мастерскую снарядов для взрывов. Отмечу тут, что живший с ним рабочий Окладский, которого впоследствии судили по «процессу 16» в Петербурге и который потом сделался предателем, тогда во время обыска выскочил в окно и, несмотря на преследование, успел скрыться. Гобст занимал отдельный домик на Подоле, недалеко от моей прежней квартиры, на которой тогда жил Левинский. Окладский прибежал туда, и мы его отправили в Кременчуг. Через 7 или 8 месяцев я с ним встретился в Петербурге.
14 мая 1879 г. пали первые жертвы военных судов в Киеве: повешены были Осинский, Брантнер и Антонов (настоящая его фамилия — Свириденко). Предстоял еще целый ряд процессов. А. Д. Михайлов в это время часто наезжал в Киев. Тогда находился в Киеве Кобылянский и скрывался Гольденберг. Оба они у меня часто ночевали. Гольденберг через меня сносился со своими сестрами. Власти, конечно, тогда не знали о его участии в убийстве кн. Кропоткина,6 но он окружал себя какой-то таинственностью, внушавшей каждому, что он совершает или совершил что-то важное. Интересно, что Гольденберг, указавший в своем откровенном показании мельчайшие подробности о делах и лицах, с которыми встречался даже случайно, о многих знакомых, в том числе обо мне почему-то умолчал.
Перед судом над жилянцами приехала в Киев мать Наташи Армфельд, Анна Васильевна, с которой я был знаком в Москве. Это была замечательная женщина по уму, силе воли и характеру. Она была очень привязана к своим младшим детям — Николаю и Наташе, вступившим на путь революции. Она, правда, смотрела на их деятельность, как на увлечение молодости, но не мешала им. Она не только относилась терпимо ко всякого рода посетителям ее детей, но между ними у нее были любимцы. Она охотно с ними спорила и журила их. После того как сын ее Николай нажил в заключении болезнь легких, от которой он умер, ее настроение революционизировалось. А тут дочь была арестована при условиях, при которых ей грозила 252


Раздел I, № 13
смертная казнь: известно, что стрельбу в убитого жандарма она взяла на себя.* В Москве я бывал у Армфельдов, и Анна Васильевна относилась ко мне с симпатией, называя меня Володей. Она очень обрадовалась встрече со мной в Киеве. Она возмущалась и ругала власти, к которым ей приходилось обращаться по поводу свиданий с дочерью.
Это была высокая, стройная старуха с красивым, выразительным, но строгим лицом, повелительным грудным голосом, аристократическими манерами. Она легко проникала во всякие сферы. Жандармам и тюремщикам она импонировала своим титулом вдовы высокопревосходительства. Таким образом она добилась свиданий с дочерью не за решеткой, во время которых она ловко передавала и получала записочки, написанные на папиросной бумаге и свернутые в пакетики величиной с мелкую карамель. Записочки, назначенные не для нее лично, она передавала мне. Надо заметить, что кроме этого пути, переписка с арестованными тогда еще велась при посредстве «голубя», как мы называли одного из тюремных надзирателей. Одно время я, по поручению Колодкевича, получал почту от «голубя», свидания с которым происходили на Крещатике.
После суда над жилянцами Анной Васильевной овладела одна мысль — об устройстве дочери бегства. Ей удалось узнать, что осужденные по процессам Осинского и жилянцы будут отправлены на Кару, и притом скоро. Она предлагала доставить нужные средства. Я передал об этом приехавшему в Киев Александру Михайлову, но он был против немедленной попытки. Он посетил со мною Анну Васильевну и доказывал ей, что в Киеве или во время следования по железной дороге нельзя рассчитывать на удачу, но считал возможным организовать бегство во время этапного пути по Сибири или на месте, после прибытия партии на Кару. Для Михайлова, разумеется, вопрос шел не об одной Армфельд.
Несмотря на тревогу, внесенную ужасными событиями, на хлопоты по распространению петербургских изданий и на другие революционные дела, я посещал курсы и готовился к переходным экзаменам и летним геодезическим работам в поле. Но в конце мая наладившиеся было личные планы и казавшееся
* Во время вооруженного сопротивления на Жилянской ул. один жандарм был убит, другой ранен. (Примеч. В. И, Иохелъсона. — Сост.)
253


От пропаганды к террору
прочным легальное положение неожиданно и самым досадным образом рухнули. Вышло так, что круг знакомых среди сочувствующей революции молодежи сделался слишком обширным. Многие знали фамилию, под которой я легализировался, не подозревая, конечно, что она не настоящая. В числе лиц, с которыми я иной раз встречался, был некто Сомов, сын богатой помещицы, готовившийся в какое-то учебное заведение. Он казался очень преданным революции, исполнял поручения, распространял издания, собирал средства и т. д. Но он производил впечатление эксцентричного юноши. Он получал между прочим издания не непосредственно от меня, а через сестер Гольденберга. Вдруг он был арестован на вокзале, когда собирался с матерью ехать в свое имение. В Киеве господствовал полицейский террор. Следили положительно за всеми. На вокзале обыскивали всех отъезжающих и приезжающих, казавшихся жандармам почему-либо подозрительными. Его тоже обыскали на вокзале, и нашли при нем какое-то подпольное издание и кинжал. При тогдашней тенденции революционеров оказывать сопротивление при аресте, наличность оружия считалась особо компрометирующей, и за Сомова взялись. Но через несколько дней он был отдан на попечение матери. Как потом выяснилось, на требование жандармов указать лицо, от которого он получил найденные у него вещи, он назвал меня. Было предписано меня арестовать. По-видимому, о местожительстве справлялись на курсах, где имелся мой старый адрес, и с обыском направились на квартиру Левинского. Последний заявил, что не знает, где я живу. На следующий день утром он рано пришел на курсы, чтобы меня предупредить о ночном визите, как только я явлюсь на курсы. Не зная еще в чем дело, я поспешил домой, чтобы прежде всего удалить все нелегальные вещи: издания, паспортное бюро, переписка с тюрьмой, оружие и др. вещи, и в коридоре столкнулся с местным приставом, встретившим меня вопросом:
— Скажите, где я могу видеть г. Голдовского?
— Да он в чертежной, где генерал Монахов, нашелся я ответить и поторопился выйти на улицу.
А на улице у входа на курсы находились филеры, а на противоположной стороне стояли полицейские. Меня, однако, никто не остановил. Я жил в Липках, аристократической части города. Завернув беспрепятственно за угол, я взял извозчика 254


Раздел I, № 13
на Крещатик и убедившись что за мной не следят, поднялся в верхнюю часть города. Доставив в безопасное место все, что у меня было, я вечером постарался увидеть А. Д. Михайлова. Он накануне вернулся из своей последней поездки в Чернигов, где он чуть не попался в ловушку, устроенную жандармами, благодаря предательству Дриго. Он спасся благодаря своей наблюдательности. Михайлов был против того, чтобы я вернулся на свою квартиру, как я было думал. Он пригласил меня в Петербург, куда он меня еще раньше звал, и где люди, как он говорил, так нужны.
— И хорошо, что так вышло, — сказал он,— теперь ты свободен. Чтобы иметь возможность работать в народе, необходимо раньше побороть центр.
Так я вторично сделался нелегальным. Для моих стремлений это было большим крушением, чем бегство из Вильны. После этого мне никогда уже не привелось работать в народе, прибавлю — в русском народе, ибо впоследствии я провел много, много лет, — сначала как ссыльный, потом добровольно, — среди инородцев Восточной Сибири, а ведь инородцы составляют часть народной массы, правда, незначительную, но наиболее нуждающуюся в изучении, помощи и поддержке.
Через несколько дней, проведенных еще в Киеве, я поехал с поручениями в Петербург. Я не помню теперь всех поручений, но помню, что в их числе была доставка редакции «Листка Земли и Воли» письма Осинского, написанного перед казнью.7 Помню также, что виделся с Н. А. Морозовым и что издания и прокламации я получил прямо из типографии, хозяйкой которой была Крылова. По дороге на юг я остановился в Москве, где посетил А. В. Армфельд. Почти одновременно с моим провалом в Киеве осужденные на каторгу по процессам Осинского и жилянцев были увезены на Кару. Но женщин по дороге задержали в Москве, где они пробыли в женской тюрьме вплоть до осени. А. В. снова возбудила вопрос об устройстве бегства. Когда я приехал в Одессу, я сообщил об этом Михайлову, и он по дороге в Петербург осматривал в Москве женскую тюрьму. Вопрос шел об устройстве подкопа. Но Михайлов снова нашел, что лучше отложить до Сибири. По-видимому, это предприятие не было совместимо с подготовлениями к подкопу для покушения на царя.
Из Москвы я поехал в Киев и Одессу. Когда я оставлял Киев, мне передана была просьба заехать в Кременчуг по экстренному 255


От пропаганды к террору
делу. Я поехал туда, хотя остановка для меня в Кременчуге была весьма неудобна, в особенности с таким рискованным багажом, как «Листок Земли и Воли» и прокламации Исполнительного комитета. Оказалось, что независимо друг от друга там скрывались технолог И. И. Басов и Серпинский, старший брат моего киевского приятеля Владимира Серпинского. Я забыл его имя. Обоим, Басову и Серпинскому, в случае ареста грозила в тогдашних условиях военной юстиции смертная казнь, а дальнейшее их пребывание в Кременчуге было рискованно. Они оба рассчитывали, что я смогу их переправить за границу. Басов обвинялся в организации неудавшегося, вследствие предательства, ограбления почты в Житомире. Серпинский находился в более трагическом положений. Он был дружен и жил в Москве в одной квартире с провокатором Рейнштейном. Скрывшись после его убийства, он был обвинен полицией в участии в этом деле. На самом деле он ничего о нем не знал.8 С другой стороны, некоторые москвичи подозревали его в соучастии с Рейнштейном. Разумеется, это был хотя и легкомысленный, но честный и преданный движению человек и прекрасный товарищ. Со времени убийства Рейнштейна Серпинский скрывался в различных местах. Одно время он прятался на заводе, директором которого был его зять, за Киевом. Оттуда он переехал в Кременчуг. Он ужасно нервничал, и мне казалось, что он чувствовал трагизм своего положения. Когда он попал в Женеву, его взял под свое покровительство старый эмигрант, бывший секретарь Бакунина, Н. И. Чуковский. Я встречался в Женеве с Серпинским в 1883-5 гг. Он успел жениться на богатой женщине, жил в роскошной вилле и назывался Дементьевым, опасаясь жить в Швейцарии под собственным именем, т. к. русское правительство, не зная, кто убил Рейнштейна, продолжало считать Серпинского одним из участников убийства. Басов уже был немолодой человек. Он был известен как народник-пропагандист, одно время живший среди штундистов. Выпущенный на свободу после годичного заключения, он присоединился к киевским бунтарям. Он занялся добыванием средств. Имея влияние на рабочих, он организовал ограбление полкового денежного ящика и нападение на отходящую из Житомира в Киев почту.9 Я знаю, что Колодкевич был против этих предприятий, как могущих повлечь за собой человеческие жертвы.
256


Раздел I, № 13
Обстановка, при которой скрывались Басов и Серпинский, была мало конспиративна. Квартиры, в которых их приютили, посещались всякого рода молодежью. При Басове находилась также его жена, сестра каторжанина Дмоховского, что могло облегчить его розыски. Их необходимо было возможно скорее удалить из Кременчуга. К сожалению, я не мог, не снесшись с Зунделевичем, направить их прямо на нашу границу. Я не был знаком с обстановкой там к тому моменту. Поэтому я предложил им продержаться до моего возвращения из Одессы, где я надеялся застать Зунделевича,
В Одессе я застал Михайлова и Зунделевича. Последний собирался за границу. Оказалось, что я хорошо сделал, что не дал явки на северную границу, которую нужно было беречь, тем более, что в Одессе были связи с румынской границей, через которую перед моим приездом прибыл в Одессу из Швейцарии П. Б. Аксельрод. По соглашению с ним решено было, что я направлю Басова и Серпинского в Одессу. Но прошло еще дней 10, прежде чем я оставил Одессу. В Одессе я познакомился с Фроленко, братьями Златопольскими и другими южанами. Это было после неудачи с Херсонским казначейством.10 Я знал, что Зунделевич ездил в Алешки, чтобы оказать содействие лицам, заботившимся о спасении спрятанных там Юрковским денег, и что по дороге туда он уже узнал об открытии их властями. Теперь необходимо было завести сношения, не помню теперь подробностей, с Россиковой, сидевшей в Херсонском замке. Савелий Златопольский меня раз спросил, нет ли у меня в Херсоне знакомых. Я ответил, что там должны быть на каникулах два знакомых питерских студента: Эрдели, сын губернатора, и племянник Р. М. Плехановой, фамилию которого не могу теперь вспомнить. Тогда он мне предложил съездить в Херсон: посмотреть, нельзя ли что-нибудь устроить по сношению с тюрьмой. Я поехал и разыскал только племянника Плехановой. Это был студент Военно-медицинской академии, у которого я часто бывал в Петербурге. Когда я обратился к нему за содействием, он мне рассказал, что для его семьи стирает белье жена тюремного надзирателя, живущего в тюремном замке и наблюдающего за камерами, в которых сидят обвиняемые по херсонскому казначейству. Вступить же с прачкой и ее мужем в какие-либо переговоры он считал для себя рискованным. Но полагал, что кто-нибудь другой, и только 257


От пропаганды к террору
не интеллигент, мог бы завязать с ними знакомство, сначала как заказчик по стирке белья. Я собрал все-таки через прачку сведения об условиях содержания Россиковой и других арестованных и вернулся в Одессу. Там решили командировать в Херсон кого-либо из рабочих. Выбор пал на Павла Левченко, брата Н. В. Левченко* моего товарища по Киеву. Я должен был с ним ехать. Но он оказался неподходящим да этого человеком. На второй день нашего приезда в Херсон, он отправился в тюремный замок к прачке с бельем для стирки и после этого на условленное свидание со мной не явился. Я в тот же день узнал через своего студента, что Левченко был арестован. Встретив у прачки ее мужа, он решил, не поговорив со мною, прямо предложить ему записку для передачи Россиковой. Надзиратель притворно согласился, отнес записку смотрителю и Левченко был там же задержан. Хотя мы остановились в разных гостиницах, но нас могли видеть вместе на улице, когда мы встретились перед его уходом в замок, и я опасался, что меня могут найти, тем более, что пришлось ждать парохода до следующего утра. Я, однако, доехал до Одессы благополучно. Но Левченко больше не увидел свободы. Чтобы добиться от него показаний, его подвергли суровому режиму в тюрьме, где он вскоре сошел с ума.
Из Одессы я отправился в Петербург. По дороге я заехал в Кременчуг, чтобы направить в Одессу Басова и Серпинского. Скоро я узнал, что их благополучно переправили в Румынию. Я остановился также на несколько дней в Москве. Это пребывание в Москве глубоко врезалось мне в память. Там я узнал из газет о казни в Одессе Лизогуба. Значит, месть правительства не ограничивается больше лицами, оказавшими вооруженное сопротивление или совершившими покушение. После этого все средства казались хороши для борьбы с самодержцем и его слугами. Но с другой стороны, надо было быть готовым отдать свою жизнь — вопрос, который каждый должен решить для себя, прежде чем взяться за что-нибудь. Тюрьма и каторга, которых я избег до тех пор благодаря только счастливым
‘Никита Васильевич Левченко был арестован в 1879 г. в Киеве и в 1880 г. военно-окр[ужным] судом осужден на 15 л[ет] каторги (по делу М. Попова), в 1895 г. поселен в Якутской обл. и в 1905 г. вернулся в Европейскую] Россию. (Примеч. В. И. Иохелъсона. — Сост.) 258


Раздел I, № 14
случайностям, меня давно перестали пугать. Теперь, казалось, настал момент, когда надо быть готовым к смерти. Это не легко. Я, помню, провел несколько ночей без сна. Воображение рисовало самые мучительные картины и ощущения. Я, ни с кем не делившись, пережил тяжелую душевную драму, но вышел из нее победителем. Я решил, что готов. Пугали слухи о пытках, но я не хотел им верить. Так мечты о культурной работе в народе разбились о суровую политическую обстановку.
В таком настроении я приехал в Петербург. Встретив А. Д. Михайлова, я заявил ему о своей готовности принять участие в терроре. Я знал о Липецком съезде,11 но не знал, кто именно там участвовал, и не был посвящен и, надо сказать, не интересовался вопросами организации. Я хотел что-нибудь делать. Некоторых поручений я все-таки боялся. Так, я чувствовал, что не мог бы пойти убить Рейнштейна, если б мне поручили. Я об этом думал, но не мог этого сказать Михайлову. Хотя вопрос был не в ответственности, а в характере деяния.
Через день или два после этого разговора я начал работать на динамитном «заводе», примитивно оборудованном <...>*
МПИР. Ф. II. №13 286. Л. 1-13.
Машинопись с авторской правкой
№ 14
Ранее 2 июня 1879 г.
Письмо Д. И. Соловьева1 С. А. Лешерн фон Герцфельдт2 и другим женщинам-революционеркам, заключенным в московскую тюрьму3
Горячий братский привет мой вам, дорогие сестры по духу!4
Привет искренний, ибо прошлое у нас общее, а будущее — оно так темно, что и заседая в сих местах предварительно уже полгода, не теряю надежды «по нынешнему времени» попасть тоже в число «заживо погребенных»5 (помните сие выражение?) Авось, «все там будем». Вам же, Соня, земной поклон,
★Далее следует текст, вошедший в основном в книгу В. И. Иохель- сон «Первые дни Народной воли». Пг., 1922. — Сост.
259


От пропаганды к террору
вашему великому страданию. Много видел я людского горя, шатаясь по Руси и Европе, но никогда не слыхивал ничего подобного вашему глубоко трагическому положению в связи с мученичеством Валериана, (я его знавал, живши с супругом Авер[киевой] в 1877 г.), да и вообще у нас, кажись, много общих знакомых, хотя лично мы не видались. Меня глубоко поразила трагическая судьба мужа и жены, дравшихся за одно дело и приговоренных к казни.6 Такой гармонической пары еще не было на Руси, хотя партия наша и богата героями женщинами (многих я лично знал). Конечно, убийство вашего мужа и других в состоянии только усилить нашу святую ненависть всех честных людей, но сколько мужества и глубокой веры в свое дело должна иметь женщина, перенесшая такую смерть и все-таки не потерявшая бодрости духа, даже когда ее собираются заживо погребать, в виде подачки? Я уже, право, отвык и мысли-то свои выражать по-людски, скажу только, что, очутившись в таком трагическом положении, не упасть духом способны только наши женщины. Вы понимаете, конечно, что я преклоняюсь не пред вами лично, которой я не видал и не увижу, но меня глубоко трогает и радует, что только наше святое дело может породить такое трагическое мужество, что только оно в состоянии вдохнуть в человека ту непоколебимую геройскую твердость духа, которая может переносить такую массу страдания, и не согнуть ее: русская жизнь еще не видала таких явлений. Вот это-то поглощение личного в общем, вот эта-то объективная сторона вашего личного подвига и послужит великим примером для всех мыслящих живых людей и будет ободрять всякого, кто хотя временно усумнится в близости победы. Всякий поймет, что если такие явления стали возможны, то, значит, как кто-то сказал:
Запах розы все слышней, Запах гнили все слабей.
Примите мое горячее приветствие, Соня, вы святая женщина. Появление одной такой женщины удесятеряет мужество сотен мужчин, слабых делает решительными, храбрых — героями. Таково будет влияние вашего подвига на многих, я убежден в этом, — и это вам дает еще силы мужественно переносить те святые страдания, которые Вам предстоят впереди, не вечно, разумеется; основы-то уже подгнили, а запах розы все 260


Раздел I, № 14
сильней, да и кроме того.. .* а затем, сударыни, вот вам для развлечения стишина. Лег, было, я спать, да мало наспал. Теперь поздно или, вернее, уже рано: белеет утро, поэтому пишу экспромтом белыми /или бледными/ стихами:
Мне снилось, что наш старый мир Уж пал в борьбе суровой. И из немых его руин Потом возник мир новый... Никто не раболепствовал, не знал, Что значит тирания и гоненье. Презренья, страха, ненависти, лжи Не выражали взгляды человека, И надпись перед входом в мрачный ад, «Оставь надежду всякую», — казалась Загадкой, непонятной на земле. Не хмурился никто и не дрожал, Безумных приказаний ожидая. Никто врагом не делался другого, Не клеветал на ближнего, не лгал, Не истреблял насмешкою холодной В других любви и светлых упований. Все женщины прекрасными казались, И светлые, как небо, вкруг себя Лучи любви и правды разливали. Мир стал другой, неузнаваем. И кто же дал нам это обновленье? Те люди, что теперь в сырой тюрьме Заживо погребенные, как вы, Святая Соня, под игом власти Всесильного и злобного владыки За счастье человечества страдают...
К сожаленью, не могу петь на мотив «Иду ли я ночью по улице темной», знаю другие мотивы, но предпочитаю Петербург. Телеграф, которым, вероятно, короткое время пользовался и Валериан. Вместе с этим получите записку и моего товарища, знакомого одной из вас даже по почерку. Доверять можете только тому лицу, от которого получите наши две записки; черные усы, небольшой рот, красный платок. Он человек верный
"Далее следует три строки зашифрованного текста. — Сост. 261


От пропаганды к террору
и честный, пользуется некоторой свободой. Он и затеял всю эту музыку, рискуя своей шеей и перспективой кандалов за это. Мы же сидим взаперти очень далеко от вас. «Сапоги»7, может быть, и сможем доставить. Получите и отчет о процессе8 от нашего верного Меркурия. Кстати, читайте внимательнее мои книги, что получаете. Это на будущее время. Получивши их от вас обратно, я сделаю то же. А вообще, язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли, хотя я и не особенно этого держусь, кажись. Ну, да наплевать — всех вас от души обнимаю по-братски.
РГИА, Ф. 1282. On. 1. Д. 330. Л. 173-175. Копия.
№ 15
Не позднее 25 июля 1879 г.
Прокламация Каменец-Подольского народнического кружка
К ОБЩЕСТВУ
Все усиливающийся террор нашего безумного правительства заставляет нас обратиться к твоему, как кажется, еще не совсем выдохшемуся благоразумию, жалкое холопское общество. Неужели в тебе не пробудилась хоть искра сострадания ко всем пытаемым и казнимым. А главное, за что? За то, что глубоко возмущенные безумной тиранией люди захотели освободить тебя от хилого, безумного, истасканного старика, сумевшего истощить неистощимые богатства твоей страны, от «великого царя освободителя-реформатора», уничтожавшего, по справедливому выражению одной французской газеты, левой рукой то, что, под влиянием исторической необходимости, давал правой. Посмотри, чем наградил тебя твой «царь освободитель» за все те холопские адресы, писать которые тебя заставили губернаторы и исправники — вся Россия, истощенная и доведенная до банкротства луккуловской расточительностью бюрократии, пораженная и поражаемая все новыми язвами, должна напречь свои последние силы, чтобы дать усилиться охватившей ее гангрене. Против тебя объявили почти всю Россию на военном положении, против тебя вооружили целую армию 262


Раздел I, № 15
шпионов и жандармов. Твои военные гении, оставшиеся верными жандармскому духу, расправляются с тобою, как с башибузуками, третируя тебя и твои мнения, как ненужную ветошь. В своем неостанавливаемом никем и ничем безумии русское правительство доходит до открытых (а о тайных говорить нечего) казней. Куда же девались все твои громкие речи о свободе, мирном прогрессе, которыми ты так сладко себя убаюкивало.
Опомнись, русское общество, не наше дело удерживать твое безумное правительство в границах благоразумия. На тебе, во сто крат больше, чем на нас, отражается все его безумие. Мы теряем единичных личностей, правда, крайне дорогих для нас, но наше дело не может заглохнуть, оно может только принять более острый характер, как это всегда бывает в таких случаях. Ты же теряешь ту реальную почву, на которой зиждется все твое существование.
Если же ты уже утеряло эту почву, тогда не сетуй на нас, если нам придется обратиться к народу, стихийной силе, в разыгравшихся страстях которого ты неминуемо погибнешь.
Подольская вольная типография.
ГА РФ. Ф. 102. 3 эксп. 1879. Д. 462.
Л. 34-35 об. Жандармская копия.


Раздел II
ОРГАНИЗАЦИЯ «НАРОДНАЯ ВОЛЯ». ТЕРРОР: PRO ЕТ CONTRA
№ 16
Сентябрь — декабрь 1879 г.
Программа Исполнительного комитета «Народной воли»1
ПРОГРАММА ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
А.
По основным своим убеждениям мы — социалисты и народники. Мы убеждены, что только на социалистических началах человечество может воплотить в своей жизни свободу, равенство, братство, обеспечить общее материальное благосостояние и полное, всестороннее развитие личности, а стало быть и прогресс. Мы убеждены, что только народная воля может санкционировать общественные формы, что развитие народа прочно только тогда, когда оно идет самостоятельно и свободно, когда каждая идея, имеющая воплотиться в жизнь, проходит предварительно чрез сознание и волю народа. Народное благо и народная воля — два наши священнейшие и неразрывно связанные принципа.
Б.
1. 	Вглядываясь в обстановку, среди которой приходится жить и действовать народу, мы видим, что народ находится в состоянии полного рабства экономического и политического. Как рабочий, он трудится исключительно для прокормления и содержания паразитных слоев; как гражданин, он лишен всяких прав. Вся русская действительность не только не соответствует его воле, но он даже^не смеет ее высказать и формулировать; он не имеет даже возможности думать о том, что для него 264


Раздел II, № 16
хорошо и что дурно, и самая мысль о какой-то воле народа считается преступлением против существующего порядка. Опутанный со всех сторон, народ доводится до физического вырождения, до отупелости, забитости, нищенства — до рабства во всех отношениях.
2. 	Над закованным в цепи народом мы замечаем облегающие его слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством. Мы замечаем, что это государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу, что оно же составляет единственного политического притеснителя народа, что благодаря ему только могут существовать мелкие хищники. Мы видим, что этот государственно-буржуазный нарост держится исключительно голым насилием: своей военной, полицейской и чиновничьей организацией, совершенно так же, как держались у нас монголы Чингисхана. Мы ёидим совершенное отсутствие народной санкции этой произвольной и насильственной власти, которая силою вводит и удерживает такие государственные и экономические принципы и формы, которые не имеют ничего общего с народными желаниями и идеалами.
3. 	В самом народе мы видим еще живыми, хотя всячески подавляемыми, его старые, традиционные принципы: право народа на землю, общинное и местное самоуправление, зачатки федеративного устройства, свободу совести и слова. Эти принципы получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление, в народном духе, всей нашей истории, если бы только народ получил возможность жить и устраиваться так, как хочет, сообразно со своими собственными наклонностями.
В.
1. 	Поэтому мы полагаем, что, как социалисты и народники, мы должны поставить своей ближайшей задачей снять с народа подавляющий его гнет современного государства, произвести политический переворот с целью передачи власти народу. Этим переворотом мы достигнем, во-1-х, что развитие народа отныне будет идти самостоятельно, согласно его собственной воле и наклонностям, во-2-х, того, что в нашей русской жизни будут признаны и поддержаны многие чисто социалистические принципы, общие нам и народу.
2. 	Мы полагаем, что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, 265


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей. Это, конечно, далеко не идеальная форма проявления народной воли, но единственно в настоящее время возможная на практике, и мы считаем нужным поэтому остановиться на ней.
3. 	Таким образом, наша цель — отнять власть у существующего правительства и передать ее Учредительному собранию, составленному, как сейчас сказано, которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их согласно инструкциям своих избирателей.
Г.
Подчиняясь вполне народной воле, мы тем не менее, как партия, сочтем долгом явиться пред народом со своей программой. Ее мы будем пропагандировать до переворота, ее мы будем рекомендовать во время избирательной агитации, ее будем защищать в Учредительном собрании. Эта программа следующая:
1) 	постоянное народное представительство, составленное, как выше сказано, и имеющее полную власть во всех общегосударственных вопросах;
2) 	широкое областное самоуправление, обеспеченное выборностью всех должностей, самостоятельностью мира и экономической независимостью народа;
3) 	самостоятельность мира как экономической и административной единицы;
4) 	принадлежность земли народу;
5) 	система мер, имеющих передать в руки рабочих все заводы и фабрики;
6) 	полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и избирательной агитации;
7) 	всеобщее избирательное право, без сословных и имущественных ограничений;
8) 	замена постоянной армии территориальной.
Мы будем проводить эту программу и полагаем, что в ней все пункты невозможны один без другого и только в совокупности обеспечивают политическую и экономическую свободу народа и правильное его развитие.
д.
Ввиду изложенных целей деятельность партии располагается в следующих отделах,
266


Раздел II, № 16
1. 	Деятельность пропагаторская и агитационная.
Пропаганда имеет своей целью популяризировать во всех слоях населения идею демократического политического переворота, как средство социальной реформы, а также популяризацию собственной программы, партии. 'Критика существующего строя, изложение и уяснение способов переворота и общественной реформы составляют сущность пропаганды.
Агитация должна стремиться к тому, чтобы со стороны народа и общества заявлялись в наивозможно широких размерах протест против существующего порядка и требование реформ в духе партии, особенно же требование созыва Учредительного собрания. Формами протеста могут быть сходки, демонстрации, петиции, тенденциозные адреса, отказ от уплаты податей и пр.
2. 	Деятельность разрушительная и террористическая.
Террористическая деятельность, состоящая в уничтожении наиболее вредных лиц правительства, в защите партии от шпионства, в наказании наиболее выдающихся случаев насилия и произвола со стороны правительства, администрации и т. п., имеет своей целью подорвать обаяние правительственной силы, давать непрерывное доказательство возможности борьбы против правительства, поднимать таким образом революционный дух народа и веру в успех дела и, наконец, формировать годные к бою силы.
3. 	Организация тайных обществ и сплочение их вокруг одного центра.
Организация мелких тайных обществ со всевозможными революционными целями необходима как для исполнения многочисленных функций партии, так и для политической выработки ее членов. Но эти мелкие организации для более стройного ведения дела, особенно же при организации переворота, необходимо должны группироваться вокруг одного общего центра на началах полного слияния или федерального союза.
4. 	Приобретение влиятельного положения и связей в администрации, войске, обществе и народе.
Для успешного исполнения всех функций партии в высшей степени важно прочное положение в различных слоях населения. По отношению к перевороту особенно важны администрация и войско. Не менее серьезное внимание партия должна обратить на народ. Главная задач партии в народе — подготовить 267


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
его содействие перевороту и возможность успешной борьбы на выборах после переворота, борьбы, имеющей целью проведение чисто народных депутатов. Партия должна приобрести себе сознательных сторонников в выдающейся части крестьянства, должна подготовить себе активное содействие масс в наиболее важных пунктах и среди наиболее восприимчивого населения. Ввиду этого каждый член партии в народе должен стремиться занять такое положение, чтобы иметь возможность защищать крестьянские интересы, помогать их нуждам, приобрести известность честного и благожелательного крестьянству человека и поддерживать в народе репутацию партии, защищать ее идеи и цели.
5. 	Организация и совершение переворота.
Ввиду придавленности народа, ввиду того, что правительство частными усмирениями может очень долго сдерживать общее революционное движение, партия должна взять на себя почин самого переворота, а не дожидаться того момента, когда народ будет в состоянии обойтись без нее. Что касается способов совершение переворота... (эта часть 5-го пункта не подлежит опубликованию).2
6. 	Избирательная агитация при созвании Учредительного собрания.
Каким бы путем ни произошел переворот, как результат самостоятельной революции или при помощи заговора, обязанность партии — способствовать немедленному созыву Учредительного собрания и передаче ему власти Временного правительства, созданного революцией или заговором. При избирательной агитации партия должна всячески бороться против кандидатуры различных кулаков и всеми силами проводить чисто мирских людей.
Е.
Руководящие принципы действий Исполнительного] комитета] определяются отношением лиц и общественных групп к делу революции. Таким образом:
1) 	по отношению к правительству, как врагу, цель оправдывает средства, т. е. всякое средство, ведущее к цели, мы считаем дозволительным;
2) 	все оппозиционные элементы, даже не вошедшие с нами в союз, найдут в нас помощь и защиту;
268


Раздел II, № 17
3) 	лица и общественные группы, стоящие вне нашей борьбы с правительством, признаются нейтральными; их личность и имущество неприкосновенны;
4) 	лица и общественные группы, сознательно и деятельно помогающие правительству в нашей с ним борьбе, как вышедшие из нейтралитета, принимаются за врага.
Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. 1876-1882 гг. М.; Л., 1965. С. 170-174.
№ 17
Весна 1880 г.
Инструкция «Подготовительная работа партии»1
ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ РАБОТА ПАРТИИ
Подготовительная работа партии имеет своею задачею развить количество силы, необходимое для осуществления ее целей.
Цели же эти сводятся прежде всего к созданию в ближайшем будущем такого государственного и общественного строя, при котором воля народа сделалась бы единственным источником закона.* Это ближайшая цель, и лишь по ее достижении станет возможною широкая партионная деятельность, имеющая пропаганду и агитацию своими главными средствами.
Но в стремлении своем к осуществлению этой ближайшей цели партия становится в необходимость сломить ныне существующую правительственную систему. Этим и должна озаботиться партия прежде всего.
*Это выяснение ближайших задач партии является в то же время ответом на вопрос, что собственно означает название, усвоенное организацией («Народная воля»). Само собою разумеется, что члены партии не считают себя выразителями и носителями воли народа, но они борются за такой строй, при котором воля народа должна быть определителем всех общественных норм. Поэтому выражение «Народная воля» является, конечно, самым естественным и удачным девизом этой борьбы. (Примеч. изд[ателей] «Кал[ендаря] ,,Н[ародной] в[оли]“». — Сост.)
269


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
Уничтожение ныне существующей правительственной системы может произойти, конечно, весьма различными путями. Может быть, напр[имер], одряхлевшее правительство, не дожидаясь восстания, решится пойти на самые широкие уступки народу. Это была бы, так сказать, естественная смерть старого порядка, и тогда, очевидно, силы партии пришлось бы направить уже прямо на деятельность в народных массах, оставив в стороне нынешние планы. Может быть также, правительство, не сдаваясь вполне, даст, однако, настолько свободную конституцию, что для партии будет выгоднее отсрочить восстание с тем, чтобы, пользуясь свободой действий, возможно лучше организоваться и укрепиться.
Но все подобные соображения нисколько не отрицают необходимости теперь, в настоящее время, готовиться к восстанию, ибо, во-первых, всякие уступки, мелкие или крупные, мыслимы со стороны правительства только тогда, если оно будет к этому вынуждено*, во-вторых, никаких существенных уступок со стороны правительства может очень легко и не быть (и гораздо вероятнее — не будет); партия же обязана исполнить свои задачи и в этом случае. Поэтому партия должна подготовляться именно к восстанию; если же оно, паче чаяния, окажется излишним, то тем лучше: собранные силы пойдут тогда на мирную работу.
Что касается самого восстания, то для него, по всей вероят^ ности, можно будет выбрать благоприятный момент, когда сами обстоятельства значительно облегчат задачу заговорщиков. Такие благоприятные условия создаются народным бунтом, неудачной войной, государственным банкротством, разными усложнениями европейской политики и пр. Каждым из таких благоприятных стечений обстоятельств партия должна своевременно воспользоваться, но при своей подготовительной работе она не должна на них возлагать всех своих надежд. Партия обязана исполнить свои задачи во что бы то ни стало, а потому свою подготовку должна вести так, чтобы не оказаться ниже роли даже при самых худших, самых трудных условиях.
Такие наиболее неблагоприятные условия представляются именно в том случае, если партии придется самой начинать восстание, а не присоединиться к народному движению, и если притом нет вдобавок никаких экстраординарных благоприятных случайностей, облегчающих первое нападение. К такому-то положению вещей мы и должны быть подготовлены. Партия 270


Раздел II, № 17
должна иметь силы создать сама себе благоприятный момент действия, начать дело и довести его до конца. Искусно выполненная система террористических предприятий, одновременно уничтожающих 10-15 человек — столпов современного правительства, приведет правительство в панику, лишит его единства действий и в то же время возбудит народные массы, т. е. создаст удобный момент для нападения. Пользуясь этим моментом, заранее собранные боевые силы начинают восстание и пытаются овладеть главнейшими правительственными учреждениями. Такое нападение легко может увенчаться успехом, если партия обеспечит себе возможность двинуть на помощь первым застрельщикам сколько-нибудь значительные массы рабочих и пр. Для успеха точно так же необходимо подготовить себе положение в провинциях, достаточно прочное для того, чтобы или поднять их при первом известии о перевороте, или хоть удержать в нейтралитете. Точно так же следует заранее обезопасить восстание от помощи правительству со стороны европейских держав и т. д. и т. д. Вообще подготовительная работа партии должна выполнить все, что необходимо для успеха восстания, начатого партией даже без всяких экстраординарных благоприятных условий, т. е. при таком приблизительном положении, в каком находится Россия в настоящее время.
С этой точки зрения главнейшими задачами нашей подготовительной работы является следующее:
1) 	создание Центральной боевой организации, способной начать восстание;
2) 	создание провинциальной революционной организации, способной поддержать восстание;
3) 	обеспечить восстанию поддержку городских рабочих;
4) 	подготовить возможность привлечения на свою сторону войска или парализования его деятельности;
5) 	заручиться сочувствием и содействием интеллигенции — главного источника сил при подготовительной работе;
6) 	склонить на свою сторону общественное мнение Европы.
А. Центральная организация*
При наших русских условиях, не допускающих открытого партионного действия, Центральная организация не может * Вообще основания, на которых должен быть устроен Центр организации, обозначены в этом параграфе слишком поверхностно. С другой 271


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
быть создана в виде выборного представительства от партии, а должна являться в виде тайного общества.* Это тайное общество, сообразно с предстоящими ему задачами, должно обладать боевым характером. Оно должно распространяться на все пункты, с которых необходимо начать восстание, но нет для него никакой нужды охватывать всю Россию. Наоборот, выгоднее остальной части организоваться в самостоятельные группы,** ибо одно громадное общество слишком трудно законспирировать и охранить от бдительности правительственных агентов. В то же время необходима тесная связь между Центральной и остальными организациями для того, чтобы Центральная организация могла фактически являться выразительницей стремлений всей партии.
Далее, ввиду важной роли, выпадающей на долю Центральной организации, партия должна обеспечить ей достаточное количество средств, высылая годных людей, снабжая материальными средствами и пр. В этом отношении весьма практично стороны, по уставам разных групп видно, что в действительности сложилось не совсем то, что рисует настоящий параграф. В действительности Центр, т. е. Исполнительный] ком[итет], вовсе не имеет территориального характера, который ему в некоторой степени предназначается здесь. По уставам видно, что уже в 1880 же году Центр брал на себя работу не в тех или других местностях, а работу известного рода: именно на его долю в принципе предоставлялось все, что, во-первых, относится к поддержанию единства организации; во-вторых, все, что относится к вооруженной борьбе с правительством. (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
* Центр пополняется по собственному его выбору из среды своих агентов или членов частных (местных и специальных) групп. Это, впрочем, общее правило. «Всякая группа высшего порядка пополняется по собственному выбору на счет групп низшего порядка», — так гласят соответственные §§ уставов всех групп. Правило это установлено ввиду необходимости сохранять в тайне личный состав организации. (Примеч. изд[а- телей] «К[алендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
** Обыкновенно каждая группа самостоятельна в пределах своих местных дел, но в боевом отношении все они безусловно подчинены Центру. Сверх того, Центру принадлежат наблюдение за точным выполнением группами программы, руководство партийной публицистикой, регулирование сношений различных групп между собою и т. д. (Примеч. изд[а- телей] «Щалендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
272


Раздел II, № 17
было бы установить правильные постоянные взносы* со всех членов партии, для того чтобы Центральная организация имела определенный и не подлежащий случайным колебаниям бюджет. Ввиду солидарности целей и необходимости единства Центральная и частные группы должны иметь правильно организованные сношения и получать взаимно сведения об имеющихся налицо средствах и стоящих на очереди намерениях.
Б. Организации специальные и местные
Организации специального** характера, с целями исключительно пропаганды или для каких-либо производств, для добывания средств с целями филантропическими и т. п., могут возникать даже в районе непосредственных действий Центра. Связь всех подобных групп с Центром поддерживается особо назначенными к тому лицами. Что касается форм и целей подобных групп, очевидно, все это определяется ими самими.
Гораздо сложнее вопрос об организациях местных,*** задающихся общереволюционными целями, но ограничивающихся *Мера эта никогда не практиковалась. Сверх того, уставы групп повсюду, если не ошибаемся, приняли совершенно иной принцип, а именно обязательная взаимная помощь между Центром и группами. Центр обязан помогать группам как людьми, так и деньгами, если это нужно. А нужно бывает большею частью в первое время возникновения группы и после сильных погромов. В свою очередь и Центр имеет право требовать помощи у групп, уставы которых и обозначают приблизительно размеры этой помощи (напр[имер], «такая-то часть наличного состава группы и такой-то процент ее доходов»). (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
** В числе специальных групп впоследствии появились боевые, во многом отличающиеся от других. Каждая боевая группа (по уставам) должна составлять небольшой кружок (человек 10), непосредственно и безусловно подчиненный Исполнительному] ком[итету] в направлении своей деятельности, но вполне самостоятельный в исполнении указанных ему дел. Боевая группа должна состоять из товарищей, вполне полагающихся друг на друга, а потому составляется и пополняется самостоятельно; Исполнительному] ком[итету] принадлежит право только не допускать в состав группы тех или других лиц. Во внутренних делах группа решает все общим собранием по большинству голосов; в боевое время группа выбирает из своей среды атамана, который имеет диктаторскую власть. В члены группы принимаются лишь лица, обязующиеся идти на самопожертвование. (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
*.** Организация местных групп впоследствии подробно разработана их уставами. Каждая местная группа имеет свой устав, утверждаемый 273


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
географическими или этнографическими районами действий. Несомненна огромная важность подобных организаций: успех революционного движения вполне зависит от их развития, и в отсутствие их всякие попытки Центральной организации сопряжены с риском. Местные группы только в очень исключительных случаях могут получить значение в смысле почина революции; в большинстве случаев их роль, конечно, сведется к тому, чтобы поддержать начавшееся в центрах движение и не допускать свою местность пойти на помощь правительству. Но в этом смысле их вмешательство определяет весь исход борьбы. При торжестве революции значение местных организаций подымается еще больше. Им придется возбуждать дух масс, им придется главным образом влиять на выборы в Учредительное] собр[ание], формулировать требования крестьянства и пр. Вообще насколько роль разрушительная падает преимущественно на Центральную организацию, настолько же роль созидательная падает на местные организации. Ввиду всего этого местные группы должны заранее заручиться:
а) 	положением в администрации и войске,
б) 	влиянием на крестьянство,
в) 	должны по возможности сходиться с местными либералами и конституционалистами,
г) 	должны запасаться материальными средствами, д) основательно ознакомиться со своей областью.
В достижении этих целей члены партии должны действовать дружно, поддерживая и вытягивая друг друга, замещая своими людьми все выгодные для партии места, заботясь о поддержании репутации и влияния друг на друга.
Приобретение положения в администрации и войске особенно важно для первых моментов движения. Даже самое неполное достижение успеха в этом отношении может в значительной степени помочь делу. Когда при известии о восстании местные власти вздумают помочь правительству, не много Исп[олнительным] комитетом]. Сходные по типу, эти уставы всегда имеют некоторые различия в подробностях, иногда чисто случайные и несущественные, иногда вызываемые местными условиями. В общем, однако, деятельность местных групп всегда складывалась по типу, намеченному в настоящем параграфе. (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] „Народной] в[оли]“». — Сост.)
274


Раздел II, № 17
нужно, чтобы смутить их. Когда губернатор видит колебания среди хотя нескольких своих подчиненных, когда слышит от них указание на опасность связывать свою судьбу с падающим правительством, когда другие члены партии производят демонстрации среди общества, народа, когда среди офицерства и особенно начальников отдельных частей оказываются два- три случая неповиновения — это уже достаточно для того, чтобы губерния осталась в нейтралитете сегодня, а, стало быть, завтра перешла в руки революционеров. Особенно важны в этом случае войска, среди которых необходимо усиленно действовать, приобретая наиболее развитых и честных людей в члены партии и возбуждая в остальных гражданское чувство. Прежде всего следует обратить внимание на офицерство и через них действовать на солдат.
В отношении крестьянства следует занимать места, где возможно близкое соприкосновение с массами, заслуживать их уважение своим поведением, помогать им, защищать их интересы, опираясь на содействие чиновных и влиятельных лиц партии. Не ведя массовой пропаганды, должно, однако, сходиться с лучшими из крестьян, обращая их по возможности в сознательных сторонников партии, знакомя их с ее целями.*
В отношении к либералам следует, не скрывая своего радикализма,** указывать на то, что при современной постановке партионных задач интересы наши и их заставляют совместно действовать против правительства. Изучение губернии должно * Привлечение в организацию отдельных лиц из крестьянства, способных к ней примкнуть, конечно, всегда признавалось очень желательным. Составители «Подготовительной] раб[оты]» лишь косвенно упоминают об этом просто потому, что дело слишком ясно для всех. Но что касается организации в настоящее время в массе крестьянства, то она признавалась в эпоху составления программы совершенной фантазией, и, если не ошибаемся, дальнейшая практика не могла изменить в этом отношении мнений наших социалистов. (Примеч. изд[ателей] «К[ален- даря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
**Т. е. своей социалистической и революционной программы. Как известно, в домашнем жаргоне наших революционеров слово «радикал» сплошь и рядом употребляется в смысле «социалиста-революционера».. Делаем это пояснение для людей, не знакомых близко с русской революционной средой. (Примеч. изд[ателей] «Щалендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
275


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
быть самое основательное: личности начальствующих, влиятельных в обществе, войске, земстве или городских управлениях людей, их взаимные отношения, пререкания и пр. должны быть точно известны; необходимо знать, кто сознательный сторонник правительства, кто простой карьерист, кто сочувствует партии и способен ее поддерживать; необходимо знать количество войск, местонахождение их, а также разных складов и учреждений; необходимо наблюдать за настроением народных масс, знать их ожидания, надежды, неудовольствия и старательно намечать народных вожаков, сходясь с ними возможно теснее. Короче, вся внутренняя жизнь данной области, все ее наличные силы, имеющие политическое значение, должны быть тщательно изучены.
Организация местных групп по необходимости должна приспособляться к общим условиям деятельности в России. В центре каждой местной организации должна стоять крепко сплоченная группа, тайное общество, связанное, с одной стороны, с Центром, с другой — со своими подгруппами. Проповедуя программу действий сообразно с общими планами партии, местная группа должна, однако, держать в секрете частности своих действий, сношений, средств, не допуская втираться в свою среду малоизвестным лицам на том лишь основании, что им вздумалось выдавать себя за людей единомыслящих.
В. Городские рабочие
Городское рабочее население, имеющее особенно важное значение для революции, как по своему положению, так и по относительно большей развитости, должно обратить на себя серьезное внимание партии. Успех первого нападения всецело зависит от поведения рабочих и войска. Если партия заранее заручится такими связями в рабочей среде, чтобы в момент восстания имела возможность закрыть фабрики и заводы, взволновать массы и двинуть их на улицы (с сочувственным, конечно, отношением к восстанию), это уже наполовину обеспечит успех дела. С другой стороны, городские рабочие в силу своего положения явятся представителями чисто народных интересов, и от их более или менее активного отношения к восстанию, к мерам Временного правительства, к самому составлению Временного правительства значительно зависят весь 276


Раздел II, № 17
характер движения и степень полезности революции для народа.*
Поэтому в рабочей среде должна усиленно вестись пропаганда: 1) социалистических идей (чем шире, тем лучше), 2) политического переворота и создания демократического правительства, как первого шага к осуществлению народных требований.
Рядом с пропагандой должна идти организация рабочих масс, имеющая целью сплотить их, развить в них сознание единства и солидарности интересов. Организация рабочих может быть ведена на всякой почве, начиная с артелей, товариществ, кружков саморазвития, стачек и кончая чисто революционными сообществами. Члены партии должны составлять из развитых людей (интеллигенции или рабочих, все равно) кружки последнего рода и рассеивать членов этих кружков по всем фабрикам и заводам для образования групп первого рода, с тем чтобы, во-1-х, повышать постоянно уровень рабочих масс; во-2-х, намечать и присоединять к себе новых личностей из их среды; в-3-х, чтобы при перевороте иметь возможность взволновать самую обширную массу рабочих. Эти революционные кружки должны быть сохранены в глубочайшей тайне от посторонних, но в то же время связаны между собою и [с] Центральной организацией.
Г. Войско
Значение армии при перевороте огромное. Можно сказать, что, имея за себя армию, можно низвергнуть правительство даже без помощи народа, а имея армию против себя, ничего, пожалуй, не достигнешь и с поддержкой народа. При настоящих условиях, однако, пропаганда между солдатами затруднена *Это значение рабочих для самого характера революции впоследствии более подробно развито в «Программе рабочих, членов партии „Народной воли“», составленной С.-Петербургским центральным рабочим кружком по соглашению с Исполнительным] ком[итетом]. В организационном отношении первоначальное воздействие на рабочих лежало на обязанности местных групп, которые должны были иметь «рабочие подгруппы». В С.-Петербурге же был организован Центральный] раб[очий] кружок, непосредственно связанный с Исполнительным] комитетом] и имевший несколько своих подгрупп, разветвленных в массе рабочих. (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] ,,Н[ародной] в[оли]“». — Сост.)
277


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
в такой степени, что на нее едва ли можно возлагать много надежд.*
Гораздо удобней воздействие на офицерство', более развитое, более свободное, оно более доступно влиянию. Между тем в момент переворота, конечно, никто не может склонить солдат на сторону восстания лучше, чем популярный офицер, обращающийся к своим солдатам с соответственными указаниями и предложениями. Наконец, если бы дух роты или батальона не допускал такого обращения, то командир все-таки может повести солдат не туда, куда приказано, может их удержать от пальбы, заставить отступить, деморализовать бесцельными переходами и т. д. Ввиду всего этого офицерство должно быть предметом самого внимательного воздействия. Лучших, наиболее развитых и энергичных следует привлекать как сознательных членов партии. По отношению к массе остальных должно подымать их уровень развития, выяснять им их обязанности к народу, подрывать в их глазах значение правительства и выяснять цели революционеров.
Офицеры — члены партии должны преследовать две главные цели: 1) или выслуживаться, занимать важные места, 2) или обращать все внимание на приобретение популярности между солдатами. Затем, конечно, они должны подымать уровень развития товарищей, а также солдат, причем по отношению к последним могут быть между прочим утилизированы силы первых...2 Наконец, следует употреблять все старания, чтобы стягивать лучшие силы армии в пункты, важные для восстания, и по возможности так, чтобы в отдельных частях все важные места были заняты своими людьми...**
*Как читатели видят, эти слова не отрицают важности пропаганды между солдатами. Практика впоследствии во многих местностях показала, что при потворстве офицеров пропаганда может быть очень успешной. Само собой разумеется, что партия не упускала таких благоприятных случаев. (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
** Вообще деятельность в военной среде впоследствии была гораздо подробнее развита в уставах военных групп, которые, согласно указаниям практики, должны были иметь некоторые отличия от местных.
N. В. Точками здесь обозначен пропуск нескольких слов, касающихся технической стороны воздействия на солдат. Мы не решились опубликовать такие частности, разоблачение которых может мешать действующим в военной среде. (Примеч. изд[ателей] «К[алендаря] „Н[ародной] в[оли]“». — Сост.)
278


Раздел II, № 17
Д. Интеллигенция и молодежь
Интеллигенция и молодежь в частности составляют такие сферы, где каждое честное направление должно только давать о себе знать, чтобы иметь сторонников. Больших комментариев к способам действия в этой среде не требуется. Относительно молодежи — важно поддерживать в ее рядах революционные тенденции, воспитывая молодое поколение в революционном духе и давая деятельность, доступную для его сил и в то же время полезную для дела революции. Так, учащаяся молодежь может поддерживать в своей среде дух солидарности, стойкость в борьбе и гражданское мужество, добиваясь расширения студенческих прав; может вести пропаганду среди рабочих, помогать распространению революционных изданий и т. д.*
Е. Европа
По отношению к Европе политика партии должна стремиться к тому, чтобы обеспечить русской революции сочувствие народов. Правительства, с их изменчивой политикой, с их дипломатическими интересами, не могут быть сколько-нибудь прочными союзниками для нас. Не могут они быть и особенно опасными, если мы заручимся симпатиями общественного мнения Европы. Могущество этой силы мы видели недавно на примере Гартмана.3
Для достижения этой цели партия должна знакомить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для самой европейской цивилизации, с истинными целями партии, со значением нашего революционного движения, как выражения всенародного протеста. Факты революционной борьбы, деятельность и цели партии, мероприятия русского правительства, его отношение к народу — если Европа будет все это знать без искажений, то ее сочувствие нам обеспечено. В этих видах * Впоследствии были составлены более подробные указания тех услуг революционному делу, которые может оказывать учащаяся молодежь (см. так наз[ываемую] «Инструкцию», гектографированное издание, кажется 1881 г.). В организационном отношении партия действовала на молодежь посредством студенческих подгрупп, бывших при каждой местной группе. В С.-Петербурге же с 1880 г. организована особая Центральная студенческая группа, заявившая себя деятельным участием во всех студенческих волнениях (см., между прочим, выпущенные ею прокламации). (Примеч. изд[ателей] «Щалендаря] „Щародной] в[оли]“». — Сост.)
279


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
необходимо организовать снабжение европейской прессы всякого такого рода сведениями. Лица, проживающие за границей, должны и лично действовать в том же духе на митингах, общественных собраниях, читая лекции о России, и т. п. В случаях, подобных гартмановскому, необходимо вести оживленную агитацию, пользуясь моментом, когда внимание общества обращено на русские дела.
Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. 1876-1882 гг. М.; Л., 1965. С. 175-183.
№ 18
1932-1934 гг.
Размышления перед старинными письмами Николая Морозова1
Написаны в 1934 году
Позавчера пришел ко мне С. Н. Валк2 и принес мне копии семидесяти писем, казавшихся ему интересными. Это были письма ко мне и от меня во время моего пребывания в эмиграции, в Женеве в 1880 году. Ольга Любатович3 переслала их в Париж П. Л. Лаврову перед своим отъездом в Россию из Женевы в феврале или марте 1881 года. В это время я был уже арестован на прусской границе (27 февраля 1881 года)*, и она, получив известие об этом, тоже поехала в Россию для того, чтобы освободить меня или погибнуть вместе со мной.
Но ей суждено было только последнее.
Я посвятил весь вчерашний вечер чтению этих давно забытых писем, и наступившая ночь навеяла на меня целый рой воспоминаний, которые я хочу записать теперь, когда еще не прошло первое впечатление.
Я чувствую, что если пропущу несколько дней, то исчезнет первоначальная яркость воспоминания, и, занявшись другими делами, я уже не возвращусь никогда к этому предмету. Кроме того, мне кажется, что эта моя экскурсия в давно минувшие * Н. А. Морозов был арестован 28 января 1881 г. — Сост.
280


Раздел II, № 18
дни может быть небезынтересна с психологической точки зрения.
Этот случайный архив, попавший мне через полвека, более чем что-нибудь другое подтверждает мое давнишнее мнение о том, что наши позднейшие представления о прошлых днях и даже о себе односторонне субъективны, или, выражаясь психологическим языком, апперцептивны.
Уже давно установлено экспериментально, что впечатления слушающего никогда не бывают тождественны с впечатлениями рассказывающего, и потому всякий исторический рассказ, перейдя по очереди через несколько рассказчиков, изменяется до неузнаваемости. Но и этого мало: даже воспоминания того же самого лица о своей прошлой жизни меняются, и через несколько десятков лет он совершенно искренне будет сообщать о своих собственных переживаниях совершенно так, как будто получил их из третьих рук.
И это совершенно неизбежно: никакой человеческий ум не может охватить сразу же все события не только чужой, но даже и своей собственной жизни. Даже впечатления той же самой минуты у нас не всесторонни.
Я много раз делал над собою такой опыт. Выхожу на открытое место и смотрю на разнообразные облака, особенно после заката солнца, когда на западе их клочья горят всевозможными оттенками белого, красного, алого и желтого цветов, а на восточном сегменте уже господствуют темно-голубоватые оттенки ночи. Я смотрю сначала на фигуры западных облаков, и мне кажется, что я их буду помнить всю жизнь. Я их ясно вижу, даже закрыв на минуту свои глаза. Но вот я поворачиваюсь лицом к востоку, и в тот момент, когда я пригляделся к другим очертаниям тамошних потемневших облаков, прежнее оказывается уже вытеснившимися, и, закрыв глаза, я вос- становляю в своем воображении только те, которые видел последний раз.
Такова и вся наша жизнь с ее ежедневными разнообразными впечатлениями, меняющимися, как облака.
Долго и ин[огда] на всю жизнь неизменными остаются первые впечатления какой-либо новой полосы нашей жизни или выходящие из ряда события, да еще в одиночном заточении, когда все внешние впечатления исчезают, тогда воображение начинает работать в области прошлого, и из мглы забвения 281


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
одна за другою выплывают детали прежней жизни, которые иначе никогда не пришли бы в голову.
Так, только благодаря годичному заточению в Динабургской крепости, которому я подвергся через 7 лет после освобождения из Шлиссельбургской крепости, я смог написать четыре тома «Повестей моей жизни»,4 которые иначе никогда не вышли бы в свет.* Точно так же и то, что я напишу теперь, осталось бы навсегда в темном подвале моей памяти, в котором ничего уже более не видно, если бы доставленные мне С. Н. Валком письма не бросили в него, как лампочка, на несколько часов лучи неожиданного света, и, осветив то, что давно минуло, не выявили бы моему сознанию в эту ночь, как химический проявитель на фотографической пластинке, ряда событий, которые я и спешу записать теперь, так как через день или два мои первые впечатления заменились бы делами настоящего дня, как только что описанные мною вечерние облака при взгляде в другую сторону неба.
Прежде всего мне хочется показать на этих письмах, как трудно историку создавать верную картину прошлого по одним документам, которые, даже и не будучи фальсифицированы в угоду правительствующей партии, всегда бывают лишь случайными, односторонними выдержками из бесконечно более сложных реальных соотношений между соприкасающимися друг с другом и разнообразно живущими людьми. Всякая характеристика их взаимных отношений будет в сущности только характеристикой субъективного отношения к ним самого характеризующего, даже если она опирается на собственные письма действующих лиц друг к другу. Всякое произносимое нами слово и всякая написанная нами строка есть в действительности лишь одностороннее отражение момента и притом не выражает целиком наших настроений. Наши настроения меняются, и остаются навсегда одни наши дела.
Возьмем же сначала факты.
Первый факт. 17-го января ст[арого] ст[иля] 1880 года была арестована в Петербурге типография «Народной воли» со всеми работавшими в ней, и я, фактический редактор этого журнала и руководитель верстки, остался без своего обычного дела, * Первый рассказ о начале «жизни». (Примеч. Н.А. Морозова. — Сост.)
282


Раздел II, № 18
неизвестно на сколько времени. Устроить новую тайную типографию, с новыми кассами и станком и новыми двумя-тремя наборщиками и печатниками, в условиях нашей жизни было немыслимо ранее будущей зимы.
Второй факт. В феврале* я уезжаю в Женеву, тогдашний центр политической эмиграции, вместе с моей первой женой Ольгой Любатович, а в мае у нее родится дочь. Кроме того, я сейчас же оказываюсь одним из основателей «Социально-Революционной Библиотеки» в Женеве.
Итак, дела говорят совершенно ясно: я воспользовался перерывом издательской деятельности в Петербурге и уехал на несколько месяцев за границу, чтоб устроить в безопасном месте сделавшуюся беспомощною Ольгу и будущего ребенка.**
Третий факт. 28 января 1881 года я возвращаюсь в Россию к товарищам из Народной воли, а Ольга с полугодичной дочкой остается в Женеве на попечении наших тамошних друзей, богатых помещиков Арнольди, смотревших на нас, как на героев и все время просивших нас в Женеве отдать им нашу девочку на удочерение и воспитание, так как ей будет [легче] вырасти у них, людей обеспеченных и легальных, чем среди превратностей нашей революционной жизни, и об этом же говорили нам другие друзья — Подолинские, предлагавшие нам то же самое.
Четвертый факт. Меня арестуют на прусской границе, судят как члена Исполнительного комитета «Народной воли» и заточают вместе с другими товарищами на всю жизнь сначала в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, а затем в Шлиссельбургскую крепость. Узнав о моем аресте, Ольга * 5-го фев[раля] с.г. перешел границу. (Здесь и еще в двух местах — см. с. 290 воспроизведены примечания В. Н. Фигнер, сделанные ею на страницах машинописного экземпляра воспоминаний Н. А. Морозова. — Сост.)
** Зачеркнутый текст: Мы уехали туда, потому что нам обоим, разыскиваемым повсюду жандармами, было совершенно невозможно находиться в этот момент в России, и мне ничего не оставалось, как воспользоваться перерывом издательской деятельности в Петербурге, оставившей меня без моего обычного занятия, и уехать на несколько месяцев за границу, чтоб устроить в безопасном месте сделавшуюся беспомощной Ольгу и (зачеркнутое слово не поддается прочтению. — Сост.) [тем] более, что в это время взамен прервавшейся издательской деятельности в России я организовал заграничную литературу.
283


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
отдает нашу дочку на воспитание Подолинской и бросается в Россию, где ее арестуют в октябре 1881 года, а наша дочка через по л года умирает в Монпелье от скарлатины.
Но это лишь фактическая канва, а не узоры, вытканные на ней дневными событиями. И только попавшие в мои руки копии моей старой переписки восстановили в моем уме часть этих узоров, и я чувствую теперь, как снова обнажились в моей душе старые, уже давно зарубцевавшиеся раны от неожиданного напоминания о той борьбе, которую приходилось перенести не одному мне и не одной Ольге, а и многим из моих товарищей, вследствие неизбежно возникавшей у них рано или поздно борьбы между революционным долгом и человеческой природой, прочно выработанной общими биологическими законами.
Условия умственной и общественной жизни семидесятых годов XIX века в России были настолько мрачны, что на победу над царившим тогда деспотизмом и обскурантизмом могли надеяться только очень легкомысленные головы. Все, у кого собственная фантазия не заслоняла реальность, хорошо понимали, что нам предстоит не победа, а гибель, но именно она-то и привлекала нас. Мы все читали о жертвах инквизиции, погибших на кострах за то, что имели смелость не отказаться для спасения своей жизни от своих убеждений. Мы все преклонялись перед погибшими за свободу декабристами, и нам хотелось подражать им и перенести все то, что перенесли они, лишь сделав перед этим все, что можно, для того, чтоб пробудить человеческую мысль в окружавшем нас царстве застоя.
«Семейное счастье не для нас, — думали мы. — Мы должны погибнуть, не зная его».
Еще ранее того, как я встретился с Ольгой, я однажды выразил это настроени[е] в стихотворении:
В поезде
Поезд несется. Пригорки мелькают.
Дальние елки вперед забегают, Ближние быстро назад отстают. Мчатся, вертятся поля и равнины, Снова минувшие детства картины В памяти, словно живые, встают. Сцены забытые счастья былого!
Только лишь вон из-под крова родного
284


Раздел II, № 18
Тотчас я в поле гулять убегал.
Там, под высокой ветвистой рябиной, Что поднималась одна над равниной, Целыми днями порой я мечтал.
Видел тогда я далекие страны.
Греет там солнце, простор океана Искрится, блещет, сверкает волна, И, облита золотыми лучами
В берег песчаный, шумя тростниками, Вьется и плещет, ласкаясь, она.
Там, под защитой безбрежного моря, В знойной тиши, без заботы и горя, Вольные дети природы живут.
Горькая дума их сердца не гложет, Мысль о грядущем их ум не тревожит, Сил их не губит томительный труд.
О, как хотелось мне в край тот укрыться, Ясно душою с природою слиться, Жить без конца в этой чудной дали! Детские годы прошли.
Начал мне грезиться облик неясный Чьей-то души бесконечно прекрасной... Как мне хотелось ее повстречать! К счастью ее все преграды развеять, Жизненный путь ей цветами усеять, Все дорогое ей в жизни отдать.
С ней я в мечтах ничего не боялся, В глубь Ниагары за нею бросался, В высь облаков для нее улетал.
Но заслонили житейские грозы Юности ранней счастливые грезы, Новый, неведомый мир я узнал. Кризис душевный настал...
Стали являться другие картины, В юном уме поднялись исполины Мысли свободной, великой любви. Медленно шли на страданья и муки Светочи братства, герои науки В светлых венцах, обагренных в крови. Властно и громко средь жизни кипучей Начал мне слышаться голос могучий, Звавший защитником родины встать,
285


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
Броситься в мир бескорыстный и чудный, Выйти на подвиг великий и трудный, Счастье и жизнь за свободу отдать. Видел я зданий высоких громады, В улицах дымких огонь, баррикады... Вечное братство людей впереди...
И все сильней в эти юные годы
К гордой республике, к царству свободы Пылкое сердце рвалося в груди...
И все эти стадии душевной эволюции переживали также и мои товарищи по революционной деятельности. Мы заранее обрекали себя на гибель и одиночество.
Но вот в нашей молодой среде оказались и молодые девушки, и «облик души бесконечно прекрасной», рисовавшийся ранее у нас лишь в смутных грезах, начинал проявляться в реальных формах.
Переданное по наследству чувство междуполовой любви привело к тому, что в нашей среде стали появляться парочки влюбленных, которые, с одной стороны, прекрасно понимали, что супружеские отношения привели бы их в безвыходное положение при первом появлении на свет обязанного им своим возникновением беззащитного нового существа, а с другой стороны, — совсем не могли жить отдельно в вечном беспокойстве друг за друга среди окружавших их опасностей. В результате, среди остававшихся еще на легальном положении стали заключаться так называвшиеся фиктивные браки, а среди нелегальных возникло стремление жить вместе под искусственным паспортом мужа и жены, не делаясь такими на самом деле. В своих воспоминаниях мой товарищ по «Большому процессу» 1878 года Сергей Синегуб трогательно, ярко и художественно описал, как, заключив «фиктивный брак» с одной прелестной девушкой, он и она, с самого начала влюбленные друг в друга, живя вместе и иногда в одной комнате, несколько месяцев дичились друг друга. Потом в один прекрасный вечер они не выдержали и, бросившись по поводу чего-то целовать друг друга, невольно превратили свой фиктивный брак в настоящий, позабыв о своей «обреченности на гибель»5. А затем началась и расплата: его арестовали и через четыре года заточения сослали в Сибирь, а у нее родился ребенок, которого она сначала воспитывала у себя, а потом последовала за своим мужем в Сибирь, 286


Раздел II, № 18
отдав с плачем свое дитя на воспитание своим подругам — сестрам Корниловым.
А в тех случаях, когда фиктивный брак, перешедший в действительный, не сопровождался скорым арестом, молодая чета, почувствовавшая себя виновною предстоящим появлением на свет нового живого существа, обыкновенно удалялась от активной заговорщической деятельности и, уехав на лето на родину его или ее, обыкновенно более не возвращалась и переходила в нормальную семейную жизнь и в легальную деятельность.
Благодаря этому, среди революционно активной бессемейной молодежи так и считалось, что тот, у кого явились дети — потерян для революции.
И вот, то, что случилось с Синегубом, произошло и со мною и с Ольгою Любатович. Но только в то время, как наш фиктивный брак, почти через год после своего начала превратился нечаянно в действительный, мы оба уже давно не имели права на существование в императорской России: нас обоих повсюду разыскивали шпионы, чтобы отдать на долгое одиночное заточение или на смертную казнь.
Когда зимою 1879-1880 года Ольга с ужасом призналась мне, что чувствует в себе присутствие живого существа, мне показалось, что это равносильно смертному приговору для нас обоих. Мне было ясно, что наша жизнь должна теперь разорваться на две несоединимые друг с другом части.
Мне не было другого выхода, как отвезти Ольгу за границу, обеспечить там ее существование до устройства ребенка в какую-нибудь нормальную семью, а затем возвратиться и разделить участь своих товарищей. Я хотел сейчас же рассказать все это им, но у большинства молодых, никогда еще не родивших женщин, есть непреодолимое стремление скрывать свое положение до последнего возможного момента от посторонних. А, кроме того, была боязнь, что все подумают, что мы уйдем теперь, как и другие, в семейную жизнь, покинув остальных товарищей, и это было нам до невыносимости больно. Ольга, все еще не представлявшая своей жизни вне революции, решительно запретила мне говорить о своем состоянии кому бы то ни было, иначе она «утопится от стыда». И я не знаю, как мы вышли бы из своего положения, если 617 января 1880 года не была арестована типография «Народной воли», и не прервалась моя редакторская деятельность. Тогда я стал настаивать 287


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
перед товарищами на моей поездке за границу, придумав для этого необходимость организации там эмигрантской литературы в нашем духе и для отпечатанья там на свою личную ответственность некоторых своих статей, не вошедших в «Народную волю» по причине своего большого размера. О «противоречии их содержания с Тихомировскими» статьями не было тогда и речи с большинством товарищей, так как идеологические споры были у меня только с ним одним, а все остальные относились к ним безразлично*, да это и совершенно понятно: практически «Народная воля» исполняла до самого конца своего существования именно мою программу, а не Тихомировскую, с ее народническим «учредительным собранием», которое при тогдашнем низком состоянии общественной жизни только санкционировало бы — как я и возражал ему — самодержавный строй.** Правда, что я не раз говорил Тихомирову: каждая четырнадцатилетняя гимназистка, уже знакомая с политической географией, более способна разобраться в государственных делах, чем сотни тысяч безграмотных или полуграмотных людей, умственный горизонт которых ограничен пределами того, что они могут видеть с колокольни своей приходской церкви. Созывать учредительное собрание в стране, где на одного грамотного еще приходятся десятки неграмотных (как это и было в императорской России семидесятых годов прошлого века), значит только добиться того же, что было при Наполеоне III, который, низвергнув республику, объявил плебисцит и был утвержден всеобщею подачею голосов, чуть не единогласно, в захваченном им императорском звании. «То же, — говорил я, — будет и у нас, и потому, низвергнув императорскую и клерикальную власть, нам нужно на несколько десятков лет установить диктатуру того общественного слоя, который известный радикал 60-х годов Писарев назвал мыслящим пролетариатом, установив при выборах не имущественный, а исключительно образовательный ценз; но на деле, — оканчивал я свою аргументацию, — и об этом нам нельзя мечтать г нам суждено только *В черновом варианте воспоминаний Н.А. Морозова вместо «безразлично» было написано: «А все остальные не считали мою идеологию неподходящей» (Архив СПбИИ РАН. Ф. 297. On. 2. Д. 151. Л. 48 об. — Сост.).
**См. документ №16. — Сост.
288


Раздел II, № 18
расшатать абсолютизм, систематизировав способ Вильгельма Телля6, применимый только по отношению к власти, которая утверждает, что „царствует божью милостью, а не народною волею", и погибнуть ранее победы».
Мне тяжело здесь упоминать о своих разногласиях с Тихомировым, с которым произошла та же самая трагедия любви, как и со мною: и у него родился сын, через год после моей дочери, й он для него тоже уехал за границу, но только возвратился он обратно хуже моего — принеся повинную перед императором. И, кроме того, мне очень больно напоминать здесь о его слабых сторонах, так как он не говорит обо мне дурно в своих воспоминаниях7. И я никогда бы этого не сделал, если б в архиве Лаврова не оказалось его письма ко мне, требующего объяснения. Вот все его строки обо мне в его посмертном «Дневнике».
На странице 78 он рассказывает:
«Устраивать (тайную студенческую) библиотеку в Москве (невидимому, в 1878 году)* поручено было мне (т. е. Тихомирову) и, кажется, еще Гольцеву и Морозову».
На странице 88 мы читаем:
«Среди нескольких десятков человек (создавших в 1878 году „Землю и Волю"), деловую ценность представляли только Перовская, Клеменц, Николай Морозов и я» (т. е. сам Тихомиров).
На странице 96 мы находим:.
«Все (из освобожденных по процессу 193-х), кто сколько-нибудь интересовался делами, знакомились с натансоновцами и более или менее с ними сходились. Таков был и сам Клеменц, и я, и Николай Морозов».
А на странице 100 мы имеем:
«Он (доктор Веймар) не дарил револьвера Соловьеву, стрелявшему из него в 1879 году в императора Александра II. Этот злосчастный револьвер он подарил без всяких мыслей и намерений Кле- менцу, просто по дружбе. Клеменцу он, конечно, тоже не был нужен, и впоследствии Морозов Николай, уезжая в Харьков освобождать
* Здесь и далее курсивом обозначены вставки Н. А. Морозова в текст Л. А. Тихомирова в письма Ф. Н. Фигнер, С. Л. Перовской и в свои собственные письма 1880 года, сделанные им в 1932-1934 гг. — Сост.
289


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
Мышкина и Войнаральского (т. е. отбить их с оружием в руках у жандармов, везших их из Харькова в Чугуевскую тюрьму), выпросил его у Клеменца. Потом этот револьвер от Морозова попал еще к кому-то, и в конце концов к Соловьеву, вероятно через Александра Михайлова» (нет! прямо от меня. — Н. М.).
А на странице 116 он еще говорит:
«Из кружка Перовской, разумеется, ничего не вышло... Несколько человек поживее прямо присоединились к „Земле и Воле“, именно: Клеменц, Николай Морозов и сама Перовская».
Об основании Исполнительного комитета он говорит так: (стр. 120).
«По разгроме (кружка) Осинского (в 1878 г.) в Киеве, некоторые „землевольцы**, бывшие с ним в сношениях, увезли в СПБ печать Исполнительного комитета* социально-революционной партии и действовали его именем, хотя уже никакого комитета не было. Сами же эти лица выхлопотали у „Земли и Воли** разрешение основать „Террористическую подгруппу**, которая должна была подчиняться кружку „Земля и Воля**, но на самом деле брала у „Земли и Воли** (на свои дела) только деньги и делала, что хотела. В эту подгруппу входили несколько новых членов кружка «Земли и Воли», как Александр Михайлов, Николай Морозов и Квятков- ский, а также и несколько не состоявших в «Земле и Воле», как Степан Ширяев и Шмеман.** Полного состава группы я не знаю, потому что в нее не входил и не хотел входить, и даже при всей моей личной дружбе с Александром Михайловым никогда не расспрашивал его о делах террористической группы».***
«Когда я приехал в Петербург, (продолжает он на странице 126) в городе (зимой 1879 года) совсем было мало членов кружка („Земли и Воли**). Помню только: Александр Михайлов, Клеменц, Морозов Николай, Георг Плеханов, Зунделевич, да, кажется, еще был Квятковский. Бух. сидел в (тайной) типографии. Потом, стало * На полях: Его, как [неразборчиво] не было и в самом начале: Осинский предложил эту фикцию своим товарищам-киевлянам. [В. Н. Фигнер].
**На полях: Тут, по-видимому, смешение с группой «Победа или Смерть» в Пб, в которую входили и Квятковский, и А. Михайлов, и Морозов, жившие постоянно в Пб. В. Ф[игнер].8
***Зачеркнутый текст: Тихомиров вообще систематически и очень искусно до самого конца своего пребывания в «Народной воле» сторонился от участия в каких-либо действиях, требовавших применения оружия. Н. М.
290


Раздел II, № 18
быть, прибавился и я... Николай Морозов (стр. 128) оставался прежним мальчишкой, но бредил террором и больше ничем не интересовался. Причислен был и он к редакции (не верно! Причислен был он сам, а я вместе с Клеменцем и Кравчинским был основателем журнала «Земля и Воля», начавшего выходить за полгода до приезда Тихомирова, и до конца был в его редакции. — Н. М.). Но что-то я не помню за это время его писаний.* Знался он больше, как и Клеменс, с «либералами» (т. е. с радикально настроенными людьми из светского общества: писателями, профессорами, адвокатами и т. д. — Н. М.), которые его очень любили. Он был, впрочем, очень мил, добродушен, любил поболтать, так что легко сходился, особенно с барынями, которых любимцем всегда был издавна. Он был, между прочим, очень недурен собою. Для кружка, в сущности, он ничего не делал, хотя по своей несомненной храбрости и молодому задору всегда был готов поставить жизнь на карту, да и связи его с либералами иногда оказывались не бесполезны (от них я черпал все сведения о жизни и действиях наших врагов. — Н. М.)».
«В то время, как я присоединился к „Земле и Воле**, — (продолжает Тихомиров) — внутренние отношения в ней были уже запутаны... Народники допускали только террор аграрный или фабричный. Но среди нас Александр Михайлов, Морозов, Квятков- ский — тянулись к террору политическому. То же и Кравчинский, хотя и убежавший за границу (не верно! Мы сами нарочно выслали его после убийства им шефа жандармов Мезенцова, когда его особенно разыскивали. — Н. М.). Клеменс, как и я, не был террористом в собственном смысле, но все-таки видел в терроре больше толку, чем в «деревенской» деятельности. Он, как и я, хотел революции, в том числе и ниспровержения правительства, не потому, чтобы был конституционалистом, а потому, что рассчитывал, что из революции появится строй более демократический. Не думаю, что Клеменс был особенно определенным социалистом. Я же могу сказать, что и совсем им не был. Лозунг времени был «социализм», но я, в сущности, хотел только материальной обеспеченности народа».
* Редактор «Воспоминаний» Тихомирова прибавляет в примечании:
«Н. А. Морозов действительно немного писал в „Земле и Воле**; зато из его статей главным образом составлялся им же редактировавшийся „Листок Земли и Воли**, издававшийся с марта 1879 г.». А я со своей стороны прибавлю к этому примечанию редактора Тихомировских воспоминаний, что в «Земле и Воле» мною были написаны все хроники революционного движения, все заявления от имени Исполнительного комитета и фельетон: «Попытка вооруженного освобождения Войнаральского». (Примеч. Н. А. Морозова. — Сост.)
291


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
А далее он продолжает (стр. 133):
«Иные взгляды были у Кравчинского и у Морозова. Особенно последний бродил около мыслей, которые впоследствии оформил в брошюре „Террористическая борьба и революция"9. В этой брошюре террор выставляется новой, современной формой революции. Идея анархическая и нелепая. Михайлов же был человек не теории, а чутья. Он был за террор, потому что чувствовал, что кроме его ничто революционное невозможно. Что касается до теории, то он готов был принять любую защиту террора...»*
Так оканчиваются все заметки Тихомирова обо мне. Затем он, — как я уже упомянул, — эмигрировал вместе со своею женою и готовящимся ребенком за границу по тем же причинам, как и я, и лишь раз упоминает обо мне в своем заграничном дневнике — 29 сентября 1887 года, когда я уже 6 лет сидел сначала в Петропавловской, а затем в Шлиссельбургской крепости:
«К характеристике (эмигранта) Турского можно еще прибавить, что он дал Морозову Николаю паспорт для пропуска в Россию (не верно! Не он, а мой друг, студент Женевского университета Локьер, под именем которого я приехал. — Н. М.). И он первый узнал о воспоследовавшем затем аресте Морозова на границе. Клеточников считал Турского шпионом, хотя оговаривался, что не имеет точных данных» (стр. 202).
(Это совсем не правда: Клеточников был арестован 29 января 1881 года,** а я 28 января. Как же он мог говорить с Турским в связи со мною? А помимо связи со мною, Турский не имел никаких сношений с Исполнительным комитетом, так что никто там не стал бы осведомляться о нем. — Н. М.)
Ни единым словом не упоминает Тихомиров в своих подробных воспоминаниях о том, будто я уехал за границу, отколовшись от Исполнительного комитета Народной воли. Почему? Да потому, что этого и не было, так как после моего возвращения из-за границы ясно обнаружилось, что я уезжал туда лишь на время для устройства Ольги и своего ребенка в безопасном месте.
А в первые недели после нашего отъезда было совсем другое. Мы с Ольгой, как набедокурившие дети, никак не хотели * Зачеркнуто: (т. е. в том числе и мою. — Н. М.). — Сост.
**Н. В. Клеточников был арестован 28 января 1881 г. — Сост.
292


Раздел II, № 18
обнаружить правду, и я выдвигал на вид только необходимость для меня съездить на предстоящее лето за границу, чтоб организовать там серьезный журнал в нашем направлении, привлекши в него наиболее видных эмигрантов, и, кроме того, войти в связь с иностранными радикальными газетами и журналами, в которых мы могли бы немедленно публиковать наши воззвания. Тихомирову же, который (как он и выразился в одном из приведенных здесь мест) считал мой способ систематической борьбы с деспотизмом по способу Вильгельма Телля, — способом «анархическим и нелепым», — очень не хотелось, чтобы я получил свободу действовать, и потому он подговаривал товарищей не отпускать меня из Петербурга, говоря, что за границей я не буду считаться с директивами Распорядительной комиссии Исполнительного комитета.
В результате этой скрытой борьбы, продолжавшейся месяца два, и сам я временно стал думать, что и, помимо положения Ольги, я должен уехать за границу для опубликования своих революционных выводов на свою личную ответственность. Так реальные причины нашего поведения, в которых не хочется сознаться, заменяются у нас фантастическими, за которые мы и скрываемся не только от других, но и от себя самих. Постепенно стало вырисовываться и в моем воображении, будто мы с Ольгой уезжаем благодаря вот каким обстоятельствам.
По принятому на Липецком съезде уставу, все члены Исполнительного комитета были равноправны, и каждый имел право знать общее положение дел и перспективы будущей деятельности Народной воли и ее филиальных обществ, и лишь такие частности, как, например, адрес типографии или архива Народной Воли или место временного, очень ответственного предприятия должны оставаться известными лишь тем, которые в нем участвуют.
А в последние два-три месяца моего пребывания в Петербурге, по инициативе Тихомирова в Распорядительной комиссии Исполнительного комитета стали засекречиваться от остальных его членов не обстоятельства места и образа действия начатых новых дел, но и сами дела.
Все это мне, первоначально тоже входившему в Распорядительную комиссию в качестве ее ответственного секретаря и редактора журнала, казалось не по-товарищески. Однажды на 293


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
вопрос одной из наших лучших деятельниц Исполнительного комитета, до которой дошел слух, что у нас есть свой осведомитель в Охранном отделении политического сыска, я должен был ответить, что не имею права об этом говорить (так как дело было засекречено в Распорядительной комиссии). А увидев, как она сконфузилась, услышав такой ответ, и чуть ли не со слезами на глазах замолчала, я пошел к Тихомирову и стал убеждать его оставить засекреченными, как прежде, только имена и адреса, а когда Распорядительная комиссия не согласилась, я просто отошел от нее, а не разошелся с Исполнительным комитетом, как это стал говорить Тихомиров, а только сказал, что устройство $ разделяющее центральный орган Народной воли на генералов (Распорядительная комиссия), штаб-офицеров (членов Исполнительного комитета) и обер-офицеров (агенты), похож на чиновничий и не может возбуждать того энтузиазма в наших товарищах, какой возможен только при равноправии. Теперь я признаюсь, что я тогда поспешно обобщил лишь два-три частных случая, имевшие притом же свое оправдание. И я не написал бы.об этом ни строки, если б такая же фраза не оказалась в одном из доставленных мне вчера писем. Относительно того, как отразилось мое собственное скры- вательство истинной причины своего и Ольгина отъезда за границу в душах некоторых товарищей, хорошо вырисовывается из следующего письма к нам Веры Фигнер, которая тогда была на юге, а, следовательно, и получила известие об этом из третьих РУК.
18/4-80 г.
Ты не поверишь, как было грустно узнать, что вы все удрали за границу. Еще народники так-сяк, но вы! Никакие внутренние несогласия не должны бы подавить в вас товарищества, которое требует, чтобы все были налицо, если борьба еще продолжается. Не хотите ли вы сохранить себя для будущих лучших времен, которые будут куплены ценою крови стольких товарищей? Печальное время приходится переживать, а такое ретирование, как ваше, еще более подбавляют горечи. Если вы — соль — удаляетесь в безопасное Монрепо и занимаетесь не преследуемой агитацией, миритесь с тем, чтобы ваших сподвижников душили, затягивая во все более и более узкую петлю, сидите на швейцарских озерах, — то чего требовать от других, более дюжинных личностей? Если вы нравственно устали и хотите полного отдыха, то другим дозволено просто бояться устать и потому совсем не приставать к делу. Я понимаю, что у вас могли быть натянутые отношения, и даже могу 294


Раздел II, № 18
представить себе невозможность нравственно для вас оставаться в Питере, но ведь Россия велика и обширна, не говоря о том, что я встретила бы вас с удовольствием здесь, вы могли бы основаться в Киеве или Харькове. Словом, для вас было дело, вы были нужны, необходимы, неотложно и безусловно необходимы, и вы оторвались от нас! Ей-богу, наше положение трагично, а отрывание хоть маленькой частицы преступно.
Прочитай и французский текст.*
Я рекомендую «Присяжного», приехавшего в Женеву Романенко тебе и прошу, если он обратится к тебе за чем — исполни, ему нужно, быть может, твое содействие. Скажи ему немедленно, чтоб он Кате не писал ни под каким видом.
Напиши, можно ли по этому адресу послать деньги... (строчка зачеркнута), Святополк** взят: он уже здесь. Как видишь, все убыль, а не прибыль. Еще очень важно знать вам, что (следует шифрованная строка) так что им нельзя пользоваться обратно».
Отсюда видно, как благодаря утайке положения Ольги вся переписка с Верой пошла сразу по кривой линии. А что эта кривизна не была общей, я приведу второе в параллель к этому письмо к нам от Сони Перовской. Первое ее письмо, по-види- мому, не сохранилось. Я нарочно привожу сначала то, что в нем написано было явно, т. е. обычными чернилами, а затем то, что между строк — химическим способом, т. е. то, что было невидимо до проявления химическим путем.
Явный текст. 6 июня 1880 г.
Ну, как вы поживаете, дорогая Леночка, как чувствуете себя на новом месте, хорошо ли уживаетесь со своими новыми хозяевами? Очень меня интересуют все вообще подробности вашего житья за границей, верно, много новых впечатлений и наблюдений? Скучаете ли Вы по России, впрочем, нед[олго]*** уже придется там оставаться. Как рано вы приедете сюда?
Мы живем тут довольно скучненько, на лето большинство знакомых разъехалось, даже на дачах почти никого нет знакомых.
*Т. е. видимый текст, между строками которого было написано это письмо невидимым без проявления слабым раствором железистосинеродистого калия. Но он тут оказался совсем неудобочитаемым, выцвел под влиянием смачивания проявителем с раствором полуторахлористого железа. Можно разобрать только сверху cher ami!, да еще avant. (Примеч. Н. А. Морозова. — Сост.).
** На полях рукописи: Псевдоним Мирского. — Сост.
***В этом месте в оригинале вырван кусочек текста. — Сост.
295


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
Единственное развлечение — катанье на лодках: соберется человека 3-4, и уходим на взморье, там так хорошо — забываешь про город, его духоту и суету.
Пишите, дорогая Леночка, нам побольше, освежите нашу однообразную жизнь своими впечатлениями. Крепко вас обнимаю, наши шлют вам бесчисленные поклоны.
С. П.
А вот и химический текст между строк.
6.V1-(8O)
Дорогие друзья, вернулась в столицу и вот опять принимаюсь вам строчить. Что вы все поделываете и когда собираетесь в наши края? Слыхала я, будто вы думаете сюда перебраться. Приезжайте, а то, право, нехорошо даже так становится, когда подумаешь, что тут и там нужны люди, а между тем люди сидят, бог ведает где.
Вот вам поручения: напишите «доктору», что адрес здешний теперь прислать не в состоянии, а как только найдется, то ему и пошлю, а пока нельзя ли устроить, чтобы он переписывался через вас, и пусть он пришлет сюда скорее свой адрес. Напишите алхимику (шифр) Гартману, что в Лондоне (шифр) эмигрант Дубинский поступил в шпионы и хочет выдать эмигранта Мейзона, у которого в России жена и дети (все это было написано шифром),
У нас тут вышел 1-й номер «Листка Народной воли». Только (далее неразборчиво) скоро его вам перешлем.
Ну, прощайте, дорогие друзья. Это подписывают все наши. Сердечный привет Кате, Сергею и другим, помнящим меня.
Крепко всех обнимаю
Соня.
А вот набросок и моего ответа на письмо Веры Фигнер. Дело в том, что писать слабым раствором железистосинеродистого калия без предварительного черновика невозможно, так как все написанное этим раствором между строк обычного фиктивного письма сейчас же становится невидимым до смачиванья листка слабым раствором полуторохлористого железа. Невидимые буквы моментально превращаются в голубые. Только благодаря этому и сохранились мои ответы на некоторые письма, хотя нельзя быть уверенным, что я в точности следовал этим черновикам. Вышеприведенное письмо Веры, очевидно, меня тогда сильно обидело, и я наговорил ей под первым впечатлением не то, что было на деле, а свалил все на отношения с Тихомировым.
Дорогой друг! Сейчас получил твое письмо и, по правде сказать, был очень удивлен и огорчен им. Ты упрекаешь меня в том, что мы 296


Раздел II, № 18
поехали сюда, когда были нужны для дела, и бросили товарищей. Если бы я так думал, то конечно не уехал бы, и это было бы преступлением ... Но дело в том, что это не так, и у меня были все данные для противоположного заключения^Чем я мог бы быть там поле-, зен? Первое — литературой. Но я писал к каждому номеру «Народной воли» целые вороха статей, и из них с грехом пополам кое-как прошла только одна — по поводу казней (№ 2). Все остальные были признаны Львом (тп. е. Тихомировым) негодными, а я никогда не позволял себе настаивать на своем (тп. е. занимать место своими статьями, устраняя чужие): это была бы безобразная конкуренция. Я написал штук шесть больших статей, т. е. по две к каждому №. А забраковывались эти статьи потому, что я стоял на точке зрения нашей партии, как эта точка зрения установлена на Липецком конгрессе, а не на точке зрения учредительного собрания.10 А так как здесь Сергей (Кравчинский) и некоторые другие эти мои статьи очень хвалят, я уже написал кое-что здесь в том же духе, как и в России, — то я не имею данных сказать утвердительно, были ли мои статьи забракованы (Тихомировым) по их плохости или по чему другому. Уезжая, я думал, что они забракованы по их бесталанности, но теперь думаю, что единственно потому, что все они стояли на точке зрения партии и не задавались целью соединять воедино несоединимые и никуда не годные «протестующие элементы общества». Одним словом, в вашу (т. е. Тихомировскую) литературу я оказался негодным; Дворник (Александр Михайлов) предлагал мне бросить писать принципиальные статьи и употребить себя на хронику и тому подобное. Но это может делать и первый попавшийся встречный, ия ... не вижу пользы заниматься такими пустяками. Написать, что арестован такой-то и такой-то нет большой хитрости, и содержать для этого при редакции лишнего человека даже убыточно (теперь я ничего из написанного здесь мною уже не помню; очевидно, я в обиде на письмо Веры, подхватил какую- нибудь случайно вырвавшуюся фразу в разговоре с Александром, забыв о противоположных. — Н. М.).
Разойдясь с редакцией органа, я еще не думал выходить из общества, и мы с Ольгой предлагали отправить нас на юг для занятий с молодежью. Дворник (Михайлов) и Андрей (Желябов) нам на это ответили, что мы не можем быть отправлены для этого, потому что представителями партии мы быть (опять, по-видимому, мое тенденциозное преувеличение) не можем, ибо расходимся с ней во взглядах, и стали бы вредно влиять на молодежь, воспитывая ее в духе своих личных мнений (т. е. отрицая требование земского собора, а настаивая лишь на свободе слова и печати). Затем, когда отношения уже были близки к разрыву (с Распорядительною комиссией), Михаил (Фроленко) явился и предложил решение от имени Распорядительной комиссии: Ольге ехать на юг, а мне, как крайнему террористу, остаться и взяться специально за резание печатей. Теперь говорят, что на случай моего отказа мне дозволено было 297


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
ехать и на юг, но так как я в тот день не дал решительного ответа, то Михаил (Фроленко) и не передал мне этого, вероятно, оставив, по поручению товарищей (в Комиссии), в запасе на крайний случай моего отказа. (Дело в том, что я хорошо вырезывал перочинным ножом из кусочков грифельной доски (по попавшимся мне документам) печати каких угодно казенных учреждений, так что их нельзя было отличить от настоящих, а это было нам необходимо для составления паспортов и командировок от разных учреждений, и Комиссия хотела меня удержать в Питере под предлогом, что без меня нельзя будет устраивать товарищам необходимые командировки). Печатей я много нарезывать не мог бы, потому что от них у меня страшно болят глаза (а делать надо было для каждого случая особую печать, чтоб провал кого- либо по одной командировке не вызвал провала и других по тому же учреждению). О позволении ехать на юг я не мог и мечтать, слыша мнение о вредном моем влиянии на молодежь. (Опять тенденциозно и даже неверно: дело в том, что Ольге нельзя было ехать на юг в ее положении, а необходимо было ехать прямо за границу). Выйти из компании и одному устроить какой-нибудь факт — глупо, ибо, по моему мнению, нужен не факт, а система фактов. Итак, мне оставалось ехать сюда, где у меня есть друг Сергей (Кравчинский) и вместе с ним попробовать предпринять что- нибудь в своем духе. Были также и специальные дела. В Сергее я не ошибся, предприятие, которое я хотел сделать для того, чтобы воротиться от «учредительного собрания» к социальной истории 74 года встретило согласие Чайковского, Сергея и пр. оказать помощь.11 Будет скоро даже возможность издать журнал (дело идет о «Социально-революционной библиотеке»).
Одним словом, дело не в «усталости», как ты думаешь, а в том, что таким образом я думаю принести больше пользы, чем вырезыванием печатей в Петербурге.
Затем ты говоришь о «товариществе», которое должно бы не допустить отъезда, но товарищество с централизацией не уживается, я сам когда-то увлекался идеей централизации. Но увидя грустные последствия, прямо заявил свою ошибку. Централизация — это чиновничество, а не товарищество. Если б еще у меня были одни взгляды с центром, то как-нибудь дело сошло бы, но раз взгляды разошлись, то ничего и не осталось, что связывало бы с Комиссией: ни идеи, ни товарищество, — и нитка порвалась.
И представь, что чуть только я получил весть, что мой отъезд разрешен, чуть только я стал свободным человеком, как мои бывшие сочиновники стали мне ужасно дороги, вся прежняя горечь исчезла; привязанность, которую я питал к Льву, Дворнику* и др. *Т. е. к Тихомирову, Александру Михайлову. (Примеч. Н.А. Морозова. — Сост.)
298


Раздел II, № 18
вернулась, и вместе с возвратом энергии исчезло все... Теперь мне кажется, что я ответил на все вопросы, задетые тобою, перехожу к про... (тут набросок обрывается, так как, очевидно, я перешел к предмету конспиративного характера и писал шифром на особой бумажке, которую уничтожил после перевода на письмо шифром).
Послание это наглядно показывает, как даже собственноручным письмам политически деятельных людей должно верить лишь с большой осторожностью. Вот и тут: вместо того, чтоб написать Вере реальную причину нашего отъезда — необходимость пристроить в безопасности Ольгу и будущего ребенка, я спрятался за отношения с Тихомировым и даже обобщил свое расхождение с ним чуть не в разрыв со всем Комитетом, чего и в помине не было, так как большинство считало меня лишь во временном отпуске и даже просто в командировке для устройства заграничных связей и журнала. Да и Фроленко, конечно, не предложил бы Ольге ехать на юг, на опасную конспиративную работу, если б знал, в каком она положении, а о моей обиде за предложение гравировать печати я мог говорить только с отчаянья. Другое дело — литературные разногласия.
Насколько я теперь припоминаю, Тихомиров испугался прежде всего моей статьи о бесполезности дальнейшего хождения в народ с переодеванием в крестьянское платье. Из нее я помню буквально только эпиграф, потому что стихи запоминаются надолго:
«Нет! Того не вернуть нам обратно, Что бывало лет триста назад: Время бунтов прошло безвозвратно. Наступила пора баррикад!»
В этой статье я подводил грустные итоги хождения в народ в 1874 году, останавливался с неодобрением на попытке Стефановича, Дейча и Бохановского поднять крестьян с распространением приказов от имени царя, напечатанных золотыми буквами,12 и, наконец, делал вывод, что надо сосредоточить все наши немногочисленные сознательные силы в крупных городах и особенно в центре правительственной власти, опираясь только на свои средства и подготовляя рабочих.
Вторая моя статья, не одобренная Тихомировым, была по поводу «Капитала» Маркса под названием «Через капитализм 299


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
к социализму». Все тогда думали, что Россия должна перейти к социализму прямо через крестьянскую общину, и многие считали Маркса за фактического защитника капиталистического производства в смысле неизбежной переходной ступени к коллективизму, а я, насколько помню, первый в тогдашней России оценил огромное научное значение его книги и особенно его теорию трудовой ценности товаров.*
* Зачеркнутый текст: А третья моя, забракованная Тихомировым, статья была о борьбе с деспотизмом, утверждающим, что власть его от бога, а не от воли народа, по способу Вильгельма Телля, который тогда назывался терроризмом по имени французских революционеров 1793 г., и я ее потом напечатал в Женеве от своего имени, хотя по своей сущности именно она, а не Тихомировская псевдопрограмма, помещенная в 3 № «Народной воли», и была выражением всей практической деятельности народовольцев.
Я понимал, конечно, что, поместивши такие статьи, «Народная воля» должна была бы начать новую эру в своей традиционной со времени народничества идеологии и такая идеология тогда, действительно, могла быть преждевременной (как и теперь моя работа «Христос»)13, и потому я не считал себя вправе настаивать на опубликовании своих выводов, но третья моя статья, «Террористическая борьба», казалась мне как раз выражающей реальную практическую программу «Народной воли», а потому я после ареста типографии «Народной воли» и напечатал ее, уехав за границу.
Понятно, что моя ссылка на разногласия с Тихомировым и с Распорядительной комиссией, с оставлением в тени реальной причины моего отъезда и с выставлением на вид второстепенных резонов (вроде необходимости организовать за границей толстый журнал, пользуясь перерывом литературной деятельности в России из-за гибели типографии, а также необходимости устроить связь с иностранными радикальными журналами для выяснения иностранцам наших задач), — не удовлетворила всех товарищей. Та часть из них, пять или шесть, во главе с Тихомировым, которая хотела поддерживать его идеологию, считала мой отъезд за границу за самовольный, равносильный выходу из Исполнительного комитета, а из остального (большинства) одни видели в моей поездке лишь временную отлучку, признавая убедительными мои резоны о необходимости организовать за границей солидный журнал или просто желая дать мне и Ольге возможность отдохнуть, действуя некоторое время вне удушающей атмосферы преследуемых со всех сторон охотниками зверьков, и они просили нас возвращаться скорее. В результате Тихомиров, всегда склонный считать свой мнения за мнения всех товарищей, которые в действительности держали нейтралитет, и говорить всегда «мы», вместо «я», считал меня и Ольгу самовольно уехавшими, и потому пепе- решедшими лишь в союзники Исполнительного комитета «Народной 300


Раздел II, № 18
Понятно, что моя ссылка на разногласия с Тихомировым и с Распорядительной комиссией, с оставлением в тени реальной причины моего отъезда не удовлетворила всех товарищей, и они просили нас возвращаться скорее. Мне же было важно использовать эту неизбежную поездку, чтоб опубликовать свои личные выводы и мнения. Как выразилась Вера в каком-то месте своих талантливых рассказов или писем, Тихомиров в своих статьях хотел схватить и популярно изложить от имени «Народной воли» уже сложившиеся взгляды тогдашнего русского образованного общества, а я пытался «ковать общественное мнение».
Вера была в это время в Одессе в командировке и получила информацию, не знаю от кого, о моем и Ольгином отъезде, как о самовольном. Понятно, что и только что приведенное письмо мое к ней, где настоящая причина была умолчена, не убедило Веру, и в результате получилось ее второе письмо, в котором, к сожалению, значительная часть написанного тайными чернилами страшно выцвела. Вот остатки этой междустрочной части (а явная часть, написанная по-французски, сохранилась хорошо, но она фантастического содержания).
Николаю 29/IV 1880
Сообщи адрес, по которому можно бы посылать рукописи, надписывая твой адрес — уже по ту сторону России. Хотя ты пишешь насчет теоретического расхождения, но не уничтожишь моего взгляда на то, что, расходясь, надо было оставаться здесь и проводить то, за что вы стоите... Отъезд, дезертирство народников (тп. е. чернопе- ределъцев) кажется мне позорным... Говорят, они хотят сохранить себя до благоприятного времени, добравшись до него по нашим косточкам (почти смыто, так что читаются лишь отдельные слова). Конечно, ты не думаешь, как они ... скоро вернешься к нам... все дело в людях и средствах. Нам просто не под силу (совершить) массу фактов, а эвакуация (смыто) и измельчание личностей вновь приобщаемых еще более усложняет трудность положения. Вскоре вам не о чем будет писать историю нашей деятельности. В твоем же воли». Перовская же и Александр Михайлов считали меня лишь за уехавшего на время и очень нежно прощались перед отъездом, прося возвращаться поскорее, как просило и большинство. Мне же было важно прежде всего опубликовать свои выводы и мнения, и потому я предпочел держаться освобождавшей меня тихомировской версии, пока товарищи не увидят, что я прав.
301


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
отъезде играют большую роль дрязги, дурные взаимные отношения, не знаю, как народившиеся*...<...>**
* * *
И в это же самое время произошло то событие, для которого я на время покинул Россию и товарищей по Народной воле. У Ольги родилась прелестная девочка, и все силы ее любви обратились на это маленькое существо. Казалось, что для нее ничего более не существует. Она не могла отойти от колыбели девочки, и если отходила, то прислушивалась все время к ее дыханию, и во время любого разговора взор ее обращался ежеминутно к ней. А ночью она постоянно просыпалась и, чиркнувши спичку, присматривалась, как девочка лежит. Никогда прежде не заботившаяся о чем-то материальном, она теперь постоянно думала о том, как мы добудем средства для дальнейшей жизни и обеспечения дочки. И я вполне ее понимал, но отношение наше к будущему было различно. Я хорошо видел, * Зачеркнутый текст: Из этого письма видно, что разногласия в Исполнительном комитете «Народной воли» о причинах и характере моего отъезда за границу в феврале 1880 года продолжались и в конце апреля. Александр Михайлов, Перовская, Кибальчич, Колодкевич и часть других считали меня наполовину в отпуску, наполовину в командировке. Тихомиров, Мария Ошанина и, может быть, Фроленко и еще два-три человека считали меня и Ольгу уехавшими окончательно за границу, оставшись лишь союзниками Исполнительного комитета, а Желябов и Вера, заканчивавшая свои письма обязательным словом «до свиданья», считали нас за временных беглецов от Тихомирова. И в этом смысле характерен ответ Тихомирова на мое предложение Исполнительному комитету «Народной воли» вступить в сотрудничество с бывшей группой «набатчиков», основавшей в Петербурге свою тайную типографию.
**Далее в основном тексте опущены: 1. Версия Н. А. Морозова о причине отказа Л. А. Тихомирова от предложения Н. А. Морозова о союзе с заграничной группой журнала «Набат» П. Н. Ткачева. — Морозов полагал, что Тихомиров опасался вследствие такого союза усиления влияния Морозова в «Народной воле»; 2. Опровержение упрека Тихомирова, будто бы в бумагах Морозова, оставленных на хранение в России, нашли незашифрованные фамилии и адреса; 3. Упрек Тихомирову за сокрытие личных рукописей Морозова, хранившихся в архиве «Народной воли» в одной из надежных квартир в Петербурге, поскольку в них развивались взгляды на тактику «Народной воли», расходившиеся со взглядами Тихомирова. — Сост.
302


Раздел II, № 18
что наша жизнь в эмиграции была бы бедствием для этого маленького существа, а возврат с ней в Россию на общую гибель невозможен. Я понимал, что для счастья и нормальной жизни нашей девочки было бы всего лучше, если б ее удочерила одна из тех либеральных дам, «любимцем» которых, по словам Тихомирова, я всегда был, и с которыми легко знакомился. Да и, действительно, почти тотчас же я подружился за границею с парочкой Подолинских, уехавших вместе с малолетними детьми за границу, сблизившихся там с политическими эмигрантами и имевших значительные вклады в иностранных банках и, кажется, имение в России. А затем мы познакомились и с еще более интересной парочкой богатых южнорусских помещиков, Арнольди. В противоположность Подолинским, предполагавшим чуть не навсегда остаться за границей, они приехали ненадолго, «подышать несколько месяцев свободным воздухом», как они выражались. Он был седоватый красивый мужчина лет пятидесяти, интеллигентного вида, да и на самом деле очень образованный и добродушный человек; она же красивая и изящная женщина, лет сорока, бывшая институтка, прочитавшая почти всю радикальную беллетристику того времени и смотревшая на нас с обожанием, как на легендарных героев. Они оба были бездетны и очень огорчались этим. И вот, на другой же день после того, как они увидели нашу дочку в колыбели, оба пришли ко мне и начали просить меня отдать ее им на удочеренье.
«У нас, — говорили они, — большое именье, и нам не для кого его беречь, а вы, я чувствую, — не проживете долго здесь и возвратитесь к товарищам, где и погибнете наверно. А вашей дочке, если б вы и остались в эмиграции, предстояло бы жалкое существование. Вам почти невозможно было бы дать ей законченное образование. Совсем другое у нас, мы очень вас просим передать ее нам, мы будем заботиться о ней, как о своей собственной, а вы будете время от времени приезжать к нам в гости и любоваться ею».
Так уговаривали они меня, и я чувствовал, что это был бы для нашей дочери самый лучший исход.
В таком же духе мы говорили и с Ольгой, отправляясь за границу и рассчитывая поместить своего ребенка на воспитание в одно из дружественных нам эмигрантских семейств.
Но теперь все переменилось. Едва Ольга услышала о предложении Арнольди, как сделалась бледна, как смерть.
303


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
— Как! Отдать мою девочку другой матери?! Но ведь она тогда будет больше любить ее, чем меня!
Ольга не могла перенести даже мысли об этом. Такой поступок казался ей так же невозможным, как влюбленной девушке передать своего возлюбленного другой, с которой ему, может быть, будет лучше, чем с нею.
— Ни за что! Ни за что! — повторяла она, и я вполне ее понимал. Она так влюбилась в это дитя, что не хотела даже иметь другого, и тотчас же, как оправилась от родов, заявила мне, что теперь мы снова должны жить, как и в начале, в фиктивном браке, для того, чтобы отдать все что можем этому новому существу, обязанному нам своей жизнью.
Я и в этом вполне понимал ее, и мы снова зажили дружно, как брат и сестра, но только уже без прежней поэтической идеализации друг друга.
Я по-прежнему думал, что даже ради самой девочки мы должны пожертвовать своим счастьем видеть ее детскую любовь к нам — ее счастью и обречь себя по-прежнему на гибель вместе с Михайловым, Перовской, Верой Фигнер и другими любимыми товарищами за освобождение своей родины А для Ольги все это как бы ушло уже вдаль и заменилось новой и близкой материнской любовью. Мне казалось, что остается только одно: пристроить Ольгу вместе с девочкой у Подолинских, одному возвратиться в Россию и поддерживать ее существование оттуда. Но Ольге и это казалось одним ужасом: она была уверена, что я там тотчас же погибну, а она одна не найдет средств существовать за границей. Что было делать? Я воспользовался предложением товарищей по Исполнительному комитету оставаться пока их заграничным союзником (каким хотел считать меня Тихомиров) или делегатом за границу (как хотело большинство) и продолжал выполнять поручения, которые мне были посылаемы душою нашей компании Александром Михайловым перед моим отъездом и которые Тихомиров только повторил в своем только что приведенном письме, как нечто новое. Следы этого и остались в той части моих писем, которые сохранились в числе семидесяти в архиве Лаврова и сохранились лишь потому, что в них не было ничего опасного для живших в России. А те, и, может быть, большинство писем ко мне и от меня, в которых давались мне интимные поручения 304


Раздел II, № 18
или сообщалось что-нибудь интимное самим мною, я тотчас же уничтожал, так как даже в безопасности, за границей я не хранил ни одного опасного для товарищей расшифрованного письма, а не только в своем портфеле в архиве Исполнительного комитета в Петербурге, как писал мне Тихомиров И все семьдесят писем, которых копии принес мне позавчера Валк из Архива Лаврова в музее Маркса-Энгельса-Ленина являются лишь остатками того более важного, что мне приходилось уничтожить при отъезде в Россию.
Пусть же обработает эти семьдесят моих заграничных следов кто-нибудь другой, если это ему покажется интересным, а здесь я хотел воспользоваться только теми, в которых вырисовывается трагическая сторона жизни заговорщика императорских времен в России, который не сдержал до конца своей жизни, подобно Александру Михайлову, порывов своего сердца.
Вот, например, письмо Веры Фигнер уже от 29 ноября 1880 года, всего за три месяца до того, как я возвратился в Россию, когда напечатанная мною брошюра «Террористическая борьба» и, как продолжение ее, брошюра моего тогдашнего сотрудника Романенко под названием «Терроризм и рутина» подверглись, вероятно, тоже по инициативе Тихомирова, перетолкованию в том смысле, будто я хочу окончательно оторвавшись от старого Исполнительного комитета, организовать свой, новый.
Вот это письмо <...>*
Во-первых, постарайся прислать хоть несколько экземпляров Коммуны14 ты этим даже личное одолжение делаешь мне, так как мне необходимы 2 экземпляра непременно. Затем, адрес Петра Павловича Кранц (Лаврова) известен здесь полиции, посему возьми у него другой и пришли. Мы будем с величайшей охотой высылать ему все выходящее и очень хотели бы, чтобы он что-нибудь нам прислал для газеты. В середине декабря выйдет № 4 «Народная воля». Еще постарайся собрать по 1 экз. всех заграничных изданий, есть лицо, обещающее за такую коллекцию 500 р. с. (толстый — «Вперед»,15 то есть всех, всех). Напиши, есть ли возможность такая. Насчет вас говорят, что ты с киевлянами образуешь новый
* Опущено несколько отрывочных строк из явно «маскировочного» текста. Приводится только текст, написанный между строк и проявленный «химией». — Сост.
305


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
Исполнительный комитет и хочешь конкуренцию нам открыть? Там захватили Ковальскую и Щедрина16 недавно, а в Харькове взяли спокойно. Лорис уже перестает заигрывать дачные свидания с психопатками, что немало вредит его реномэ. Как поживают эмигранты? Что слышно нового? Кто в редакции (Русской социально-революционной) библиотеки? Коммуна Лаврова приводит в пафос, а (ты прислал) всего 2 экземпляра, по всему Питеру нарасхват. Между тем мы высчитали, что для привоза (всего издания) надо 1 тысячу рублей. Сумма слишком крупная, чтобы мы могли ее ассигновать для этого дела. Есть другие существенные потребности. Процесс (Ширяева, Квятковского и др.), поведение подсудимых вызвали общий восторг, так что, несмотря на (показания) Гольден- берга, процесс поднял партию.17 Деревенщики (т. е. чернопередельцы) совсем швахуют, можно сказать, что мы только и существуем. Правительство их тоже игнорирует, ждут, что Аптекмана вышлют административно. Вообще, Лориска обещал не хоронить только нас. Считая крамолу раздавленною, он сам не перестает ездить с конвоем в 4 человека, когда наследник ездит в открытом экипаже без конвоя. Курьезно смотреть, когда они едут одновременно, последний без прикрытия впереди, а Лорис позади окружен казаками.
Пиши, что у вас. Извини, что сама не удовлетворила твоего желания знать подробно, что делается у нас. Как здоровье присяжного?
До свидания.
Та строка в этом письме, где говорится о разговорах, будто я хочу открыть конкуренцию, а не содействие Исполнительному комитету в его заговорщической деятельности, опять мне показала, что в нем есть лица (и я подумал о Тихомирове и его всегдашнем стороннике Ошаниной), которые не желали бы моего возвращения туда полноправным членом, и мне подумалось, что и в самом деле между мною и Распорядительной комиссией произошел уже непоправимый разрыв, и мне лучше быть лишь союзником, оставив тесные личные отношения и совместную деятельность лишь с тою частью членов Исполнительного комитета, между которыми и мною не будет никакой тени.
В этом смысле я и написал 20 декабря* 1880 года такой ответ на это письмо и на пришедшее ко мне извещение об аресте * Вероятно, это описка. Поскольку ответ В. Н. Фигнер написан на письмо Морозова от 31 октября и датирован 13-м декабря, письмо Н. А. Морозова было написано именно 31 октября. — Сост.
306


Раздел II, № 18
Александра Михайлова, где не без основания приравнял мою борьбу между своим сердцем и своим революционным долгом к тяжелой психической болезни.
Не верьте никаким слухам об моем желании завести новый Комитет для конкуренции с вами. Это или прямо умышленная ложь или просто недоразумение. Я уже писал вам в прошлом письме, что признаю себя виновным в происшедшем между нами (т. е., вернее, между мною и Распорядительной комиссией) разрыве и считаю это просто результатом психической болезни, которую я переживал прошлой зимой. Но так как сломанный горшок уже не склеишь, то я решил быть всегда вам союзником и действовать в ваших интересах. Дробить же наши и без того небольшие силы было бы преступлением. Единственно, что я обещал киевлянам, это сотрудничать в их газете, но это едва ли идет вразрез с вашим желанием. Я думаю, что поводом к сплетне насчет нового комитета был устраиваемый мною здесь кружок, о котором я писал и который хотелось привести к вам в такие же отношения, какие были с обществом «Свобода или смерть». 5 человек хотят ехать в Россию и мы с присяжным, который серьезного значения не имеет.
Неделю назад я ездил в Париж, Лондон по поручению одного польско-русского кружка и видался с (неразборчиво. — Сост.). Имеете ли что-нибудь против выпуска мною и Гартманом (еще нового журнала) «Библиотеки Народной воли» — переводов и самостоятельных сочинений, социальных и исторических?
Лавров писал мне, что недурно было бы избрать в будущую редакцию Русской социально-революционной библиотеки по представителю от двух больших партий: «Народной воли» и «Черного передела», а третий должен быть от других мелких кружков.
На это письмо я тотчас получил ответ через Веру. Химический текст:
1880 13ZXII
Письмо от 31 октября получили: оно произвело хорошее на всех нас впечатление и вызвало коллективное заявление, передаваемое через меня, что мы очень рады твоему решению приехать, и просим тебя поторопиться с приездом, не откладывая дальше: если не имеешь денег, напиши и сколько именно надо для этого. Большинство относительно тебя лично, Николай, считают необходимым восстановление прежних отношений, хотя формально этот вопрос не поднимался, да и твои собственные намерения не известны нам. Из этого ты можешь видеть, какой прием ждет тебя в нашей среде. Относительно частного дела, участие свое в котором ты предполагаешь сделать (в зависимости) от общих планов, то этот вопрос наши 307


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
оставляют открытым до твоего возвращения и личных переговоров с тобой. Процесс Ширяева, Квятковского, Евгении Фигнер (и нескольких других народовольцев, состоявшийся 30 октября 1880 г.) произвел повсюду прекраснейшее впечатление, и Стефанович, думавший тут то и (выцвело), выступив со своей «злобой» («дня» можно бы выпустить),* попал лицом в грязь. Над его советами смеется даже зеленая молодежь (план выборной централизации от местно сформировавшихся кружков), а на советы его насчет деятельности среди рабочих отзываются, что он и шел бы действовать, чем из-за тридевять земель советы давать запоздалые. Брошюра отличается таким незнанием хода деятельности, изменившегося за год отсутствия автора, что это ясно для всего студенчества. Вообще личная черта так и сквозит в брошюре, в которой прямо все и видят полемику против Исполнительного комитета, а вовсе не желание делать дело. Деревенщики18 — как пастыри без овец. Некоторые из старых, в 4-м номере «Народной воли», делают официальное заявление о присоединении к нашей партии для осуществления части программы, касающейся деревни. Остальные, более молодые, как в Москве, так и здесь, представляют очень жалкое зрелище: охота смертная, да участь горькая. На сходках, когда выступает Н. В. («Народная воля»), то ни одного резонного голоса со стороны противников, и они сами заявляют, что мол их диалектикой одурманивают. После этого даже смешно читать во 2-м № «Передела» про «Северное Русское Общество Земля и Воля», это название — наглая узурпация против всех договоров со стороны заграничных деятелей самосохранителей, которые тут из-за ширм выставляют свои громкие имена.19 На 2-м номере уже очень заметно их западничество: половина о заграничных делах. О русских (делах) — враки, а потом это (свое) несчастное Чигиринское дело, которое они без конца ...**. Скажи им, пожалуйста, что молодежь ждет в № 3 (Чигиринское дело) — драму, а в 4-м [№] Чигиринское дело в стихах. Пришли, пожалуйста, изданий, главное, «Коммуны». В виде личного одолжения для меня — 2 экз., да и вообще все выходящее нас интересует: твоя статья, брошюра какого-то Тарновского (Романенко — моего сторонника), а журнал «Общее дело» и в глаза не видали.20 2-й № Передела ведь уже давно вышел, отчего же ты нам не постарался прислать? Потом, барышни — сильные перепелята, и они даже не думают передавать нам лиц, которых ты посылаешь с поручениями. Поэтому ты давай наказ * Дело идет о брошюре Стефановича «Злоба дня» (Примеч. Н. А. Морозова. — Сост.).
**Слово неразборчиво. — Сост.
308


Раздел II, № 18
самый определенный и отражай всего лучше к другим лицам (далее идут шифрованные строки, ключ к которым я забыл. — Н. М.).
А вот и мой ответ: 4/1-81 г.
(черновик для переписки химическими чернилами)
Дорогие братья! Получил Ваше письмо от 13 декабря. Спасибо вам, что не помните старых недоразумений, что вы относитесь (другой вариант) * Мысль была страшно тяжела для меня, так как за этот промежуток времени мне многое пришлось передумать относительно себя и других, и многое из прошлого мне стало представляться совершенно в другом виде, чем прежде (зачеркнуто о чувствах).
Я успел хорошо познакомиться со всеми обломками старых фракций, нашедших приют в горах Швейцарии. Когда увидимся, сообщу обо всем подробнее, а теперь скажу только о существенном, что может иметь некоторое практическое значение. К перепелятам (черноперед ельцам в ...** Дейчу, Засулич, и др.) на днях приехала Дурн. (Лиза Дурново), но, по-видимому, без денег. Несмотря на то, «Черн[ый] Пер[едел]» выпустит №, который будет здесь на днях печататься. Стефанович набрал здесь на днях в типографию работников под строгим секретом (который, однако, я сейчас же узнал от приятеля). Издадут газету для рабочих под названием «Зерно» (и выдадут за печатанную будто бы в России).
Вторая фракция, «Кабатчики»,21 здесь не существует, как и самого их органа. Во время ареста по делу освобождения Гартмана,22 мне удалось познакомиться с главным из них — Турским, который, несмотря на свои хлестаковские наклонности, очень добродушный человек, и, по-моему, вообще хорош. После процесса (Ширяева и др.) он стал особенно ухаживать за нами и недавно предложил мне сделаться полным редактором их органа, который они думают издавать в России. Типография этого органа, по их словам, уже переведена в Россию. Мне они предоставляют право даже изменить название «Набат» в какое захочу, но только допускать как сотрудников Ткачева и Турского. Я отвечал, что не вступаю ни в какие соглашения без разрешения «Народной воли». Лично с Турским я поддерживаю хорошие отношения. Мне кажется, что может быть нам очень полезен в будущем. В Париже я вошел в постоянные сношения с бланкистами и написал несколько заметок в их органе. Смерть Бланки не должна дурно отозваться на делах их * Так в тексте. — Сост.
** Неразборчиво. — Сост.
309


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
партии, так как он был только номинально редактором, но по старости не принимал никакого участия в делах.
В продолжение последней недели мне удалось завязать очень хорошие связи с ...* и дружат с «Черным переделом», но зато другие и наиболее серьезные симпатии «Народной воле». Можно будет устроить очень прочные связи, если хотите, вступить в союз (этот союз и осуществился). Вышлите им издания...
* * *
Так дело шло, насколько помню, до половины января 1881 года. Затем, почти вслед за моим возвращением в Женеву из Лондона, где я не без успеха пытался завязать сношения «Народной воли» с Карлом Марксом, я вновь получил письмо от Перовской, не находящееся в этом архиве, так как всякая бумажка серьезного конспиративного значения по расшифровании уничтожалась мною.
Я, конечно, не могу теперь буквально привести ее содержания, но в общих выражениях оно было такое.
«Приезжай как можно скорее. Отсутствие Александра (т. е. Михайлова) отзывается здесь страшно тяжело. Как будто выпало центральное звено, соединявшее нас всех воедино, а между тем наступают такие события, в твоем роде, которые скоро должны потрясти всю страну. Ты один можешь в такие дни заменить Александра (Михайлова). Приезжай же, как можно скорее».
Я понял сразу, что готовится новое покушение на жизнь императора, и хотя считал слова Перовской о возможности заменить собою (хотя бы даже наполовину) Александра Михайлова лишь за выражение ее личных чувств ко мне, тем более, что в организации оставались еще такие объединяющие звенья как Вера Фигнер, Фроленко, Якимова, Корба, Желябов и сама Перовская, но все же ее предупреждение о том, что предстоит нечто чрезвычайной важности, сразу прекратило все мои колебания. Я прочел Ольге письмо Перовской, и она ответила печально, что давно ожидала этого и знала, что я уеду в Россию рано или поздно и погибну. Мы решили, что она не будет разлучаться с девочкой и не отдаст ее никому до последней возможности и что я снова к ним приеду через два-три месяца. Но * Неразборчиво. — Сост.
310


Раздел II, № 18
вид у нее был совсем убитый. Я побежал к своему товарищу по вновь устраиваемой боевой группе «Общество Народного Освобождения», долженствовавшей действовать в союзе с Исполнительным комитетом «Народной воли», к студенту Женевского университета Локьеру. Он обладал большими средствами, доставшимися ему в наследство от его покойного отца — сенатора Локьера, и считал за счастье употреблять его на дело революции. На другой же день он взял мне из банка, кажется, 2000 франков, и предоставил мне их для возвращения в Россию, для чего дал мне и свой паспорт. Я взял себе из этой суммы 100 франков на дорогу, а остальные, по соглашению с Локьером и Турским, отдал Ольге, так как это при нашей скромной жизни обеспечило бы ей существование более чем на полгода, а в такой срок можно было подумать и о том, как ей быть далее с девочкой.
Мы сделали все приготовления, и у меня навеки осталось в памяти, как в день отъезда, за несколько часов до ухода поезда, мы, оставив девочку с одною из приятельниц Ольги, пошли на горный уступ, где был сквер русской миссионерской церкви с несколькими уединенными скамейками, и сели рядом на одну из них. Оттуда открывался чудный вид на Женевское озеро и уходящие в туманную даль вершины Швейцарских гор. По голубому небу ходили кучерявые облака, а Ольга, обхватив мою шею руками, молча плакала и повторяла:
— Если ты умрешь, и я умру.
И вот я уехал, и 28 января был арестован на прусской границе близ Вержболово под именем Локьера. А Ольга, получившая об этом известие через перевозивших меня контрабандистов или каким-то другим путем, немедленно отдала нашу дочку не Арнольди, которая должна была скоро уехать в свое имение в России, а другой своей приятельнице, Подолинской, семья которой постоянно жила в Монпелье, и бросилась за мною в Россию, чтобы вместе с нашими общими друзьями освободить меня или погибнуть. Но не прошло и нескольких месяцев после мартовских событий 1881 года, как ее арестовали, а наша девочка умерла от скарлатины в Монпелье.
Это была наша последняя жертва «Народной воле».
Николай Морозов
Архив РАН. Ф. 543. On. 2. Д. 57. Л. 1-60.
Машинопись с авторской правкой.
311


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
№ 19
27-28 мая 1880 г.
Письмо Н. А. Морозова П. Л. Лаврову1 о своих замыслах по созданию «Истории социалистического движения в России за 1873-1875 гг.» и изданию журнала для разъяснения теории террористического метода борьбы
27 мая 1880
Многоуважаемый Петр Лаврович!
Сейчас Романенко передал мне содержание Вашего письма к нему и этим вывел меня из сильного недоумения и, отчего не признаться, огорчения. Дело в том, что уже недели две назад я писал Вам о своей работе над Историей движения 73-75 гг.2 и спрашивал у Вас, не осталось ли при редакции «Вперед!»3 каких-нибудь ненапечатанных еще материалов, характеризующих кружки и партии этого времени и не можете ли Вы дать мне их для прочтения. Я ручался за то, что они будут возвращены Вам аккуратно. Говорил, что «История» будет произведением не фракционным, что цель ее просто представить верную картину мнений, жизни и деятельности этого периода, для того чтобы последующие деятели знали свое прошлое и могли воспользоваться его указаниями и уроками. Я никак не ожидал, чтобы письмо мое могло не дойти до Вас и тщетно объяснял себе Ваше молчание. Мне оставалось только думать, что или у Вас нет свободного времени для ответа, или что вследствие какого-нибудь неосновательного недоразумения, неизвестного мне, Вы не желаете мне отвечать. И потому, при всем моем желании написать Вам еще раз, я решил воздержаться от этого до получения Вашего ответа.
Как я уже сказал в начале, письмо Ваше к Романенко вывело меня из этого недоумения. По некоторым местам его было очевидно, что Вы не получили моего письма. Сравнив поэтому написанный на Вашем письме адрес с отмеченным в моей записной книжке, я увидел, что вместо rue St. Jacques у меня стоит rue St. Pierre. Это объяснило дело. Оказывается, что или Ольга4 сообщила мне неверно Ваш адрес, или я сам, как утверждает она, неверно записал его с ее слов.
Как бы то ни было, но очевидно одно: что письмо мое, вероятно, и до сих пор находится за стеклом парижского почтамта, выставленное на позорище проходящим.
312


Раздел II, № 19
Отвечу прежде всего на некоторые Ваши вопросы, касающиеся и меня.
История движения 73—75 гг. была задумана не исключительно мной одним. Недостаток в ней ощущается почти всеми в России, и некоторые из моих товарищей поручили мне написать ее во время пребывания за границей. Исполняя их желание (и свое собственное), я немедленно по приезде за границу обратился ко всем лицам, которые, по моему мнению, могли бы оказать мне содействие при составлении первых глав «Истории», намереваясь в скором времени пригласить к участию и всех остальных, содействие которых нужно будет далее; (для этого я хотел поставить им ряд вопросов, для облегчения их работы: только потому и не написал одновременно всем). Некоторые (Лангане, Цакни, Кравчинский, Левенталь, Попов)5 мне уже доставили все, что могли, другие обещали прислать ответ в продолжение двух недель, но не прислали еще. Т[а]к к[а]к эти не присланные замечания оч[ень] существенны и относятся к самому началу «Истории», то я и нахожусь пока в ожидании.
Этим временем мне сообщили о Вашей «Библиотеке» ,6 и Пащенко предложил мне дать в нее какую-нибудь работу. Вполне сочувствуя Вашему предприятию и находя его в настоящее время в высшей степени своевременным и необходимым по многим причинам (эти причины довольно удовлетворительно высказаны в последнем, написанном Пащенкою заявлении), я не нашел ничего лучше, как отдать свою «Историю» в Вашу «Библиотеку» .
Чтобы «История» была верным отражением действительности, а не фракционным измышлением, я думаю каждую часть ее до напечатания отдавать гектографическими оттисками для просмотра всем, кто доставлял в нее сведения; это я нахожу тем более необходимым, что в предисловии к книге я думаю упомянуть фамилии всех, кто оказал мне какое-нибудь содействие. За этим содействием я обращался и буду обращаться к людям всех фракций.
Не желая ограничиться по отношению к Вашей «Библиотеке» одной своей «Историей», доставленной в ее распоряжение, я написал уже, около 2-х недель назад в Петербург и Одессу, перечисляя все помещенные в последней корректуре «Библиотеки» работы, выставляя на вид необходимость этой Библиотеки для России и предлагая собирать пожертвования для нее.
313


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
Из Одессы мне уже ответили, что пожертвования собираются, но пока довольно туго. Из Петербурга еще не отвечали, но, вероятно, скоро ответят. Там образовалось новое общество молодежи «Земля и Воля»,7 с которым я теперь нахожусь в постоянных сношениях, и которое, вероятно, окажет «Библиотеке» содействие средствами. За распространение же этим обществом издания в России я ручаюсь.
Таковы мои отношения к Вашей «Библиотеке». Все это, конечно, не составляет ни малейшего секрета ни от кого. Теперь перехожу к делу, которое пока должно остаться между нами (единственно потому, что еще неизвестно, осуществится ли оно скоро, а делать шум за десять лет не в наших обычаях). Это дело — задуманный здесь террористически-социалистический орган.8 Встретившись здесь с Романенко и переговорив о положении дел в России, мы нашли, что оно в высшей степени печально. Действующая теперь партия рискует остаться без сил, во-первых, вследствие недостатка серьезной общесоциалистической литературы, которая, действуя в молодежи, подготовляла бы социалистическую среду, из которой эта действующая партия могла бы черпать новые силы, во 2-х, вследствие собственных промахов, главные из которых: выставление лозунгов Учредительного собрания, которое у нас невозможно защищать, и неясность программы и смысла совершающихся «террористических» поступков, цель которых каждый понимает по-своему.
Первой потребности удовлетворяет Ваша «Библиотека». Но что будет удовлетворять второй? Где выяснить теорию террористического способа борьбы, обосновать ее серьезно, так чтобы годность, возможность и необходимость этой борьбы была ясна для всякого, склонного к этому роду деятельности? Террористическая теория нигде не была разработана. Издававшиеся в России органы, «Земля и Воля» и «Народная воля», занимались больше вопросами дня и никогда не были террори- стически-социалистическими органами. Редакции их всегда состояли из 3-х человек, одного террориста (я) и двоих членов другого оттенка. Террористический элемент, так[им] обр[азом], всегда оставался в меньшинстве и не мог основательно выяснить своих взглядов на ведущуюся борьбу, в которой он всегда участвовал, и на которую остальные товарищи по делу и по органу смотрели то как на простую месть («Земля и Воля»), то к[а]к 314


Раздел II, № 19
на агитационное средство для возбуждения русского общества («Нар[одная] воля»). Доказывать эту фракционную (и, следовательно, еще спорную) теорию в Вашей «Библиотеке» было бы очевидно неуместно. В будущей петербургской подпольной газете, если она, как мы имеем возможность предполагать, будет террористической, опять придется заниматься злобой дня уже потому, что петербургская жизнь не располагает к спокойному созиданию теорий и систем, т. е. придется опять выводить арабески на никому не видимом здании.
Поэтому с нашей точки зрения, как социалистов-террористов, было бы просто грешно, живя за границей и имея значительную часть свободного времени (я говорю не о себе, а главным образом о Романенке, Ольге, а также о Сергее)9, не воспользоваться им для основательной разработки социально-террористической теории, для чего требуется всего 1—2 книжки террористического журнала, каждая величиной, конечно, не во «Вперед», а в полтора или, м[ожет] б[ыть], два номера «Общины»10 (говорю не о формате, а об объеме). Все мы осенью думаем ехать в Россию. Мы могли бы тогда перевезти с собой напечатанные здесь книжки журнала и, давши в них основы наших взглядов, продолжать издавать журнал уже в России, выводя «арабески» и занимаясь вопросами жизни.
Сущность взглядов наших такова:* для социального переворота необходима пропаганда социализма в народе (бунтования и вспышкопускания мы при всем своем желании не понимаем). Правительство, сознавая вред этой пропаганды для себя, склонно ей мешать и иногда (как в настоящее время в России), делает ее совершенно невозможной. Тогда партия пропагандистов выделяет из себя несколько тайных групп, которые борются с правительством путем систематических взрывов и убийств наиболее видных его деятелей, выставив целью фактическую свободу слова, печати, сходок, обществ, к[а]к необходимых орудий для пропаганды в народе. Эта партия сильна не своей многочисленностью, а неуловимостью и энергией. Настает момент, когда правительство после 5-10 или более систематических убийств или еще лучше цареубийств и, не найдя их виновников, удовлетворяет требования террористов. Тогда *Не знаю, насколько ясно изложил их Вам Романенко. Мы с ним согласны в теории. (Примеч. Н. А. Морозова. — Сост.)
315


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
движение снова направляется на пропаганду в народе, усилившись возвращенными из ссылки и каторги товарищами. Раз правительство снова забыло данный ему урок (раньше, чем социальный переворот будет в состоянии смести его) и снова начинает теснить социалистов, — снова начинается террористическая борьба в том же виде, к[а]к и прежде. Вот сущность нашей теории. Развить ее и доказать и должны одна-две книжки журнала, издаваемого за границей. Они должны представить, так сказать, квинтэссенцию социально-террористической теории.
Но для того, чтобы эти книжки вполне выражали взгляды террористов, необходимо, чтобы в них (а не где-нибудь в другом месте — например, в Вашей «Библиотеке») находились статьи, выражающие не только террористическую, но и социалистическую часть. Иначе публика получит одностороннее впечатление. Террористическую статью напишу я; вторую же (социалистическую) лучше перевести с иностранного. Потому то Романенко и спрашивал Ваше мнение о Шеф ле.11 Остальные статьи будут нейтрального характера (хроники, стихи и т. д.), которые в большинстве уже готовы и находятся у меня.
Переводную работу возьмет Ольга. Корректурную и проч[ее] — Романенко. Мне остается только написать одну-две террористические статьи (на что мне потребуется не больше 10 дней в крайнем случае, потому что об этом предмете я уже много думал прежде, и собрал значительное количество материалов; скажу больше: многое уже написано). Итак, на все хлопоты по журналу у меня пойдет во все лето не более недели-двух. Этим разрешается и Ваш второй вопрос: как я буду в состоянии делать два дела сразу?
Гораздо более беспокоит меня другое обстоятельство, что у меня «свободного времени» будет очень много. По первоначальному плану я приехал сюда только до осени (сентябрь). В это время я надеялся окончить дела с Историей движения 73-75 гг. Я надеялся, что не будет остановки из-за недоставле- ния мне разными лицами материалов. Теперь я вижу, что дело идет гораздо медленнее и что, по всей вероятности, работа затянется далее осени. Как я поступлю осенью, теперь еще не могу предсказать, но если летом работа с «Историей» пойдет успешно — и если в России не будет таких критических обстоятельств, которые потребуют туда всех сил, — то я останусь 316


Раздел II, № 20
здесь до окончания книги. Впрочем — это дела будущего, о которых нечего и говорить.
Еще несколько слов. Пащенко меня часто спрашивал: получала ли «Народная воля» Ваши статьи? Как член ее редакции я могу дать Вам честное слово, что ни одна Ваша статья не была получена нами. Одна статья, кажется, Ваша, была получена в Петербурге и передана Александру Квятковскому (Чернышеву) перед его арестом, но так и погибла вместе с ним, и редакция ее не успела прочесть.12
Крепко жму Вашу руку.
Николай Морозов.
Адрес мой: Nicolas Fetter, chez M-r V.Cochard, Baugy, pres Clarens, Suisse
NB. Ольга очень больна, у нее лихорадка и всякие другие болезни; приходится поэтому постоянно отрываться от письма и приносить ей что-нибудь. Поэтому не взыщите за отрывочность.
28 мая 1880.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 317. Л. 1-4 об. Автограф.
№ 20
29—30 мая 1880 г.
Письмо П. Л. Лаврова Н. А. Морозову об отношении к затеваемой Морозовым работе по истории революционного движения в России и к его взглядам на терроризм
328 rue St. Jacques
29 мая
Любезный товарищ!
Сейчас получил и прочел Ваше письмо и отвечаю на него немедленно, хотя принужден быть коротким, так как времени совсем нет. Само собою разумеется, что Вашего письма я не получил:1 постараюсь добыть его на почте. Никаких писанных материалов по истории русских действовавших кружков в редакции «Вперед» не было. Насколько я помню, лишь в словесных рассказах передавалось движение приезжими и лишь мелкие подробности были в письмах. Были только одно или
317


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
два интересных письма Заславского, из которых лишь незначительная часть была напечатана во «Вперед». Еще была мною собрана очень интересная группа довольно подробных писем о секте богочеловеков,2 но едва ли она представляет теперь интерес для общего очерка, и, во всяком случае, Вы можете об этом эпизоде иметь самые точные сведения из прямого источника, от Чайковского. Впрочем, если бы я и ошибся по забывчивости, если бы в бумагах редакции «Вперед» были письменные данные относительно движения 1873-1875 года, то я в настоящую минуту не имею ни доступа к этим архивам, ни какого-либо сношения с людьми, с которыми давно уже совсем разошелся. Но, насколько мне известно, Гинсбург теперь в Швейцарии и он мог бы (если захотел бы) доставить Вам весьма интересные сведения, так как он был в самом центре многих движений. Кое-что мог бы Вам сообщить и Таксис, который теперь в Париже, и которому Вы могли бы написать через меня (номер дома, где он живет, не помню точно, но, кажется, 41 Boul[evard] St. Michel), но он может сообщить лишь о последней доле периода, Вами рассматриваемого. Смирнов, который в Берне, оставил Россию в 1872 г., если не ошибаюсь, и потому прямых сведений дать не может. О других ничего не знаю. Но позвольте мне, старому литератору, дать Вам насчет Вашей работы один совет. Принялись Вы за дело чрезвычайно серьезное и полезное, но его спешно вести нельзя или оно не может выйти порядочно отделанным. Если бы даже материалы Вам были доставлены своевременно (а это сомнительно), то обработка, выборка, группировка при неизбежной неравномерности основного материала — дело не легкое. Оно тем более потребует обдуманности, что история эта должна дать материал и врагам, а сделать из нее чистую апологию и Вы, впрочем, не захотите, да и не поведет это ни к какой особенной пользе.
Дело это надо сделать, мне кажется, не торопясь, а очень желательно, чтобы оно было сделано хорошо. Оставив Россию в 1870 г., я, конечно, никакими прямыми сведениями Вам полезен быть не могу, но если бы Вы имели какие-либо вопросы дополнительные, на которые я мог бы ответить, я отвечу с удовольствием, потому что очень желаю видеть Ваше дело надлежащим образом выполненным.
Теперь перехожу к другому. Я очень рад, что получил Ваше письмо, так как должен сознаться, что и после второго письма 318


Раздел II, № 20
Ром[аненко] весьма неясно представлял себе и цели Вашего предполагаемого издания, и самою Вашу программу. Начну с практических пунктов, в которых, мне кажется, Вам следовало бы, с точки зрения Вашей программы, поступить несколько иначе. Вы хотите изложить теоретическую точку зрения террористов (вероятно, оправдывая ее и исторически) и затем показать, что при этом террористы остаются социалистами и употребляют терроризм как оружие для социалистических целей. Это, конечно, неудобно сделать в «Русск[ой] соц[иаль- но]-рев[олюционной] библиотеке».3 Но для этого издавать журнал со всякими иностранными обозрениями, вероятно, и с обозрениями русских дел, по-моему, совершенно лишнее. Вам надо издать или несколько брошюр, или сборник-альманах (как бывали прежние альманахи; как издаются теперь и в Англии сборники по определенному вопросу: научного обучения, состояния рабочих и т[ому] под[обное]). Все статьи должны иметь теоретическое значение: догматическое, историческое и т[ому] под[обное]. Но я считаю прямо противуположным Вашей цели переводить Шефле.4 Подумайте: Вас обвиняют, преимущественно, что Вы, увлеченные террористической деятельностью, совсем отвернулись от социалистических начал; а Вы, для ограждения себя от обвинения, берете we-социалиста, а человека, который, хотя и написал очень умную книгу, однако, все- таки не принадлежит к лагерю социализма. Мне казалось бы, Вам надо бы поступить иначе. Надо изложить и комментировать свою социалистическую программу, и это особенно важно русским террористам (как и надеющимся на земский собор) именно потому, что у них социалистические убеждения не предполагаются сами собою, а подвергаются сомнению. Я бы думал, что лучше взять ряд социалистических программ разных групп («Впереди» № 48, «Общины» — Объявление, «Начало» № 1, «Земли и Воли», «Черного передела», «Revolte» в прошлом году),5 разобрать их и показать, что Вы удерживаете, в чем расходитесь, но никак не переводить катедер-социали- ста. Это произведет невыгодное впечатление именно со стороны группы, на которую многие смотрят, как на полусоциалистов. По-моему, лучше бы выпустить одновременно несколько брошюр о политическом значении терроризма, о его роли в истории, о социалистической программе русских террористов; или сделать из них сборник-альманах безо всяких лишних 319


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
приветов, стихов, обзоров рабочего движения и т[ому] подобного], безо всяких переводных элементов, так как в Европе нет групп, ведущих с Вами одну линию, и которых точка зрения совпадала бы с русскими террористами. Эти брошюры, или этот сборник, был бы разносторонним заявлением группы и ничего более. Всякая лишняя практика лишь ослабит ясность и определенность заявления.
Понятно, что поэтому в сборнике должны участвовать только люди Вашей группы, Ваших мнений. Это совсем не то же, что петербургский журнал, который, поглощенный работою на месте и текущими событиями, обращается к эмигрантам для обзора европейских дел, кто бы корреспонденты ни были. Поэтому именно теперь, уяснив из Вашего письма значение Вашего издания, как манифеста террористов, я нахожу крайне сомнительным, было ли бы полезно и удобно мне исполнить предложение Роман[енко] и послать Вам обзор положения за границей. Отказать мне не хотелось бы, но, право, не знаю, как самому себе определить мое отношение к группе, программа которой вполне ясна, но мною не разделяется, группа, которая издает манифест, и я в нем как бы участвую. Я бы хотел убедить Вас, что в Вашем сборнике этот отдел совершенно лишний. Но если вы крепко держитесь за него, то едва ли не единственный путь есть следующая фикция: я напишу как бы частное письмо Вам в ответ на Ваше желание знать мой частный взгляд на положение дел в Европе и Америке, предоставляю Вам напечатать это письмо в России или за границей, если Вы найдете это интересным, но как бы игнорируя цель Вашего сборника-манифеста. Явно выступить сотрудником подобного манифеста мне совсем неудобно. Письмо держалось бы более общего, теоретического характера и было бы не велико.
Мне пришлось кончить письмо на другой день после того, как я его начал, и совсем нет времени распространяться об оттенках теоретического разногласия, но я должен сказать Вам, что террористическую программу Вашу я признаю крайне опасною для дела и имеющую небольшой шанс на успех свой при том бестолковом правительстве, которое теперь в России: 1) Терроризм должен постоянно поражать воображение публики, идя все к более эффектным проявлениям, но тут очень скоро дойдешь до стенки, т. е. до невозможности идти далее по неимении 320


Раздел II, № 20
средств, или до столь возмутительных поступков, что общее отвращение отнимет всякую силу у террористов. 2) Террористическая война с правительством есть вопрос времени и сил. Считая 200 человек решительных террористов в крайней партии, я думаю, что я даю очень широкие размеры этой группе. При взаимностях истребления террористов белых и красных можно, я думаю, приблизительно вычислить, когда 200 человек будут все перехватаны и повешены. Следовательно, если правительство продолжило бы лет 5-6 серьезную войну против террористов, нет ни малейшего сомнения, что они все погибнут, а императорство останется. Если правительство уступает, это по недостатку понимания условий борьбы и по совершенному отсутствию в нем людей государственных. Но всегда ли будет так? 3) Если террористы будут продолжать свои аттентан- ты в период облегчения (хотя бы лицемерного) преследования правительства, они рискуют иметь против себя все общество. 4) Привычка к террористической деятельности выдвигает на первые места движения людей с энергией, но весьма часто людей очень слабо понимающих идеи, из-за которых идет терроризм, и эти люди, в минуту победы поставленные естественными руководителями, будут страшно вредны движению. В силу всего этого я считаю террористическую программу крайне вредною для социалистов, и удачи на этом пути совершенно случайными, нисколько не обеспечивающими от опасности больших неудач и большого вреда в близком и в более отдаленном будущем.
Кончаю. Я знаю, что мое первое письмо в «Нар[одную] волю» (посланное вслед за переговорами с Аркадием) погибло у Квят- к[овского]. Второе же вернулось ко мне, так как адрес, данный мне Гартманом, оказался неверным. Я же посылал всего два раза.
Что это с Ольгой?6 (Да, как ее отчество? Я спрашивал, она не ответила; напишите и Ваше: я, по старой привычке, не могу без этого). Надеюсь, что ей теперь лучше. Пожмите ей от меня руку. Вы, конечно, сообщите Роман[енко], что я Вам пишу, и это позволит мне отложить ему ответ. Право, времени нет. Жму руку.
30 мая
П. Лавров
ГА РФ. Ф. 1762. On. 3. Д. 79. Л. 5-6 об., 44-45 об.
321


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
№ 21
20 августа 1906 г.
Письмо А. Н. Баха1 Л, Э, Шишко2 о своем отношении к программе «Народной воли» и террору
Дорогой Леонид Эммануилович!
Письмо Ваше я прочитал со вниманием и интересом. Думаю, что причина нашего разногласия лежит в различии точек зрения, с которых мы смотрим на одно и то же явление.
Вы рассматриваете «Народную волю» как историк. Вы стараетесь выяснить смысл и значение этого исторического явления и определить его место в непрерывной цепи других развивающихся явлений общественной науки, из которых слагается история. Для Вас процесс развития рассматриваемого явления закончен, в прошедшем, Вы имеете дело с исторически совершившимся фактом. С полным правом Вы можете сказать: «так должно было быть, потому что так было», и с чистой совестью приступить к выяснению причин, по которым так было и должно было быть.
В совершенно другом положении нахожусь я, автор воспоминаний о «Народной воле». Как таковой, я должен выяснить только свое субъективное отношение к «Народной воле», притом субъективное отношение, которое было у меня в описываемую эпоху. А в описываемую эпоху «Народная воля» не была еще для меня исторически совершившимся фактом, элемент свободного выбора пути — свободного, конечно, в пределах исторической необходимости — для меня существовал еще тогда, и я не только имел право, но и был обязан ставить себе вопрос: «как должно быть?». Возможно, и даже вероятно, что вопрос этот я разрешил неправильно. Но я считаю себя обязанным излагать дело лишь в том виде, в каком оно представлялось мне тогда, возлагая на историка заботу извлечь из моего рассказа ТУ крупицу истины, которую он содержит. Иначе мои воспоминания превратились бы в какую-то подделку под историю и представляли бы собою окончательно ни на что не годный хлам.
Это — вообще. Перехожу теперь к частностям Вашего письма.
Вы говорите, что я критикую программу «Народной воли» по пунктам: один принимаю, два отвергаю. Это не совсем так. Я ни одного пункта не отвергал. В своих воспоминаниях я прямо 322


Раздел II, № 21
сказал, что вопрос о целесообразности террора оставался для меня открытым. Я его не принимал и не отвергал. Если бы, как народники, я был убежден в нецелесообразности, а потому и во вреде террора, то я был тогда достаточно прямолинейным, чтобы не входить в партию, которая преступно растрачивает революционные силы, столь ценные для дела народного освобождения. Но соответственный пункт программы был лишь для меня под сомнением (я так и сказал в своих воспоминаниях), и потому я счел себя вправе войти в партию с тем, чтобы работать в той отрасли ее деятельности, относительно которой никаких сомнений у меня не было.
Пункт о захвате власти для меня существенного значения не имел. Момент захвата не казался мне близким и, хотя теоретическая сторона этого пункта не была для меня вполне ясной, с моей стороны было бы крайне узким доктринерством уклониться из-за этого от партийной работы.
Итак, повторяю, я не отвергал, а только сомневался, — сомневался, как человек, ищущий истины, а не как человек, считающий себя «умнее» других. И не я один был в таком положении. Сомневались и многие другие мои современники, которые, несомненно, страдали вследствие неудовлетворенности и программой «Черного передела»,3 и программой «Народной воли». Поэтому мне очень неприятно, что Вы из моего рассказа могли вынести впечатление, будто я противопоставляю себя целому движению. Я, должно быть, плохо выразился и в корректуре, я тщательно просмотрю это место в своих воспоминаниях. Такое противопоставление противоречило бы во всех отношениях моему внутреннему чувству.
Что касается объективных основ народовольческой деятельности, то если бы я взялся рассуждать задним числом, что не входило в мою задачу, то мне пришлось бы указать на тот факт, что террор начался раньше, чем возникла «Народная воля», начался, как непосредственное проявление боевого темперамента нескольких революционеров. На Липецком съезде4 террор имел уже за собою престиж совершившегося факта. А так как среди тогдашней революционной молодежи оказалась небольшая когорта революционеров, не только выдающихся по уму и характеру, но и одаренных в очень сильной степени боевым темпераментом, то они и повернули неглубокое еще тогда движение в сторону террора. Потребность в политической борьбе была исторической необходимостью, но то, 323


Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
что она приняла форму террора, в значительной степени зависело от психологии и темперамента наиболее деятельной части тогдашних революционных сил. Таким образом, террор был, так сказать, частной исторической необходимостью на почве более общей исторической необходимости — необходимости политической борьбы. При другом темпераменте революционеров борьба могла бы принять другую форму. Вы спрашиваете, какую. Ответить точно на это я не могу. Думаю, что деятельность социал-демократов представляет собою примеры социально-политической борьбы без террора. Потому что великую заслугу «Народной воли» я вижу вовсе не в том, что она начала физическую борьбу с правительством в лице Александра II, а в том, что она проводила в жизнь, в отличие от черно- передельцев, идею необходимости вести одновременно борьбу за политическое и социальное освобождение народа. Проводила, на мой взгляд, не столько фактом террора, сколько всей своей пропагаторской и организационной работой, которая ставила себя задачей низвержение политического строя для осуществления перемен социального характера.
Это приводит меня к последнему пункту Вашего письма. Вы говорите, что при моей постановке вопроса, от «Народной воли» остается «только самая общая сторона всякой осмысленной революционной деятельности, нисколько не характерной для такого характерного и оригинального явления, каким была „Народная воля“». Но в этом именно и заключается вся суть. «Народная воля» впервые осмыслила революционное движение в России, поставивши перед ним практическую задачу. Ни движение в народ,5 ни «Черный передел» не были осмысленными движениями, именно потому, что они игнорировали положения, которые считались азбучными в истории европейских движений. «Народная воля» расчистила почву для дальнейшей деятельности и дала формулу, которой с[оциал]-де[мократ]ы не поняли, отуманенные доктриной, и которую суждено было развить и осуществить с[оциалистам]-р[еволюционе]рам: социально-политическая революция для народа и при помощи народа — трудового населения.
* * *
Кончаю, потому что всего не скажешь. Кроме того, детвора мешает — живем в Chernex на студенческую ногу. Для Вас 324


Раздел II, № 21
ничего подходящего в смысле квартиры не нашли. Так как рукопись моя отправлена, то изменить в ней пока ничего не могу. Поправки внесу в корректуру, если покажется необходимым.
Искренний привет Над[ежде] Владимировне] и Ольге Ростиславовне].6 Искренно любящий вас
А. Бах
Р. S. Только что получил от одного поляка письмо, который просит позволения перевести «Царь-Голод» по-польски.7 Так как поляки не то что чуваши, будут зарабатывать на этом издании деньги, то я думаю дать разрешение под условием, что они внесут в партию авторский гонорар в размере 300 р[ублей] (остальные надо считать гонораром за перевод). Если будете писать М. Р.,8 сообщите ему об этом, чтобы он дал свое мнение. Я не знаю его адреса.
ГА РФ. Ф. 6753. On. 1. Д. 110. Л. 1-3. Автограф.


Раздел III
ВОКРУГ 1 МАРТА 1881 ГОДА
№ 22
Не ранее 1913 г.
Л. А. Тихомиров1 Смерть Александра II
О смерти императора Александра II напечатано множество воспоминаний, но во всех них совершенно затушевано то обстоятельство, что успех этого покушения был совершенно случайным. Его не только могло не быть, но по условиям обстановки даже не должно было быть.
Я тоже не был непосредственным наблюдателем этого факта, так как находился в отсутствии из Петербурга, и возвратился как раз 1 марта, рано утром. Подъезжая к своей квартире (не то на Вознесенском, не то на Гороховой), я встретился с Грачевским2, шедшим мрачно и задумчиво, и зазвал его к себе. Он рассказал мне тяжелые происшествия последних дней — об аресте Желябова, об осмотре полицией Кобозевской лавки3 и сообщил, что Перовская рвется на части, чтобы произвести покушение непременно сегодня. В успех его он совсем не верил. Пробеседовавши несколько времени, мы решили пойти на предположенные места действия и посмотреть, что там творится. Но не успели мы пройти сотни две шагов, как услышали сильный грохот взрыва, и решили идти, так сказать, на выстрел, но для безопасности порознь. Таким образом, я прогулял около Невского, Екатерининского канала, Малой Садовой несколько часов, слушая толки народа.
На другой и следующие дни я узнал о подробностях дела от самой Перовской, а затем слыхал множество рассказов, которые шли от случайных свидетелей убийства, казаков, полицейских, а также через адвокатов из тюрьмы и следователей. Один из бомбистов, Емельянов, был очень близок к семье
326


Раздел III, № 22
Анненского,4 от которого я также слышал кое-какие подробности. Вообще, из множества источников я тогда получил массу сведений о происшествии 1 марта, и вот как, на основании этих данных, произошло убийство императора Александра II.
27 февраля 1881 г. был арестован Желябов на квартире Три- гони. Это, конечно, произвело ужасное действие на Перовскую, которая его любила всеми силами своей глубокой натуры. Еще раньше она была в страшной тревоге за него, до того, что она, для дела никогда ничего не жалевшая, дошла до стараний сдержать его, оградить от постоянного риска. Она не могла не понимать, что заменить Желябова некому, что волей-неволей он должен рисковать. И, однако, она просила меня повлиять на него, уговорить его быть осторожнее. Бедная, бедная! Она сознавала, что уступает слабости личного чувства, и просила моего содействия, как бы совестясь. Я, конечно, старался повлиять на него, но это было совершенно невозможно. Он совершенно закусил удила, и, конечно, считая себя обреченным, думал только о том, чтобы возможно больше сделать в краткое, остающееся ему время. Я тогда просто проклинал нашу затею цареубийства, видел, что мы губим все силы, уложим всех своих и погибнем, м[ожет] б[ыть], раньше Александра II. Желябов разделял это мнение, но что было делать? Нельзя же было бросить все, не достигши цели? Раз начато дело, — не кончить его — значило сознаться в бессилии, погубить всю репутацию Комитета и партии. Против этого нельзя было возражать, и Желябов торопил цареубийство, как опьяненный гашишем, всем рискуя, на все закрывая глаза. И вот — он арестован, выбыл из строя!
Я не видал в это время Перовской, но легко представляю себе всю бурю, забушевавшую в ее душе.
Убежден, что она вся клокотала жаждой мести за своего «Тараса», как его называла. Убежден, что она лелеяла мечту, нельзя ли как-нибудь облегчить его участь, смягчить хоть чуть-чуть его ответственность. А оба эти чувства одинаково приводили к мысли: как можно скорее, во что бы то ни стало, совершить цареубийство. К этому же приводила и мысль о том, что слухи о готовящейся попытке ходят по городу, что множество людей участвовали в приготовлениях, что полиция рыщет и ищет каких-то нитей чего-то таинственного, угрожающего. И Перовская повела дело к исполнению со страшной энергией 327


Вокруг 1 марта 1881 года
и поспешностью, которых бы не было в такой мере при самом Желябове. А тут, кстати, и судьба послала случай.
Император уже две недели не ездил в манеж на развод, по настояниям кн. Юрьевской, которая так же трепетала за него, как Перовская за Желябова. 1 марта было 3-е воскресенье, и царь мог, наконец, поехать. Нужно было все подготовить на тот случай, если развод состоится. И работа закипела. Покушение заранее было рассчитано на поездку в манеж. Мина на Малой Садовой готовилась именно на этот случай. Метальщики бомб должны были явиться только подсобным орудием. Царь ездил в манеж обыкновенно по Невскому и Малой Садовой. Предполагалось взорвать под ним мину, а четыре бомбиста должны были докончить его, если бы при взрыве мины он не был убит. Мина была заложена на Малой Садовой, из сырной лавки Кобозева (Богдановича) в д[оме] гр. Менгдена, почти у самого угла Невского проспекта. Бомбисты попарно должны были разместиться по обоим концам этого участка улицы.
Таков был еще Желябовский план. Перовская и предполагала исполнять его по установленному.
2$ февраля вдруг произошло неожиданно событие, наполнившее всех страхом. Полиция, при участии техника Мравин- ского, произвела осмотр лавки Кобозевых, по объяснению полиции в санитарных целях — и ничего подозрительного не нашла. Это тем изумительнее, что, по словам полиции, дворников и соседей, сами Кобозевы и их посетители возбуждали во всех подозрения, и за ними даже следили, хотя, очевидно, очень плохо. Как бы то ни было, осмотр составлял очень грозное предостережение. Но зато 1 марта император наконец решился посетить развод. Княгиня Юрьевская только упросила его поехать не через Невский и Малую Садовую, а по Екатерининскому каналу. Вот схематический чертеж места действия трагедии.*
Когда император отправился в манеж по набережной Екатерининского канала, то из этого еще не следовало, чтобы он возвратился обратно тем же путем, и Перовская сначала расположила своих бомбистов на Малой Садовой. Но затем поместила их на Невском, в кофейне Андреева, откуда их одинаково удобно было бросить, глядя по обстоятельствам — на Малую Садовую
В журнале упомянутый чертеж имеется. — Сост. 328


Раздел HI, № 22
и на Екатерининский канал. Обстоятельства эти вполне определились, когда император, кончив развод, заехал в Михайловский дворец. Стало ясно, что он поедет дальше по Екатерининскому каналу. Туда Перовская и двинула поспешно свою команду, которая к этому времени уменьшилась. Михайлов почувствовал такое волнение при мысли о предстоявшем бомбометании, что дезертировал, ушел домой. Остались Рысаков, Гриневицкий и Емельянов.
Еще во время слежения, установленного за императором для того, чтобы узнать его путь следования, было замечено (кажется Перовскою), что царский кучер при повороте с Инженерной на Екатерининский канал, задерживает лошадей, так что карета едет почти шагом. Это место и было заранее намечено для бомбистов. Не знаю, почему на это самое удобное место, где карета, так сказать, сама наскакивает из-за угла на бомбиста, Перовская поставила Рысакова, наименее надежного из трех5. Должен сказать, что вообще вся компания метальщиков, кроме Гриневицкого, была выбрана довольно необдуманно. Ни за одного из них нельзя было поручиться в таком страшном испытании, сверх того, они все были не очень сильны, не высоки ростом, а у Рысакова была вдобавок болезнь, заставлявшая его носить суспенсориум. Они все (в том числе и Гриневицкий) физически были мало пригодны для метания бомб, а нравственно (кроме Гриневицкого) не обещали для этого и достаточного самообладания. В этом отношении персонал был подобран неудачно, хотя его подбирал Желябов. Перовская же вдобавок поставила в первую голову самого сомнительного. В 30 шагах дальше по каналу был поставлен Гриневицкий. Еще дальше стоял Емельянов. Сама Перовская перешла на другую сторону канала и оттуда наблюдала за своей командой и за всем происходящим.
Она мне рассказывала о хорошем своем впечатлении только от Гриневицкого. «Стоял, — говорила она, — таким героем, очень развязно, опершись спиной на перила»... О других ничего не говорила.
Но вот император выехал в карете из Михайловского дворца. Его сопровождал в санях полицеймейстер Дворжицкий, а также конвойцы, казаки, на улице была и полиция, хотя, говорят, в небольшом числе, и народ, ждавший, как всегда, проезда царя. Когда карета свернула на Екатерининский канал, Рысаков бросил бомбу.
329


Вокруг 1 марта 1881 года
Она брошена была, очевидно, в волнении, с опозданием, не в надлежащую секунду, вслед карете. Взрыв ранил казака, какого-то прохожего и одного конвойца и несколько повредил карету, но не настолько, чтобы нельзя было ехать дальше. Сам император остался невредим. Он вышел из кареты и спросил, схвачен ли преступник? Рысаков был уже схвачен, его обыскивали, отняли кинжал и револьвер. Император посмотрел на него:
— Это ты бросил бомбу?
— Я.
— Хорош!
Полицеймейстер просил его ехать поскорее во дворец. Кучер, со своей стороны, заявил, что карета может ехать. Император, однако, оставался неподвижен. Его спрашивали, не ранен ли он. «Я то, слава Богу, уцелел, но вот...» — он указал на раненых.
«Еще слава ли Богу», — отозвался Рысаков. Он, конечно, ждал следующих взрывов. Но после того, как Рысаков так плохо использовал первый благоприятный момент, обстоятельства повернули сильно в пользу царя. К нему сбегались со всех сторон. Подбегали юнкера-павловцы, моряки и просто народ. Сам Великий князь Михаил Николаевич, услыхав гром взрыва, бросился на канал, хотя застал брата уже умирающим. Во всяком случае, царь был уже окружен значительным числом разных лиц — конвоя, полиции, военных, народа. В рассказах о 1 марта, собранных Глинским6, говорится, будто бы Грине- вицкий стал к нему подходить. Это неправда, изобличаемая уже тем, что сраженный бомбой император упал на тротуар канала, прислонившись спиной к перилам, на том самом месте, где стоял Гриневицкий, а последний валялся тут же около. Дело в том, что Гриневицкий уже никак не мог подойти, когда сбежалось столько народа. При первом же шаге его он бы обратил внимание на себя и на свою бомбу в белом платочке. Что он думал, что он замышлял — никто не знает, он унес свои предсмертные мысли в могилу. Но он стоял неподвижно. Так прошло несколько минут, 3, 4, 5, — никто не считал, конечно. Император Александр II бродил бесцельно среди окружающих, упорно не подымаясь в карету, не отвечая на уговаривания свиты, наконец вышел из окружающей толпы и направился тихо, поворачивая без надобности направо и налево, к тому 330


Раздел III, № 22
месту, где стоял Гриневицкий. Когда я слушал рассказы об этом, мне вспоминалась картина загипнотизированного, отыскивающего место, указанное ему гипнотизером. Словно зачарованный, осужденный судьбой, он сам шел навстречу своей смерти. Он потихоньку подвигался к Гриневицкому, который продолжал стоять неподвижно. Но вот царь подошел к нему вплотную, на два-три шага. Тогда Гриневицкий ударил бомбой в землю, и под гром взрыва жертва и убийца, оба пораженные насмерть, свалились рядом на панель канала.
Вот как произошло это событие. Но что было бы, если бы император, вместо бесцельного блуждания по улице, сел в карету и уехал? Он бы остался жив.
Тут, конечно, можно представить несколько комбинаций. Дворжицкий уговаривал царя ехать именно потому, что понимал, что, вероятно, есть и другие бомбисты. Если бы у него оказался здравый смысл, то он, конечно, должен был направить царя назад, в Михайловский дворец, по уже раз проеханному и оказавшемуся чистым пути; затем, нагнав достаточное число полиции и войска, расчистил бы путь в Зимний дворец и препроводил бы туда царя. Но если бы даже царь и прямо двинулся во дворец, мимо Гриневицкого и Емельянова, то они едва ли могли бы пустить в ход свои бомбы, когда Александр II был окружен полицией и войсками. Они бы могли перебить десятка два посторонних, но не могли добраться до царя.
И тогда что же? Покушение 1 марта превратилось бы в простую попытку, подобную предыдущим, с той разницей, что было бы уже последним у потому что у Комитета выбыли из строя все опасные террористы.
Кстати — о числе покушений!..
Задолго до смерти Александра II я слыхал — об этом говорило множество людей — что когда император был в Париже, он посетил там знаменитую гадалку-цыганку. В это время он пережил только что покушение на его жизнь поляка Березовского. Цыганка предсказала ему, что он переживет 7 покушений. Об этом все говорили, и, понятно, никто не верил. Когда у нас попытки цареубийства одна за другой не удавались, то случалось, в шутку, говорили: сколько же ему еще осталось счастливых исходов? И однако же в действительности предсказание цыганки исполнилось. Царь пережил благополучно 7 покушений: 1) Каракозова, 2) Березовского, 3) Соловьева,
331


Вокруг 1 марта 1881 года
4) Желябова и К° в Александровске, 5) покушение в Москве из дома Сухоруковых, 6) Халтурина в Зимнем дворце, 7) покушение Рысакова 1 марта.3 Бомбой Рысакова были исчерпаны счастливые шансы Александра II. Бомба Гриневицкого составила 8-е покушение и покончила его жизнь.7
Красный архив. 1924. Т. 6. С. 170-175.
№ 23
1 марта 1881 г. — Извещение «От Исполнительного комитета» об убийстве Александра II1
ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
Сегодня, 1 марта 1881 г., согласно постановлению Исполнительного комитета от 26 августа 1879 г., приведена в исполнение казнь Александра II двумя агентами Исполнительного] ком[итета].
Имена этих мужественных исполнителей революционного правосудия Исполнительный] ком[итет] пока не считает возможным опубликовать.
Два года усилий и тяжелых жертв увенчались успехом. Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломить даже вековой деспотизм Романовых.
Исполнительный] ком[итет] считает необходимым снова напомнить во всеуслышание, что он неоднократно предостерегал ныне умершего тирана, неоднократно увещевал его покончить свое человекоубийственное самоуправство и возвратить России ее естественные права. Всем известно, что тиран не обратил внимания на все предостережения, продолжая прежнюю политику. Он не мог воздержаться даже от казней, даже таких возмутительно несправедливых, как казнь Квятковского.2 Репрессалии продолжаются. Исполнительный] ком[итет], все время не выпуская оружия из рук, постановил привести казнь над деспотом в исполнение во что бы то ни стало. 1 марта это было исполнено.
Обращаемся к вновь воцарившемуся Александру III с напоминанием, что историческая справедливость существует и для 332


Раздел III, "№ 24
него, как для всех. Россия, истомленная голодом, измученная самоуправством администрации, постоянно теряющая силы сынов своих на виселицах, на каторге, в ссылках, в томительном бездействии, вынужденном существующим режимом, — Россия не может жить так долее. Она требует простора, она должна возродиться согласно своим потребностям, своим желаниям, своей воле. Напоминаем Александру III, что всякий насилова- тель воли народа есть народный враг... и тиран. Смерть Александра II показала, какого возмездия достойна такая роль.
Исполнительный] ком[итет] обращается к мужеству и патриотизму русских граждан с просьбой о поддержке, если Александр III вынудит революционеров вести борьбу с ним.
Только широкая энергичная самодеятельность народа, только активная борьба всех честных граждан против деспотизма может вывести Россию на путь свободного и самостоятельного развития.
Исполнительный] ком[итет]. 1 марта 1881 г.
Типография «Народной воли», 2 марта 1881 г.
Революционное народничество семидесятых годов XIX века.
Т. 2. М.; Л., 1965. С. 232-233.
№ 24
1 марта 1928 г. Воспоминания о событии 1 марта 1881 г.
Протокол № 20
заседания народовольческого кружка при Ленинградском] отделении] О[бщест]ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев
1 марта 1928 г.1
Присутствовали: А. В. Прибылев, В. И. Сухомлин, Э. К. Пекарский, О. К. Буланова, М. П. Ювачев, М. В. Булгаков, И. Н. Чеботарев, Р. А. Протас, Е .Д. Степанов, А. Л. Брейтфус, А. А. Макаренко, Е. А. Серебрякова, Н. Я. Быховский.
Гости: И. И. Игнатович-Быховская, Б. А. Бибергаль, П. М. Кочетов, Е. И. Новикова. Председательствовал: А. В. Прибылев;
секретарь: Н. Я. Быховский.
333


Вокруг 1 марта 1881 года
А. В. Прибылев предложил присутствующим поделиться своими личными воспоминаниями о событии 1-го марта 1881 года.
А. П. Брейтфус.2
Вот уже почти полвека прошло со дня 1 марта и, несмотря на этот большой пробег времени, разделяющий меня от того дня, в моей памяти свежо сохранились все мельчайшие детали, которыми было окружено событие этого памятного дня. Картины далекой были, как в калейдоскопе, проходят предо мной с такой яркостью и реальностью, и не хочется верить, что все это было 47 лет тому назад, а не вчера.
1 марта в 1881 г. было в воскресенье... Помню, день с утра нисколько не напоминал собою март месяц с его холодными и ледяными утренниками... Из яркого синего неба ласково смотрело солнце и от тающего снега весело бежали с крыш по водосточным трубам звонкие ручейки... Тянуло на улицу, к свету из душных комнат, замурованных в каменных громадах.
В двенадцать часов Невский проспект представлял собою бесконечную вереницу гуляющей публики*.. Звенели шпоры, стучали опущенные сабли по панелям лихих гвардейских офицеров... Публика ждала прохождения воинских частей из Михайловского манежа, а также и проезда государя после развода...
В те далекие времена к русскому царю в петербургском обществе еще живо было чувство интереса, и никого не могли поразить кучи народа на углах улиц, которые часами выстаивали, ожидая проезда государя. Зачастую, когда кучки эти превращались в толпу, можно было слышать, с появлением государя, и громкое «ура».
Мои родители тогда жили в Графском переулке на углу Владимирской, в надворном флигеле на шестом этаже. Мне было 14 лет...
Комната, в которой мы занимались в это утро, готовя уроки, выходила на солнечную сторону. Форточка была открыта, и со двора доносились веселые крики наших сверстников, игравших в снежки. Обстановка нисколько не располагала к занятиям скучным и нудным, и скоро книги наши сами собою закрылись, и мы с братом занялись пусканием из форточки сделанных из тонкой бумаги парашютов с прикрепленными 334


Раздел III, № 24
оловянными солдатиками в виде груза. Увлеченные парашютами, мы вдруг были буквально оттолкнуты сильным выстрелом от форточки, от которого загромыхали стекла в оконных переплетах. Что бы это было? Взрыв газа... Нет, значит, крепостная пушка, по которой проверяются часы... Однако часовые стрелки на всех часах показывали не 12, а 1 час 45 минут. Выстрел остался необъясненным, и мы, забыв о нем, продолжали свою игру. Теперь парашюты, подхваченные волной набежавшего ветра, то поднимались над крышей, то спускались и падали во двор. Сколько прошло времени от выстрела, я не помню, но думаю, что не больше 5-7 минут, как грянул второй такой же силы выстрел. Мы отскочили от форточки, и я видел, как поднялись испуганные голуби, сидевшие на противоположной крыше. Мы бросили игру и пошли в кухню, где была мать. Мать тоже недоумевала и не умела объяснить эти два выстрела.
Скоро возвратилась служанка, ходившая в лавку; запыхавшаяся, взволнованная и, захлебываясь и путаясь, рассказала матери о каком-то ужасном покушении на государя, в котором фигурировала пушка. Весь рассказ ее пересыпался «охами» и «ахами» и был почерпнут из лавки, в которой кто-то, по слухам, объяснял два выстрела.
Я скоро собрался и побежал на улицу. Думаю, что от второго выстрела до моего выхода на улицу прошло не более 25-30 минут. Пробежав через ворота, я видел городового, который приказывал стоявшему перед ним дворнику немедленно закрыть на замок ворота и не пропускать никого чужого во двор.
Выбежав на Владимирскую улицу, я видел бегающих городовых, неистово звонящих под воротами, заставляющих дворников закрывать ворота и все лавки... Еще не дойдя до Невского, я видел, как из лавок с шумом тащили ставни, громыхали железными засовами, хлопали дверями... В один миг улица преобразилась. Публика шарахалась и недоумевала. Прохожие останавливали друг друга, спрашивали, но, видимо, не получая ответа, брели дальше.
На Невском уже все ворота и магазины были закрыты, а около Аничкина моста стояло два вагона конной железной дороги. Здесь я заметил быстро шедшего мужичка к Литейному проспекту, на ходу рассказывавшего что-то шедшей с ним рядом группе людей. Он высоко поднимал вверх руки, потрясая 335


Вокруг 1 марта 1881 года
своей рыжей бороденкой. Я тоже пристал к этой группке, посчитав рассказчика за очевидца происшествия. Но только я успел пристать к ней, как здоровенные ручищи схватили меня за плечо и отшвырнули меня в сторону, и раньше, чем я успел опомниться, эти ручищи вцепились в шиворот мужичка и волокли его в подворотню первого дома. Полиция, начиная с городовиков и кончая приставами, волновалась, суетилась и следила за публикой, не позволяя останавливаться даже 2-3 человекам.
Подойдя к Аничкину дворцу, я видел, как во двор дворца въехал полным карьером казак, и, соскочив на ходу из седла и оставив лошадь на произвол судьбы, побежал в подъезд, из которого выезжал обыкновенно наследник.
Шедшая мне навстречу публика была разволнована, испугана и, видимо, торопилась домой. Около Публичной библиотеки полиция кулаками разгоняла собравшуюся группку в 10-15 человек... Кого-то тащили бесцеремонно под ворота. По Садовой мимо меня проехали ломовые сани, на которых сидело до 15 городовых. Ломовой в воздухе вертел вожжами, погоняя захудалую лошадку. Перейдя Садовую против Гостиного двора, я видел такую картину: на быстро мчавшихся извоз- чичьх санях стоял молодой офицер. Николаевская шинель с меховым воротником сползала с его правого плеча и, имея в руке кнут, он стегал им выбившуюся из сил лошадь через спину извозчика. Офицер что-то кричал публике, но я мог разобрать только одну фразу: «Наш государь сильно ранен, молитесь за его выздоровление».
Около Думы какая-то хорошо одетая дама истерически рыдала и кто-то стоял перед ней со стаканом воды.
Чем ближе я подходил к Казанскому мосту, тем больше замечал спешивших куда-то людей, точно все они торопились убежать с улицы. Лица у всех были озабоченные, у многих на глазах блестели слезы. Ни конок, ни свободных извозчиков на Невском не было. Всюду была растерянность, всюду суета. Чем была озабочена публика, я понял гораздо позднее; она испугалась призрака революции, которая ей казалась неминуемой.
Пробежав от Казанского моста по Екатерининскому каналу до места происшествия, я увидел густую толпу, сдерживаемую городовыми. При мне пришли с винтовками Павловского полка солдаты, которые и построились, отгородив живой оградой публику от места, где составлялся властями акт.
336


Раздел III, № 24
Протолкавшись за спины солдат, я увидел следующее: около железной решетки стояли власти, среди которых много было видно форменных пальто. Ближе к забору сада Екатерины Михайловны, недалеко от покривившегося газового фонаря, стояла задом к Невскому проспекту карета темно-синего цвета, задняя часть которой была разрушена и расщеплена. В нескольких шагах от кареты была в снегу довольно большая воронка, вокруг которой лежали куски материи и щепки. В шагах 20-30 от этой воронки, по направлению к центральному мостику, ближе к железной решетке, была вторая воронка, вокруг которой усеяно было кусками материи и мехом. На панели, возле самой решетки, лежала большая корзина, из которой торчало что-то красное, принятое мною за разорванные части человеческого тела. Но потом я узнал, что это было мясо, которое нес мальчик Захаров из мясной лавки Рогушина, что в круглом рынке. Во многих местах на снегу были видны кровяные лужи, и в особенности около железной решетки. Многие из толпы перелезали через железную решетку на лед Екатерининского канала и перебирались на другую сторону, чтобы бежать к Зимнему дворцу. Я тоже последовал за ними и пришел на площадь через Певческий мост, по панели, где за 2 года перед тем стрелял в Александра II Соловьев.
На площади теперь была громаднейшая толпа народа, увеличивавшаяся с каждой минутой. Сюда стекались наряды полиции, и около ворот был построен караул с 2-мя офицерами.
Из кого была сформирована толпа, определить не умею, но думаю, что это была улица в полном смысле слова. Около царского подъезда стояло много карет и извозчичьих саней. То и дело к подъезду подъезжали экипажи. Суета была и здесь.
Толпа обсуждала событие и по-разному толковала состояние здоровья государя. Здесь я услыхал, что была брошена бомба молодым человеком и что он арестован. Слыхал также, что много людей убито и ранено.3 Вариантов здесь было много: кто говорил, что первую бомбу бросили из сада, кто уверял, что с дерева. Говорили также, что и бомбы не было, а были петарды.
Прислушиваясь к разговорам, я заметил, что вдруг толпа замолкла, и я увидел в открытом окне второго этажа дворца какого-то офицера, который что-то кричал толпе. Слов я слышать 337


Вокруг 1 марта 1881 года
не мог, так как стоял около Александровской колонны, с правой ее стороны. Когда офицер кончил говорить, вся толпа обнажила головы и опустилась на колени. Я понял, что государь умер.
Многие плакали, вздыхали, многие спешили домой сообщить весть о смерти государя.
Я видел, как штандарт, развевавшийся на ветру на дворце, дрогнул на своем высоком флагштоке и медленно пополз на половину мачты...
«Умер государь», — неслось со всех сторон, и тишина воцарилась на площади. Публика расходилась и ее заменяла все новая и новая. Я направился под арку штаба, чтобы идти с вестью домой, и здесь меня нагнал отряд конных казаков, окружавших карету, в которой ехал новый русский царь — Александр III — с царицей в свой Аничков дворец.
Вечером я вышел на улицу. Гробовая тишина царила на пустынных улицах, и только дворники под воротами да городовые нарушали их покой.
У нас дома все плакали, читая появившиеся телеграммы Правительственного вестника.
Наутро, идя в училище с братом, мы видели повсюду усиленные посты городовых, а также по улицам ездили казачьи патрули по 2 человека с пиками. Толмазов переулок, пересекавший в то время Александровскую площадь от Фонтанки до Невского, был закрыт рогатками, ибо на него выходили окна домов дворцовского ведомства. Около Аничкова дворца по панелям ходить запрещалось. Город начинал украшаться в траур... Все окна магазинов были завалены черным крепом, который усиленно раскупался... Дамы облачились в глубокий траур. У многих на рукавах был креп. Жизнь замерла.
И. Н. Чеботарев.4 Отголоски в г. Симбирске
Событие 1 марта застало меня в 7-м классе Симбирской гимназии, где за 2 года перед тем переменилась затхлая бурсацкая атмосфера учебы. Новым директором был назначен Ф. М. Керенский — отец б[ывшего] премьера Временного правительства А. Ф. Керенского, просвещенный либеральный педагог, который, между прочим, на своих уроках русской словесности не пропускал случая говорить нам о тяжелом неравноправии женщин. В нашей гимназии издавна существовали кружки са338


Раздел III, № 24
мообразования, некоторые с сильно революционным уклоном. Поэтому среди нас ходило по рукам много революционных нелегальных книг и прокламаций, и многие из нас были в курсе, по крайней мере внешней деятельности «Народной воли». Мы обсуждали между собой предшествовавшие покушения на Александра II. Особенно большой интерес у нас возбуждала организация покушения Гартмана под Москвой. Поэтому полученное еще вечером 1-го марта сообщение о покушении (об убийстве в этот день я еще не слышал), в понедельник в гимназии особого впечатления неожиданности не произвело. Сознательная часть учеников старших классов не была опечалена, а как-либо проявлять радость и т. п. считали опасным и внешне оставалась равнодушной. Только на молебствии и присяге было более шумно, да и то больше благодаря мальчикам, которые радовались перерыву уроков. Помнится, и директор Керенский сказал довольно скромную патриотическую речь. Более заметное угнетенное состояние духа проявилось у высшей й средней бюрократии, по крайней мере в сравнительно небольшой сфере моего наблюдения. Так, например, старший нотариус окружного суда, у которого я жил на уроке и который в течение многих лет выписывал и усердно читал газету «Голос» и журнал «Отечественные записки», в частности, восхищаясь Щедриным, с 1-го марта отказался от чтения их, заменив «Новым временем» и «Историческим Вестником». Бывавшие у него чинуши вторили ему, а также резко переменили характер и тон разговоров на общественно-политические темы. В общем же давно сонный чиновно-дворянский Симбирск мало реагировал на общественно-политические темы и по-прежнему продолжал проводить время за картами. Доходили до нас, гимназистов, слухи о каком-то брожении в духовной семинарии, но определенно я не помню, что там было.
На гимназии нашей 1 марта внезапно отразилось уже после казни первомартовцев. Группа гимназистов старших классов устроила прогулку за город и по дороге оттуда зашла в портерную на окраине города. Вели себя шумно и привлекли внимание полиции, а, может быть, была слежка за ними и ранее. Городовому послышалось, что кричат «ура» и пьют за Рысакова. По доносу городового часть участников была арестована, и началось следствие, но Керенскому удалось взять его в свои руки, отстранив жандармерию; прокурор же и чиновник особых 339


Вокруг 1 марта 1881 года
поручений при губернаторе бывали на заседаниях по этому поводу педагогического совета гимназии. Керенский сумел устранить политическую подкладку обвинения, и официальное расследование признало посещение портерной простым нарушением гимназических правил, и участники отделались 2—3 днями карцера. То обстоятельство, что губернатор согласился на такой исход, объясняли тем, что главным инициатором и прогулки, и захода в портерную был сын крупного симбирского помещика Головинского, которого побаивался и сам губернатор Сабуров.
Крестьянские мнения о событии 1 марта мне пришлось услышать только в каникулы у себя на родине — в Никольском уезде Симбирской губернии. Говорили о нем уже без волнения, и хотя в нашей местности в 70-х годах проживали не раз революционные пропагандисты в качестве учителей, фельдшеров, писарей и т. п. и как будто пользовались успехом. В нашем селе учительница-пропагандистка положительно обворожила всех баб, и даже несколько мужиков о ней сожалели, когда она внезапно исчезла с нашего горизонта, тем не менее убийство царя пало еще на мало подготовленную почву, и из объяснений его еще большим доверием пользовались или, лучше сказать, лучше понималась версия, что это дело мести помещиков за освобождение крестьян. Так, хотя мой отец был умственно вполне развитой и начитанный человек, читал даже радикальный журнал 70-х годов — «Русское слово» и его принимали за интеллигента (он был земским гласным и вне дома носил городской костюм), но и он жалел царя и верил, что царя убили наймиты помещиков или, если и люди идеи, то все-таки по подстрекательству помещиков. Мне, гимназисту, пришлось не раз спорить с отцом по этому поводу и один раз чуть не до полной ссоры. Гораздо радикальнее смотрел на политические события того времени другой крестьянин, наш товарищ моего отца с детства, у которого сын был в то же время студентом-медиком в Москве и который открыто называл себя атеистом. Было еще 2—3 известных мне крестьянина в нашем селе, посерее моего отца, с которыми можно было вести разговоры на эту тему. Они вообще относились как бы сочувственно к делам «скубентов», но убийства Александра II все же не одобряли. Масса же крестьян и крестьянок летом 1881 г. относилась к нему уже безразлично.
340


Раздел III, № 24
М. В. Булгаков.5 Отголоски в г. Мезени
1 марта застало меня уже в ссылке, в Мезени Архангельской губернии, где к тому времени находилось всех ссыльных около 30 человек. Обыкновенно все мы ссыльные всякое героическое проявление борьбы «Народной воли» против царизма принимали с большим удовольствием, также все были удовлетворены и известием об убийстве Александра II, но в оценке результатов этого факта мнения товарищей были неодинаковы. Большинство считало, что новое царствование обязательно начнется уступками и либеральными реформами, меньшинство же утверждало, что с новым царствованием, напротив, начнется реакция и последуют репрессии. К сожалению, меньшинство оказалось право. Что же касается местного населения, то оно относилось к факту цареубийства совершенно равнодушно.
П. М. Кочетов.6 В Тульской губернии
Я родился в юго-восточной части Тульской губернии в 1881 г. К моему 5-6 летнему возрасту (1883-1884 гг.) события 1 марта уже получили окончательное оформление, откристаллизовавшись в крестьянской психологии.
Мне вспоминается книга форматом в четверть листа на хорошей бумаге, богато иллюстрированная, посвященная царствованию Александра II. Текстом были отмечены наиболее важные события царствования и рисунками иллюстрированы наиболее важные моменты.
Когда я вступил в такую полосу детства, когда мне можно было разрешить брать книгу без опасения за ее целость, я очень часто ее перелистывал. На одном рисунке было помещено событие 1 марта: несколько человек поднимают раненого императора.
На мои вопросы матери, кто же осмелился убить царя, неграмотная женщина обыкновенно отвечала: «Господа — за то, что он у них отобрал мужиков».
С дальнейшим возрастом и выходом в «свет» я такое же утверждение слышал от многих, с кем возникал разговор по этому поводу.
Отсюда я вывожу заключение, что это было общее убеждение крестьянства.
Анализируя логически это убеждение, я считаю необходимым напомнить, что крестьянство мыслит не идеями и образами, 341


Вокруг 1 марта 1881 года
а фактами. Факты же таковы: I) Александр II освободил крестьян от крепостной зависимости. Что собой представляет крепостная зависимость, не мне вам напоминать. Скажу одно, у меня был дед, который родился в 1830 г. и вынес во время молодости на своих плечах всю тяготу барщины.
Рассказывая об ужасах барщины и завидуя нам — молодому поколению — он без слез и добрых пожеланий не мог вспоминать Александра II, избавившего от этого ужаса. Это одно положение.
2) Александр II уничтожил ужасы солдатчины, установя всеобщую воинскую повинность и сократи срок солдатской службы на две трети (с 25 до 8-лет).
Ввиду того, что главным поставщиком солдатчины являлось тоже крестьянство, то и эта реформа также оставила благодарную память по отношению к реформатору.
Нужно было послушать рассказы николаевского и пореформенного солдата, чтобы оценить разницу положений. Это вторая причина для указанных мной выводов.
Если к концу царствования появилась глубокая реакция в судебном ведомстве и в политике внутренней жизни, то крестьянство эти изменения ставило в зависимость от перемены лиц: «Был хороший барин, хорошо судил, прислали худого — плохо судит».
Так отразилось в настроении крестьянства событие 1 марта и так оно должно было отразиться в этой неграмотной массе при отсутствии свободы политической жизни, возможности внести разъяснения в происходящие события.
Н. Я. Быховский.7 Влияние на революционную молодежь после 1881 г.
По возрасту своему не могу, конечно, поделиться воспоминаниями о 1 марта 1881 г. Могу только сказать о том огромном значении и влиянии, которое имела казнь царя 1 марта 1881 г. на подрастающую революционную молодежь следующего революционного поколения конца 80-х и начала 90-х годов. Стенографический отчет о процессе первомартовцев был одной из важнейших революционных книг, которой пользовалась и зачитывалась революционная молодежь той эпохи. Изданная вскоре после процесса легально, книга эта потом сделалась библиографической редкостью и считалась даже чуть ли не 342


Раздел III, № 24
нелегальной. Нахождение этой легальной книжки при обыске являлось крайне компрометирующим обстоятельством и нередко влекло за собой весьма серьезные последствия. Для жандармов это было доказательством революционных убеждений обладателя этой книги, и не только революционных, но даже и террористических. В нелегальных программах для революционного самообразования, ходивших по рукам среди молодежи средней школы, книга о процессе 1 марта занимала одно из первых мест, рядом с сочинениями известнейших революционных авторов. В подпольной революционной библиотеке учащихся средних учебных заведений того провинциального города, где мне пришлось провести свою юность, книга эта была одной из наиболее читаемых. Приходилось ждать подолгу очереди, чтобы, наконец, получить ее. Я и сверстники мои, юноши средней школы, в начале 90-х годов читали этот процесс с таким захватывающим волнением, как будто это было не 10-15 лет тому назад, а сейчас, в данный момент. Революционные борцы, выступавшие в этом процессе, давно уже погибшие, отдавшие жизнь свою за дело революции, за свободу и счастье трудового народа, продолжали быть для нас живыми, продолжающими свою борьбу.
Поведение на суде Желябова, Кибальчича, Перовской, Тимофея Михайлова, поведение, в котором не было даже тени позы или фразы, а была поистине величественная простота подлинного революционного самопожертвования, подвига и героизма, производило неотразимое впечатление на юную революционную молодежь. Все важнейшие моменты этого великого исторического процесса, выступления и речи Желябова, Кибальчича и других участников этого процесса штудировались нами и служили темами для дискуссий и обширных рефератов. Правильно ли поступил Желябов, заявив о своем участии в деле 1 марта и тем самым обрекший себя на смерть, когда он мог и не делать этого.8 Правильно ли поступила Перовская, оставаясь после 1 марта в Петербурге и тем самым обрекая себя на почти неминуемый арест.9 Правильно ли поступил Желябов, усиленно выдвигая политическую программу «Народной воли» и требования политических свобод и конституционного строя. Эти и многие другие вопросы, связанные с процессом 1 марта и вытекающие из него, служили у нас темами для дискуссий и рефератов. Программные заявления Желябова и Кибальчича 343


Вокруг 1 марта 1881 года
на суде чаще всего служили темами этих дискуссий. Писались также сочинения на темы о Желябове как революционном типе русского революционного движения, давались сравнительные характеристики Желябова и Нечаева, Желябова и Осинского и т. п. Все это отдавало, конечно, в весьма значительной степени юношеской наивностью, все это было слишком молодо и зелено, но вместе с тем для подрастающего нового революционного поколения все это служило подготовкой к новой революционной борьбе. Первомартовцы своим революционным героизмом, своей беззаветной преданностью свободе и счастью трудовых масс, своей беспощадной борьбой с ненавистной тиранией царизма и, наконец, своей мученической смертью были для нового поколения, выступавшего на путь революционной борьбы и продолжавшего их дело, великим примером. В этом отношении первомартовцы продолжали служить революционному делу и после своей смерти. Тому же делу служил и их процесс.
ЦГА С.-Петербурга. Ф. 506. On. 1. Д. 157. Л. 1-6 об. Машинопись.
№ 25
1906-1909 гг. Москва в мартовские дни 1881 г.
С. А. Викторова-Вальтер
Московская радикальная молодежь 70—80-х гг.
XI.
Москва! Вот она снова передо мною, все такая же старая, с ее особенным, ей одной свойственным характером уличной жизни!1 Толпы народа — простые люди в полушубках, валенках, платках и кацавейках непрерывно двигаются по улицам. Уродливые вагоны железно-конных дорог — трамваев тогда еще не было — еле тащатся, громыхая, влекомые донельзя истощенными клячами, взирающими на мир божий с невыразимой тоской в очах. Старинные, пестрые церковки, похожие на игрушечные сооружения, беспрестанно мелькают перед глазами, куда бы ни взглянул, так же как и духовные особы 344


Раздел III, № 25
всякого вида и рода, во множестве встречающиеся на каждой улице.
Надо было, никуда не заезжая, тотчас же по прибытии в Москву, отправляться к обер-полицмейстеру, для того чтобы предъявить мое проходное свидетельство и взамен получить паспорт. <...>
Мы устроились на Бронной в номерах Андреева. В тот же день вечером наш номер наполнился молодежью, знакомой и незнакомой. Из прежних осталось очень немного, близких же товарищей не было вовсе... Я была просто сломлена оживлением, какое внесли все эти лица, наперерыв рассказывавшие о злобе дня, политике и настроении общества. Много говорили о недавних студенческих волнениях, бывших арестах и ссылках. Расспрашивали и меня о жизни в ссылке, об оставшихся товарищах, и тут же устроили сбор в пользу наших ссыльных. Прожив долго в Вятке, я отвыкла от такой массы людей, да еще таких, которые, живя в нормальных условиях, совсем иначе реагировали на окружающее и на саму жизнь, чем мы в ссылке. И так много перемен произошло здесь, пока мы там сидели. Родилась и выросла сильная, образцово организованная партия «Народной воли», теперь достигшая полного развития своей мощи. В Москве, как и в других городах, существовало уже несколько организованных этой партией революционных групп среди рабочих, военных и интеллигенции. Все они интенсивно работали, и работа эта оживляла, одухотворяла даже средних по умственному уровню людей. Везде заводились связи в обществе, устраивались «салоны» — собрания, целью которых было политическое воспитание разных слоев общества. В этих салонах собирались офицеры, учащиеся, рабочие и даже светские девицы и дамы. На этих собраниях всегда присутствовало несколько человек из народовольцев, которые направляли беседу и руководили ею, а также принимали участие в возникающих на принципиальной почве спорах. Мне вскоре после приезда в Москву пришлось быть на одном из таких собраний в квартире одного генерала. Душой этого вечера был А. И. Желябов. Он предварительно заходил к нам для того, чтобы условиться с П. П. В[икторовым], какую тему избрать в этот вечер для дебатов, чтобы знакомить публику с вопросами, входившими в политическую программу народовольцев.
345


Вокруг 1 марта 1881 года
Желябов производил обаятельное впечатление на собравшихся в салоне гостей. Он очень хорошо и с увлечением развивал свои мысли и с необыкновенной силой логики возражал противникам. Собравшееся в квартире генерала общество с неослабевающим интересом следило за мельчайшими деталями полемики между спорящими. Тут же была и М. Н. Баранникова (Кошурникова), но никто не знал, кто она, за исключением Желябова. Она производила впечатление светской женщины, и лишь участие ее в споре, где она обнаружила большую начитанность, и живость ее возражений наводили на мысль о том, что это член партии...
Вечер пролетел, как один миг.
Я была сильно возбуждена всеми новыми впечатлениями этого вечера и высказала это, когда мы шли домой, П. А. Тел- лалову — его звали Петром Николаевичем тогда. Мы все вместе возвращались домой по уснувшим улицам Москвы. Дорогой Теллалов вспоминал о прежних товарищах. Некоторые из них были казнены во время моего отсутствия, другие сидели в крепости, многие были сосланы на Кару и в другие места на каторгу.
Вскоре я подробно ознакомилась с программой «Народной воли», с постановлениями Липецкого и Воронежского съездов, и с расколом в партии «Земля и Воля».2 Обо всем этом мы в ссылке узнавали лишь урывками, или совсем ничего не знали. За все время мы видели там одного только Халтурина, сообщившего нам кое-что на скорях, так как он тут же скоро и исчез.
Мне самой очень хотелось принять хотя маленькое участие во всеобщей интенсивной работе, которая кипела вокруг, но сразу сделать этого нельзя было при той строжайшей конспирации, которая была одним из главных условий организации «Народной воли». Я только что вернулась из ссылки, и меня знали лично многие из высшей и низшей администрации, включительно до генерал-губенатора. «Отдохните! — часто повторял Петр Николаевич. — Еще много впереди дела, успеете и вы!»
Репрессии все усиливались, несмотря на либерально-филантропическое министерство Лорис-Меликова,3 и на то, что Александр II якобы желал дать конституцию. Александр II дошел до последней степени ярости против революционеров, 346


Раздел III, № 25
а также и панического ужаса перед ними! Он стал видеть видения не только во сне, но и наяву. Страдал бессонницей и, выезжая, окружал себя не одним только караулом, но и целым стадом переодетых сыщиков.
Настроение как среди революционеров, так и среди общества и молодежи было приподнятое, возбужденное. Либералы ликовали в ожидании обещанных благ конституции, воображая, что и революционеры идут с ними в ногу, ввиду признания последними важности и своевременности политической борьбы. Революционеры же, как это известно, готовились к иному, и, во всяком случае, не должны были ждать милостей от Александра II.4
Пропаганда и агитация народовольцев велась с необыкновенной энергией и горячностью и приобретала все больше последователей. Ряды партии увеличивались, и московское студенчество в лице лучших, — целиком стало народовольцами. Они агитировали среди рабочего союза, основанного в Москве Желябовым, и в интеллигентских группах, всюду проявляя огромную энергию действий. Известно, что Желябов возлагал большую надежду на москвичей. Он даже выразился так: «Если мы все погибнем, то останутся москвичи, которые продолжат наше дело!»
Агенты Исполнительного комитета, в свою очередь, образцово вели дело готовящегося переворота... Конспиративность была строжайшая. У нас в Москве не только членам партии «Народной воли», но даже близким агентам Комитета ничего не было известно о событии, готовящемся первого марта. Каждый исполнял порученное ему дело и только его, не подозревая того, что вскоре должно было разразиться над Россией!
Такой централизации и конспиративности действий каждого отдельного агента, таких выработанных революционеров не было даже во времена расцвета организации «Земли и Воли».
Даже те, кому поручались сравнительно небольшие дела, умели исполнять и молчать, подтверждая драгоценное правило о том, что молчание — золото!
И вот гром грянул! В воскресенье первого марта у нас, в номерах Андреева, вечером по обыкновению собрался народ. Пили чай, беседовали, спорили и поздно разошлись по домам. Рано утром следующего дня — было еще совершенно темно — как вдруг разом все загудели колокола московских церквей.
347


Вокруг 1 марта 1881 года
Впечатление было такое, как будто звонили к заутрене. «Царица небесная, что это? — зашептала за перегородкой наша нянька. — Точно в христово воскресенье звонят!»
В коридоре заходили, и кто-то, подобно нашей няньке, так же громко выражал удивление — почему звонят. Движение в номерах и на улице все нарастало. Беспрерывно громыхали экипажи, гулко раздавались быстрые, как бы спешащие шаги бесчисленных прохожих. Стало совсем светло, и я вышла в коридор. Там у окна собралась кучка, окружившая какую-то женщину в платке с корзинкой в руках. Увидав меня, все они обернулись, и оживленный разговор между собеседниками сразу оборвался. «Не знаете ли, зачем так звонят», — спросила я, подойдя к ним. Но на вопрос мой никто ничего не ответил, и я повернулась, чтобы идти к себе в номер. Вдруг вдогонку мне кто-то бросил слова, произнесенные резким голосом: «Вам лучше знать, зачем! Царя убили студенты, вот что!» — уже визгливо кричал мне вслед тот же голос.
Мы оба вышли на улицу, и я направилась к Кремлю. Там уже толпилось пропасть народу, так что трудно было пройти к соборам. В церковном дворе разостлано было черное сукно — готовились к первой панихиде. В Успенском соборе ждали генерал-губернатора и весь генералитет. Иван Великий глухо ударял, сотрясая воздух, и мне почему-то представилась картина смерти Иоанна Грозного, и что весь этот унылый звон церквей и черное сукно для него!
Народ молча стоял кучками, озираясь на соборы, как будто видел их в первый раз, следил за приезжающими генералами, изредка называя вслух некоторых из них по фамилиям. Вдруг толпа заколыхалась, вытянулась, чтобы лучше видеть, и сомкнулась теснее. Вышел какой-то архиерей, вынесли образа и аналой и стали служить на соборной площади панихиду. Окончив служение, архиерей обернулся к толпе и стал что-то невнятно говорить народу, выкрикивая тонким фальцетом некоторые слова. Я стояла далеко и не могла разобрать ни слова из того, что он говорил. Среди собравшихся на панихиду сновали и гороховые пальто, нюхая воздух и лисьими глазами высматривая добычу. Один из них стал возле меня и, крестясь маленькими крестиками, беспрестанно взглядывал на меня. Наконец, он вдруг бухнулся на колени и потащил меня за юбку с такой силой, что я чуть не упала. На мое негодующее замечание, 348


Раздел III, № 25
он залепетал: — «Первосвященный вечную память царю-освободителю сейчас провозгласил, разве не слышите! Надо на колени стать... неловко так-то... истуканом вытянувшись!»
Я поспешила отойти от него, но тут же наткнулась на другого, который уже все время не покидал меня.
Выражений соболезнований, негодования или других выражений того, чтобы собравшаяся здесь толпа чувствовала большое огорчение или была подавлена совершившимся, я не заметила. Все было, как всегда, и, как всегда, толпа ждала зрелищ. Когда панихида в Архангельском соборе кончилась и оттуда с трауром на руках стали выходить генералы, толпа оживлялась на миг, следила за тем, как они один за другим уезжали, потом снова спокойно стояла, глазела на колокольню Ивана Великого, на соборы, не обнаруживая никаких признаков горя!
В следующие дни, когда на всех столбах развесили воззвания, в которых описывали, как совершилось убийство Александра II, и полиция всюду напустила шпионов, вступавших в разговоры с прохожими, называя виновниками убийства студентов, были единичные случаи столкновений. Идет себе какой-нибудь студент с книгами в широкополой шляпе или барашковой шапке — формы тогда не носили — и вот за ним вприпрыжку шагает сыщик, задирая его и приглашая прохожих к тому же: «Вон они цареубийцы-то — студенты, — кричит он, заглядывая в лицо спешащему уйти от него молодому человеку. — И университеты-то их закрыть надо, совсем запечатать, чтобы не было их!» И несколько добрых молодцов из Охотного ряда или других лавок, поощряемые этими выкриками, бегут за студентом с засученными рукавами, и случалось, что избивали даже не студентов... Очевидцы сообщали, что и в Петербурге не было особенных проявлений горя или протестов по поводу случившегося, хотя, вероятно, больше, нежели в Москве!
Несомненно, однако, — цезаризму нанесен был непоправимый удар! Тот же народ, пятнадцать лет тому назад готовый растерзать на части Каракозова за покушение его на Александра II, а на шапошника Комиссарова, отведшего руку убийцы, готовый молиться, теперь обнаруживал почти равнодушие к случившемуся! Такую перемену в психологии русской толпы объяснит со временем история, и это не входит в мою задачу.
349


Вокруг 1 марта 1881 года
Я записываю только свои личные впечатления, то, что видела и наблюдала. Быть может, другие лица видели и слышали другое, но я не думаю этого, — скорее они хотели видеть и слышать именно это, а не иное что...
Из Кремля я пошла в читальню на Тверской, чтобы заглянуть в газеты. Но там еще не было ничего, кроме отдельных телеграмм, отпечатанных на местах. В этих телеграммах с фальшивым пафосом и негодованием, из-под палки цензора, громили революционеров, называя их всякими именами: злодеев, извергов и проч. В читальне я заметила, что привела с собою сыщика. Он поместился за одним столом со мною и следил из-под очков за всяким моим движением, держа для виду перед собою какую-то старую газету. Заметив это, я встала и пошла домой, но мой компаньон не оставил меня и отправился вслед за мною. Я долго еще колесила по улицам в тщетной надежде освободиться от него, но не тут-то было: даже сев в конку, я увидела его на площадке вагона. Мне надоело наконец ходить по улицам, захотелось есть, и я внутренне махнула на него рукой и пошла к себе в номера. Он добросовестно проводил меня до самого дома, записал что-то в книжечку, которую тут же вынул из кармана, и, нимало не стесняясь тем, что я на него смотрю, стоял до тех пор, пока я не скрылась в подъезде.
Вечером к нам пришли два сотрудника газеты «Московский телеграф». Они рассказали о том переполохе, который произвела в редакции полиция за то, что ею выпущена была телеграмма об убийстве царя задолго до того, как известие об этом получено было генерал-губернатором официальной телеграммой из Петербурга. В редакцию прискакал обер-полицмейстер. Он рвал, метал и лично разбросал набор злосчастной телеграммы, который еще не успели разобрать. Несмотря на свою обычную корректность, генерал Козлов ругательски ругал несчастного редактора, не давая ему вымолвить ни одного слова в свою защиту. Потом редактора вызвали к генерал-губернатору, и там ему еще попало. Ему пригрозили послать его на каторгу, если еще повторится что-нибудь подобное, «да и теперь еще неизвестно, что ждет его,» — несколько раз строго и внушительно повторил ему на прощанье князь Долгоруков, совершенно вышедший из себя.
И вот началась травля всех тех, кто был молод и походил на студента или курсистку. Шпионы не только бегали по следам 350


Раздел III, № 25
каждого такого человека, но окружали дома, собираясь по нескольку и стоя на углах вместе с городовыми. В читальнях, дворах, меблировках — всюду сновали какие-то серые тени. Они высматривали, вынюхивали, вступая в разговор со всяким, кто только желал отвечать на их вопросы. Около университета, технического училища и других высших учебных заведений прогуливались целые группы таких личностей, нимало не скрывавших своей миссии. Против наших номеров также увеличили число городовых на посту, от одного до трех, и сыск становился все более и более наглым. Часто приходивших к нам гостей подстерегали, и когда они выходили на подъезд, их приглашали для допроса в участок: их допрашивали, у кого именно они были в номерах, давно ли знакомы и проч. Так, приехавшего в Москву сыровара Верещагина, который навестил нас, перехватили и долго продержали в участке, так долго, что он опоздал на поезд. То же случилось с женой одного присяжного поверенного, вздумавшей навестить меня по возвращении ее из Петербурга. Вслед за Петербургом и в Москве стали делать повальные обыски, но ничего и нигде не нашли. Жившие в Москве агенты Исполнительного комитета все до одного куда-то исчезли; члены же партии «Народной воли» на время прекратили всякое проявление своей деятельности.
Томительно тяжело было переживать это время, и это тем более, что нам долго ничего не известно было о том, что делалось в Петербурге, — кто арестован, что открыто и чего не могли обнаружить правительственные ищейки. По газетам же трудно было ориентироваться, так как на них наложен был запрет, под страхом кары, касаться каких бы то ни было подробностей о событии первого марта, тем менее писать о лицах, совершивших убийство, и о настроении народа. Листки, выпущенные Исполнительным комитетом, также попали в Москву не сразу, и мы несколько дней находились в состоянии настоящей агонии, ожидая их появления! Время между тем проходило, и все мало-помалу разъяснилось. Назначен был скорый суд над участниками первого марта, кое-кто из агентов Исполнительного комитета снова появился в Москве, и партийная жизнь понемногу стала входить в свою колею.
Что сказать о впечатлении события 1 марта и о том, как оно отразилось в обществе? В то время трудно было в этом разобраться. Как я уже и писала, не заметно было особенного 351


Вокруг 1 марта 1881 года
возмущения самым фактом убийства. Время популярности Александра II безвозвратно исчезло в последние годы его царствования. Несомненно и то, что авторитет русского царя слетел со своего пьедестала после этого события, так же как исчезла и идея о помазаннике божьем. День 1 марта 1881 г. был началом крушения идеи самодержавия в России, что можно констатировать только теперь, когда прошло после этого двадцать пять лет.
В настоящее время русского царя не только не считают помазанником божьим, но многие даже весьма из крестьян, не говоря об интеллигенции, видят в нем врага народа. Теперь уже не говорят: «Царь не виноват, это все чиновники». Теперь об этом в лучшем случае только многозначительно молчат! И лишь распущенные банды союзников5 фальшиво стремятся говорить на эту тему с народом, но большей частью безуспешно!
Как я уже упоминала о том раньше, в московском университете издавна существовал небольшой кружок студентов. Этот кружок задавался целью пользоваться всякими публичными выступлениями, как то: диспутами, чествованиями и проч., чтобы знакомить общество с научными и общественными вопросами и тем, что вносит новую струю понимания и переоценки таких вопросов. Так было на диспуте Посникова, когда он защищал свою диссертацию об общине, так было и на чествовании Тургенева, о чем я писала раньше.
В двадцатых числах марта 1881 года назначен был диспут Иванюкова,6 и упомянутая выше группа решила и на этот раз использовать этот диспут, тем более что вопрос, входящий в тему докторанта, был близок тогдашней молодежи и очень увлекал ее. Народовольцы со своей стороны пошли навстречу намерению кружка выступить на диспуте, так как тема, избранная докторантом для его диссертации, касалась научного социализма, теории Маркса и многих иных жгучих вопросов, которыми в то время усиленно занимались. После нескольких совещаний названная группа студентов избрала П. П. В[икторо]ва быть оппонентом на диспуте.
Физическая аудитория нового университета была совершенно переполнена, когда мы пришли туда к началу диспута. П. П. В[икторо]в с большими усилиями пробрался вперед, я же долго стояла, притиснутая к двери, не имея возможности даже пошевельнуть рукой, так было тесно. Через некоторое 352


Раздел III, № 25
время я увидела «Петра Николаевича»*, с величайшим трудом пробиравшегося вперед. Заметив мое стесненное положение, П. Н. сделал мне знак попытаться следовать за ним. С нечеловеческими усилиями мне удалось наконец вырваться из стискивающей меня со всех сторон толпы, и я догнала его. Нам удалось кое-как выбраться, и мы даже нашли места, чтобы сидеть, благодаря каким-то двум студентам, знавшим Теллалова и уступившим нам свои места.
Около самой кафедры разместились официальные оппоненты с листами и книгами перед собой... Вошел Иванюков. Это был тогда довольно представительный, красивый господин, одетый во фрак и ослепительно белую манишку. Поднявшись на кафедру, он сразу стал знакомить аудиторию со своими тезисами, говоря медленно и часто заглядывая в лежащие перед ним листы. Но чем дальше, тем речь его становилась все быстрее, непринужденнее, и он почти не заглядывал больше в листы.
Первым из оппонентов выступил немолодой профессор — фамилии теперь не помню. Помню, что говорил он долго и в высшей степени монотонно, без всяких повышений и понижений голоса. Сначала аудитория стала, было, слушать его со вниманием, но мало-помалу оживление сменилось скукой. Многие занялись посторонними разговорами или совсем выходили в коридор. За первым выступил другой, третий и, казалось, не будет им конца: они, видимо, затягивали диспут, не желая дать говорить оппонентам из публики. Очевидно, до них дошли уже слухи о том, что таковые присутствуют в аудитории.
Возражения, которые они делали докторанту, были так же скучны и бесцветны, какими были и их речи. Иванюков, однако, очень спокойно и любезно принимал их, как-то особенно покорно склоняя голову во время их обращения к нему. Наконец-то последний из официальных оппонентов закончил свои томительно скучные прения, и на вопрос декана факультета, не хочет ли кто возражать из публики, — встал В[икторо]в.
Он взял за исходную точку своих возражений одно из тех, как бы мимоходом вставленных положений докторанта, которое определяло взаимные отношения между научным социализмом кафедры (Catheder socialismus), с одной стороны, и между научным социализмом и социализмом уличным, с другой.
* Теллалова. (Примеч. С . А. Викторовой-Вальтер. — Сост.)
353


Вокруг 1 марта 1881 года
Докторант усиленно старался подчеркнуть, что научный социализм не имеет ничего общего с уличным социализмом. В этом подчеркивании сказалась характерная для либерала складка заранее отрекаться от опасных сторон всякой радикальной и общественной идеи, опутывая истину заведомой ложью, лишь бы получалась возможность, и всегда дешевым способом, приобрести популярность. В коротких словах П. П. В[икторо]в сказал приблизительно следующее: «Научный социализм, представителем которого является Карл Маркс, вовсе не так близок к катедер-социализму немецких профессоров, как это кажется докторанту.7 Известно, что даже умеренный Ротбертус осмеял пресловутую затею помирить требования социализма с оппортунизмом профессорских кафедр, заявив, что нельзя лечить социальных болезней персидской ромашкой. Что касается отношения самого Маркса к „профессорскому социализму", то об этом смешно было и говорить. С другой стороны, практическая программа Карла Маркса и его отношение к рабочим в роли вождя международной партии представляют сомнения в том, что может быть общего между научным социализмом и уличным, и кто истинный родоначальник того и другого как цельной доктрины. Не может быть в этом никакого сомнения и для тех, кто припомнит отношение к уличному социализму другого представителя научного социализма своего времени — Фердинанда Лассаля.
Но этого недостаточно, чтобы уяснить те, еще более глубокие причины, которые лежат в основе социальных движений и радикальных общественных перестроек. Повсюду в истории мы замечаем, что даже самые мирные из общественных реформ далеко не всегда имеют мирное начало. Им предшествует суровая, часто жестокая, подчас кровавая необходимость, прежде нежели теоретическая мысль успеет собрать и сделать свои обобщения, а государственная мудрость сумеет пойти на фактические уступки. А вообще, не из головы Зевса родятся социальные реформы... Им предшествует известный процесс в ходе материальных отношений истории. В частности же, если нам предстоит пройти ту же эволюцию экономических отношений, на путь которой уже давно вступила Западная Европа, согласно учению Маркса, то мы должны страстно желать лишь одного: совершить эту эволюцию, имея в виду ее конечную цель, ускоренным темпом...»
354


Раздел III, № 25
Затем В[икторо]в хотел было перейти к критике частных погрешностей докторанта, которые в изобилии обретались в его диссертации, но ему не дали кончить. Декан факультета Лего- нин официально лишил его слова, произошел страшный скандал, — все повскакивали с мест, со всех сторон неслись возгласы: «Это незаконно», и вдруг раздался резкий, несмолкаемый свист. Свистели декану, который скандально побежал из аудитории, его примеру последовали и официальные оппоненты, мирно дремавшие во время горячей речи В[икторо]ва. И их постыдное бегство только подлило, что называется, масла в огонь. Свист сменили неистовые аплодисменты В[икторо]ву, которому устроили целую овацию. Не расходясь, собрали сходку и постановили тут же, вызвав Легонина, выразить ему порицание. Но университетское начальство уже заволновалось, забегали субинспекторы, откуда-то появилась целая масса служителей. Обо всем донесли ректору, и быстро распространился слух о том, что в манеж уже собраны солдаты... Пришлось уходить из аудитории, но долго еще галдели в коридорах и на дворе университета возмущенные выходкой декана студенты и посторонняя публика.
Последствия происшедшего на диспуте скоро сказались. Через несколько дней после него В[икторо]в был арестован и посажен в тюрьму при Арбатской части, а меня вызвали к генерал-губернатору для объяснений...
Когда я входила в подъезд генерал-губернаторского дома, то в прихожей наткнулась на профессора Герье. Бледный и взволнованный, Герье что-то с жаром рассказывал другому почтенному профессору, бывшему вместе с ним, которого я не знала. Он шипел и брызгал во все стороны слюной и имел вид разъяренной змеи... Заметив меня, ан глубже подвинул на глаза свою шапку и поспешил выйти вон, сильно хлопнув наружной дверью, так сильно, что напугал княжеского швейцара, вовремя не подоспевшего распахнуть ее перед ним.
В приемной меня уже ждал генерал-губернатор. Чрезвычайно взволнованный, он так начал свою речь: «Я думал, вы умная женщина, и глубоко в этом ошибся! Неужели же вы не могли удержать вашего мужа от произнесения революционных речей о социализме в такое время! Подумайте только! Едва застыли августейшие ноги, а он публично толкует о том, что освобождение крестьян не из головы Зевса вышло. Катков написал 355


Вокруг 1 марта 1881 года
целый донос на него в „Московских ведомостях", а сегодня у меня здесь были профессора, подробно рассказавшие мне обо всем том, о чем он позволил себе говорить публично на диспуте! Все они — и Катков, и профессора требуют, чтобы я сослал его в Сибирь за это. Да, да, профессор Герье этого требовал. Он говорил, что впечатление от речи В[икторо]ва было таково, что пришлось немедленно же послать за жандармами, что и сделал ректор, когда ему донесли о том, что происходит в университете!» Когда я наконец получила возможность говорить, то постаралась, как могла, разъяснить генерал-губернатору, что В[ик- торо]в касался лишь темы диспута и о социализме говорил с научной точки зрения, о крестьянской же реформе не было и речи. Я старалась убедить его в том, что профессор Герье представил все в ложном свете и с чужих слов, так как самого его на диспуте не было вовсе. «Он историк, — говорила я, — зачем же ему было быть на диспуте Иванюкова. Что же касается редактора „Московских ведомостей", то кому же не известно добровольное emploi* Каткова...»
Князь несколько успокоился после моих объяснений, но все повторял: «Герье ужасно волновался, и я теперь должен буду выслать далеко вашего мужа! Я не могу поступить иначе, когда все этого требуют!»
Через неделю после этого я получила записку от мужа, в которой он уведомлял меня о том, что его высылают в Вологодскую губернию и чтобы я, не медля ни секунды, пришла проститься с ним, так как рискую не застать его. Я тотчас же бросилась в Арбатскую часть и попросила свиданья у пристава. На дворе уже стояла тюремная карета, а в конторе, куда меня направил пристав, был уже совсем снаряженный в дорогу В[ик- торо]в. Он сидел за столом и пил чай, а два рослых жандарма вытянулись и смотрели ему в рот в ожидании, пока он кончит. Мы едва успели поздороваться и сказать друг другу несколько слов, как вошел старик пристав и сказал, что пора ехать. Допив наскоро чай и простившись со мной, муж сел вместе с жандармами в ждавшую на дворе карету, и они поехали, я же поплелась за нею пешком... Невеселые были у меня мысли! Опять в ссылку! Давно ли вернулись оттуда! Как в калейдоскопе, прошли перед моим умственным взором все пережитые
‘Занятие (фр.). 356


Раздел III, № 25
в этот короткий промежуток времени такие важные мировые события!
И что значит искалеченная жизнь одного человека в сравнении с ними!..
Был канун Пасхи. На улицах шла суета: все куда-то спешили с кульками, куличами и всякой снедью в руках. То и дело проезжали нагруженные извозчичьи пролетки, сновали сверху до низу переполненные пассажирами конки. В церквах печально гудел великопостный перезвон. Я вспомнила было о том, что и мне, ввиду праздников, следовало бы запастись чем-нибудь съестным, но тут же забыла об этом и пошла домой, не купив ничего. Уже возле самого дома снова вспомнила и зашла в большую лавку против наших номеров.
— Что угодно-с, — встретил меня вопросом молодец в белом переднике. И не дожидаясь ответа, огорошил восклицанием: — У нас для вас товару не имеется-с..»
Думая, что ослышалась, я попросила его повторить сказанное. «Говорят, нет для вас товаров-с. Цареубивцы вы, студентки и студенты, мужья ваши! Проходите дальше, может, где найдете», — закончил он свою речь, показывая на дверь.
В лавке была огромная масса покупателей, и все, оставив покупки, обратили свои взоры на меня. Некоторые не вслушались и, не понимая в чем дело, расспрашивали у других. Разошедшийся же молодец даже выскочил из-за прилавка, нагло наступал на меня, приговаривая: «Пожалуйте, двери открыты, не задерживайтесь!»
Все это произвело на меня такое омерзительное впечатление, что не было охоты не только препираться с наглецом — не хотелось произнести ни одного слова, и я быстро вышла из лавки, слыша за собой бессмысленный смех торжествующего идиота.
Дома меня встретила моя маленькая дочка, глядевшая печальными недетскими глазами. Она спрашивала: «Где папа?» Я в первый раз расплакалась за весь этот день!.. <...>*
БОГА. Ф. 1038. On. 1. Д. 15. Л. 181-199. Автограф.
* Не публикуется описание пребывания в ссылке в Самарской губ. и жизни в Казани в 1880-х гг. после амнистии. — Сост.
357


Вокруг 1 марта 1881 года
№ 26
31 марта 1881 г.
Прошение Н. И. Кибальчича1 на имя Александра III с просьбой во имя блага России отменить смертный приговор по делу об убийстве Александра II
Ваше императорское Величество!
Не из личных побуждений и эгоистических желаний обращаюсь я к Вашему Величеству с этим прошением. Мной руководит лишь одно чувство любви к родине и скорбь о ее страданиях. Осмеливаюсь надеяться, что Ваше Величество выслушаете мой голос, — голос человека, желающего высказать одну беспристрастную истину.
В эти предсмертные минуты одно тревожит мой измученный ум — мысль о будущем нашей родины. Прекратятся ли ее страдания и несчастия, дождется ли она наконец счастия и свободы, или еще долго будет стонать под гнетом всевозможных бедствий. Прекратятся ли наконец те условия, которые создали террористическое направление деятельности русской социально-революционной партии? Я был тоже участником террористических фактов, несмотря на то, что по складу своего характера я тяготел к мирной общественной деятельности, а по свойствам своего ума имел стремление к спокойным научным занятиям: я не в силах был противиться тому историческому течению, которое толкнуло целую группу лиц на террористическую борьбу. Тем не менее я всегда страстно желал и желаю, чтобы исчезли причины существования революционного террора, чтобы партия с пути насилия могла перейти на мирный путь культурно-общественной деятельности. И не один я, а все мои товарищи по процессу желают этого, как они и заявили на суде. Я немало погрешу против истины, если скажу, что того же желает и вся партия. Но только воля Вашего Величества может прекратить возможность повторения* тех ужасных событий, которые произошли за последнее время. Ваше Величество можете вывести страну из того невыносимого положения, в каком она находится.
* Зачеркнуто: всех. — Сост,
358


Раздел III, № 27
Ваше Величество! Не казнь, а последствия нашей казни смущают меня. Только из опасения этих последствий я решаюсь просить Ваше Величество — отменить смертный приговор Особого присутствия Сената.
Сын священника Николай Иванов Кибальчич.
1881 года 31 марта
Архив СПбИИ РАН. Ф. 297. On. 1. Д. 144.
Л. 1220, 1221. Машинописная копия.
№ 27
2 апреля 1881 г.
Письмо И. И. Кибальчича Александру III с изложением своих соображений по умиротворению России.
Ваше Императорское Величество.
Не как человек партии, прибегающий ради партийных интересов к преувеличениям и неправде, а как человек, искренно желающий блага родине, искренно ищущий мирного выхода из теперешнего невозможного положения,— имею я честь обратиться к Вашему Величеству с этим письмом. Я считал бы себя счастливым, если бы мог надеяться, что мое заявление хоть в самой слабой степени посодействует выходу из того заколдованного круга, в котором очутилась наша страна. Прежде всего, я должен, хоть в самых кратких словах, коснуться известного настроения революционной партии и тех причин, которые вызвали это настроение. Раз исчезнут эти причины — исчезнет и настроение, вызванное ими.
Я хорошо знаю то настроение, которое господствовало среди русских социалистов за время от 1873 по 1877 год. Молодежь шла в народ с надеждой развить в народе, путем словесной пропаганды и личного примера, социалистические воззрения и привычки. Если она и допускала в идее насилие, то только в будущем, когда большинство народа проникнется социалистическими воззрениями, пожелает изменения форм общежития, согласно с этими воззрениями, и, встретив в этом отношении противодействие со стороны правительства и привилегированных классов, принуждено будет вступить с ними в открытую борьбу. На том основании частные крестьянские 359


Вокруг 1 марта 1881 года
бунты признавались социалистами не только бесполезными, но даже вредными, так как они цели достигнуть не могли, а между тем последствия их производили еще большую запуганность и подавленность среди крестьянского населения. По отношению к вопросу о политической свободе социалистическая молодежь того времени выказывала полнейший (хотя в значительной степени неискренний) индифферентизм, считая политические вопросы несущественными в решении коренной задачи — социально-экономического освобождения народной массы. При таком взгляде на значение политических учреждений не могло, конечно, быть и речи о какой-либо вооруженной борьбе для достижения политической свободы. Некоторые впадали даже в нелепую крайность, признавая, что политическая свобода в России скорее повредила бы делу экономического освобождения народа, чем помогла бы, так как, по их мнению, при свободных политических учреждениях у нас развился бы класс буржуазии, с которой народу бороться труднее, нежели с системой бюрократического правления. Насколько среди партии господствовало в то время миролюбивое настроение — лучше всего видно* из следующего факта: из массы лиц, привлекавшихся по политическим делам за пятилетие 1873-1878 гг., только одним лицом было совершено то, что можно назвать фактом насилия, а именно выстрел, сделанный при аресте Ци- циановым в околоточного надзирателя.2
Конечно, у пропагандистов этого периода проявлялось много иллюзий, юношеской неопытности и незнания жизни. Уже одна идея — в короткий промежуток времени путем лишь словесной и книжной пропаганды и при наличности всех существующих условий государственной и общественной жизни достигнуть того, что большинство народа сознательно усвоит себе принципы социализма, — такая идея, господствовавшая среди пропагандистов, лучше всего показывает их юношескую неопытность. Но много великих несчастий произошло, много потерь понесли народ и общество от того, что этой молодежи, стремившейся в народ, правительство поставило всевозможные препятствия и подвергло пропагандистов неумолимым преследованиям. В самом деле, что произошло бы, по всей вероятности, если бы правительство в то время допустило бы * В публикации журнала «Былое» в 1917 г.: видеть.
360


Раздел III, № 27
полную свободу социалистической пропаганды. Масса молодежи, стремившейся в народ, расположилась бы для целей пропаганды по селам, фабрикам и городам. Часть из этой молодежи, менее серьезная и менее устойчивая, убедившись на опыте, что успешное ведение пропаганды в народе, особенно на первых порах, требует от пропагандиста большой опытности, выдержки и настойчивости — сама добровольно отказалась бы от деятельности в народе, как от непосильной задачи. Но другая часть молодежи, более опытная, самоотверженная и энергичная, осталась бы в народе. Здесь она очень скоро отделалась бы от иллюзий, вроде той, что путем пропаганды в народе в течение 10-15 лет можно произвести социальную революцию, и отнеслась бы к своей задаче трезво, согласно с реальными условиями среды: она изменила бы свою теоретическую программу социализма, сообразно с положением общественной среды, и приноровила бы свою пропаганду к умственному и нравственному уровню народа. Ее деятельность в народе была бы гораздо более широкой, мирной и культурной, чем революционной: пропагандисты учили бы крестьян грамоте, сообщали бы им сведения из области естественных, исторических и общественных наук, старались бы распространить в крестьянстве идею более справедливых общественных форм, чем те, которые существуют, и своим личным примером стремились бы развить в народе такие привычки и понятия, которые необходимы для осуществления лучших форм общежития и т. д. Вся же собственно революционная часть деятельности пропагандистов исчерпывалась бы лишь тем, что они вместе с критикой существующего строя, внушили бы народу идеи о необходимости открытой силой добиваться иного общественного устройства — в том случае, если высшие классы и правительство не захотят добровольно отказаться от своих привилегированных прав и удовлетворить требованиям народной массы. Я глубоко убежден, что если бы с самого начала социалистического движения, т. е. с 1873 года, была бы предоставлена пропагандистам полная свобода слова, то от этого выиграли бы все общественные элементы нашей страны, и социально-революционная партия, и народ, и общество, и даже правительство.
В самом деле, партия выиграла бы потому, что теперь она была бы численно больше, имела бы прочные связи и пользовалась бы несомненным влиянием среди деревенского и городского 361


Вокруг 1 марта 1881 года
населения, словом, сделалась бы, вероятно, теперь, после 8-лет- ней усиленной пропаганды, народной партией в действительном значении этого слова. Народ выиграл бы потому, что социалистическая молодежь, при подобных условиях, внесла бы в его миросозерцание и жизнь массу света, массу знаний и высоких нравственных примеров; народ узнал бы о существовании дружественной ему части интеллигенции, полюбил бы ее и признал бы ее своей защитницей и руководительницей. Общество было бы избавлено от той массы страданий, какую причинила бы ему гибель нескольких тысяч его детей, сосланных и засаженных в тюрьмы, оно не пережило бы тех ужасов, какие ему доставила казнь двух десятков лиц...
Правительство выиграло бы потому, что тех ужасных террористических фактов,* которые совершила революционная партия, наверно не было бы, если бы, во-первых, не было воздвигнуто против партии целого ряда непрерывных преследований, а, во-вторых, не был бы поставлен целый ряд препятствий для деятельности партии в народе.
Правда, защитники системы беспощадного преследования пропагандистов могут заметить, что ведь и** деятельность партии в народе угрожает большими опасностями в будущем для существующего государственного строя, что пропагандисты, свободно допущенные в народ, могли там произвести революцию или, по крайней мере, крупный бунт. Но разве возможно одними лишь усилиями партии, как бы она ни была многочисленна и влиятельна, вызвать народную революцию?
Революция вызывается целым рядом исторических причин общей совокупности хода исторических событий, между которыми сознательная деятельность революционной партии является лишь одним из факторов, имеющих большее или меньшее значение, смотря по силам партии. Поэтому и у нас социальнореволюционная партия, при полной свободе своей пропагандной деятельности в народе, вызвать революцию или восстание никоим образом не могла бы. Все, что она могла бы сделать, при всех своих усилиях, это — внести большую сознательность и организованность в народное движение, сделать его более глубоким и менее кровопролитным, удерживая восставшую массу *В «Былом»: актов.
**В «Былом»: «ведь и» — отсутствует.
362


Раздел III, №27
от частных насилий, словом, партия может лишь до известной степени направить движение, а не вызвать его. И мне кажется, что, смотря даже с точки зрения привилегированных классов и правительства, раз народное восстание неизбежно, то гораздо лучше, если во главе его явится сознательно направляющая* революционная интеллигенция, так как без умственного и нравственного влияния революционной интеллигенции на восстание, оно может проявиться лишь в той же дикой, стихийной и беспощадной форме, в какой оно проявилось в XVIII веке.
Итак, с какой бы точки зрения ни посмотреть на преследования социалистов, эти преследования принесли всем один лишь неисчислимый вред. Поэтому первое практическое заключение для русских государственных людей, желающих блага родине, может быть только следующее: нужно навсегда оставить систему преследования за пропаганду социалистических идей, нужно вообще дать стране свободу слова и печати. Но тут представляется вопрос. Допуская свободу социалистических идей вообще, возможно ли допустить также свободу пропаганды террористических идей. Я уже имел честь указать, что террористические идеи среди партии явились лишь как последствие тех внешних условий, в которые** была поставлена партия, что эти идеи составляют не сущность, а, скорее, постороннюю примесь социалистического учения. С исчезновением причин исчезнут и следствия. Поэтому при установлении*** свободы слова и печати, при осуществлении еще других некоторых мер, сделаются немыслимыми как сами террористические факты, так и словесная или письменная пропаганда таких фактов.
Но здесь представляется еще следующее возражение. Допустим, скажут, что будут отменены те статьи закона, которые стесняют свободу слова и печати. Может быть, несколько лет тому назад этой одной меры и было бы достаточно, чтобы предотвратить появление террористических фактов, но можно ли этой мерой ввести партию в легальные границы теперь, когда она в своих задачах дошла до требования политического переворота. Действительно, года два тому назад желания социалистов ограничивались лишь тем, чтобы было прекращено * В «Былом»: направленная.
**В «Былом»: которых.
***В «Былом»: и установлении.
363


Вокруг 1 марта 1881 года
преследование партии и дозволена ей свобода пропаганды в народе, но исходя из того положения, партия логически пришла к тому выводу, что свобода для социалистов невозможна без общей свободы для всего населения, а общая свобода невозможна без коренного изменения всей политической системы. Таким путем партия пришла к идее политического переворота, который, по ее мнению, является необходимостью не только для нее, но и для всей страны, страдающей от административного произвола, и лишенной элементарных политических прав. Но какие средства представлялись партии для достижения сознанной ею необходимости политических изменений. Во всякой другой стране при всеобщем недовольстве политическими формами произошло бы одно из двух: или политическая революция, совершенная массой городского населения, или давление на правительство общественного мнения, требующего, посредством тех или других общественных органов, уступок или изменений, вызываемых сознанной необходимостью. В России ни тот, ни другой способ в настоящее время невозможны. Правда, партия долгое время не оставляла надежды, что наше общественное мнение так или иначе заявит свое несочувствие установившейся политической системе и тем понудит правительство свою внутреннюю политику изменить.
С этой целью партия несколько раз по поводу различных событий обращалась с воззваниями к обществу в надежде возбудить вмешательство общества в ее борьбу с правительством. Но несмотря на все это, партия, вероятно, все-таки не прибегла бы к системе террора, если бы преследования не обострились до крайней степени. Но история судила иначе, положение вещей все обострялось и обострялось, и, наконец, образовался тот заколдованный круг, в котором казни вызывают взрывы, а взрывы вызывают новые казни, и т. д.
Но презвде, чем дать свой посильный ответь на поставленный раньше вопрос — какими мерами возможно уничтожить этот заколдованный круг, одинаково ужасный для всех, попавших в него, я позволю себе сделать еще следующее замечание. Я нимало не погрешу против истины, если скажу, что все выдающиеся члены партии, известные мне, страстно желали бы прекращения тех условий, которые создали террористическое направление партии, желали бы мирного исхода из теперешнего критического положения. В подтверждение я могу 364


Раздел III, № 27
сослаться лишь на те заявления, которые делались подсудимыми на нашем суде. Все подсудимые, в том числе и я, заявили, что они предпочитают мирный путь решения вопроса насильственному и что только лишь необходимость, против которой они не в силах были бороться, толкнула их на тот путь, который привел к ряду ужасных катастроф. Среди партии не существует доктринеров терроризма, которые предпочитали бы насильственный путь решения социальных вопросов мирному. Таким образом, в настроении, господствующем среди партии, не может явиться препятствия к мирному исходу из современного положения.
Переходя теперь к вопросу о таком исходе, я сознаю, что у меня нет ни достаточного таланта, ни красноречия, чтобы ярко и убедительно изложить мою мысль. Но я знаю, что верная мысль об известном предмете может быть только одна, в какую бы форму она ни была облечена. Какое же в данном случае может быть единственно верное решение вопроса. Мы раньше поставили вопрос — можно ли думать, что дарование свободы слова и печати заставит партию добровольно сойти с пути насилия. Да, положа руку на сердце, я могу сказать, что партия откажется тогда от насильственных действий, если еще вместе с указанной мерой будут осуществлены некоторые другие меры, неразрывно связанные с первой. Решив высказать свое мнение с полной откровенностью, я должен указать и на эти меры. В числе этих мер нужно признать безусловно необходимой — отмену смертной казни. Конечно, партия не может искренно требовать, чтобы всем политическим заключенным была дарована амнистия, она понимает, что лица, обвиненные в участии в террористических актах, не могут не быть присуждены к более или менее тяжким наказаниям. Но раз будет дарована свобода слова и печати, естественно, что должна быть дарована широкая амнистия всем тем политическим заключенным и ссыльным, которые не совершили никаких насильственных действий.
Ваше Величество. Я высказал свою мысль. Эта мысль, конечно, не нова и не оригинальна, и разделяется очень многими лицами, — лицами, даже враждебными социалистам. Возможны лишь два средства выхода из настоящего положения: или поголовное истребление всех террористов, или свобода, 365


Вокруг 1 марта 1881 года
которая всегда* является лучшим средством против насилия. Но истребить всех террористов немыслимо, потому что ряды их постоянно пополнялись свежими силами, готовыми на всякое самопожертвование для целей партии. Остается лишь путь свободы. История показывает, что самые крайние по своим идеям партии, прибегавшие к насилию и убийству, когда их преследовали, делались вполне мирными и даже более умеренными в своих задачах, когда им дозволяли свободу исповеды- вания и распространения своих идей. Очень часто даже преследование какой-нибудь идеи не подавляет ее, а содействует ее распространению. Я убежден, что если б всем лицам нашего образованного общества было предоставлено высказать свободно свои мнения, то большинство ответов вполне сходилось бы с высказанной мною мыслью.
Ваше Величество можете сделать все для блага России!** Опираясь на народные интересы и желания, Ваше Величество можете совершить*** величайшие политические и экономические изменения, которые навсегда обеспечат свободу и благосостояние народа. Одна воля Вашего Величества может сделать то, что в других государствах может быть достигнуто лишь путем страстной борьбы, насилий и крови. Против царя — социального реформатора — немыслима никакая крамола. Царь, силой своей власти осуществляющий в действительности народные желания и интересы, имел бы в революционерах не врагов, а друзей. И социальная партия, вместо работы разрушительной, сделавшейся ненужной, принялась бы тогда за работу мирную и созидательную на ниве своего родного народа.
Николай Иванов Кибальчич.
1881 года, 2 апреля.
Резолюция императора Александра III: «Нового ничего нет. Фантазия больного воображения, и видна во всем фальшивая точка [зрения], на которой стоят эти социалисты, жалкие сыны отечества».
* В «Былом»: всегда — отсутствует,
**В «Былом» восклицательный знак отсутствует.
***В «Былом»: свершить.
366


Раздел III, № 28
Помета'. Из бумаг покойного министра статс-секретаря Плеве.
Директор Лопухин 26/VII1904 г.
ГА РФ. Ф. 102. 3 д-во. 1881 г. Д. 79. Ч. 1 прод. Л. 6-12 об. Автограф. Былое. 1917, № 3. С. 33-39.
№ 28
22 марта 1881 г.
Прокламация харьковского народнического кружка с одобрением «казни» Александра II и аргументами против введения конституции в России
ПРОКЛАМАЦИЯ НАРОДНЫХ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ
«Неужели и теперь еще не очевидно, что Всевышний спасает жизнь Возлюбленного монарха нашего», — дерзко выкрикивал косный поп с кафедры Одесской церкви, и целое стадо рабских подрясников вторило своими черными проповедями: «Очевидно, очевидно тут промысел Божий». Царь убит. Не очевидно ли, что попы врали?!
После 1-го марта обескураженные служители мрака вместе с малым в настоящем, но, конечно, великим в будущем Александром III объявили, что промыслу Божиему угодно было призвать к себе Александра II. Значит Рысаков и остальные — ничтожное как исполнители Божественного промысла. За что же их судить?! Но оказывается это — «превратное толкование и ложные выводы». Высочайшая логика совместно с поповской рассуждают иначе: промыслу Божиему угодно было совершение печального события, и потому «цареубийцы» должны быть казнены. Да здравствует Высочайшая логика!
Некоторые ожидают конституции. Никакая конституция не дозволит народным социалистам совершать террористических фактов и вести в народе явную агитацию и организовывать революционные силы, чтобы [с] помощью их снести конституционно-буржуазный порядок, не оставивши камня на камне. А право болтать языком и читать либеральные пакости, т. е. все, что может дать Российская конституция народным 367


Вокруг 1 марта 1881 года
социалистам-революционерам, не нужно. Впрочем, и ожидание такой конституции по меньшей мере не основательно.
Только исполнение воли Комитета, присудившего Романова к смертной казни, заставляет сочувствовать факту, совершение которого давно ожидали. Исполнился исторический суд над тупым деспотом, пролившим столько благородной чистой крови народных подвижников, за каплю крови которых можно бы отдать вместе с ним и всю царственную сволочь!
Событие 1-го марта имеет для нас только следующую важность: мы можем его должным образом агитировать в народе, потому приглашаем всех служащих народному делу распространить в народе прокламации в духе и направлении выпущенных 2 марта, и, кроме того, написать на конкурс брошюру с тенденцией «Земли и Воли» по поводу события в память Рысакова и его товарищей.1
Харьков. 22 марта 1881 г.
ГА РФ. Ф. 1741. On. 1. Инв. № 28 941. Гектограф.
№ 29
29 ноября 1881 г.
Письмо И. Н. Присецкого1 М. Н. Присецкой с аргументами о необходимости «завоевания» конституции
Наконец-то, дорогая моя, я имею возможность написать тебе так, чтобы этого никто не прочитал. Конечно, тебе интереснее всего, — что делается в нигилистячных сферах. Народники почти совсем разбиты2, большинство присоединяется к террористам до более благоприятного времени. И, по моему мнению, делают очень хорошо. Теперь уже, я думаю, никто не сомневается в России, что без конституции ничего не поделаешь. «Черный передел» совсем перестает издаваться, так как не только все народники, находящиеся в России, но и заграничные, которые собираются ехать в Россию, тоже присоединились, в том числе Стефанович, Дейч, Плеханов, его жена и многие другие.3 Дела народовольцев в порядочном состоянии, и они надеются в скором времени показать себя. Недавно 368


Раздел III, № 29
вышел 6-й № «Народной воли», в 16 страниц. Очень хороший ...* где они прямо заявляют, что ведут борьбу не только с этим царем, но со всем домом Романовых, и не положат оружие, пока не прогонят его. Такое заявление произвело очень хорошее впечатление на всех. Когда же конституция будет завоевана, тогда можно будет приняться за социалистическую работу. Я вполне присоединился к такой постановке вопроса. Нам необходимо завоевать хотя такое положение дел, чтобы таких людей, как Чернышевский и др., не ссылали на каторгу без всякого неоснования (sic!). Без этого же никакой прогресс немыслим. В какой-нибудь Сербии в настоящее время свобода печати почти полная и вследствие этого в палате депутатов у них 2 чистых социалиста и 35 социалистов — но не революционеров, а таких, которые думают посредством коренных реформ добиться многого. Вот что значит конституция. У них с каждым годом делается все лучше и лучше. В Германии, несмотря на все притеснения, все-таки 13 социалистов выбрано. Следовательно, при конституции, даже германской, возможна еще пропаганда. Для социалистов же важнее всего, чтобы было как можно больше единомышленников. Я как подумаю, какое славное время будет у нас после конституции!!. Какое оживление мысли, работы... Вот когда начнется истинная пропаганда. Вообще, я очень, как видишь, переменился во взглядах. Западная Европа тем и хороша, что разбивает веру в революционные иллюзии: она наглядно показывает, как трудно заинтересовать народ идеями социализма, даже проповедуя открыто и непрестанно. А как же мы могли думать тайно распропагандировать народ и тайно сорганизовать его?!, иллюзии, иллюзии!.. Но теперь уже пора иллюзий прошла. Итак, теперь народники не существуют, и мы не в далеком будущем будем иметь конституцию. Тогда, первым делом, нужно будет издавать газету. Теперь же или учиться и готовиться к будущей работе или убивать царя. Быть может, мне удастся достать паспорт, тогда я сейчас поеду в Россию. Ну, прощай. — Твой ...**
ГА РФ. Ф. 102. 3-е делопроизводство. 1881.
Д. 243. Л. 5-5 об. Жандармская копия.
* Здесь и далее отточия документа. — Сост.
** После текста письма имеется официальная заверка: С подлинным верно. Томский губернатор Мерцалов. — Сост.
369


Вокруг 1 марта 1881 года
№ 30
20 марта 1882 г.
Описание казни члена военной организации «Народной воли» морского офицера Н. Е. Суханова1 в «Кронштадтском вестнике»2
Кронштадт, 20 марта
Вчера, в пятницу, 19 марта, в 8 часов 45 минут утра, в Кронштадте, за валом западных оборонительных казарм, между Цитадельскими и Кронштадтскими воротами, совершена была казнь, через расстреляние, над государственным преступником, отставным лейтенантом и лишенным всех прав состояния Николаем Сухановым.
Преступник был доставлен в Ораниенбаум с экстренным поездом железной дороги, вышедшим из Петербурга в 6 часов утра. Его сопровождали: корпуса жандармов генерал-майор Комаров, жандармский капитан и несколько человек пеших жандармов. От вокзала железной дороги Суханов перевезен был на пристань в вагоне конно-железной дороги. Там его ожидали пожарный паровой баркас № 2 и паровой баркас №97. Преступник был помещен в каюте на первом из них, после чего оба парохода отвалили от пристани и направились в Кронштадт, где пожарный паровой баркас № 2 пристал к Купеческой стенке близ брандтвахты.* Здесь ожидали: закрытый лазаретный фургон и ружейный караул из двух унтер-офицеров и 20 рядовых, под командою лейтенанта от 6-го флотского экипажа. В фургоне находился священник Павел Лубяновский, в полном траурном облачении, с крестом и св. Евангелием, и туда же помещены были государственный преступник Суханов и четыре жандарма. Вслед затем фургон тронулся и направился по Купеческой стенке по направлению к Цитадельским воротам.
Несмотря на ранний час утра и на то, что о предстоящей казни еще накануне не было известно никому, кроме лиц, долженствовавших находиться при фронте, Александровская улица и плац были наполнены народом, преимущественно нижними чинами, простыми рабочими и мелкими торговцами.
* Сторожевое судно в порту, перед гаванью. — Сост.
370


Раздел III, № 30
Женщин на улицах почти не было.
За воротами крепости, у Цитадельских и Кронштадтских ворот, расставлены были две цепи, состоящие каждая из одного офицера, двух унтер-офицеров и 40 нижних чинов с ружьями от 1-го флотского его императорского высочества великого князя генерал-адмирала экипажа. Цепи эти поставлены были от ворот до крепостного водяного рва и отделяли все пространство между западной стенкой крепости и рвом, начиная от Цитадельских до Кронштадтских ворот. В середине этого пространства, у подножия западной стенки, поставлен был позорный столб, перед которым, в виде полукруга, расставлены были взводы от всех флотских экипажей и минных рот, по 12 рядов в каждом, при должном числе офицеров и унтер-офицеров. Всеми взводами, находившимися в строю, так же как и цепью и командой стрелков, командовал командир 1-го флотского его императорского высочества великого князя генерал-адмирала экипажа контр-адмирал Ф. К. Крузенштерн. При взводах находились барабанщики, а на правом фланге сводного батальона поставлены были горнисты. В пространство, отделенное цепью, никого не пускали, кроме начальствующих лиц и офицеров, назначенных по расписанию. Над оборонительными казармами и на гласисе,* за рвом, стояли, однако, довольно значительные толпы народа, пробравшиеся или со стороны косы, или из города.
В исходе восьмого часа к месту казни прибыли: первый комендант виде-адмирал И. Н. Стромилов, исправляющий должность начальника штаба главного командира контр-адмирал А. Я. Хоменко, второй комендант контр-адмирал П. С. Шумов, адъютант штаба, медик — коллежский советник Сайкевич и несколько спустя генерал-майор Комаров и жандармский капитан, сопровождавшие преступника из Петербурга.
Ровно в восемь часов фургон, в сопровождении караула, выехал из Цитадельских ворот и поворотил направо, вдоль западной крепостной стенки. Не доезжая фронта, фургон остановился. Из него вышли: священник, государственный преступник Суханов и четыре жандарма. Окруженный ружейным караулом, преступник, имея впереди священника, проведен был вдоль фронта и поставлен к позорному столбу, в трех шагах * Земляная насыпь впереди крепостного рва, — Сост.
371


Вокруг 1 марта 1881 года
от которого и остановился, обратившись лицом к фронту. В это время раздалась команда «на караул», и пробиты были три дроби. Преступнику приказано было снять шапку и адъютантом 1-го флотского экипажа лейтенантом Сергеевым прочитан был приговор Особого присутствия правительствующего Сената и высочайшая конфирмация, последовавшая 17 марта.
Чтение это продолжалось более получаса. По окончании чтения приговора скомандовано было «на плечо». В это время подошел священник для благословения преступника, который три раза поцеловал крест и св. Евангелие. Когда священник удалился, то приказано было бить нескончаемую дробь. Преступнику приказано было снять арестантский халат и шапку, которые были приняты жандармами, и подана была госпитальными служителями длинная белая рубашка с длинными рукавами и наглухо пришитым колпаком. Преступник сам помогал надевать эту рубашку, и когда она была надета, его осадили назад и привязали рукавами рубашки к столбу. Кроме того, сверх колпака на глаза навязана была повязка, которая также была привязана к столбу.
В этот промежуток времени из-за фронта вышли один унтер- офицер и 12 рядовых стрелков 1-го флотского экипажа с заряженными ружьями. Когда прислуга отошла от преступника, стрелки взяли на прицел, и затем, по знаку унтер-офицера, в 8 часов 45 минут последовал залп из всех 12 ружей, от которого тело даже не дрогнуло вначале, но последовала моментальная смерть, что можно было заметить по тому, что момент спустя ноги преступника подкосились и голова слегка качнулась на бок. Все 12 пуль попали в рубаху, покрывавшую тело преступника. Из них восемь в полости груди и сердца и одна в голову. До десяти пуль, пройдя сквозь тело казненного, скучились в столбе, на расстоянии 16 кв. вершков.
После залпа старший судовой врач, коллежский советник Сайкевич, генерал-майор Комаров, исправляющий должность начальника штаба и другие начальствующие лица осматривали тело и убедились в моментальной смерти преступника. Тотчас же прекратили бой дроби, тело было отвязано от столба и положено в яму сзади его. Потом войска, находившиеся во фронте, зашли по отделениям направо, обошли мимо ямы вокруг столба и направились в Цитадельские ворота по своим казармам.
372


Раздел III, № 30
В это время к яме подъехал ломовой извозчик с простым деревянным гробом. Гроб сняли с роспусков,* поставили рядом с ямой и переложили в него тело преступника. Затем гроб был заколочен, поставлен на роспуски и закрыт рогожей. Роспуски направились вдоль стенки крепости к Кронштадтским воротам в сопровождении цепи ружейного караула и полицейских служителей. У ворот ружейный караул был отпущен в казармы, а роспуски с гробом поворотили налево, по шоссе, в сопровождении чинов полиции, провожавших гроб до могилы, приготовленной в указанном полицией месте.
После казни составлен был протокол о приведении в исполнение высочайшей конфирмации над государственным преступником отставным лейтенантом и лишенным всех прав состояния Николаем Сухановым, подписанный первым комендантом вице-адмиралом Стромиловым, исправляющим должность начальника штаба контр-адмиралом Хоменко, командиром 1-го флотского его императорского высочества великого князя генерал-адмирала экипажа контр-адмиралом Крузенштерном, адъютантом того же экипажа лейтенантом Сергеевым, медиком, коллежским советником Сайкевичем и исправляющим] должность] полицеймейстера частным приставом Савичем.
«Кронштадтский вестник», 1882 г.,
21 марта (2 апреля), № 33.
Телега для перевозки клади. — Сост.


Раздел IV
СТРЕМЛЕНИЕ «НАРОДНОЙ ВОЛИ» ВЫЗВАТЬ ПОДДЕРЖКУ ЕВРОПЕЙСКОГО ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ
№ 31
12 мая 1880 г.
Письмо Л. А. Тихомирова П. А. Кропоткину1 с предложением вести агитацию в Европе в пользу русского революционного движения
12 мая [ 18]80 г.
Петр Алексеевич! Рекомендую Вам подателя этой записки (т[о] е[сть], мож[ет] быть, он и не непосредственно сам передаст ее, но во всяком случае рано или поздно повидается с Вами); личность его потрудитесь удостоверить через Воробья и Шурочку.2 Этот господин более подробно передаст Вам наши планы и наши требования от Вас, влиятельных эмигрантов. Вкратце — нам необходимо двинуть социалистов (русских) к одной цели (хотя бы и под несколько различными знаменами), во-вторых, приобрести в Европе общественное сочувствие и возможность обессиливать правительство международными затруднениями.3
Прошу Вас, уважаемый Петр Алексеевич, не держаться особенно за принципы. Мы, право, о них немного думаем. У нас в России, прежде всего, нужно движение, освобождающее силы народа и выдвигающее их на сцену истории. Опыт убедил нас, что это — первый наш шаг, это, быть может, единственное, что настоящее поколение социалистов-революц[ионеров] может дать народу. Европа, где верховное право народа определять существующие общественные формы стало уже религией масс, конечно, требует иного способа действий. Но в России — мы не можем иначе действовать. Мы должны сбить против правительства все, что только может идти против него из-за 374


Раздел IV, № 32
каких бы то ни было побуждений; мы должны прежде всего разнести правительство, выдвинуть на деятельность массы, а там уж увидим...
Вы понимаете, после этого мы должны выбирать такую формулу движения, которая наиболее способна сплотить самые разнообразные элементы.
Затем: какие у нас средства? Я не оптимист, и некоторым политическим чутьем обладаю. И говорю Вам, что надежды у нас достаточно основательные. Партия стала общественной силой — несомненно. Мы имеем уже революционный авторитет. Имеем затем более материала для организации, чем каким хватит сил воспользоваться. Действуем — в столице, в провинции, среди интеллигенции и среди рабочих. И вообще, теперь успех дела зависит, по-моему, единственно от того, хватит ли у партии здравого смысла для того, чтобы сплотить свои силы на низвержение существующего] правительства. Если мы провороним свое время и дадим сформироваться конституционному государству, основанному на поддержке буржуа, — тогда хоть ложись да помирай. Если же мы вырвем власть у правительства], если народ ею завладеет, то, б[ыть] м[ожет], Россия даст человечеству более великий урок, чем дала Великая революция или Коммуна.4
Мы так давно не говорили, я так мало знаю, какие стороны движения наиболее для Вас интересны, что трудно толковать. Мож[ет] быть, будешь стрелять в пустое место. Но если Вы по мере возможности желаете действовать для России и если изложите свои вопросы и требования, то рад буду ответить и сговориться.
До свид[ания]; Ваш Тигрыч.
ГА РФ. Ф. 1129. On. 2. Д. 2426. Л. 1—2 об. Автограф.
№ 32
13 мая 1880 г.
Письмо Л. А. Тихомирова С. М. Кравчинскому1 с предложением включиться в агитацию в Европе в пользу русского революционного движения
375


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
13 мая*
Дорогой друг С[ергей]! Общий наш привет и пожелания всего хорошего. Не раз приходилось сожалеть о том, что невозможность тесных сношений мешает полному пониманию друг друга. Теперь, когда необходимо было бы содействие своего человека, обо всем этом жалеем еще больше. Тем не менее мы уверены, что у нас за границей все-таки нет человека, более близкого, более способного идти с нами об руку, как ты. Кстати, ты очень хорошо поступил, выступивши в деле Гарт[мана]2 представителем <<Нар[одной] "воли»: для дела больше внушительности, для нас было бы очень грустно не иметь в демонстрации своего представителя. Мы бы желали, чтобы ты вообще являлся нашим доверенным лицом по заграничным делам.
Мы считаем нужным повести свои дела вообще на более широкую ногу. В России энергично взяться за организацию сил с целью в возможно ближайшем времени атаковать правительство вплотную, давить на него, насколько хватит сил, и вести дело прямо к восстанию. В Европе нам необходимо вести агитацию в пользу революционеров] и против правительства (разумеется, русского). Нужно заручиться содействием народов. Затем нужно иметь возможность во всех удобных случаях ставить правительство в ложное положение, подготовлять для него разные дипломатические затруднения и пр[очее], вообще, обессиливать. Это требует систематического воздействия на Европу. Желательно, чтобы эмигранты нам помогали. Там много лиц с положением, со связями, с талантом. Нужно с ними столковаться и побудить их к систематическому действию. Нужно иметь постоянные органы из иностранных газет, куда бы посылали регулярно все корреспонденции, сведения, выясняли бы Европе свои цели и пр. Значит, следует выбрать наиболее подходящие газеты и вступить в соглашение. Мы полагаем, что выбирать газеты лучше не по степени их радикализма, а по степени популярности и уважения к ним в стране. Затем желательно было бы устроить со стороны эмигрантов постоянные посещения общ[их] собраний, митингов и пр., чтение лекций о России и пр., все с целью — знакомить Европу с Россией и возбуждать в массах презрение и ненависть к русскому * Дата написана рукою А. Д. Михайлова. — Сост.
376


Раздел IV, № 33
правительству. Рекомендуем тебе нашего посланного с этим письмом (спроси о нем у Воробья),3 он обещал нам свое содействие. Мы обращаемся еще к разным лицам эмиграции. Усердно просим тебя содействовать этим начинаниям. Нам недостает именно вполне своего человека, с которым можно было бы быть вполне откровенным. Посылать же отсюда — жаль, ибо силы и здесь крайне нужны. Дела наши недурны. А если бы у социалистов было бы поболее практического смысла и поменее способности жить одними книжными идеями да упиваться одними мечтами! Тогда у нас через год-два затрещала бы Россия по всем швам, и массы народа могли бы выступить на сцену. Но теперь — страшно много сил требует собственная партия. Впрочем, справимся и так: наше влияние расширяется, народ прибывает, популярность увеличивается...
Вообще, здесь мы питаем уверенность в успехе; но там, за границей — господь его ведает. Главное — нельзя отрывать людей отсюда туда. Надеемся, что ты, а отчасти и другие помогут восполнить этот недостаток.
До свидания — Лев за всех.
Товарищи.
Целую тебя, твой Дворник*.4
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 621. Л. 1-2 об. Автограф.
№ 33
8 марта 1881 г.
Прокламация «Исполнительный комитет европейскому обществу» в связи с убийством Александра II1
ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ЕВРОПЕЙСКОМУ ОБЩЕСТВУ
1 	марта совершена была по постановлению Исполнительного комитета Русской социально-революционной партии казнь над русским императором Александром II.
Долгие годы тиранического правления завершились достойной карой. Исполнительный] ком[итет], отстаивающий права * Приписка рукой А. Д. Михайлова. — Сост.
377


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
личности и права русского народа, обращается к общественному мнению Западной Европы с разъяснением по поводу совершившегося события. Проникнутая идеалами человечности и правды, русская революционная партия долгие годы стояла на почве мирной пропаганды своих убеждений; ее деятельность не выходила из границ, допускаемых для частной и общественной деятельности во всех, без исключения, государствах Европы.
Поставив себе первою обязанностью труд вместе с русским рабочим и крестьянином, развитие сознания и подъем экономического благосостояния русского народа, рус[ская] революционная] партия закрывала глаза на политический гнет и бесправие, царившие в ее родной стране, и окончательно игнорировала политические формы, политический вопрос. Русское правительство ответило на такого рода деятельность страшными гонениями. Не отдельные личности, не десятки и сотни, а тысячи лиц замучены в тюрьмах, ссылке и каторге, тысячи семей подвергнуты разорению и брошены в омут безысходного горя. Параллельно с этим русское правительство размножило, усилило до невероятных размеров бюрократию и рядом мер, направленных против народа, дало широкое развитие плутократии.
Народное обнищание, голод, развращение народа примерами легкой наживы и изменение этим путем народного мировоззрения, основанного на труде, на эгоистически стяжательное мировоззрение плутократии — все это вместе с страшным при- гнетением народного духа, было результатом политики правительства.
Везде, во всех странах, гибнут личности, но нигде они не гибнут по таким ничтожным поводам, как в России; везде интересы народа принесены в жертву господствующих классов, но нигде эти интересы не попираются с такой жестокостью и цинизмом, как в нашей стране. Гонимая, подвергнутая травле, поставленная при существующих условиях в невозможность проводить свои идеи, революционная партия медленно повернула на путь активной борьбы с правительством, ограничившись сначала отражением с оружием в руках нападений правительственных агентов.
Правительство ответило на это казнями. Жить стало невозможно. Пришлось выбирать между гибелью нравственной или 378


Раздел IV, № 34
физической. Пренебрегая постыдным существованием рабов, русская социально-революционная партия решилась или погибнуть, или сломить вековой деспотизм, задушающий русскую жизнь. В сознании правоты и величия своего дела, в сознании вреда системы российского самодержавия — вреда не только для русского народа, но и для всего человечества, над которым эта система висит угрозою истребления всех прав, вольностей и приобретений цивилизации — рус[ская] соц[и- ально]-рев[олюционная] партия приступила к организации борьбы с основами деспотического строя. Катастрофа с Александром II есть один из эпизодов этой борьбы. Исполнительный комитет не сомневается, что мыслящие и честные элементы западноевропейского общества понимают все значение этой борьбы и не отнесутся с осуждением к той форме, в какой она ведется, так как эта форма была вызвана бесчеловечием русских властей, так как другого исхода, кроме кровавой борьбы, нет для русского человека.
Исполнительный] ком[итет], 8 марта 1881 г.
Типография «Народной воли», 10 марта 1881 г.
Революционное народничество семидесятых годов XIX века, Т, 2, М.; Л„ 1965, С. 235-236,
№ 34
17 апреля 1881 г.
Письмо П. А, Кропоткина П, Л. Лаврову с предложением организовать в Париже кампанию протеста против смертной казни Г, М, Гельфман1
17.4.81.
Многоуважаемый Петр Лаврович!
Мы стараемся здесь, в Женеве, завести агитацию, чтобы протестовать против российских безобразий. Завтра появится большая протестация в виде афиш от GrUtli и нескольких рабочих обществ против фактов и вообще русского самодержавия.2 А после будет митинг.
379


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
Нужно, чтобы в Париже и Лондоне тоже было бы что-ни- будь.
Дорогой Петр Лаврович, возьмитесь Вы устроить что-нибудь. Нельзя ли вызвать Victor Hugo?3 Я пишу несколько слов Рошфору, но на него плохая надежда.4
Надо спасти Гельфман от этой пытки!! Надо возбудить общественное] мнение Европы против русского царя.5
Крепко жму Вашу руку.
П. Кропоткин.
Очень второпях и очень усталый;
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 245. Л. 5-5 об. Автограф.
№ 35
23 октября 1881 г.
Заявление «От Исполнительного комитета» по поводу смерти в результате покушения на президента Северо-Американских штатов Д. А. Гарфилъда1
ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
Выражая американскому народу глубокое соболезнование по случаю смерти президента Джемса Авраама Гарфильда, Исполнительный комитет считает долгом заявить от имени русских революционеров свой протест против насильственных действий, подобных покушению Гито. В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбе, где свободная народная воля определяет не только закон, но и личность правителей — в такой стране политическое убийство, как средство борьбы — есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своею задачею. Деспотизм личности и деспотизм партии одинаково предосудительны, и насилие имеет оправдание только тогда, когда оно направляется против насилия.
Исполнительный] Ком[итет]. 10 сентября 1881 г.
Народная воля №6 — 23 октября 1881.
Литература партии Народной воли. Paris, 1905. С. 401.
380


Раздел IV, № 36
№ 36
Осень 1881 г.
Предложение Центрального управления Общества Красного креста Народной воли1 П. Л. Лаврову стать уполномоченным агентом Общества за границей2
Многоуважаемый Петр Лаврович!
Центральное управление Общества Красного креста партии Народной воли, имеющее своею целью защиту и нравственную поддержку лицам, подвергшимся гонению за свободу мысли и совести, ввиду наиболее широкого осуществления задач Общества, намерено распространить свою организацию не только в России, но и за границей. Зная Вас за человека, посвятившего все свои силы тому же великому делу, которому служим и мы, Управление убеждено, что Вы не откажетесь принять участие в осуществлении задач Общества и при том всеобщем уважении и доверии, которым Вы пользуетесь, окажете ему тем существенную пользу. Управление просит Вас быть его представителем в качестве Уполномоченного Агента и при Вашем согласии поручает Вам вместе с Верою Ивановною Засулич организовать Заграничный отдел Общества.
Для полного уяснения задач Общества и руководства при организации Отдела, прилагается устав.3 При этом Управление находит нужным присовокупить, что при составлении устава имелась ввиду, главным образом, организация Общества в России, но так как условия деятельности его за границею могут иметь значительные особенности, то и самый устав по отношению к Заграничному отделу подлежит изменению, поэтому Управление покорнейше просит Вас внести в него дополнения, какие Вы найдете нужными.
Центральное управление Общ[ества] Кр[асного] кр[еста] Народной воли.
Р. S. Письмо это, если Вы сочтете нужным, может быть опубликовано в заграничных газетах.
ГА РФ. Ф 1762. On. 4. Д. 560. Л. 1-1 об.
Былое. 1906, № 3. С. 288-289.
381


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку,..
№ 37
27 декабря 1881 г.
Обращение Заграничного отдела Красного креста Народной воли к европейскому обществу
ОТ ЗАГРАНИЧНОГО ОТДЕЛА ОБЩЕСТВА КРАСНОГО КРЕСТА НАРОДНОЙ ВОЛИ1
В России происходит борьба против деспотического строя, которая вызывает многочисленные и тяжелые жертвы. Большое число заключенных, сосланных без суда и осужденных по суду на поселение или на каторгу, бедственное положение большинства их и их семей не могло не вызвать сочувствия к пострадавшим в русском обществе, за человеческие права и за свободу которого боролись одни из пострадавших, тогда как другие были уже вполне невинными жертвами страха, подозрительности и жестокости русского правительства. Давно уже образовались в России отдельные кружки для оказания материальной и нравственной помощи пострадавшим и страдающим от политических гонений правительства, но эти отдельные попытки и пособия по своей разъединенности не могли быть достаточно целесообразны.
В настоящее время в России организовалось Общество Красного креста Народной воли, концентрирующее в себе всю деятельность отдельных кружков, имевших сходные с ним стремления. Его название обозначает его задачу: оно имеет в виду оказывать такую же помощь жертвам внутренней борьбы, происходящей в России, какую знакомое всем Женевское Общество Красного креста оказывает жертвам войн между государствами; но оно желает нацомнить всем ему содействующим, что лица, вызывающие его заботу, пострадали в борьбе за освобождение русского народа, за установление общественного строя, где должна господствовать народная воля.
Оно приглашает всех, сочувствующих борцам за свободу и за лучшее будущее России, без различия программ, сословий, национальностей, содействовать ему для исполнения его задачи.
Оно рассчитывает и за границей на содействие всех, кому дорога борьба за свободу, где бы она ни происходила, всех, кто 382


Раздел IV, № 37
сочувствует гонимым деятелям прогресса, какой бы нации они ни принадлежали.
Поэтому «Центральное Управление Общества Красного креста Народной Воли» избрало уполномоченных агентов для организации «Заграничного отдела Общества» и для сбора материальных средств. Уполномоченными агентами выбраны: Вера Ивановна Засулич и Петр Лаврович Лавров.
Согласно цели Общества уполномоченные агенты имеют в виду:
1) 	Выпускать за своею подписью и за печатью «Заграничного отдела Общества Красного креста Народной воли» нумерованные подписные листы для сбора пожертвований, прося всех жертвователей вносить деньги исключительно лишь уполномоченным агентам и лицам, снабженным от них надлежащими подписными листами, или редакциям изданий, которые откроют подписку в пользу Общества.
2) 	Приглашать редакции иностранных, сочувствующих делу изданий открывать у себя подписку в пользу Общества и передавать собранные деньги уполномоченным агентам.
3) 	Созывать в главных центрах деятельности Общества от времени до времени собрания всех заграничных членов Общества, причем всякий известный уполномоченным агентам жертвователь или деятель в пользу Общества имеет по этому самому право быть членом его, может участвовать в обсуждении его деятельности и получать на собраниях все те сведения, которые не могут вредить этой деятельности.
4) 	Публиковать от времени до времени в газетах отчеты о поступивших и израсходованных суммах.
5) 	Назначать, если будет нужно, под своею ответственностью, в странах, где нет уполномоченных от Общества агентов, доверенных лиц, которых подпись имела бы такое же значение для данной местности, как и подпись уполномоченных агентов.
1881 года декабря 27 дня.
Вера Ивановна Засулич Петр Лаврович Лавров
ГА РФ. Ф. 1762. On. 2. Д. 140. Л. 3-3 об.
Литография с рукописи.
383


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
№ 38
Декабрь 1881 г.
Подписной лист для пожертвований на Красный крест Народной воли
LISTE DE SOUSCRIPTION1
Центральное Управление Общества Красного Креста Народной воли, вступая в отправление своих обязанностей, считает нужным довести до всеобщего сведения, что цель вышеозначенного Общества состоит в оказании материальной и нравственной поддержки всем лицам, подвергшимся гонению на свободу мысли и совести. Управление Общества приглашает всех без различая сословий и национальностей оказать ему посильную поддержку в осуществлении этой задачи. Пусть каждый, кому дорого торжество свободы, кто сознает всю глубокую несправедливость инквизиторского режима, столько лет угнетающего наше отечество — пусть отзовется на наш призыв, и если мы не в состоянии будем изгладить всего зла, всех бедствий, которые вносит в русскую жизнь деспотическая политика императоров, то, по крайней мере, снимем с своих современников упрек, который могло бы сделать потомство людям, безучастно присутствующим при зрелище бесчеловечной бойни, происходящей на наших глазах.
Для возможного контроля Управление Общества просить жертвователей обозначить на этом листке вещи и сумму взносов с своими именами или псевдонимами. Отчеты Общества будут публиковаться в органе
Le Bureau Central de la Societe de la Croix Rouge, institue par la «Vo- lonte du Peuple», en entrant dans 1’exercice de ses fonctions croit devoir porter a la connaissance du public que son but est de preter une assistance materielle et morale a tous ceux qui sont poursuivis pour la cause de la liberte de la conscience et de la pen- зёе. Le bureau central invite tous, sans distinction de classes et de nationalites, de bien vouloir lui preter leur concours. Que chaque homme, qui tient au triomphe de la Liberte et reconnait toute I’horreur de 1’injus- tice du regime inquisitorial opprimant notre patrie depuis de longues annees, vienne repondre a notre appel. Si nous ne parvenons pas a extirper tout le mal, a soulager toutes les miseres cau- sees par le despotisme imperial, — nous demontrerons au moins aux generations a venir, que nos contempo- rains n’auront pas tous merite le rep- roche d’ avoir assiste avec indifference a 1’horrible spectacle d’une persecution sans egale, sans songer a soulager les souffrances des victimes.
Afin de faciliter le controle, le Bureau Central prie tous ceux qui voud- ront bien lui envoyer des sommes d’argent ou des objets, d’inscrire sur cette liste leurs noms ou leurs pseu- donymes, ainsi que le montant de leur contribution. Les comptes-rendus de la Societe seront publies par la Narod-
384


Раздел IV, № 39
«Нар. воля» и заграничных газетах.
Центральное Управление Общества Красного Креста Нар. воли.
naya Volia et par plusieurs feuilles paraissant a I’etranger.
Le Bureau Centralociete de la Cro¬
ix Rouge.
De la Volonte du Peuple.*
Pour le Comite
Vera Zassaulitch
Pier Lavroff
ГА РФ, Ф, 1762, On, 2, Д, 140, JI, 1. Типогр. экз. Текст на рус, и фр. яз.
№ 39
16 декабря 1881 г.
Письмо П. А, Кропоткина1 П. Л, Лаврову2 об участии в Заграничном отделе Красного креста Народной воли
14 River Street
Myddelton Sqre E. C. 16.12.81.
Многоуважаемый Петр Лаврович!
Я получил вчера от Засулич воззвание и подписной лист3 и уже ответил ей. Я думаю, что название общества Кр[асного] кр[еста] «Народной воли» сильно помешает его успеху. Красный] крест террористической партии вовсе не заманчивое название для английских жертвователей, — неправда ли?
Неудобства этого названия уже сказываются в том, что Засулич уже не решается дать своего адреса, так как швейцарское правительство не потерпит сборов для «Народной воли». То же, думаю, приложимо к Англии. Поэтому я писал, не найдут ли они возможным изменить название общ[ест]ва вроде этого: Кр[асного] Креста гонимых в России (Persecutes, persecuted).**
Если бы название общ[ест]ва было такое, то я советовал бы послать циркуляр во все газеты. Если же останется название * На полях подписного листа было напечатано следующее уведомление: Toute liste de souscription porte le numero et timbre. (Каждый подписной лист имеет номер и печать.)
**Гонимые, преследуемые (фр., англ.).
385


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
«Народной воли», то, мне кажется, что циркуляр напечатают только радикальные газеты, что равносильно фиаско. Вы знаете, я думаю, все радикальные газеты.
Cowen уехал из Лондона, и надо списаться, ч[то]б узнать его мнение на этот счет. Но Вы, вероятно, сами тоже заметили, что с придатком «Народной воли» дело сильно испорчено. Очень хорошо было бы, если бы Вы употребили Ваше влияние в этом смысле. Во Франции — другое дело, но англичанин не даст ни гроша, если будет думать, что его деньги пойдут на убийство, а это подозрение всегда явится, когда газеты скажут, что это за Крас[ный] крест террористической партии? Между тем, если ждать пожертвований, то, конечно, больше всего из Англии и Соед[иненны]х Штатов: во Франции дадут только радикалы и то!
С нетерпением буду ждать Вашего ответа на этот счет.
Крепко жму руку.
П. Кропоткин.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 245. Л. 25-26 об. Автограф.
№ 40
7 января 1882 г.
Письмо П. А. Кропоткина П. Л. Лаврову об организации сбора денег в Англии на Красный крест «Народной воли»1
14 River Street Myddelton Sre E.C.
Jan[uary] 7.82 Многоуважаемый Петр Лаврович!
Вы спрашиваете, что я ничего не пишу о Кр[асном] кр[есте]. Страшно занят был все это время спешной работой для Nature,2 — изложением взглядов Норденшёльда на Северное сияние, да заготовлением писем об эмансипации и экономическом] положении крестьян, для Newcastle Chronicle.3 Работа все тем более спешная, что финансовые дела очень, очень плохи. Надежд впереди немало, но наличное положение кассы очень плохо.
Я писал, впрочем, Вере4 длинные письма по поводу ее проектов обращения к газетам и возвращаю ей ее проект обращения 386


Раздел IV, № 40
к английским газетам.5 Это обращение тем более должно быть иное, чем французское, что это последнее уже было протелеграфировано вкратце в главные газеты, и то же самое обращение уже наверно не будет напечатано.
Я писал ей также, что не надо воображать, чтобы простое обращение в газетах принесло довольно много денег. Оно может дать что-нибудь для начала; но англичане, с которыми я виделся или списывался, в том числе Cowen, весьма опытный именно в этом деле — прямо говорят, что до тех пор, покуда я не начну агитации, сборы будут ничтожные. Нужно писать во все газеты, не упускать случая, дающего возможность поместить письмо во всякой газете, хотя бы и в виде Letter to the Editor,* а затем начинать лекции. На все это уходит страшно много времени, а покуда я вынужден работать для заработка, Но мало-помалу проникнув в review и газеты — это пойдет (я получил уже приглашение написать статью о русском] революционном] движении для Fortnightly6 и писать заметки для Pall Mall).7
Я писал т[а]кж[е] Вере, что считаю необходимым, чтобы в Англии был официальный агент общества Кр[асного] кр[еста], и указал на Чайковского. Она затрудняется, как это сделать; но я думаю, что лучше всего, чтобы в обращении, подписанном Вами, и которое Вы хотите высылать в газеты, было просто сказано:
«Агент общ[ест]ва для приема пожертвований в Англии — Н. В. Чайковский — и его адрес».
Писать, что Вы двое избрали его — излишняя формальность для англичан, а его поставит в положение подчиненного агента, чего нам следует избегать.
Я со своей стороны, без всяких официальных полномочий, буду работать со всею энергиею для сбора пожертвований, и надеюсь «rompre la glace»** путем настойчивого распространения истинного знания дела и опровержения непроглядной массы ложных воззрений на дело, ходячих в Англии.
Затем у меня до Вас опять просьба. Не найдете ли Вы возможным ссудить мне на месяц 150 fr. Все мои получки впереди, а покуда мы с Соней,8 несмотря на самую скудную жизнь, * Письмо к издателю (англ.).
**Растопить лед (фр.).
387


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
сидим совсем без гроша. Если бы Вы могли достать мне 150 fr., то Вы очень обязали бы меня.
Жена много Вам кланяется, а я крепко жму Вам руку.
Ваш П. Кропоткин
Возвращаю с благодарностью объявление Исполнительного] ком[итета].9 Я протелеграфировал его в Newcastle] Chr[onicle] и N[ew]-Y[ork] Herald.10
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 245. Л. 28-30 об. Автограф.
№ 41
Декабрь 1881 г. — январь 1882 г.
Два варианта письма Заграничного отдела Красного креста Народной воли Центральному управлению Красного креста Народной воли о возможных направлениях своей деятельности
[Вариант Ц
Собрание здешних постоянных членов Заграничного] отд[ела] Общ[ества] Кр[асного] кр[еста] «Нар[одной] в[оли]» поручило мне поставить Центральному управлению Общества1 следующий вопрос:
Не считает ли Центральное управление полезным, чтобы Заграничный] отдел Общества, раз он организуется для сбора денег, поставил бы себе и следующие задачи, которые могут содействовать целям социально-революционной партии в России и которые можно как бы постараться разрешить за границей при помощи соответственной организации дела:
1. 	Во всех местностях, где есть постоянные члены, стремиться систематически влиять на русских, там живущих, привлекая их к содействию ...* социально-революционной партии.
2. 	Привлеченных к содействию партии русских организовать таким образом, чтобы подготовлять их к действию в России, путем ли пропаганды в народе или путем крайней борьбы * Слово неразборчиво. — Сост.
388


Раздел IV, № 41
с правительством, или путем разработки социалистической литературы.
3. 	Организовать бюро сообщений о России в иностранные газеты в виду агитации умов в Европе против русского правительства и уяснения деятельности социально-революционной партии. (Эта задача исполнима лишь при условии живого содействия из России).
4. 	Попытаться организовать печатное дело за границей, соединив в одну организацию существующую группу Русск[ой]со- ц[иально]-рев[олюционной] библиотеки (устраняющей полемику между партиями и прямую агитацию по насущным вопросам) и могущие возникнуть редакционные группы разных фракций, которые могут, каждая, издавать брошюры или листки в своем специальном направлении.
5. 	Попытаться организовать дело перевозки изданий заграничных в Россию и русских за границу и переправы чрез границу лиц, спасающихся из России или пробирающихся в Россию.
6. 	Способствовать возвращению в Россию лиц, отправляющихся туда для социально-революционного дела.
7. 	Устроить централизованное бюро для сведений об имеющихся за границей работах для эмигрантов-социалистов.
Если Центральное управление Кр[асного] кр[еста] Народной] в[оли] найдет, что эти задачи могут или должны войти в план действия Заграничного его отдела (конечно, как задачи, известные лишь постоянным членам), то самая организация членов в группы и разделение работ между ними должна получить соответствующий этому плану характер, совершенно независимо от преследований общей всем и заявленной цели Общ[ества] Кр[асного] кр[еста] Нар[одной] в[оли].
[Вариант II]
Группа постоянных членов Заграничного] отд[ела] Общ[ества] Кр[асного] кр[еста] Нар[одной] в[оли], находящихся в Париже, полагает, что рядом с преследованием целей, прямо указанных Центр[альным] управлением Общества, она будет действовать в духе Общества, поставив себе еще и другие задачи. Поэтому она извещает Центральное] управление], что при настоящих средствах своей деятельности, она уже теперь имеет в виду:
389


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
1. 	Организоваться для систематического влияния на русских, здесь живущих, привлекая их к содействию целям со- ц[иально]-рев[олюционной] партии.
2. 	*
3. 	Если парижская группа будет получать своевременно, аккуратно и постоянно сведения о ходе дел в России, то она постарается организовать систематический ряд сообщений в иностранные газеты в виду агитации умов в Европе против русского правительства и уяснения деятельности русской социально-революционной партии.
Парижская группа полагает, что, согласившись с товарищами в других местностях и придав всему Заграничному отделу соответственную организацию, этот отдел мог бы иметь в виду, при содействии от России и еще более широкие цели, именно:
1. 	Систематическую организацию печатного дела за границей.
2. 	Организацию перевозного дела на границе.
3. 	Отправку в Россию возвращающихся членов партии.
4. 	Организацию централизованного бюро для сведений об имеющихся за границей работах для эмигрантов.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 2. Д. 140. Л. 7-8 об. Автограф П. Л. Лаврова; черновики.
№ 42
Ранее 9 февраля 1882 г.1
Письмо Ю. Н. Богдановича2 В. И. Засулич от имени Центрального управления Красного креста «Народной воли»
От Центр[ального] управления] Кра[сного] кр[еста] «Щародной] в[оли]» № 2.3
Дорогой товарищ, мы получили 4 Ваших письма. Судя по их содержанию, это все вами посланные. Просим извинить, что так долго не отвечали, это произошло оттого, что мы не хотели писать, не исполнивши в то же время Ваших просьб. Теперь же постараемся ответить подробно по поводу всех их.
* Пропуск в тексте. — Сост.
390


Раздел IV, № 42
Прежде всего приветствуем начало Вашей деятельности. Сказать правду, мы не ожидали и того сочувствия со стороны наших заграничных собратьев по оружию, с которым отозвались они на Ваше первое обращение.4 Мы убеждены, что с таким началом можно ждать блестящего конца. Мы совершенно согласны с Вами, что для жизни Заграничного отдела необходим постоянный приток сведений о жизни ссыльных и заключенных, и потому будем доставлять Вам весь имеющийся у нас материал. На первый раз посылаем одну небольшую часть его (его так много, что нужно большое время для переписки), а именно: биографии, котор[ые] могут быть напечатаны все целиком. (38 автобиографий — это собственноручные ответы ссылаемых на поставленные им вопросы),5 список ссыльных Вост[очной] и Запад [ной] Сибири. Этот список посылаем главным образом для справок, котор[ые] могут Вам понадобиться, им можно пользоваться как статистическим материалом, но ни в каком случае не печатать целиком, ибо это может повредить ссыльным. Затем копии с писем и корреспонденций — пользуйтесь ими так, чтобы чрез опубликование взятых из них сведений не могли вывести заключения о существовании непосредственных сношений с Карою. Все же сведения, полученные от ссыльных, хотя бы те были за краем света, могут печататься. Вы просите сообщить какие-нибудь данные по поводу предстоящего процесса6, но это сделать весьма трудно. Что в самом деле можно написать Вам? Разве только описания наружности и самые коротенькие характеристики судящихся; причем придется выкинуть все, что относится до их политической деятельности, а ведь это и есть самое интересное. Такие малосодержательные сведения, конечно, можно было бы написать; но, к несчастью, составить их может только человек, близко знакомый с делами, но все мы так завалены работой, что нет времени взяться за это. Когда же начнется процесс, то будем доставлять Вам немедленно все, что нам будет известно.
Теперь по поводу организации Общества и Заграничного] отдела. Вы спрашиваете, должен член Кр[асного] кр[еста] принадлежать организации партии <Нар[одной] воли»? Кр[ас- ный] крест есть специальная организация партии, и по своим задачам только в известных случаях соприкасается с общей организацией, именно при освобождении; но и в этом случае солидарность есть главным образом результат практической 391


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
необходимости, — единства специальных целей, а не единства политических убеждений. Для Кр[асного] кр[еста], без сомнения, безразлично, кто будет выполнять его задачи, народоволец или человек, считающий себя иначе мыслящим, лишь бы самые задачи были выполнены хорошо. От вступающего в Крест мы требуем обыкновенно двух вещей: 1) чтобы это был человек надежный, могущий сохранить в тайне все связи и все, что ему будет известно об Общ[естве]; 2) чтобы он искренне сочувствовал специальным целям общества и стремился к их осуществлению. В действительности теперь громадное большинство членов Кр[асного] кр[еста] вполне разделяют задачи партии, но это произошло скорее потому, что партия «Нар[одной] вол [и]» пользуется почти безусловным авторитетом среди всей радикальной публики, но есть и такие члены, которые не имеют никаких политических убеждений, что, конечно, не допускается общей революционной] организацией. Мы думаем, что было бы не выгодно для дела партии, если бы на Кр[асный] кр[ест] пришлось затрачивать много сил, способных на непосредственную революционную борьбу и что он только тогда сослужит действительную пользу делу, если будет привлекать к себе людей, не принадлежащих к партии, силы которых пропадают бесцельно. Все сказанное, впрочем, относится только к отделам и запасным агентам, что же касается Центра Общ[ества], то он должен быть организован более прочно. Будь такое общество не в России, а где-нибудь за границей, быть может, и Центр его мог бы пользоваться большей самостоятельностью, но ведь вы знаете, с каким громадным расчетом должен совершать русский революционер каждый свой шаг, если желает, чтобы его дело не погибло с ним самим. Он имеет против себя сто врагов во всеоружии, тогда как сам объявлен вне законов. Всякая неосторожность, самая малейшая, оплачивается громадными утратами. А т[ак] к[ак] деятельность Кр[асного] кр[еста] соприкасается и отзывается на всю организацию партии, то общество это и не может быть вполне самостоятельно, а должно подчиняться как вся организация одному общему центру — Исполнительному] к[омите]ту.
Представьте себе, если бы какой-нибудь отдел вздумал без всякого разбора и удержу освобождать ссыльных и слать их в Россию в то время, когда мы здесь не имеем возможности их укрыть и содержать, или прислал бы сюда лиц, могущих 392


Раздел IV, № 42
во многом навредить организации. Очевидно, что результатом этого был бы провал их самих, Кр[асного] кр[еста], а, может быть, и части революц[ионной] организации]. Подобных случаев, указывающих на неразрывность организации, может быть много и в другом роде, и потому мы находим, что Центр Красного] кр[еста] должен быть подчинен Ко[мите]ту. Но, без сомнения, для полной гармонии действия весьма важно, чтобы подчинение это было не формальное и не насильственное, а вытекало из согласия членов Центра как с деятельностью партии, так и с основными принципами организации, т. е. чтобы они вполне разделяли программу партии. Значит, организация Кр[еста] такова: Центральное] управление], как и всякая специальная Центральная] группа, непосредственно подчинено Исполнительному] к[омите]ту и организуется на общих началах, т. е. состав его, образованный по собственному выбору, утверждается К[омите]том, и К[оми]тет может всегда наложить свое veto на прием известного члена; отделы же Общества совершенно самостоятельны во всех своих действиях с ограничением в двух случаях: 1) максимальная смета Отдела определяется Центром и 2) о каждом случае побега Центр должен быть оповещен и может отсрочить его. Во всем же остальном Отд [ел] безусловно самостоятелен, и Центр не имеет никакого влияния (юридического) на прием его членов и на направление его деятельности. Если русск[ие] Отделы пользуются такою самостоятельностью, то Заграничный и тем более, и в этом случае мы совершенно доверяем Вам и Петру Лавровичу. Если мы указывали на некоторых лиц, как на кандидатов в члены отдела, то все-таки только от Вас зависит принять их или кого другого, а может быть, и, действительно, лучше вести все дело Вам самим с помощью случайных агентов, не организуя Отдела. Пожалуйста, поступайте в этом случае, как найдете лучше. Предлагая Вам полномочия начать работу за границей, мы рассчитывали главным образом на ту нравственную поддержку, которую Вы можете оказать русскому делу, агитируя перед всем миром истинные задачи, руководящие русским революционным движением и самые способы борьбы как со стороны нашей, так и правительства. Мы вовсе и не рассчитывали на денежную помощь, в которой, в сущности, нет особенно крайней нужды, да и нет оснований предполагать, чтобы Европа оказала существенную помощь в этом. На русскую революцию 393


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
средства всегда даст сама Россия и, говоря относительно русского правительства еще в более печальном положении относительно средств, чем русская революционная] партия. Мы нуждаемся не в деньгах Европы и Америки, а в их общественном мнении и желаем только одного: чтобы это мнение было ближе к истине. Пример наших доблестных товарищей, погибших на эшафотах и в рудниках, убеждает нас в том, что можно сделать с ничтожными средствами и большим запасом самоотверженности и преданности идеи. Тем не менее мы просим Вас не прекращать начатые сборы и по возможности даже расширить подписку, весьма возможно, что она даст мало денег, но обнаружит большое сочувствие русскому делу освобождения. Пишите, дорогой товарищ, но чаще и подробнее, да постарайтесь составить отчет о положении вашего дела, взявши, напр[имер], месячный период. При этом сделайте на нем пометки, что, по вашему мнению, подлежит публикации, что нет. Мы поместим его в «Народной воле».7 Вы предлагаете послать полномочие Ник[олаю] Васильевичу;8 но многие находят, что лучше обратиться к князю.9 Ввиду этого мы посылаем последнему, но если Вы находите почему-нибудь это совсем неудобным, то, не говоря ему, уничтожьте и сообщите подробно, почему это неудобно. Вероятно, весьма скоро у Вас будет существовать типография под фирмой Кр[асного] кр[еста], которой необходимо уплатить некоторые долги. В видах избежания пересылки денег потрудитесь уплатить ей необходимую сумму из сборов по Кресту (если, конечно, их будет достаточно), Комитет же нам их уплатит здесь. Мы думаем, что для популярности общества было бы хорошо иметь в числе почетных членов его такое лицо, к[ак], напр[имер], В[иктор] Гюго. Нельзя ли будет, не делая ему формального предложения, узнать предварительно, примет ли он такую честь?
В заключение несколько слов по поводу возражений, сделанных некоторыми против централизации, существующей в нашем обществе. Во 1-х, это не совсем верно. Достаточно взглянуть на устав, чтобы видеть, какой самостоятельностью пользуются Отделы Общ[ества] как в приеме членов, так и во всех местных делах, причем зависимость их от центра выражается только в других случаях, упомянутых выше, зависимость, превращающая Центр не более как в бюро общества, не имеющее никаких руководящих прав. (Да еще при выборном начале!) 394


Раздел IV, № 43
Без сомнения, не такая зависимость местных групп от Центра называется централизацией. Это не есть подчинение, а просто необходимое условие для существования сколько-нибудь прочно связи всего общества (раскинутого на десятки тысяч верст) в одно целое. Еще немного меньше связи, и Общество не будет существовать. Во 2-х, если бы некоторым показалась и эта чисто деловая связь за централизацию, то им придется помириться с нею, т[ак] к[ак] другим путем нельзя достигнуть не только единства действия и достаточной силы для осуществления своих задач, но и простого равномерного распределения помощи между ссыльными. Тогда будет то же, что было и прежде, т. е. один получает 50 р[ублей] в месяц, другой умирает от стужи и голода.
Мы хотели прислать Вам отчет о деятельности общества, но письмо вышло и так чересчур длинно. Так что оставим до другого раза.
Вам и Петру Лавровичу шлем дружеский привет и рукопожатие.10
ГА РФ. Ф. 1762. On. 2. Д. 140. Л 16-16 об. Автограф,
№ 43
Ранее 28 февраля 1884 г.1
Письмо В. И. Засулич П. Л. Лаврову2 с предложением заявить публичный протест против попыток европейских анархистов-террористов объявить себя последователями «Народной воли»
Многоуважаемый Петр Лаврович.
По поручению своих товарищей я обращаюсь через Вас в редакцию «В[естника] Щародной] в[оли]».3 со следующим предложением: напечатать в европейской прессе заявление от редакции «В[естника] Щародной] в[оли]» и «Библиотеки] Современного] Социализма]»,4 в котором выяснилось бы полнейшее отсутствие солидарности между русскими революционерами и западными анархистами а главное, не только различия, но прямо противоположность между практикуемым в России политическим террором и попытками анархистов терроризировать 395


Стремление «Народной воли» вызвать поддержку...
Европу. Если вам случается заглядывать в анархические газетки, Вы встречали, конечно, такие заявления: «Стеснение свободы вредно только для социал-реакционеров (как они называют все социалистические партии, кроме себя и русских), а для нашего образа действий оно полезно». Нападая на все социалистические партии, анархисты ставят себя при этом под нравственную, т[аким] о[бразом] охрану русских революционеров, толкуют о международном исполнительном комитете и т. п. Этим они, насколько хватает сил и способностей, компрометируют русский террор, изображая из себя злейшую карикатуру на него. Впрочем, об этом нечего и говорить, само собой понятно; и в прошлом году, когда мы внесли подобные же предложения в здешнее эмигрантское собрание — Василий Игн.5 б[ыл] с нами совершенно согласен.
Крепко жму руку
Ваша В. Зас[улич]
Я лично совершенно согласен.6 П. Л.
Посылаю полученное мною сегодня письмо Засулич, выражение моего согласия на ее предложение и мой проект заявления. Очень прошу, чтобы мне дали отдых до четверга утром, так как в четверг утром я ей напишу только по поводу заявления о Кр[асном] К[есте], и тогда необходимо ответить и на это предложение.
П. Л.
РН Б. АДП. Ф. 1098. On. 1.Д. 190. Л. 1.
Машинописная копия.


Раздел V
1880-е годы. НАРОДОВОЛЬЦЫ В ЭМИГРАЦИИ (Вестник Народной воли: плюрализм мнений или суверенная демократия?)
№ 44
1890-е гг.
Л. А. Тихомиров Тени прошлого1 ( фрагмент )
За время своей нелегальной жизни я, как и все прочие сотоварищи, был, конечно, в постоянной опасности попасть в руки полиции. Несколько раз я попадал под слежку, и.был принужден менять квартиру, паспорт и наружность. Но все это составляет нормальную, так сказать, обстановку жизни нелегального. К этому в конце концов привыкаешь, и не чувствуешь никакой особенной тревоги, тем более, что я принадлежал к могущественной организации Исполнительного комитета («Народной воли»), который быстро помогал выйти из всякой опасности. От него можно было моментально получить деньги на новый костюм, он выдавал также моментально любой новый паспорт. Несколько товарищей моментально помогали сбить со следа полицейских агентов, временно укрыть в какой-нибудь другой квартире и т. д. Вообще, если приходилось подвергаться постоянной опасности, то не оставался ни на минуту без способов избегнуть ее. Таково было положение всех членов и агентов Исполнительного комитета в Петербурге, сосредоточии всех его учреждений.
Но это нормальное положение нелегального круто изменилось в 1881 г., после 1 марта, т[о] е[сть] цареубийства Александра II. Нужно сказать, что еще до 1 марта, в начале 1881 г., Исполнительный комитет понес тяжелые потери наиболее лов397


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
ких своих членов, и был уже сильно расстроен.2 Между тем в полиции появился в своем роде гениальный организатор сыска Судейкин. Когда произошло цареубийство, полиция начала неслыханную до того времени травлю на все подозрительное. Каждый день захватывали множество революционеров и сочувствующих им людей, и каждый арест давал повод к новым арестам. С каждым днем становилось труднее жить, собираться, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь делать. Организация Исполнительного] комитета была настолько расстроена, что ее необходимо было сколько-нибудь упорядочить. Сделать же это в том ураганном огне, который потрясал Петербург, было невозможно. Поэтому уцелевшие от разгрома члены Комитета перебрались в более спокойную Москву, и здесь, насколько было возможно, занялись воссозданием организации. По крайнему недостатку людей, решено было «принимать по пониженному цензу», таких, которые не имели еще ни достаточной выработки, ни опыта, не были даже достаточно испытаны на работе. Но ничего другого не оставалось делать. Засим Комитет распределился, по-прежнему, на отделы, хотя при этом — прежний, боевой, террористический, не был восстановлен, по неимению руководителей, да и потому, что террористическую деятельность решено было временно прекратить. Таким образом, деятельность обновленного Комитета направилась на выработку сил, пропаганду государственного переворота, организацию кружков, восстановление связи с провинцией, добывание денег, восстановление паспортного стола, устройства типографии, которая и была действительно основана Зеге фон Лауренбергом. Но в сущности все это производилось шумно, неосторожно, совсем не по-старому. Люди-то были, действительно, очень «пониженного ценза», с революционно заговорщицкой точки зрения. В это время на помощь революции прибыло несколько человек из-за границы, между прочим, известный Яков Стефанович и Романенко. Но и они мало подходили к русским условиям, и оба были скоро арестованы. По окончании организации восстановленного Комитета несколько человек возвратились в Петербург, в том числе Савелий Златопольский и Грачевский. Они тоже недолго просуществовали в Петербурге...
Но штаб-квартира Комитета была оставлена в Москве. Она помещалась на Садовой, где-то недалеко от Каретного ряда. Хозяином ее был Юрий Богданович, который под именем Ко398


Раздел V, № 44
бозева держал сырную лавку в Манежном переулке, где была устроена одна из лучших мин против Александра II. Хозяйкой была Мария Николаевна Оловенникова (она же по двум мужьям Панина и Кошурникова).* Богданович играл роль художника- живописца; она — его жену.
Я остался тоже в Москве, занимаясь всеми отраслями Комитетских дел, но внутренне совершенно неудовлетворенный и потерявший веру в дело. Я не мог не видеть, что при данных условиях и составе лиц вся эта деятельность составляет пустую фразу. Я не мог не видеть и чрезвычайной силы и искусства полиции, хотя и не знал еще тогда всех глубин этого искусства. Прежний грозный, таинственный Исполнительный Комитет превратился в какую-то детскую игрушку, а полиция, прежде бывшая в руках Комитета, благодаря нашему «контршпиону», Николаю Клеточникову, стала, наоборот, силой столь же таинственной, как и грозной. Было ясно как день, что возобновленный Комитет погибнет, не успевши ничего сделать.
Лично сам я очень скоро убедился, что попал под слежку, от которой тщетно старался скрыться. Один раз я наткнулся на какого-то господина, прятавшегося за шкафом на лестнице самой штаб-квартиры. Сам он хорошо спрятался, но его огромная рыжая борода несколько выглядывала из-за шкафа. Много лет спустя, когда с меня снимали административный надзор в Москве, я встретил у начальника охраны этого самого обладателя рыжей бороды, и он, подойдя ко мне с видом знакомого, улыбаясь, объяснил, что видел меня на лестнице квартиры Юрия Богдановича. Я спросил его: «Отчего вы меня тогда не арестовали в Москве?» Он, смеясь, сознался, что они по мне выслеживали других и никак не ожидали, чтобы я мог как-то исчезнуть от них. У Судейкина была, действительно, тактика не торопиться с арестами. Он был уверен, что при хорошей слежке намеченная жертва все равно не уйдет от него. Да если и уходила иногда, он не огорчался: «Походит, поскрывается, да где-нибудь и объявится непременно». У него было правило: «нужно надеяться на человеческую слабость, ни у кого не хватит терпения долго осторожничать». Как бы то ни было, я, выработанный в дисциплине старого Исполнительного] комитета, * Баранников вписался с ней под фальшивым паспортом Кошурникова. (Примеч. Л. А. Тихомирова. — Сост.)
399


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
принципиально осторожный и на все обращавший внимание, в январе 1882 г. несколько раз замечал за собою слежку. Один раз, возвращаясь ночью домой — я жил тогда в меблированных комнатах в доме Обидиной на Петровке — я заметил в окне своей комнаты свет. Когда я поднялся наверх и стал расспрашивать горничную, зачем она ходила ко мне, она, с видимой правдивостью, уверяла, что совсем не входила. Однако свет был, значит, кто-то был в комнате. Я решил принять меры. На другой же день я съехал с квартиры, якобы за город, и после небольшой прогулки в Сергиеву Лавру, возвратился и уже под другим паспортом поселился на Знаменке (против Румянцевского музея). Здесь я поселился с женой. Однако оказалось, что мои хитрости не привели ни к чему. За перегородкой моей комнаты поселились два каких-то подозрительных субъекта, которых я стал замечать за собой на улицах. Наконец однажды ночью они себя окончательно разоблачили. Они пришли домой поздно и, должно быть, не знали, что я дома. А я лежал тихо, без свечи, на своей кровати. И вот я услыхал сквозь перегородку их тихий разговор обо мне, о том, куда я хожу и какими путями стараюсь загладить свой след, когда возвращаюсь домой. Итак, я увидел, что нахожусь под серьезнейшей слежкой.
С этим нужно было покончить радикально. Не доверяя никому в окружающей среде, я решил скрыться ото всех, нырнуть так, чтобы обо мне никто ничего не знал. Не съезжая с квартиры, чтобы не взбудоражить своих шпионов, я взял у Златопольского (он был еще в Москве) новый, очень хороший паспорт, запасся деньгами у него же и у моего покойного брата, переменил на стороне костюм, отправился прямо на Нижегородский вокзал и покатил в Нижний Новгород. Все это я проделал, стараясь не терять ни минуты времени, чтобы к следующему дню от меня не осталось в Москве никаких следов.
Это маленькое предисловие я делаю для того, чтобы объяснить, каким образом пришлось мне спасаться бегством во глубине России. О моем отъезде знали только Оловенникова и Златопольский, верные товарищи по старому Исполнительному комитету. Кстати сказать, Мария Николаевна, по обнаружении шпиона на своей лестнице и сама покинула квартиру, а Богданович досиделся до того, что его арестовали. «...»
Из комитетских членов наибольшую деятельность тогда развивала Вера Николаевна Фигнер, которая разъезжала по всей 400


Раздел V, № 44
России, повсюду агитируя и организовывая кружки. Она была незаменимая агитаторша. В полном смысле красавица, обворожительных кокетливых манер, она увлекала всех, с кем сталкивалась. Между прочим она принимала большое участие в создании Петербургской военной организации.3 Но у ней было полное отсутствие конспиративных способностей. Страстная, увлекающаяся, она не имела понятия об осторожности. Ее близким другом сделался Дегаев, который впоследствии и выдал ее самым бессовестным образом.
Как я упомянул, Мария Николаевна Оловенникова эмигрировала за границу. Она об этом мечтала еще и раньше, когда держала штаб-квартиру, отчасти потому что, действительно, страдала какой-то серьезной болезнью желудка, отчасти потому, что ей было тошно смотреть на русские дела. Надо сказать, что это была личность очень выдающаяся. Я ее считаю в числе четырех самых крупных людей старого Исполнительного комитета.* Очень умная, с огромным характером, с чрезвычайно отчетливыми убеждениями, она и к старому Комитету относилась довольно критически из-за того, что он по уши ушел в террор. Оловенникова отличалась не женским мужеством, хладнокровием и не поддающихся никакому колебанию. Она доказала это в боевых предприятиях, в которых ей случалось принимать участие. Но она была ярая «якобинка», стояла за переворот и захват государственной власти в руки заговорщиков. Программа Исполн[ительного] комитета тоже говорила, но только говорила. На деле все силы Комитета ушли в террор, в цареубийство, на котором он и надорвался. Теперь Марья Николаевна мечтала уйти за границу, чтобы там попробовать более систематично подбирать людей своих взглядов. Ей кстати нашлось и очень подходящее дело. Во время моего отсутствия в Комитете, по почину, кажется, ее же и еще Веры Фигнер и Златопольского, явилась мысль организовать большой журнал «Вестник Народной воли»4 и привлечь к редактированию его звезду эмиграции, Петра Лавровича Лаврова, бывшего редактора «Вперед». Мысль была, конечно, очень умная. Такой журнал мог бы служить большой рекламой для партии, а имя Петра Лаврова должно было привлечь к ней симпатии множества так *Т. е. Александр Михайлов, Желябов, Перовская и она. (Примеч, Л. А. Тихомирова, — Сост,)
401


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
называемых либералов в России и Европе. Петр Лаврович был, во-первых, серьезный ученый, во-вторых, справедливо пользовался репутацией человека безукоризненно честного и чистого, а в-третьих, имел огромные знакомства в высших образованных сферах России и Европы. Во Франции к нему были дружески близки такие люди как Клемансо. Он был хорошо знаком с Карлом Марксом, и с рядом профессоров во Франции. Иметь на своей стороне гласную поддержку Лаврова значило очень много. Но привлечь его было очень нелегко. Он с удовольствием смотрел, как русские террористы истребляли министров и сразили самого императора. Но подать руку людям, обрызганным кровью, — Лавров ни за что не хотел. Он отрицал такие средства действия. Сверх того, он был теоретический социалист, страшно не определенный, но зато очень упорный. А народовольцы стремились к политическому перевороту и конституции. Петр Лавров ничего не имел против того, чтобы другие действовали на политической почве. Но сам он не мог принимать участие в политической деятельности. Он был социалист и мог заниматься только социалистическим делом. И вот Марья Николаевна взяла на себя миссию уломать старика и привлечь его к журналу с фирмой «Народной воли».
Правду сказать, если кто был способен к этому, то именно она. Нужно было поладить с Петром Лавровичем, привлечь его симпатии, сдипломатничать, затушевать разногласия, подчеркнуть общность идей, наконец, польстить старику, заманить его крупной ролью и надеждой, что он поможет дать новые идеи народовольчеству. Все это она могла сделать и действительно сделала.
Она не была красавицей, как Фигнер, но отличалась чрезвычайной привлекательностью. Ее умное, выразительное лицо, не лишенное и красоты, но особенно изящное, производило на всех большое впечатление. Ее прекрасные светские манеры, умение себя держать, вовремя сказать, что нужно, вовремя промолчать, устроить так, чтобы внушить собеседнику свою мысль, как будто его собственную, перейти, когда нужно, на дружескую короткость отношений — все это привлекало к ней мужчин. Она умела им и головы кружить. Но Петру Лавровичу голову кружить, конечно, не приходилось, но Марья Николаевна умела понравиться ему, войти с ним в дружбу, заслужить его уважение. Года через два она могла из него, как говорят, 402


Раздел V, № 44
веревки вить, и слово «Марии Никаноровны»* получило для него очень авторитетное значение.
Не знаю с точностью, когда она уехала за границу. Во всяком случае, на несколько месяцев раньше меня и уже больше не возвращалась на родину, и умерла там же, в Париже, лет через десять.
Сам я, по приезде в Москву, сразу стал в сторону от тамошней политической сутолоки, не бывал ни в кружках и на собраниях и думал только о том, чтобы, очистившись так удачно от слежки, не попасть снова на глаза шпионам. Несомненно, что проученные моим исчезновением, они бы на этот раз немедленно заарестовали бы меня, если бы где-нибудь встретили. А для меня — арест был совсем не то, что для громадного большинства шумящих и метущихся революционеров. Для них арест был приключением, не лишенным даже интереса, с выпуском обратно на волю после нескольких дней или недель пребывания в «кутузке». В худшем случае могла угрожать административная ссылка и в совершенно исключительно неблагоприятном исходе — предание суду с разными, более или менее тяжелыми последствиями. Для меня же арест означал несомненную виселицу... — Это разница! Но и помимо того, я был весь в мысли о загранице и не хотел подвергать свои планы риску из-за пустяков и даже из-за важного дела. Итак, посреди окружающего шума, я сидел в полном уединении, выходя на свет только по поводу чего-либо, касающегося отъезда за границу.
Прежде всего мне необходимо было получить разрешение на отъезд. Как ни пренебрежительно относился я в глубине души к новым товарищам, партийная дисциплина не позволяла покидать дела самовольно. Не помню, с кем я по этому поводу сносился, и кто стоял тогда во главе Комитета. Во всяком случае, разрешение мне было дано. Опасность моего положения была слишком явная, и раз Комитет не мог, как было прежде, охранять меня, мое пребывание в России становилось даже совершенно бесполезным. Между тем для организации и ведения «Вестника Народной воли» я мог быть весьма нужен. Положим, лично мне это вовсе не улыбалось. Я хотел уйти за границу
* Она жила в Париже под именем Марины Никаноровны Полонской. (Примеч. Л. А. Тихомирова. — Сост.)
403


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции вовсе не для того, чтобы снова погружаться в революционную публицистику. Заранее я решил, что не буду входить в это дело. Но тем не менее мне все-таки даны были полномочия принять на себя редакторство предположенного издания вместе с Лавровым и Плехановым. Этим правом впоследствии мне и пришлось воспользоваться в противность всякому своему желанию. А Плеханов, мимоходом сказать — начисто отказался от предложения. Он вел свои издания и не хотел себя связывать участием в чужих.5
Второе, о чем я должен был подумать — это раздобыть заграничные паспорты себе и жене. В прежнее время переправа через границу совершалась очень часто совсем без паспортов, а просто через евреев-контрабандистов, и за весьма умеренную цену. Но новый Исполнительный комитет ничего не имел, даже связей с евреями. Следовательно, приходилось искать людей, которые согласились бы взять для себя заграничные паспорты и отдать их нам. Комитет и в этом не мог нам помочь, потому что связи с обществом также очень ослабели. Наступали времена, когда либеральное общество стало бояться сношений с революционерами. Но у жены была в Харькове приятельница, Настасия Осинская, которая пообещала нам достать паспорты. С этой стороны мы успокоились. Затем оставался только денежный вопрос, с которым пришлось повозиться.
У меня в Москве был брат Владимир, с которым мы были очень дружны. А уж он меня особенно любил. Но хотя он был присяжным поверенным, и очень дельным, однако, денег никогда не имел, не умел их выторговывать. Пришлось все-таки обратиться к нему. Единственный его способ добыть мне более или менее крупную сумму — это было занять у приятелей, которых, к счастью, у него было немало. Но быстро этого нельзя было достигнуть, и я должен был ждать.
Вместе с тем я обратился к Шелгунову, написал, что у меня есть и статья почти готовая, и другая задуманная, и просил аванса. Как я и не сомневался, добрейший Николай Васильевич дал денег и самым сердечным образом написал, что «Дело»6 всегда к моим услугам. «Редакция, — писал он, — высоко ценит Ваши работы и напечатает все, что бы Вы ни написали». Он даже предложил мне высылать сто рублей ежемесячно, и потом сосчитываться, высылая дополнительно все, что я напишу сверх этой суммы. Предложение Шелгунова было для
404


Раздел V, № 45
меня очень ценно, обеспечивая меня небольшим постоянным жалованием. Впоследствии, за границей, мне это очень пригодилось. В общем, я через несколько времени был достаточно снабжен капиталами. Жена тоже где-то что-то добыла, и мы могли двинуться в дальнейший путь. В этот раз я уже на много лет распростился с Москвой, распростился без сожаления, с радостным чувством узника, вырвавшегося из опостылевшей тюрьмы. Да простит мне это старая Москва, хотя бы ради радостного чувства, с которым я впоследствии снова явился под ее гостеприимный кров.7 «...»
ГА РФ. Ф. 634. On. 1. Д. 36. Л. 2-7, 29-35. Автограф. Тени прошлого. М. 2000. С. 296-299, 312-316.
№ 45
20 ноября 1882 г.
Письмо Л. А. Тихомирова П. Л. Лаврову о программе и составе редакции подготовляемого журнала «Вестник Народной воли»
20 ноября
Уважаемый Петр Лаврович!
Извините, пожалуйста, что я несколько запоздал со своим письмом. Причина — что я не знал некоторое время, как сноситься с Вами, ввиду разных треволнений во Франции,1 слухи о которых сюда, б[ыть] м[ожет], доходят в несколько преувеличенном виде. Перехожу, впрочем, к делу.
Моя идея, о которой я Вам, помнится, говорил еще лично — преобразовать в журнал, постепенно, сборник «На Родине».2 Я полагаю, что мы едва ли будем иметь такие средства, чтобы сразу начать журнал с уверенностью довести дело до конца. Ввиду этого я желал бы без шума, без особенных заявлений, журнализировать помаленьку этот сборник, а потом, когда дело фактически станет на ноги, оформить его уже публичным заявлением о появлении нового журнала. Я бы очень просил Вас, уважаемый Петр Лаврович, согласиться на такую постановку вопроса, п[отому] ч[то] Вы, вероятно, сами согласитесь, что больших средств мы решительно не можем иметь в виду.
405


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
Вы сами об этом говорили. А с другой стороны — что-нибудь нужно же дать России.
Исходя из этого, я начал здесь переговоры с разными лицами относительно работ в журнале, или, лучше сказать, в сборнике «На Родине», имеющем постепенно превратиться в журнал. Лица, с которыми я говорил, следующие: Вера, Жорж,3 Эльс- ниц и Жуковский. Эти переговоры меня несколько удивили, о чем скажу ниже. Пока замечу, что с формальной стороны все эти лица (в том числе и я) — ничего официального из себя не составляют. Я с ними переговорил, собственно, для внесения, так сказать, мнения о программе журнала, нужного для России. Затем, каждому из них я заявил, что я приму участие собственно в Вашем журнале, п[отому] ч[то] Вы имели некоторые поручения его организовать. Не знаю, не сделал ли я тут бестактности?
Теперь переговоры. Они распадаются на две части: во-первых, относительно программной стороны дела, затем о материальной. Каждый из этих лиц заявил свое согласие (т. е. сперва) принять участие и в редакции и сотрудничать: как придется вообще. С материальной стороны тоже помогать. Жу£[овский], напр[имер], заявил, что он готов взять на себя внешнюю, легальную, постановку издания, т. е. найти для него официаль- нбго редактора и т. д. Все это хорошо. Но вот зашла речь о принципах, и я чуть не одурел. Прошу Вас, Петр Лаврович, в Вашем суждении и решении относительно каждого из этих лиц принять во внимание и мои впечатления. Оказалось следующее:
1) 	Жук[овский] почти самый крайний анархист, хотя не хочет так называться.
2) 	Эльсниц почти то же самое.
3) 	Вера и Жорж — государственники, и Жорж даже прямо определяет себя как социал-демократ.
Ввиду этого каждый пункт, каждое слово программы, пред- ставленые мною (ее не стоит Вам посылать, ибо я ее скомпоновал только для канвы) — возбуждало ожесточенные споры. В конце концов, я, Жорж и Вера согласились между собой на программе, которую я Вам вышлю, как только Жорж ее сре- дактирует.4 А Эльсниц и Жуковск[ий] заявили свое несогласие с ней, и между прочим, что они, стало быть, хотя готовы всячески помогать журналу, но в редакции состоять бы не могли.
406


Раздел V, № 45
Теперь у нас предстоит собрание для дальнейших дебатов по этому вопросу (т. е. о программе).
Моя Nota bene по этому поводу следующая. Потрудитесь, уважаемый Петр Лаврович, выразить Ваше мнение о программе, которую получите, и возвратите ее или с примечаниями, или, может быть, если имеете время, предложите новую программу. Тогда я приглашу названных лиц снова заняться рассмотрением их. Мне лично напишите Ваше мнение об этих господах, а также — кого Вы имеете в виду для журнала: как в редакцию, так и в качестве сотрудников. Кого нужно устроить, кого стараться завербовать. Мое личное мнение, что Жорж и Эльсниц — весьма пригодны, а с Жуком едва ли возможно будет сойтись в редакции.
Затем поднялись разговоры о народовольчестве. Я заявил, что издание должно быть органом партии, иначе оно ничего не стоит; а стало, быть оно должно быть народовольческим. По этому поводу мне пришлось выслушать много неприятного. Все, без исключений, заявили мне, что народовольцы не есть направление, а потому журнал не может быть народовольческим. Хотя он должен быть органом партии, конечно. Я старался выставить на вид, что народовольчество, как известная форма развития революционного движения и мысли, имело, несомненно, известные основы, известные принципы; что оно может быть (с чем я действительно согласен) не вполне выработало собственную формулу, но что было бы крайне странно отказывать ему вовсе в принципах; журнал должен, конечно, развивать далее и оформливать эти принципы, но потому-то он и должен быть народовольческим. Но всем этим господам не нравится самое слово «народовольцы», да, по-видимому, есть кой-какие несогласия и в принципах, или по крайней мере непонимание их. Это отношение к народовольчеству настолько меня огорчает (именно, что слабо выражает мои ощущения), что я бы прямо разругался с ними, не будь здесь Жоржа, которого я высоко ценю за его талант. Сверх того, с Жоржем сойтись все-таки легче, чем с кем другим. Поэтому я пока, до получения Вашего ответа, буду продолжать вести себя сдержанно и в примирительном духе.
Итак, Вы видите, что с этой стороны — т. е. по их отношению к народовольчеству, тут совсем нет людей вполне своих, пригодных хотя бы для редакции.
407


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
Жду Вашего ответа. Наиболее интересные пункты для меня (для Вас — не знаю, либо Вы имеете и другие какие-нибудь) следующие:
1) 	Состав редакции (по-моему, из здесь находящихся NB. Кого имеете в виду только Жорж должен быть непре- Вы сами? менно завербован; остальные все
более или менее не годятся, или, как Вера, представляет величину, так сказать, безразличную).
2) 	Отношение журнала к организации (мое мнение, что журнал должен находиться в обязательных отношениях как одно из учреждений партии, хотя гласно, в заголовке журнала, этого говорить не следует).
3) 	Программа (мое мнение, что мы можем до некоторой степени изменить старую программу партии, но лишь в том смысле, чтобы развить ее логически, т. е. должна быть строго народовольческая]).
4) 	Место нахождения журнала и его внешнее положение. Мое мнение, чтобы журнал был обставлен вполне легально, и имел бы ответственного редактора, гражданина той страны, где должен находиться.
5) 	Средства. Мое мнение я уже высказал, т. е. вести дело хотя бы и без средств.
Затем желал бы знать (я этого не знаю): каково отношение к журналу Сергея. Вы должны знать. Состоит ли он редактором или нет.5
Прошу Вас, уважаемый Петр Лаврович, ответить поскорее. Если чего-нибудь у меня не поймете, спросите. Я до сих пор не могу ориентироваться в хаосе слышанных мнений, а потому сразу не могу охарактеризовать их Вам. Поскорее же нужно иметь ответ для того, чтобы я знал, как мне держаться. Как видите, я уже вел очень серьезные разговоры, и теперь нужно как-нибудь их оформливать, т. е. журнал ставить на ноги, приглашать одних в редакцию, других в сотрудники и т. д. Вы, может быть, скажете, что я сам виноват, зачем повел такие горячие разговоры без предварительного совещания с Вами. Но что делать! Притом, когда я начинал разговоры, я не предвидел, что они так быстро перейдут к требованиям практического выполнения. А в конце концов — и беды из этого я не вижу, впрочем. Даже — тем лучше, если Вы меня, конечно, поддер408


Раздел V, № 46
жите. В противном случае я, конечно, могу очутиться в положении генерала Гурко за Балканами.6
Однако простите, уважаемый Петр Лаврович.
С нетерпением жду от Вас известия, и еще более жду возможности что-нибудь делать.
Искренне и глубоко Вас уважающий
Лев
Р. S. Я от нечего делать задумал с Голдовским] издавать «Календарь».7 Прошу Вас помочь нам. Деньги у нас есть. Он Вам напишет сам, что именно желательно получить от Вас.
Р. Р. S. Прошу Вас сообщить М[арине] Н[иканоровне] также о моих предприятиях.
ГА РФ, Ф, 1762, On, 4, Д, 568. Л, 22-25 об. Автограф,
№ 46
23 ноября 1882 г.
Письмо П, Л. Лаврова Л, А, Тихомирову по поводу «Вестника Народной воли»
328 rue St. Jacques 23 ноября 1882 г.
Любезный Александр Павлович.
С сожалением вижу из Вашего письма,1 что Вам, должно быть, совершенно неизвестны все переговоры, имевшие место о журнале. Поэтому начинаю с исторического введения.
В апреле или марте нынешнего года Сергей2 и я, мы получили приглашение организовать редакцию заграничного органа партии «Народной воли» в форме сборника.3 После немалой переписки между собою (я был в Лондоне, а Сергей в Италии), мы согласились в ответе Исполнительному] ком[итет]у и послали ему как наш ответ,4 так и программу «Вестника Народной воли».5 Затем составлен был проект устава издательской группы партии «Народной воли» и проект ведения его дел.6 Так как пустить это в ход мы имеем в виду лишь по получении ответа от Исполнительного] ком[итет]а, то я и не помню, насколько эти проекты в частности были окончательно одобрены Сергеем, но я об них переписывался кое с кем из парижских 409


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
товарищей. Ответа мы от Комитета получить не удостоились и потому дело в этом фазисе далее не пошло. Но так как из этих документов Вы всего яснее увидите, к каким взглядам пришли мы с Сергеем по этому предмету (для первых двух документов положительно оба, для остальных же двух не могу сказать утвердительно относительно его), то я и посылаю Вам 5 относящихся сюда документов: 1) Приглашение, мной полученное, 2) Вторую половину ответа моего, посланного Комитету (только эта половина относится к журналу; первая, на таком же листе, как этот, на котором я пишу, выражала мои личные отношения к партии «Щародной] в[оли]», как ответ на так называемое циркулярное письмо № 1, о котором упоминается и в письме № 2. Ответом опять-таки меня не удостоили); 3) Программу «Вест[ника] Нар[одной] в[оли]»; 4) и 5) (вместе) Проект устава издательской группы и Проект ведения дела. Знаю, что разбирать мои черновые Вам будет не легко, но помочь делу не могу. Прибавлю, что в своем ответе Сергей, насколько мне известно, писал, что может принять на себя редакцию лишь в случае оплаты трудов; что первым редактором мы решили избрать Жоржа,7 на случай нашего разногласия. (Он сначала не соглашался, но [потом] согласился), и что из дальнейших переговоров и переписок дело, очевидно, склонилось к тому, чтобы власть и ответственность редакторов увеличилась на счет функций группы. Все эти документы (по крайней мере первые три наверно) были читаны В[ерой] Ив[ановн]ой,8 и, вероятно, другими швейцарцами. Так как ответа не последовало, то я считаю дело поконченным и сообщаю лишь как документ, из которого вы можете видеть основные пункты моего взгляда на издание:
1. 	Оно должно быть органом партии «Нар[одной] в[оли]», и орган заявит это;
2. 	Редакция, имеющая решающий голос, должна быть малочисленна и чем малочисленнее, тем лучше, тогда как группа издательства может быть так многочисленна, как угодно, и содержать в себе разнообразные оттенки;
3. 	Издание должно выставить прежде всего программу социально-революционную, затем, как орган социальной партии русского революционного социализма (чем и должна быть «Народная] в[оля]»), программу политического переворота (я в проектах везде вставил слово «государственный переворот», но, 410


Раздел V, № 46
по требованию других, согласился — весьма охотно на замену их словами «изменение политического строя»);
4. 	Избранная и ...* Комитетом редакция должна быть совершенно самостоятельна.
М[арина] Н[иканоровна]9 была уполномочена переговариваться с Сергеем и швейцарцами о журнале, хотя и ей наши ответы и программа были неизвестны (желал 6j>i я знать, кто читает их и для кого мы хлопотали о их имении?). Во всяком случае из разговора ее со мною и в Швейцарии она знала это положение дела. Я ей читал все посланные в Россию документы.
Когда Евгений10 приезжал сюда, у нас с ним был основательный разговор о том, чтобы вести издание в форме «Библиотеки Народной воли», как ряд брошюр, из которых иные, заключая (как «На Родине»)11 корреспонденции и новости, могли бы получить характер журнала и сделаться периодическими. Так как более практические переговоры были отложены до получения довольно значительных сумм (которые тогда ожидались), то до сего дня не имеем, но я помню, что у него были кое-какие заметки по этому, и я сделал то же со своей стороны. Я настаивал, чтобы издание было заявленным органом партии. Я был уверен, что Вы об этих проектах знаете. Я считаю издание в форме отдельных брошюр гораздо удобнейшим в настоящую минуту, чем в форме сборников.
О том, чтобы «На Родине» придать характер периодического издания с оригинальными статьями, я писал в Швейцарию (или Евгению или Вере Ив[ановн]е) и имел по этому выражение сочувствия со стороны Веры Ив[ановн]ы. Так что с основною Вашею мыслью я заранее согласен. Я думал, что Вы там в Швейцарии сообщаете друг другу о получаемых деловых письмах и что Вы все это знаете. Во всяком случае, я об этом говорил М[арине] Ник[аноровн]е.
Историческое введение окончено. Оно и посылаемые документы дадут Вам ответы на большинство пунктов, которые всего важнее. Обращаюсь к настоящему.
Приступив к партии по ее предложению в прошлую весну (вследствие письма № I),12 я могу быть редактором или участвовать в редакции лишь ее заявленного органа. Взять на свою ответственность социалистический орган, который не есть орган *Одно слово не разобрано. — Сост.
411


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
партии, я нахожу несвоевременным. Сотрудничать и деятельно сотрудничать я готов во всяком социально-революционном органе, и очень буду рад, если новый орган будет основан; участие свое в нем заявлю и статьи буду подписывать, но в редакции участвовать не желаю.
С прошлой весны положение дел изменилось. Я тогда совершенно понимал, что за отсутствием за границею членов Комитета, истинных представителей программы партии, на мне лежит обязанность (вовсе не приятная) организовать литературное дело партии, к которой я приступил и старался сгладить те шероховатости и увлечения, которые фатально должны были иметь место у более молодых членов партии. Комитет «предложил» одновременно мне и Сергею заняться этим делом: я и не подвергал этого предложения критике, а принял его так, как оно было сделано, указав лишь в ответе и в программе условия, на которых деятельность литературная казалась мне возможной. Теперь дело другое. Партия имеет своих постоянных представителей за границей. Вы мне пишите от своего имени, как частные лица. Вы и Жорж вошли в литературное дело с такими же правами (если и более молодыми) как я. Ваша роль теперь организовать это литературное дело как дело партии. Можете объявить, что оно организуется при деятельном сочувствии и энергическом содействии П. Л. Лаврова, но избавьте меня, пожалуйста, от редакции и ответственности за чужие статьи. Если Комитет, как глава партии, предложит мне редакцию, я подчинюсь, потому что стою за дисциплину партии, но в таком случае я сам напишу программу, а не приступлю к другой, и думаю, что чем малочисленнее будет редакция и чем она будет самостоятельнее в ведении литературного дела, тем будет лучше. Особенно если дело пойдет об обращении «На Родине» в разрастающийся сборник, которому надо будет придавать единство.
Мне кажется, что дело можно бы повести так. Сначала в следующей книжке «На Родине» можно бы поместить заявление «От членов Исполнительного] ком[итета], находящихся временно за границей», что в виду ложных представлений о связи с партией «Нар[одной] в[оли]» некоторых издающихся за границей органов эти члены ком[итета] заявляют, что комитет солидарен лишь с тем, что печатается в «На Родине» и в ряде брошюр, носящих название «Библиотеки Нар[одной] в[оли]». У меня идут переговоры о деньгах на подобное издание. Если 412


Раздел V, № 46
деньги будут и сношения для получения корреспонденций из России увеличатся, а для «Библиотеки Нар[одной] в[оли]» будут давать статьи (сначала, конечно, даром, но если мне удастся получить деньги, то оплаченные), то можно будет посмотреть, не хватит ли у нас сил прямо обратить «На Родине» в периодический орган, а «Биб л [иотеку] Нар[одной] в[оли]» сделать к нему привеском. В прочем случае надо будет выступить с определенною программою органа партии «Нар[одной] в[оли]», которая должна быть написана одним лицом и руководиться возможно меньшим числом лиц.
Относительно редакции я остаюсь на прежней точке зрения, как видите: значительная и разнообразная издательская группа с возможно объединенной и самостоятельной редакцией, которая заявляет себя элементом партии «Нар[одной] в[оли]», программу которой утверждает Комитет (я допускаю даже официальные сообщения Комитета, печатаемые обязательно, на что многие не согласны), но раз программа утверждена, редакция самостоятельна.
Сотрудниками могут быть, пожалуй, и анархисты, но в редакции, мне кажется, им не место. Жук[овского] я считаю пустым человеком; Эльсница — человеком ограниченным; из анархистов одного надо бы провести сотрудником — Кропоткина. Если оказалось бы необходимым мне лично принять деятельное участие в издании, я не желал бы иметь никаких личных отношений с Эльсницем, это — старое дело о памфлете, который направила против меня после смерти Бакунина группа, к которой он принадлежал (преимущественно Ралли).13 Я писал и отвечал. За меня, как обыкновенно бывает, не заступился ни один русский социалист. Теперь это дело, конечно, прошлое, но я этого забывать не в праве, тем более, что ни мне до них, ни им до меня никакого дела нет. Жорж будет драгоценный участник по экономическим вопросам, и ему можно поручить вполне самостоятельно и теоретические статьи дела ради и критику экономической литературы, но ему нельзя давать полемики, касающейся до специальных вопросов русской революционной партии: он внесет раздор в партию. О литературных способностях Веры Ив[ановны] я не имею никаких понятий. Как сотрудников и участников в разной степени, надо иметь в виду Евгения, Аксельрода, Цакни, Бу ха. Сергею необходимо дать видное участие в той или другой форме уже потому, что ему было предложение от Комитета. Но надо помнить,
413


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
что большинство их — люди весьма недостаточные, и что им писать даровые статьи будет совсем неудобно. Если мне удастся устроить дело с деньгами, то положение изменится. Кстати, полагаете ли Вы, что 5000 р. в год, помимо перевозки чрез границу, будут достаточны для ведения дела с оплатою большинства сотрудников?
О том, в какой форме выразится мое литературное участие (я обещаю его при всякой форме редакции и издания) теперь говорить рано, когда не установились формы издания. Удобнейшее для меня было бы подготовить две брошюры или статьи (с подписью) — одну о роли революции в историческом процессе (лекции, читанные в Париже прошлой зимой), другую о роли социализма в истории (речь, читанная в Лондоне на собрании).
Резюмирую. Весьма полезно и даже необходимо создать заявленный заграничный орган партии «Народной воли». Создать и организовать его должны лица или принадлежащие Комитету, или выбранные Комитетом и им уполномоченные. Редакция должна быть малочисленна и самостоятельна, раз ее состав и программа утверждены. Я готов содействовать всячески, но участником в редакции, особенно малочисленной, быть не желаю. Надо в издание допустить то разнообразие мнений, которое действительно существует в наличной партии. Редакция должна быть окружена прочной и довольно многочисленной группой участников, с которыми она совещается, на содействие которых рассчитывает, но решение принадлежит ей. За точку исхода в литературном деле нужно принять «На Родине» как зародыш периодического журнала и «Библиотеку] Народной воли» как перерожденную «Русск[ую] со- ц[иально]-рев[олюционную] библиотеку]»,14 объявив сначала солидарность партии с ними, потом создав из них орган партии. Бесплатное сотрудничество будет трудновато устроить.
К чему давать журналу легальную почву? Его можно отметить как выходящий в Лондоне. Имена, я считаю, необходимо выставить всех главных сотрудников.
Ну, кажется, все на этот раз. Воображаю, сколько труда Вам будет прочесть мое царапанье, но делать нечего. Впрочем и я с М[ариной] Н[иканоровной] не могли кое-чего у Вас разобрать: с кем это Вы задумали «Календарь»? И что за «Календарь»?15 Для кого он?
Да, я забыл сказать о «местонахождении журнала». Типография в Женеве16 — там ему и издаваться. Пока все сотрудники 414


Раздел V, № 47
могут оставаться на своих местах, а при увеличении средств посмотрим. Начать развитие «На Родине» можно и сейчас.
Надеюсь, что Вы не обвините меня в замедлении ответом. Видите, сколько накатал. Документы верните или оказией чрез верного человека, или страховым порядком. Я полагаю, что можно прямо посылать и писать на одно из моих имен (Лавров, Кранц), но делайте, как хотите.
Крепко жму Вам руку. П. Л.
ГА РФ, Ф. 1762, On, 3, Д, 60, Л, 8-9 об. Автограф,
№ 47
1883 г.
ПРАВИЛА ДЛЯ РУКОВОДСТВА РЕДАКЦИИ ПРИ СОСТАВЛЕНИИ ЖУРНАЛА1
§ 	1. Журнал имеет постоянною целью выработку общего для всей народовольческой партии миросозерцания и одинакового решения по крайней мере главных вопросов партионной политики.
§2 	. Признавая в настоящее время многие вопросы социалистического миросозерцания спорными, журнал допускает на своих страницах их свободное обсуждение, но при этом постоянно старается отыскать и указать читателям* то единство, о котором упомянуто в предыдущем § 1.
§3 	. В практических вопросах партионной политики журнал смотрит с точки зрения, устанавливаемой центром народовольческой организации, и допускает обсуждение этих вопросов лишь настолько, насколько это не подрывает усвоенной организацией деятельности.**
§4 	. По отношению к вопросам (общенаучного характера или относящихся к политике партии), которые считаются для * Посредством сопоставления статей, примечаний, полемики и пр.
** В случае разногласия в оценке какого-либо из таких вопросов и своего к ним отношения, редакция обращается за разъяснением вопроса в Центр народовольческой партии, причем полученное разъяснение вносится в собрание настоящих «Правил» для руководства редакции на будущее время. (Примеч, документа.)
415


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
журнала (согласно его программе, и по содержанию настоящих «Правил») уже решенными, редакция вовсе не принимает статей противуположного направления, разве только с целью своею полемикой еще лучше выяснить неосновательность мнений противников.
§5 	. Статьи по вопросам, признаваемым в «Программе» журнала и в настоящих «Правилах» — открытыми, принимаются редакцией вполне беспристрастно, по степени их достоинства. Но редакция обязана при всякой возможности указывать читателям своими примечаниями выход, в духе партионной программы, из этих противуречий, в котором могут находиться между собою авторы различных статей.
§6 	. Революционный социализм журнал считает не подлежащим сомнению основанием возрождения современного общества.
§7 	. Необходимость политического переворота в России, в духе партии «Нар[одной] воли», считается также не подлежащею сомнению.
§8 	. Отношение политического переворота к экономическому и обратно — считается вопросом открытым для обсуждения, насколько это не противуречит §7.
§9 	. Вопрос о русской общине и артели, их судьбы, способности к развитию, роли в социальной русской реформе и т. п. — признается также открытым, хотя редакция вообще надеется на положительное решение этих вопросов.
§10 	. Судьбы и значение капитализма в России — вопрос признается научно открытым, но редакция надеется на возможность социализации русского труда путем менее тяжелым, чем полное развитие в стране капитализма.
§11 	. Отношение к русскому народу. Полное неверие в способность русского народа к социальному возрождению признается совершенно несовместимым с направлением журнала.
§12 	. Отношение к русским революционерам. Совершенно скептического и отрицательного не допускается. Оценки и критики разных исторических фракций русских революционеров должна быть ведена в товарищеском тоне.
Критика народовольчества допускается лишь в пределах, указанных §3.
§13 	. Вопрос об организации революционных партий. В основание суждений об организации вообще революционных партий 416


Раздел V, № 47
редакция кладет соображение, что эта организация должна сообразоваться с условиями, среди которых партии приходится действовать, а не партионными идеалами лучшего общественного строя. В современной России социализм принужден складываться в тайное общество с боевым характером. Вследствие этого в России необходима организация крепкая, руководящая и централизованная, с возможно большим подчинением* единицы целому. Что касается народовольческой партии — критика оснований организации, принятых партией в каждое данное время, допускается в журнале лишь в пределах, указанных §3.
§ 	14. Иностранные рабочие партии. Журнал дает читателям вполне беспристрастный очерк положения и деятельности их.
§15 	. Централизм и федерализм, как принцип государственного (а не партионного) устройства: вопрос открытый, посколько его решение не подрывает возможности социальной реформы современного общества.
§ 	16. Национализм*, вопрос — открытый в такой же степени.
§17 	. Социализм как реформа семьи — вопрос открытый.
§18 	. Религия — вопрос открытый и вообще чуждый изданию.
§19 	. Русское сектантство — вопрос открытый.
§20 	. Теоретические миросозерцания (идеализм, материализм и т. п.) — вопросы, чуждые изданию.
§21 	. Практические миросозерцания оцениваются на основании всего выше и ниже изложенного.
§22 	. Русский либерализм: при теоретическом обсуждении журнал указывает на внутренние противоречия либерализма. Вопросы практические, напр., союз революционеров с либералами для достижения каких-либо частных целей, подчиняются ограничению, сказанному в §3.
§23 	. Вопрос о терроре всецело подходит под §3.
* Эта возможность определяется согласием личности с целями и средствами действия партии. Одобряя не только цели, но и средства, принятые в деятельности партии, личность должна подчиняться центру безусловно. В противном случае — личность подчиняется лишь в пределах своего согласия со способами действия. Для успеха партии желательно, чтобы все ее члены одобряли способы действия, и потому входили в организацию с безусловным подчинением. Это — главная задача организационной пропаганды. (Примеч. документа.)
417


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
§24 	. Вопрос о захвате партией государственной власти также вполне подходит под §3.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 2. Д. 145. Л. 38-42.
Автограф Л. А. Тихомирова.
№ 48
4 июня 1884 г.1
Письмо П. Л. Лаврова народовольцам о своем отказе от участия в «Вестнике Народной воли» в качестве редактора
4 июня
Дорогие товарищи!
Приглашенный на одно из последних собраний до разъезда представителей разных групп «Народной воли» в Париже, в начале весны 1884 г.,2 я высказал причины, которые принуждают меня отказаться от должности редактора «В[естника] Народной] В[оли]» и желал сделать это с окончанием № 2 этого издания.3 Меня уговорили тогда остаться редактором, пока выяснятся отношения партии в России к различным спорным вопросам издания. Срок был расширен с двух до трех месяцев. Их прошло пять. Я из России не получил никакого разъяснения по поводу спорных вопросов и выставленных мною причин. Поэтому я считаю дело это совершенно оконченным, с чем вместе оконченною и мою деятельность как редактора издания партии «Народной воли».
Мое отношение к партии, вероятно, изменилось бы по другой существенной причине. 16 мая мне было прочитано предложение, посланное в Россию, об изменении политики и организации партии; предложение настолько существенное, что с принятием его наступал тот случай, который имелся мною в виду, когда я в 1882 г. отвечал на предложение редакторства, присланное мне комитетом.4 Программа деятельности изменилась, и возникал вопрос о наших отношениях при новой программе. Для меня существование «В[естника] Н[ародной] в[оли]», как он мною предполагался в 1882-83 годах, теряло в таком случае всякий смысл, что было высказано мною немедленно по вы- слушании предложения, прочитанного мне 16 мая. Мне не 418


Раздел V, № 48
известно, было ли это предложение принято, но уже это одно, что оно было сделано и не было немедленно отвергнуто в течение 2% месяцев, показывает мне, что существует возможность и даже вероятность его принятия. Я не имею достаточно данных, чтобы отрицать возможность и своевременность организации другой новой партии с программой, подобной той, которая была предложена, и не отрицаю, что в случае прекращения деятельности партии «Н[ародная] в[оля]» я, может быть, нашел бы полезным примкнуть к такой новой партии. Но переход «Народной воли» к этой программе я считаю самоубийством и к партии, сохранившей фирму «Нар[одной] воли», совершив подобное отречение, я никогда не примкну.5
Впрочем, говоря в том смысле, который я придавал «В[ест- нику] Щародной] в[оли]», принимая в 1882 г. почетное предложение быть его редактором, мне следует прибавить, что при существующем составе редакции я нашел вполне невозможным его осуществить. В редакции с самого начала и до самого последнего времени встречались весьма нежелательные разногласия по самым основным пунктам: 1) по самой программе издания; 2) по отношению к другим социалистическим группам и по широте допускаемой в «В[естнике] Щародной] в[оли]» критики деятельности партии «Нар[одной] воли»; 3) по отношению к научным теориям социализма; 4) по отношению к принципам политического либерализма и к группам, их поддерживающим. Постоянная любезность и уступчивость моего соредактора6 отняли у этих разногласий всякий острый и раздражающий характер, но самое существование между убеждениями двух ответственных редакторов, столь основного разногласия делает нежелательным (чтобы не сказать невозможным) продолжение дела в теперешнем составе редакции, не говоря уже о тех менее важных столкновениях относительно самой техники редакторского дела, которая тоже представляет немалые для него неудобства.
Искренне благодарю моих товарищей за честь, мне сделанную, когда они мне предложили быть одним из редакторов журнала партии и глубоко сожалею о том, что я должен был прийти к убеждению в невозможности для меня добросовестно продолжать исполнение этой обязанности. Я рад, что этот короткий промежуток времени позволил мне познакомиться с несколькими личностями этой партии, заслуживающими 419


1880-е годы. Народовольцы в эмиграции
всякого уважения и всякой симпатии, лицами, которые при иных обстоятельствах не нашли бы нужным войти в личные сношения со мной. Именно уважение и симпатии с моей стороны, при этом вызванные, побуждают меня прибавить к этому письму несколько слов относительно моего будущего участия в изданиях партии и относительно формы, наиболее удобной, по моему мнению, для этих изданий в настоящем случае.
Пока партия «Нар[одной] в[оли]» будет верна своей программе и будет энергически осуществлять ее, я буду считать своим долгом участвовать в ее изданиях, заявляя при всяком случае свою солидарность с нею, отказываясь от участия в изданиях, которые объявили бы ей явную войну, и содействуя редакторам ее изданий во всех технических обязанностях редактора, которые были бы на меня возложены.
При существующем персонале личностей, которые могут участвовать в изданиях «Нар[одной] воли», при существующей исключительности относительно авторов, принадлежащих иным социалистическим группам, и при полном недостатке статей, присылаемых из России, я полагаю, что лучше всего было бы заменить издание «В[естника] Щародной] в[оли]» изданием ряда брошюр, причем объявить, что Л. А. Тихомиров], который и теперь вел один собственно журнальную часть «Вестника», будет издавать 3 или 4 раза в год «Внутреннее обозрение» «Народной воли». Тогда будут одновременно устранены все существующие неудобства и сохранены все имеющиеся выгоды. Издания могли бы носить общее заглавие «Библиотеки Народной воли» или какое-нибудь другое, и негласная редакция, составленная из личностей, вполне сросшихся со взглядами комитета партии, путем заказов и устранения предложенного, будет давать изданиям в целом желательный характер. Как аргумент для изменения формы издания можно принять фактические сведения, что в России, по трудности циркулирования толстых книжек «Вестника», их разрывают на части и гектографируют отдельные статьи. Появление от времени до времени (если возможно — периодически) «Внутреннего обозрения» Л. А. Тихо[миро]ва сохранит непрерывность отзыва на совершающиеся общественные явления в единственной части, где это необходимо. Переход от одного издания к другому сделает для большинства читателей незаметным изменение состава редакции, а появление моего имени немедленно на 420


Раздел V, № 48
брошюре, входящей в состав нового издания, устранит всякие слухи о каком-либо моем отступлении от партии, если она будет энергически продолжать свою деятельность по прежней программе.
Так как мое заявление было сделано уже в начале весны, а с тех пор были случаи, когда мне пришлось напомнить о нем, то теперешнее мое письмо не может застать вас, дорогие товарищи, неподготовленными к этому факту, так что ответ на теперешнее предложение о перемене форм издания не потребует много времени, в промежуток же можно будет приступить к набору статей, которые одинаково могли бы быть напечатаны в первом отделе № 4 «Вестника» или в первых брошюрах нового издания. Если же и это оказалось бы неудобным (хотя, я не знаю, почему), то в № 4 «Вестника», можно бы приложить объявление, что вследствие других занятий П[етр] Л[аврович] Л[авров] не мог принять участия в редакции этого номера. Это ничего не предрешает на будущее, а затем, с переменою формы издания, вопрос о редакции был бы и вовсе устранен.
Еще раз посылаю искренний дружеский привет товарищам здесь и в России, с которыми я имел счастье действовать в продолжение двух лет, прошу их сохранить уверенность в том, что пока у меня осталось сколько-нибудь сил, я их готов посвящать на борьбу за свои социально-революционные убеждения.7
ГА РФ. Ф. 1762. On. 2. Д. 145. Л. 5-7 об.
Автограф. Черновик.


Раздел VI
1880-е годы. НАРОДОВОЛЬЦЫ В РОССИИ (Снова споры о тактике)
№ 49
10 марта 1881 г.
Из письма В. В. Луцкого1 П. Л. Лаврову о положении в революционной среде после 1 марта 1881 г. и о пропаганде среди рабочих
10 марта 1881 г.
Третьего дня получил я Ваше письмо, дорогой Петр Лаврович, не отвечал тотчас же потому, что получил известие, что на следующий день ко мне прибудет один знакомый, недавно приехавший из России, человек, вращающийся в близких делу сферах. Вчера он, действительно, приехал, и это письмо, надеюсь, покажет лучше всяких слов, что если Вы имели мало сведений о России от нас, то это не есть следствие лени нашей, а как я уже говорил — просто случайное совпадение отсутствия новостей с Вашим отъездом. <...>
Теперь приступаю к сообщению сведений из России. Я Вам уже писал об арестах в Томске, но этим одним городом дело, конечно, не ограничивается, и особенно страдает Петербург. Капитан Судейкин свирепствует, как никто до него. Надо отдать ему справедливость, что он, действительно, замечательный человек по ловкости, решительности и таланту сыщика. В Петербурге осталось очень мало из центра, центр перебрался в другое место, сообщить которое не решаюсь в этом письме без шифра.2 Судейкин обысков почти не производит, он старается, выследив какую-нибудь личность, не упускать ее из вида и как можно дольше не арестовывать. Замечаются все места, куда намеченный человек заходит, и когда, по мнению Судейкина, 422


Раздел VI, № 49
момент наступил — одновременно производит арест во всех этих домах. Шпионов держится на службе положительно бесчисленное множество, и редко когда за одним человеком следит одна и та же личность, шпионы меняются, передают лицо один другому, чем крайне затрудняют возможность заметить, что следят. Вообще, Судейкин сделал очень трудной деятельность в Петербурге, хотя, конечно, не невозможной. Зато с другой стороны, в Петербурге же, благодаря тому, что все выдающиеся Ч[ерно]П[ередельцы] перешли уже в «Н[ародную] в[олю]» и что деятельность среди интеллигенции весьма затруднена, прекрасно идет работа среди рабочих. Еще в мою бытность в России «Н[ародная] в[оля]» начала обращать серьезное внимание на деятельность в этой среде, и новейшие сведения показывают, какой неожиданный успех выпал на их долю. Одна боевая группа рабочей организации считает, как сообщают, до 700 членов испытательных и революционных. Пропаганда и агитация, идя рука об руку, сделала и сделают еще так много, что нам за границей кажется даже невероятным. В провинциальных группах работа идет успешно и опасностей гораздо менее, чем в Петербурге. «Н[ародная] в[оля]» обратила теперь особое внимание на агитацию среди рабочих, и недавно отправлено в Россию много книг (10 пуд[ов]), причем высланы из Женевы все народн[ые] издания, какие можно было только достать.3 Отправлено много книг и для интеллигенции. Вообще, потребность в книгах чрезвычайно велика. Предполагается издавать новые народные брошюры, перепечатать некоторые из старых, напр., «Хитрую механику».4 Но, конечно, при нынешнем способе транспортировки через границу, отправка книг в Россию не сможет дойти до желаемых размеров. Поверите ли, что доставить пуд книг стоит 60 рублей! Эти 10 пудов, что отправлены, обошлись 600 рублей! Я Вам не сообщаю имена арестованных, ожидая разъяснения шифра. По этой же причине не сообщаю и еще кой-чего, что иначе сообщил бы теперь же. По мере того как узнаю еще что-либо, буду сообщать Вам, пока же прекращаю письмо, нужно идти по делам. Крепко жму Вашу руку. Наши шлют привет. Присылайте скорее шифр.
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 290. Л. 11-13 об.
Автограф.
423


1880-е годы. Народовольцы в России
№ 50
20 марта 1882 г.
Письмо В. В. Луцкого П. Л. Лаврову о народовольческой деятельности среди военных и о налаживании издания партийной литературы
20.III.82
Дорогой Петр Лаврович!
Мой ответ несколько запаздывает, потому что я занят был расшифровкой полученного из первых рук письма из России, которое хотел бы непременно сообщить Вам. То, что написано будет не на отдельном листочке, не сообщайте никому, а приложенный листок покажите Кропоткину для напечатания в английских газетах и вообще, кому найдете нужным.
Первое, что Вас должно интересовать, это сообщение о В[ес- тнике] «Н[ародной] в[оли]».1 Партия предполагает, чтобы он занимался разработкой разных вопросов, главным образом теоретических, чтобы сотрудничали в нем люди разных мнений и партий, но чтобы редакция позаботилась все эти различные взгляды привести к одному знаменателю. В чем этот знаменатель заключается, неизвестно, но в течение недели мы ждем получения самых обстоятельных сведений по вопросу о журнале, так и по другим интересовавшим нас вопросам (положение организации в России и т. п.).
В приложении* Вы, конечно, обратите внимание на то серьезное место, которое партия намерена отвести революционной литературе, она решила ассигновать на это особые суммы и делает сюда запрос о состоянии известной Вам типографии,2 требуя присылки подробного инвентаря и сметы расходов на издание журнала.
Касательно организации партии, в дополнение к сообщенному в приложении, лично Вам могу сообщить еще, что агитация в войсках идет особенно успешно; настолько, что партия считает возможным даже теперь произвести захват власти, «стоит только нажать пружину» — говорят они, и откладывают этот акт лишь для того, чтобы еще укрепиться и подготовитьтся.3
* Приложение отсутствует. — Сост.
424


Раздел VI, № 50
Это все пока, скоро будут новые новости, которые я не при- мину сообщить Вам. Вообще, несмотря на массу арестов, дела стоят в России прекрасно.
Немцы здесь высказывают сильное желание завязать с «Щародной] в[олей]» возможно близкие отношения;4 все что мог, чтобы помочь им в этом, я сделал и сделаю еще. Для меня подобное сближение является фактом весьма желательным для обеих национальностей, [оно] придаст более социалистический характер русской партии и вольет боевую энергию в жилы немцев.
Я полагаю, что переговоры могут положительно привести к результатам, если их удастся поставить на почву общих практических предприятий и устроить хорошие личные отношения между более влиятельными членами обеих партий. Ваш проект организации5 я передал всем, полагаю, что всякий напишет Вам свое личное мнение, собраться же всем почти нет возможности. Все разъехавшись по деревням и, сверх того, без денег.
В общем я, конечно, вполне разделяю Ваш проект, желаю, чтобы он был принят без существенных изменений, но боюсь одного отвода для людей слишком различного взгляда на вещи, сравнительно серьезное участие в редакции, не рискуете ли Вы связать себя самым ужасным образом, не лучше ли вести все дела лично Вам с Сергеем, приглашая отдельных только как сотрудников, типографщиков и т. п. без права голоса, тем более, что «Н[ародная] в[оля]» не уступит свой редакторский голос Кропоткину и проч. Вы предполагаете редактором Плеханова, я почти уверен, что его принять не согласятся, да едва ли возможно ожидать иного.
Б[елоголов]ому передал рукопись через Ц[ветко]ва, так как сам лично с ним не знаком, но передал в тот же день, как получил от Вас письмо, т. е. без задержки. Скоро выйдет в свет сборник биографий Перовской, Желябова и проч., стихотворение Гриневицкого,6 томик будет стоить 2 ф[ранка] 50 с[антимов]. Сообщите, сколько можно рассчитывать сбыть в Лондоне.
Крепко жму Вашу руку.
В. Луцкий
ГА РФ. Ф. 1762. On. 4. Д. 290. Л. 24-25 об.
Автограф.
425


1880-е годы. Народовольцы в России
№ 51
1924 г.
Народовольческая пропаганда среди московских рабочих в 1881 году
(По неопубликованным запискам В. А. Денисова)1
Весной 1881 г. приехал в Москву для организации рабочих кружков скрывшийся из Петербурга после 1 марта Феофан Крылов; прожил он у меня довольно долго и в это время ознакомил меня со своей деятельностью и доказывал, что я как сочувствующий должен вступить в партию «Народной воли». Сознавая, что народническая деятельность, даже самая мирная, невозможна при существующем строе, я решил вступить тогда в партию, которая на первом плане ставила борьбу с деспотическим правительством.
Вскоре мы с ним пошли куда-то к Салтыкову мосту, в какой-то переулок, к студенту Московского технического училища Александру Валерияновичу Кирхнеру. Белокурый, невысокий, толстенький человек лет 20, который и принял меня в московскую рабочую группу.2 У него же я познакомился с Сергеем Кирилловичем Шешминцевым. Брюнет, сухощавый, живой, энергичный, также студент Технического училища, вступивший в группу одновременно со мною. Тогда же было решено, что я должен поступить куда-нибудь в мастерские с целью пропаганды и устройства рабочих кружков. Я поступил маляром-живописцем в мастерские Курской ж[елезной] дороги, а Шешминцев — слесарем в мастерские Нижегородской ж[елезной] дороги. Кирхнер снял квартиру вблизи Покровской заставы, где у него и происходили наши собрания, и куда я и Шешминцев приводили своих рабочих. Кроме этой функции, я дал согласие, что моя квартира может быть пригодна для явок. Впоследствии ко мне прямо приехали бежавшие из Сибири в мае [18J81 г. Панкратьев и Чекоидзе. Я их одел, сменив черные сибирские тулупы. Прожили они у меня дня 3-4, пока им было доставлено все необходимое для нелегального житья в Москве. Панкратьев вошел в нашу группу и до ареста посещал наши заседания и занимался с рабочими. Чуть ли не я ему передал ткачей. Где в то время поселился Панкратьев и откуда он являлся на собрания — я не знал.
426


Раздел VI, № 51
Чикоидзе устроился на Маросейке, в номерах. На собраниях мне не приходилось бывать часто; я, как маляр, был командирован в конце июня [18]81 г. по линии до Курска на переучет двух серий платформ и проездил два с половиною месяца (два раза по всем станциям). При поездке я был снабжен прокламациями, которые раздавал подходящим лицам. Были с собою и брошюры вроде Тихона Задонского [и] про хлеборобство.3 В сентябре по болезни мне пришлось бросить работу в мастерских и стал чаще посещать собрания нашей группы. В это же время и Шешминцев бросил работу в мастерских. Через него я познакомился со студентом-медиком 2 к[урса] Лавровым и подружился с ним. Это был очень хороший человек, но, к сожалению, любил сильно выпивать, благодаря чему я не мог исполнить его просьбу дать ему возможность совершать какой-нибудь террористический акт. Через Лаврова я познакомился с Жуковым, братьями Буровыми, со студентом Петров[ской] академии Василием Власовым и многими другими. В Техническом] училище через Шешминцева познакомился с Македо- новым, жившим с Ритой Волынской. Несмотря на болезнь, я посещал своих рабочих; видался с ними чаще всего по трактирам, иногда уезжали в Кусково и там, в роще, беседовали, читали. Затем, почти раз в неделю, происходили собрания рабочей группы, где я познакомился со многими товарищами, которых в свою очередь знакомил со своими рабочими. Так прошли около меня Борейша, которого мы звали «Алексей Иванович», «Дядя», затем Теллалов; звали мы его «Петр Николаевич». Те л лалов бывал с моими рабочими не много раз, но оставил среди них неизгладимое впечатление; они вспоминали его постоянно с глубоким чувством уважения. Вспоминается он мне: небольшого роста, сухощавый, худощавое, очень белое лицо, черненькая бородка, мягкий, симпатичный голос. Смотря на него, мне всегда думалось, что он не жилец на свете; на меня он производил впечатление чахоточного, и было до боли жаль этого крайне симпатичного человека. Среди нас, десятка здоровых крупных рабочих, он резко выделялся своей внешностью. Помню, как жадно слушали его все его окружавшие. Но скоро он исчез с нашего горизонта. Борейша, невысокого роста, сухощавый, с небольшой белокурой бородкой, голубыми глазами, добродушный, спокойный, ровный. Он был очень симпатичен.
427


1880-е годы. Народовольцы в России
Через Крылова я познакомился в 1881 г. с В. Н. Морозовым,* Сергеем Сосиным, Сергеем Васильевичем Сотниковым, Михалевичем и его зятем Петром Ивановичем Горбуновым. Крылов состоял тогда членом московской центральной рабочей группы. Морозов же принимал участие в рабочем кружке С. Сотникова и в кружках учащейся молодежи. В конце [18J81 г. Крылов вышел из рабочей группы для работы среди сектантов и в декабре [ 18]81 г. был занят организацией съезда «Христианского братства»,4 председателем на котором был Л. Тихомиров. В январе [18]82 г. Крылов совсем покинул Москву и бывал только наездами, участия же в местных делах он не принимал. В заседаниях нашей группы Крылов никогда не участвовал.
Кирхнер, когда я вошел в группу, жил вблизи Технического училища, а затем перебрался к Покровской заставе вместе с Шешминцевым. Квартира эта не была известна шпионам, так как Кирхнер прописан там не был. В августе [18]81 г. он был арестован вместе с Майковым. На суде оба признали себя членами рабочей группы партии «Народная воля» и оба сосланы были в Сибирь на житье. Заседания нашей группы происходили и в квартире Горбунова. Жил он тогда на Тверской, близ номеров Фальц-Фейна, вместе с Михайловичем, на одной из сестер которого был женат.
Помню такой факт: на одном из наших заседаний, где был я, Шешминцев, Панкратьев, Калюжный и Халтурин, Горбунов подал нам довольно толстую тетрадку, где он писал, что не может больше работать по нашей программе и вообще находит нашу деятельность не отвечающей его изменившимся взглядам. Подал и сам ушел, чтобы не стеснять нас. Когда я прочел вслух выдержки из этой тетрадки, Халтурин заявил: «терроризировать». Все молчали, я высказался против, ибо был уверен, что Горбунов человек прямой, честный, и достаточно потребовать от него честного слова, что вреда партии он не принесет, мы же отстранимся от него и больше ничего.
Все со мною согласились, и Халтурин подчинился большинству. И я не ошибся в нем, хотя и знал его мало. Занимаясь * Денисов познакомился со мной не через Крыл[ова], а через С. В. Сотникова], к[ото]рый уже впоследствии познакомил меня с Крыл[овым] под кличкой «Александр Егорыч», а затем назвал его нелегальную] фамилию] «Воскресенский». (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.).
428


Раздел VI, М 51
с рабочими, он, вероятно, убедился в своей непригодности, а может быть, и сами рабочие не внушали ему симпатии. Были это переплетчики из приюта Рукавишникова, с которыми я его свел.* Думаю, что тогда я спас его от жестокой расправы за ренегатство, так как Халтурин говорил серьезно.
С Халтуриным мне приходилось встречаться больше десятка раз, но на наших собраниях я помню его раза три-четыре. Виделись мы чаще всего в библиотеке сестер Доброверовых на Арбате. Там, в читальном зале, если не было никого постороннего, я передавал ему печати, получал от него снимки, литературу. Если же были посторонние, то мы уходили отдельно друг от друга, и он нагонял меня или я его где-нибудь на улице. Печати я отдавал вырезывать Фадееву, малоразвитому человеку, который был ко мне очень привязан и готов был сделать все, что мог, хотя я и предупреждал его о серьезности и опасности этой работы. Он это понимал и все же никогда не отказывался. Я же надеялся, что так как его никто, кроме меня, не знает, ему нет шансов провалиться. И он оставался бы цел, если бы Иевлев не познакомил его впоследствии с Меньшиковым, который его и выдал (в [18]87 уже году). Фадееву я отдавал резать такие печати, срок которым не назначался, ибо он работал тщательно, но страшно медленно. Был у меня и другой гравер. Фамилии его я не помню, и кто мне его передал, также не помню. Кажется, Крылов. Полагаю, что он был нелегальный. Я ему выдавал небольшое пособие от кружка. Как я его вызывал, тоже не могу вспомнить. Этот гравер работал, иногда сидя со мною где-нибудь на бульваре, чаще всего в Екатерининском парке, и, разговаривая, на куске аспидной доски чуть ли не иглой ковырял печать; на вид она была грубая, но оттиск давала безупречный. Работал он быстро: час-два работы, и печать готова. Из Москвы он уехал в Ярославль, и что с ним сталось — не знаю.
Как в тумане далекого прошлого рисуется мне симпатичная фигура Халтурина. Я как будто слышу его голос. Помню, на * Приют Рукавишникова для несовершеннолетних преступников находился на Сенной площади между Смоленском] бульв[аром] и Арбатом. Директором его был Пав[ел] Алексеев[ич] Серебряков — видный в [18]80- [18]81 гг. чернопеределец, а впоследствии муж известной провок[аторши] Анны Егор[овны] Серебр[яковой]. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
429


1880-е годы. Народовольцы в России
одном собрании у Горбунова, пока мы, кого-то поджидая, сидели за чаем, Халтурин запел:
«Ой, поля, вы поля! Мать родная земля!
Сколько стона и слез буйный ветер разнес По полям, по долам, разметал тут и там!» (это прелюдия Розенгейма).
Сухощавый, среднего роста, но крепкий, с небольшими усами и бородкой, он не был похож на рабочего. Мы не были тогда еще знакомы с типом рабочего с юга,* а привыкли к своим. Наши были мужиковаты, как их не обряди, а профессию не спрячешь. Халтурина мы знали под кличкой «Александр Иванович».
Что мы делали на собраниях и что решали? В настоящее время (1924 г.) боюсь переврать и исказить факты, поэтому ограничусь указанием общего всем заседаниям характера. Докладывалось, что кем было сделано, выяснялось, в чем имеется нужда, передавались друг другу рабочие, обсуждались ненадежные субъекты (а таковые бывали), обменивались нелегальными изданиями и т. п. Помню, что чуть ли не на первом собрании Халтурин старался выяснить, сколько каждый из нас сможет выставить рабочих на баррикады. Помню, что цифры были незначительные; я из своих мастерских мог ручаться что-то вроде за пятерых.
Расставшись с квартирой Горбунова, мы стали собираться на квартире Калюжного и Смирницкой, где-то близ Смоленского рынка.** Там я видел один раз и Богдановича, фамилию его сообщил мне впоследствии кто-то из товарищей. Вспоминается он мне с простым добродушным лицом, с небольшой русой бородкой, с большим лбом или с залысиной, немного сутуловатый. В этот раз единственного свидания я получил от него нагоняй. Дело было так: квартира Калюжного находилась в глухом безлюдном переулке во втором этаже; жил он там с сентября [ 18]81 г. Мы только что вышли, как я хватился, что забыл сверток номеров «Народной воли», вернулся и лицом к лицу встретился с Богдановичем. Он спокойно прочел мне * Причем тут «юг», когда Халтурин родом из Вятки, а революционная] работа его была в Петербурге]. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
** Прогонный, 5. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
430


Раздел VI, № 51
нотацию о нарушении конспирации: ведь вы видели, что условного знака нет, и все же вошли! В свое оправдание я возразил, что я ведь только что вышел, вернулся же, зная, что на улице совершенно никого не было, кроме уходящих товарищей. На этом мы и расстались; мне же это послужило уроком, и я уже впоследствии ничего подобного не делал. Больше Богдановича я уже никогда не видел.
В квартире Калюжного мы собирались немного раз.
Для наших собраний Панкратьевым была нанята конспиративная квартира где-то около Вдовьего дома в Кудрине. В этой квартире были у нас чуть ли не еженедельные заседания. Там получали и литературу («Рабочая газета», 3-й и последний ее номер вышел 8-ХП-1881 г.).5
Долго ли мы пользовались этой квартирой — точно вспомнить не могу, но однажды Панкратьев сообщил, что от центрального кружка получил распоряжение переменить квартиру на новую, куда он должен был явиться женатым. В Кудрине же он жил как холостяк. Были получены «свыше», как мы называли интеллигентную центральную группу, паспорта; по ее указанию Панкратьев должен был поехать в Троицкий посад и прописаться там с женой, каковой была симпатичная девушка Бабушкина Вера, которая явилась на последнее, бывшее в Кудрине собрание, где я ее и видал.
Приехав обратно в Москву, Панкратьев должен был остановиться в Ново-Троицкой гостинице. Нас он просил с завтрашнего дня дежурить близ этой гостиницы, чтобы проследить, не будет ли за ним слежки. Что он думал, назначив нам завтрашний день, когда он должен был бы пробыть в Троицком посаде не менее двух дней? Он непростительно сглупил. Опоздав, по его словам, на поезд, он решил в посад не ездить, а взяв другого извозчика, ехать в гостиницу. Мы с Шешминцевым бродили против гостиницы и видели, как он приехал с женой, как сняли его багаж с другого извозчика, и в то же время я видел, как следом на извозчике же подъехали две чуйки и остановились наблюдать за прибывшими. Ясно было, что эти чуйки — хвосты, привезенные им с вокзала.
На другой день утром, как мы заранее с ним условились, я уже был в трактире у Владимирских ворот на Лубянской площади, куда пришел и Панкратьев, для безопасности пройдя городскими рядами, где мы всегда теряли следивших за нами.
431


1880-е годы. Народовольцы в России
Я ему сообщил, что он захватил на вокзале хвосты и советовал в гостиницу не возвращаться.
Почему он не внял моему совету — не знаю. Получив от него старые паспорта и все могущее его компрометировать, мы простились, и уже навсегда.
Панкратьев был арестован 10 марта [18]82 г.
В Замоскворечье, за церковью Флора и Лавра* была снята другая конспиративная квартира, в которой поселился Сергей Сосин, один из самых близких моих товарищей, с женой Анной Федоровной Логиновой; конечно, оба были с нелегальными паспортами. Жили они там довольно долго, чуть ли не всю зиму [18J81 г. На этой квартире собирались мы часто и более долгое время пользовались ею, чем предыдущими. К сожалению, не могу припомнить, сколько нас собиралось здесь, а осталось нас к этому времени маловато.
И вот и Сосину дано было распоряжение переменить квартиру, и предполагаю, что переменить быстро, так как он просил меня под видом брата перевести к себе оставленное на квартире имущество; он же должен был уехать из Москвы. Думаю, что уехать ему не удалось.
Дня через два, взяв у знакомого огородника подводу и накинув на пальто армяк, поехал я на ту улицу, где жил Сосин. Улица была пуста, но у ворот его квартиры на лавочке сидели два подозрительных субъекта, а со двора выходил к ним третий в синих штанах (вот олухи царя небесного!). Мало того, напротив дома тоже сидели двое и грызли семечки. Ясно видно было, что это грубейшая засада. Я проехал мимо. Приблизительно через неделю пошел один, и, увидев на воротах дома записку, что здесь сдается квартира, зашел под видом съемщика. Квартира была пуста. Разговорившись со старушкой хозяйкой, я узнал, что больше недели здесь дежурили агенты, но никого не дождались, хотя раньше к жильцам много ходило народа и все хорошего [поведения], по ее словам. Жильцы мне наказывали, что за имуществом они пришлют брата, говорила она, но он так и не приехал. Все имущество увезено было в полицию. Когда, как и где они были арестованы, я не знаю.
* Церковь Флора и Лавра, что на Ямской, здесь не при чем, так как сам Ден[исов] мне показывал, они жили на Бол[ьшой] Дворянской. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
432


Раздел VI, №51
Остается подробнее упомянуть о главном месте свиданий с отдельными товарищами. Это — библиотека Доброверовых. Находилась она на Арбате, во втором этаже. Из книжной комнаты дверь вела в читальный зал, где за большим столом сидели посетители, и куда часто приходилось ходить мне, чтобы видеть того, с кем ранее условились встретиться там. Понятно, если были посторонние лица, то мы и вида не подавали, что знакомы, а прочитав нужную якобы газету, уходили и поджидали друг друга на улице, идя медленным шагом и останавливаясь у магазинов. В одном из прилегающих переулков была неофициальная кухмистерская, содержала ее какая-то полька. В нее мы и заходили, когда товарищ догонял меня. Хорошая это была семья! Шесть сестер и чуть ли не все радикалки, сплоченные безграничной любовью друг к другу и к матери. Они прямо-таки разорялись на нас, мы брали у них абонементы для своих рабочих, конечно, бесплатно. Иногда через них велась переписка, хранили у них же нелегальщину. Родом они были из Владимира, и должно быть, были раньше состоятельные, при жизни отца. Всех сестер было шесть: Лидия, небольшого роста, лет 26-28, Юлия — симпатичное энергичное лицо, лет 22-24, Софья, самая высокая из них, с суровым и довольно красивым лицом, затем Александра, Елизавета и Амалия. Последняя, кажется, была в психиатрической больнице, но с последними мне редко приходилось даже разговаривать. После смерти отца они перебрались в Москву, где купили библиотеку, вероятно, мечтая, что можно ею прокормиться, но от матери скрывали, что дела их идут плохо.
Я был еще в Сибири, когда мне написал Фадеев, что пять сестер Доброверовых, когда умерла их мать, покончили с собой в 1890 г. угарным газом.* Осталась одна Амалия и то потому, что в это время находилась в санатории. Похоронены они на Дорогомиловском кладбище. У них всегда жил кто-нибудь.** Помню двух неудачников, мы предполагали, спившихся. Один Хрущов, фамилии другого не помню. Они помогали им по библиотеке. Мы же, в силу конспирации, от этих субъектов сторо* «Газета Гатцука» 1890 г., № 43. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
**В качестве библиотекарей за стол и комнату. После Хрущова, с янв[аря] до авг[уста] 83 г. был я, а кто был до меня, я ли, Хрущов, я не знаю. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
433


1880-е годы. Народовольцы в России
нились. Почему-то они нашим нелегальным не внушали доверия, хотя, по-моему, они ничем худым себя не проявляли.
В библиотеке Доброверовых я видался с Халтуриным, Калюжным, Булановым. Брюнет, роста выше среднего, с военной выправкой, властным голосом, гордым взглядом. Видался я и с Крыловым, если заранее уговаривались встретиться вне дома. Кого еще я видел в их библиотеке, я уже не помню.*
Когда вся наша группа, несмотря на пополнения, распалась, почти все были арестованы, свидания у нас происходили не на конспиративных квартирах, которых уже не заводилось для группы. Ближайшие товарищи были арестованы: Буланов в феврале [18]82 г., Панкратьев 10 марта [18]82 г., Калюжный со Смирницкой 23 марта [18]82 г. Шешминцев был выслан на родину, кажется, в Калужскую губернию, откуда впоследствии уехал к брату, инженеру-механику Льву Кирилловичу, на Амур, где тот был директором Амурского пароходства (впоследствии член Государственной думы 2-го и 3-го созыва). Дольше всех, почти вплоть до моего ареста, вернее, до явки ко мне провокатора Зубатова, продержался Феофан Крылов, разъезжавший по разным городам и весям.
Из рабочих помню Власа Алексеева, ткача, родного брата Петра Алексеева. Помнится, как будто, Крылов указал мне, как его отыскать. Это был уже пожилой человек с сильной проседью, неграмотный. Он приводил ко мне в трактир у Покровского моста своих ткачей, где мы и вели беседы. В теплую погоду уходили в Сокольники. Алексеева нигде на фабриках не принимали, но каким-то образом мне удалось устроить его на Сетунской фабрике, не то Карзинкина, не то Немчинова, воротным сторожем или привратником. Впоследствии он уехал из Москвы в деревню.
В мастерских Курской дороги я облюбовал одного токаря Павла (фамилию уже забыл) лет 19. Водил я его в числе других слушать Борейшу, читал он все, что я ему давал; вообще, подавал надежды, что из него выйдет хороший пропагандист. Когда его из мастерских уволили (за что — уже не помню), раза *Я был библиотекарем у Добров[еровых] 1 янв[аря]-1 авг[уста] 83 г., и Ден[исов], постоянно нуждающийся в каких-то связях, за все время не был там, а С. Сотников часто бывал и у меня, и у Добров[еровых]. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
434


Раздел VI, № 51
два-три я давал ему субсидию из средств кружка р[ублей] по 10. Как-то Халтурин сказал мне, что скоро приедет из Петербурга рабочий Сашка, замечательный пропагандист, и мы передадим ему вашего Павла. В октябре [18]81 г. приехал этот рабочий. Это был плотный, белокурый, с пухлым лицом субъект лет 23, но на вид даже моложе. Познакомили его с Павлом. Оба они искали себе работы, но думаю, что не очень усердно. Скоро стали доходить до меня слухи, что их видали в трактире «Крым» пьянствовавшими. Этот Сашка оказался потом провокатором Степаном Беловым. Куда они оба девались, я уже не помню.
К лету [18]82 г. все члены нашей группы, кроме меня, были арестованы. Группа интеллигентная (как мы ее называли), по-видимому, еще существовала, ибо я получал от нее литературу, выполнял заказы на печати и т. п., но через кого — не помню.*
Уцелела в памяти одна особа, звали ее «Надежда Ивановна». С ней у нас условлено было в известный-день недели, в известный час проходить от Тайницкой башни по бульвару к Москворецкому мосту, и если что было нужно, то она явится, а не нужно, то не выйдет. Выходил я на место свиданий два-три раза, и, не встретив ее, понял, что и она провалилась. Связь была потеряна. Я оставался один. Кто была эта Надежда Ивановна, я узнал лишь в 1889 г. по дороге в ссылку, когда заехал к Лапицкому, это была его жена — Любовь Дмитриевна Макаренко. Арестована она была 5-VI-[18]82 г. по делу Грачевского и была выслана в Восточную Сибирь на 5 лет.
На случай потери связей Крыловым дан был мне адрес студента Петр[овской] академии Михаила Александровича Пом- мера, жившего по Петровскому шоссе в номерах Микини. У меня, между прочим, скопилось несколько печатей, нужно было их передать, а также получить литературу.** И вот я *Ни я, ни С. Сотников, к[ото]рый познакомил меня с Денисовым], не только не были арестованы, но за нами и не следили, так как мы не были на подозрении. Литературу Ден[исов] получал от меня, так как у меня, кроме выходящей, была большая библиотека старой, а печати заказывал, вероятно, С. Сотн[иков]. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
**Как я сообщил на предыдущей] стр[анице], и связи не были потеряны, и литературы всякой было много, и печати брали при надобности, а просто Ден[исов] искал чего-то ненужного и нашел в лице Поммера. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
435


1880-е годы. Народовольцы в России
решил отправиться к Поммеру. Не могу точно установить дату, помню только, что это было до поступления моего в управление Курской дороги, куда я поступил в июне [18]82 г. Стало быть, приблизительно, в мае или июне, не позднее.
Отправился я в «Петровку» в синей блузе и пальто (вид рабочего); нашел Поммера. Он занимал большой номер, у окна сидела девушка, по-видимому, еврейка, сам он ходил по комнате и, когда я вошел, прервал свое хождение. Невысокого роста, с черными волосами, с красивым симпатичным лицом, он мне показался очень удивленным и как будто испуганным моим приходом, и тогда же внушил мне если не подозрение, то сомнение в своей искренности. Было в нем что-то такое странное — в его голосе, движениях рук, пощипывавших бородку, совсем не похоже на товарищеское отношение, так что я ни о чем не распространялся, сказал только, что работаю с рабочими и мне нужна литература, что-то в этом роде. Я даже тогда объяснил его смущение моим появлением перед посетившей его девушкой, которая сидела, не раздеваясь, и, очевидно, тоже пришла по делу. Поммер предложил мне увидеться с ним завтра в 11 ч[асов] на Чистопрудном бульваре. Предполагая, что при свидании с ним и с лицом, которое он мне рекомендует как товарища, я смогу передать и готовые печати, несколько штук которых я захватил с собою, и, ничтоже сумняшеся, отправился на свидание. Шел я почему-то не от Покровки, а от Мясницкой к Чистым прудам. Бульвары были совсем пусты. Подходя к пруду, я еще издали увидел две чуйки, шедшие по одному со мной направлению. По их походке я заметил, что это шпионы (глаз был наметан в этом отношении); впереди никого больше не было. И я не ошибся. Когда я поравнялся с ними, они как-то ловко и быстро взяли меня под руки, сказав, что меня приказано доставить к начальнику охраны. Свернув с бульвара в первый же проход, сели в пролетку, очевидно, поджидавшего извозчика с поднятым верхом и поехали. Вот так связь дал мне Крылов, думалось мне. Что меня выдал Поммер, в этом для меня не было никакого сомнения. Но как он описал меня? Полагаю, что рабочим, потерявшим связи, что впоследствии и подтвердилось. Печати меня особенно не беспокоили. Провалы товарищей уже приучили к хладнокровному отношению к нашему тогдашнему афоризму: «все там будем!». Посмотрим, что-то меня ожидает. А ожидало меня нечто очень 436


Раздел VI, № 51
странное. Привезли куда-то на Тверскую, вошли с парадного входа, провели меня в небольшую комнату, где стояла кровать, два стула и стол. Провожатый один остался со мной, а другой ушел с докладом. Я уселся на кровать, а агент поместился на подоконнике. Прошло с полчаса, когда меня пригласили в кабинет начальника охраны, каковым был тогда Скан- драков. В белом кителе, упитанный, с выхоленным лицом, встретил он меня на пороге кабинета, пожал руку, пригласил сесть и на мой вопрос, чему я обязан этому приводу, любезно улыбаясь, ответил: «Я только хотел с вами познакомиться, г. Денисов! Я знаю, что вы работаете в среде рабочих, а мы такими людьми дорожим, и вот, если бы вы докладывали нам о своих работах, мы были бы вам очень благодарны». Точных выражений я уже не помню, но смысл был именно такой. На это я ответил, что никаких докладов и отчетов я делать не буду, а что если я и учу рабочих, способствуя их умственному развитию, то в этом я вреда не вижу.
«Да! Да! Это очень, очень хорошо! Я ведь знаю, что вы народник! Все это делает вам честь!» Всего, что было говорено, я, конечно, не помню, но все было в том же духе моего восхваления, как будто, действительно, Скандраков только хотел со мною познакомиться. Распространялся он и о своем либерализме, и, вынув из ящика письменного стола основательную пачку фотографических карточек, подал их мне, спрашивая, не встречался ли я с кем-нибудь из этих лиц. Я сидел против него через стол, и, подавая карточки, он одну уронил. Она перевернулась, и я заметил на обратной стороне надпись. Я взял карточки и стал хладнокровно рассматривать каждую и каждую переворачивал, чтобы узнать фамилии. Знакомых лиц было порядочно, и я тут узнал фамилии многих нелегальных, но я и вида не показал, что мне кто-либо известен. Я разглядывал их всех с одним и тем же интересом, сознавая, что Скандраков наблюдает за мною. Просмотрев все, я сказал, что решительно никого не встречал. Проболтав всего в общем с полчаса, Скандраков кончил так, как я совершенно не ожидал. «Знаете, г. Денисов, мне хочется еще раз с вами повидаться. Вы знаете трактир у Москворецкого моста с левой стороны?» «Знаю». — «Так вот завтра в 10,5 часов приходите туда, и мы еще раз поговорим с вами!» Пожав руку, он с любезной улыбкой проводил меня до передней, и я ушел по той же чугунной, покрытой ковром, 437


1880-е годы. Народовольцы в России
парадной лестнице, уже никем не сопровождаемый. Что за чудо! И чем можно все это объяснить? Я недоумевал. Одно было ясно: я счастливо выскочил из чрева кита. Ведь довольно было обыскать меня, чтобы у них в руках оказались основательные данные, что я не совсем «народник».
Отправился я прямо домой, никуда не заходя. Слежки за мной не было. Дома произвел основательную чистку; всю нелегальщину, завернув в брезент, закопал в погребе, убрав все, что было подозрительного, и обдумывал, что значит все со мною случившееся. Каким это образом дали мне адрес Поммера, когда это предатель? А дал его мне Крылов. В Крылове, я, конечно, нисколько не сомневался и пришел к заключению, что, вероятно, никто пока не догадался, что Поммер предатель, и что я первый убедился в этом, и убедился безошибочно, и решил на первом же свидании с Крыловым предупредить его. В Москве Крылова в это время не было. Был он в Ярославле.
На другой день [я] пришел в трактир раньше назначенного срока. Прошел два зала и сел в углу третьего, лицом ко входу, чтобы видно было всех входящих. Все комнаты были пусты, не было занято ни одного стола. Заказав две порции чая, я приготовился ждать. Минут через 15 трактир стал наполняться всевозможными чуйками. Сначала я не придавал значения этой публике, хотя мне, привыкшему к торгово-купеческим физиономиям, сразу было видно, что это не торговая публика; случайно же увидав несколько лиц, которых встречал на станциях конок, понял, что это за типы. Не было сомнения, что вся эта публика — агенты охраны. Около 11 часов я увидал шедшего в штатском платье Скандракова. Подойдя, он предложил мне перейти в другой зал, сели мы за стол и, попивая чай, начал он разговор на тему, что если я, как народник, желаю основать колонию, то мы, симпатизируя подобным начинаниям, можем дать средства на устройство. Я отвечал, что от правительства денег не возьму, а буду устраивать своими средствами и т. д. Сидели мы с полчаса, а в это время из дальних комнат то и дело дефилировали чуйки, вглядываясь в меня. Скоро залы снова опустели, так что когда мы уходили, трактир снова был пуст. На прощанье Скандраков сказал, что, «если вам что- нибудь понадобится, то, пожалуйста, не стесняясь, обращайтесь прямо ко мне». «Благодарю, но думаю, что обращаться будет незачем!» Он сел на извозчика, еще раз раскланялся, 438


Раздел VI, Л? 51
а я пошел домой. Зачем все это было проделано? Я понял только, что Скандраков предъявлял меня агентам, которые, вероятно, следили за товарищами, не признают ли они меня за ходившего к уже арестованным лицам, и чтобы они запомнили мою физиономию на будущее время.
Возвратясь домой, я узнал, что меня спрашивал сегодня околоточный надзиратель, а так как спрашивал он меня частенько, чтобы помочь ему разобраться в какой-нибудь бумаге (это был простой малограмотный человек), то я не придал бы этому значения в другое время, если бы не инцидент с Сканд- раковым. На этот раз это меня заинтересовало. Выйдя на улицу, я увидал этого околоточного (квартал был недалеко от нашего дома). Он сообщил мне таинственно, что к ним пришел запрос обо мне: чем я живу, чем занимаюсь, какая семья и т. п. «Ну, что же вы ответили?» «Сообщил, что живет доходами с дома, описал семейство, сообщил, что нигде не служите». «Эх, добавили бы, что хлопочет найти службу!» «Это мы добавим! Бумажка еще у нас».
Обдумывая свое положение, я решил, чтобы не быть без определенных занятий, искать службу, с товарищами же видеться как можно реже, конспиративнее, чтобы не провалить кого-либо,* хотя, по-видимому, распоряжения следить за мною отдано не было. И мне это удалось. В июне [18]82 г. я зачислен был в штат бухгалтерии службы движения Курской дороги счетоводом с жалованьем 50 р[уб.] в месяц. С 10 ч[асов] утра и до 3 я находился на службе, куда ко мне и явились все, кому я был нужен, но кто приходил со снимками нужных печатей и со свежей литературой, вспомнить не могу.
Припоминаю, что в каком-то нелегальном издании прочел я заметку, что Поммер предатель. Кто-то помимо меня выяснил это. Время от времени я получал письма от Крылова, и он, как и раньше, приезжая в Москву, останавливался у меня или, вызывая куда-нибудь, восстанавливал для меня связи,** и я снова выполнял его поручения. Так он был у меня осенью * Здесь Ден[исов] уже говорит, что товарищи были, что подтверждает высказанное мною в примеч. на стр. 12 и 13. (Примеч, В. Н. Морозова. — Сост.)
** Здесь Ден[исов] опять говорит о восстановлении связей, хотя они были. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
439


1880-е годы. Народовольцы в России
[18]83 г. после удачного своего побега после ареста в июне [18J83 г. в Харьковской типографии «Народной воли», когда он выпрыгнул на ходу поезда на половине дороги между Москвой и Петербургом, куда его везли из Харькова в сопровождении трех жандармов. В последний же раз я виделся с ним осенью 1886 г., когда он заехал ко мне на пути из Тулы в Саратов за паспортом для себя и своей жены, которые я и переслал ему в Саратов незадолго до его ареста.
Рабочих я всех передал после инцидента с Скандраковым, но кому — теперь не помню, и виделся с ними крайне редко. Чаще всего в первый год службы видался я с Власом Алексеевым, до той поры, когда ему пришлось поступить воротным сторожем в Сетуне на фабрику, кажется, Немчинова.
Кроме Крылова, уцелел еще Морозов, который в [18]86 г. невольно сыграл роковую роль в моем провале, но об этом в другом месте, а здесь упомяну только, что он часто уезжал из Москвы, и я виделся с ним редко.*
Примечание: В центральную рабочую группу в Москве по неопубликованным запискам Крылова входили в 1881 г. Борей- ша, Ив[ан] Калюжный, Кирхнер, Лисовская Антонина, Майков и др.
Майнов в статье своей «Народовольческая пропаганда среди московских рабочих в 1881 г.» («Былое», 1906, № 2) пишет: «Руководителем всей вообще народовольческой деятельностью в Москве был в [ 18]81 г. П. А. Теллалов. Для пропаганды в разных слоях интеллигентного населения в Москве уже раньше существовала „Городская группа", в ведении которой состояло несколько групп и кружков, преимущественно студенческих. Для организации рабочих решено было образовать совершенно независимую от городской рабочую группу, частью из местных, частью из приезжих пропагандистов, которых Теллалов с этой целью вызвал в Москву. Таким образом, в начале [ 18]81 г. прибыли из Петербурга занимавшиеся раньше с тамошними рабочими Борейша, Крылов, рабочий котельщик А. В. Скворцов, приятель Тимофея Михайлова. Последним петербуржцем * Здесь Ден[исов] снова подтверждает, что связи были. Что , я часто уезжал из Москвы, так это неверно. Я уехал только в окт[ябре] [18J83 г., по совету С. Сотн[икова], на год на урок. (Примеч. В. Н. Морозова. — Сост.)
440


Раздел VI, № 52
среди членов группы был студент Петербургского] университета А. М. Коган-Бернштейн. Из москвичей в состав группы должны были войти: студ[ент] Московского] университета] И. Ю. Старынкевич, который, однако, был арестован в марте 1881 г. раньше, чем группа успела вполне организоваться, и студ[ент] Дьяконов, арестованный в первых числах апреля [18]81 г., в самом начале своей деятельности. Фактически успели вступить в группу и проработать в ней более или менее долгое время: студ[ент] Г. (единственно уцелевший впоследствии на воле), студ[ент] Технического] учил[ища] Кирхнер, прибывший из Саратова для поступления в университет, Иван Иванович Майнов и учительница городской школы А. В. Орлова. Несколько позже, пока группа продолжала существовать, то есть до весны [18]82 г., в ее составе перебывали: студент университета Н. Е. Лавров, нелегальная Антонина Лисовская и бежавшие из ссылки: Ив. В. Калюжный, Н. С. Смирницкая, В. А. Панкратьев, М. Н. Чикоидзе, а в самый последний период и некоторые другие, которых я уже не знал», пишет Майнов.
Названный Майковым одной буквой «— студ[ент]» — Павел Васильевич Гуглинский (Д. Кузнецов).
ГА РФ. Ф. 1735. On. 1.Д. 10. Л. 2-21 Машинопись. Подстрочные примечания — автограф В. Н. Морозова.
№ 52
5 июня 1927 г.
Письмо Ф. В. Крылова1 С. Н. Валку2 со сведениями о «Христианском братстве», организованном народовольцами для пропаганды среди раскольников
Севастополь, 5 июня 1927 г.
Многоуважаемый Сигизмунд Натанович!
Давно получил Ваше письмо, но по разным причинам, главным образом по болезни глаз, не мог своевременно ответить Вам. На Ваши вопросы о «Христианском братстве» постараюсь ответить, что могу сейчас припомнить. Дело то было давно, да и вспоминать об этом приходилось редко, а потому многие 441


1880-е годы. Народовольцы в России
детали, быть может, ценные, теперь совершенно позабылись. «Собор» был созван Грачевским по моему настоянию и при большом содействии со стороны Теллалова. Последний собирался это сделать еще до своего отъезда в Петербург, но этому мешало рабочее дело, которым я тогда был занят в Москве.
Мысль о такой организации у меня зародилась еще осенью 1880 г., когда я временно был в своей деревне, среди местных «староверов». По приезде в Питер в конце декабря 1880 г. я говорил об этом с А. И. Желябовым, и он очень увлекся этой идеей, но сказал, что теперь для этого еще не время и надо немножко обождать. После 1 марта я должен был уехать из Питера в Москву, где П. А. Теллалов возложил на меня обязанности организовать в Москве рабочую группу. При этой работе я почти ежедневно встречался с ним и не раз, конечно, говорил о возможности работать среди раскольников. В апреле Теллалов поручил мне написать прокламацию по поводу 1 марта к раскольникам. Я написал «послание» ко всем христианам, в котором указывал, за что борются с правительством народовольцы и призывал всех, без различия оттенков старой веры, присоединиться к народовольцам и к требованию созыва Земского собора, на котором нужно установить свободу слова и свободу вероисповедания: это послание не могло быть напечатано как прокламация из-за своей длинноты, но общие мысли Петру Абрамовичу очень понравились. Впоследствии это послание и было принято за основу при издании Соборного послания Братства, но при некотором изменении его в деталях.
В конце октября, когда рабочее дело в Москве достаточно окрепло и у меня завязались связи среди московских старообрядцев и в Орехово-Зуеве, где мне удалось организовать кружок из раскольников рабочих, Грачевский решил созвать съезд, где по его мысли, должны были сорганизоваться все интеллигенты, сочувствующие революции и занимающиеся изучением раскола. На съезд были приглашены Пругавин, Абрамов (писавший о расколе в «Отечественных записках»),3 Прозрителев (присяжный] поверенный из Ставрополя, бывший народник- бунтарь), Вас[илий] Семенов[ич] Гусев и от партии — Тихомиров и я. Тихомиров от Исполн[ительного] комитета. Я — как практический работник. Гусев приехал из Саратова, где он тогда вел работу среди местных молокан и был знаком с Новицким и Поливановым. Он приехал один из первых и принял участие 442


Раздел VI, № 52
в приготовительных работах к съезду, то есть в проработке Уложения и Послания. Это был человек, безусловно, имевший литературный талант и прекрасно знавший Евангелие. Под его влиянием в намеченном мною Послании и Уложении многое было изменено и принято вопреки моему мнению. Главное наше разногласие заключалось в том, что я считал невозможным объединить раскольников и сектантов рационалистов в одно общество и писать одни и те же послания для тех и других. Он же находил, что с теми и другими можно говорить одним языком.
Первоначально наши собрания происходили в конспиративной квартире Центральной рабочей группы, хозяевами которой были Ан[тонина] Лисовская и я, под именем супругов Королевых. В этих собраниях принимали участие Тихомиров, Гусев и я. Затем эта квартира была ликвидирована, и собрания были перенесены в квартиру Франжоли и Завадской. Последние тоже вошли в Братство как равноправные члены его, а потом у них же была типография Братства, они же и отпечатали наши издания.4 К концу съезда приехал Прозрителев и принял самое живое участие в нашем деле и помог нам деньгами, что для нас было очень важно. Остальные литераторы на съезд не явились.
Стефанович тоже был членом Братства, но когда вступил, я теперь припомнить не могу. Я лично с ним познакомился еще до съезда. В Братстве на него были возложены хозяйственные работы, а потом и сношения с Исп[олнительным] комитетом, когда уехал из Москвы Тихомиров. С ликвидацией квартиры Франжоли к нему же была перенесена и наша литература.
На съезде было постановлено организовать Центральную группу Братства, которая была названа Советом Братства. Этот орган должен был руководить всей работой Братства и вести сношения с Исполнительным] ком[итетом]. Постановления последнего для Совета были обязательны.* На членов же Совета возлагалась обязанность вербовать членов Братства среди раскольников и сектантов и организовывать из них кружки.
* Это не совсем точно, вернее, нужно сказать, постановления Исполнительного] к[омитета] для нас должны были быть руководством, но о строгой централизации тогда не могло быть и речи. (Примеч. Ф. Крылова. — Сост.)
443


1880-е годы. Народовольцы в России
Руководить работой последних и снабжать их литературой, сперва изданиями Братства, а затем и изданиями партии. Наиболее пригодных членов Братства вводить в члены Совета, и где окажется возможным, организовать местные подгруппы Совета. От времени до времени созывать членов Совета на съезды для обсуждения всей работы Братства и выносить соответствующие постановления.
Среди членов Совета работа была распределена так. Фран- жоли и Завадская жили на конспиративной квартире, где собирались члены Совета, печатались издания Братства, хранилась печать Совета и находился архив. На Тихомирове, как уже было сказано, лежали обязанности редактора и представительство от Исполнительного] ком[итета]. На Стефановича были возложены все хозяйственные заботы и снабжение Братства необходимыми средствами. Гусев и я должны были вести работу среди сектантов.
После съезда в первую очередь мы отправились к Сютаеву, так как о нем много говорили и писали тогда. У него мы благополучно пробыли несколько дней и решили повидаться с некоторыми из его учеников в других деревнях. Я со стариком Сю- таевым отправился в одну деревню, а Вас[илий] Семенович] с сыном Сютаева в другую. На беду нашу, Василий Семенович попал в деревню, где был «пивной» праздник, и съехавшиеся гости артелями ходили из избы в избу, попивая пивцо. Василий] Семенович] пристал к одной из таких артелей и тоже стал ходить по избам. И чем больше ходил, тем откровеннее вел свою проповедь. Под конец он уже открыто говорил, зачем мы сюда пришли. Его слушали очень сочувственно, но бывший в числе гостей староста распорядился послать с извещением в волость о появлении в деревне неизвестных людей. Когда я с Сютаевым пришел в эту деревню, то нам передали эти подробности, и мы, то есть В[асилий] Семенович] и я, поспешили поскорее уйти на стан[цию] ж[елезной] д[ороги], а оттуда благополучно добрались до Москвы.
В Москве нас ждала новая неудача. Мы оставили Сютаеву адрес для явки, который к нашему возвращению оказался проваленным. Сютаеву в случае явки грозил неминуемый арест. Чтобы не допустить этого, я решил вернуться к Сютаеву и предупредить его.
От железнодорожной станции я должен был снова идти через ту же деревню, из которой мы скрылись. Пришел туда 444


Раздел VI, № 52
поздно вечером я решился зайти переночевать, чтобы утром уйти к Сютаеву, но только вошел в избу, и сейчас же был задержан сотским, случайно сидевшим у сютаевца. На второй день меня отправили к становому. Последний, допросив меня и составив протокол, отобрал у меня деньги, паспорт (нелегальный) и карманное евангелие, отправил меня под караулом в «съезжую» избу, где должен был я переночевать, чтобы утром отправиться в город.
Ночью, когда все задремали, я тихонько поднялся, закрыл своим полушубком скамью, на которой лежал, так, чтобы сразу не могли сонные сотские разглядеть мое отсутствие, и направился к двери. Дверь сильно примерзла и под напором скрипнула. Это разбудило стражу, но я быстро выскочил на улицу и спрятался тут же, у крыльца, за приставленные к стене доски. Стража бросилась в погоню по разным направлениям, а заглянуть за доски никто не догадался. Когда кругом все снова поуспокоилось, я выбрался в поле и, минуя дорогу направился к железнодорожной] станции. На мне была новенькая короткая поддевка крестьянского сукна и хорошая мерлушковая шапка. Костюм не по сезону, и путешествовать в нем было нельзя. Я решил зайти в железнодорожную будку и попытать счастья сменить свой костюм. В будке меня встретили очень недоверчиво, но я рассказал, что служу дворником в Москве, приезжал погостить в свою деревню, а вчера с братом приехали на станцию, хорошо угостились, после чего я проснулся на улице вот в таком костюме. Я сказал, что теперь стыдно мне показаться в свою деревню, и попросил сменять мою куртку на какую-нибудь шубенку, чтобы доехать до Москвы. Сторож размяк, предложил мне какое-то, в полном смысле, отребье, причем потребовал, чтобы я оставил за него свою куртку и свою мерлушковую шапку. Мена была невыгодная, но для меня очень удачная. Нарядившись в этот новый костюм, я уже спокойно мог отправиться в дальнейший путь. Идти нужно было пешком, так как денег не было. Несколько станций удалось бесплатно проехать по ж[елезной] д[ороге] зайцем, но в Москву все же прибыл только на четвертый день.
После этого мы с Вас[илием] Семеновичем] отправились в Саратов и около месяца жили среди молокан. В Саратове в наш Совет вступили членами Новицкий, Поливанов и Севастьянов. Из Саратова уехали в Ставрополь, а оттуда по адресам,
445


1880-е годы. Народовольцы в России
полученным от Прозрителева, бродили больше месяца по станицам. Затем, снова вернулись в Ставрополь. Здесь произошел нелепый случай, который оказал, как мне казалось тогда, большое влияние на дальнейшее поведение Василия Семеновича. Один сектант, отставной унтер-офицер, получив наше послание, направился с ним в участок, но по дороге встретился с Прозрите левым и стал советоваться, как ему быть. Прозрите л ев дал совет вернуться домой и сжечь брошюрку, тем дело и кончилось. Но Василий Семенович заволновался и в тот же день покинул Ставрополь, не заезжая в Москву, он уехал к своей семье, где и был арестован. В дальнейшем я потерял его и совсем из виду. Слышал, что он был сослан на три года в Восточную Сибирь.
Вот и все, что я могу сообщить Вам о Братстве. Если есть у Вас другие вопросы, пишите — яс большой готовностью отвечу Вам, что знаю.
С искренним уважением
Ф. Крылов.
Архив СПбИИ РАН. Ф. 297. On. 1. Д. 136. Л. 464-466 об. Автограф.
№ 53
1880-1881 гг.
ПРОГРАММА ДЛЯ СОБИРАНИЯ СВЕДЕНИЙ В НАРОДЕ1
Просят лиц, собирающих сведения по этой программе, сообщить по возможности строго проверенные факты и в передаче своих наблюдений избегать всякой субъективной окраски — иначе сообщения потеряют большую часть своей цены. Желательно также, чтобы в передаче отзывов крестьян были сохраняемы их собственные выражения.
1) 	Экономическое положение крестьян данной местности. Довольны ли крестьяне своим экономическим положением? Если недовольны, то в чем видят они главные причины своего тяжелого положения? Способы эксплуатации крестьян помещиками и кулаками. В чем, по мнению крестьян, заключается выход из их тяжелого положения?
446


Раздел VI, Л? 53
2) 	Положение крестьян в голодающей местности. Отношение крестьян в такой местности к скупщикам и продавцам хлеба. Не было ли случаев открытого грабежа хлебных запасов богатых лиц толпами крестьян? При взыскивании податей в неурожайной местности не было ли случаев сопротивления крестьян? Не высказывают ли крестьяне таких местностей сравнительно большей склонности сопротивляться взысканию податей? Не было ли вообще каких-либо волнений, вызванных голоданием? Не ходят ли в народе какие-либо слухи или легенды по поводу голодовки и дороговизны хлеба?
3) 	Случаи бунтов и других проявлений народного недовольства. Не было ли в данной местности случаев аграрных столкновений между крестьянами, с одной стороны, землевладельцами и начальством, с другой? Если были, то вследствие каких причин они произошли и какими последствиями сопровождались для крестьян? Как расправлялось начальство в этих случаях? Не было ли случаев совершения крестьянами аграрных преступлений (поджогов, избиений, убийств) как выражений мести притеснителям в поземельных отношениях? Не было ли случаев отказа крестьян от платежа податей, и какими доводами крестьяне мотивировали свой отказ? Не ходят ли среди крестьян данной местности слухи о переделе земли или о сложении податей и недоимок? Насколько крестьяне восприимчивы к подобным слухам? Откуда берутся и кем преимущественно распространяются эти слухи? Как отнеслись крестьяне к циркуляру министра Макова о том, что новых переделов земли не будет2, и помнят ли о нем теперь? Как, по словам крестьян, должны перейти к ним земли других сословий — даром или за выкуп? Вся ли земля должна быть взята у частных собственников или только часть? Может ли земство, по мнению крестьян, играть какую-либо роль в решении земского земельного вопроса?
4) 	Крестьянское самоуправление; давление на него администрации и кулаков. Случаи административного произвола над крестьянским самоуправлением. Случаи отстаивания крестьянами своего самоуправления. Взгляды крестьян на волостное и земское самоуправление. Не требуют ли крестьяне изменений в этих двух видах самоуправления?
5) 	Отзывы крестьян о своем гражданском и политическом положении. Понятия народа о законе, о политическом и обще447


1880-е годы. Народовольцы в России
ственном строе государства. Не замечается ли противоречий между правдивыми воззрениями народа и действительным законом? Не выражают ли крестьяне мнений о необходимости изменить законы, определяющие их социальное и экономическое положение? Не заметно ли в народе следов сознания необходимости созыва выборных от всех сословий для изменения законов и решения крестьянского вопроса? Не ходят ли в народе слухи о предстоящем созвании народных представителей или об изменении законов? Отношение народа к последним сенаторским ревизиям.
6) 	Воззрения народа на царя. Неограничен ли царь в своей власти или же государственная власть разделена между ним и высшими классами? Знает ли царь о бедственном положении народа и в угнетении его властями и виновен ли в этом хоть отчасти? Стоит ли царь за народные интересы против притязаний дворян и администрации? Не ведет ли царь в настоящее время борьбы с высшими классами за улучшение положения народа и что именно хотел бы он даровать народу? Не ходит ли в народе слухов о каких-нибудь царских указах, скрываемых дворянами и начальством? Насколько вообще в данной местности сильны еще в народе почитания царя и иллюзия о его народолюбивых стремлениях? Не замечается ли в последнее время усиления недоверия к царю среди отдельных лиц или целых групп? Не было ли случаев поношения царского имени отдельными лицами? Если были, то какое впечатление производили на массу, являлись ли из этой массы доносчики, доходило ли вообще дело до сведения начальства и чем оканчивалось?
7) 	Как относится народ к террористическим фактам, совершаемым революционной партией? Кому приписывает он совершение этих фактов и какою целью объясняет их? Признают ли крестьяне покушения на царя делом дворян? Если признают, то за что дворяне озлоблены против царя: за уничтожение крепостного права, за новые льготы, которые, может быть, царь хочет даровать народу, или же вследствие своих каких-нибудь счетов с ним, не касающихся народа? Обвиняя дворян, не обвиняет ли народ также и властей — в пособничестве и указания? При известии о покушении не обнаруживал ли народ чувства ненависти и желания мести дворянам и начальству за царя или же эти известия встречались народом безучастно? Было ли слышно рассуждений о том, что могло бы произойти, если бы 448


Раздел VI, № 53
покушение достигло цели: оставался ли бы и тогда народ безучастным или нет, а если бы поднялся, то с целью ли только отместки дворянам за царя или также с целью насильственно изменить существующий экономический строй? Единогласны ли вообще в народе мнения о причинах и целях покушений, или же замечаются разногласия в этом отношении? Нет ли в народе отдельных лиц или целых групп людей, думающих, что покушения на царя заслужены им? Не было ли случаев открытых выражений сожаления о том, что покушение не удалось? Как относятся к покушениям раскольники разных религиозных сект, в особенности же сект рационалистических (как молокане, штудисты) и так называемых «вредных» (бегуны, шалопуты, хлысты)? Не высказывались ли в народе отзывы вроде того, что неизвестные благожелатели мстят царю за неисполнение им каких-нибудь легендарных обещаний вроде прирезки земли семействам лиц, участвовавшим в турецкой войне и пр.?
8) 	Действие социалистической пропаганды на народ. Не заметно ли каких-либо следов, прямых или косвенных, влияния социалистической пропаганды среди народа данной местности, и в чем можно признать это влияние? Имеет ли народ, весь или часть его, какое-либо представление о существовании среди привилегированного класса и городских рабочих партии, работающей для его освобождения? Если в народе существуют слухи о социалистах, то в каком виде (передают они) изображаются ими стремления и деятельность этих лиц? Какое впечатление производят на массу обыски и аресты лиц, занимавшихся в данной местности социалистической пропагандой? Что народ говорит о книжках, которые отбираются полицией в подобных случаях?
9) 	Развитие и проявление общественной мысли и инициативы в народе. Общинные воззрения и привычки народа: как они проявляются, насколько они сильны, обнаруживают ли они развитие или, наоборот, упадок? Среди крестьян, владеющих землей подворно, не замечается ли стремления перейти к общинному порядку? Отмечать характеристические черты и типические особенности обычного права. Если в данной местности распространяются религиозные секты, то какие именно и почему они находят почву в народе? Обращать особенное внимание на социальную и экономическую стороны сектантских 449


1880-е годы. Народовольцы в России
учений. Какие протестующие типы замечаются вообще в народе, как они образуются и какие особенности представляют в своих воззрениях сравнительно с массой?
Просить лиц, собирающих сведения по этой программе, отмечать также местожительства и фамилии крестьян, выделяющихся грамотностью, общественным влиянием и преданностью мирским интересам.
ГА РФ. Ф. 1741. On. 1. Инв. № 35895. Гектограф.
№ 54
19 января 1882 г.
Письмо О. С. Любатович1 С. М. Кравчинскому о переговорах с товарищем прокурора А. Ф. Добржинским и директором департамента полиции В. К. Плеве об условиях прекращения террора народовольцами
Дорогой друг! Пишу тебе из крепости.2 Риск, говорят, благородное дело и я рискую. К счастью, у меня случайно завалялся кусочек «химии», быть может, этому кусочку суждено сделаться тем камнем, на котором я воздвигну мою свободу.
Заделай во франц[узский] словарь известным тебе способом, тем, что посылались паспорта, штук 10 английских пилок, предварительно испробовав их на железе, потом маленькую плоскую деревянную ручку для них, а также 2 карандаша, несколько листов [химической] бумаги, два пера и 200 р[уб]. рус[ских] денег. Обратись за деньгами с просьбой от моего имени к тому человеку, в доме которого умерла моя бедная девочка.3 Скажи ему, что во имя нашего старого университетского товарищества я прошу его оказать мне эту услугу. Пусть вспомнит, что если бы я не была поставлена в необходимость выбирать между свободой и смертью, то эта гордая Ольга, которую он хорошо знает, никогда не решалась бы просить о такой услуге кого бы то ни было.
Скажи ему, что эта будет услуга человека человеку, которая никогда не забывается и за которую можно заплатить только 450


Раздел VI, № 54
жизнью. Здесь мне доставать денег теперь очень неудобно. Скажи ему, чтоб он никому не говорил об этом, иначе растре- щат, и дело погибнет. Я убеждена, что его не может затруднить такая сумма, ведь он оч[ень] богат, и я ни на минуту не сомневаюсь, что тот, кто так великодушно предложил мне приютить моего ребенка, поможет мне и добыть свободу.
Сверх того — напиши нашим, чтоб скорее взяли у Федора Федоровича приготовленный им для меня дубликат и вложи его вместе со всеми вещами.
Пусть также постараются добыть, если можно, форму монашеского женс[кого] паспорта и также пришли хоть в...*
Я решилась бежать. Нет! Не для меня созданы эти казематы: я по натуре не в силах приспособляться к неволе, я дикая пташка, которая или умирает в своей клетке, или разбивает ее.
В первое время я была в таком тяжелом настроении после всего пережитого за последний год, что решилась добиться казни. Для этого я наговорила им на себя всякой всячины, но они, к несчастью, не верят. Вообще, мое теперешнее положение перед лицом моих следователей самое-самое необычное. Прежде всего, когда меня взяли, то начали допрашивать о теперешнем настроении нашей партии. Я им сказала, что теперь программа становится шире и рядом с террористическим фактом предполагается подготовить движение и что, помимо того, признается и [личный] террор. Насчет наших сил я им сказала, что не хочу преувеличивать их, но просто заявляю, что мы бессмертны: на место выбывающих становятся новые, более свежие [силы], что наше движение сохранит свой настоящий террористический] характер до тех пор, пока правительство будет стимулировать его своими репрессивными мерами.
Я говорила, что мы не хотим крови и жертв — их и так достаточно с обеих сторон, но нас вынуждают на крайности. Я указывала им далее, что в данный момент партия переживает серьезный переходный момент, и что во власти правительства склонить чашу весов на ту или другую сторону.
Ты понимаешь, что я говорила о[бо] всей партии, а не об одной организации. Все это заставило их задуматься, а главное, опасение, что какой-нибудь террористический] факт помешает начатым ими реформам.
* Несколько слов неразборчиво. — Сост.
451


1880-е годы. Народовольцы в России
Моя прямота, отсутствие рисовки и преувеличений заставили их верить мне, так что со мною говорили не как с политической преступницей, а как с представительницей общественной партии. Мне выразили желание переговорить с кем-ниб[удь] из чл[енов] Исполнительного] ком[итета], преимущественно со Львом4 и дали честное слово гарантировать его неприкосновенность. Потом, ввиду возможной недоверчивости со стороны наших, они хотели было выпустить меня на честное слово для переговоров с нашими, для того чтобы в виду предстоящей амнистии, всеобщего призыва совещательных земских людей, как они выражались и т. п. — партия отложила бы готовящиеся, может б[ыть], террористические] факты, кот[орые] могли помешать этому. Они спрашивали, удовлетворят ли эти реформы партию — я отвечала, что нет, но что поручиться не могу заочно.
Я предложила просто, чтоб мне дали написать и передать товарищам все это письменно так, чтоб я была гарантирована, что письмо мое не будет прочтено, а для того, чтобы у наших не возникло сомнения, я хотела, чтоб вместе со мной о том же написал им и Романенко, арестованный у меня.5 Но это было ошибкой с моей стороны. Романенко при переговорах произвел дурное впечатление: он был нетактичен, и им показалось, что он хочет их запугать, вследствие чего переговоры с нами прекратили. Когда я решалась на эти переговоры, то ставила на карту свою честь, свое чистое имя, потому что наши ведь могли заподозрить такое необычное отношение ко мне правительственных] лиц, но что значит честь, а следовательно, и жизнь одного человека (да, я говорю жизнь, потому что я ставила условием, что если, вследствие этих переговоров поплатится кто-ниб[удь] из наших, то чтоб меня непременно казнили — это была бы для правительства] нравственная кара), когда можно было надеяться повлиять на правительство и личными переговорами и, может быть, добиться возможности свободно дышать и работать честным людям.
На это я надеялась; они мне сказали: вы все-таки сила и, несмотря ни на что, мы не мыслим смерти государя. Да, отве- ч[ала] я, но мы сила только отрицательная, а мы хотим быть по л ож[ите льной].
Итак, вот какова была моя цель: погибая, я решилась принести хоть эту последнюю пользу, доступную в моем положении.
452


Раздел VI, № 54
Я решила что-нибудь сделать для нашей несчастной измученной родины.
Для себя я ставила условием безусловное осуждение, для того чтобы ни та, ни другая сторона не могли заподозрить меня в эгоистических] побуждениях. Я пишу тебе обо всем этом для того, чтобы ты посоветовал потом нашим обратить внимание на характеристичность этих, небывалых еще до сих пор переговоров. Пусть попробуют написать конфиденциальное письмо к министру, или лучше всего к директору Департамента государственной полиции. Пусть во имя пользы нашей общей родины потолкуют, как представители двух общественных партий. Пусть не намерения правительства будут иметь решающее значение, а способ действий нашей партии. Пусть укажут...* лишних жизней и даст возможность передохнуть нашей злосчастной родине.
Не нужно останавливаться перед нереволюционностью такого способа (il faut savoire fair la politique).** Недаром же мы политическая] партия. Пусть постараются доказать, что красный террор есть законное и неизбежное дитя белого. Я пишу тебе об этом, но заранее обязываю тебя честным словом сообщить об этом только одному...,*** только одной администрации, я дала тут честное слово, что о наших переговорах будет знать только один центр, так что это слово должно быть обязательным для всех. Я разрешаю обсудить этот вопрос Исполнительному] ком[итету] только тогда, когда администрация будет согласна в принципе с этим вопросом.
Но как бы там ни решили — это не должно никогда выйти за пределы засед[ания]. Нет смысла, право — поймать одного человека для них совсем не важно.
Я теперь, конечно, пишу без их ведома и считаю себя в праве на это, потому что я не давала слова, что никому из самых близких товарищей не буду говорить. Пусть только выберут человека умного и ловкого для переговоров. Это первое условие. Пусть не рисуется он, а чем искреннее говорит...**** Но, думаю, что такой шаг они уж никак не сочтут за бессилие.
* Далее несколько слов не разобрано. — Сост.
** Нужно уметь делать политику (фр.).
***Далее несколько слов не разобрано. — Сост.
****Далее несколько слов не разобрано. — Сост.
453


1880-е годы. Народовольцы в России
Правительство поймет, что на такие вещи вынуждают не политические] условия, а жажда блага родине.
В данное время арестовано несколько человек, деятельность которых исключительно] была направлена на пропаганду среди рабочих, они отчасти видят в этом симптом настроения более мирного всей партии, но это — ошибка.
* * *
У меня попались самые невинные письма о моей девочке.
Т. е. нет ничего о нас, ты не должен быть...* ни...** твоей жены рукой. Я в этом вижу только руку того человека...*** в Питере Песков пер. 14 к. 8. Пусть они передают письма одной из моих знакомых курсисток, а та, на курсах, сестре Лиды, а сестра — матери, с этой же знакомой с моим отцом.
Пиши мне сальто-кобальтой, выступающей при нагревании, а то нет реактива.
Прощай, не забывай твою Ольгу. Я погибла вследствие Танечки, а она вследствие дурного паспорта.
ГА РФ. Ф. 1463. On. 2. Д. 1334. Л. 53-54 об. Автограф; проявленный химический текст.
№ 55
27 февраля 1884 г.
Письмо неустановленного петербургского студента М. Н. Васильеву1 в Киев с рассуждениями о неэффективности террора
27 февраля 1884 г.
Письмо сие будет отправлено по первом прибытии в мой карман 7 коп. для оплаты почтового сбора.
Милейший Макар!
Ну, брат, виноват я пред тобою. Не будь очень строг, лентяй я, во-первых, а, во-вторых, так я измучился за это время, что, * Далее несколько слов не разобрано. — Сост.
“Далее несколько слов не разобрано. — Сост.
'“Далее несколько слов не разобрано. — Сост.
454


Раздел VI, № 55
право, не до писания было, хотя бы к такому другу сладкому, как ты. Теперь я несколько «отдышался» и спешу загладить мою вину. Излишним даже было бы и писать, что мучился я по поводу тех же вопросов, которые и тебя некогда на Васильевском острову заставляли чуть ли не по целым ночам прогуливаться из угла в угол, тогда как я, невинный младенец, почивал безмятежным сном и лишь чихал от твоего нещадного куренья... Я не стану, да и не сумел бы описывать тебе все те процессы, которые совершались во мне во все время моего продолжительного молчания. Явилась жгучая, неотразимая потребность на чем-нибудь установиться, к чему-нибудь привязаться, к чему-нибудь всеми силами устремиться, не успокаивая совести фарисейскими отговорками о неподготовленности, необходимости поучиться, прежде чем приходить к каким-нибудь окончательным выводам и т. п. Я много думал и внимательно присматривался к тем формам, в какие в настоящее время отливается (или на которых, вернее, застыл) русский прогресс. Здесь, к сожалению, не место описывать тебе подробно мои похождения, рассуждения с разного рода «умными» людьми (помнишь: Иван Николаевич — привожу И. Н. только для примера, о судьбе же его ничего не знаю, «который все объясняет»), некоторые случаи, давшие то или другое направление моим мыслям. Замечу только, что я, в особенности на первых порах, пришел к чрезвычайно безотрадным выводам. Не нужно также говорить тебе, в какую сторону по преимуществу направлялись мои искания. Я не мог, да и не могу верить тому, во что другие, черт их знает, как умудряются верить. «Надо верить, а если вы не верите, то как же убедить вас?» — вот окончательный довод, к которому прибегало еще Евангелие, которым заканчивал свои убеждения Иван Николаевич, который приводился и мне... Этого очень мало, этим нельзя удовлетвориться. Я, как тебе известно, человек очень увлекающийся, но для того, чтобы всецело отдаться чему-нибудь, надо удовлетворить вполне и ум, а ему бедняжке предлагали довольствоваться почти исключительно столь несвойственной ему пищей как вера...
Я положительно не верю в то направление, по которому шествует партия «Щародной] в[оли]». Удары, даже и громовые, не в состоянии оживить наше апатичное и неподвижное общество. Да и не таковою может и должна быть цель ударов. Не 455


1880-е годы. Народовольцы в России
оживлять известное общество Могут они, а разве сыграть роль удара курка по пистону. Для целесообразности последнего нужно, чтобы в дуло предварительно был положен заряд, чего нет... Положить же заряд труднее, чем ударить по пистону: для этого нужно было сперва выдумать и приготовить порох. Если же порох и выдуман, то дуло ружья, которым является известное общество, имеет специфические, ему одному только присущие особенности, и пороха оно требует исключительно к его натуре приноровленного. Оно живой во всяком случае организм, и в нем во всякое время совершаются какие-нибудь процессы, которых нельзя игнорировать с точки зрения какой-нибудь излюбленной теории. Надо смотреть действительности прямо в глаза и, как бы от этого ни казалось медленным шествие прогресса, отказаться от «иллюзий и мечтаний». Все силы надо направить на работу среди общества и народа, припомнив при этом старинный девиз: «все для народа и посредством народа», объединяя в этом понятии как народ, так и интеллигенцию. Я отлично знаю, как неблагоприятны для деятельности этого рода существующие условия, чуть ли не ежедневно усугубляемые высочайшими приказами — вроде последнего повеления относительно библиотек и читален2 и министерскими циркулярами — вроде последнего циркуляра Министерства] внутренних] д[ел] губернаторам касательно земств.3 Тем не менее только эта — единственно плодотворная деятельность, в какие невыгодные условия она не была бы поставлена. Пусть даже многие деятели будут вынуждены ограничиться крайне узким кругом, все же общество только выиграет от соприкосновения со свежими элементами, и влияние последних не может остаться бесследным там, где они появятся. Все же общество выиграет в последнем случае больше, чем в том, если будет существовать маленькая кучка заговорщиков и много изнывающих без всякого дела людей, которые не могут присоединиться к заговорщикам и не делают того, что могут, вследствие установившегося предрассудка о единой спасающей вере террористической... Таково мое теперешнее credo и я готовлюсь к деятельности среди народа... Будет, однако, об этом, потолкуем, Бог даст, после.
Слова два о себе и о знакомых. Живу теперь с компанией в 5 человек, своей квартирой, без всяких хозяев и прочей чертовщины, зубрю юридическую ерунду к экзаменам и нуждаюсь 456


Раздел VI, № 56
в деньгах. Знакомые прошлогодние разлетелись яко дым, новых не особенно много. Трусевич сошел с ума от любви и теперь сидит у Чудотворца Николая, теперь поправляется. Великий философ и женолюбец, ныне кандидат естественных наук и права, сидят без хлеба, чревовещатель даже без воды; девка, он же борода то ж... Кстати, вот что: на каникулы решительнейшим и положительнейшим образом приглашаю тебя к себе. Отговорок слышать не хочу. Свидимся, когда буду ехать чрез Киев после экзаменов. Пиши о себе побольше. Адресуй в университет.
Твой W
ГА РФ. Ф. 102. On. 265. 1884 г.
Д. 10. Л. 27-29. Перлюстрация.
№ 56
5 декабря 1885 г.
Письмо Л. А. Тихомирова Б. Д. Оржиху1 и ответ Оржиха по вопросу тактики «Народной воли»
5 декабря 1885 г.
Дорогим товарищам
Мы всегда готовы свести людей к вам и обратно по взаимному желанию, но собственно сейчас, право, не смеем больше сводить. У нас если и есть... кой-какие связи, весьма небольшие, то это личные непередаваемые, потому что это люди недействующие. Василий Алексеевич* на родине, и уже имеет кой-какие связи, кажется. Я ему передал Ваш адрес. О Федоре Ивановиче я лично был всегда того мнения, что это человек порядочный, есть другие, которые его ругают, но знают еще меньше, нежели я. Во всяком случае, с его революционными предприятиями я не имел и не имею ничего общего. Когда он уезжал, я просил его только действовать в пользу «Вестника Народной воли», и насчет всего прочего направил к бывшим радикалам,
‘Иванов. (Так в документе. Вероятно, фамилия установлена жандармами. — Сост.)
457


1880-е годы. Народовольцы в России
чтобы он там сталкивался, как сам знает. Приезжие рассказывали мне много интересного о «номере», мнениях и т. и. Вы можете уже по предыдущим письмам, по самому унынию моему судить о том, как приятно мне было слышать теперь, что люди не унывают и не складывают рук. Однако, что касается общей постановки дела, я не могу сказать, чтобы она казалась мне удовлетворительной. Мне кажется, друзья, что плохое положение партий было создано тем, что наиболее существенные стороны собственной программы оставались без исполнения, даже, быть может, не продумывались достаточно глубоко: все силы уходили не на переворот, а на террор. В самом начале этому было извинение в самом положении дела, а притом в первые годы в односторонность эту не совсем входили, по крайней мере старались не входить; но чем дальше (особенно с 1-го марта), тем больше все входили в технику и террор. Неуспешность самой техники и террора этому нисколько не противоречила, потому что без сколько-нибудь хорошей общей постановки частности, конечно, не пойдут. Итак, повторю, мне кажется, что партию ослабило, может быть, даже погубило именно это сужение задач, вследствие чего самое существенное, то, в чем наиболее нуждается страна, осталось одной пустой фразой, — действительно, партия старалась развивать лишь чисто свои, так сказать, дела, вроде организационной техники или террора. Страна поэтому отказывается все больше и больше видеть в ней своего представителя, а без этого партия чахнет, каковы бы ни были чудеса самоотвержения и даже способности отдельных ее членов. Вот в этом наиболее существенном пункте я не вижу улучшения и у вас. Я думаю, что задача настоящего момента для партии — это развитие сил, а не ее направление на разные предприятия. Этих сил и то мало. Уложить их опять в частные дела в угоду террору — это значит вечно оставаться нулем. Те силы, которые есть, должны быть употреблены на собирание новых сил, пока их не будет достаточно для чего-нибудь серьезного, действительно изменяющего положение страны. Работу эту, т. е. собирание и развитие сил, по-моему, гораздо удобнее было бы вести теперь отдельно.
Надобности в особенной централизации я пока не вижу, она не приносит своей пользы, а только мешает. Впоследствии, когда сил соберется много, они должны слиться, и сольются. Но это только в то время, когда вы приблизитесь к последнему пункту, к революции, к перевороту, и когда.вы будете иметь 458


Раздел VI, № 56
достаточное число людей, уже популярных и влиятельных. Я думаю, что едва ли вы так смотрите, я об этом довольно много толковал с вашими товарищами, но в письме трудно входить в длинные рассуждения.
Мне трудно даже быть уверенным в том, насколько я себе представляю ваши планы. Пока, во всяком случае, умолкаю. Насчет сотрудничества вы пока не имеете надобности.
№, как говорят приезжие, у нас недурной, и уже выходит.2 А впоследствии я сам кой-какие работы свои предложу, если угодно. Насчет знакомств я держусь такой системы: свожу всех, кто этого хочет, без рассуждений со своей стороны. В организацию же сил не вхожу, впрочем, пока буду за границей.
Я очень рад, что меня упрекают в оптимизме. С этой стороны, я думаю, однако, что сумею отстоять себя. Об этом я даже думал писать.
Черновик ответного письма Б. О. Оржиха Л. А. Тихомирову
Мы пришли к следующим практическим выводам: будем употреблять все усилия, чтобы по мере возможности осуществить систематический террор; причем полагаем, что никогда мы не накопим сумм для систематического террора, — что террор нужно создать террором. Повторяем, ни на минуту этого не забываем. Если партия предается исключительно культурнолитературной деятельности, то это будет совершенно бесплодной деятельностью, ибо правительство будет ежедневно вырывать все новые ряды, а сочувствие публики, не видящей никаких ярких проявлений силы партии, будет ослабевать; между тем как каждый террористический факт есть шаг вперед. Теперь перейдем к вопросу о ближайших наших целях. В последние разъезды мы имели случай еще больше узнать настроение публики и еще более утвердились в своем стремлении к террору. Везде и всюду публика жаждет террора. Литература, хотя и произвела впечатление и оживила публику, но уже при самом появлении ее многие указывали на недостаточность литературы и говорили о необходимости террора. Огромное большинство мыслящих людей в России упадок партии приписывает именно отсутствию террора и сознает, что появление его немедленно оживило бы революционное дело в России. С другой стороны, нахальство правительства, зависящее главным 459


1880-е годы. Народовольцы в России
образом ...* и сила реакции дошли до такой степени интенсивности, что никакое накопление революционных сил немыслимо в России. Еще свежи в нашей памяти последние погромы, когда в различных городах проявились целые молодые группы, полные сил, которые, однако, не занимались непосредственной активной борьбой с правительством, а культурной — поэтому нам кажется неосуществимым предварительное накопление сил для систематического террора. Напротив, при первой же возможности нужно совершить террористический факт, и тогда оживление, произошедшее от этого, может быть, будет в состоянии питать дальнейшее течение революционных дел. Конечно, мы этим не думаем отрицать огромное значение другой деятельности, но опять-таки повторяем, что террор будет нашей непосредственной задачей при первой возможности. Мы думаем поставить типографское дело в его прежнее состояние, округлить опять организацию, редакционную группу и потом приняться за устройство террора. Конечно, все это в будущем, и мы отлично знаем, что можем провалиться раньше осуществления, но планы наши тем не менее именно таковы в настоящую минуту, так как террор требует наибольшего приложения сил в данный момент.
ГА РФ. Ф. 102. On. 255. Еженедельные записки. 1886. Д. 10. Л. 205-208, 208-210. Жандармская копия.
№ 57
Вторая половина 1920-х гг.
А. М. Редько1
Мои воспоминания и впечатления, связанные с делом о военной организации 1886 года
(Глава из социальной психологии минувшего)
I.
Почти 40 лет прошло, но многое, если не все, ожило в моей памяти при чтении прокурорского заключения по этому так * Отточие документа, очевидно, не разобрано слово. — Сост.
460


Раздел VI, №57
называемому делу «о военной организации» .2 Как видно из данных, обнаруженных жандармским дознанием, «дело» это в сущности не было чисто военным; в основе лежала попытка связать военную среду с гражданским населением, в особенности с рабочими, в целях обеспечения успехов чаемой грядущей революции.
Момент был тяжелый — середина 80-х годов прошлого столетия. С идеей о народничестве связано представление о любовном преклонении перед народною массой. По отношению к начальной стадии народничества это, может быть, и верно. Но я уж не застал этого настроения в момент его полной действенности. Отношение к народной крестьянской массе стало сложным и мучительным. С одной стороны, существовало почти физическое ощущение долга перед этой массой. Это чувство было похоже, вероятно, на чувство человека, связанного векселем, по которому уже наступил срок платежа. Векселя на глазах нет, но уйти от сознания, что он существует и по нему необходимо платить, не было никакой возможности. Да и не являлось желания уйти от платежа по этому моральному векселю... Лавров и его «Исторические письма» делали это невозможным. Теперь, через 40-50 лет, трудно отдать себе ясный отчет в том обаянии, которое имела эта маленькая книжка, впервые напечатанная в еженедельной газете «Неделя», на умы моих сверстников из среды «мыслящего пролетариата», по определению Писарева. Лавров давил сразу и на мысль, и на волю, заставляя добровольно связывать себя упомянутым моральным векселем, по которому, в отличие от всяких других векселей, должник сам неукоснительно и беспощадно *требовал, чтобы обязательства по векселю были оплачены без всякой отсрочки и послабления.
Отсюда вышло раннее народничество и его стремление слиться с народною массой, вернее, раствориться в народной массе, отказавшись от всех интеллектуальных приобретений культуры, отказавшись от собственных представлений о том, что правильно и неправильно, верно и неверно, ибо народ все это чутьем знает лучше, чем сам «мыслящий пролетариат».
А как же революция? Да, слиться с народною массой — это и значило войти в самую гущу революционного брожения, так как, предполагалось, не могло быть большего и естественнейшего революционера, чем русская народная масса, не раз на 461


1880-е годы. Народовольцы в России
протяжении русской истории потрясавшая устои исторически сложившегося государственного строя и в то же время еще недавно бывшая предметом купли и продажи, ничем не отличавшаяся от других «вещей». Но волна народничества поднялась и упала. Крестьянская масса в подлинной действительности оказалась иною, чем была в романтически настроенном воображении. Слиться с ней оказалось трудным замыслом. Побуждения «мыслящего пролетариата» оказались более понятными органам государственной власти, чем народной массе, и со стороны этой власти были приняты все так называемые «надлежащие меры» для пресечения и недопущения слияния с народной массой. Народная масса временами оказывалась на стороне этой самой пресекающей власти, помогая ей в уловлении пропагандистов путем представления смутьянов по начальству... Столкновение с народом не упростило вопроса «Что делать? »
Моя юность совпала с периодом замирания этих мирнореволюционных попыток. Безнадежность народнических попыток связаться в революционном настроении с крестьянской массой породила, как известно, народовольчество и террористическую борьбу... Ряд успехов сопровождал эту новую волну революционного возбуждения... Была достигнута высшая цель — убить царя — как главную помеху слиться с народной массой и освободиться от гнетущего чувства неоплатной задолженности перед ней, этой народной массой, вынесшей на себе все тяготы исторического государственного строительства, «предоставив почтительно нам» все выгоды от этого строительства.
Но и волна народовольчества, поднявшись необычайно, схлынула и упала. 1 марта 1881 г. не разбудило народной массы, не вызвало ответной революционной волны из толщи народных низов и оставило революционеров по-прежнему одинокими и отрезанными от народных масс. Иногда это сказывалось в парадоксальных, казалось, формах.
Это время я помню как будто вчера. Помню по собственному опыту, по собственным переживаниям. Революционное движение, в частности террор, борьба, направленная против царя, получила неожиданное истолкование со стороны тех, во имя которых поднята была борьба. Как известно, террор был истолкован как месть помещиков-дворян за освобождение крестьян: царь уничтожил крепостное право, дворяне с этим не могут 462


Раздел VI, №57
примириться; отсюда ожесточенное преследование царя, отсюда убийство царя. В данном случае мне приходится говорить не понаслышке и не по литературным сведениям, а по собственному опыту. Мой отец, бывший крепостной, именно так понимал террор, и нельзя было с ним спорить по этому поводу; это для него было противно очевидности. А в 1882 г. мне пришлось жить летом в Новгородской губернии, в деревне в 200 верстах от Петербурга, в 17 верстах от железной дороги, у своих родственников по матери, крестьян-землеробов, и мне приходилось только изумляться своеобразному крестьянскому мифотворчеству, развившемуся на почве ожесточенного преследования Александра II революционерами. Мои двоюродные братья глубоко были убеждены, что за этим преследованием скрывалось желание восстановить крепостное право, уничтоженное царем. И я, 16-летний юнец, уже затронутый революционным брожением, не пытался даже возражать; я видел, что это ни к чему не приведет, или приведет к тому же, что бывало раньше с пропагандистами-народниками, которых связывали и доставляли по начальству... Я настолько ясно помню эту кошмарную сумятицу в умах, с которой я так близко столкнулся через год после 1 марта 1881 г., что помню и такую деталь. Мои двоюродные братья, по-своему истолковавшие террористическую борьбу, считали себя вправе оставаться только зрителями, пока объектом преследования со стороны мнимых «дворян» были царь и сановники. Но они обнаруживали иное отношение, когда заходила речь о конечной цели этого преследования, то есть о возобновлении крепостного права. Здесь роль зрителей кончалась; мои двоюродные братья энергично заявляли, что возобновлению крепостного права не бывать: крестьяне до этого ни в каком случае не допустят.
Создалось положение, которое не могло не удручать если не всех, то очень многих... Постепенно нарастало чувство отчаяния и безнадежности. То чувство «любви беспредельной к народу», о которой говорят тогдашние революционные песни, то чувство преклонения перед народной массой, которым насыщены произведения Златовратского, стало падать... Впечатления живой действительности не только не поддерживали настроения, созданные народнической идеологией, но, наоборот, выкорчевывали их, казалось, без остатка. Между жизнепониманием и жизнеощущением выросла трещина, которая росла 463


1880-е годы. Народовольцы в России
по мере торжества реакции после 1881 г. Умиленная любовь по Златовратскому сменилась какой-то ненавидящей любовью, если воспользоваться выражением Михайловского, который, по-видимому, хорошо понимал это смешанное чувство любви и ненависти. С этой ненавидящей любовью по отношению к народной массе мне тоже пришлось встретиться, к сожалению, на живом примере. Так как теперь никого уж в живых нет, то я могу рассказать, называя точно имена. Среди людей, со мной близких в ту пору, была дочь известного деятеля по народному образованию А. А. Неболсина, девушка умная, насквозь пропитанная идеями долга и прямолинейная. Как я уже говорил, престиж терроризма стал падать, он больше уже не окрылял уверенностью, что борьба будет непродолжительной, что ответом на террористические акты будет народное восстание и немедленное крушение существовавшего строя. Были, конечно, беседы на эту тему и в том круге молодежи, к которому принадлежала А. А. Неболсина и я. И вот однажды она, без длинных предварительных объяснений, сообщила мне, что у нее есть ко мне серьезная просьба. На мой вопрос, в чем дело, она сказала, что в терроре она разуверилась, что других средств борьбы она не видит, а потому не хочет больше жить и просит помочь ей достать какой-нибудь яд (я был тогда технологом-химиком). В серьезности намерения А. А. Небол- синой покончить с собой я ни на минуту не усомнился и сделал все, что мог, для того, чтобы отговорить ее от самоубийства. Я убеждал ее, что, кроме террора, возможны другие методы борьбы во имя освобождения народа, можно пожертвовать свою жизнь, уйдя в деревню, отдав-ее целиком на служение мужику, мужицкой темноте и мужицкому бездолью. Но А. А. Неболсина ответила мне фразой, которая и посейчас звучит у меня в ушах: «Умереть за народ я могу, а жить для него не могу: я почти ненавижу его». Я знал, что это не фраза... Нет надобности останавливаться на деталях этой трагедии из времен людей моей юности. Скажу только, что А. А. Неболсина в конце концов все-таки покончила с собой; в первый раз — неудачно; примерно через месяц достала снова яд, уже ни к кому не обращаясь, и на этот раз с тем результатом, которого хотела.
Конечно, А. А. Неболсина погибла не только от того, что отчаялась и в терроре, и в народной массе. Были и другие причины, толкнувшие ее к гибели (любимый ею человек, морской 464


Раздел VI, №57
офицер, революционер, брат того «барона Ребиндера», который упоминается в деле о военной организации, был убит при попытке бежать из бакинской тюрьмы в 1884 г.), но эмоциональные причины нашли для себя поддержку в идеологической катастрофе, переживавшей одновременно этой умной хорошей девушкой.
Конечно, не все были удручены правдой действительной жизни. Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат. Таким булатом среди людей, которых я близко знал, был Л. М. Коган- Бернштейн, один из трех казненных по так называемому «первому якутскому делу» в 1888 году.3 Я встретился с ним зимой 1887 года в московских Бутырках, ожидая, как и он, отправления этапа с «политиками» речным путем. Много раз шла беседа о задачах террора. Л. М. Коган-Бернштейн был уверенным террористом, но давал совершенно своеобразное толкование террора. Он скептически относился к идее путем террора захватить власть в руки революционеров. Для него террор был только средством пропаганды, средством разбудить крестьянскую массу... Пусть эта масса сейчас не разбирается в том, кто именно и в каких целях осуществляет террор. Пусть масса считает, что террористы — помещики, недовольные освобождением крестьян. Чтобы разубедить их, нужен именно террор, успешный систематический террор. Л. М. Коган-Бернштейн думал, что когда крестьяне, раздраженные ложно понятым террором, захотят расправиться с помещиками-дворянами в качестве людей, ответственных за террор, то тут и настанет конец мужицкой ошибки. Царь и правительство, теперь поддерживающие мужицкое недоумение, тогда вынуждены будут встать на защиту помещиков-дворян от крестьян, выступивших на защиту царя. Действительное положение само собою раскроется. Станет ясно, что в терроре повинны не помещики. Раскроется действительный смысл террора, действительная цель его.
Признаюсь, я с изумлением слушал этот прогноз, обрекавший бесконечное количество людей, таких как автор прогноза, стать простым факелом для рассеяния народной темноты, покупая это рассеяние ценою жизни, без малейшего скрашивания надеждой на непосредственное столкновение с врагом, на возможную победу, как это предполагалось террористами, допускавшими возможность захвата власти.
«Светить можно, только сгорая», — говорил венгерский поэт Петефи, и это было в буквальной степени верно относительно 465


1880-е годы. Народовольцы в России
Л. М. Коган-Бернштейна. Он ставил себе задачей буквально «сгорать», чтобы «светить». И сгорел. Только без результатов, на которые рассчитывал.
Вот те общественные настроения, среди которых выросло движение среди военной интеллигенции, породившее «дело о военной организации».
Данные, установленные дознанием, обнаруживают, что в среде военной интеллигенции начала 80-х годов происходило то же, что и в гражданской среде. Шла ломка идей и настроений. Появились новые люди, по-новому обосновывающие веру в неизбежность революции, и острый характер получил вопрос: за кем идти? По-прежнему за народовольцами, несмотря на их неудачи, или за новыми людьми — «социал-демократами»? Насколько злободневен был этот вопрос, свидетельствует мелкая деталь, неоднократно фигурирующая в документах дознания. Создались — по тождеству начальных букв — два условные обозначения: «Николай Васильевич» и «Сергей Дмитрич» вместо «народоволец» и «социал-демократ», очевидно, в целях конспирации, для того чтобы можно [было] безопасно говорить на эту тему не только в тесном круге единомышленников, но и вне его — все о том же насущном вопросе: за кем идти?
Документы дознания свидетельствуют, что новой партии в тот момент еще не было; были только отдельные люди, эти условные «Сергеи Дмитричи», уверенные, что революция неизбежна, потому что ее сделает класс промышленных рабочих, в союзе с интеллигенцией или без нее. Нетрудно видеть, каким облегчением должно было веять от этих «Сергей Дмитричей» для интеллигенции, отчаявшейся разбудить крестьянскую массу, чувствовавшей себя безнадежно одинокой, отделенной от масс, готовой использовать террор уже не в целях захвата власти, а только для того, чтобы обратить внимание, заставить познакомиться с собою косную народную (крестьянскую) массу, как мы это видели на примере Л. М. Коган-Бернштейна.
Ядро группы новых людей, этих «Сергей Дмитричей», в этот зачаточный период, как свидетельствуют те же документы дознания, составляет интеллигенция, но специфическая. Это — студенты-технологи, будущие работники русской промышленности. Гипноз знаменитой книги В. В. «Судьба капитализма в России»4 проходил; мысль В. П. Воронцова, что капитализм в России не имеет никакого будущего и, следовательно, не может 466


Раздел VI, №57
создать условий для появления многочисленного рабочего класса, поколебалась легче всего среди этой части интеллигенции, — технической интеллигенции. Я лично знал тех из них, которые оказались привлеченными к делу о военной организации (я сам был в то время студентом С[анкт]-П[етербургского] Технологического института). Встречался с ними и впоследствии, через много лет. Любопытно, что никто из них не сделался «спецом», по теперешнему выражению; все они ушли то в земскую, то в городскую службу; один П. П. Шатько пробовал пойти в промышленность, но неудачно: его предприятие не пошло; у него не оказалось ни малой доли той деловой жестокости, которая необходима для ведения промышленного дела. Все «Сергеи Дмитричи», которых я знал, оказались типичными русскими интеллигентами литературной складки.
Документы дознания свидетельствуют* о близких отношениях, установившихся между этими новыми людьми и военной молодежью, искавшей ответа на свои запросы и революционные сомнения. Настроения среди молодежи — по данным дознания — пестрые. Одни еще ищут выхода в давних идеях революционной борьбы — в захвате власти путем вооруженного восстания под главенством военных заговорщиков; другим по-прежнему «симпатичен» террор, по характерному выражению одного из обвиняемых, так как только террор является целесообразным; третьи, отказываясь и от террора, и от идеи вооруженного восстания, считают возможным только одну задачу: обеспечить наибольшие шансы для грядущей революции путем вербовки в военной среде революционно настроенных элементов, которые в момент восстания были бы не против него, а — тайно или явно — на стороне восставших.
Подавляющее большинство, по данным дознания, принадлежит именно к этой последней, то есть третьей группе разуверившихся и в терроре, и в идее захвата власти. Она и вступает в тесные сношения с «Сергей Дмитричами». Задача группы: вести пропаганду всюду и везде, прежде всего — в войске. Исключается, однако, пропаганда среди солдат. Это отмечается несколькими участниками военной организации. Вчерашний крестьянин, сегодняшний солдат, по-видимому, не считается * Зачеркнутый текст: что они стали своего рода идеологическим маяком для большинства военной молодежи. — Сост.
467


1880-е годы. Народовольцы в России
больше подходящим материалом для пропаганды.* Военная организация фактически не опускается глубже уровня воспитанников пиротехнической школы, будущих посредников между революционными офицерами и солдатской массой. Помимо технических причин, здесь, конечно, сказывается только что пережитый кризис в отношении народной массы. Во всяком случае, налицо фактический отказ от прямых связей с солдатской массой.
Неизжитый кризис чувствуется и во всех обстоятельствах, сопровождавших жандармскую ликвидацию организации; чувствуется в покаянных речах на суде, которому были преданы главнейшие участники; чувствуется, что вся организация еще до насильственной ликвидации была неустойчива вследствие какого-то внутреннего надрыва. В особенности загадочным является положение Н. Н. Шелгунова, бывшего созидателем и внутренним двигателем почти всей военной организации. Нет такого показания, в котором не упоминалось бы его имя, не говорилось бы об его организующей роли. И это был человек необычайной энергии, способный заставить себя поступать так, как находил нужным. Для характеристики Шелгунова я приведу те мотивы, по которым он выбрал для себя военно-морскую карьеру, не имея к ней призвания. Он учился в гражданском учебном заведении (реальное училище), блестяще кончил курс с так называемой наградой первой степени, равносильной золотой медали классических гимназий. Ему была открыта дальнейшая дорога — через высшее техническое учебное заведение, но он неожиданно заявил отцу, известному писателю Н. В. Шелгунову, тогда редактору журнала «Дело», что уходит в Морское училище. На протесты отца и вопросы о причине принятого решения Н. Н. Шелгунов объяснил, что отцу при его возрасте и необеспеченной будущности,** нужно прибегнуть к откладыванию копейки на черный день, а в этом отношении помехой является, несомненно, он, сын, требующий затраты крупных средств на свое содержание, учение. Он предъявил и * Зачеркнутый текст: Крестьянство должно быть освобождено помимо него и без его ведома и участия. — Сост.
**В этом он оказался прав: «Дело» вскоре было закрыто правительством, почти одновременно с «Отечественными записками». (Примеч. документа. — Сост.)
468


Раздел VI, № 57
свой подсчет, сколько средств сохранится у отца, если он уйдет в Морское училище на полное казенное содержание, и настоял на своем решении.
В Морском училище он шел так же блестяще, как и в гражданском учебном заведении, в выпускном гардемаринском классе был на полуофицерском положении (так называвшийся «фельдфебель»); кончил курс и получил назначение, по производстве в мичманский чин — сразу в кругосветное плавание на том же судне «Рында», на котором должен был идти в плавание для получения морского стажа б[ывший] великий князь Александр Михайлович. Общение с великим князем в течение трех лет кругосветного плавания открывало Шелгунову разные выгоды, если бы он захотел ими воспользоваться. Но он именно этого сближения с великим князем не захотел, употребил все усилия, чтобы добиться перемены назначения, и был, действительно, переведен на другое судно («Наездник») без великого князя в составе офицеров. С этим периодом совпадает напряженная работа Шелгунова по организации военно-революционных кружков, о которой свидетельствуют документы дознания.
Осенью 1886 г. он ушел в заграничное плаванье.
До сих пор все понятно. Понятно и то, что перед отъездом он считает необходимым учесть возможность жандармского провала организации в период его отсутствия. В этом отношении он заявил, что в случае провала дела в бытность его за границей он не допустит себя арестовать и доставить в Россию в качестве арестанта.
И мы, которые знали решимость и энергию Шелгунова, нимало не сомневались, что так и будет, и он найдет возможность бежать. О себе могу сказать, что я в течение целого года был убежден, что дознание производится в отсутствии Шелгунова, что он где-нибудь за границей в положении беглеца-эмигранта, если не убит, как упомянутый выше Г. Б. Ребиндер, при попытке бежать согласно заранее принятого решения. И только встретившись в московской Бутырке с другими привлеченными по военному делу, я узнал, что Шелгунов был на суде и каялся. А по возвращении своем в 1893 г. из Сибирской ссылки я узнал еще более поразившую меня вещь. Оказалось, что он не захотел бежать, хотя и имел возможность.
469


1880-е годы. Народовольцы в России
Он сам рассказывал Б. Б. Ребиндеру, тому «барону Ребиндеру», о котором упоминалось выше, что мог, если бы захотел, бежать из-под ареста во время стоянок в заграничных портах. В качестве детали он сообщал Б. Б. Ребиндеру, что на судне был офицер, которому поручалось надзирать за ним, Шелгуновым, во время прогулок по кораблю (в качестве арестованного), который не только не стал бы мешать побегу, но, если бы он, Шелгунов, скользнул с корабля в воду, то караульный офицер отвернулся бы и стал глядеть в противоположную сторону. К этому надо прибавить, что Шелгунов был замечательным пловцом; еще мальчиком он выиграл пари, оплыв вокруг Шуваловского озера, продержавшись на воде 1У4 часа. Таким образом, соскользнуть в воду во время стоянки в порту при попустительстве караульного офицера для него было далеко не опасным делом. Но он этого не захотел, как и подчеркивал сам в беседе с Б. Ребиндером. Он предпочел быть доставленным в Россию для предания военному суду.
И это всего через несколько месяцев после твердого отказа от легкой военно-морской карьеры (отказ от службы на^« Рынде») и после такой же твердой, по-видимому, революционной решимости, проявленной при организации военной молодежи.
Объяснение, по-видимому, заключается в том, что эта напряженная организаторская деятельность среди военной молодежи, завтрашних офицеров, была результатом нажима на себя, вследствие внутреннего кризиса, с которым боролся Шелгунов. В кульминационный период своей организационной работы он уже не верил в то дело, которому служил. Сомнения, которые он пережил в отношении террора и народовольчества, пошли, очевидно, дальше. Сближение с «Сергей Дмитричами», новые идеи новых людей, по-видимому, не погасили сомнений и не создали равновесия. Об этом свидетельствует, между прочим, одна подробность в документах дознания. При допросе по поводу проекта военной организации, в составлении которого он принимал ближайшее участие, Шелгунов показал, что в программу он внес только «то, что слышал по этому поводу на собраниях» членов организации, и поэтому при чтении написанного им проекта, он «прямо заявил, что не сочувствует большей части написанного и читает не свое». Таким образом, плана деятельности, который бы объединял и одинаково воодушевлял всех, несомненно, не было. Не было ни у главенствующего 470


Раздел VI, №57
объединителя, ни у рядовых участников, которые определенно заявляют об этом в своих показаниях.*
Получилась странная революционная организация, в которую никто по-настоящему не верил. Как могло создаться такое явление? Ответом служат показания некоторых из обвиняемых, заявивших, что они уже давно дрогнули, но что им было стыдно в этом сознаться, стыдно отказаться от революционной деятельности.
Это очень существенная деталь для характеристики тогдашних общественных настроений. Участие в революции, для старшего поколения немыслимое и почти «непостижимое уму», для молодого поколения было моральной обязанностью, в которой никто, под давлением «Исторических писем» П. Л. Лаврова, не сомневался. (Эта книга значится в документах дознания в числе книг «преступного содержания», отобранных при обыске у киевских обвиняемых).
Если бы мне нужно было указать самые замечательные строки в русской литературе, то я, не колеблясь, указал бы две строки из Некрасовского «Рыцаря на час» (обращение поэта к матери, ее памяти):
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви...
Требовалось именно это: уйти в стан погибающих, как это в буквальном смысле и исповедовал Л. М. Коган-Бернштейн по сказанному выше. Требовалось отказаться от личной жизни — для самого себя, требовалось жить исключительно для оплаты своего долга перед народной массой, будучи готовым на всякую жертву, какая потребуется.
И жертву жертвой не считать
И лишь для жертвы жить...
по словам другого поэта П. Ф. Якубовича-Мелыпина, ближайшего предшественника полосы маловерия и сомнений, о которой идет речь.
Участники военной организации все — представители деклассировавшейся интеллигенции. Под их внутренним влечением * Зачеркнутый текст: отнюдь не принадлежащих к типу так называемых «откровенных». — Сост.
471


1880-е годы. Народовольцы в России
к революции нет той прочной базы, которую новые люди в революции — «Сергей Дмитричи» — назвали классовым интересом. Под их внутренней увлеченностью в революцию* не было ничего, кроме моральных побуждений и веры в прирожденную, естественную революционность народной массы. А когда эта вера под влиянием удручающей действительности дрогнула, единственной движущей причиной оказались: сначала — чувство долга, а затем «стыд» от самой мысли не участвовать в революции.
У Шелгунова положение было еще сложнее. Он происходил из семьи, насквозь пропитанной революцией. Отец в свое время был предан военному суду за государственное преступление, и от смертного приговора, как мне рассказывал Шелгунов, его спас только либерализм военных людей 60-х годов и резюме председателя суда, который употребил фразу: «Помните, что, если вы признаете подсудимого виновным, то ему угрожает смертная казнь». Дядя по матери был первомартовец Юрий Богданович — «Кобозев». Другой дядя — Николай Богданович, пропагандист, умерший в тюрьме. Тетка — М. П. Богданович, урожденная Михаэлис, та самая девушка, что бросила букет к ногам Чернышевского на эшафот, впоследствии пропагандистка-народница, работавшая вместе с Александром Михайловым и Соловьевым, выполнившим покушение 2 апреля 1879 г. на Александра II. Семейные традиции, чувство долга властно требовали жертвы, и в то же время, под влиянием пережитых революционных неудач, то, что требовалось, оказывалось невозможно исполнить, по крайней мере без душевного надрыва. И этот надрыв налицо.
Положение метко определил один из привлеченных к делу социал-демократов** путем аналогии с кризисами религиозного характера. «Бывает с людьми, у которых пошатнулась вера в Бога и его учение: отказаться совсем — страшно, верится трудно, и тогда обрядностью хотят вознаградить утерянное» (протокол № 261). В данном деле имеет место именно такая революционная «обрядность»; все внешние признаки революционной деятельности налицо, но веры, одушевляющей эту * Зачеркнутый текст: только сила подвига, никакого собственного классового интереса не было. — Сост.
** Зачеркнуто: В. Данилов. — Сост.
472


Раздел VI, № 57
деятельность, давно уже нет. Люди шли в революционную работу, надеясь, что самая работа принесет освеженную веру. Но этого не случилось. Ясно, что при таких условиях положение не могло быть устойчивым. Так и случилось с военно-революционной организацией: она была подточена внутренно прежде, чем ликвидирована жандармской силой.
II.
Обнаружение военной организации, по-видимому, произвело впечатление на Александра III и правительство. Полковник Новицкий, начальник киевского губернского жандармского управления, раскрывший военную организацию, получил чин генерал-майора. С показаниями участников военной организации знакомился в подробностях лично сам Александр III по копиям показаний, заверенным директором департамента полиции, известным впоследствии П. Н. Дурново. «Еженедельные записки» Департамента полиции с показаниями юнкеров и офицеров, доложенные Александру III в январе и феврале 1887 г., носят признаки самого внимательного прочтения. На двух таких показаниях имеются собственноручные пометки, тоже заверенные департаментом полиции, об удовлетворенности ходом дознания. На одном на полях написано: «Это обстоятельство и еще больше выясняет всю организацию»; на другом: «Довольно обстоятельно, но не совсем чистосердечно, мне кажется». Таким образом, Александр III не только знакомился с фактами, обнаруженными дознанием, но и пытался установить степень достоверности показаний военных участников организации, несомненно, наиболее его интересовавших и, вероятно, наиболее его обеспокоивших вследствие многочисленности людей преступного образа мыслей среди военной молодежи, неожиданно обнаруженном.
Нужно думать, что именно поэтому (а может быть, и по другим соображениям) конечный доклад департамента полиции от 14 августа 1887 г., представленный на «высочайшее воззрение» по соглашению с министерством юстиции о дальнейшем направлении произведенного дознания, носит отпечаток тенденции. При чтении обстоятельств, изложенных в докладе, нельзя не видеть тенденции и намерения затушевать и скрыть от самодержца действительный характер того, что получило наименование дела о военной организации, которое мне пришлось прочесть впервые через 40 лет. По общему порядку я был 473


1880-е годы. Народовольцы в России
арестован в порядке усиленной охраны, «впредь до выяснения причин ареста». Мне задавались вопросы, и в свое время я был уверен, что они задавались мне в качестве обвиняемого. Только теперь, через 40 лет я узнал из документов дознания, что привлечение меня в качестве обвиняемого состоялось не ранее марта 1887 г., тогда как арестован я был 17-18 декабря 1886 г. по указанию офицера, которого я лично никогда не знал. За истекшие два месяца жандармы успели установить достаточно подробно наличие в войсках революционной военной организации. Но результат этого был неожиданный, как мне приходится только через 40 лет убедиться. Вместо военной организации налицо оказалась гражданская организация, безуспешно пытавшаяся внести революционный соблазн в военную среду, и только. Правда, эта точка зрения на военную организацию была мне знакома еще в 1892 г., когда я, по возвращении из ссылки, был на приеме у тогдашнего директора департамента полиции П. Н. Дурново и выслушал от него гневную реплику: «Во всем виноваты вы» (множественное число), причем под этим «вы» разумелись привлеченные по делу люди гражданского состояния — студенты, инженеры и пр., чем и был мотивирован отказ мне в продолжении остановки в Петербурге для свидания с родными. Не знаю, видел ли Дурново то несомненное удивление, с которым я выслушал его гневную реплику, но тогдашнее удивление мое я хорошо помню. Теперь, при чтении его собственного доклада царю, я уже не удивляюсь. Это была, очевидно, старая привычка отворачиваться от неприятного факта, чтобы можно было сохранить уверенность, что все обстоит благополучно, или по крайней мере иметь возможность доложить в таком успокоительном тоне всероссийскому самодержцу.
Факт был налицо. Десятки офицерской молодежи оказались заражены революционным настроением, родившимся у них совершенно самостоятельно и именно поэтому заставлявшим искать помощи-совета у гражданской молодежи, более начитанной и более грамотной политически, чем они. По окончании военно-учебных заведений они пошли в строй — одни для того, чтобы вести пропаганду среди командного состава и тем помешать военной расправе с рабочими массами, когда до этого дойдет дело, другие для того, чтобы организовать революционный захват власти военными силами.
474


Раздел VI, № 57
Что это движение не было искусственно вызвано «посторонними лицами» путем воздействия извне, ясно из данных самого заключительного доклада департамента полиции. Но это уже не зависит от воли составителя доклада. С его стороны сделано все, что возможно, чтобы затушевать самостоятельность революционного брожения среди военной молодежи. Обращает внимание, что в докладе не упоминаются совершенно показания военных участников и тех, которые были преданы военному суду. Все дело освещается так, как будто их роль была подчиненная, совершенно второстепенная и даже третьестепенная. О них говорится только в меру безусловной необходимости по законам логики. И, наоборот, усиленно подчеркивается всякое участие в деле со стороны гражданских элементов.
Отчасти этому содействовали показания, данные гражданскими участниками. Для характеристики сошлюсь на свое собственное показание.
После того как дознанием, произведенным С[анкт]-П[етер- бургским] губернским жандармским управлением, была в точности установлена моя роль в возникших сношениях между С[анкт]-П[етербургом] и Киевом, я не счел необходимым дальше отрицать своего участия. Поэтому о книгах, которые были найдены у подпоручика Аксентовича в Киеве, я дал показание, что они были привезены мной, вопреки показаниям Аксентовича, заявившего, очевидно, по ошибке, что они были получены им от подпоручика Мауера. Равным образом я не отрицал больше, что имел поручение войти в переговоры с Аксентови- чем и что это поручение исполнил (все это было уже прочно установлено).
Но отношение к этому со стороны Аксентовича было охарактеризовано как нерешительное и неопределенное. И если сопоставить с этим указание, что моя «командировка» со стороны с[анкт]-п[етербургской] организации была вызвана опасением, что к Аксентовичу обратятся представители другой организации, то логический вывод отсюда тот, что Аксентович был уловляем с двух сторон и к этому уловлению относился пассивно и нерешительно.
В действительности было иначе. Аксентович не реагировал определенно на предложение с[анкт]-п[етербургской] организации, переданное мной, но не потому, что у него еще не сложилось определенного отношения. Наоборот, у него уже ранее 475


1880-е годы. Народовольцы в России
сложилось вполне определенное отношение к союзу с гражданскими организациями. При беседах с ним передо мной вполне отчетливо обрисовался тип военного заговорщика, которому никакие штатские люди не нужды. Он полагал, что революцию возможно осуществить одними военными силами и именно поэтому отнесся пассивно к предложению с[анкт]-п[етербург- ской] организации.
Если для с[анкт]-п[етербургской] группы связаться с рабочим классом представлялось существенным, то для Аксенто- вича эта связь не имела никакой цены. У него была своя идеология, основанная на своеобразных экономических соображениях. Вместо рабочего класса он опирался на военное сословие, на его экономические интересы. Он был убежден, что привлечение офицерства на сторону революции возможно, опираясь на тяжелые материальные условия офицерства. Он полагал, что если внушить офицерству, военному сословию, уверенность, что от революции его материальное положение выиграет, то оно перейдет на сторону революции. Помню, что я выразил сомнение в надежности революционных планов Аксентовича, но он возразил весьма решительно: «Вы этой (военной) среды не знаете, а я в ней живу».
Именно по этой причине он и отнесся пассивно к предложению с[анкт]-п[етербургской] группы, стоявшей на почве единения с гражданскими элементами, в частности, с рабочими.
Так или иначе, но сделать гражданские элементы первоисточником всего брожения составляло задачу департамента полиции.
По-видимому, смысл этой тенденциозной обработки фактов, раскрытых дознанием, заключался в том, чтобы создать определенное впечатление активности со стороны гражданской инициативы и пассивности со стороны военных и затем решением в административном порядке, удостоенным высочайшего утверждения, оперировать уже как бесспорным доказательством при рассмотрении выделенного особо дела о военных участниках организации.
Так оно и было. Следственное производство военного суда оперировало материалами дознания, освещенными в том смысле, что военная организация дело рук людей гражданских. Военная же среда сама по себе надежно-спокойная среда, от которой никаких сюрпризов и опасностей ожидать невозможно.
476


Раздел VI, №57
Таков был успокоительный] вывод из дела о военной организации. «Военные только книжки читали», — как резюмировал впечатления тогдашний начальник департамента полиции 3. Ерофеев, отражая взгляды официальных верхов.
Это, как я уже говорил, было искажением действительности. Революционные настроения выросли в военно-учебных заведениях совершенно независимо. Да и не было того контраста между личным составом учащихся в военно-учебных заведениях и учащимися в гражданских учебных заведениях, какой был впоследствии. Участники дела были питомцами еще милютинских военных гимназий, а не кадетских корпусов, как впоследствии. А значительное число были выходцы из чисто гражданской среды, прошедшие через средние учебные заведения. При таких условиях едва ли было, конечно, нужно допускать гипотезу о зловредном соблазне, внесенном в среду военную со стороны людей, к ней непричастных.
Этим влияниям открыт был доступ в среду военно-учебных заведений тем, что туда принимались люди чисто гражданского воспитания, впитавшие уже в себя дух тогдашнего общества. Другим источником было преподавание, поставленное на ту же примерно ступень, что в гражданских учебных заведениях (в милютинских военных гимназиях). Эти обстоятельства учла власть. Отрицая самостоятельность революционного брожения в военно-учебных заведениях, как это видно и по результатам дознания, результаты которого были поднесены на высочайшее утверждение, власть все-таки сделала надлежащие выводы из факта проникновения революционной заразы в военно-учебную среду. Милютинские военные гимназии уже раньше были преобразованы в кадетские корпуса с пониженным уровнем общего образования. То же было сделано теперь с Морским училищем, из которого вышли главные участники военной организации. Оно было преобразовано в «Морской кадетский корпус». И эти меры помогли. Уровень образования понизился, и другого дела о военной организации, подобно данному, больше не возникало. Офицерской среде был привит революционный иммунитет. Но за этот революционный иммунитет пришлось дорого поплатиться в чисто военном отношении. Не может быть сомнения, что этой умышленной деградации офицерского состава в отношении общего развития и просвещения Россия в значительной степени обязана невежественностью
477


1880-е годы. Народовольцы в России
позднейших поколений в военной среде, невежественностью офицеров и еще больше генералов, сказавшейся на проигранных войнах 1904-05 гг. и 1914-16 гг.
Но, выкорчевывая излишнее умственное развитие в военноучебной среде, власть высоко расценила умственный уровень офицеров, привлеченных по делу военной организации. Об этом я знаю со слов Л. П. Шелгуновой, матери Н. Н. Шелгунова, с которой я виделся после возвращения из ссылки. Шелгунов и другие офицеры решением военного суда были приговорены в каторжные работы на разные сроки и к ссылке на поселение, но были помилованы и вместо ссылки в каторжные работы и на поселение, были разжалованы (кроме одного) и разосланы в войска на окраины в качестве рядовых и матросов на разные сроки до 6 лет включительно. И тогдашний военный министр, известный впоследствии Ванновский, очень ободрял разжалованных, обещая им всем впоследствии карьеру офицеров генерального штаба. Как только окончится срок разжалования, «милости просим в Академию» (генерального штаба), сказал он, по словам Л. П. Шелгуновой. Впоследствии самый срок разжалования был сокращен, и когда восстановленные в офицерских чинах бывшие члены военной организации пожелали (напр., Шелгунов) выйти в отставку и поступить в высшие технические учебные заведения гражданского ведомства, Ванновский, по словам той же Л. П. Шелгуновой, убеждал этого не делать; он пугал перспективой состояния под надзором со стороны департамента полиции, заявляя, что в войсках ничего подобного в отношении бывших участников военной организации им, Ванновским, допущено не будет. Но Шелгунов, о котором, в частности, шла речь, настоял на своем, вышел в отставку, поступил в Горный институт (в С[анкт]-П[етербурге]), окончил его и сделался выдающимся специалистом. Нужно, однако, сказать, что департамент полиции тоже, со своей стороны, не учинял никаких препятствий Шелгунову. (Но Мауэру, когда он пожелал выйти в отставку, поступить в с[анкт]-петербург- ские высшие учебные заведения разрешено не было; он поступил в Рижский политехнический институт). [О] других участниках] мне известно, что Черневский, Мауэр и Бобровский тоже все трое ушли из военной среды и тоже в область техники. Из числа известных мне только Доливо-Добровольский тоже в конце концов ушел, сменив профессию моряка на профессию дипломата. Таким образом, из всех (мне известных) участников 478


Раздел VI, № 58
только Хлодовский остался верен военному призванию и создал себе репутацию, как мне говорили, специалиста книгой: «Тактика эскадренного боя» (цитирую по памяти) и погиб во время японской войны на известном «Рюрике», где он был старшим офицером.
Вот то, что вспало в моей памяти при чтении документов дознания. В этих документах целая глава из социальной психологии нашего прошлого.
А. 	М. Редько
РГБ НИОР, Ф. 681, Картон 6, Д, 25, Автограф,
№ 58
1925-1926 гг,
В. 	Г. Богораз-Тан1 Из автобиографии*
<...> Юридический факультет был очень многолюдный и к социализму мало склонный. Там преобладали либералы и просто юридические обыватели. Было немало белоподкладочников- монархистов. Из профессоров выделялись Сергеевич и Градов- ский. Сергеевича студенты не любили.
В связи с 1 марта разыгралось в университете обычное студенческое дело, и был над студентами суд. И председателем суда был Василий Сергеевич.2 Суд иных исключил, а большую часть ввергнул в узилище, в карцер, кого на 7 дней, а кого и на две недели.3 В отместку студенты сочинили:
Как задумал наш Василий
Без особенных усилий
Получить звезду на грудь, Но избрал неверный путь.
Однако на экономическом я все-таки успел перейти на II курс. Экзамены дались мне легко. После не особенно большой подго* Опущено начало воспоминаний, повествующее о детских и гимназических годах автора, проведенных в Таганроге, С 1880 г. В. Г. Бого- раз-Тан — студент Петербургского университета, — Сост,
479


1880-е годы. Народовольцы в России
товки я катал наизусть целыми страницами. Градовский сначала к такому феномену отнесся подозрительно. Ему показалось — зубрежка. Но потом, убедившись, что это не совсем так и что я говорю не без смысла, Градовский растаял, поставил мне пятерку и ласково назвал меня Натаном мудрым. В то время я был не крещенным и звался Натан по отцу Менделевич.
В вышеупомянутый карцер по первомартовскому делу я тоже угодил совместно с другими. К тому времени я успел постепенно увязнуть в политике. Участвовал в студенческом кружке по изучению Маркса. Мы взяли I том «Капитала» и стали сочинять рефераты глава за главой. Сначала поужинаем, а потом до полуночи читаем. Были мы, правда, народники, но Маркса изучили назубок, до сих пор не забывается, почти через полвека.
Бывал я и в других кружках более решительного свойства. Встречался с Коганом-Бернштейном, видел и слышал Желябова. Сестра моя и летами, и стажем была, разумеется, старше меня. Она вела особую дружбу с Гесей Гельфман и, кажется, бывала у ней на конспиративной квартире.4
Что касается Желябова, то энергия его была неутомима. С одной стороны, он держал в руках все нити подготовлявшегося цареубийства. С другой стороны, в то время с Волги приехали в Петербург народники-одиночки, уцелевшие в деревне. Они занимались пропагандой, старались врасти корнями в деревенскую жизнь и всецело отрицали террор. «Тарас» — кличка Желябова — вел с ними упорные дебаты, всегда победоносно. Он был прекрасный оратор, темпераментный и твердый.
8 февраля, в праздник университетской годовщины, разыгралось вступление в трагедию 1 марта. Его разыграли студенты.
То было время так называемой «диктатуры сердца», когда министерское место по внутренним делам получил Лорис-Меликов, этот первоначальный набросок грядущего Витте. В то время российское самодержавие, напуганное бомбами, впервые обещало, вернее, посулило обещать российскому обывателю какую-то гомеопатическую дозу гражданственных свобод. Часть этой дозы, какой-то совсем минимальный порошок, был предназначен студентам. Умиротворять студентов должен был новый министр Сабуров, того же благожелательного направления. Потому надлежало показать, что студенты не приемлют начальственной гомеопатии и склонны продолжать ответное 480


Раздел VI, № 58
лечение российского самодержавия железом и огнем, а точнее, динамитными бомбами. Для этого и была устроена демонстрация в университете.
Застрельщиками должны были выступить двое студентов, — Лев Коган-Бернштейн и Папий Подбельский. Оба они были партийные. Мы же, большинство тогдашних радикальных студентов, в партию не вступали, отчасти и потому, что сами себя еще не считали достойными. Все-таки различие партийных и беспартийных существовало и тогда. Тем не менее в назначенный час мы собрались на хорах университетского зала, довольно плотной группой окружая Когана-Бернштейна для того, чтобы в решительную минуту помешать его аресту. Подбельский же был в зале, внизу.
Когда бесконечный доклад ректора Бекетова стал подходить к концу, Коган-Бернштейн наклонился вперед над балюстрадой и стал говорить энергическую речь на тему о том, что «мы вам совсем не верим». Голос у него был зычный. Глаза его разгорелись от возбуждения и рыжеватые волосы слиплись. Я помню это еще и теперь, ибо в то время я стоял от Бернштейна четвертым или пятым и видел все ясно. Вслед за призывом Когана-Бернштейна посыпались сверху прокламации, как белые птицы. Но внизу никто не пошевелился — уж очень они все растерялись, особенно Сабуров, на кресле в первом ряду, сидел как припаянный. Тогда выступил вперед Подбельский, направился к Сабурову мерным и спокойным шагом и, подойдя к Сабурову вплотную, несколько сзади наискось сильно ударил его ладонью по щеке. Ударить спереди было неудобно из-за расположения кресел. После того сразу начался шум и свалка. Подбельский ушел благополучно, но группа белоподкладочников-студентов монархистского направления, вместе с казенными педелями, бросилась по лестнице вверх, за тем, чтобы захватить Бернштейна. Мы встретили их лицом к лицу и дали им достойный отпор, и даже оттеснили их вниз по той же самой лестнице. Коган-Бернштейн тоже ушел благополучно.
Оба они, разумеется, были арестованы через несколько дней, кажется, даже еще до 1 марта, впрочем, точно не помню.5 Желябов, говорили, посадил Бернштейна в карантин и не позволял ему выходить на улицу. Но природа у Когана-Бернштейна была подвижная, живая. После ареста и соответственной порции крепости в виде предварительного заключения, Коган- 481


1880-е годы. Народовольцы в России
Бернштейн и Подбельский были сосланы в Сибирь административно. Коган-Бернштейн, кажется, на 5 лет, а Подбельский на 10. Отбыв срок, Коган-Бернштейн вернулся в Россию, получил разрешение поступить в Дерптский университет для окончания курса. То были уже не первые, а последние дни «Народной воли». Коган-Бернштейн, после некоторого колебания, вступил в организацию. Было это осенью 1885 г. С ним вели переговоры Сергей Иванов и Борис Оржих. Из сопоставления дат видно, что Коган-Бернштейн пяти летнего срока в Сибири не досидел. Сокращение срока произошло вследствие отбывания воинской повинности. Ссыльный студент, отбывавший повинность и потом возвращенный в «первобытное состояние», тем самым возвращал свое право свободного передвижения по России.
Но и в этот второй раз революционная карьера Когана-Бернштейна оборвалась так же внезапно. Сергея Иванова арестовали в январе, а Оржиха в феврале, а потом по совокупности забрали и Когана-Бернштейна. Я все же успел побывать у него в Дерпте ранее его ареста. Наши революционные дела в то время рассыпались за неимением руководителей. Руководимых было достаточно, а руководителей не было. Я предложил Когану-Бернштейну стать нелегальным. Он опять поколебался, не долго, но мучительно, потом отказался — быть нелегальным в то время было тяжело и жутко, и эта апокалиптическая карьера перестала соблазнять даже самых преданных.
На этот раз Когана-Бернштейна сослали в Якутию уже не на 5, а на 10 лет.6 И там он встретился с Подбельским. Было это в 1889 г., в день вооруженного сопротивления политических ссыльных, не желавших отправиться в Колымски Коган-Бернштейн был внутри забаррикадированного дома, а Подбельский на крыльце. Он, разумеется, к отсылке в Колымск не предназначался, но прибежал, снедаемый беспокойством за участь товарищей. Он был убит первым солдатским залпом. А Коган- Бернштейн был тяжело ранен и потерял употребление ног. Всего было убито шестеро: Подбельский, Ноткин, Шур, Пик, Евгений Гуревич, Муханов. Трое были приговорены к повешению, в том числе и Коган-Бернштейн. В назначенный час его вынесли на кровати под виселицу и вздернули вверх. Так они оба соединились с Подбельским в посмертном успокоении.7
482


Раздел VI, № 58
Впрочем, в то время, весною 1881 г., никто из нас не думал о Якутске и не предвидел дальнейших перспектив. Надвигались большие события. Грянуло 1 марта. В 4 часа один из товарищей, студентов нашей маленькой коммуны, прибежал, как угорелый, и принес бюллетень, в котором было напечатано, что император Александр II «в бозе почил». Сестра не ночевала дома. В то время она проводила у Усовых все свое время. Месяц прошел в самых преувеличенных слухах. Говорили, например, будто революционеры провели под Невский подземные ходы и собираются взрывать на воздух весь Петербург. Настроение буржуазии и даже передовой интеллигенции было революционерам не особенно сочувственное. Общее мнение было такое: «Что, вот начальство что-то пообещало, а „они“, то есть революционеры, помешали». Лорис-Меликов в то время еще формально оставался диктатором. Только градоначальники петербургские менялись катастрофически. Сначала Баранов, при котором Городская дума всеподданнейше предложила организовать особую Комиссию для уличного охранения дворцов, царей и т. п.; между прочим, члены комиссии должны были в показанное время собственно постоянно стоять на перекрестках улиц. По этому поводу в сатирическом журнале проскочила карикатура, кажется, рисунок Николадзе: нарисована думская комиссия, то есть собственно 12 человеческих морд без уточнения сходства, чтобы цензура не догадалась, и 13-й председатель комиссии — Христос и 12 апостолов, а вместе их чертова дюжина:
А внизу подпись: «Это твое стадо баранов?» Это, действительно, было баранье стадо градоначальника Баранова.
А потом градоначальника Баранова сменили на Козлова, которого назвали уже оберполицмейстером. По этому поводу в Петербурге ходила эпиграмма:
Сколько не меняй Баранов на козлов Придет беда, — Выйдет ерунда.
Кажется, и эта эпиграмма проскочила в печать.
Между прочим, и в университете профессора, и самые видные, нимало не сочувствовали революционерам и еще менее того революционным студентам. После выступления Когана- 483


1880-е годы. Народовольцы в России
Бернштейна, знаменитый Менделеев вдруг ни к селу, ни к городу стал говорить, что этот Коган нам не кохан, то есть не любим. Остроумие вышло дешевое. Студенты, впрочем, его не ошикали из уважения к химии. У политэконома Вредена вышло покруче. Слушатели были радикальнее. При первом недоброжелательном намеке на события студенты подняли шум, и лекция прервалась. О Сергеевиче я говорил раньше.
Казнь первомартовцев была публичная, на Семеновском плацу. Сестра встретила ужасную процессию случайно и последовала за ней на Семеновский плац почти против воли, увлекаемая непреодолимым и роковым любопытством, смешанным с ужасом. Вешали высоко на помосте, и она видела каждую подробность, даже и то, как оборвался Михайлов. Она прибежала домой вне себя, кричала, проклинала. Удивляюсь, как ее не арестовали на улице. Несколько человек, впрочем, действительно, арестовали на плацу за такие истерические вопли. А на другой день писатель Аверкиев напечатал в «Новом времени» прехладнокровную статью об этих самых виселицах. Приведу содержание наиболее яркой выдержки из этой статьи: «Впереди меня, — рассказывает Аверкиев, — стоял какой-то лавочник и, глядя на повешенных, он стал приговаривать: „А ну-ка, подропай, подропай. Будешь знать, как царей убивать". Я сам, — прибавляет Аверкиев, — конечно, не мыслил столь упрощенно, но чувства мои были весьма недалеки от моего переднего соседа».
Общее настроение публики было, однако, не такое. Это видно из того, что после этой казни правительство решило прекратить назидательное зрелище публичных виселиц. И только во время недавней гражданской войны общественные вешалки снова расставлены были по разным городам, скорее, в виде призраков воскресли, явились и сгибли.
На студенческую молодежь того времени публичная казнь произвела потрясающее впечатление. Были случаи галлюцинации и даже сумасшествий. С другой стороны, возникли упорные прилипчивые слухи о том, что первомартовцы живы. Между прочим, одна из знакомых курсисток как-то недели через две после казни прибежала к нам с улицы и вне себя стала кричать, что только что на Невском видела Желябова. Он даже будто бы заговорил с ней. Мы стали разубеждать ее, и в результате наших слов она забилась в истерике.
484


Раздел VI, № 58
С 1 марта начинается, как известно, падение «Народной воли». Волна немного постояла и пошла на убыль. В связи с этим среди радикальной молодежи были два настроения. У старших слоев начало разочарования и, смотря по темпераменту, — озлобленность или жажда мести, или, напротив, желание отойти в сторону, в личную жизнь.
А в младших слоях, напротив того, восхищение и полная готовность отдать себя во власть таинственного и неуловимого Исполнительного комитета. В то время все мы, уязвленные революцией, обрекли себя «на смену». На учение, на университет мы смотрели, как на подготовку. Но не затем, чтобы жить и работать, а затем, чтобы идти и погибнуть. Многие из нас занимались, читали, сдавали экзамены, но было сознание, что все это так себе, временное — настоящее будет потом.
Я лично продержался в университете еще два года. Уж очень я был мал и молод. И только осенью 1882 года был арестован, скорее, по студенческим делам и выслан из Петербурга на год по собственному выбору в родной Таганрог.
С этой высылки и начинается мое политическое бытие. Беспорядки, между прочим, отличались значительной стихийностью и силой. На сходку в шинельной пришло народу больше, чем мы ожидали. Мы вышибли вон педелей, досталось заодно и одному суб-инспектору, Сычеву. Был он человек безобидный и студентов не трогал. Педеля же нам надоели своим постоянным шпионством. Все это тянулось до позднего вечера. Нервы у всех были напряжены. Помню, после чьей-то бурной речи внезапно раздались крики. Один из слушателей упал в припадке. Это оказалась не истерика, а падучая. Он стиснул судорожно руки, и из его закатившихся глаз брызнула кровь. Мы хотели его вынести на двор, но в это время нас оцепили солдаты и после некоторых пререканий увели в манеж, а из Манежа по участкам.
В участках мы просидели около недели. Начальство обнаружило галантность и приготовило для нас какие-то экстренные комнаты. Там, где меня посадили — даже частную квартиру бывшего смотрителя. Кровати и матрасы были новые, и сносные обеды. <...>*
* Опущено*, высылка в Таганрог, жизнь в Таганроге, пропаганда в местном гимназическом кружке и среди рабочих металлического завода, описание 11-месячного заключения в таганрогской тюрьме. — Сост.
485


1880-е годы. Народовольцы в России
Выпустили меня весною, как помню, в мае.* В сущности, и арест мой был только маленькая присказка, а сказка была впереди.
В это же самое время с моей старшей сестрой Пашей произошла настоящая трагедия. Она только что окончила Бестужевские курсы и решила, как тогда говорилось, отдать себя революции. Наше поколение в то время рассматривало свою будущую политическую карьеру вроде того, как прыгнуть с обрыва в воду, или как в одном из старческих набросков Тургенева «Senilia» — вступить за занавес:
«И голос спросил: — Готова ли ты на преступление?
Девушка понурила голову. — Готова.
Занавес открылся
Взойди».
Бот так и сестра моя взошла вслед за многими.
Провалилась народовольческая типография по очередному предательству Дегаева. Нужно было устроить другую. Исполнительный комитет, т. е. в сущности последние остатки центрального кружка «Народной воли», предложил молодым народовольцам, только что окончившим курс — Михаилу Петровичу Шебалину и Прасковье Максимилиановне Богораз, то есть моей сестре, устроить типографию. Для этого они должны были устроить фиктивный брак, обвенчаться без всякой любви, выдать себя за молодоженов, нанять квартиру, завести хозяйство, а в задней комнате поставить маленький ручной станок, на котором неуловимый Комитет тискал свои прокламации, столь грозные для всякого начальства.
Подпольный станок в типографии. Должно быть, еще у Гутенберга и у доктора Фауста, изобретателей печати, был все-таки станок лучше и приличнее нашего. А между тем всем нам приходилось постоянно возиться с этой неуклюжей механикой. Подлинно хитрая механика — мраморный столик, доска для растирания краски, валик, железная рама, свинцовый набор. Три персонажа: батырщик, накладчик и откатчик. Батырщик накатывает краску, накладчик накладывает лист, а откатчик печатает. Сколько ночей приходилось мне работать за этой неуклюжей работой. Днем, бывало, бегаешь по городу, занимаешься «делами», конспирацией, а ночью за машину. Я, впрочем, * Судя по опущенному тексту, это было в мае 1884 г. — Сост.
486


Раздел VI, № 58
так приловчился, что мог дремать себе стоя, с валиком в руках, над батырною черной работой. Только вымажешься к утру, как черт. Уж подлинно черная работа.
И не только дремал, а прямо-таки спал, храпел под такт перекатов тяжелого верхнего вала.
А один раз мне, должно быть, померещилось что-то, и я вместо набора пробатырил валиком по лицу соседа по работе. Разговор вышел не громкий, но очень шипучий. Громко говорить конспирация не позволяла. Оставалось шипеть по-гусиному.
Так вот, сестра моя сочеталась с молодым Шебалиным. Сводил их все тот же Дегаев и он же потом их своевременно выдал, как будет описано ниже.
Для этого фиктивного брака сестре все же пришлось принять православие. Кстати сказать, с ее легкой руки мы, младшие, один за другим приняли такую же мокрую ванну: старшие для целей революции, а младшие также и для возможности учиться. Крестные отцы попадались различные, оттого и отчества вышли различные. Родного отца нашего звали Мендель, а деда Мордхе, поэтому, ясно, по-русски отец наш писался Максимилиан Маркович. Мы, стало быть, были все оптом Максимилиановичи, вроде герцогов Лейхтенбергских. Апосле крещения вышло враздробь. Сестра из Максимилиановны стала Максимовна, а я стал Владимир Германович, второй брат, который теперь эмигрантом в Париже (старым эмигрантом, совсем не таким как новые — в 1922 году его высылали из Парижа, как «bolchevisant»), он после крещения назвался Сергей Максимович, третий брат, который теперь в Ростовском университете профессором хирургии, назвался уже Николаем Алексеевичем, 4-й брат назвался Александр Алексеевич. Он был тоже врач и умер в молодых летах в татарской деревне на эпидемии тифа. Были еще две другие сестры — одна назвалась Антонина Алексеевна, а другая Ольга Алексеевна. Младшие члены семьи приняли меры, чтобы иметь единое отчество. А то выходит не особенно удобное: приедешь в гости к кому-нибудь из братьев, а прислуга и соседи осведомляются: «Что вы, родные братья или сводные?»
Длилось это своеобразное крещение Богорадовской Руси лет 20.
Сестра моя, как я уже указывал, нежно любила отца. И из самой глубины своей революционной пучины она написала ему
487


1880-е годы. Народовольцы в России письмо, стараясь пролить смягчающий бальзам на его религиозную рану. Несколько слов написала и мне, чтоб я его утешил. Я, впрочем, утешать не особенно умел. К тому же, у меня завелась и собственная конспирация, и мне было не до этих семейных счетов.
Отец, впрочем, не очень огорчился. Был он для этого слишком большой скептик, жизнерадостный жуир, вместе — делец и птица перелетная. Я написал по этому поводу несколько слов сестре. А она мне ответила просто: «Ты еще маленький и глупый» . Нас в Петербурге соединяла нежная дружба. Но я, видите ли, не понял за 2000 верст расстояния, что этот ее брак с неведомым Шебалиным есть тоже конспирация.
Впрочем, в то время, действительно, я был и маленький, и глупый. Да, кажется, и теперь не очень поумнел, хотя мне и за 60.
Тогда же вдобавок меня в скором времени арестовали.
Завели мои молодожены, названный зять и сестрица, типографию и скоро, разумеется, стали из фиктивных настоящими. Это был единственный цветок, который мимоходом подарила им проклятая, видимо, история. В то время она народовольцев не баловала нисколько.
Но даже партийною кличкой четы Шебалиных стало «супруги-неразлучники». Так нежно они полюбили друг друга.
После того через два года я видел такую же брачно-фиктивную пару уже в Таганроге — Акима Сегеду и Надежду Малак- сиановну. Их сосватал мой товарищ Оржих тоже для тайной типографии. Вот в этой типографии я и храпел себе, стоя за ночною работой с батырником в руках.8 Эта вторая чета тоже пошла по дороге от фиктивного к настоящему. И это великое чудо, наивысшее чудо в природе расцветало у нас на глазах — стыдливая суровая любовь молодых народовольцев у входа в тюремные двери. Этой любви судьба не дала расцвести. Жандармы ее оборвали.
Итак, типография молодоженов Шебалиных печатала «литературу» и сдавала Дегаеву. А он половину пускал в оборот, а другую сдавал в «департамент», между делом он сдавал в «департамент» и товарищей — мелкую и крупную рыбу. Очередь дошла и до супругов. Но Дегаев по-своему любил Шебалиных. Он насказал им, что адрес их известен полиции, и убедил,оставить Петербург и перейти на нелегальное положение.
488


Раздел VI, № 58
Провокаторы вообще не боятся наиболее смелой игры. Сам выдал и сам же предупредил: вас выдали.
Шебалины послушались Дегаева. Он же их и вывез из Петербурга в Киев и перевел на нелегальное положение. В Киеве они завели другую типографию, уже по фальшивым паспортам. И опять заработала двойная машина, провокаторски-ре- волюционная.
Еще через полгода новая очередь ареста дошла до «супругов». Дегаев и на этот раз жалел их и все уговаривал уехать за границу. Денег предлагал и паспорта. Но они не пожелали. И тогда — делать нечего — Дегаев пустил их в расход.
В должное время был «Киевский процесс». Шебалины, Караулов, Шулепникова, Назаров-Васильев, других я не помню, всего было, кажется, 16. Судили их, по тогдашнему времени, мягко. Председателем суда был генерал Козьмин, когда-то причастный к петрашевцам. И приговор вышел по тому времени неслыханный: троих оправдали, двоих осудили на «житье», то есть на ссылку в Сибирь с лишением некоторых прав, сестру осудили на поселение в Сибирь с лишением всех прав. Караулова на 4 года каторги, М. П. Шебалина на 10 лет каторги.9
После того их всех переслали в московские Бутырки для следования дальше по Владимирке в Сибирь.
Департамент, узнав о приговоре, ужасно рассердился. Как! Только каторга! Только 4 года! Ни одной смертной казни! Козьмину закатили такой нагоняй, что бедный судья расшибся параличем. А объектам суда департамент приготовил сюрприз.
В московской Бутырке нравы были тоже относительно мягкие. Супруги встречались аккуратно. Сестра забеременела в Киеве, а в Москве родила сына.
В загробном своем положении, по ту сторону жизни она мечтала о жизни, собиралась проситься на каторжную Кару вместе с Михаилом, поселиться на вольной квартире, встречаться, видеться. А там Михаила выпустят в «вольную команду» до полного каторжного срока, и наладится жизнь. Серая жизнь, как серое сукно арестантского халата, составлявшего в то время единственное небо казенной России.
Сестра написала письмо из тюрьмы и мне, и отцу. Но письмо мое мне не доставили из дому, чтобы меня не беспокоить. Они суеверно боялись, что злой приговор прилипчив, как зараза, и может передаться в письме.
489


1880-е годы. Народовольцы в России
После того подоспел и сюрприз департамента. В Бутырки пришла телеграмма: всех киевских каторжан, даже Караулова с его 4-х летним приговором, экстренно переслать в Шлиссельбург.
Тогда о Шлиссельбурге не знали почти ничего. Ходили зловещие слухи, что это могила. Кроме того, в Шлиссельбурге не было вольных команд и надо было высиживать полный срок.
Шебалину даже не дали попрощаться с женою и сыном. Утром Паша пошла на обычное свидание и узнала, что Мишу увезли в Шлиссельбург. Она воротилась к себе в постылую камеру, и тут же у ней прикинулась горячка (умер ребенок, а через некоторое время ушла и она).
В своей собственной камере в далеком Таганроге я получил каким-то окружным путем все через того же тюремного стража, любившего «полетику», последнее предсмертное письмо сестры моей Паши. Было оно полубезумное и все состояло из воплей. Теперь, через 42 года я еще помню довольно отчетливо короткую фразу. Она повторялась раза три, как общий лейтмотив: «Мишу убили, и мальчика убили, и меня тоже убили».
В то время я только что вышел из карцера. На одном из обычных обысков во время нашей прогулки надзиратели как-то отыскали тайник и письмо, забрали его, а мне не сказали ничего.
Трагическая смерть Шебалиной вызвала в Москве возмущение среди групп радикальной молодежи. На похоронах Паши собирались устроить демонстрацию. Но жандармы оказались хитрее. Вывезли ночью ее тело и где-то зарыли его в землю. Я после пытался разыскивать эту неизвестную могилу, и так и не нашел ничего.
Шебалин и Караулов проследовали, как сказано, в Шлиссельбург], и в должное время, еще через 4 года, мы встретились с Карауловым в этих самых Бутырках, как было рассказано выше. Он только что отбыл свои 4 года и шел по Владимирке. По дороге в степи он рассказывал нам Шлиссельбургскую повесть звено за звеном, а я ее записывал в тетрадь особо придуманным мною мнемоническим шифром. Тетрадь была крепостная с шнуровкой, с тюремной печатью. А шрифт мнемонический был моего собственного изобретения, который я пустил в ход во время своей нелегальной жизни для того, чтобы 490


Раздел VI, № 58
избавиться от шифра, шифрованные записи основаны на арифметике. И начальство их в конце концов раскрывает. А мнемонические записи имеют в себе психологический подход. Они основаны на ассоциации идей. Причем надо закрутить эту ассоциацию вдвое или втрое. Например, такой адрес: Москва, Плющиха 14.
1) 	Москва — мос — ква. Мос — моська — слон и Моська — рисуй слона; ква — лягушка — лягушка и вол, рисуй вола, можно также написать: слон и вол.
2) 	Плющиха, — плющ — дикий виноград, — пиши град; и = +; ха — смех, пиши слезы.
3) 	14: четыр — четыре, дважды два — сальная свечка — пиши свечка; надцать — на десять — два на десять, два на десять язык — язык без двойки — пиши 1/2 языка.
Итак: слон и вол, слезы градом, свеча 1/2 языка.
Никакой шпион и никакой департамент ничего не разберет. Беда в том, что если и сам дня через два посмотришь, то, пожалуй, ничего не разберешь. Каждый день надо пересматривать и освежать в памяти. Положим, характер и направление моих собственных идейных ассоциаций мне ведом. В конце концов, я записывал этой дьявольской абракадаброй десятки адресов и, ничего, не путался.
Этим же самым сумасшедшим письмом я записывал в тюремную тетрадь мелко-на-мелко в промежутки, между рефератами книг и выписками, шлиссельбургскую скорбную повесть. Оба мы были склонны к таинственности. Я был сверхконспиративен, как только что провалившийся нелегальный. Он был просто напуган.
Записи эти у меня еще целы. Я иногда достаю их из сундука и начинаю расшифровывать. Надо бы пожертвовать их в Музей революции.
О Шебалине Караулов рассказал мне тяжелые подробности. До 1887 г. он не знал ничего о судьбе своей семьи. Начальство ничего не сообщало. Но в начале апреля один из «вторых первомартовцев»10, попавших в Шлиссельбург, стал с ним со- стукиваться по тюремному «коду», сквозь стену. И на жуткий вопрос: «Не слыхали ли чего о П. Шебалиной по Киевскому делу?», ответил: «Шебалина умерла в Бутырках, ребенок тоже».
491


1880-е годы. Народовольцы в России
Пережить это известие, да еще в Шлиссельбургской одиночке, было Шебалину трудно. До сих пор, через 40 лет, я ни разу не решился заговорить с ним на эту тяжелую тему,
Выпустили меня из тюрьмы на условиях довольно снисходительных — зачли 11 месяцев отсидки и на год отдали под надзор — сначала-в Таганроге, а потом передумали и выслали в Ейск, на тот берег Азовского моря.
Ейск был город такой же дешевый и жирный, и буйный, как наш Таганрог. Пожалуй, почище. Тут обитала казачня кубанская, еще пострашней донской. Были и иногородние, то есть переселенцы из северных губерний, тоже настоящая вольница, и всякий южно-русский сброд. Но и здесь уже завелась революционная ячейка. Я сразу попал в дом к братьям Калегае- вым. Было это место весьма оригинальное. Лесная биржа, два собственных дома и немалый капитал. Старик Калегаев был тяжелого склада — новороссийский хищник и старозаветный ханжа. А дети его, Лука и Андрей, чего-то успели нанюхаться. Он выгнал их обоих из дому. Лука пробовал учиться в Петербурге, и там мы свели знакомство. А потом он одумался, вернулся домой, ударил челом старику и целый год работал на бирже вместе как хозяин и рабочий. Старик недавно умер и оставил хозяином Луку. Но Лука воротил и Андрея в родительский дом, и они разделились по совести. Был еще третий брат и пайщик, по имени Григорий, человек благонравный и послушный. В 1884 г., когда я приехал в Ейск, Лука с головою залез в революцию. Он постепенно ликвидировал свое дело, чтоб выделить собственный пай. Вышло бы тысяч 60. Пай этот он намеревался внести в революционную кассу. Тысяч 10 или больше он уже успел передать Герману Лопатину и другим его помощникам.11
Лопатинский центр был тогда в Ростове-на-Дону. Здесь появлялись сам Лопатин, Сергей Иванов, по прозвищу «заика», Семен Бах, Кащинцев, Елько, Добрускина и прочие — все это были нелегальные — так сказать, вольные стрелки прерий. К тому же, у каждого был в кармане револьвер, и при случае они могли разрядить его по какому-нибудь сыщику.
Из легальных в Ростове были: Сергей Пешекеров — из высланных студентов, Мелкой Каялов (оба армяне), Антон Остроумов — полурабочий, железнодорожный служащий.
После — Елько и Остроумов, когда их арестовали, оба выдавали жестоко.
492


Раздел VI, № 58
В доме у Калегаевых был постоянный кавардак. Приезжали из Ростова за деньгами «нелегальные», и с Нового Афона приезжали монахи, тоже за деньгами. Лука снабжал и монахов, чтоб не было тени. «Нелегальные» привозили прокламации, а монахи — монастырские листовки. На задней веранде, за чайным столом усядется Ноев Ковчег — отец Малахия, лысый, в скуфейке, выжига страшная, и звали его сокращенно «мала- фейка», и рядом еврейка Добрускина, по паспорту графиня Габрилович. Не знаю, есть ли такие графини и графы, мне самому приходилось проживать по княжескому паспорту: Хасре- дин Нурбиевич, татарско-аварско-кавказский князец. Паспорт этот ко мне подходил, как к корове седло.
Так вот, Добрускина и отец «Малафейка» заседают рядом, пьют себе чай, оба со сливками — Добрускина с белыми, густыми, а отец Малафейка с бесцветными архиерейскими. Добрускина была хорошенькая, и отец «Малафейка» ухаживал за ней напропалую. Мы дошли до такого нахальства, что всовывали наши прокламации в его монастырские листовки и рассылали их по почте соединенно — в конвертах с монастырской печатью.
Этот случай соглашательства, против которого, вероятно, не стал бы возражать самый твердокаменный б[олыпеви]к.
Оба брата были женаты. Андрей в пику отцу женился на горничной. Впрочем, она была премилая и держалась как барыня. А у Луки была жена в своем роде чудо — Авдотья Васильевна, родом крестьянка, воспитанница доброго и либерального барина, который заодно сделал ее своей полюбовницей. Потом она бросила барина и уехала учиться в Петербург. А на лето ездила домой и, злоупотребляя своим крестьянским званием, вела пропаганду. Петербург же она ненавидела, и, словно в насмешку и вопреки стихиям, однажды ее выслали летом из деревни на год в Петербург. Была она старше Луки, крупная дебелая тереха, а в прочем — душа-человек. У них в то время было уже двое детей, девчонка и мальчик. Мальчик потом, в революцию был левым эсером и вышел даже в министры земледелия на смену постылому Чернову.12
Кроме Калегаевых, было еще несколько радикально-либеральных семейств. Был нотариус Фалерий, которого звали в просторечии «холерой», и у него делопроизводитель Волобуев, с фамилией навыворот. Про него сочинили, что он был внебрачный 493


1880-е годы. Народовольцы в России
сын архивариуса Буйволова, оттого и получил фамилию навыворот. Два брата Томашевских — один инспектор городского училища, а другой чахоточный, техник по ремеслу. Он, между прочим, обращался к Комитету, чтоб ему дали террористское задание: «Не то все равно даром помру». Задание не дали, и он действительно умер даром.
Любопытно, что меня, несмотря на мои ссыльные права, стали высылать из Ейска, как еврея, не имеющего жительства. Но я переехал к столяру, записался в подмастерья, заплатил пятерку в ремесленной управе, и все уладилось. Платил я столяру за комнату и стол 12 рублей в месяц, Калегаевы достали мне уроки и вообще взяли на себя попечение о моей экономике.
Но окончился пир наш опять-таки бедою.
Осенью 1884 г. провалилась Лопатинская организация. Она разлезлась как-то сразу, как шуба, съеденная молью. В Дерпте провалилась типография — по редкостному случаю. Хозяин, страдавший падучей болезнью, умер в постели, и полиция забрала типографию в качестве «посмертного имущества».
Герман Лопатин провалился потом в Петербурге. При аресте у него забрали пачку адресов, записанных на тонкой бумаге, к тому же зашифрованных. Но шифр этот знал Елько, а стало быть, узнали и жандармы. В записной книжке к тому же были записи «по регистрации революционных сил»; и там против имени Луки Калегаева стояла пятизначная цифра и два слова: « решительный ».
Не знаю, можно ли ставить подобные промахи Лопатину в вину. Был он человек необычайно ловкий, выкручивался из разных положений, и в собственный арест как будто не верил. Про него передавали, например, что как-то в Петербурге, отправившись по «явке», он попал на обыск. Ему было далеко за 30, ходил он с бородой и одевался чрезвычайно прилично. Попав в полицейский капкан, он ничуть не потерялся, встал в позицию и стал читать предику злополучному «явочнику»: «Ах, молодой человек, до чего вы доводите себя и доводите родителей, и доводите Россию!» Герман Александрович был человек красноречивый, и родителей студента он довел до слез, жандармский офицер пожал ему руку и проводил его с почетом.
В другой раз он сидел на границе, кажется, под Волочиском, и вместе с товарищами дожидался транспорта литературы.
494


Раздел VI, № 58
Сидели они в еврейской харчевне, перед ними был мост, а на мосту был пост, вернее, два поста — с нашего бока российский, а с ихнего бока австрийский.
Лопатин побился об заклад: хотите, на ваших глазах сейчас перейду границу. Кстати же нужно было справиться о транспорте. Он подошел, не торопясь, к зеленому солдату и спросил его своим сочным басом: «А что, братец, где бы тут можно было выпить хорошего пивка — у Янкеля пойло плохое». Пиво у Янкеля, действительно, никуда не годилось.
— Да вон, пане, — указал ему с готовностью солдат, — за мостом немецкая корчма, прямо ступайте туда, мы сами туда ходим. Тьфу на этого Янкеля.
Оба караула расступились, и Лопатин, как будто броненосец, проследовал важно в немецкую корчму.
Но вот от того, что во всех этих случаях Лопатин уцелел и выкрутился, потом провалились на юге различные группы, в том числе и Лука Калегаев из Ейска.
Обыск у Луки Калегаева производили местные жандармы, и довольно неумело. Дом был старинный, большой, и всякой нелегальщины было напрятано много. Меня угораздило попасть на самый обыск. Но пока жандармы перебирались из комнаты в комнату, мы с Авдотьей Ивановной, женою Луки, шли впереди их на комнату, и что могли, прятали и уничтожали. В большой задней зале я попросту зажег камин и спалил излишние бумаги. Другие, более ценные, рассовал в оконные дыры, куда продевались железные болты наружных ставней, часть закопал в большие цветочные горшки.
Жандармы Луку увели, а нас с Авдотьей Ивановной не тронули. На другой день полицмейстер Руденко вызвал меня для переговоров. Был он человек смирный и имел собственного сына, петербургского студента. Молодой Руденко имел в Петербурге касательство к кружку Шевырева и Ульянова старшего, участвовал в деле второго 1 марта — 1887 г., и после бежал за границу, чтоб не быть арестованным.
Так что и сам полицмейстер Руденко еще в 1885 г. чувствовал себя уже наперед ущемленным политикой. Он прочитал мне проповедь на тему: «Ах, молодые люди, подводите вы нас, стариков». Но ничего не сделал. Только велел приходить по субботам расписываться.
Все же положение мое стало неудобное. Следили за мною открыто. Другие радикалы, разумеется, боялись ходить.
495


1880-е годы. Народовольцы в России
Я поддерживал связь с Томашевским, инспектором городского училища, тоже человеком совсем молодым, причастным «Народной воле».
Мы с Томашевским встречались по ночам где-нибудь на пустыре. Ейские шпионы по ночам, разумеется, спят и ни за кем не следят. Их трудовой день начинается утром, после чая. Нас поэтому никто не трогал.
Но во время набора в ноябре вышло так, что чуть нас не убили. Это случилось на слободке, близ так называемой Миллионной улицы, где помещались «такие дома». Новобранцы один «дом» стали разбивать, и вышло побоище. А нас принесла нелегкая как раз на это место. Пробежали в темноте какие-то тени, за ними погоня, наткнулись на нас. Мы оба были вооружены, конечно, по-самодельному, то есть у Томашевского был револьвер Ле-Фоше, который не стрелял — револьверы системы Ле-Фоше вообще никогда не стреляют, а у меня была палка железная, с надежным копьем. Я поднял копье наперевес, кричу: «Близко не подходите». Они не подошли, стали разговаривать издали, и в это время кто-то сзади подкрался и ударил меня по виску, должно быть, кистенем, Томашевскому тоже влетело, но грабить нас не стали. Мы полежали на земле несколько минут, потом я встал и куда-то пошел, и Томашевский сзади. Был я не в себе, чудилось мне, что это не город, а болото, и кто-то меня водит — черт, что ли. Шел я, бог знает куда. Томашевский пытался меня уговаривать, но я принимал его за черта. Наконец, ему удалось затащить меня на мою квартиру. Послали за доктором, тоже своим. Оказалось, что нижняя челюсть у меня была сбита на сторону. Ничего, доктор вправил, забинтовал. Сошло с рук.
Осенью, окончив свою ссылку, я перебрался сначала в Таганрог, а оттуда в Ростов и Черкассы. Здесь я сблизился с последними остатками лопатинцев. Главный меж ними был Борис Оржих, бывший одесский студент, а родом сибирский еврей, тоже совсем молодой, не старше меня самого. Несмотря на свою молодость, он был человек смелый, с большой инициативой. С ним вместе мы, разумеется, решили тоже мочало трепать сначала — воскресить «Народную волю».13
В Черкасске была типография. Она помещалась в квартире наборщика, фамилии не помню, кажется, Григорьев. Григорьев служил в казенной типографии, а потому и у нас в шрифте 496


Раздел VI, № 58
недостатка не было. Мы заставили его снять квартиру побольше, две комнаты были наши, платили мы за них хорошо, и также платили за стол. Это для Григорьева имело большое значение.
Умудренные опытом, мы затаили типографию от всех, чтобы она не провалилась. С другой стороны, надо было выписать наборщиков, так как было очевидно, что мы с Оржихом будем разъезжать по делам и сами печатать не будем.
Оржих написал своему двоюродному брату Захару Когану, тоже нелегальному, проживавшему в Одессе. Коган только что вернулся из-за границы и даже одет он был по-иностранному, по его пробочному шлему с двумя козырьками черкасские мальчишки его звали «здравствуй и прощай», имя это за ним утвердилось надолго. До того он жил в Женеве, работал в русской типографии «Вестника Народной воли» и наборщиком был недурным.
На подмогу к Когану через некоторое время Оржих привез из Одессы Антона Нашинского, полурабочего, полуписца. Был это человек тихий, незаметный, работал в заводской конторе, даже жандармы его не замечали. Но если «позовут» из партии — он все бросал и нырял в нелегальщину.
Ему везло. Провалы его не задевали, и он успевал во время спасаться в Одессу на завод.
Он работал с нами в Черкасске, а потом в Туле, и только весною 1887 г., после полного провала наших дел, окончательно уехал обратно. Арестован он, кажется, так-таки и не был.
В Черкасске я жил, как будто на перекрестке: колебался и не знал, в какую сторону пойти; остаться легальным или стать нелегальным. Впрочем, легальность моя была условная — по волчьему билету, бывший студент, поднадзорный, два раза высылавшийся, вдобавок еврей.
Я, было, задумал переменить свой паспорт и для этого крестился. Сходил к протопопу соборному, поговорил с ним. Он отнесся к затее моей довольно лениво, но все же согласился. Итак, меня обмочили в православной купели, надели рубашку и крест, заставили дунуть и плюнуть, отречься от дел сатаны и дали мне новое имя. Был я Натан Менделевич, а стал Владимир Германович, по крестному отцу.
Была это затея довольно никчемная, потому что в то время на деле я был нелегальным, и паспортов у меня было много — целое бюро.
497


1880-е годы. Народовольцы в России
Но и то сказать — в то время для революции мы отдавали и время, и карьеру, и самую жизнь. Прыгай в революцию, как в воду, и плыви — утонешь, так утонешь, а может быть, вынесет море на берег неведомый и чудный.
Но туда выносят волны
Только смелого душой.
Отдать свое старое имя, звание — жертва была небольшая. К тому же мы, южане, были в то время евреи не очень завзятые. Еврей или русский, или турок — не все ли равно, одно — социалист.
За это крещение мое потом меня довольно ругали, ругали евреи, с которыми я все же не прервал полной связи — в то время и потом между еврейскими интеллигентами было много таких православных «маранов». В Португалии «маранами» когда-то назывались крещеные евреи, хранившие в тайне свой Моисеев закон. Заходило это довольно далеко — были католические епископы и даже инквизиторы — и тайные евреи.
В конце XIX века такие «мараны» стали плодиться и в России, сначала среди интеллигентов. Вольнодумец, безбожник — почему не креститься. Крестится, женится на русской и все-таки в конечном счете чувствует себя евреем.
Среди мелкого мещанства попадались настоящие «мараны», не хуже португальских. Торговец, например, или прикащик, примет православие, чтобы не выслали его из Черкасска или Екатеринодара, а пасху соблюдает по-еврейски.
— Я чувствую себя евреем, а также и русским. Но и не только россиянином, российским гражданином, но именно русским, я готов даже сказать славянином, но еще не выбрал себе собственной ветви — не то кацап, не то хохол, не то колымчанин, со всеми живал и хлеба едал.
Я чувствую себя евреем и русским, и также этнографом и романистом, российским интеллигентом и, по грехам моим, профессором и еще много сознаний — все они уживаются вместе вполне гармонично.
И как вывод из всего, чувствую себя человеком, хотя и хвастать нечем. Маленькая наша земля и маленькие люди — вертлявые стрекозки, настойчивые муравьи, и каждый таскает на себе своих собственных личинок — дети и жена, и болезни, и профессия, сословие, класс, национальность, государство, 498


Раздел VI, Л? 58
делений не оберешься — больше одним или меньше одним — в конце концов неважно.
Итак, из еврея я сделался русским, из Натана Владимиром. Имя свое, Натан, я все же сохранил и сделал из него подпись: Н. А. Тан, после, путем отсечения, вышло Тан, а дальше эта подпись сама собой связалась с родным Таганрогом — произносится по местному — Танагрог. Дон назывался по-гречески Танаис, и около Азова стояла колония Тан. А, может быть, это и вправду была моя собственная колония.
Мы с Оржихом сошлись очень близко и стали налаживать расстроенную храмину. В различных южных городах после провала лопатинцев все же уцелели основные кружки, составлявшие революционную базу.
В Ростове-на-Дону вычистили всех. Никого не осталось. Было 2-3 интеллигента-укрывателя, например, банковский служащий Ещин. У него случалось ночевать то мне, то Оржиху. Обычай при ночевке был такой: снимешь свое грязное белье и наденешь хозяйское, а грязное ему остается взамен. Оржиху Ещин отдал как-то свое новое пальто, а сам переоделся в старое. Общность одежды среди молодых радикалов, вообще, заходила далеко.
В Черкасске мы сами обитали, и довольно плотно. Но город, вообще, был дикий, казачий, и развести пропаганду было здесь мудрено. Было 2-3 порядочных студента — Петровский, Александрин. Этот привлек довольно неожиданно своего двоюродного брата, сотника Чернова, и даже познакомил меня с ним. Был это порядочный хль;щ, человек совсем из другой оперы, и я отказался водить с ним знакомство. Потом из-за этого Чернова вышла большая неприятность, которая его самого заодно погубила.
Дело в том, что от лопатинцев нам остались в наследство бомбы, снаряженные, совсем готовые. Было их, кажется, 8 и все под номерами. Разумеется не 1, 2, 3, 4, а 21, 22, 23, 24 для пущего шику. Из этих бомб две попали в Харьков к молодому нелегальному Лисянскому, который, к несчастью, попал под обыск и, не желая сдавать начальству революционное имущество, стал стрелять, застрелил околоточного и за это был повешен. Это случилось как раз в междуцарствие между лопатин- цами и нашим Союзом.
Остальные бомбы достались Оржиху, и он долго с ними носился, как муравей с яйцом. Он скрывал их даже от меня и 499


1880-е годы. Народовольцы в России
старался разместить их безопаснее. 4 бомбы он сунул под фундамент таганрогской типографии, о чем будет речь ниже, а две бомбы попали на хранение к сотнику Чернову. Он не хотел их брать, но его уговорил Александрин. Чернов увез их на хутор и сунул в стог сена и, сколько я помню, забыл, в какой именно стог. Сена у него было много. Кончилось тем, что работники нашли эти бомбы и представили их по начальству. Это было значительно позже описываемых событий, уже во время нашего провала.
В Таганроге вся та молодежь, которую растили мы с Кулаковым, была совершенно цела.14 Оржих затеял их революционизировать. Опять-таки без моего ведома и даже без ведома Антипа Кулакова, который после моего отъезда был в Таганроге за старшего, или, как тогда называли, за агента Комитета.
Для начала Оржих захотел устроить в Таганроге типографию, хотя и была у нас в Черкасске совершенно оборудованная типография. Оржих повел переговоры с часовых дел мастером Фогелем и барышней Марусей Сокуренко, дочерью мельника из предместья Новостроенки. За городом в степи стояла череда ветряков, и Марусин отец жил на таком ветряке, который он сам построил и приладил для помола и жилья. Маруся и Надежда Малаксианова были подруги. Маруся была писаная красавица, в таком ленивом украинском стиле. А Фогель был, как водится, еврей. Это была чета влюбленных, и Оржих затеял женить их ускоренным темпом и в виде свадебного подарка поднести им типографию. Фогель сперва согласился, а потом сдрейфил. Началась канитель. Фогель ревел, а Маруся злилась. Фогель упрашивал Оржиха не чернить его в глазах Маруси и найти какой-нибудь выход.
Надо заметить, что Фогель с Марусей от разгрома уцелели и потом поженились. Я побывал у них в 1910 г., стало быть, через четверть века. Маруся, конечно, подурнела, а Фогель скрючился и высох. Детей у них не было, но был у них большой и парадный магазин с часами, граммофонами и проч. За минувшие годы оба они сильно засохли, и даже священная память о Наде не могла вызвать ответной теплоты. Я посидел у них немного, говорить было не о чем.
Вообще, порою не особенно приятно заходить через четверть века к бывшим соратникам по делу революции. В 1906 г. на Кубани случилось мне зайти к другим стародавним приятелям, 500


Раздел VI, № 58
супругам Кривенко. Софья Ермолаевна Усова, а ныне Кривенко тоже подурнела и поблекла, а супруг ее оброс чуть не до самых глаз бородой, неожиданной, колючей, черной с проседью и о бывших делах говорил, как о бывшем безумии: «Вдруг бы человек сошел с ума, пошел в лес и затеял повеситься на сук кверху ногами и вниз головой — такова была народовольческая революция».
Это суждение Кривенки, ныне покойного, я помню отчетливо. Он был в ссоре с литературными друзьями, и на него косились. А раздражение за это он вымещал на собственной молодости.
Слезливый дуэт Фогеля с Марусей Сокуренко привел-таки к новому выходу. Аким Сегеда и Надежда Малаксианова предложили заменить их, устроить фиктивный брак и взять на себя типографию. Оржих женил их молниеносно. Снял им усадьбу и дом на той же Новостроенке, деньги у нас были, хотя и небольшие, поставил самодельный станок, деревянные кассы, привез из Черкасска шрифта и пустил типографию в ход. Главное, что нечего было вовсе печатать. На две типографии материалу совсем не хватало. Тогда молодожены, конечно, взъелись на Оржиха, и он, не зная, что делать, открыл мне свою конспирацию. Я был ужасно огорчен. Жалко мне было Акима и Надежду до крайности. Помню, я с Оржихом бранился: мы сами нелегальные, а зачем ребятишек затягивать. Действительно, Надежде не было и двадцати, а Акиму был 21 год, и он как раз призывался на военную службу. Но мы сами с Оржихом тоже были не старше. У нас были порядочные бороды, но я был моложе Акима на несколько месяцев.
Первое, что я сделал — поехал в Таганрог и там напустился на Антипа Кулакова. А он объясняет: «Я пробовал бороться, да с Оржихом не сладишь, да и сами молодые стали роптать на меня — хотим настоящей работы, довольно разговаривать».
Оржих принес типографии значительную личную жертву. Полагалось по традиции, а также и по необходмости, иметь на конспиративной квартире непременно свою прислугу. Оржих выписал для этого из Одессы невесту свою Устинью Федорову. Устя была, как солнечный луч в типографии. Была она совсем молодая, значительно моложе Нади — ей не было и 18.
Была она рабочего звания. Отец ее был кузнец, а мать прачка. Ее старшая сестра была замужем за одесским рабочим Поповым, 501


1880-е годы. Народовольцы в России
сосланным на каторгу в Сибирь по одному из предыдущих процессов. Сестра, разумеется, уехала в Сибирь с мужем, но революционные корни остались в семье. Главное — Устина мать, хотя и совершенно безграмотная, тоже возненавидела начальство и примкнула к революции. Тогда такие случаи были редки. Помню, осенью того же года я приезжал в Одессу, в частности, также за денежным сбором, и она переслала мне замечательный сборный листок с надписью: «От прачек». Там были взносы — двугривенный, полтинник.
Устя тоже была совсем не ученая. Даже писала по-русски, как курица лапой. Но была она огонь-девка — сметливая, пронырливая, а главное, веселая. Мы ее так и прозвали «Мичман- Дырка» — по Гоголю. Покажешь ей палец, а она заливается. Не удивительно, что Оржих предпочел ее всем городским одесским барышням — барышни перед нею бледнели. Зато по первому зову Оржиха она бросила Одессу и явилась в типографию. Вид и настроение у нее были такие, как будто она приехала играть в революцию, как дети играют в индейцев.
Оржих и Устя в Одессе еще «женихались», и до полного брака совсем не дошли. Через 15 лет во Владивостоке Оржих говорил мне, что в последние дни в Таганроге им стало обоим жутко, и вышло так, что они успели урвать у жестокой судьбы неделю любви. Жуткая это была любовь перед гибелью.
А Надя с Акимом по той же дороге шли медленно — стыдились друг друга, стеснялись окружающих. Им трудно было даже разговаривать на ты. Потом понемногу красная роза стала распускаться и для них. В опасности люди зреют быстро. Но эта пара была уж слишком нетронутая. И так и не успели они дойти до полной радости.
В последние дни в таганрогской типографии атмосфера была напряженная. Две перекрестных любви, чувство опасности и сознание того, что в сущности типографию устраивать было не нужно.
Была в типографии еще одна участница, жившая под видом жилицы — Екатерина Тринидатская, женщина сравнительно не очень молодая, ей было под 30. Она была замужем, но мужа оставила в Одессе. Кличка его была Федосеич. Он был, собственно, не революционер, а близкий попутчик, земский деятель, в прошлом, кажется, мировой судья. Но после ему приходилось менять и профессии, и место работы. Только приживется, 502


Раздел VI, № 58
а начальство посмотрит и сгонит. Побывал он, как водится, в ссылке, а после вернулся в Одессу. Детей у Тринидатских не было. Но жили они нежно, душа в душу. Федосеич зарабатывал довольно. Но когда Катя сказала, что едет в типографию, он не возразил ни слова, только проводил ее на вокзал.
К слову сказать, типография провалилась месяца через 4. Тринидатскую забрали вместе с другими и увезли в Петропавловскую крепость. После процесса она сошла с ума и сравнительно скоро умерла. А Федосеич остался на свете один, сиротой. В связи с Таганрогским провалом его опять сослали административно на Урал. Там он, сколько я знаю, совсем отошел от интеллигентного образа жизни и искал успокоения в физическом труде.
На что нужно было Оржиху привозить в типографию четырех человек, я право, не знаю. Главное, не было для типографии настоящей работы. Публика стала серьезно наседать на Оржиха. Настоящую литературу можно было создать только после съезда. В ожидании этого мы составили сборник революционных стихов. Собрали всякий материал, ходивший по рукам, прибавили собственного творчества.
Между прочим в сборник попали как-то фуксом стихи Плещеева и Михаила Михайлова, старинные и довольно легальные.
Сборник этот так и не был допечатан до конца. Подоспел новый номер «Народной воли», двойной — 11-12, и сборник пришлось отложить в сторону. Номер «Народной воли» был напечатан и вывезен, а сборник, почти совершенно готовый, попал в руки жандармерии, у нас не осталось даже одного экземпляра.
Было в типографии еще осложнение. Акиму в эту осень пришлось призываться и, как на грех, его забрали. Таким образом, из судейского писца он обратился в солдата. Ему пришлось, таким образом, напялить мундир и отсиживаться дома по медицинскому свидетельству одновременно от службы судейской и от службы военной.
Все же таганрогская типография была изо всей нашей революции самое уютное место. Было это гнездо женское. А у нас в Новочеркасске мужское. Не удивительно, что каждого тянуло выдумывать предлоги, чтоб ездить в Таганрог. То Оржих, то Коган, то я, а уж кто-нибудь непременно сидит в Таганроге.
503


1880-е годы. Народовольцы в России
Только Пашинский угрюмо оставался в Черкасске и щелкал верстаткой.
Таганрогские дамы помирились с Оржихом и с нами, нелегальными. Они дали нам клички — Антипа Кулакова, который состоял в Таганроге на положении главного «агента», они прозвали «Благоразумие», Захара Когана, за его рвение к работе, «Трудолюбие», а меня и Оржиха вместе пополам: «Гений и беспутство». Кто именно был гений и кто беспутство, мы не решили и тогда, а теперь не решить и подавно.
Помещалась типография в начале Новостроенки, как раз против полицейского участка, на обширном дворе, огороженном крепким забором. Дом стоял несколько поодаль, в глубине двора. Одним словом, место было надежное, крепкое.
Обеспечив себе таким образом типографскую базу, мы решили сделать следующий шаг — собрать воедино отдельные кружки и снова связать их в партию. По традиции, а также и по существу дела следовало созвать съезд представителей местных кружков. К тому времени, благодаря постоянным разъездам, главным образом Оржиха, а отчасти и моим, были увязаны вместе следующие города: Таганрог, организацию я уже описывал, ответственным считался А. Кулаков; Харьков: харьковские кружки были по преимуществу студенческие, но был и рабочий кружок, делами заведывала центральная группа, ответственными были двое — А. В. Бражников, бывший петербургский студент, ныне доучивавшийся в Харькове, и Ф. Л. Ти- личеев,* его ближайший товарищ, только что окончивший университет и оставленный при университете лектором иностранных языков; Тиличеев и Бражников жили очень дружно, но потом их отношения стали портиться. Тиличеев начал праветь, хотя в ссылку все же угодил на пяти летний срок, а Бражников угодил на Сахалин, на десятилетний срок. Сюда присоединился и личный мотив: вышло так, что жена Тиличеева, брошенная им с малолетними детьми, стала женой Бражникова.
В Одессе ответственными были Л. Я. Штернберг и М. А. Кроль, оба бывшие студенты Петербургского университета. Кроль кончал юридический факультет, Штернберг был курсом ниже.
* Инициалы ошибочны. Правильно: В. Г. Бражников, Ю. Д. Тиличеев. — Сост.
504


Раздел VI, Л? 58
В Екатеринославе ответственной была Настасья Наумовна Шехтер, бывшая у начальства на довольно плохом счету, побывавшая в ссылке, правда, недалеко, в пределах Европейской России. Ее ближайшей помощницей была София Григорьевна Гассох.* Обе они были фельдшерицы, и несколько постарше нас с Оржихом. После провала и ареста они пошли в ссылку в Якутскую область вместе с московскою партией.15 Шехтер вышла замуж за О. С. Минора, а Гассох за Г. Н. Гоца. Все четверо попали в первую Якутскую историю и угодили на каторгу по делу о вооруженном сопротивлении.
Вот, в сущности, и были все наши опорные пункты. Кроме того, были мы с Оржихом, нелегальные, в звании Исполнительного комитета. Через некоторое время к нам присоединился и третий, Ст. Яцевич, тоже нелегальный, уцелевший от лопа- тинского провала. Он был старше нас. Было ему 28 лет, выглядел он устало и даже разочарованно. На съезде стряслась неприятная история, которая задела и его. О ней расскажу подробнее потом. После провала, в тюрьме он впал в религиозную меланхолию и умер в заключении.
Были и еще нелегальные — в остатке от лопатинской организации — таковы были Циценко, Бартенев, люди тоже совсем молодые, которые никак не могли отыскать соответствующего дела. К нашей организации, в сущности, они не примкнули, то есть мы не могли их принять, тем не менее своевременно оба попали в тюрьму и в ссылку, Бартенев в Верхоянск, а Циценко в Колымск.
Съезд мы решили созвать в Екатеринославе, который лежал на перекрестке железных дорог из Одессы и Таганрога. Было решено, что съедутся все ответственные уполномоченные. Вышло это уж летом, как помнится, в июне.16 Приехали — из Одессы Штернберг, а Кроль не решился приехать, так как имел особое еретическое мнение о ненужности террора. Из Харькова приехал Бражников, а Тиличеев остался. Из Таганрога и Черкасска приехали мы двое с Оржихом, а Антип Кулаков остался. От Екатеринослава на съезде участвовала Шехтер. Был, кроме того, Ясевич и еще один легальный — Турский. Я его вовсе не знал. Его рекомендовали одесситы. После провала, на следствии он вел себя довольно двусмысленно.
* Инициалы ошибочны. Правильно: В. С. Гассох. — Сост,
505


1880-е годы. Народовольцы в России
Мы решили также допустить на съезд Нила Макаревского, харьковского студента-ветеринара, который только что бежал из предварительного заключения. Побег был совершен довольно экстренным способом — через ватерклозет участка, причем Макаревскому пришлось погрузиться в выгребную яму с головой. Был он человек добродушный и не особенно мудрый, и фигура его как-то располагала к шуткам. После его пахучего побега у публики как-то вошло в обычай подойти, понюхать, сморщить нос и уйти с недовольным лицом. Макаревский ничего, не обижался. После нашего провала он, кажется, явился к начальству добровольно.
Мы допустили на съезд еще одного, Крылова, бывшего рабочего, сколько помню, пастуха. Он тоже славился отважным побегом от жандармов с поезда на всем ходу. С ним-то и стряслась неприятная история, о которой я упоминал выше. Дело это минувшее, все участники умерли, и об нем можно говорить совершенно свободно.
Ясевич был женат на Бродаевской, которая потом, под именем Бродаевской-Ясевич писала по сектантству. В то время он был нелегальным, а она обитала в Екатеринославе. Не помню, когда они сошлись, но отношения были прочные. Крылову Ясевич предложил поместиться у Бродаевской, и дня через два произошел инцидент: оба, Бродаевская и Ясевич, вошли к нам с жалобой, что будто бы Крылов пытался изнасиловать Брода- евскую. Дело, в сущности, было нелепое. Бродаевская была совсем не маленькая девочка и даже физически могла постоять за себя. Но Ясевич так волновался и нервничал, что мы это дело приняли к разбору. Разбиралось оно в степи, на месте довольно открытом во избежание недоразумений. А рядом внизу была небольшая балка, овраг, куда можно было уйти в случае необходимости. Нас было трое — Оржих, Бражников и я. Мы допросили сперва Бродаевскую, а потом и Крылова. Бродаев- скую отпустили, а Крылову велели подождать в балке, внизу. А потом стали обсуждать. Оржих сказал: «Все это, должно быть, чепуха». И рассказал некоторые другие подробности. Ему тоже приходилось ночевать в доме у Бродаевской, но он понимал, где именно следует поставить преграду, а Крылов, как пастух и человек простой, очевидно, не понял. Впрочем, по женской части Крылов был большой ходок.
А Бражников сказал: «Знаете, давайте убьем его, хотя и не вся его вина, но он нам запакостил съезд» и упомянул заодно 506


Раздел VI, Л? 58
про жену Цезаря, на которую не должно падать никаких подозрений — так же и на революционера. Но дело в том, что Бро- даевская была совсем не похожа на жену Цезаря, и мы переголосовали Бражникова. Таким образом, Крылова мы не тронули, но велели ему убраться со съезда и вообще из Екатеринослава. После того он долго скитался по Волге и в заключение, помнится, добровольно явился в полицию. В то время такие добровольные сдачи были нередки.
Екатеринославский съезд продолжался неделю. Заседания происходили на разных квартирах, а отчасти также в поле. Было нас немного, а погода была хорошая. Купим арбузов и булок — вот и обед. Денег у нас было не много, и мы норовили так, чтобы больше гривенника на человека в день не тратить. Я был министром финансов, то есть в числе прочих работ на мне лежала обязанность добывать и распределять наши скудные средства. За два года, пока я был нелегальным, я ни разу не пообедал не то что в трактире, но даже в обжорке, питался всухомятку. А если попадешь на хорошую ночевку — там уже покормят горячим.
Деятельными участниками были мы с Оржихом, Бражников с Штернбергом и Н. Н. Шехтер. Турский бывал, но не очень аккуратно, Макаревский ходил аккуратно, но был как фигура без речей. Ясевич после инцидента с Крыловым на съезд ходить перестал. Мы занимались на съезде обсуждением общего положения и прежде всего решили восстановить организацию. Надо было возобновить сношения с Москвою и Петербургом. В Петербурге у нас был старый товарищ Гаусман, который из университета как-то не вылетел. Он мог послужить опорной фигурой. В Москве были разные связи. Было решено, что я останусь на юге, а Оржих поедет на север: в Москву и Петербург. Обсуждали мы на съезде вопрос о терроре и, подобно лопатинцам, приняли постановление — сначала восстановить организацию, а потом уж заняться террором. Как это ни странно, но мы в то время относились к террору холодно. Только Штернберг упорно защищал немедленное возобновление террора.
Оржих был человек с темпераментом, смелый, при аресте стрелял — метил в полицмейстера, а попал, к сожалению, в стену. Он же усиленно прятал вышеописанные бомбы. Но собственно к реальному террору он в то время относился холодно.
507


1880-е годы. Народовольцы в России
Потом, в тюрьме, когда было поздно, он весь загорелся жаждою террористического убийства. Стал сочинять террористические стихи и записывал их в тюремные книги, вытирая из слова по букве то там, то сям, как это обыкновенно делалось. Запись, таким образом, была негативная, по вытертым буквам. Но многие его стихотворения я все же разобрал, они говорили о бомбах:
«Бомба, только бомба даст победу нам...»
А между тем и тогда, и после — восстановление партии, конечно, проходило сквозь террор. В различных местах были группы молодежи, которые буквально рвались возобновить террор? Но центральные группы их удерживали, лопатинцы удерживали своих, а мы потом своих. Между прочим, наиболее решительной группой в направлении террора был Ленинградский кружок* Ульянова старшего и Шевырева. Мы удерживали их, сколько могли. Но после провала московской организации в декабре 1886 г.,17 на этот раз вместе со мною, они сочли себя свободными и на этот раз организовали 1 марта 1887 г., второе «1 марта», — покушение на Александра III, окончившееся неудачно.
Говорили мы на съезде о бедственных наших финансах и обсуждали вопрос — не устроить ли нам экспроприацию. Лопатинцы такие вещи устраивали, хотя и с опаской. Осенью 1884 г. было нападение на почту, при котором был убит тов. Бердичевский. В очередном номере «Народной воли» (10-м) Исполнительный комитет отказался от ответственности за это предприятие и просто заявил, что, сколько известно Комитету, Бердичевский был революционер, и предприятие имело характер революционный. Еще через полгода Павел** Антонов, вместе с двумя другими, произвел нападение на почту по Воронежской дороге. Ямщик с почтой ускакал, а почтальон остался сзади, и стал стрелять; чтобы обезоружить его, Антонов тоже выстрелил — метил в руку, а попал в глаз и убил его на месте.
Около того же времени произошло в Луганске ограбление магазина золотых вещей, впрочем, не особенно мудреного.
* Так в рукописи. — Сост.
** Ошибка автора. Правильно: Петр Антонов. — Сост.
508


Раздел VI, № 58
Ограбленные вещи тоже пошли в революцию. Подробностей ограбления не помню. К нему был причастен Гурович, провизор аптеки, старший брат провокатора Гуровича, весьма известного впоследствии. В Харькове по этому делу была арестована Эвелина Новаковская, студентка университета, арестована с поличным, во время перепродажи золотых медальонов из краденого имущества. Она держалась на допросе мужественно, революцию совсем не поминала и старалась выдать это дело за простую уголовщину. Ее даже посадили вначале попросту в участок. Но потом жандармы разобрали, в чем дело, и перевели ее в разряд политических.
Бездарность харьковских жандармов сказалась в том, что из такого выигрышного дела они не подумали устроить показательного публичного процесса. Впрочем, в то время начальство боялось, как огня, публичных процессов, как бы выигрышны они ни казались вначале.
Оржих ограблению в Луганске не сочувствовал. Однако гал- стух у него был заколот луганской коралловой булавкой и на пальце было луганское кольцо. И в трудную минуту нет-нет возьмет да и спустит что-нибудь из луганского наследства, делалось это по мелочи и потому не возбуждало подозрений.
Прецеденты, как видите, были некрасивые. Тем не менее на съезде мы обсуждали вопрос об экспроприации. Правда, обсуждали не открыто, а секретно. И больше всего мы с Оржихом вдвоем. Мы долго колебались, но после решили — не стоит. Должен сказать, что Оржих скорее склонялся к террору, а я к экспроприации. Всегда выходило так, что я заведовал финансами, помимо прочих дел, и поэтому меня соблазняла возможность каким-нибудь смелым ударом добыть сумму денег. Что же касается опасности, то мы вообще жили среди опасности: ходить по улицам, заметая следы и спасаясь от шпионов, не то реальных, не то воображаемых, утром не знать, где будешь вечером, чувствовать себя в положении травленого волка — такова жизнь нелегального. Такою жизнью я жил два года. Быть в конце концов таким одиноким — горсточка товарищей, — в сущности нас с Оржихом было только двое, — и при этом воевать со всей стомиллионной российской империей, с тысячелетней историей русского народа — это ожесточало, меня в то время соблазняло даже личное участие в такой экспроприации.
509


1880-е годы. Народовольцы в России
Броситься вперед, схватить лошадей под уздцы, как схватил Бердичевский, а «они» пусть стреляют. Обречь свою душу богам-мстителям.
Теперь, на расстоянии сорока лет, приятно вспомнить, что из этих проектов ничего не вышло. К тому времени подоспели некоторые неожиданные взносы. Бюджет наш был невелик — за два года всего тысячи 3 с лишком. Основной взнос последовал из Харькова через Бражникова. Какой-то студент из кружка получил неожиданное наследство в 1000 рублей и решил пожертвовать их на нужды революции. Правда, в последнюю минуту он пошел на попятный. Но я съездил в Харьков, устроил с ним свидание и деньги эти вытащил. Была операция трудная, похожая на ту, как дергают зубы.
С большим успехом на съезде обсуждался вопрос об издательстве, об литературе. Я и Штернберг, мы оба, в сущности, были литераторы. В этом был наш кровный интерес. Кроме того, такая уж была традиция — воскресение партии должно начинаться с нового номера. «Номер», то есть номер «Народной воли» в глазах верующих был символом и знаменем, вроде того, как отдельные книги Писания были когда-то для верующих христиан, даже говорили прямо: «Номер», без дальнейшего определения. Впрочем, отчасти в этом выражалось стремление к новому слову, как к отдушине из тесной тюремной камеры.
Литература того времени была поразительно рабская: пресловутое «Новое время», «Московские ведомости». Даже «Голос» полулиберальный закрыли. Были «Новости» под редакцией Нотовича. У них, и даже у «Голоса», безвременно убитого цензурой, и у самого столпа либерального — «Русских ведомостей» — была в то время такая тактика: как только правительство устроит какую-нибудь очередную пакость, они заливаются в голос и доказывают всеми аргументами per fas и per nefas,* что пакость эта направлена совсем не к ущемлению и имеет вообще благожелательный характер. В подробностях этих разъяснений и лежала возможность выявить нечто либеральное. Иногда начиналась полемика. Катков, или кто-нибудь еще похлеще — по еврейскому вопросу Суворин — принимались восстанавливать истину и доказывать, что правитель* Правдами и неправдами (лат.).
510


Раздел VI, № 58
ственная пакость — действительно пакость, не иначе, и что этого, в сущности, мало, нужно еще больше. Либералы принимались отписываться, и затевалась волынка номеров на десяток.
Эту процедуру Щедрин-Салтыков в одной из своей сатир характеризовал так: «Плюют из-за угла, чтоб ветром относило, авось кому-нибудь в рожу попадет». Или есть русская пословица: кривым ружьем из-за угла стрелять.
Еще и теперь, почти через полвека, когда я вспоминаю всю эту холопскую словесность, даже во рту становится горько, как будто от полыни. Или вспоминается крепостной деревенский повар, которому барыня вынула из щей таракана и сунула под нос, а он говорит, разумеется, «изюмина». «А если изюмина — так съешь». И вот он жует таракана вместо изюмины. Глотать не глотает, но и выбросить не смеет. Этого начальственного таракана российская пресса жевала от времен Николая I до первой революции. После первых, как известно, было потом и вторые — Николай второй и Революция вторая.
Мы с Л. Я. Штернбергом как два молодых литератораларо- довольческого типа явились на второе заседание съезда с готовыми статьями. У каждого было написано по передовице. И тут мы сцепились и завели дружескую полемику, которую продолжаем и доныне в разных областях — то в политике, то в литературе, а то в этнографии.
Сказать по совести, я совершенно не помню, о чем шел спор, можно, конечно, заглянуть в соответственный номер и увидеть в чем дело. Штернберг, кажется, защищал яркую политическую линию — низвержение царизма, террор. А я отстаивал старую социалистическую линию. В конце концов съезд нас помирил, и обе статьи были приняты для печатания.18
Дальше я написал внутреннее обозрение, преимущественно на основе легального газетного материала. У нас ведь не было тогда ни РОСТА, ни ТАСС, ни собственных корреспондентов. Впрочем, русская действительность была в то время такая, что даже из холопских газет можно было набрать пригоршни потрясающих фактов. Все дело было только в освещении. Отбросить либеральные плевки из-за угла и плюнуть прямо в лицо ненавистному старому строю.
Мы сдобрили наш номер стихами, кажется, все это были мои сочинения, довольно громоздкого типа, прибавили хронику 511


1880-е годы. Народовольцы в России
арестов, ссылок, смертей и номер был готов. Был он все-таки довольно грузный, и так как со времени лопатинского провала — уже почти полтора года не выходило «Народной воли», мы решили сделать этот номер двойным 11-12.
С этим номером Оржих вскоре поспешил на юг. Надо было дать пищу таганрогской типографии. Для большей скорости мы разделили номер пополам: наружный лист с заголовком отдали в Таганрог, а внутренний лист в Новочеркасск. Таганрожцы отбросили свой сборник стихов, порядочно им надоевший, и взялись за «Народную волю». Брошюровать было постановлено в Новочеркасске, мы вывезли напечатанные листы из таганрогской типографии, можно сказать, накануне ее провала.
Еще говорили мы на съезде также и о рабочей организации. Кроме указанных лиц, в Екатеринослав приезжали в то время еще двое нелегальных. Оба они были рабочие — Андрей Карпенко из Ростова и Хмелевцов, кажется, из Симферополя. Хме- левцов был человек довольно шалый и потом на допросах держал себя неважно. Но Карпенко был человек незаурядный, с железной волей и большим чувством самоуважения. В особенности выделялась у него страстная жажда знаний. Он говорил мне потом в Бутырках в Москве: «Три года тюрьмы прошли для меня, как три года университета». Потом на Сахалине у него появилась чахотка, и он рано умер. На съезд в Екатери- нославе мы его не пригласили, так как совсем его не знали. Он, разумеется, обиделся и решил держаться в стороне. Так, в стороне держались, кроме Карпенко, еще несколько человек, — кроме вышепоименованных, был еще Ключе, совсем молодой человек, бежавший из участка, а потом в конце концов добровольно пришедший к жандармам. Он был потом в ссылке в Ко- лымске, сравнительно на небольшой срок.
Вот, кажется, все, что случилось на съезде. По крайней мере я больше ничего не помню.
Штернберг и Бражников уехали домой. Мы с Оржихом вернулись назад в типографию. Через несколько времени Оржих опять поехал в Екатеринослав. Здесь он встретил вернувшегося из-за границы, конечно, нелегальным путем, старого народовольца-лопатинца С. П. Иванова по кличке «Заика». Назвали его так, потому что он заикался каким-то особенным способом, как будто захлебывался и давился своими собственными 512


Раздел VI, № 58
словами. Партийное имя и отчество его было Василий Алексеевич. Он избежал лопатинского провала и вовремя скрылся за границу, мы встретили его со смешанными чувствами. С одной стороны, мы как огня боялись лопатинцев с их записями, шифрами и бюрократическими сводками имен. С другой стороны, силы у нас было мало, связей тоже, особенно на севере, и каждая новая человеческая единица была для нас приобретением.
Оржих привез Иванова на юг, в Таганрог, и рискнул показать ему таганрогскую типографию. Новочеркасскую мы решили ему не показывать. Мы подвергли его чему-то вроде исповеди и заставили дать торжественную клятву, что он не будет записывать адресов. Оржих заставлял его целыми часами зубрить наизусть письменные адреса и явки. Но письменным можно было только адресовать письма. На явки надлежало в случаях нужды являться самому с соответственным паролем. Иванов зубрил прилежно. Но потом Оржих жаловался мне, что он заметил у него шифрованные записи на тонкой папиросной бумаге, как было в обычае у лопатинцев. Такую бумагу владелец рассчитывал при аресте просто проглотить, но она попадала слишком часто в руки жандармов.
Номер «Народной воли» еще не был готов. Была помимо него напечатана какая-то брошюра, не помню которая — «Сказка о четырех братьях» или «Хитрая механика». Сборника стихов ждать не захотели и подавно. Василий Алексеевич с Анатолием, то есть Иванов с Оржихом — я забыл сказать, что партийное имя Оржиха было Анатолий — взяли с собой корректурный оттиск номера и поехали на север завязывать новые связи. В Москве они оставались мало, торопились в Петербург. В то время в Петербурге нелегальному было опасно, особенно с таким заметным недостатком, как у Сергея Иванова. Шпиков и провокаторов было больше, чем революционеров. Иванова тотчас же проследили — тогда ведь следили за всеми, кто был на счету, и подхватить от квартиры чужого шпиона было еще легче, чем подхватить насморк, два дня за Ивановым следили, попутно проследили его встречи, а потом его взяли. Кстати же, он ночевал не на частной квартире, а прямо в меблирашках, прописавшись по простенькой фальшивке.
Оржих на этот раз уцелел от беды и в ужасе поторопился вернуться обратно на юг. В Петербурге успел он немного.
513


1880-е годы. Народовольцы в России
Повидался с нашим бывшим товарищем Альбертом Гаусманом, которого как-то случайно не вышибли из университета. Гаус- ман был студент старый, к тому же и женатый. Был он у жандармов на явной примете, и время от времени, во время замешательств, его забирали дня на три, а потом выпускали. Среди радикальных студентов он был весьма популярен.
Гаусман согласился собрать вокруг себя организационный кружок, дал адреса и явки, и вообще объявил себя примкнувшим к нашему союзу.
Из Петербурга, еще до провала Иванова, Оржих успел съездить в Дерпт к проживавшему там Льву Когану-Бернштейну. Бернштейн только что вернулся из пятилетней ссылки, и ему разрешили доучиваться в дерптском университете. С ним Оржих, кажется, не смог договориться до конца. Бернштейн чувствовал себя стоящим на распутье и не знал, что ему делать — действительно ли доучиваться или снова лезть на рожон.
Таким образом, из Петербурга и также из Москвы Оржих привез адреса и явки, достал немножко денег, и больше ничего. Я, помню, выразил опасение: не было ли у Иванова записи адресов. Оржих в ответ только молча пожал плечами. А между тем в этом было начало конца.
Мы погостили в Таганроге. Потом уехали в Новочеркасск. Сброшюровали номер, все 500 экземпляров, то есть, точнее, не 500, а 470. Надо сказать, что в то время обычное издание было 500 экземпляров. Из этого числа половина обыкновенно доставалась полиции, четверть сжигалась в ложных тревогах по разным местам. Книжек 100 или полтораста, бывало, разойдется по рукам.
С этой сотней тоненьких тетрадок российское начальство вело всей своей силой свирепую борьбу.
Кроме номера, мы стали печатать в Новочеркасске новую брошюру, опять-таки моего сочинения — «Борьба общественных сил в России». Эта брошюра связно выражала обычные народовольческие мысли в их обычном сочетании. Несколько лет после нашего ареста она все еще была довольно популярна среди радикальной публики.
Первый наш провал был в январе 1885 г. Он начался с таганрогской типографии. Кто провалил типографию, я до сих пор наверное не знаю. Участники старались соблюдать величайшую осторожность. Никуда не ходили, ни с кем не встречались, 514


Раздел VI, № 58
никому не писали. С другой стороны, Сергей Иванов знал о существовании таганрогской типографии и, кажется, имел ее адрес. Я помню, что после ареста я упрекал именно за это Оржиха. Но, кажется, этот провал вышел не из-за Иванова. Вышло как будто несчастное стечение обстоятельств. За несколько месяцев до того в Ростове-на-Дону был арестован Антон Остроумов из кружка Пешекерова. Его указал Елько, бывший нелегальный из лопатинской группы, ставший предателем в тюрьме. Елько выдал многих. Выдал даже шифры, при помощи которых у лопатинцев записывались адреса. Посредством этих шифров начальство и прочитало все лопатинские записи. Удивительно то, что у С. Иванова все-таки тоже нашли адреса и явки, записанные на тонкой бумаге при помощи того же группового шифра, известного Елько. У лопатинцев даже шифры были коллективные, бюрократические — один на всю компанию. Они не дошли до того, чтоб каждому записывать своим собственным, индивидуальным шифром. Таким образом, и наши провалы в конце концов через С. Иванова возводятся к лопатинскому краху.
Однако наш первый таганрогский провал был связан не с Ивановым, а только с Остроумовым. Остроумов, подражая Елько, тоже стал провокатором и указывал всех, кого знал. Он был знаком с Акимом Сегедой еще до открытия типографии и в числе прочих назвал его имя. Начальство ничего не подозревало, но на всякий случай решило сделать обыск. Искали весьма поверхностно, но типографию все же нашли и всех арестовали; месяца через два, тоже случайно, нашли под фундаментом дома запрятанные Оржихом бомбы. Типографщики с бомбами дело иметь не хотели, основываясь на том справедливом принципе, что каждое дело нужно специализировать. Но Оржих их просто не послушал и запрятал им бомбы под фундамент, кажется, даже без всякого их ведома. Сколько я помню, знала о бомбах лишь Устя. Но потом, когда бомбы нашли, начальство совсем сполошилось, и всех арестованных перевезли из Таганрога в Петербург, в Петропавловскую крепость.
Во время провала типографии с Акимом Кулаковым разыгралась следующая невероятная история. Он рассказывал мне подробности потом, лет через 20, когда мы встретились с ним в Петербурге в эпоху первой революции. «Дело было в январский день, — рассказывал Кулаков — стоял лютый холод.
515


1880-е годы. Народовольцы в России
Я замерз в нетопленной лавке, как собака. Потом кончил торговлю, повесил замок и пошел в типографию. По дороге купил вязку бубликов к чаю. Было уже темно. Я ходил в типографию только в темноте. На мне были валенки и теплая шапка. Снизу шубенка моя, а сверху тулуп, и пояс был завязан. Подошел я к типографии — вижу, в окне темно, думаю, видно, Устя опять забыла лампу выставить. А в голову ничего не пришло — очень уж тихо было кругом, даже собака не залает».
Было условлено, что типографщики должны в таком-то окне выставлять лампу в знак того, что все обстоит благополучно. Только увидев этот знак, Антип подходил к воротам, подымал у калитки щеколду и шел через двор. Ворота в Таганроге вообще не запирались, воров не бывало, эти посещения были в порядке вещей.
— Я постоял перед воротами, — рассказывал дальше Антип, — потом взялся за щеколду, хочу открыть калитку и слышу, что-то держит, не пускает открыть — и как будто живое. Только хотел еще нажать — вдруг отворилась калитка и вышел городовой, т. е. не вышел, а вывалился вон: он спал, опираясь на калитку, а я его разбудил.
— Не велено пущать.
Я полы подобрал — и прочь от ворот — думаю, пропали наши люди. Сейчас и меня заберут вместе с ними. Однако не забрали».
Наутро начальство все-таки доведалось о ночном пришельце, стало раскидывать умом и все-таки в конце концов наметило Кулакова: он или не он? Дней через 5 Антипа позвали в жандармское управление для легкого допроса. Но был он человек хладнокровный и хитрый и разыграл полную невинность.
— Какеи типографеи? — Мы не понимаем.
Вид у него к тому же был совсем простонародный.
— А вы мне расскажите, что это такое.
Но жандармы не хотели рассказывать.
Впрочем, казенные исследователи не сразу отказались от Антипа. К лавке его приставили шпиона, к полному соблазну всех базарных торговок и разносчиков. Обыски у него делали чуть не каждую неделю. Раза два даже сажали в тюрьму на месяц или на два. Но все эти меры окончились ничем. Жандармы повозились с Антипом, но ничего у них не вышло. Волею судьбы Антип остался цел и при первой возможности уехал из Таганрога.
516


Раздел VI, № 58
Но если припомнить, что всех типографщиков приговорили к смертной казни, невзирая на их несовершеннолетие,19 то следует поистине признать, что Антипу повезло. Он был старше других почти на 10 лет, и Шемякин суд, конечно, отнесся бы к нему без всяких снисхождений. А вышло так, что он избавился даже от настоящего ареста.
Другая история случилась с Устиньей Федоровой. Когда полиция явилась в типографию, Устя разыграла из себя ничего не понимающую служанку, ушла в кухню и выпрыгнула в окно, в чем была — без пальто и платка. Был январь, на дворе стояла стужа. Ей пришлось до утра прятаться по пустырям, и она жестоко простудилась. Последствия этой простуды потом сказались. Но в то время свобода была дороже здоровья. К утру Устя решилась пройти на мельницу к Марусе Сокуренко, и там ее укрыли. Она была в безопасности, но Оржих оставил ей инструкцию: если что случится, ехать в Новочеркасск на нашу главную квартиру. Несмотря на все уговоры, она пошла на вокзал, и ее узнали. Узнал один из жандармов, бывший на обыске. Однако арестовали ее не в самом Таганроге, а на следующей станции. Потом, наряду с другими, она просидела два года в крепости.
Оржих сидел там же, и они вели с Устей оживленную переписку при помощи книг, вытирая из них буквы, как я описывал раньше. Оржих посылал свои стихи. Они хромали размером, но были очень искренны. Оржих умирал от чахотки, и на душе у него было тяжело. Стихи, должно быть, облегчали. А, впрочем, он умирал и не умер, и попал в Шлиссельбург, а из Шлиссельбурга через 13 лет во Владивосток, и там в свое время принял участие в революции 1905 г.
Кроме стихов, Оржих писал и о бомбах. В Таганрогской типографии нашли, как указано, три бомбы. Оржиха мучили эти бомбы и он хотел во что бы то ни стало снять их с других и принять на себя. По этому поводу он выписывал в разных книгах для Усти и для других типографщиков подробные советы относительно показаний на суде.
Начальство, впрочем, оказалось беспристрастнее Оржиха. За эти три бомбы оно судило таганрогских типографщиков отдельно, а Оржиха отдельно, и приговорило к смертной казни и их, и его.
Переписку Усти и Оржиха я помню до сих пор. Каждое ответное письмо Усти начиналось: «Бер, родный». Оржиха звали
517


1880-е годы. Народовольцы в России
Борисом даже по паспорту, но Устя любила называть его Бером.
Помню еще такую переписку, краткую и выразительную.
Первое письмо: «Можно перестукиваться шагами — слышно далеко. Оржих».
Второе письмо: «Бер, родный. Я пробовала, и они у меня отняли башмаки. Устя».
Таганрогских типографщиков, однако, не казнили, а послали на каторгу. С дороги Устя бежала. Ушла на берег с арестантской баржи, не доезжая Перми, и так потерялась в толпе. Разумеется, все это было подстроено, и Устю спрятали. На этот раз вышло удачно, и Устя попала в Париж. Но об этом я расскажу после подробнее, а теперь пора вернуться к Таганрогскому провалу.
Этот провал отозвался в Ростове и даже в Новочеркасске у нас. Перехватили какое-то письмо, кажется, из Таганрога. Сделали несколько арестов по списку Остроумова и арестовали одного, кто был знаком с нашим наборщиком, легальным хозяином типографии. Он был человек, еще ни разу не бывавший у жандармов, и ему стало страшно. Он ничего не говорил, но по ночам ему не спалось. Он все лежал и прислушивался к шуму за воротами. Нам тоже было не по себе, ибо мы не знали, откуда идет провал. О таганрогском провале мы все же узнали и как-то ощущали, что близится опасность. Через два дня мы решили ликвидировать на время типографию и уехать в Екатеринослав. Екатеринослав с самого начала был центром нашей организации. Там имел место наш съезд. Мы и теперь надеялись найти там товарищей, или по крайней мере верные вести о них. Оржиха в то время в Новочеркасске не было, хотя Устя этого не знала. Она провалилась на вокзале совсем понапрасну. Нас в черкасской типографии было трое: я, Захар Коган и третьим Антон Пашинский.
Мы разобрали станок, изломали кассы. Жалко было их ломать, мы делали их с таким старанием. Один чемодан мы набили свежими номерами «Народной воли», которые мы успели вовремя вывезти из Таганрога, а другой — новыми брошюрами нашего собственного изделия. Самая большая наша драгоценность был шрифт, мы закопали его в землю так, как когда-то беглые люди закапывали червонцы. Только место выбрали не в лесу, как делали когда-то разбойники, а близко к железнодо518


Раздел VI, № 58
рожной насыпи. После того мы уехали из Черкасска. Пашин- ский по обыкновению уехал в Одессу, на свой завод. А мы с Коганом собрались в Екатеринослав. Затем, чтобы миновать Таганрог, мы поехали кружным путем на ст. Зверево, а оттуда по донецким промежуточным линиям. Поезда были по русской системе так искусно пригнаны один к другому, что в одном месте нам пришлось ожидать 23У2 часа до следующего поезда. Очередной поезд, ходивший раз в сутки, ушел за полчаса до нашего приезда. Было это без опоздания, а прямо по расписанию.
С Лозовой Коган свернул на юг. Мы условились, что, если все будет благополучно, то я вызову Когана телеграммой в Екатеринослав. Уехал же он ожидать, сколько я помню, в Мелитополь.
В Екатеринославе я нашел Оржиха. На него было страшно смотреть — черный, сухой, с воспаленными глазами, в пальто с чужого плеча. Увы, у нас не хватало денег, чтоб покупать пальто из лавки, и мы брали старое пальто где-нибудь на ночевке.
Меня ужасно злило, что у нас не стало типографии. То было две, а теперь ни одной. Но Оржих даже и не отвечал на такие речи. Он не думал о типографии, а думал о мести. Строил он проекты самые дерзкие, экстравагантные. Скоро и я от него заразился тем же. Кажется, только в эти несколько дней в нас жило истинно террористическое чувство.
Кроме Оржиха, в Екатеринославе оставались Настасья Наумовна Шехтер и Вера Гассох, других не было. Мы разослали письма в Харьков и Одессу, приглашая товарищей приехать и обсудить положение вместе с нами. Организация погибала, и ее нужно было спасать.
Я все-таки не перестал думать о типографии. Свои чемоданы с литературой я увез в подгороднюю деревню, где у нас было знакомство и квартира у Эпштейна, сына деревенского арендатора, еврея. Там, при посредстве «летучки», я припечатал сапожной щеткой на своих брошюрах извещение: «Такого-то числа арестована в Таганроге типография, а в ней такие-то лица». В сущности говоря, это было извещение земле и людям, то есть жандармам и публике: «Не думайте, господа, у нас есть еще одна типография».
В то же самое время, с согласия Оржиха, я известил Когана и Антона Нашинского, приглашая их явиться в Екатеринослав.
519


1880-е годы. Народовольцы в России
Нам нужно было устроить что-нибудь получше сапожной щетки.
Написав письма, мы стали ждать. Прошел день и два, и на другой день к вечеру пришли два письма — одно из Одессы, другое из Харькова. Мы «проявили» одесское письмо нашим пахучим составом, потом стали его расшифровывать.
Шифр был страшно спутан: преет. Уже это одно было зловещим признаком. Мы вообще шифровали аккуратно и старательно. А это письмо, очевидно, писали небрежно, впопыхах, наконец, при помощи передвижного ключа я начал расшифровывать как следует: ар; аре; арес; арест... Я выронил письмо из рук. Впрочем, в вечер мы прочли оба письма. Они говорили об аресте. В Одессе арестовали Штернберга и Кроля, и нескольких студентов помоложе — Гринцера, Ликера, Гинзбурга. В Харькове арестовали Тиличеева. Приезжать было некому.20
В эту ночь мы трое долго ходили по улице — Оржих, Настасья Наумовна и я — и все не решались расстаться. На нас надвигалось из бездны близкое будущее. Оно было черное, как яма, и тяжелое, как кошмар. Мы ощущали его наперед и невольно жались в кучку и не хотели расходиться.
Разговоры наши были жуткие, мы говорили об аресте, о Петропавловской крепости, о будущих допросах, о возможности тайной переписки. И о себе самих мы говорили, как о покойниках. Потом мы разошлись. Настасья Наумовна пошла на свою квартиру, Оржих пошел ночевать к Михаилу Полякову, молодому человеку, промышлявшему частными уроками, а я к другому молодому человеку, Ябброву. Яббров, кажется, так до конца и не был арестован.
У Ябброва была только одна кровать, мы пробовали уступать ее друг другу, а кончили тем, что стащили тюфяк и одеяло на пол и улеглись рядом. Я устал за день и, против обыкновения, сейчас же заснул.
Спал я долго и крепко, потом внезапно почувствовал, что в комнате есть кто-то посторонний, и быстро проснулся. Было утро, в комнате было светло. В дверях стояла молодая незнакомая барышня и говорила: «Не пугайтесь. Ночью арестовали Оржиха и Маленького. Оржих стрелял».
«Маленький» — была кличка Михаила Полякова. Он был маленького роста. Наше вчерашнее предчувствие начало осуществляться.
520


Раздел VI, Л5 58
Я вскочил и оделся, потом сел думать, но мысли не приходили. Оржиха арестовали, Настасью Наумовну тоже, очевидно, арестуют. Я один. Еще недавно у нас был целый дружный круг, мы решали дело сообща. Теперь я один, и не знаю, что делать. Сегодня днем должны явиться Антон и Коган. Но явка тоже провалилась. Надо их предупредить, чтоб они не попали в засаду. В 6-ти верстах, в деревне лежит «литература» — последнее достояние и наследство нашей организации. Надо ее выручить и увезти, куда — не знаю. На север везти, ибо на юге уже почти никого не осталось. А на севере я никого не знаю. Со времени студенчества я не был на севере ни разу. Я знаю адреса и явки, но кто из них цел и кого забрали — там тоже, наверное, был провал. Господи, зачем ты меня оставил на воле, лучше бы меня тоже арестовали вместе с другими.
Время шло, надо было делать скорее, куда-то идти, спасать, что можно. Я ничего не сказал Ябброву, мое чувство ему передалось без слов. Он махнул рукой и сказал: «Эх, хоть бы и нас арестовали вместе».
После того на досуге я часто вспоминал об этих трудных днях и все прикидывал: если б меня арестовали вместе с Оржихом, я попал бы на суд и угодил бы на каторгу. Или, быть может, меня послали бы в Якутск годом раньше, вместе с друзьями моими Альбертом Гаусманом и Исидором Фондаминским, Михаилом Гоцем, Настасьей Шахтер и Львом Коганом-Бернштейном. И тогда я угодил бы в якутскую историю, и судьба моя была бы как судьба Гаусмана и Когана Бернштейна.
А теперь вышло так, что их кости давно сгнили в земле, а у Когана-Бернштейна даже сын Илюша погиб во вторую революцию, а я вот жив. Пережил две революции, реакцию, разруху, войну империалистическую и войну гражданскую — всего не сосчитаешь, мне 62 года от роду, но еще 20 лет назад, когда я думал о таких вещах, мне казалось порою, что я прожил века Мафусаиловы — целых три человеческих жизни, одну за другой.
А теперь, через новые два десятилетия, я как-то утратил перспективу назад, и прошлое больше не тяготит меня. Живу не сегодняшним даже, а будущим днем. Стараюсь заглядывать вдаль и думаю мало.
Ибо лет двадцать назад мы были больше событий и глядели кругом, и все нам казалось мелко. А теперь мы меньше событий, 521


1880-е годы. Народовольцы в России
и кажется порой, что стоишь среди неизвестных огромных и сложных социальных машин — визжат шестерни, машут над головой огромные колеса, и в сущности не понимаешь, что и к чему, но знаешь хорошо — нельзя даже руками махать, как когда-то мы махали, ибо рука попадет в приводный ремень, затянет, искалечит, изуродует, и думаешь одно — эх, кабы выйти немножко на новый простор, дождаться, увидеть, что будет дальше. Но, конечно, дождаться не придется.
Эти провалы произошли из-за Сергея Иванова. У него при аресте отобрали адреса, записанные на тонкой бумаге. Оржи- хово гувернерство, обещания и клятва — ничего не помогло — такая уж повадка была у лопатинского комитета. Адреса были зашифрованы, шифр знал Елько, все вышло, как по писаному.
В Екатеринославе, в связи с Поляковым стоял адрес для писем. Письма посылались на имя часовых дел мастера Хейфеца, у которого Поляков давал уроки. Этот адрес был записан у С. Иванова. Так оно и вышло. Оржих при аресте бросился в окно, но выскочить не успел. Он стрелял в полицмейстера, но угодил в стену и не ранил никого.
В этой квартире, у Маленького — Полякова, я тоже нередко бывал, и хозяин хорошо знал меня в лицо. Надо было изменить свою наружность.
Я зашел в цирюльню и сбрил бороду. Потом купил на базаре высокие сапоги и самарку, пояс, картуз и вырядился мелким торговцем. Я вообще любил одеваться на купеческую руку. Думаю, впрочем, что в тот раз я был больше похож не на купца, а на чучело. Прежде всего надо было узнать о Настасье Наумовне. Я разыскал одну нейтральную барышню и послал ее на разведку с запискою. Я предлагал Настасье Наумовне стать нелегальной.
Настасья Наумовна ожидала ареста с минуты на минуту. Она была в Екатеринославе под надзором, на замечании, и начальство ее хорошо знало. Но она и прислала мне ответ, что нелегальной стать не хочет и предпочитает провалиться. У меня не хватило духу возражать на это унылое решение, месяцем раньше Антип Кулаков тоже наотрез отказался сделаться нелегальным и предпочел отправиться к жандармам на допрос.
Время тогда было особенно тяжелое для нелегальных. Как раз в то время бежал из Сибири Иваницкий. Он явился к нам, посмотрел на наши дела и отошел в сторону, месяца через 522


Раздел VI, № 58
четыре он явился добровольно для ареста к московским жандармам. Его послали на старое место доканчивать срок. Он докончил срок, кажется, два года, вернулся на родину и потом стал земским гласным, видным местным деятелем, освобож- денцем и кадетом. В выборгские дни был депутатом первой думы, подписал Выборгское воззвание и был под судом. Где-то он теперь?21
Целый день я проходил по городу. После ареста Оржиха начальство всполошилось. Надо было ловить остальных злоумышленников и для этой цели разослать шпионов по городу, шпионов в городе было мало. К ним на подмогу разослали переодетых жандармов. Одного из них я знал в лицо. Он, бывало, сторожил перед домом Настасьи Наумовны и был у нас на примете. Это был высокий, рыжий, хорошо упитанный мужчина, похожий на красного кота, который вышел на охоту за крысами. В тот день я его встретил два раза на бульваре и, конечно, тотчас же узнал. Да и переоделся он по-прежнему — черная куртка и синие жандармские штаны. Надо было держать ухо востро.
Хуже всего было то, что я не знал, в котором часу приедут Коган и Антон, и мне приходилось почти к каждому поезду являться на вокзал и рассматривать публику. Четыре раза я был на вокзале, и никто не приехал. И с каждым разом у меня становилось все тяжелее на душе: «Всех забрали и этих заберут, и ничего не поделаешь».
Мне самому тоже мерещился арест. Каждый раз, как я выходил на улицу, мне казалось, что за мною крадутся шпионы, кто-то заходит сзади и сбоку из переулка. Я торопливо брал извозчика, уезжал на другой конец города, нырял в сквозные дворы и в разные узкие проходы, как мы вообще привыкли делать. Потом вспоминал: к чему все это? Пусть заберут, черт с ними. И из какого-нибудь глухого закоулка опять отправлялся на вокзал.
Страшные были часы, не дай бог пережить никому. Что-то ломалось в душе и потом срослось, но уже не по-прежнему.
Антон приехал только на следующий день и чуть не попал в засаду. Коган приехал вечером, но в избытке предосторожности слез с поезда на ближайшей станции и дошел до города пешком. Оттого я и не мог встретить его на вокзале. В городе он тоже угодил на квартиру, уже известную полиции. Там 523


1880-е годы. Народовольцы в России
сидела засада. Но он почуял опасность в воздухе, вовремя увидел полицейскую полу и прошел мимо. Оба они благополучно выбрались из тисков и остались целы без моей помощи.
Но я узнал об этом потом. А теперь, к вечеру идти в пятый раз на вокзал было слишком страшно. Кроме того, время уходило, и надо было спасать последнее достояние революции. Я нанял подводу и поехал в знакомую деревню. Там я забрал свои чемоданы с «Народной волей» и, чтоб не возвращаться назад в Екатеринослав, поехал обходом по проселочной дороге на станцию Никополь. Распутица уже началась. Два раза мои чемоданы падали в грязь. Сам я тоже падал.
Добравшись до железной дороги, я направился в Харьков. На станции Синельниково пришлось ожидать часа четыре. И тут я увидел, что переодетые шпионы вовсе не есть создание моего воображения. Группа жандармов и штатских внезапно окружили одного пассажира и принялась обыскивать его багаж. У него тоже были два чемодана с какими-то книжками и картинками. Он все повторял, что он книгоноша, едет в Изюм торговать книгами.
«Ага, книгами! — хмуро сказал жандармский офицер, руководивший обыском. — Вот мы посмотрим!»
Публика стояла кругом и молча смотрела. Ее никто не отгонял. Я тоже стоял вместе с другими.
Мне показалось, что борода книгоноши похожа на ту, которую я недавно сбрил со своего собственного лица.
Во время обыска у одного из «штатских» внезапно свалился на землю плохо приклеенный ус. Публика слегка засмеялась, вежливо, чтобы не обидеть начальство. Он подобрал свой ус, положил в карман и потом продолжал, как ни в чем не бывало, рыться в чужих вещах. Книгоношу увели вместе с его багажом и, кажется, ему пришлось посидеть довольно долго. По крайней мере через полтора года, когда я уже благополучно сидел в Петропавловской крепости, меня допрашивали: «Какое отношение имеет к южной организации книжный торговец, арестованный на ст. Синельниковой?» Жандармы называли его фамилию, сколько помнится — Алексеев.
В Харькове я разыскал А. В. Бражникова, который уцелел от ареста, передал ему часть литературы и получил от него деньги, кажется, рублей полтораста. После того я поехал дальше. Мой план был заезжать по дороге во все большие города — 524


Раздел VI, Л? 58
в Курск, Орел, Тулу. Потом добраться до Москвы и разыскать там, кого можно, чтоб вместе заложить новую организационную ячейку.
В Курске, на вокзале, я имел странное приключение, которое, впрочем, обошлось благополучно. В жизни нелегальной случаются странные вещи. Один из своих чемоданов с «Народной волей» я обыкновенно сдавал в багаж, другой же оставлял на хранение у носильщика. Номеров 10-15 брал с собою в портфеле для раздачи желающим. В Курске я сделал то же самое, поехал по ветке в город и отправился к ссыльным. Они в то время только начинали появляться в русских городах, но местами уже составляли опорные пункты для нового разведения крамолы.
Я ночевал в Курске две ночи, а потом собрался уехать. Но курская публика заявила запрос еще на десяток номеров «Народной воли». Их нужно было достать на вокзале из чемодана. Один из знакомых отправился вместе со мною на вокзал. Я, впрочем, на всякий случай предложил ему идти отдельно: «пуганая ворона и куста боится».
— Если ничего не случится, я подойду к Вам на перроне.
Когда я вошел в багажную контору и спросил мой второй чемодан, оставленный у носильщиков, они посмотрели на меня как-то странно. Не успел я обернуться, как рядом со мною вырос жандарм, сухой и необычайно длинный, потом другой, такой же длинный, и третий покороче. Кругом нас сомкнулся полукруг носильщиков и разных служащих и прижал нас к самой стенке. Чемодан мой очутился на стойке перед моими глазами.
— Готово,— подумал я, — теперь сам попался на место книгоноши.
Самый длинный жандарм посмотрел на меня испытующим взором.
— Это ваш чемодан?
Я немного замялся.
— Ну, мой.
— Ваш? Правду ваш?
Я чуть не крикнул:
— Господи, да не тяните.
— Нет, это не ваш чемодан.
Из толпы носильщиков выдвинулась фигура и стала рассказывать невероятную историю. Фигура назвалась носильщиком 525


1880-е годы. Народовольцы в России
из г. Харькова. Харьковский носильщик рассказывал: три дня тому назад, перед вечерним поездом я оставил у него свой чемодан. В то же самое время какой-то приезжий офицер тоже оставил свой чемодан. Оба чемодана были очень схожи. Носильщик впопыхах перепутал и мне дал офицерский чемодан, а мой отдал офицеру. Офицер с моим чемоданом уехал в гостиницу, но потом оказалось, что его ключ не открывает моего чемодана. Тогда офицер вернулся на вокзал и стал обвинять носильщика в подмене и краже чемодана. Носильщика хотели арестовать, но он отпросился для поисков и поехал мне вдогонку. По багажной квитанции он узнал, что я еду в Курск. В Курске он нашел мои чемоданы — один в багаже, а другой у носильщика. Но меня самого не нашел. Обходил все гостиницы. Но я ночевал не в гостиницах. И вот теперь он наконец дождался, отыскал меня.
С первого разу я счел этот рассказ неискусной выдумкой. Потом посмотрел внимательнее на носильщика и на чемодан, но не мог ничего разобрать. У носильщика была бляха с буквами К. X. Ж. Но и у местных носильщиков были точно такие же бляхи. Чемодан был серый, холщовый, очень грязный и обвязанный веревкой — мой или не мой? Я купил свои чемоданы в Черкасске перед отъездом и мало помнил их приметы. Черт его знает. Каждый год делают тысячи таких чемоданов — поди узнай.
— Я сейчас достану ключ.
Я сунул руки в карманы и сделал вид, что никак не могу отыскать ключа.
— Мои ключи у брата. Я пойду сейчас их принесу.
Отпустят меня или не отпустят. Если не лгут, то должны отпустить... Да, отпустили, никто не идет сзади. Я вышел из конторы и пошел по перрону. Знакомец мой было устремился мне навстречу, но увидел мое лицо и тотчас же стушевался, как будто растаял. Он, очевидно, разобрал, что не все благополучно. Был это, как помню, Арцыбушев, высокий, громоздкий, с широкой бородой, с лохматыми кудрями, в длинной енотовой шубе до полу. Но убрался он очень проворно.
Я вышел за ворота, пошел по улице и стал думать: что теперь делать — выручать или бросить? И как выручить? Без осмотра не обойдется. А я совсем запутался и не знаю — где мой чемодан и где чужой. Знаю только одно: в моем чемодане 526


Раздел VI, № 58
на самом виду зияют крупные заголовки: «Народная воля», полуприкрытые тряпками. Только начальство раскроет, тут и капут.
А ежели бросить, то куда я пойду? И разве меня не изловят вот тут же, в городе Курске. И больше того — что есть у меня, кроме этих чемоданов. Все провалилось и погибло, только остались эти черные заголовки. Если их бросить начальству — так ведь это измена. Нет, лучше провалиться, защищая последнее. Пусть заберут и меня напридачу. С пустыми руками один я тоже немного стою.
Через пять минут я был опять в конторе и пробовал свои ключ над сомнительным чемоданом. Замок отпирался, но плохо. Теперь мне тоже казалось, что это не мой чемодан. Но заглядывать внутрь у меня не было никакого желания.
— А где же мой чемодан?
— Остался в Харькове, — отвечал носильщик.
— Ах ты, черт — сказал я сердито, — там тебя арестовали за офицерский чемодан, а здесь за мой.
— Не сердитесь, барин, — тотчас же сдался носильщик, — ваш чемодан на главной станции.
В Курске две станции — главная и городская. Мы находились на городской.
— Ну, поедем.
Мы сели в местный поезд и поехали на главную станцию. Носильщик никак не мог успокоиться.
— Я через вас три дня потерял, — повторял он.
— Почему через меня?
— А как же, — вы торопили меня в Харькове перед поездом.
Я припомнил, что это была правда. Я приехал ко второму звонку и очень торопился.
Я немного подумал, потом достал из кармана бумажник. В бумажнике была пачка мелких кредиток, недавно полученных от Бражникова. Носильщик увидел деньги и сразу растаял. Я спрятал бумажник обратно.
— Если вправду мой грех, то я дам тебе пять рублей.
Носильщик стал благодарить.
— А как это будет с чемоданом? — спросил я небрежно.
— А так, что начальство посмотрит. У кого что есть, тому и отдадут.
Я покачал головой.
527


1880-е годы. Народовольцы в России
— Не люблю я с начальством дело иметь.
Тон моего голоса был очень искренний.
Поезд подошел к станции.
— Ну, ты поди и устрой. Я буду сидеть в первом классе. Когда будет все готово, позовешь меня.
Носильщик ушел и минут через десять явился снова.
— Пожалуйте, купец.
Скрепя сердце я пошел в другую багажную контору. Там была толпа еще больше, чем в первый раз. Жандармский капитан, багажный надсмотрщик, еще какое-то начальство, жандармы, носильщики. Оба сомнительных чемодана лежали рядом на полу, освобожденные от веревок. Но теперь я уже ясно различал, который мой, который чужой. Я встал на колени перед проклятыми чемоданами, достал из кармана ключ.
Вот мой ключ, вот два чемодана, слева мой, справа чужой. Вот мой ключ плохо отмыкает правый чемодан, хорошо отмыкает левый чемодан. В левом чемодане два отделения — в одном отделении мое платье, прикрытое рогожкой, а в другом белье, прикрытое холстиной.
Я распахнул чемодан, показал начальству рогожку и холстину, но остерегся показать предполагаемое «платье». Потом быстро закрыл чемодан и повернул ключ.
— Носильщик, завяжи.
Помнится, я даже руками сделал жест, как у плохого фокусника после удачного фокуса.
— Неси в вагон.
Начальство смотрело на всю эту процедуру с равнодушною скукой. Кажется, если бы у меня в чемодане был спрятан автомобиль или дредноут, тоже никто бы не заметил.
В вагоне я отдал носильщику пять рублей.
— Еще пять рублей надо, — сказал он сурово.
Я беспрекословно достал еще одну синюю бумажку. Не знаю, за кого он меня принял, за шулера или за контрабандиста. Через 10 минут я мирно сидел в вагоне с газетой в руках. Поезд мчался на север. Но читалось мне плохо. Время от времени я протягивал руку и щупал сам себя за колено. Сошло благополучно — и я жив, и чемоданы целы. Значит, еще не все погибло. Еще мы поживем на белом свете.
ПФА РАН, Ф, 250, On, 3,Д,1. Л, 199-217, 247-282, 285-348. Автограф С, Н, Стебницкого,
528


Раздел VI, № 59
№ 59
23-24 мая 1887 г.
Письмо О. М. Говорухина1 П. Л. Лаврову о взглядах на тактику террора группы П, Шевырева — А. Ульянова
[Цюрих,] 23 мая [18]87 г.
Многоуважаемый Петр Лаврович!
Сперва отвечу вам на заданные вами вопросы.
(1) Если кр[ужок] держался более идей Плеханова, почему он назыв[ался] Террористическим] кр[ужком] Н[ародной] в[оли]? Можно сказать, наверное, что ясных и определенных воззрений у него не было. И понятно: все попавшиеся по делу аттен- тата 1 м[арта] [18]87 г. сделались революционерами-практиками, некоторые приблизительно] за 1 год до аттентата, другие за несколько месяцев, все — юная молодежь (около 22 лет). Из непопавшихся по аттентату некоторые попались в других делах; бежал за границу пока только один из членов этой группы.2 И эта часть кружка не превосходила других теоретическою выработанностью. Воззрения членов были различны: (1) [одни] разделяли воззрения Плеханова, другие — воззрения «Народной] в[оли]», (отрицая захват власти), третьи были убеждены (из них, напр[имер], Ульянов...), что программа «Н. В.» устарела, не удовлетворяет теперешн[им] взглядам революционеров; считая, с другой стор[оны], воззрения Плеханова более современными и обоснованными, они не сходились с теми практическими выводами из этих воззрений], какие сделали кружки «Русских Социаль-Демократов»:3 (1) отрицание продуктивности террора и практической исполнимости его; (2) отрицание всяких видов политической] борьбы до той поры, пока не сорганизуется рабочая партия, способная производить давление на правительство и вынуждать его уступки не террором, а петициями, сходками, демонстрациями] и т. п.
Ни программа «Н. В.», ни программа C.-Д., ни одна из них не может объединить революционные] силы России. Это было ее мнение; она (группа) сильно желала побудить теоретические силы революции, обратить внимание на анархическое состояние теперешних воззрений, на чрезвычайный вред для партии (концентрации ее сил, успешной борьбы с правительством) 529


1880-е годы. Народовольцы в России
и что выработать определенную, строго обоснованную, современную программу русск[ст\ революция] — это самая насущная, самая настоятельная задача теперь в России (я пишу не субъективные мнения, а мнения группы); без нее невозможна сильная общерусская революционная] организация, а без нее невозможна ни возможная теперь форма борьбы (т. е. террор) с правительством], ни революционное] воздействие на общество (пропагаторское, агитационное). До чего огромное значение она придавала выработке программы, показывает то, что дней за 10-15 до 1 марта [18]87 г., собираясь идти на смерть (снаряды были так устроены, что метальщик при взрыве был бы убит наверное), имея массу работы технической (бомбы еще не были готовы, требовалось еще много работать до окончания), собирались 3 вечера, рискуя навлечь подозрения полиции (5 человек были «с хвостами», т. е. сопровождались 1 или 2-мя шпионами) и провели эти 3 вечера за выработкой проекта новой программы. Проект должен был печататься вместе с прокламацией в день покушения. Этот проект должен был вызвать критику, оживление и привести хоть к тому убеждению, что программа одна, общая — настоятельно необходима теперь, что не следует успокаивать себя, что это, мол, переходная пора революции и что рано или поздно эта фаза пройдет, а деятельно способствовать критикой воззрений и теоретической разработкой программных вопросов.
Эта программа должна быть напечатана в Петербурге, где имелась летучая типография этой группы, и в Харькове. Вышла или нет — точно не знаю.4 Получил сведения недавно, что лицо, которому поручено печатание в Петербурге], арестовано, значит, можно думать, что, если и была напечатана, то захвачена правительством. Недавно также получил сведения, что и в Харькове лицо, которому поручено то же дело, тоже арестовано; значит, трудно сказать что-нибудь наверное. Я бы написал вам сейчас, но отлагаю по двум причин[ам]:
(1) 	вы можете скоро иметь (через Соф. Мих.5) печатанную программу из России, если она вышла.
(2) 	вы, м[ожет] б[ыть], уже имеете ее, а главное то, что я могу написать ее только по памяти (я присутствовал при выработке ее) и, стало быть, могу представить б[олее] или менее субъективно.
Наконец, вы не выразили своего желания. Если пожелаете, то я напишу.
530


Раздел VI, № 59
Имя «Н. В.» чрезвычайно популярно, а потому группа и назвала себя «Н[ародо]в[ольческой]террористической] группой».6 Она желала бы удержать это название и на будущее время для групп, признающих необходимость борьбы с деспотизмом, как бы ни были различны их воззрения, борьбы в форме наиболее продуктивной при наст[оящих] условиях, т. е. систематический террор.
Далее, группа не надеялась получить сейчас же полезные плоды от аттентата 1 м[арта] [18]87 г. в форме уступок правительства. Она не ждала поддержки аттентату ни от народа, ни от военного заговора, ни от либералов. Она думала, что наверняка на это нельзя рассчитывать: (1) народное революционное] движение м[ожет] б[ыть] стихийно, не преднамеренно, (2) военный заговор, хотя невозможного ничего не представляет, но и гарантии, что на него можно рассчитывать наверное, он тоже не имеет. Делать какие-либо расчеты на основании военного заговора — нет возможности. Другое дело, смотреть на военный заговор как на одну часть, как на не основную, а побочную часть поддержки террору. Удастся заговор — хорошо; не удастся вследствие непредвиденных случайностей, которых никогда избежать нельзя или, по меньшей мере рассчитывать избежать нельзя наверное — дело не проиграно, потому что основано на других, более прочных фундаментах. Где же они, эти фундаменты? На этот вопрос ответ не у всех был одинаков: некоторые прямо не находили ни одну часть русского общества способной активно, энергично бороться с правительством и сломить его; эти рассчитывали больше на влияние 3[ападной] Европы, неудачную войну, финансовый кризис плюс взрыв народного мятежа вследствие все ухудшающегося экономического] положения народа плюс систематический террор. Другие считали таким фундаментом городских рабочих плюс примыкающих к ним ремесленников и пролетариев, живущих умственным трудом — вообще бедное и образованное (а поэтому наиболее политически развитое) городское население.
Что же было сделано ею в этом отношении? — спрашиваете вы. Некоторые пропагандировали среди военных, но с целью привлекать и военных к террору. Аресты среди «военной группы» помешали тому, чтоб привлечь военных к аттентату 1 марта, хотя попытки были уже сделаны, и, была надежда, небезуспешны.7 Само собой, эффект покушения, в котором были бы 531


1880-е годы. Народовольцы в России
военные, был бы больше и для общества, и для правительства. Эта группа завязала сношения с рабочими группами, нашла также сочувствующих террору и среди рабочих, затронутых пропагандой. Принять участие желающие (два или три рабочих) не могли, потому что оставалось до аттентата 2 или 3 месяца, и изолироваться (чтоб не проваливать знакомых) они не успели. Далее, эта группа многое сделала и среди студенчества как среде, наиболее доступной для студентов. Она образовала «Союз студентов высших учебн[ых] завед[ений] мужских и женских», заключающий наиболее лучшую и политически] развитую часть студ[енчества]. Далее, она создала союз студентов, ведающий распространением кружков саморазвития низшей степени (т. е. не социалистических, а подготовительных). Шевы- рев один создал «Обще-студенческую кассу» и студенческую кухмистерскую. Далее, она проникала во все организации, даже легальные, чтоб везде возбуждать движение и вербовать революционеров. Благодаря этому она, во-первых, почти не упускала (случая), чтоб лицо, способное к политике, оставалось в бездействии, одиноким и, стало быть, могла знать все в наличности существующие] революционные] силы студенчества, а, во-вторых, завязала связи с провинциальными группами.
Вы пишете, что 1 м[арта] [18]81 г. доказало совершенно ясно, что аттентат против главы государства, если он не сопровождается] движением] нар[одным], военно-заг[оворщи- ческим] или либер[ально]-полит[ическим], не только не достигает цели, но положительно] ведет к еще сильн[ейшей] реакции и к худшему положению. Это совершенно справедливо. Это факт. Но, что систематический] террор, (даже) и без движения] общественного], самостоятельного, сознательного, не достигнет цели и поведет к худшему положению, это — не доказано и не может быть доказано совершенно ясно. Почему? В России не было фактов систематического] террора. А исполним ли практически систематический] террор? Как же могла группа подумать о неисполнимости, когда в один год, в полгода даже, она натолкнулась на 3 терр[ористические] группы плюс (незадолго до аттентата она вошла в переговоры с обширной и деятельной провинциальной группой, где были лица, сочувствующие террору и бездействующие потому только, что в провинции), плюс она постоянно от самых разнородных лиц слышала о необходимости террора, плюс она нашла не 532


Раздел VI, № 59
только на словах сочувствующих террору, но и на деле помогавших ей: (1) доставлением квартир; (2) переноской и хранением всяких вещей; (3) деньгами и т. п. Имея в своих руках такие факты, можно ли, на ее месте, даже ставить вопрос о практической исполнимости систематического] террора? Правда, она наделала массу промахов (по молодости и неопытности). Собравшись незадолго до аттентата, члены сами сознавали это и не раз говорили себе: ах, если бы во второй раз нам удалось готовить новое покушение, тогда бы мы сделали это рационально, не было бы таких ошибок; теперь дело обстоит так, что если бы удалось выйти только на улицу с бомбами, это уже удача; а то, пожалуй, арестуют на квартирах! Я уже писал, что следовало по многим соображениям (между прочим, одно из главных — чтоб не было таких громадных провалов, какие случались) отложить. Но оно не было отложено. Факт. Почему? Объяснения этому я не могу дать, не имею права.8 Далее, она проникла и в среду «высокопоставленных» и либералов. Я уже писал, что она могла решать такие трудные задачи, как «узнать наперед время и местопребывание царя», образ жизни Толстого и т. п. Итак, она пользовалась везде, где можно, и всем, чем можно.
На либералов-политиков тоже нельзя рассчитывать как на активную силу. Почему? Либералы-политики наши, как и их зап[адно]-европ[ейские] братья, активны тогда, когда они давят других, а находясь под давлением, они пассивны: до того пассивны, что не только кровью, даже деньгами не энергично помогают революции (эта террористическая] группа не располагала большими, даже достаточными, денежн[ыми] средствами, несмотря на связи с либералами). Вот когда террористы изранят издыхающий от умственного бессилия, развращенности, финансового кризиса и экономического издых[ающий] деспотизм, да когда поднимутся городские пролетарии умственного и физического труда и окончательно задушат деспотизм, тогда придет пора активной деятельности наших либералов-буржуа, боящихся «красного призрака» — пора активного загребания ими жара чужими руками, потому что тяжесть деспотизма сброшена, они спешат наверх занять место деспотизма, потому... им там удобнее, потому они либералы!
Наконец, последний вопрос, много ли осталось из этой группы? Мне известно наверное только одно. После аттентата я получил письмо от одного из чл[енов] этой группы (вы, вероятно, слышали об этом от Соф. М., я ей показывал письмо), где он 533


1880-е годы. Народовольцы в России
пишет, что он остался в Питере один, про 2-х не знает, а остальные взяты. Про другие группы не знаю. Через одно лицо я имел связь с одной из этих групп, теперь оно взято. Я спешу отослать уже написанное.
В следующем] письме, если вы выразите свое желание, я напишу, во-первых, о проекте программы группы (по памяти), во-вторых, современное студенчество, в-третьих, вопросы, волнующие теперь революционную] молодежь, в-четвертых, о русских народовольцах и с[оциал]-демократах, в-пятых, попрошу у вас совета, как решить некоторые теоретические революционные] задачи. Мой адрес у С. М. (только нужно прибавить: Herгп Sax В.). Можно писать также и через Над[ежду] Николаевну].
Я прошу извинить меня: вторую половину письма я должен писать скоро, чтоб поскорей отослать. Я получил письмо от С. Мих. вечером во вторник, 24 мая. Посылаю завтра же утром.
Промежуток между письмами большой, потому что, во-первых, мне трудно излагать свои мысли, а, во-вторых, я часто бываю болен.
Прилагаемое письмо прошу передать Соф. М-е.
С глубоким уважением к вам
Е. В., 24 мая. В.
Лавров. Годы эмиграции. Т. 2. Дордрехт, Бостон. [1974]. С. 177-183.
№ 60
2 июня 1887 г.
Письмо О. М. Говорухина П. Л. Лаврову с информацией о положении в революционном движении в России и с просьбой высказать свое мнение о программных спорах между народовольцами и социал-демократами
[Цюрих,] 2 июня
О программе террористического] кружка 1 м[арта] [18]87 г. Какие изменения сделаны в программе «Исполнительного] к[омитета]» и «Подготовительной] работе партии»?1
534


Раздел VI, №60
(1) Мы социалисты (пропущено слово «и народники»). Далее говорится, что относительно того, когда и кем социализм будет воплощать[ся] в жизнь — группа согласна с «научным социализмом», выразившимся в сочинениях Маркса и Энгельса.
Оценка политического] значения крестьянства, рабочих, интеллигенции, либералов-буржуа по существу, ничем не отличалась от [оценки] в «И. К.» программе. Но так как группа отрицала возможность захвата власти революционерами при настоящих условиях, а стало быть, попытки к этому считала ненадежными, не рассчитанными наверняка, а стало быть, бесплодными, то она упирала на две работы: (1) пропаганда среди городского пролетариата умственного] и физ[ического] труда, для образования единственно верного базиса для революции и (2) ускорять падение (естественное) абсолютизма систематическим] террором, который, при поддержке городского пролетариата, наверное уничтожит деспотизм; тем более, что, по воззрениям группы, пропаганда должна вестись среди всех слоев населения и особенно в среде, во-первых, войска и, во-вторых, администрации вообще, а также и, в-третьих, либералов.
Затем программа требований:
(1) 	как социалистов: т. е. переход земли, фабрик и заводов в руки пролетариата и т. д.
(2) 	как конституционалистов: повторено все, что было в «письме И. К. Александру] III»,2 за исключением (в конце): «Заявляем торжественно, перед лицом родной страны и всего мира, что наша партия со своей стороны безусловно подчинится решению Народного Собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противудействия правительству, санкционированному Народным Собранием». Затем, немного раньше (стр. 14 «Календаря Н[ародной] В[оли] на 1883 г.»), требуются в виде временной меры: (а) полную свободу печати; (б) и т. д. Ульянов, Александр Ильич, особенно настаивал, чтоб выпустить это место, так как требования свободы совести, слова, печати, сходок — общечеловеческие, вне времени и места, и не могут быть отняты у членов общества даже Народным Собранием. Заявление «И. К.», что он беспрекословно подчинится решению «Народного Собрания», решению, какое бы оно ни было, основано на глубокой вере, что наше крестьянство, т. е. 60 процентов населения, сумеют выбрать действительных пред535


1880-е годы. Народовольцы в России
ставителей своих желаний, своих интересов. Но группа согласилась с Ульяновым, что крестьянство — политически совершенно неразвито; нет полной уверенности, что крестьяне не выберут кулаков, большей частью наиболее ловких и практичных людей, каких каждый крестьянин ставит себе в идеал, в пример, в образец; да, наконец, ведь Народное Собрание большинством голосов, напр[имер], 70 процентов против 30 процентов, могло высказаться за абсолютизм, предоставить «царю- батюшке» полную свободу действия: протест интеллигенции плюс пролетариата был бы бессилен против многомиллионной массы крестьянства плюс войска плюс всякого рода хищников и нахлебников правительства. Это, положим, маловероятно, даже, по всей вероятности, этого не было бы, но полнейшей уверенности, что этого не будет, нет.
Припомнился один случай: был бунт рабочих в недалеке от Петербурга, на одной фабрике (к сожалению, приведший этот случай забыл время, место и вообще подробности). Приезжает губернатор: «Что надо?» Рабочие стоят, жмутся, наконец, выговорили: ^«Большое утеснительство нам, Ваше Сиятельство], надо школы закрыть!» Губернатор удивился: «Дураки вы! У тесните льство! А отчего оно? Не понимаете». Хотя в такой форме это и маловероятно, но что-нибудь подобное могло быть; как же быть уверену в темной массе крестьянства. Все согласились.
Из трех последних собраний, незадолго до аттентата, я был на двух первых, на последнее я не мог явиться; все главнейшее было разобрано на предыдущих двух собраниях и на двух, бывших раньше, на Рождественских каникулах в конце декабря и начале января, на последнем предполагалась только стилистическая обработка. Было ли что изменено и в какой форме, вышла программа и вышла ли она — не знаю. Я был принужден бежать и, получив согласие товарищей и деньги, бежал за два- три дня до предполагавшегося покушения и за 9 до осуществившегося. Это я сообщаю, чтобы вам приблизительно знать, откуда я мог знать такие подробности. Это на всякий случай, хотя вы, вероятно, знаете все от С. М. [Гинсбург].
Революционеры и их деятельность в России.
Страшная разрозненность, бедность в деньгах.
Постоянные погромы, отчего они? Оттого, что приходится браться даже за важные дела, напр., террористические, не говоря 536


Раздел VI, № 60
о типографских — молодежи, не закалившейся еще в конспи- рационных делах. Все то и дело говорят об осторожности, но научаются ей только нескоро, горьким опытом, а по большей части даже не успевают выучиться; пропадают в тюрьмах и Сибири. Примеров очень много на моих глазах, примеров провалов, каких можно было бы избежать: погром «Союза молодежи Щародной] в[оли]» в Петербурге — почти все, остались один или два. Московский «Союз». Арест Александрина, Чернова и проч., и др. Я, конечно, совершенно далек от того, чтобы укорять своих товарищей за недостаток конспирации; напротив, я говорю, что тот не ошибается, кто ничего не делает, а только критикует, я только констатирую. Страшный упадок литературной деятельности, страшный недостаток в современной литературе: «Вестники»3 раскупаются по 5-10 рублей, иногда даже за большую цену нельзя достать. Маркс, напр., стоит 25 рублей, страшный спрос, Ваши «Исторические письма» — 10 рублей, все это надо бы издать, все говорят о необходимости вот уже при мне три года, но нет сил. Не говоря уже о периодическом органе: теперь ни газеты, ни журнала. Спрос на революционные издания возрастает не только количественно: требуется большая основательность, научность от революц[ионного] трактата. Все набрасываются с радостью на все вновь выходящее, но как бы не удовлетворяются. Помню, при мне вышли: № 10, №№ 11-12,* «Листок Щародной] в[оли]» «Борьба общественных сил в России» Н. С.4 — все это мало отвечало запросам молодежи (современной). Далее, н[ародо]в[ольцы], т. е. держащиеся взглядов захвата власти и проч, или даже вообще называющие себя народовольцами, более или менее теряют влияние на молодежь: совершенно нет людей, теоретически современно развитых, какие могли бы разъяснять революционным] кружкам спорные программные вопросы, а потребность в них страшная. Кто теперь полезен для России, так это, во-первых, основательно знакомый с революционными] вопросами, а, во-вторых, агитатор и организатор террора, но без первого и второй мало сделает.
Я говорил вообще. Вот несколько фактов:
(1) 	выходит программа Русских Социаль-Демократов (не заграничных),5 выходит подробное объяснение ее (листов 10), * Газета «Народная воля». — Сост.
537


1880-е годы. Народовольцы в России
обе не печатанные, а писанные. Распространяются в Петербурге и других главных городах. В них с.-д. высказываются и против продуктивности террора, и вообще политической борьбы теперь, когда рабочий класс еще не настолько сорганизован, чтоб петициями, сходками и т. п. производить давление на правительство, а все отдельные протесты ни к чему не ведут. Рядом с этим в них развиваются дельные мысли и правильные теоретические] взгляды, из которых, как следствие, вытекает якобы отрицание террора и проч. Ждут ответа от «Н. В.» — молчание. Обращаются к ним, доказывают важность полемики и отстаивания своей программы — обещались написать и выпустить. Ждут. Наконец отвечают, что сами члены «Н. В.» (действительной «Н. В.», а не молодежи, не примкнувшей теперь ни к «Н. В.», ни к c.-д.; собственно побудили, т. е. побуждали «Н. В.» —некоторые члены «Террористической] группы 1 м[арта] [18]87 г.») не могли столковаться между собой и отложили. Они сказали, что, по их мнению, в программе «Н. В.» нужно сделать поправки, но и в этом не согласились.
(2) 	Южнорусские революционеры (вообще, на юге теперь большее, энергичнее движение практическое, а на севере — теоретическое) тоже, как говорил мне очень выдающийся из тамошних революционеров, пришли к тому, что нужно сделать поправки в программе] «Н. В.», а более всего в теориях. Обращались за границу, а оттуда ответ: «Мы не знаем теперешних русских условий; программу нужно вырабатывать действующим в России». Тем дело и кончилось.
(3) 	В спорах личных, устных между н[ародо]в[ольцами] и с.-д. народовольцы упирают на традицию «Н. В.», на громкое имя «Н. В.», а с.-д. упирают на цифры и факты, доказывающие разрушение общины, рост капитализма, рост пролетариата, вообще на теорию. Такие разговоры, конечно, передаются от одного к другому: «Ну что, как c.-д.? Как Н. В.?» «Да, что ж, народоволец говорит одно, а с.-д. — другое, а вообще, с.-д. цифрами и фактами побивает н. в.». — Такие разговоры и отзывы мне часто приходилось слышать от своих товарищей. Вообще, теоретическое бессилие русских н[ародо]в[ольцев] страшно дискредитирует «Н. В.» — «Борьба общественных сил в России» «Н. В.» тоже считается слабой; в ней вскользь упоминается о революционерах, кроящих программы по нем[ецкому] 538


Раздел VI, № 60
образцу; вообще до сих пор в России не появилось.* Ждут, что ответят и возразят Плеханову заграничные н[ародо]в[ольцы]. С ужасным нетерпением ждали № 5 «Вестника [Народной воли]»: там будет обстоятельное и полное возражение! А вообще, такое долгое игнорирование просто не могли понять. С.-д. объясняют это тем, что возражение (на теорию, т. е. о капитализме, общине и проч.) и невозможно, так, мол, обстоятельна критика Плеханова! А между тем Плеханов (несмотря на свою непопулярность, несимпатичность за его неприлично-резкий и грубый способ полемики) сильно распространяется, читается. Уже образовалась группа с.-д. и постоянно растет, хотя с.-д. также не являются выразителями теперешней революционной] молодежи. Итак, «Н. В.» постепенно теряет свое прежнее бесспорное первенство и обаяние, а с.-д. еще не приобрела, да и не приобретет его, пока не выставит на своем знамени: активная борьба с правительством всеми наиболее продуктивными (смотря по времени, по обстоятельствам) способами!
(3) [(4)] Все это имело и хорошую сторону: заставляло молодежь саму углубляться в теоретические занятия, чтоб решить, что наиболее основательно, наиболее вероятно, наиболее научно: «Н. В.» или Плеханов. (Вредная же сторона — это неедино- душие, разлад в действиях, споры и даже как бы нетерпимость, что ослабляет силу революционеров). Молодежь теперешняя сидит за Марксом, читают его в кружках, излагают его, а особенно серьезно изучают современное экономическое состояние России, Судьба общины, причины ее разложения, причины и величина развития капитализма — это главные вопросы ее. Более теоретически подготовленные занимаются вопросом о программах «Н. В.» и c.-д., какая наиболее верна и почему? Я представляю себе, как сильно разочаруются мои товарищи, прочитав коротенькую заметку о «Наших разногласиях» в № 5 «Вестника [Народной воли]». Полемика, да еще подобная плехановской, произвела бы на них тяжелое впечатление, но серьезная, объективная критика на вопросы, затронутые Плехановым, очень и очень желательна, более того — необходима. Тихомиров пишет в 5-ом номере, что могут и сами разобрать, где истина; однако, если судить по тому, что ни одного, абсолютно ни одного возражения на Плеханова не * В подлиннике фраза не окончена. — Сост.
539


1880-е годы. Народовольцы в России
последовало в России, то что надо заключить из этого? Или (1) согласны с Плехановым в его теоретических] воззрениях или (2) не могут справиться с вопросами. Да и не мудрено. Где же и когда учиться революционеру: один, два, три года, а там и посадили в тюрьму или сослали. Только начнет вырабатываться теоретическая] сила: умирает, не успевши расцвесть.
Вот приблизительно (одни упирали больше на историю, другие — на отчизноведение, третьи — на научные, социологические теории и политическую] экономию; вообще индивидуальные различия) какие программы кружков:
(1) 	Теория прогресса, вообще социологические вопросы.
(2) 	Политическая] экономия. Рабочий вопрос. Капитал.
(3) 	История 3[ападной] Европы; история революции.
(4) 	История России.
(5) 	Современное экономическое состояние России. Каково его будущее? Причины его развития.
Начинающие же занимаются нравственными вопросами: «Исторические] письма». Кружков очень много среди петербургского студенчества. 14 из них, уже определившихся как сочувствующих революции и помогающих ей, были объединены в организацию. Как только (с помощью членов «Террористической] гр[уппы] 1 марта [18]87 года») образовался союз этих кружков,6 он сейчас же поставил себе задачей помочь в теоретической] работе кружкам: для этого он начал вырабатывать систему чтения и каталог книг, такой, чтоб в возможно короткое время возможно основательнее усвоить предмет и быть в состоянии критически относиться к различным взглядам на общественные явления, в особенности на русские. Так настоятельна эта потребность теперь! Но кружок так и не решил этой задачи: нет в нем сил теоретических, знающих. Обращался к писателям, те, хотя и не отказали, но ничего не сделали, кажется, за исключением одного писателя по истории России. Обращался в «Научно-Литературное общество» Петербургского университета,7 а то, вместо этой определенной цели, задумало издать систематический] каталог книг по всем наукам. Это, конечно, тоже очень желательно, но беда в том, что дело сильно затянулось. Предполагали в один, в полтора года кончить эту работу. Потом оказалось, что оно, вообще, не может дельно и толково выполнить эту работу, а всего более в социальных частях ее. Напр[имер], один специалист по политической] экономии, 540


Раздел VI, № 60
может быть, будущий русский ученый, не поместил в список книг: ни Лассаля, ни Маркса и Энгельса, ничего из социалистической литературы 3[ападной] Европы. Нет у них способности смотреть на вещи в корень: потому не радикалы они, а только либералы — эти члены этого общества (научн[о]-ли- т[ературного]).
Этот союз задумал издавать «издание» не партийное, ни н[аро- до]в[ольческое], ни с.-д. Он думал разбирать здесь программные вопросы. Вот содержание предполагавшегося первого номера:
(1) 	Передовая статья о разногласиях между «Н. В.» и с.-д. (взялся написать Лукашевич, наиболее знакомый с литературой).
(2) 	Беспорядки в Каз[анском] университете], в Технологическом] Петербургском] Институте и Добролюбовская манифестация в конце [18]86 года;8 стачки в декабре 86 г. рабочих на фабриках Паля и Максвеля (вблизи Петербурга и Шлиссельбурга). Аграрный террор в Крыму. Хроника арестов.
Таковы потребности теперешних молодых революционеров. Я привел такие факты, чтоб показать, что это не только мое личное мнение.
(4) 	И, наконец, как вывод из всего сказанного неизбежно ставится вопрос: какой же выход из этого? Что нужно делать? Я поставил себе эти вопросы и ответил на них. Но правильно ли я ответил? Рациональны ли средства? В этом я и прошу Вашего содействия и критики, а именно, следующее:
(1) Самая насущная задача теперь в России — это выработка новой программы плюс основательное понимание революционного процесса, происходящего в русском обществе. На это масса разительных доказательств, уже приведенных мною. Вот еще. В Цюрихе образовался кружок новоприехавшими эмигрантами, кружок, задача которого: способствовать выработке новой программы плюс изданию революционного] органа, тоже страшно необходимого. Он собирает деньги, мнения кружков русских и теоретически работает, чтоб разобраться в программных вопросах самому. Все новые эмигранты согласились с целью, т. е. что она необходима. Но как выполнить ее? Это чрезвычайно трудная задача. А решить ее надо, потому не будет выставлено программы наиболее симпатичного революционерам знамени, не образуется и партии, группы или союза
541


1880-е годы. Народовольцы в России
групп, настолько сильного и рационально организованного, чтоб наверное выполнить сисигел«аигич[еский] террор. Я обращаюсь к Вам лично, а не от кружка, с просьбою содействовать этой цели. Чрезвычайно важно знать именно Ваше мнение. Вы, Ваше имя, Ваше слово имеет громадное значение для молодых революционеров.
Далее, предложена была мною и еще раз более подробно предлагается такая система теоретического занятия кружка:
(I) 	Причины развития обществ, понимание общественных явлений вообще (социология и политическая] экономия).
(II) 	Причины политических революций: понимание революционного процесса, причины его возникновения, развития, причины того или иного исхода революции, результата революции. История (вопрос об экономике и политике).
(III1) 	Особенно для русских революционеров важна эпоха монархизма, абсолютизма. Понимание ее возникновения, развития, падения. (История падения деспотизма в з[ападно]-е[вро- пейских] странах).
(III2) 	Сравнение с русским абсолютизмом. Теперешнее положение русск[ого] абсолютизма. Причины его саморазрушения.
(IV) Теперешнее экономич[еское] положение России. Направление ее развития. Причины роста капитализма. Какое отличие, качественное и количественное, от развития капитализма в 3[ападной] Е[вропе]? Судьба общины и мелкого индивидуального производства.
Охарактеризовать политическое значение (теперешнее и ближайшего будущего) каждой из частей русск[ого] общества, отличающейся одна от другой по своему экономическому положению:
I часть
II часть
III часть
буржуазия, т..е. купцы и промышл[енники], крупные землевладельцы
крестьяне-земледельцы, кустари, ремесленники
пролетариат умственного и физического труда
На основании изучения предыдущего решить, какие же практические выводы сделать, т. е. программу партии социалистов-революционеров, и разобрать программы и теоретические обоснования партии «Н. В.» и с.-д. Необыкновенно громадную пользу Вы принесли бы нам, если бы ©критиковали и 542


Раздел VI, № 60
исправили, во-первых, эту систему теоретической] подготовки, а, во-вторых, дали бы список книг, наиболее важных по всем предметам, и, в-третьих, если бы помогали при решении сомнительных вопросов.
Я прошу Вас, могу ли я читать письма, какие надеюсь от Вас получать, товарищам по кружку. Если что нельзя читать, то отчеркните.
В Вашем письме «Заметки о названии партии и ее организации» предлагается проект устранения современной анархии, разрозненности в среде революционеров. Наша группа, как и все другие, с громадным интересом прочитала это письмо еще в ноябре или декабре 86-го года. Мы, практики, нашли, что это, во-первых, невыполнимо при теперешних полицейских условиях, а, во-вторых, при такой системе организации, если бы пойманный революционер стал бы выдавать, то вся организация рухнула бы. Особенно такая организация непрактична среди террористов, когда члены даже одной и той же группы часто не знают друг друга. А выдача всегда возможна. Даже по делу 1 м[арта] [18]87 г. Канчер выдал очень многих, даже то, что он мог бы не выдавать. В этом я и мои товарищи вполне уверены. Итак, все та же задача, что делать теперь нам? Группа находила всего скорее, всего практичнее (при теперешних] полицейских] условиях съезды революционеров] невозможны), это выработка новой программы, наиболее обоснованной, наиболее согласной со смутными воззрениями молодежи. Будем ждать такого яркого, современного выражения взглядов молодежи, чтоб она сказала: вот это — дело. То же и мы думали, да не были вполне убеждены} Более того! Будем и сами способствовать этому по мере сил. Будем приглашать всех желающих. Итак, за границей только и есть это плюс химия, относительно которой я жду от вас обещанного.
Получены ли деньги до отъезда С. М. [Гинсбург] или после?
С глубоким уважением к Вам, П[етр] Л[аврович] Б.
Лавров. Годы эмиграции. Т. 2. Дордрехт; Бостон. [1974]. С. 184-192.


Раздел VII
РЕВОЛЮЦИЯ ИЛИ ЭВОЛЮЦИЯ?
№ 61
3 августа 1888 г.
Лев Тихомиров
Почему я перестал быть революционером1
Предисловие
В последнем издании моей французской книги «La Russie politique et sociale» я поместил несколько строк о терроре, о деятельности культурной и революционной, не думая пускаться в пропаганду своих мнений, слишком затруднительную для меня по разным причинам, а желая лишь ответить на запросы, сделанные мне относительно моего образа мыслей и моего бездействия, в революционном смысле. Эти несколько строк вызвали против меня множество нападок в эмигрантском мире. Я получил несколько писем с укоризнами от кое-каких бывших друзей. Против меня появился печатный протест, анонимный, но выпущенный под патронатом П. Л. Лаврова (брошюра «Революция или эволюция?», который и от себя присоединяет к брошюре несколько запросов мне.
Не преувеличивая значения начатой против меня кампании, я считаю, однако, необходимым объясниться перед публикой, объясниться теперь же, а не несколько позднее, как я рассчитывал сделать, и как сделать мне было бы удобнее. Уже из заглавия моей брошюры читатели видят, что я покинул революционный путь деятельности. Объяснение причин, почему я перестал быть революционером, они найдут в брошюре. Я принужден быть очень кратким и не касаюсь совсем многих важных пунктов, к которым возвращусь когда-нибудь позднее.
Как ни мало места и времени в моем распоряжении, я принужден значительную часть моей брошюры посвятить описанию 544


Раздел VII, № 61
своей личной эволюции, что впрочем, полагаю, лишь уяснит для читателей первый вопрос.
Покидая революционный путь — чем же я остаюсь? По своим желаниям, стремлениям — я обыкновенный, скромный работник мирного прогресса. В этом отношении моя точка зрения несколько уяснится для читателей даже из настоящей брошюры. Более обстоятельное объяснение, совершенно невозможное здесь, отлагаю до удобнейшего случая, если ему суждено когда-нибудь наступить.
В конце брошюры я помещаю приложение, посвященное объяснению с П. Л. Лавровым.*
Л. Тихомиров.
11 мая 1888 года.
Париж
I
Если бы мой скептицизм в отношении различных основ нашего революционного миросозерцания не пробудился уже давно, то он, конечно, был бы пробужден теперь, когда я в таких резких формах наблюдаю легкость и быстроту, с которой революционные направления закостеневают до полного староверия. Всякое явление, разумеется, кончает смертью, а перед тем переживает период старчества, минерализации. Но доходит до него так быстро, еще ничего не сделавши, даже не выйдя из хаоса внутренних противуречий, словом — не сложившись еще даже — это, без сомнения, показывает крайнюю скудность жизненных сил в самом зародыше явления. Я наблюдаю такую картину на отдельных примерах, но они мне напоминают многочисленные аналогии.
Моя уверенность, что я стою теперь на верном пути, только возрастает, когда я прислушиваюсь к упрекам, раздающимся против меня, и наблюдаю действия, о которых полезнее будет поговорить когда-нибудь, посмертно, на страницах тогдашней «Русской старины».
Меня упрекают в тысяче вещей: почему я не говорил, почему не молчал, почему не подождал, почему бросил партию, и т. д. Отвечать на большинство этих упреков не имеет смысла, потому что в них сказывается просто различие точек зрения на * «Приложение» не перепечатывается. — Сост.
545


Революция или эволюция?
нравственные права и обязанности человека. Замечу только, что в этом отношении я собственно нисколько не изменился, и смотрю так же, как смотрел всегда. Есть, однако, кое-что, требующее ответа.
Меня упрекают: почему я не молчал? Мне говорят: вы должны молчать... Я знаю, это обычное явление: многие, достигшие некоторого опыта и возраста, перестают верить в свои прежние основы и мечты — но молчат! Они не делятся опытом с молодежью, замечая: «Зачем разочаровывать? Сам ничего не делаешь — не мешай другим!»
Есть и такие, у которых причина верности старому заключается во внутреннем крике сожаления о погибшей жизни: «Как, неужели эти 5 или 10 лет были ошибкой, за что же уложил я столько сил, за что отказался от того-то и того-то... не может быть!» Глубоко трагично это положение, оно не может не возбуждать жалости. Но, сознавая причины малодушия и даже лично прощая его, нельзя забывать и того, что оно несет тяжелую ответственность за гибель молодых сил, за бесплодность наших «движений». Я считаю обязанностью поступить иначе. Когда я верил что да, я говорил — да, когда думаю, что нет, я и говорю — нет. Я писал программы в двадцать лет, теперь, когда мне почти сорок, я был бы весьма плохого о себе мнения, если бы боялся своих двадцатилетних сочинений или не умел сказать ничего умнее их. Послушает ли кто-нибудь меня — это вопрос иной, но обязанность моя совершенно ясна.
По поводу упреков за мое отношение к партии «Народной воли»,1у я также желаю раз навсегда установить факт, чтобы не оставлять места ни клевете, ни ошибке.2v
Есть два рода обязанностей: нравственные, предписывающие делать то, что указывает наша совесть; есть также обязанности формальные, предписывающие исполнять то, что обязался исполнять. Подчиняя их, конечно, нравственным, тем не менее я вполне признаю формальные3у обязанности. Но дело lvВ издании 1896 г.: к так называемой «партии Народной воли». Далее «В издании...» опускается.
2v В 1896 г.: к этому месту имеется подстрочное примечание Л. А. Тихомирова: Меня упрекали в том, будто бы я покинул их «партию», тогда как я собственно в «партии» того времени и не состоял сколько-нибудь обязательно. Л. Т.
3vB 1896 г.: и формальные.
546


Раздел VII, № 61
в том, что по отношению к бывшей партии Н[ародной] в[оли] меня нельзя упрекнуть в нарушении даже формальных обязанностей. Я поддерживал партию гораздо дольше, чем позволял здравый смысл, мои убеждения, мои обязанности перед родиной. У-Я долго не хотел помириться с мыслью, что у меня в руках — труп, я старался его оживить и не решался его похоронить даже вопреки явной очевидности.-^
Когда-то я приветствовал появление этой партии, я ей отдал все силы. Я тогда еще был революционером, но уже понимал необходимость созидания, без которого не бывает здоровых движений. У-Именно из-за этого созидания я и ценил партию, элементы этого созидания к ней прививал,-v5v по мере своего понимания. Так, верой и правдой, по совести и убеждению, прослужил я — до почти конца 1880 года. Тут я — и не я один — стал чувствовать, у-что рост и развитие партии будто замирает, будто пропадает в ней свежая творящая сила, которая, казалось, била ключом вначале.-v6v 1881 год я пережил весь уже с чисто формальной «верностью знамени». Я в это время чувствовал себя в недоумении. Россия здорова: таково было мое впечатление; страна полна жизненной силы — но почему же чахнет вообще революционное движение у-и «Народная воля»-у7у — это — как мне говорили мои теории — высшее проявление роста страны?
Мне казалось это невероятным противоречием, которого я не мог разрешить, и которое меня приводило к какому-то холодному отчаянию. Так уехал я за границу с единственным желанием написать свои воспоминания о пережитом.
Замечу мимоходом, что я уехал с согласия товарищей, но без всяких поручений, и вообще совершенно свободный, предупредив, что еду на неопределенно долгое время. Во время этого-то «бессрочного отпуска» моего там, в России рухнули все остатки старой организации, погибли все, по отношению к кому можно бы было говорить с каким-нибудь правом о моих обязательствах.8v
4vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
5vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», заменен на следующий*. в новом движении мне чудилось нечто созидательное, элементы которого я старался к нему прививать.
6vB 1896 г. текст, ограниченный значками «V—V», заменен на следующий: что в этом движении нет творящей силы.
7vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
SvB 1896 г.: обязательствах выделено курсивом.
547


Революция или эволюция?
Было бы долго, да и едва ли я всегда имею на то право, говорить о подробностях,9у которые определили такое, а не иное поведение мое за границей. Скажу одно: это самое отвратительное время моей жизни.
Это единственная эпоха, когда кружковщина, заедающая вообще всю живую силу в наших quasi-партиях, могла меня связать и полонить. Конечно, на то были свои причины, и именно долг, рутинный, партиозный долг, который животворит человека в живом деле, но, сказываясь по отношению к делу умирающему, напоминает грехи, наказуемые до седьмого поколения. Действительность мне давала потрясающие указания. Но чтобы ими пользоваться, нужно иметь ум и совесть свободно функционирующими, нужно позволять себе думать и чувствовать, а этого-то и не было, как нет нигде в партиях, а уж особенно в наших. Я утешал себя мыслью, что, находясь в рядах партии, буду лучше способствовать ее пересозданию. Какое самообольщение! Выходило, конечно, лишь то, что я себя подчинял, сам молчал, да и думал гораздо меньше, чем следовало бы, мешая думать и другим.
Несмотря, однако, на полную добросовестность, с которой я кастрировал свои умственные способности, я мог достигнуть лишь замедления своего развития, но не полного его уничтожения. Жизнь действовала слишком энергично.10v
Я не мог не заметить ее ударов.llv Деятельность Германа Лопатина с товарищами дала мне новое предостережение. Я увидел, что они делают не то, что нужно. Что нужно — этого я не мог почуять из-за границы, — но настоятельно советовал Г. Лопатину искать новых путей, так как старые, на которых он стоял, очевидно, негодны. Когда я увидал, что он и товарищи не могут12у или не хотят сойти со старых рельсов, я (летом 1884 г., числа не помню) письменно отнял у Г. Лопатина право считать меня членом их кружка и просил больше не пользоваться моим именем.
9vB 1896 г.: вместо подробностях — обстоятельствах.
10vB 1896 г.: вместо энергично — вразумительно.
11VB 1896 г.: вместо ударов — указаний.
12vB 1896 г,: вместо не могут — не умеют; вместо рельсов — путей.
548


Раздел VII, № 61
С тех пор я отстранялся от всяких кружков или организаций. Иногда у меня были порывы что-нибудь начать — v-ho сознание уничтожения партии доходило до очевидности."vl3v
Вот, если позволят читатели, несколько выдержек из моего дневника за 1886 г. В марте 1886 г. я отмечаю, что по таким-то обстоятельствам (имевшим место, прошу заметить, в январе 1885 г.) «Я окончательно убедился, что революционная Россия, в смысле серьезной, сознательной14у силы — не существует... Революционеры есть, они шевелятся и будут шевелиться, но это не буря, а рябь на поверхности моря... Они способны только рабски повторять примеры... Они не понимают15у даже и у стариков ничего, кроме внешности, техники. у_Конечно, это не мешает им быть хорошими людьми, но в политике этого мало»."у16у Далее: «В моих глазах уже более года несомненно, что отныне нужно всего ждать лишь от России, от русского народа, почти ничего не ожидая от революционеров». Я делал отсюда вывод, что «жизнь свою должен устроить так, чтобы иметь возможность служить России так, как подскажет мне мое чутье независимо ни от каких партий».
Таковы факты: читатели видят, что у меня давно нет решительно никаких обязательств по отношению к партии «Народной воли» .17v Если же находятся люди, которые вздумали бы ее воскресить18у — что мне за дело? Это меня ровно ни к чему не обязывает. Я этой попытки не затевал, напротив, всегда советовал ее не делать, я ее не одобряю, я предвижу от нее только вред для России. Вопрос же, как бы отнеслись теперь к попытке те или другие из погибших представителей старого движения — для меня интересен в историческом и психологическом смысле, но не может иметь никакого влияния на мой 13vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», заменен на следующий: но уже вне всякого подчинения каким-нибудь партиям.
14vB 1896 г,: вместо сознательной — созидательной.
15vB 1896 г.: вместо не понимают — не перенимают.
16vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
17vB 1896 г.: вместо к партии Народной воли — к партии народной воли.
18vB 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Тогда именно пытались ее воскресить, почему особенно и сердились на меня за мое открытое отречение от всяких революций.
549


Революция или эволюция?
выбор пути. Я мог позволить своему рассудку и воле дремать, но раз они проснулись и заговорили, я слушаюсь только их. Если бы теперь восстали из каких угодно могил и какие угодно люди, как бы дороги19у они мне ни были — я мог бы сделать одно: употребить все силы, все знание, все доводы, чтобы убедить этих людей пойти со мной. А затем, с ними или один, я все-таки пошел бы своей дорогой, той, которую считаю истинной.2^
II.
Есть много моих сверстников, которые также получили немало уроков от жизни, и тем не менее продолжают пассивно «держать знамя», с ужасом отталкивая21у мысль о каких-либо переменах, особенно у_если перемена ведет не к чему-нибудь более ниспровергательному, a-v22v в сторону «умеренности». Отбросить же привычки стольких лет и так далеко — чтобы совсем перестать быть революционером, у_да еще заявить об этом_у23у — им представляется чем-то вне человеческого разумения. Я не таков.24v Почему? Причин, конечно, много. Между прочим я, например, чрезвычайно обязан наблюдению французской жизни, у_могучей французской культуры, которая мне показала настоящую цену наших идеалов._у25у
Но самое главное, в самых стремлениях, в самых мечтах о революции есть две стороны — одного прельщает больше сторона разрушительная, другого — построение нового, и эта вторая задача издавна господствовала2^ во мне над первой. Вообще, меня лично очень бы интересовала задача проследить теперешнего себя в моем революционном прошлом, сквозь которое 19vB 1896 г.: вместо дороги — близки.
20vB 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Эти строки написаны в ответ на упреки эмигрантов, что я изменяю «старым товарищам», их «могилам».
21 vВ 1896 г.: вместо отталкивая — отгоняя от себя.
22vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
23vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
24vB 1896 г.: вместо я не таков — я поступил иначе.
25vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», заменен на: которая показала мне и действительно драгоценные стороны культуры, и ничтожную цену революционных идеалов.
26vB 1896 г.: вместо господствовала — преобладала.
550


Раздел VII, № 61
я с благодарностью смотрю на мои дореволюционные годы. Эти годы воспитания умели-таки27у подарить мне некоторую индивидуальность, которую потом не стер28у даже поток «передовых идей», затопивший наше поколение. Само собою, я не думаю угостить читателя своей автобиографией. Напомню просто только, что вполне сложившиеся идеи общественного порядка и твердой государственной власти издавна отличали меня в революционной среде; никогда я не забывал русских национальных интересов и всегда бы сложил голову за единство и целость России. В своем социализме никогда не мог примкнуть ни к одной определенной школе. В отношении бунтовском я мечтал то о баррикадах, то о заговоре, но никогда не был террористом.
Некоторый отпечаток положительности лежит на моем революционизме.
Вообще я бы разделил революционный период моей жизни на три фазиса:
I) 	Мечты о поднятии народных масс (эпоха «Земли и Воли»), причем, однако, никогда не допускал мысли о самозванщине и т. п. лганье, а думал, так сказать, о честном бунте.
2) 	Мечты о государственном перевороте посредством заговора, причем я, так сказать, терпел террор, стараясь, однако, обуздывать его и подчинить созидательным идеям. (Эпоха «Народной воли»).
3) 	Мечтания о государственном перевороте путем заговора, с резким отрицанием террора, и с требованием усиления культурной работы. (Эпоха кончины «Нар[одной] воли»).
После этого я отбросил и самую революцию вообще. Третий фазис — для меня теперь такое же прошлое, как первые два. Но он менее известен публике (т. е. судящей обо мне), так как я в это время почти ничего не писал. Не лишним будет несколько восстановить его физиономию. У меня для этого есть совершенно объективный документ: статья, которую не допустили до напечатания в № 5 «Вестника Нар[одной] воли».
Жалею, что недостаток места не позволяет мне напечатать ее целиком. Суть ее в следующем:
27vB 1896 г.: вместо умели-таки — умели все-таки.
28vВ 1896 г.: вместо потом не стер — потом не мог вполне стереть.
551


Революция или эволюция?
Россия, говорю я там, находится в самом обыкновенном, так сказать, нормальном состоянии, а революционные партии у_и, в частности, «Нар[одная] воля»"у29у в расстройстве. Такое несоответствие должно объясняться лишь ошибками программы партии. У"Я не желаю защищать никаких фирм. В каждой партии или организации есть стремление отстаивать себя, независимо от того народного дела, которое одно дает им право на существование. Я отношусь враждебно к этому явлению, но просто по справедливости отмечаю, что программа «Щародной] в[оли]» была для своего времени большим шагом вперед. В ней, однако, ценно собственно стремление к известному типу программы, а не ее отдельные пункты, которые я критикуio."v30v
«Программа Щародной] в[оли] была лишь попыткой. Для того, чтобы превратиться в действительную русскую революционную программу, она должна бы быть двадцать раз пересмотрена и исправлена, при помощи того культурно-революционного движения, которое она должна была возбудить... Не уединяться, не отстаивать свое должна бы партия, а напротив, сливаться с Россией». Все это оказалось, однако, выше понимания революционеров. Уже сразу «„Щародная] в[оля]“ допустила такую громадную ошибку, как включение в программу деятельности разрушительной и террористической». Последующие годы еще более развили ошибку.
Эту мысль я доказываю в статье подробно, с точки зрения заговорщика. Мое отрицание террора в высшей степени резко. «Если бы мне сказали, что в той или другой стране ничего не остается делать, как пускать в ход террор, я бы сильно усомнился в способности этой страны к жизни». Однако же терроризм именно все больше развивался в партии, совершенно подрывая ее собственные силы, ее подготовительную работу, а между тем «роль настоящих революционеров — это роль не только бунтовская, но и культурная». Идея террора, таким образом, со всех сторон сузила и обесплодила идею революции, сузила31У ее дело в-небольшом слое своих людей (слишком часто нелегальных), а потому помешала партии превратиться в широкое общественное движение. Я заключаю статью напоминанием, 29vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
30vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
31vB 1896 г.: вместо сузила — замкнула.
552


Раздел VII, № 61
что все разочарования имеют место собственно в среде партии. «Россия в более широком смысле идет своим путем». Должно, стало быть, надеяться, что Россия и ее интеллигенция сумеют понять друг друга, а потому я смело говорил еще читателям «до лучшего будущего».
Так хотел я обратиться к читателям «Вестника» в его прощальном нумере, летом 1886 года. Однако же товарищи по редакции и изданию единогласно и с некоторым ужасом нашли мою статью неподходящей, высказав, что я не имею нравственного права печатать ее в «Вестнике Н[ародной] в[оли]». Так она и погибла.* Я тогда был по этому поводу в большом негодовании, мне казалось невероятным, как люди могут не понимать, что я им показываю единственный серьезный, разумный способ действия, который притом лишь развивает лучшие мечты 1879 года,32у только более возмужалые и окрепшие.
Это было совершенно законное чувство. Но с другой стороны, нельзя не сознаться, что именно разумность действия и дух жизненности, проявившиеся в нем, должны были в логическом развитии сделать еще шаг вперёд и совершенно отбросить «революционные способы действия». Я сам ведь утверждаю в статье, что «только известная эволюция в народной жизни может создавать почву для революционной деятельности». Я требую единения партии со страной. Я требую уничтожения террора и выработки великой национальной партии... Но тогда для чего же самые заговоры, восстания, перевороты?
Такая партия, о создании которой я хлопотал,33v очевидно, сумела бы выработать систему улучшений, совершенно3^ возможных и явно плодотворных, а стало быть — нашла бы силы и способность показать это и правительству, которое не потребовало бы ничего лучшего, как стать самому во главе реформы.
Поэтому моя точка зрения, действительно, являлась опасной и еретической для тех, кто хочет во что бы то ни стало быть 32vB 1896 г.: вместо мечты 1879 года"— мечты старого времени.
33vВ 1896 г,: вместо хлопотал — помышлял.
34vB 1896 г.: вместо совершенно — вполне.
* Собственно погибла лишь вторая половина (10 страниц), где заключалась «нецензурность»; первая половина напечатана — это именно «Внутреннее Обозрение», № 5 «Вест[ника] Н[ародной] в[оли]». (Примеч, Л. А. Тихомирова к изданию 1888 г, — Сост,)
553


Революция или эволюция?
революционером. Она опасна, потому что, в конце концов, отклоняет от революции (хотя начинает с нее). Она еретична, потому что сознательно или бессознательно проникнута духом отрицания множества основ революционной религии.
У нас, действительно (да и не только у нас) глубоко укоренилась мысль, будто мы живем в каком-то «периоде разрушения», который, как веруют, кончится страшным переворотом, с реками крови, треском динамита и т. п. За сим — предполагается — начнется «период созидательный». Эта социальная концепция совершенно ошибочна, и, как уже замечалось, составляет просто политическое отражение старых идей Кювье и школы внезапных геологических катастроф. На самом деле, в действительной жизни, разрушение и созидание идут рука об руку и даже не мыслимы одно без другого. Разрушение одного явления происходит собственно оттого, что в нем, на его месте, созидается нечто другое, и наоборот, формирование нового есть не что иное, как разрушение старого. Кто имеет силу разрушить, бессильный, однако, немедленно воссоздать новое, производит только омертвение части общественного организма. Но в большинстве случаев, при таких условиях и самое разрушение чисто фиктивно: уничтожат, напр[имер], личность, а идея, или сословие, или учреждение, ими35у представляемые, продолжают оставаться в полной силе и здоровьи.
У нас же это революционное разрушение составляет веру, надежду, обязанность каждого доброго революционера.36v Все, что есть бунт, протест, ниспровержение, рассматривается как нечто полезное, содержащее зерно прогресса. Тем более полезно считается разрушение, если оно направлено против администрации или правительства, т. е. в самый центр охраны существующего порядка. Мысль о возбуждении бунтов, восстаний, заговоров всякого рода пыталась у нас воплотиться в каких угодно формах, и ни в одной не могла этого достигнуть: ни для баррикад, ни для ирландщины, ни для заговора в России не оказывается «материала», т. е. сочувствия, желания народа и общества.
При таких условиях для реального проявления восстания, если не считать злополучных студенческих волнений, остается 35vТак в тексте 1888 г. В 1896 г.: ею.
36vB 1896 г,: вместо революционера — радикала.
554


Раздел VII, № 61
только, так сказать, единоличный бунт, т. е. именно терроризм. Для такого способа действий нет нужды ни в поддержке, ни в сочувствии страны. Достаточно своего убеждения, своего отчаяния, своей решимости погибнуть. Чем меньше страна хочет революции, тем натуральнее должны прийти к террору те, кто хочет во что бы то ни стало оставаться на революционной почве, при своем культе революционного разрушения. Защитники политических убийств очень редко, полагаю, сознают, что настоящую силу терроризма в России составляет бессилие37у революции; но у"бессознательный инстинкт, как всегда, указывает путь массе задетых движением, и потому-то она упорно стремится к террору,"v38v хотя бы вопреки даже усилиям наиболее способных людей своего же лагеря.
Терроризм исчезнет у нас только тогда, когда исчезнет мысль действовать революционным путем. V"A мысль о революционном пути воспитывается всеми слабыми сторонами русской общественности."v39v Требование усиленной культурной работы, падавшее прямо на этот слабый пункт, независимо от моей воли, явилось в сущности антиреволюционным. Самый же факт его постановки является указанием на то, что в моем уме революция была уже бессознательно погребена.
Итак — воздаю полную справедливость лицам, забраковавшим мою статью. Как революционеры они были правы. Но я — я тоже был прав, как человек, мысль которого пошла дальше и глубже. У меня была тогда только одна ошибка: что я не решался расстаться с некоторыми остатками бунта и с самым словом революция, которое слишком перехвачено бунтовщиками для того, чтобы служить с пользой в какой-либо рациональной программе.* Скоро я исправил и эту ошибку.
37vВ 1896 г.: вместо бессилие — безнадежность.
38vB 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V V», дру¬
гой текст: в действительности они только поэтому и стремятся так упорно к террору.
39vB 1896 г.: эта фраза претерпела некоторую смысловую правку: «К несчастию, мысль о революционном пути воспитывается всеми слабыми сторонами русской образованности».
*Я все-таки должен напомнить П. Л. Лаврову, как, впрочем, и всем моим оппонентам, что под словом «революция» понимается вовсе не только насильственный переворот, на котором фиксировано их воображение, но и нечто совершенно иное: а именно процесс изменения типа данного явле-
555


Революция или эволюция?
Революционный период моей мысли кончился и отошел в вечность. Я не отказался от своих идеалов общественной справедливости. Они стали только стройней, ясней. Но я увидел также, что насильственные перевороты, бунты, разрушение, все это болезненное создание кризиса, переживаемого Европой, не только не неизбежно в России, но даже мало возможно. Это — не наша болезнь. У нас это нечто книжное, привитое, порожденное отсутствием русской национальной интеллигенции. Но не придавать ему значения, у_как делают многие либералы, "v40v тоже не следует. Конечно, наше революционное движение не имеет силы своротить Россию с исторического пути развития, но оно все-таки очень вредно, замедляя и отчасти искажая это развитие.
Я не могу входить подробно в критический разбор множества переплетающихся, часто противоположных точек зрения, составляющих в сложности теоретический багаж революционного движения. Мне нужно, собственно, определить свое отношение к нему. А потому я посвящаю нижеследующее изложение только трем вопросам, практически наиболее важным: 1) терроризму, 2) студенческим волнениям, 3) оценкам формы государственного правления.
40vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует. ния, хотя бы изменение совершилось и вполне мирно. В этом научном смысле слова говорят, напр[имер]: христианство совершило путем мирной эволюции величайшую в мире революцию. Мой революционизм именно и отыскивал эту эволюцию, этот исторический процесс изменения типа, чтобы действовать сообразно с нею. Тогда как у П. Л. Лаврова как и у его товарищей, стремления сводятся не к отысканию этого типа, не к усилению процесса его развития, а к революционным способам или путям действия, т. е. к драке, к бунту, к разрушению. Они, конечно, очень охотно оправдываются тем, что будто бы, не разрушив того или иного, нельзя действовать. Это ошибка, и очень нерекомендующая совершающих ее. Я спрошу: эволюция, на которой они основывают изменение типа — совершается ли в стране или нет? Если да и если они ее схватили — значит, можно действовать, можно, очевидно, делать то, что даже и без вас делается в стране. Если же эволюции такого рода нет — тогда нечего толковать и о революции. Так выходит при попытке придать слову «революция» серьезный социологический смысл. (Примеч. Л. А. Тихомирова к изданию 1888 г. — Сост.)
556


Раздел VII, Л® 61
III.
Идея террора сама по себе до такой степени слаба, что о ней не испытываешь даже желания говорить. То, что я сказал о нем в предисловии к la Russie politique et sociale, совершенно верно: терроризм как система политической борьбы, или бессилен, или — излишен; он бессилен, если у революционеров нет средств низвергнуть правительство, он излишен, если эти средства есть. А между тем он вреден в нравственном и умственном отношении. Об этом я сказал в «предисловии» очень слегка. Составители протеста,41v однако, нападают на меня особенно горячо на этом пункте, и слабые аргументы «старых язычников», как они себя называют, именно здесь могут оказать влияние на молодежь, так как льстят ее привычным точкам зрения. Поэтому и я выскажу полнее свою мысль.
«Старые язычники» вспоминают в пользу террора старинный4^ аргумент, будто бы это «дезорганизует правительство». Я еще в вышеприведенной статье (не пропущенной для «В[ест- ника] Щародной] в[оли]») доказывал, что он прежде всего дезорганизует самую «партию». Что касается правительства, я бы желал видеть точнее формулировку, в чем именно выражается его «дезорганизация»? Я сам так говорил когда-то, вместе с другими, но то, что могло казаться признаком дезорганизации до 1884 года, по-моему, совершенно исчезло потом.
Вообще мой вывод таков, что политические убийства приводили правительство в некоторое расстройство лишь до тех пор, пока оно думало, что перед ним какая-то грозная сила; раз убедившись, что это ничтожная горсть, которая потому и занимается политическими убийствами, что не имеет силы на что-нибудь серьезно опасное — правительство, по-моему, не обнаруживает никаких признаков расстройства. Оно усвоило твердую систему, и идет своим путем совершенно без колебаний. Без сомнения, личная жизнь императора n43v разных правительственных лиц, способных навлечь ненависть террористов, чрезвычайно испорчена постоянным ожиданием покушений. Но как бы ни была неприятна такая жизнь, уступать из-за этого, 41vT. е. протеста эмигрантов против меня. Л. Т. (Примечание Л. А. Тихомирова в брошюре 1896 г. — Сост.)
42vВ 1896 г.: вместо старинный — истрепанный.
43vВ 1896 гл императора и — изъято.
557


Революция или эволюция?
конечно, никто не станет. Во-первых, это было бы слишком малодушно, во-вторых, подготовляло бы слишком много опасности в будущем. Сегодня из-за страха смерти изволь уступать социалистам, а завтра, видя это, крепостники, с такими же угрозами потребуют уступок им, а послезавтра — крупные капиталисты, и т. д. Это было бы слишком бессмысленно.
С этой стороны, т. е. в смысле политических изменений, значение террора равно приблизительно нулю. Но зато он отражается самым вредным образом внизу, на самих революционерах и повсюду, куда доносится его влияние. Он воспитывает полное презрение к обществу, к народу, к стране; воспитывает дух своеволия, не совместимый ни с каким общественным строем. В чисто нравственном смысле какая власть может быть безмернее, как власть одного человека над жизнью другого? Эта власть, в которой многие (и не худшие, конечно), отказывают даже самому обществу. И вот эту-то власть присваивает сама себе горсть людей, и убивает она даже не за какие-нибудь зверства, не за что-нибудь такое, что выводило бы ее жертвы за пределы человеческого рода, — она убивает, так сказать, за политические преступления. И в чем же состоят эти политические преступления? В том, что признанное народом, законное правительство не желает исполнять требований этой горсти людей, которая до такой степени глубоко сознает себя ничтожным меньшинством, что даже не пытается начать открытую борьбу с правительством.
V-O, я, конечно, знаю — тут можно услышать множество горячих восклицаний на тему —
И с деспота сорвать венец
И возвратить его народу...
Искренность этих восклицаний не подлежит сомнению, но что в них верного? Возвратить венец народу!"у44у Ведь народ об этом нисколько не просит, а, напротив, обнаруживает постоянно готовность проломить за это голову «освободителям». Только отчаянный романтизм революционеров позволяет им 44vB 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V—V», напечатан другой текст: Конечно, со стороны этих людей можно услышать множество фраз о «возвращении власти» «народу». Но это не более как пустые слова.
558


Раздел VII, № 61
жить такими фикциями и третировать русских наследственных самодержцев,45v как позволительно третировать46у какого- нибудь узурпатора. у_Русский царь не похищал своей власти, он получил ее от торжественно избранных предков, и до сих пор огромное большинство народа ни единым звуком не показало своего желания отобрать у Романовых их полномочий.
Кто же тиран? Царь или такие люди, которые, сознавая себя ничтожным меньшинством, позволяют себе убивать представителя народа, лицо, которого закон страны признает не подлежащим никакой ответственности, а церковь этой страны, признаваемая огромным большинством населения, освящает званием своего светского главы?
Мне могут возразить, что вопрос о праве не всегда уместен, что иногда самозванные революционеры нравственно более представляют народ, нежели его законные или хоть выборные представители. Это бывает, конечно. Но прежде всего такие люди, люди, способные на нравственное представительство, не плачут, не толкуют:
Нужны нам великие могилы,
Если нет величия в живых.
У них есть величие свое собственное, и свои собственные могилы. Такие черточки были у людей 1879 года. Но, несмотря на это — они все-таки ошибались, и эту ошибку у Желябовых и Михайловых я понимаю, так как она была сделана ими до опыта. Теперь же, после 10-летней баталии, когда масса народа и даже общества ясно показали, что революционеры могут погибать хоть поголовно, а помощи от страны не получат — теперь иллюзию нравственного представительства я уже не могу объяснить живостью воображения, а разве его косностью и невосприимчивостью.
Или, может быть, царь есть тиран, заслуживающий смертной казни за то, что не признает «естественных», прирожденных прав человека?_у47у Нельзя, однако, не заметить, что 45vB 1896 г.: вместо русских наследственных самодержцев — русскую власть.
46vB 1896 г.: после третировать вставлено власть.
47vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», претерпел существенные изменения: Русский царь не похищает власти; он получил ее от торжественно избранных предков, и до сих пор народ, всею своею массой, при всяком случае показывает готовность поддержать всеми 559


Революция или эволюция?
вопрос о естественных правах человека по малой мере спорен; теоретически он уяснится только тогда, когда вполне установлена будет природа общества и его физиология; практически он становится ясен только тогда, когда «естественные» права признаются законодательством (как, например, американское или французское объявление прав человека и гражданина). У нас не было ничего подобного, и сами революционеры в своей программе исходят вовсе не из «естественных прав», а из «народной воли». Позволительно и царю стоять на той же точке зрения.48v А засим, если бы эти права и легли в основу программы какой-либо партии — они не дадут ей никакого разрешения на политические убийства, v-a тем менее на убийство Верховного представителя страны,"v49v что составляет несомненное посягательство на свободу общества.
В общей сложности терроризм, практика политических убийств есть система борьбы, которая до сих пор не выяснила сама своего права на существование, ни даже своей идеи. В действительности такой идеей может быть только анархическое все- влас тие личности и презрение к власти общества. Но, воспитывая целые поколения в таких идеях, терроризм50у умудряется, силами дело своих прадедов. Кто же оказывается тираном? Не сами ли революционеры, которые, сознавая себя ничтожным меньшинством, позволили себе поднять руку на монарха, представляющего собою весь народ и не подлежащего никакой ответственности, а церковью освященного званием ее светского главы.
Мне могут возразить, что вопрос о праве не всегда уместен, что иногда самозванные бунтовщики нравственно более представляют народ, нежели его законные представители. Случается. Но чтобы воображать это о себе — нужны факты, а факты истории нашего злополучного движения таковы, что теперь иллюзию «нравственного представительства» я уже не могу объяснить даже живостью воображения, а разве его косностью и невосприимчивостью ни к каким впечатлениям. Неужели все сословия страны еще недостаточно кричат, что революционеры для них «отщепенцы»!
Анархисты любят ссылаться на теорию «естественных», прирожденных прав человека.
48v В 1896 г.: вместо фразы. Позволительно и царю стоять на той же точке зрения — текст*. Но «народная воля» за правительство и требует подчинения ему.
49vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
50vB 1896 г.: вставлено: не имеет даже логичности анархизма, умудряется гласно отрекаться от анархии.
560


Раздел VII, № 61
однако, гласно отрекаться от них, требует централизации, дисциплины. Не есть ли в целом это школа хаотизирования мысли, школа, приучающая людей к деятельности, не освещенной51у никаким общим социологическим миросозерцанием?
Принижающее действие терроризма, стало быть, неизбежно, даже если не считать того, что фактически он приводит к борьбе чисто полицейской.52у Составители протеста обижаются, что я назвал эту борьбу с сыщиками abaissante — принижающей. Но еще бы! Я понимаю еще эти стычки в виде мелкого эпизода. Но когда борьба с тайной53у полицией и покушения на жизнь правительственных лиц делаются базисом, — это, несомненно, заставляет борющихся мало-помалу становиться5^ ниже роли реформатора. Реформатор, если он не самозванец, должен быть умственно и нравственно выше среды, в которую приносит свет, а, стало быть, имеет силу и пересоздать ее, повлиять на нее. Вот его гордость и могущество. Что же сказать, если это влияние, эта «культурная работа» начинает казаться quasi-реформаторам даже вовсе невозможной,5^ и они ^начинают действовать по типу тайной полиции? По-моему, это значит быть ниже того, чем должно быть. Привыкая же быть ниже себя, человек, конечно, понижается."v56v
Влияние самого образа жизни чрезвычайно ^неблагоприятно для террориста-заговорщика."v57v Это жизнь травленого волка. Господствующее над всем сознание, это сознание того, что не только нынче или завтра, но каждую секунду он должен быть готов погибнуть. Единственная возможность жить при таком сознании — это не думать о множестве вещей, о которых, однако, нужно думать, если хочешь остаться человеком развитым. Привязанность сколько-нибудь серьезная и какого бы 51vB 1896 г,: вместо не освещенной — не осмысленной.
52vВ 1896 г,: вместо к борьбе чисто полицейской — к «борьбе» уличных разбойников.
53vB 1896 г.: тайной опущено.
MvB 1896 г.: вставлено всецело.
55vB 1896 г. Л. А. Тихомиров сделал подстрочное примечание: Террористы ссылались на то, что «ничего нельзя делать».
56vB 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V—V», текст: и они сами без зазрения совести сознаются, что могут действовать только кинжалами да фальшивыми паспортами.
57v В 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V—V», — отупляющее.
561


Революция или эволюция?
то ни было рода — есть в этом состоянии истинное несчастие. Изучение какого бы то ни было вопроса, общественного явления и т. п. — немыслимо. План действия мало-мальски сложный, мало-мальски обширный, не может прийти даже в голову. Всех поголовно (исключая 5-10 единомышленников) нужно обманывать с утра до ночи, от всех скрываться, во всяком человеке подозревать врага.
V-Haine революционное движение подчас привлекало настолько выдающиеся силы, что они могли немножко думать и работать даже при такой противуестественной жизни, но насколько и они — этот цвет — становились ниже того, чем могли быть. О людях среднего роста — нечего и толковать. Составители «протеста» для возбуждения негодования публики пишут, что, стало быть, я называю принижающей деятельность «своих собственных друзей» Желябова, Михайлова, Перовской... Эта инсинуация прежде всего не есть аргумент. Неужто в деятельности друзей непозволительно находить что-либо ошибочное? Публика притом может вспомнить, что Желябов, Михайлов, Перовская выработали свою личность совершенно не на терроризме, и погибли слишком рано для того, чтобы испытать воздействие начатой борьбы, которая у них притом была без сравнения шире, чем у их маленьких преемников. Если бы они остались живы, то, вероятно, давно бросили бы эту борьбу, увидавши ее последствия. Но если бы они до сих пор не погибли и не вырвались паче чаяния из засасывающей обстановки «терроризма», конечно, и они бы неизбежно испытали ее принижающее влияние."v58v
Для людей меньшего калибра эта беспрерывная возня со шпионами, фальшивыми паспортами, конспиративными квартирами, динамитами, засадами, мечтами об убийствах, бегствами — без сомнения еще гораздо фатальнее.
IV.
Второе проявление нашей «революции» составляют волнения молодежи, уничтожающие такой огромный процент ее лучших сил.
58vB 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V—V», текст: Нужны особо выдающиеся силы, чтобы хоть немножко думать и работать при такой противуестественной жизни. Да и такие люди, если не вырываются из засасывающего болота своей обстановки, быстро понижаются.
562


Раздел VII, № 61
Я знал в России, среди тех, которые сами гибнут, немало революционеров, которые жалели молодежь. Еще недавно один из таких людей, которому я высказал свои взгляды столь же откровенно, как в настоящей брошюре, просил меня обратиться к молодежи с товарищеским увещанием — учиться и готовиться к жизни, а не бросаться преждевременно в политику.
Составители заграничного протеста, очевидно, думают иначе. Они боятся, чтобы я не произвел охлаждающего действия на молодежь. «Сколько молодых формирующихся сил, — говорят они, — обрекаются на нравственную смерть, на внутреннее разложение в смутную эпоху, когда всякая (!) эволюция (!?) человека, по-видимому уже установившегося (т. е. меня грешного) служит для нерешительных и колеблющихся поощрением и призывом быть переметной сумой».
Я нарочно цитирую эти строки, это яркое знамение времени,59'' указывающее, что nopa60v одуматься, пора снова приняться за выработку своей личности, своего ума и совести. Пусть читатели вдумаются только в узкий, кагальный дух, пропитывающий обращенные ко мне упреки.
Всякая эволюция страшит его авторов; нравственная жизнь состоит для них в том, чтобы быть, «как наши»; критика, самостоятельный выбор — составляют «внутреннее разложение»; «колеблющихся и нерешительных» они бы желали захватить к себе, не заботясь об отсутствии убеждений, а довольствуясь пассивным послушанием и подражанием.61v
Нет, в такую смутную эпоху, столь бедную умственной работой, столь приниженную нравственно пример смелого искания правды, пример честного отказа от ошибки, без трепета перед преследованием, клеветой, бранью — это именно то, что наиболее нужно для «колеблющихся и нерешительных».
Колеблющиеся и нерешительные! Вы, которые имели счастье еще не оцепенеть в пассивном следовании за «нашими», выслушайте меня, одного из немногих, кто не боится дать себе отчет в своем опыте и своих ощущениях. Можно со мною не соглашаться, но только обратите внимание на мою эволюцию.
59vB 1896 г.: вместо времени — упадка.
60vB 1896 г.: вставлено: гг. «передовым».
61VB 1896 г.: добавлено: Хороши, нечего сказать, нравственные идеалы! Нет, не так я смотрю!
563


Революция или эволюция?
Вы от этого только выиграете.62v Если проявление умственной работы невыгодно для какой-нибудь программы, если для служения какой-либо партии нужны умы гипнотизированные, нужна пассивная совесть старовера — это доказывает лишь ложность программы. Нравственная смерть именно и состоит в этом окостенении совести, которая жива лишь тогда, когда действует, оценивает и выбирает.
Мой совет молодежи: думайте, наблюдайте, учитесь, не верьте на слово, не поддавайтесь громким фразам, не позволяйте себя застращивать ни «великими могилами»63v, ни «переметными сумами». Примерьте двадцать раз прежде, чем отрежете.
Я говорю это не только потому, что мне жаль видеть, как погибает молодежь. Конечно, есть и это. Меня возмущает, когда я слышу рассуждения: «Пусть бунтуют, это, конечно, пустяки, но из этих людей все равно ничего серьезного не может выйти, а тут все-таки — протест».64v Я — сознаюсь охотно — предпочитаю видеть, что маленький, обыкновенный человек, «не годный ни к чему серьезному», живет, как умеет, счастливо, a v"He качается на перекладине и не гниет в каземате_у65у Но дело не только в этом, не в личной судьбе сотен и тысяч66у молодых людей. Тут замешаны очень и очень близко величайшие интересы России.
Учащаяся молодежь — это слой, из которого вырастает впоследствии государственная и умственная жизнь страны, слой драгоценный, который подготовляет родине неоценимые блага, у_если стоит на высоте своей будущей миссии ;-v67v но который также может принести много зла уж одним тем, что не умеет
62vB 1896 г.: вставлено: я могу дать только полезную для вас работу мысли.
63vB 1896 г.: Л. А. Тихомировым сделано подстрочное примечание: Упрекая меня за подрыв их «авторитетов», эмигранты патетически восклицали: «Нужны нам великие могилы, если нет величия в живых...». Последнее признание по крайней мере откровенно!
64vВ 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал подстрочное примечание: Подлинные выражения подстрекателей.
65vB 1896 г.: не качается на перекладине было убрано. Осталось: не гниет где-нибудь в ссылке или в каземате.
66vB 1896 г.: тысяч убрано.
67vB 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V—V», — если готовится осмысленно к своей будущей миссии.
564


Раздел VII, № 61
выполнить, как следует, добра. Это налагает на учащуюся молодежь серьезные обязанности — добросовестно подготовиться к будущей роли. Недостаточно иметь добрые намерения, недостаточно иметь горячее чувство, нужны знания, нужно уменье, и особенно выработка умственной самостоятельности. Русская учащаяся молодежь должна помнить, что все будущие «учители», все способные руководить политикой или давать направление мысли России68у — все они могут выйти только из этого слоя.69у Какое банкротство готовит своей стране поколение, которое не выработает к своему времени достаточного количества людей мужественных, крепких духом, способных всегда отыскать свой собственный путь, не поддаваясь первому впечатлению или влиянию политической моды, а тем более пустым фразам, посредством которых шарлатаны повсюду эксплуатируют доверчивые сердца?
Россия — страна с великим прошлым, с еще более великим будущим. Но она имеет свои недостатки, из которых один, очень важный, особенно близко касается учащейся молодежи: эта крайняя незначительность серьезно образованного, мыслящего слоя, способного к серьезной умственной работе. Опасность этого недостатка очевидна, так как этот слой дает тон всей работе каждой страны, касается ли дело политики, промышленности, воспитания, и т. д.
Слабость этого «мозга страны» отражается на всей массе образованного слоя двояко: во-первых, в виде плохого качества ходячих понятий, распространенных в публике и прививаемых мало-помалу к массе народа; во-вторых, самая манера мыслить, уменье мыслить, способ выработки понятий остается весьма неудовлетворительным.
Низкое качество политических и социальных понятий, находящихся у нас в обращении, зависит от того, что по незначительности серьезных умственных сил, социальная наука не разрабатывается на изучении нашей собственной страны и представляемых ею общественных явлений. В этом значительно виновата и70у цензура, но влияние ее не следует преувеличивать. Главная причина заключается в нас самих, в нашей манере мыслить.
68vB 1896 г.: вместо мысли России — народной мысли.
69vВ 1896 г.: вместо из этого слоя — из ее среды.
70vB 1896 г.: вставлено — прежняя.
565


Революция или эволюция?
В русском способе мышления717 характеристичны две стороны: отсутствие вкуса и уважения к факту, и, наоборот, безграничное доверие к теории, к гипотезе, мало-мальски освящающей наши желания. Это должно происходить, очевидно, от малой способности мозга к напряженной умственной работе. Голова, слишком быстро устающая, не может справиться с бесконечными мириадами фактов, наполняющих жизнь, и получает к ним нечто вроде отвращения. Гипотеза, напротив, ее радует, давая кажущееся понимание явлений без утомительного напряжения. Эти явления естественны в народе, так недавно начавшем учиться. Но их нужно сознавать, понимать, исправлять. Среда учащейся молодежи особенно должна подумать об этом, так как она именно и занимается специально выработкой своей мысли.
Наша общественная мысль переполнена всевозможными предвзятостями, гипотезами, теориями, одна одной всеобъемлющее и воздушнее. Воспитание совершается до того на общих местах, общих соображениях, что я боюсь, не понижает ли оно, скорее, способности к правильному мышлению. «Русская смекалка» проявляется у интеллигенции гораздо слабее, нежели у крестьян, о практичности же нечего и говорить...
72уКак часто нравственная жизнь образованного человека представляет две крайности. Сначала безумный жар фанатика, не допускающего скептицизма, видящего в обсуждении только подлость или трусость; у_это потому, что его якобы убеждения не имеют ничего общего с фактами, а составляют чисто логический вывод из принятой на веру гипотезы.-v73v
Но, увы — жизнь идет своим чередом, не по теории, она безжалостно бьет мечтателя; а он, не имея в уме другого содержания, кроме логических построений, начинает сердиться на жизнь, ему кажется, что она бессовестно обманывает его. Наступает второй период — озлобленное разочарование, а иногда и мщение жизни, не умевшей оценить столь великого человека. 74v
71VB 1896 г.: вставлено — говорю об интеллигенции.
72vB 1896 г,: начало фразы: И в связи с такой выработкой ума.
73vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
74 v В 1896 г.: добавлено: — Так появляются и самые отчаянные революционеры, так появляются и самые бессердечные карьеристы.
566


Раздел VII, № 61
V.
Фантазерское состояние ума, обычное в нашем среднем образованном кругу, достигает высшего выражения у революционеров. Тут романтизм* миросозерцания доходит до последних пределов. Действительность всецело рассматривается сквозь призму теории. Нет ничего, что отражалось бы в этом миросозерцании в своих действительных размерах. Можно было бы написать целые томы критических этюдов по поводу отсутствия художественной правды в представлениях революционеров, где непропорциональность частей и раздутость образов составляет общее правило. Мне, конечно, этим заниматься, по крайней мере теперь — невозможно. Но есть несколько точек зрения, о которых я обязан сказать два-три слова, собственно, чтобы обратить в эту сторону внимание молодежи.
До сих пор, сталкиваясь с революционной молодежью, я слышу то, что когда-то говорил и сам. Многих толкает в преждевременную политику то соображение, будто бы Россия находится на краю гибели и погибнет чуть не завтра, если не будет спасена чрезвычайными революционными мерами. Иногда это говорится не о России, а об общине, и т. д. Из диагноза одинаково следует вывод, что ждать — преступно — и всякий должен идти немедленно на спасение родины с тем оружием, которое имеет сейчас.
Что может быть, однако, фантастичнее такого диагноза! Каково бы ни было положение России или какого-нибудь общественного явления — несомненно одно: они не могут ни погибнуть так скоро, ни быть так легко спасены. Я верю в значение личности в истории; я верю во влияние идей: разрушающие или созидательные, выработанные местной жизнью или занесенные извне — они не менее реальная сила, чем материальные * Авторы протеста вспоминают мою фразу о том, что «революционная мысль всегда реальна». Если бы они вникали в смысл слов, не удовлетворяясь звуком, они без труда бы увидали, что революция, о которой говорю я и которая тянется с сотворения мира, есть именно, по их бунтовской терминологии, эволюция, а не революция, и ничего общего с их «революционными способами действия» не имеет.
Нелюбезность к «близоруким гелертерам» не есть, конечно, аргумент, и только показывает, как я старался тогда спасти слово революция, как мне не хотелось с ним расстаться. (Примеч» Л. А. Тихомирова к изданию 1888 г. — Сост.)
567


Революция или эволюция?
условия. Я враг теории, будто все делается «само собой». Но всему есть мера. Зачем этот фальшивый склад ума, при котором мы способны понимать личность или полным нулем, или — уж если не нуль, то
Ступит на горы — горы трещат.
На самом деле существует нечто иное. В обществе, как повсюду в природе, идет вечное взаимодействие сил, закономерное и пропорциональное. Личность есть для истории нечто, но нечто лишь известной величины. Она влияет на общество. Но для быстроты ли роста или разрушения в обществе есть известный предел, обусловливаемый взаимодействием поколений, и этого предела не перейдет ни злонамеренность, ни благонамеренность. Разница в быстротечности жизни личности и общества такова, что личность всегда имеет время обсудить и изучить положение. Очень быстро погибает только то, что уже совсем подгнило и не может быть спасено никакими средствами. Стало быть, как говорят французы — il faut prendre tout au serieux et rien au tragique.* Незачем нервничать и бросаться, очертя голову, неизвестно куда. Россия может только выиграть, если бы молодежь дала зарок не мешаться в политику, не посвятив по крайней мере 5-6 лет на окончание курса и некоторое ознакомление с Россией, ее историей, ее настоящим положением.
Студенческое вмешательство в политику дает наиболее вредные последствия в форме разных демонстраций, когда чуть не в 24 часа, из-за грошового протеста против какого-нибудь несчастного инспектора,75v погибает для страны76у несколько сотен молодых, незаменимых сил. «Лучше что-нибудь, чем ничего, — повторяют подстрекатели, — лишь бы не спячка». И такое рассуждение, к сожалению, действует и продолжает в зародыше истреблять русскую цивилизацию!
Я спрашиваю, однако, есть ли это спячка, если студенты готовятся к служению России с тем религиозным трепетом, который описывается для кружков 40-х годов? Есть ли это момент спячки, когда Белинский на приглашение идти обедать 75vB 1896 г.: вместо несчастного инспектора — пустячного «притеснения».
76vB 1896 г.: вместо для страны — для будущего.
* Следует относиться ко всему серьезно, но не трагично (фр.).
568


Раздел VII, № 61
отвечает с укором: «Мы еще не решили, существует ли Бог, а вы — обедать!». Есть ли состояние спячки, когда молодежь честно старается понять историю своей страны, ее учреждения, общие законы социальных явлений, выбирает себе наилучшие, наиболее для каждого подходящие пути будущей деятельности и приготовляется к ним?
С другой стороны, велика ли нравственная сила, велико ли развитие самообладания, способности действовать по расчету и плану — в таких рефлективных вспышках, когда сотни и тысячи молодых людей, у_хотя бы и вызываемые безобразным поведением своей администрации, играют в руку реакционерам^7^ и отнимают у России все, чем они, студенты, могут иметь для нее действительную ценность? Рядом с честным порывом я здесь вижу огромную дозу легкомыслия. Я нисколько не защищаю ни правительства,78v ни администрации, а только спрашиваю, такое ли поведение наиболее прилично для молодежи, достойной своих79у гражданских обязанностей? Не должны ли они быть выше этих ничтожных волнений, не должны ли понимать, что не имеют права губить за грош силу, которая несколько лет спустя выросла бы в огромный капитал для России.
Мне уже возражали на это. «Вы ставите для молодежи невозможные требования; она не может иметь такой выдержки и так серьезно относиться к жизни». Я не принимаю возражения. Более выдающаяся часть студенчества была бы к этому совершенно способна сама по себе и сумела бы дать тон остальной массе товарищей, если бы не была постоянно шпигуема разными бунтовскими точками зрения. Разве не факт, что стоит университету не бунтовать 8 месяцев, как со всех сторон80у начинают раздаваться обвинения, что «студенчество опошлилось, измельчало, развратилось» и не знаю еще что? Но, оставляя даже в стороне то, что имеет характер прямого подстрекательства — как действуют на молодежь такие, напр[имер], рассуждения: 77vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», заменен на безличное: хотя бы и вызываемых на то чем-нибудь неприятным или ненормальным.
78vB 1896 гл ни правительства убрано,
79vB 1896 г,: вставлено: будущих.
80vB 1896 г.: как со всех сторон заменено на: как со стороны разных «передовых».
569


Революция или эволюция?
«Да, хорошо бы основательно подготовиться, приобрести общественное положение. Тогда можно бы иметь серьезное, глубокое влияние... Но ведь пока будешь служить, пробиваться — неизбежно испортишься, пропадешь в смысле силы живой, желающей действовать». Я упоминаю об этом рассуждении потому, что оно чрезвычайно распространено, и в подтверждение его справедливости можно нередко услыхать ссылки на несомненные факты. Я сам знаю такие факты; но дело в том, что они, по-моему, объясняются совершенно иначе.
Человек, отказывающийся от бунтовской деятельности, сплошь и рядом у нас действительно портится, становится своекорыстным карьеристом и загребалой — кулаком. Но это есть последствие тех воистину превратных идей, по которым значится, что81у только бунтуя, уничтожая направо и налево, человек остается честным. Эта точка зрения чрезвычайно укоренена в наших понятиях; поэтому человек редко покидает бунтовство по убеждению, а большею частью против убеждения, под давлением инстинкта созревшего организма. Наш умиротворяющийся бунтовщик не умеет понять истины, не умеет стать выше привитых идей бунтовского аскетизма,82v и, усмирившись, сам смотрит на это, как на уступку, как на падение. Но тогда, разумеется, его перемена и выходит падением, ренегатством, а раз павши, бросив идею, которой нелепости он нисколько не сознает, человек, разумеется, махает на все рукой, и опускается все ниже...
V-Ho я обращаюсь не к слабости, не к инстинктам, не к эгоизму, а к совести и разуму... Если человек полагает, что его долг рвать и метать — пусть рвет и мечет. Я ему только говорю, что это ошибка, и — рассудив, он часто согласится со мной, не в виде уступки, а по сознательному убеждению. А тогда — какая может быть порча! Чел<}век с летами делается, конечно, спокойнее, осмотрительнее, это неизбежно, и в этом нет ничего плохого, ибо каждому поколению осмотрительность необходима не менее, чем предприимчивость. Но изменить делу развития страны, сделаться нечестным — не понимаю — почему бы он сделал это? В тех редких у нас случаях, когда человек 81vВ 1896 г.: вставлено будто бы.
82vB 1896 г.: вместо бунтовского аскетизма — бунтовства. И далее: а только начинает чувствовать, что ему хочется жить получше.
570


Раздел VII, № 61
служит мирному прогрессу не по трусости, а по убеждению, он проявляет не меньше стойкости, чем самые лучшие образчики революционного Tnna.-v83v Думаю, что, порывшись в воспоминаниях, каждый читатель сумеет найти один-два таких примера. Если их мало до сих пор — вина в том падает на господствующие у нас теории, а не на плохое воспитательное значение культурной84у деятельности.
VI.
Вопрос о культурной деятельности приводит меня прямо к вопросу о самодержавии, о котором, впрочем, и без того необходимо объясниться. В настоящее время отношение к царской власти85у составляет чуть ли не самую характеристическую черту революционеров. Раз человек против царя86у и толкует о его низвержении87у — он «свой», и даже социалисты не особенно присматриваются к остальным взглядам его. Что касается культурной деятельности — о ней хоть не упоминай. «Какая может быть культурная деятельность при неограниченной власти царя?!»88у
У~Я, к несчастью, верю в искренность этого возражения, я сам его делал, но теперь — как тяжело его выслушивать!_у89у 83vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», изложен в ином варианте'. Но ведь я и обращаюсь не к слабости, не к аппетитам, не к эгоизму, а к совести и разуму... Когда человек полагает, что его долг рвать и метать, я ему только говорю, что это ошибка, и, рассудив, он часто соглашается со мной, не в виде уступки, а по сознательному убеждению. А тогда — какая может быть порча? Человек с летами делается, конечно, спокойнее, осмотрительнее — это неизбежно, и в этом нет ничего плохого, ибо каждому поколению осмотрительность необходима не менее, чем предприимчивость. Но странно даже указывать, что более спокойное и обдуманное служение стране нимало не препятствует быть искренним и честным. Достаточно, наконец, взглянуть на факты. В тех случаях, когда человек служит мирному развитию не по трусости, а по убеждению, он у нас нередко проявляет высокие достоинства.
84vВ 1896 г.: вместо культурной — обдуманной.
85vВ 1896 г.: вместо к царской власти — к образу правления.
86vB 1896 г.: вместо царя — абсолютизма.
87vВ 1896 г.: и толкует о его низвержении — убрано.
88vB 1896 г.: царя — убрано.
89vB 1896 г.: вместо текста, ограниченного значками «V V», сле¬
дующий текст: Я, к несчастью, верю в искренность этих слов, потому что и сам их произносил, но теперь зато вдвойне стыдно их вспоминать.
571


Революция или эволюция?
Нет в России большего доказательства нашей некультурности, как это непонимание силы ума и знания и эта неспособность сколько-нибудь самостоятельно оценить достоинства политических форм. Во-первых, каково бы ни было правительство, оно может отнять у народа все, что угодно представить, но не возможность культурной работы (предполагая, что народ к ней способен). Во-вторых, можно ли до такой степени забывать собственную историю, чтобы восклицать — «какая культурная работа при царях!».90v
Да разве Петр не царь? А есть ли во всемирной истории эпоха более быстрой и широкой культурной работы? Разве не царица Екатерина II? Разве не при Николае развивались все общественные идеи, какими до сих пор живет русское общество? Наконец, много ли республик, которые в течение 25 лет сделали бы так много улучшений,91v как сделал император Александр II? На все такие факты у нас только и находятся жалкие фразы, вроде того, что это сделано «вопреки самодержавию». Но если бы даже и так: не все ли вам равно «благодаря» или «вопреки», коль скоро прогресс, и очень быстрый, оказывается возможен?
Я смотрю на вопрос о самодержавной власти так. у~Прежде всего — она составляет в России (какова она есть) явление, которое совершенно бесполезно обсуждать._у92у Это такой результат русской истории, который не нуждается ни в чьем признании и никем не может быть уничтожен, пока существуют в стране десятки и десятки миллионов, которые в политике не знают и не хотят знать ничего другого.
у_Есть люди, которые, подмечая глубокие корни самодержавия в России, выводят отсюда, что тем более необходимо с ним бороться. Я не считаю ни справедливым, ни разумным, ни полезным такое высокомерное отношение к многомиллионному народу. Факт, очень прочный в жизни его, всегда имеет за себя какие-нибудь веские основания. Поэтому я, наоборот, заключаю, что русский~у93у — должен признать установленную в России 90vВ 1896 г.: вместо при царях — при абсолютизме.
91 vВ 1896 г.: вместо улучшений — преобразований.
92vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
93vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», изложен в другой редакции: Непозволительно было бы не уважать историческую волю народа, не говоря уже о том, что факт, очень прочный в жизни его, 572


Раздел VII, № 61
власть, и, думая об улучшениях, должен думать о том, как их сделать с самодержавием, при самодержавии.
Один приятель94у-революционер мне пишет, что такое действие через самодержавие95у только вредно, так как люди вроде Киселевых и Милютиных, вводя кое-какие улучшения, лишь «замедляют этим разрушение самодержавия». Я никак не могу согласиться с этой точкой зрения.
Во-первых, придерживаясь ее, можно сделать упреки не одним Киселевым и Милютиным, а всем, кто способствует развитию России. Разве Пушкин, Гоголь, Толстой не составляют доказательства, что величайший прогресс литературы совместим с самодержавной монархией. Не вредны ли они, стало быть? Не полезнее ли в этом случае для России автор «Английского милорда Георга»? Не вредный ли человек Муравьев- Амурский, давший самодержавию славу укрепления России на Тихом океане? Не полезнее ли деятельность интендантских воров, губящих все усилия наших войск? Рассуждающие так забывают, что форма правления не исчерпывает еще жизни страны. Будьте республиканцами, если угодно96у, но обязанность перед страной заставляет вас извлекать для нее наибольшую пользу из всякого положения, в каком она находится. Спрошу моего приятеля:97у если бы мы, повторяя «чем хуже, тем лучше», позволили себе нарочно искажать и портить действия существующего правительственного механизма и привели бы его к полному распадению, а между тем оказалось бы в то же время, что страна никакой другой формы не вмещает? Как назвать тогда наш образ действия. Как оценить его результаты?
А впрочем, толкуя об этом вопросе, необходимо условиться в исходном пункте: чего мы желаем, куда хотим прийти?
Есть на свете две концепции общества и два связанных с ними идеала. Все люди добра98у согласны в том, что граждане99у
всегда имеет за себя какие-нибудь веские основания. Поэтому всякий русский...
94vB 1896 г.: слово приятель убрано.
95vB 1896 г.: через самодержавие — убрано.
96vB 1896 г.: Будьте республиканцами, если угодно заменено на: каковы бы ни были чьи-либо личные политические идеалы.
97vB 1896 г.: вместо спрошу моего приятеля — спрошу, что было бы.
98vB 1896 г.: добра — изъято.
573


Революция или эволюция?
должны быть обеспечены материально, иметь средства для духовного и физического развития, должны быть обеспечены в своих правах, в своей, как принято говорить, «свободе». Тут спорить не о чем. Но в воззрениях на тип общества — существует целая пропасть.
Социальный организм* или социальный аморфизм! Вот эти две точки зрения. Для одних — всякая работа, всякие функции общества отправляются и должны отправляться правильно организованным способом, т. е. посредством специально к тому приспособленных учреждений, вооруженных, конечно, необходимой для действия компетенцией и властью. Таким путем совершается человеческий прогресс и развивается общество, строение которого постоянно все усложняется.
Другим кажется, что общество идет к какому-то упрощению, к равномерному разлитию всех специальностей и всех форм власти в массе граждан. Функции учреждений переносятся на личности, и каждая личность заключает в себе некоторую долю всех социальных компетенций.
Я человек первой концепции, и для меня общество, как некоторый процесс органический, создающий нечто100у все усложняющееся в своей организованности, — это не есть идеал, это просто факт. Свои идеалы общежития я могу строить, только применяясь к этому коренному социологическому факту.
^Возвращаюсь к нашему вопросу. На критику самодержа- вия~у101у я прежде всего замечу, что всякое изменение в организации центральной власти может быть желательно лишь тогда, когда одно, худшее, заменяется — и действительно заменяется, а не на словах только — чем-нибудь лучшим. Разрушение же, ничего не создающее, я считаю вредным, так как оно лишь ослабляет общественный организм.
99vB 1896 г.: граждане — изъято.
1O()VB 1896 г.: вставлено — целое.
101vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V V», заменен дру¬
гим: Возвращаясь к предыдущему рассуждению.
* Вопрос о социальном организме я уже разбирал подробно; напомню читателям, что я нахожу огромные различия в нем сравнительно с организмом биологическим: эта разница, между прочим, приводит к требованию развития личности как основы прочности общества. (Примеч. Л. А. Тихомирова к изданию 1888 г. — Сост.)
574


Раздел VII, № 61
у"Чем же критики самодержавия заменят его? Прежде всего, у врагов самодержавия~у102у есть силы разве только на то, чтобы его тревожить и мешать ему в правильном отправлении функций. Уже по одному этому критика выходит совершенно бесплодна. Если бы предположить, что какой-нибудь император согласился или минутно был вынужден на ограничение своего самодержавия, это ограничение было бы чисто фиктивно, так как огромное большинство народа всегда готово было бы по первому слову царя103у разогнать людей, его якобы «ограничивающих»; власть царя103у была бы, в сущности, ограничена лишь его собственным попущением. Что же может быть достигнуто таким «ограничением»? v"Ha этот факт давно указывали славянофилы, и сознание его спасло бы для России много честных сил, погибающих бесполезно или вредно, а также улучшило бы действие самого правительственного механизма.~vl04v
Я скажу, однако, больше. Если бы какие-либо поправки или105у изменения в нашей системе государственного управления и оказывались возможны, о них следует думать с большой10^ осторожностью. Всякая страна нуждается прежде всего в правительстве прочном, т. е. не боящемся за свое существование, и сильном, т. е. способном осуществлять свои предначертания. Тем более нуждается в нем Россия с ее далеко не законченными национальными задачами и с множеством внутренних неудовлетворенных запросов. Сильная монархическая власть нам необходима, и, думая о каких-либо усовершенствованиях, нужно, прежде всего, быть уверенным, что не повредишь ее существенным достоинствам. У нас многие мечтают о парламентаризме, но в нем есть только одна ценная черта — постоянное обнаружение10^ народных желаний и мнений, а засим парламентаризм, собственно как система государственного управления, именно в высшей степени неудовлетворителен. 1(,2vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «у—V», заменен другим: Чем же критики основ русского строя заменят их? Прежде всего, у врагов нашего строя.
103vB 1896 г.: царя заменено на государя.
104vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует,
105vВ 1896 г.: поправки или — изъяты,
i°6vB 1896 г.: вместо большой — величайшею.
575


Революция или эволюция?
v"9to обстоятельство, которое не мешало бы принять во внимание критикам самодержавия.~vl08v
Третье замечание, которое я им сделаю, — это что всякое правительство, если только оно не поставлено в невозможность действовать, действует приблизительно в том направлении, которое определяется материальными условиями страны и обращающимися в ней идеями. Вот где нужно искать действительный источник многих неустройств, терзающих Россию.109v
у~Когда я окидываю взглядом свою жизнь — как много ошибок вспоминаю я в действиях правительства,* напр[имер], хоть бы по отношению к слою, мне непосредственно известному — передовой интеллигенции: какой громадный % наших ошибок падает на меры самого правительства, не умевшего стать выше молодежи, не умевшего быть иногда ни твердым, ни справедливым, ни великодушным! Все это так. Но какой % этих самых ошибок правительства обратно падает на нас, на русский образованный слой? Подумайте только: да ведь это наши ошибки, наша неразвитое тъ1~уПОу
^Действительно — откуда монархия может брать своих людей, свои мероприятия,"vlllv если не из среды образованного класса? Самый способный и благонамеренный государь112v может лишь удачно или неудачно выбирать людей, но не может самолично решать все вопросы администрации, социологии, 107vB 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Это выражение неточное и не соответствует тому, что я хотел сказать в 1888 г. Всякое собрание людей, взятых из разных слоев населения, обнаруживает мнения и желания народа, но именно в форме парламентарной это делается наименее. Парламентаризм как система управления убивает и то полезное, что мог бы дать как система совещания.
108vB 1896 г,: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
109vB 1896 г.: терзающих Россию заменено на в России.
h°vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
lllv В 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», заменен на другой: При всякой форме правления откуда можно брать людей и мероприятия.
112vB 1896 г.: государь заменен на правитель.
*Я говорю о правительстве, прошу заметить, а не о государях. (Примеч. Л. А. Тихомирова к изданию 1888 г. — Сост.)
576


Раздел VII, № 61
политической экономии. Если слой народа, сосредоточивающий в себе знания страны, имеет идеи легкомысленные или хаотические, или полные ни к чему не приложимого теоретизма — что делать царю?113у
У нас же политическая роль образованного класса в течение всего XIX века, а особенно в наше время, далеко не всегда заслуживает аттестата зрелости и нередко могла только отнимать у правительства возможность пользоваться образованными силами страны. Не говорю об исключениях. Общее же правило состоит в том, что молодежь, и вообще наиболее передовой слой, в теории — витает в областях совершенно заоблачных; на практике же — кидается в предприятия, способные привести в отчаяние^ государственного человека: то, смотришь, русские участвуют в польском мятеже, то идут в народ с мечтами о федерации независимых общин и планами повсеместных восстаний, то создают идею и практику террористической борьбы. Все это делается с убеждением фанатика, со страстной энергией, с чудесами самоотвержения:114v хоть плачь! Старшие же поколения, или более умеренные — чем заняты в это время? Они проявляют, как правило, полнейшую неспособность к самостоятельной умственной работе и не могут создать ничего, способного сколько-нибудь дисциплинировать умы молодежи и подчинить ее влиянию каких-либо серьезных, научно выработанных доктрин.
Во-вторых, эти старшие поколения настолько робки, что даже боятся противоречить передовым, а иногда и прямо подпадают под их влияние. Короче, этот более умеренный слой в общем оказывается совершенно неспособным руководить движением умов и давать ему направление. А между тем он если и не мечтает об ограничении верховной власти, то, по крайней мере держит себя так нетактично, что возбуждает подозрения и недоверие государей.115v Не имея силы ни взять, ни удержать конституцию, он, однако, постоянно надоедает правительству стонами об увенчании здания, и чтобы доказать необходимость 113vB 1896 г.: что делать царю заменено на кто виноват?
114vB 1896 г.: с чудесами самоотвержения отсутствует.
115vB 1896 г.: Вместо возбуждает подозрения и недоверие государей — возбуждает в этом отношении подозрения и недоверие.
577


Революция или эволюция?
этого увенчания, прибегает к самой тенденциозной пристрастной критике всех мер, какие бы ни были предприняты правительством. v~3to вызывает большею частью ненужные, но понятные репрессалии со стороны правительственных лиц,~у116у и еще более обостряет взаимные отношения.
При таких условиях прогрессивные элементы, можно сказать, сами себя вытесняют из участия в управлении страной. Если они там еще удерживаются, то благодаря личным117v качествам либералов, которые столь же часто высоки, сколько слабы их партийные отличительные черты. Кто же виноват, что правительство принуждено было брать людей, а, стало быть, и системы там, где могло это сделать без опасения за целость трона, т. е., напр[имер], у Каткова?
Но Катков, который как практический политик обладал проницательностью необыкновенной и самостоятельностью мысли, поразительной в России, вовсе не был творческим умом в отношении социальных вопросов.118v Испуганный интенсивностью революционного движения и бессилием либералов, оставаясь весь век на аванпостах, «против течения», он весь ушел в заботу о развитии чисто внешней силы правительства. В смысле устроения он ничего не создал, и если предохранил правительство от некоторых ошибок, то, с другой стороны, немало их и навязал ему.119у
116vB 1896 гг текст, ограниченный значками «V—V», заменен на: Это вызывает понятные неудовольствия.
117vB 1896 г.: вставлено: рабочим.
118vB 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Должен оговориться, что теперь, лучше изучив публицистическую деятельность Каткова, я стал гораздо более высокого мнения о социальном творчестве его ума. Он понимал удивительно много, но его практическое чутье давало ему возможность понимать также, что в современной ему России многого не сделаешь. Он и делал лишь главное в данную минуту, с верой в будущее, которое доделает остальное.
119vB 1896 г.: а) К этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: И в этом я был несправедлив к Каткову. Но не переделываю отзыва 1888 года, ограничиваясь лишь оговоркой, что в то время не мог знать многого вдеятельности Каткова, отчего не оценивал в должной мере и его великих заслуг.
б) В 1896 г.: вместо навязал ему — подсказал.
578


Раздел VII, № 61
Недостатки систем, принимавшихся правительством, падают виной прежде всего на образованный класс как в лице его консервативной части, так и особенно в лице его прогрессивных элементов. Но пусть эти элементы потрудятся выработать свои общественные12^ планы собственным умом, пусть эти планы, стало быть, будут более сообразны с действительностью12^ страны — и они, конечно, получат у царей122у такой же отзвук, как и при всяком другом образе правления.
Таково мое мнение.
VII.
Этими строками я и мог бы закончить свое объяснение, так как изложение моей, так сказать, программы не входит в мои цели. Но для того, чтобы окончательно определить мое отрицание революционных путей,123v я хочу обрисовать в двух-трех словах хоть некоторые стороны того направления, торжество которого желал бы видеть в России.
Революционное движение есть не причина, а только признак зла, от которого главнейше страдает современная Россия. Зло это, как я уже сказал, — недостаток серьезно выработанных умов в образованном классе, вследствие чего вся умственная работа этого класса отличается очень невысоким качеством. Клеймо недостатков, которые создаются полуобразованием* лежит нередко на работе даже самых выдающихся талантов наших. Вот зло, губящее лучшие свойства русской натуры, помогшие когда-то нашим предкам создать великую страну, которую мы по мере сил расшатываем теперь.
Борьба с этим злом и есть, по моему мнению, главнейшая задача настоящего времени. Судьбы России существенно зависят от того, сумеет ли она наконец выработать ядро зрелых умов, достаточно сильное для того, чтобы дать тон остальной 120vB 1896 г.: вместо общественные — собственные.
121VB 1896 г.: вставлено — жизни.
122vB 1896 г.: вместо у царей — у нас.
123vB 1896 г.: вместо путей — идей.
* Зло полуобразования заключается не в малом количестве сведений — у крестьянина их еще меньше — а в манере их усваивать слегка и с чужих слов, в привычке удовлетворяться полузнанием, и т. д., вообще, в плохой дисциплине ума. (Примеч. Л. А. Тихомирова к изданию 1888 г. — Сост.)
579


Революция или эволюция?
массе образованного класса, и наметить собственной работой, собственной мыслью и исследованием главнейшие пункты устроения России.
Для этого нужна, прежде всего, сильная встряска умов, нужен общий пересмотр наших социальных и политических взглядов.
Говоря это, я, разумеется, не подумал бы обращаться к молодежи. Эта задача не в ее силах. Обращаться нужно к старшим, верхним слоям, которые сами прекрасно понимают124у справедливость высказанных мною соображений. На их обязанности лежит создание нового направления. Обязанность сделать что-нибудь для выработки положительного и созидательного миросозерцания лежит особенно на моих сверстниках, намутивших, как и я, столько «революций», как и я, многое испытавших и, конечно — передумавших. Их опыт и возраст, конечно, научили их многому и пробудили в них стремление к трезвости мысли.125у
Те же обязанности лежат на другой части нашего поколения, людях, достаточно скептичных когда-то, чтобы не позволить «движению» увлечь себя, и теперь состоящих полноправными, нередко почетными членами русского общества. Средства мирного развития страны в их руках. Найдется, наконец, немало пионеров, давно пролагавших путь, о котором я говорю, но действовавших в одиночку, не пытаясь поднять голову и смело заявить — что они и есть настоящая соль, предохраняющая от разложения страну, раздираемую борьбою революционеров и реакционеров.
Развитие русской мысли, науки, особенно в столь отставших областях социальной и политической, изучение страны, обновление русского образования, развитие и упорядочение прессы — это главнейшие задачи. Рядом с ними стоит развитие производительности труда, техники, улучшение форм труда, и т. п. Наконец, улучшение в организации разных слоев населения, во главе чего стоит, конечно, придание серьезного и строго практического характера местному самоуправлению.
124vB 1896 г.: которых сами прекрасно понимают заменено на которые должны понимать.
125vB 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Увы! Тщетная надежда, по-видимому...
580


Раздел VII, №61
Я не останавливаюсь на обрисовке всей этой громадной работы. Отмечу только одно обстоятельство.
Для правильного хода культурного развития страны необходимо, конечно, содействие правительственных мер. Невозможно, напр[имер], надеяться, чтобы при слабости нашего культурного развития студенческие волнения прекратились без упорядочения обстановки студенческой жизни. Подавляя беспорядки и вмешательство молодежи в несвойственную ей политическую деятельность, конечно, следует, однако, удовлетворить законным потребностям молодости, подобно тому, как это имеет место в Германии, Франции и т. д. Нужно, чтобы молодежь могла учиться, рассуждать, собираться;126v нужно, чтобы она жила веселее и полнее, и т. д. Без соответственных мер правительства или по малой мере без величайшей осторожности в выборе попечителей, инспекторов — усилия наиболее благонамеренных людей будут разбиваться о раздраженное состояние умов студенчества.
Точно так же недостаточная свобода научного исследования чрезвычайно мешает созреванию русской мысли. Конечно, жалобы на цензуру чрезвычайно преувеличены, и в общей сложности работа русского ума находит возможность проявляться в нашей литературе. Однако русская наука так еще слаба, что даже малейшая помеха ее развитию отзывается последствиями самыми вредными.127v Устранить эти помехи властно одно правительство.
126vB 1896 г.: собираться убрано.
127v В 1896 г.: вместо отзывается последствиями самыми вредными — была бы, несомненно, вредна. К этому месту Л. А. Тихомиров в издании 1896 г. сделал следующее подстрочное примечание: Я это и теперь повторяю, хотя лучше прежнего знаю, как много наших патентованных «ученых» пользуются «свободой» только для хлестких публицистических статеек. Но не могу также не прибавить, что свобода научного исследования у нас стесняется главным образом не цензурою, а чрезвычайно деспотическим «общественным мнением» либерального слоя, лишенного даже искры уважения к работе мысли человеческой, венчающее лаврами всякое искажение науки, если оно партийно выгодно, и наоборот — тяжело давящее на всякое слово, выходящее за рамки партийной «истины». На это рабское состояние наших профессоров иной раз жаль и совестно смотреть. Эти помехи властно устранить только само общественное мнение.
581


Революция или эволюция?
Точно так же земство, напр[имер]. Его современная организация явно неудовлетворительна и ставит его в неизбежную оппозицию с администрацией. Слияние земства с администрацией, т. е. расширение области его ведения, с подчинением необходимому контролю и ответственности, вообще придание ему значения низшего128у органа правительства устранило бы много недоразумений и много источников недовольства.12^ Но как сделать это без посредства правительства? Таким образом, сам собою выдвигается на сцену вопрос, так сказать, политический. Как быть с ним?
Я именно по этому поводу и хочу сказать несколько слов. Мы в этом отношении настоящие faiseurs d’embarras,* и сами себе создаем страхи и препятствия. Везде, во всех странах, при всех формах правления задача — довести своевременно до сведения центрального правительства нужды страны и побудить его принять необходимые преобразования — одна из самых трудных. Напомню, однако, что наша монархия130у имеет в своей истории несколько блестящих реформационных эпох. Если в современном положении России, по мнению ее граждан, есть действительно место серьезным реформам, — нужно стараться их получить, как это делают во всякой другой стране, т. е. сообразно с существующими законными путями политического действия.
Источник власти законодательной и исполнительной по русским законам есть государь страны. В странах республиканских этим источником являются избиратели. Та и другая форма имеет свои преимущества,13^ но в обоих случаях политическое действие, из какого бы источника ни исходило, проявляется не иначе как посредством известных учреждений. Эти учреж128vB 1896 г.: вместо низшего — некоторого.
129vB 1896 г.: к этому тексту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Как известно, на этот путь и вступило правительство. Замечательна неразвитость наших «либералов», ставших ему поперек дороги именно в этой важнейшей реформе.
130vB 1896 г.: вместо наша монархия имеет — мы имеем.
131VB 1896 г.: текст та и другая форма имеет свои преимущества — изъят.
* Изготовители помех (фр.).
582


Раздел VII, № 61
дения в России представляют не менее способов к деятельности, чем в другой стране. У нас есть Государственный совет, Сенат, Министерства с разными добавочными органами, вроде департамента торговли и мануфактур,132v и целого ряда постоянно существующих комиссий. Не говорю уже об общественной деятельности неофициального характера, как, напр[имер], публицистика, работа при посредстве разных ученых обществ и т. п.
Партии законного прогресса представляется очень широкое поле действия. Пусть ее люди служат, работают, пусть они имеют всегда готовую систему, приспособленную к нуждам положения, и практичность которой может быть доказана государю. В минуту, когда император решит призвать к власти прогрессивную партию (что он непременно будет делать от времени до времени, если только убедится, что эта партия искренне признает его верховные права), партия прогресса должна быть готова оправдать призыв и сделать по устроению России действительно все, что можно. Разве мы не видали, к сожалению, как лица, призванные к власти, оказывались, несмотря на свою всероссийскую репутацию, совершенно без системы, сами не знали, что делать, у~и теряли по году драгоценного времени только на то, чтобы ориентироваться?~у133у Я не хочу никого в отдельности обвинять за то, в чем виноваты все, а отмечаю лишь факт, каких бы не должно случаться. Министерства существуют не для обучения кого-нибудь политической грамоте, а для удовлетворения нужд страны. К делу нужно подготовиться заранее.
А затем, если царь134у — по каким бы ни было соображениям — считает более удобным обратиться к другим людям — что делать? Остается только покориться и воспользоваться этим временем свободы от власти — для серьезного подготовления к следующему разу. Не так ли поступает Гладстон, потерявший большинство в палате? При всяком источнике власти есть моменты движения вперед, моменты застоя, моменты реакции. Тут нечего ни унывать, ни возмущаться, а нужно просто 132v В 1896 г.: текст вроде департамента торговли и мануфактур отсутствует.
133vB 1896 г.: текст, ограниченный значками «V—V», отсутствует.
134vB 1896 г.: вместо царь — верховная власть.
583


Революция или эволюция?
работать, приняв за правило — искать причин своей неудачи сначала в самом себе, а уж потом в других.135v
Paris. Nouvelle librairie parisienne.
Albert Savine, editeur.
Типографский текст.
№ 62
10 августа 1888 г.
П. Л. Лавров
Письмо товарищам в России по поводу брошюры Л. А. Тихомирова
Дорогие товарищи,
Нас постигло большое горе.
Один из талантливейших и самых уважаемых представителей русской социально-революционной партии, один из очень немногих оставшихся целыми членов того знаменитого кружка, который под названием Исполнительного комитета получил европейскую известность как кружок самых энергических борцов за освобождение России, ближайший друг и товарищ Желябова, Михайлова, Перовской явно оставил наши ряды.
Он не только оставил их: он отрекся от всего своего прошедшего; он объявил «самым отвратительным временем своей жизни» тот период, когда после гибели большинства ближайших товарищей он руководил органом «Народной воли» за границею.
Мало того: он отрекся от всей оппозиционной традиции русской интеллигенции XIX века.
Это — большое горе. Настолько большое, что оно было невероятно в своих размерах для нас, русских эмигрантов-револю135v В 1896 г.: к этому месту Л. А. Тихомиров сделал следующее подстрочное примечание: Понятно, что я подразумевал под «прогрессивной партией» не наших банальных либералов, а тот слой людей «развития», которых появления еще только ожидал. За последние годы они, в то время едва заметные, стали гораздо более многочисленны, и тем более значения получают в моих глазах вышеизложенные соображения.
584


Раздел VII, № 62
ционеров, вблизи и на глазах которых совершилась эта страшная метаморфоза. Оно тем более должно было быть и было невероятно для вас, в уме которых имя Л. А. Тихомирова не связано ни с чем другим как с самыми яркими воспоминаниями самоотверженной борьбы с русским правительством, для которых вчера еще оно было символом этой борьбы.
Этому и не верилось. Этому не хотелось верить.
Сначала ходили неопределенные слухи о странных разговорах члена бывшего Исполнительного комитета с представителями молодежи, приезжавшими из России. Потом появились неясные, отрывочные строки предисловия ко второму изданию его французского труда о России. Его приятели возмутились тем сильнее, чем ближе они стояли к нему, чем более любили в нем человека. Молодые народовольцы обвинили его тем бесповоротное, чем горячее верили во вчерашнего представителя революционного протеста против безобразия русской жизни. Как недавний союзник его по редакции журнала, который преимущественно вследствие его участия был заграничным органом партии «Народной воли», я поставил ему определенные вопросы, считая, что у нас есть общая почва, на которой мы стоим оба, и во имя которой я имел возможность ставить ему вопросы и вести с ним прения.
Он ответил на эти вопросы совершенно определенно.
В самом заглавии его брошюры: «Почему я перестал быть революционером» заключается уже определенный ответ на мои вопросы. Но в ее содержании оказалось значительно более.
Оказалось, что у нас нет никакой общей почвы, на которой возможно было бы обсуждение насущных вопросов русской жизни, оказалось, что этой общей почвы нет у него и с какою бы то ни было группою русских революционеров. Оказалось, что ее нет у него даже с самой умеренной оппозицией русскому самодержавию.
Пока в нем дозволительно было видеть товарища в каком- либо общем деле, человека, близкого в каком бы то ни было идейном отношении, можно было против него возмущаться и на него раздражаться за то, что он оскорбляет эту товарищескую связь, что он разрушает эту близость, можно было спорить, требовать разъяснений, убеждать, уговаривать, пытаться залечить все более зияющую рану, засыпать все более расширявшуюся пропасть, можно было негодовать на слова и действия, 585


Революция или эволюция?
возмутительные для нашего товарища, для человека, нам близкого.
Но теперь нам спорить не о чем. Мы разошлись настолько, что говорим на разных языках. Между нами, как он сам признал, легло «различие точек зрения на нравственные права и обязанности человека». Теперь мы не имеем основания негодовать ни на какой настоящий или будущий его поступок. Как враг революции, как враг оппозиции самодержавию он не может возмутить нас никаким действием против революционеров в защиту самодержавия, «с которым» он приглашает всех действовать, «с которым» он приглашал бы действовать Желябова и Перовскую, если бы они были живы. Мы можем возмущаться лишь против социалистов-революционеров или даже просто против людей оппозиции русскому правительству, которые сохраняют во имя «привязанностей» связь с человеком, дошедшим до подобного учения. Я могу, обращаясь лишь к ним, повторить те слова, которые говорил полтора года тому назад*, имея в виду социалистов вообще и вовсе не предполагая тогда, какое печальное приложение мне придется сделать из этих слов.
«Человек, называющий себя социалистом и поддерживающий прямых врагов социализма, приятельствующий с ренегатами... должен отдавать себе отчет, что он совершенно сознательно топчет в грязь знамя партии, к которой принадлежит...»
«...Самая тяжкая ответственность во всех этих случаях падает не столько на личность, которая может ослабеть и увлечься... Ответственность падает особенно на группу ее товарищей-социалистов, окружающих нарушителя социалистической нравственности атмосферою общежития... Они обязаны поддерживать товарища на правильном пути. Они должны понимать, что пропаганда примером есть самая действительная для массы, что она так же сильно деморализует партию в одном случае, как возвышает и скрепляет ее в другом. Если бы каждый сторонник социалистического дела был уверен, что его товарищи не простят ему ни одного поступка, вредного значению партии, что близкие приятели отвернутся от него, что дорогая ему женщина взглянет на него с презрением, что круг серьезных борцов за правду будет закрыт для него, он во многих * «Две речи П. Л. Лаврова», издание русского рабочего общества в Париже (Женева, 1887). С. 17-18. Самая речь читана 15 янв. 1887 г. (Примеч. П. Л. Лаврова. — Сост.)
586


Раздел VII, № 62
случаях не решился бы на этот поступок, и деморализационное действие подобного примера не имело бы места».
Против лиц, о которых здесь идет речь, возмущение настолько правильно и естественно, насколько мы их считаем своими товарищами, насколько их пример снисхождения к отступникам и подчинение общественной оценки людей личным привязанностям действует развращающим образом на слабые характеры и на неразвитые умы. Но с Л. А. Тихомировым все покончено для сторонников «Народной воли», для русских социалистов- революционеров, к какому бы толку они ни принадлежали, для русской оппозиции самодержавию, как бы ни была умеренна программа ее членов. Он отныне чужой для групп всех этих категорий. Его удачные выражения в статьях дореволюционного, революционного и пореволюционного его периода будут приводить писатели этих групп, как цитируют удачные выражения из проповеди какого-либо иерарха или из книги всякого талантливого реакционера. Против его формулировки защиты самодержавия будут возражать, разбирая ее, как сделали бы это для отрывков из сочинений Каткова или князя Мещерского. Но до того, что именно он говорит то или другое, отныне нет дела ни революционерам-социалистам, ни писателям мирной оппозиции. Убеждать его, спорить с ним с надеждой прийти к соглашению не имеет смысла. Он — чужой, и единственная «справедливость» относительно его, требуемая собственным достоинством всех противников русского самодержавия, это — добросовестно цитировать его текст и добросовестно подвергать его критике.
С ним могут спорить и полемизировать относительно верности частностей его способа поддержки самодержавия лишь те, которые теперь стоят на общей с ним почве. С ним могут спорить, и у него, может быть, могут чему-нибудь научиться гг. Суворины, Мещерские и преемники Каткова, того «практического политика», который, по его словам, «обладал проницательностью необыкновенной и самостоятельностью мысли, поразительной в России», но которого Л. А. Тихомиров, по-ви- димому, по собственному мнению, превосходит «творческим умом в отношении социальных вопросов», имея в виду не только «заботы о развитии чисто внешней силы правительства», но и «устроение», долженствующее придать русскому самодержавию силу внутреннюю.
587


Революция или эволюция?
С ним мог бы спорить и полемизировать о целесообразности той или другой формы деятельности еще один человек. Это — Дегаев. У них есть общая почва. Не поучительно ли представить себе их вдвоем, обсуждающих, какая из их практических теорий для помощи России целесообразнее: план ли предать товарищей, чтобы потом, при содействии Судейкина, сделаться распорядителем судеб России, излечить ее от ее болезней; или план действовать «с самодержавием, при самодержавии», остерегаясь «повредить существенным достоинствам сильной монархической власти» и рассчитывая на то, что правительство Александра III «не потребовало бы ничего лучшего, как стать самому во главе реформы», и на то, что «Император... непременно» будет призывать «от времени до времени к власти прогрессивную партию, если только убедится, что эта партия искренне признает его верховные права». А ведь возможно представление о сравнительном обсуждении этих двух «программ».
Дегаёв и... Тихомиров. Какое ужасное, какое невероятное сближение!
Да, это — большое горе.
*
Но всякому горю приходится в жизни посмотреть прямо в глаза. Если нам, революционерам-социалистам, отныне нечего говорить с Л. А. Тихомировым, то нам есть что говорить между собою по поводу этого горя. И потому я пишу вам это письмо.
Отступничество человека, пользовавшегося такою громкою репутациею, таким сильным влиянием на все революционные умы в России, может вызвать в них смуту своею неожиданностью, особенно в умах молодых, еще не установивших прочно задачи своей жизни и своей общественной деятельности.
Они могут сказать себе: «Если личность с таким богатым прошедшим могла отказаться от революционного пути и стать в ряды сторонников русского самодержавия, то какое существует ручательство, что не ошибаемся мы все, которые решили бороться против этого врага земли русской, когда у нас нет такого долгого революционного опыта, когда наши способности понимать вещи и наша сила воли не были признаны такими 588


Раздел VII, № 62
ценителями, как Желябовы и Михайловы? Ведь Тихомиров уверяет о себе, что он «собственно нисколько не изменился»; что на его «революционизме лежал» уже «некоторый отпечаток положительности»; что его даже «в революционной среде издавна отличали вполне сложившиеся идеи общественного порядка и твердой государственной власти»; что его мысль пошла только «дальше и глубже», чем мысль его товарищей; что он «не отказался от своих идеалов общественной справедливости: они стали только стройней и ясней»; что он «один из немногих, кто не боится дать себе отчет в своем опыте и в своих ощущениях»; что он подает «пример смелого искания правды»; что он «обращается к совести и к разуму»; что он «все и всегда отдавал и теперь готов отдать за то, что он считает истиной». Он сохранил о себе такое высокое мнение, несмотря на то, что сам сознался в длинном ряде ошибок, логических и нравственных, которые он, по собственному мнению, делал в продолжении многих лет, в уступках «кружковщине», в том что несколько лет «кастрировал свои умственные способности» и следовал «рутинному партиозному долгу». Если человек, стоявший так высоко в глазах прежних товарищей и в собственных, открыто переходит на сторону русского самодержавия, если один из крупнейших представителей армии революционеров, в одну из самых опасных для нее минут, оказывается в рядах врагов ее, то имеет ли основание каждый из мелких офицеров этой армии, каждый из солдат ее, готовых принести себя в жертву в неравном бою, верить в свое знамя и не оставлять его?
Но я опасаюсь, что оскорбил вас, товарищи, что вы возмущаетесь самым предположением, будто чье-либо имя, будь оно самое уважаемое вчера, способно позволить вам колебаться хотя на одну минуту пред такими строками, как те, которые встречаются на страницах брошюры Л. А. Тихомирова. Вы подчеркиваете его слова:
«Только отчаянный романтизм революционеров позволяет им... третировать русских наследственных самодержцев, как позволительно третировать какого-либо узурпатора. Русский царь не похищал своей власти: он получил ее от торжественно избранных предков».
«Кто же тиран? Царь или такие люди, которые, сознавая себя ничтожным меньшинством, позволяют себе убивать представителя народа, лицо которого закон страны признает не подлежащим 589


Революция или эволюция?
никакой ответственности,* а церковь этой страны, признаваемая огромным большинством населения, освящает званием своего светского главы? »
«Она (самодержавная власть) составляет в России... явление, которое совершенно бесполезно обсуждать. Это такой результат русской истории, который не нуждается ни в чьем признании».
«.. .Русский должен признать установленную в России власть и, думая об улучшениях, должен думать о том, как их сделать с самодержавием, при самодержавии».
«Сильная монархическая власть нам необходима, и, думая о каких-либо усовершенствованиях, нужно быть прежде всего уверенным, что не повредишь ее существенным достоинствам».
«Партии законного прогресса представляется очень широкое поле действия. Пусть ее люди служат, работают, пусть они имеют всегда готовую систему, приспособленную к нуждам положения, и правильность которой может быть доказана Государю... А затем, если царь — по каким бы то ни было соображениям — считает более удобным обратиться к другим людям — что делать? Остается только покориться».
Вы с негодованием опрашиваете меня: какое право я имею оскорблять вас подозрением, что эти строки могут вызвать в вас хоть на минуту какое-либо иное чувство, кроме отвращения? Вы ищете, какой автор мог бы написать, какая газета могла бы поместить на своих страницах подобные строки, и вам приходят на память знакомые вам-самые ненавистные имена, самые позорные листки русской прессы. Вы спрашиваете себя: найдется ли между самыми скромными и умеренными либералами нашей родины хотя один, который позволил бы себе подписать * Эти слова как бы указывают на некоторую смутность понятий автора в государственном праве. Не ответственны «по закону» лишь государи конституционные и президенты тех республик, где правление находится в руках ответственных пред законом министерств, поддерживаемых и низвергаемых представительными собраниями. Деспоты и самодержавные государи стоят выше закона, но вполне ответственны и даже суть единственные за все ответственные лица в стране, так как все остальные лица и учреждения ответственны лишь пред ними. Отсутствие легального органа, при помощи которого эта ответственность могла бы быть фактически реализована, и составляет коренное противуречие в политическом строе самодержавия, противуречие, которое делает почти фатальным орудием для сдержания самодержавия в его злоупотреблениях — заговор и убийство, или бунт и насильственное изменение формы правления. (Примеч. П. Л. Лаврова. — Сост.)
590


Раздел VII, № 62
эти слова, и говорите себе: нет; ни один из них не пойдет так далеко. Предполагать это было бы оскорбительно не только для нас, но и для них.
Как бы высоко человек, подписавший эти строки, ни стоял вчера в вашем мнении, как ни горячо любили вы в нем остаток великих борцов «Народной воли», одного из последних представителей героического периода русского социалистического движения, но раз он считает это «истиной», за которую «готов отдать все», — он вам чужой, он — ваш враг, и его брошюра имеет для вас не более значения как листок «Нового времени» или страница Цитовича. Вы не можете, надеюсь, допустить, чтобы автор этого письма расходился с автором этой брошюры «не больше... чем он расходится с „либералами"».
Вы правы.
Если мое опасение оскорбило вас, товарищи, вы меня извините: прошло уже немало времени, как я оставил родину; мои сношения с нею слишком недостаточны, чтобы я мог вполне оценить степень жизненности в ней возмущения противу безобразий современных порядков в России. Если в вас чтение брошюры Л. А. Тихомирова вызвало взрыв негодовании, это — здоровое негодование.
Но этого негодования недостаточно.
Победите его. Присмотритесь внимательнее к брошюре, которая возмутила вас. Ее могут выставлять как аргумент против вас ваши многочисленные враги. Весьма возможно, что русское правительство найдет для себя полезным хотя бы негласно позволить ей циркулировать в России как удобному для себя оружию, особенно когда оно находится в руках человека, имя которого знаменито на страницах русской революции. Врагам не отвечают негодованием. Их опровергают логическими рассуждениями. В их произведениях ищут лучшее оружие против них же самих. Л. А. Тихомиров слишком крупный публицист, чтобы не доставить вам подобного оружия. Поищем же его. Конечно, я не имею нужды пускаться в подробную аргументацию, но позволю себе немногие указания, которые, впрочем, и сами собою представляются всякому внимательному читателю, способному настолько побороть первоначальное 591


Революция или эволюция?
негодование на содержание брошюры, чтобы объективно отнестись к ее предмету.
В брошюре Л. А. Тихомирова, действительно, находятся некоторые весьма полезные советы. Он восстает против «усваивания сведений слегка и с чужих слов»; он пишет: «мой совет молодежи: думайте, учитесь, не верьте на слово, не поддавайтесь громким фразам». Он «обращается», как он уверяет, «не к инстинктам, не к эгоизму, а к совести и разуму». Он ставит «судьбы России» в зависимости от того, «сумеет ли она... выработать ядро зрелых умов, достаточно сильное для того, чтобы... наметить собственной работой, собственной мыслью и исследованием главнейшие пункты устроения России». — Советы прекрасные, кто бы их ни дал, и это требование строгой личной критики по отношению к различным теориям, к настоящим и к возможным порядкам в России, по совету автора, вы, конечно, прежде всего приложите к его произведению, к его защите самодержавия в России.
Вас, прежде всего, поразит тон решительной самоуверенности, с которым он высказывает, что истина на его стороне, ни минуты не допуская, что и противники его могут иметь за себя более или менее веские аргументы; что и они могли прийти к «революционному» взгляду «собственною работою, собственною мыслью и исследованием», и могут обращаться тоже «к совести и разуму». Весьма многие революционеры, как вам известно, поступают несколько иначе, чем автор брошюры: они вполне признают, что противники революции имеют свои аргументы, но оспаривают последние при данных условиях, при данных обстоятельствах. У Л. А. Тихомирова нет следа допущения, что был случай, когда революционеры были правы. Он с самого начала решительно утверждает, что «революционные направления закостеневают до полного староверия», не ставя себе даже вопроса, не есть' ли фраза: «сильная монархическая власть нам необходима» — продукт еще менее осмысленного «закостенения». Он, не колеблясь, утверждает, что «система борьбы», ему нынче не нравящаяся, «не выяснила сама своего права на существование, ни даже своей идеи», и в то же время признает, что «самодержавную власть в России бесполезно обсуждать», т. е., по-видимому, что здесь нечего доказывать ни «ее права на существование», ни ее «идеи». Он решительно утверждает, что для его порицателей «критика, 592


Раздел VII, Ms 62
самостоятельный выбор составляет внутреннее разложение» и что для них «нравственная жизнь» заключается лишь в том, чтобы быть «как наши»; как будто официальные защитники самодержавия, в ряды которых теперь вступил Л. А. Тихомиров, не восставали тысячи раз против всякой критики знаменитых «основ», как против разврата. Он голословно говорит, что «фантазерское состояние ума... достигает высшего выражения у революционеров», и с насмешкою напоминает им, что «незачем нервничать и бросаться, очертя голову, неизвестно куда», нисколько не думая доказывать, что его надежды на правительство Александра III, «которое не потребовало бы ничего лучшего, как стать самому во главе реформы», могут быть в глазах не одних революционеров несравненно большим «фантазерством», и что ему самому не худо бы доказать поосновательнее, не «нервничает» ли он и не «бросается ли, очертя голову, неизвестно куда», становясь под знамя «установленной власти», которую «признать всякий русский должен». Окончательно он объявляет «рассуждения» противников «очевидно ошибочными».
Конечно, можно возразить, что в небольшой брошюре автор не имел возможности доказывать свои положения, если бы они были основаны даже на тщательной критике, но что мы найдем эти доказательства в той «положительной работе, которая», по его словам, его теперь «единственно занимает», когда он «возвратится когда-нибудь позднее к многим важным пунктам», которых теперь «не касается». Но и в этой брошюре есть уже странные положения для сторонника строгой и самостоятельной критики.
Л. А. Тихомиров резко нападает на подчинение мысли личности теоретическим и практическим взглядам партии и кружка, тому, что он называет «кружковщиной, заедающей вообще всю живую силу в наших quasi-партиях». Это зло, может быть, действительно существует, и против него следует бороться всякому живому члену партии. Но тот же самый автор говорит: «Я требую единения партии со страной». «Не отстаивать свое должна партия, но сливаться с Россией». Как комментарий этих не совсем ясных слов является возражение автора тем «людям, которые, подмечая глубокие корни самодержавия в России, выводят отсюда, что тем более необходимо с ним бороться». Л. А. Тихомиров отвечает им: «Я не считаю ни 593


Революция или эволюция?
справедливым, ни разумным, ни полезным такое высокомерное отношение к многомиллионному народу», и приходит к заключению, «что русский должен признать установленную в России власть».
Итак, личность приглашается всегда критически относиться к группе личностей, ум и характер которых она могла оценить как высоко развитых людей; она не имеет права пойти за ними в тех случаях, когда она не вполне уверена, что они правы. Напротив: восхваляются в этих случаях «колеблющиеся и нерешительные, которые имели счастье еще не оцепенеть». А пред «многомиллионным народом», печальная история которого не позволила ему надлежащим образом развиться, личность должна пасовать, «признавать установленную власть», и даже группы убежденных людей не должны «отстаивать свое», т. е. должны отказаться от своих убеждений. Отчего же это? Потому ли, что здесь «многие миллионы»? Но в таком случае следует допустить колдовство и привидения, потому что им верит несравненно большее число «миллионов» людей. В таком случае надо бросить все науки, потому что они до сих пор — достояние незначительного меньшинства. Да и какая же это жалкая критика, которая готова всегда потакать «колебанию и нерешительности» пред наиболее развитыми людьми и преклоняться пред «миллионами»?
По этому примеру, доставленному брошюрою, вы, товарищи, имеете основание не особенно полагаться на критику нового сторонника русского самодержавия. Для вас, во имя критики, «единение» личности или партии со страною может заключаться лишь в единении ваших убеждений и вашей деятельности с истинными потребностями большинства населения, с истинными интересами его благосостояния и его развития, а вовсе не с привычными, хотя бы для «миллионов», формами мысли и жизни.
Сделаем же беглый обзор основных вопросов, поднятых в брошюре Л. А. Тихомирова.
На первом месте стоит, конечно, его отношение к понятиям «революция» и «эволюция». Можно было бы по некоторым выражениям ожидать, что он не станет противополагать их 594


Раздел VII, № 62
одно другому, а будет искать их рациональную зависимость между собою; но в тексте он постоянно употребляет их как противоположение, т. е. мирной эволюции, которая совершается без насильственных мер, автор противупоставляет насильственную революцию с явными проявлениями разрушения. Его собственные слова, что «в действительной жизни разрушение и созидание идут рука об руку и даже немыслимы одно без другого», могли бы его навести на мысль, что насильственная революция и мирная эволюция суть не иное что, как два одинаково законные фазиса одного и того же процесса. Что такое эволюция вообще, как она наблюдается в природе и в истории? Это — ряд последовательных фазисов, чрез которые проходит организм биологической особи или социологической коллективности, причем каждый фазис, в своей необходимости, строго обусловливается предыдущими фазисами и столь же неизбежно обусловливает последующие. Разрушение и созидание идут рядом. Но на некоторых фазисах преобладает созидание; в сознании биологического организма преобладает чувство благосостояния; в обществе преобладают явления мирных реформ; хотя и биологический организм идет шаг за шагом к смерти, и в социологическом организме происходит разрушение огромного числа старых элементов. Затем наступают другие фазисы с такою же неизбежностью, как фазисы первого рода. Страдание особи преобладает в ее сознании над безболезненными процессами. Мы говорим, что она проходит чрез кризис болезни. Иногда даже медик не назовет это и болезнью. Ребенок делает зубы. Женщина родит. Но в этих физиологических процессах случается особи умирать. Внимательный врач прибегает иногда к пособию хирургии. И в обществах совершается то же. При данных условиях процесс общественной эволюции без страданий и насилия совершиться не может. Отсутствие хирургической помощи революционеров может повести к общественной смерти, к невозможности прогресса на неопределенный период. При своевременном насильственном приеме наступает период облегчения и естественного прогресса. Точно так же как — большая редкость — особь, прожившая без болезней, такая же редкость — общество, не испытавшее насильственных революций. В сомнительных случаях, как над больною особью спорят медики, следует ли прибегнуть к операции или предоставить процесс силам природы, так и среди общественных волнений 595


Революция или эволюция?
спорят революционеры с консерваторами и с людьми мирных реформ. Иногда правы те, иногда другие. Но дело идет не о каком-либо существенном противуположении двух задач социологии, а о том, чтобы верно диагностировать в данном случае фазис, чрез который проходит данное общество. При данных формах власти, при данном ее персонале возможен ли и вероятен ли прогресс в данном обществе, сохраняя эти формы и этот персонал? Если невозможен или невероятен, то заключают ли эти формы и этот персонал в себе данные для того, чтобы сами собою мирным путем измениться в другие формы и замениться новым персоналом, при которых прогресс сделается возможен и вероятен? Или надо сперва путем общественной хирургии устранить эти формы власти и этот персонал, чтобы физиологический процесс прогрессирования мог совершаться беспрепятственно? Вот в чем вопрос; и консерваторы, мирные реформаторы, и революционеры оказываются, каждый, правыми в свое время. Безусловное порицание и общественного консерватизма, и мирного реформаторства, и революционизма выказывают одинаково смутное понимание социологической эволюции вообще, подобно тому, как и приложение сплошь да рядом хирургических мер и отрицание их необходимости в некоторых случаях одинаково свидетельствуют о невысоком медицинском развитии биолога. Подлежит строгому суду истории революционер, призывающий к насильственным катастрофам общество, когда в нем возможно изменение к лучшему без тех неизбежных страданий для личностей, которые влечет за собою всякая революция. Но горе и тому гражданину, который из боязни нарушить рутинное благосостояние всей массы «маленьких» людей, особенно же собственное, в минуту, когда лишь решительный протест действием может очистить пред обществом путь истинного прогресса, говорит, что это не его дело, что вмешательство в дела «многомиллионного» народа было бы «высокомерно» для личности, что надо терпеть, что надо «покориться». На ответственности каждого из этих сторонников воздержания лежит вся та деморализация, которую вносит в общество постепенное усвоивание им привычки терпеть и унижаться, лежат все страдания материальные и нравственные, которые суть неизбежные следствия продолжающегося существования вредных общественных форм.
596


Раздел VII, № 62
* * *
Но как ни явна в брошюре Л. А. Тихомирова антипатия к насильственной революции вообще, читатель может, однако, подумать, что отрицательное отношение автора к революционным приемам имеет в виду, собственно, Россию, и что, допуская для «кризиса, переживаемого западной Европой», неизбежность «насильственных переворотов», он имеет основание отвергать ее для нашей родины.
Конкретный вопрос в таком случае приходится прежде всего поставить так: представляет ли Россия такой особенный социальный организм, чтобы к нему, при болезни, хирургические приемы революции были неприложимы, или даже такой, который обходится без общественных болезней?
Таково, по-видимому, мнение автора, который пишет: «Россия здорова... Страна полна жизненной силы». «Россия находится в нормальном состоянии». «Насильственные перевороты, бунты, разрушение, все это болезненное состояние кризиса, переживаемого Европой — не только не неизбежно в России, но даже мало возможно. Это — не наша болезнь».
Я не стану вовсе останавливаться на некоторых из этих положений, так как я не полемизирую с Л. А. Тихомировым: его взгляды для меня в этом отношении безразличны, я говорю лишь о том, что могло бы вызвать сомнение или недоразумение среди тех, к кому обращено это письмо. Но, насколько мне известно, утверждение, что «Россия находится в нормальном состоянии», в настоящее время может вызвать лишь улыбку не только в рядах революционеров, но [и] в рядах либералов и даже, может быть, в рядах официальных консерваторов. Относительно же часто встречающегося утверждения, будто революции в России невозможны, будто «десятки и десятки миллионов.. . в политике не знают и не хотят знать ничего лучшего», как нынешнее русское самодержавие, ограничусь небольшим замечанием. Не только задолго до французской революции иностранные дипломаты в докладах, в которых им нечего было скрывать истину, утверждали, что французский народ предан своим королям чуть ли не более, чем все другие, но в 1788 г. граф д’Антрэг в резкой брошюре, где выставлял королей как наказание божье, писал: «Если есть народ, преданный своему королю, это — французы»; в том же году в «Французских
597


Революция или эволюция?
Гракхах» говорилось: «Кто может выразить чувство, которое французы питают к своим королям»; а Неккер позже отмечает более спокойно об этом времени: «Многочисленная доля нации всегда была расположена благоприятно к монарху и к его власти». И это все было за год до знаменитого собрания Генеральных Штатов. Сравнительный исторический метод принуждает нас очень скептически относиться к смелым утверждениям, что такие-то явления в данной стране невозможны. Тому очень недавно доказывали рядом убедительнейших аргументов, что в Англии сильное развитие социализма совершенно немыслимо, но в последние годы эти аргументы как будто потеряли много из своей убедительности. Оставим же под сомнением и возможность или невозможность революционных явлений в России.
Вообще, отношение Л. А. Тихомирова к России, к ее настоящему и будущему как-то смутно. Он не только говорит, что она «полна жизненных сил», он утверждает, что «Россия — страна с великим прошлым (?), с еще более великим будущим». В пресловутом предисловии ко второму изданию своего французского труда он даже выразился так: «Если есть страна, которой близкое будущее обещает величественный расцвет самостоятельной цивилизации, это именно — Россия», и в то же время он снова и снова возвращается к «слабости мозга страны» и к «незначительности в ней слоя, способного к серьезной умственной работе», к «фантазерскому состоянию умов в ней», к тому, что «клеймо недостатков, которые создаются полу воспитанием, лежит нередко на работе даже самых выдающихся талантов наших»; к тому, что «молодежь и вообще передовой слой в теории витает в областях совершенно заоблачных, на практике же кидается в предприятия, способные привести в отчаяние государственного человека... Старшие же поколения... проявляют, как правило, полнейшую неспособность к самостоятельной умственной работе». Правду сказать, несколько противуречиво ожидать от нации, страдающей такими недостатками и в старшем, и в младшем поколении, и среди передовых, и среди умеренных, что ее ожидает «великое будущее». Но Л. А. Тихомиров и на этом не останавливается. Он позволяет себе допустить относительно России вообще предположение (хотя бы в форме вопроса), что самодержавие есть форма правления, о которой можно сказать, что «страна никакой другой формы не вмещает». Вероятно, товарищи, вам покажется 598


Раздел VII, № 62
подобное отношение к нашей родине в достаточной степени «высокомерным», и вы найдете, что русская нация не заслужила даже всем печальным своим прошлым, чтобы ее поставили настолько ниже всех цивилизованных наций мира, что считают не способной к иной форме правления, кроме той, которая осуждена всею политическою эволюциею мира.
* * *
Действительно, для такого сторонника эволюции, каким заявляет себя Л. А. Тихомиров, довольно странно встретить в его брошюре резкие отступления от основных положений эволюционной теории в ее приложении к политическим формам. Я уже не говорю об упомянутом выше отрицании насильственных революционных явлений как естественных эпизодов истории наравне с мирными реформами; но он как будто не видит, что в истории форма самодержавной власти подвергается у всех наций, по мере их цивилизации, эволюции регрессирующей; что должна же существовать связь между этими двумя явлениями, если они совершаются у всех цивилизованных народов одновременно. Впрочем, он едва ли не считает русскую цивилизацию настолько «самостоятельною», что в ней могут совершаться процессы наперекор эволюции всех других народов. Он, как бы в противуположение Европе, приводит примеры русских самодержцев-реформаторов; называет Петра I и Екатерину II. Но, увы, именно приводимые им примеры свидетельствуют против его теории. Эпоха Петра I и Екатерины II была для всей цивилизованной Европы эпохою государей-реформаторов и всемогущих министров-реформаторов. Самодержавие в его архаических формах окончило свое существование, но распространилась теория, что монархи, в своей борьбе за господство с католической церковью и с феодальною самовластью, могут быть и реформаторами вообще на благо общества. Интеллигенция всех стран сгруппировалась тогда искренне около власти, в которой надеялась видеть орудие общественных реформ. Явились блестящие представители этой попытки. Петру I и Екатерине II было всего удобнее играть эту роль, так как им не мешала даже сильная организация церкви, как в католических странах. Еще более им помогло то обстоятельство, которое позволило позже в нашем отечестве развитым людям гораздо свободнее отнестись к женскому вопросу, к детскому 599


Революция или эволюция?
вопросу, даже к экономическим задачам, чем на Западе; но это обстоятельство нельзя назвать очень радостным: оно заключалось в том, что у нас не было ни «славного», ни даже блестящего прошлого, и что поэтому никакие дорогие развитым людям воспоминания не были связаны со старою общественной рутиной. Петр I и Екатерина II были реформаторами именно потому, что в эту самую эпоху цивилизация России наиболее тесно была связана с цивилизациею мировою.
Но начался период революций. Мечта о самодержцах-реформаторах рассеялась для развитых людей всего мира, как рассеялись прежде еще мечты об универсальном братстве людей под сенью христианской церкви. Кто из государей мог отстаивать остатки своего самодержавия, стал реакционером, и, по необходимому закону развития одних форм из других, либеральный Александр I, называвший себя «счастливым исключением», стал под конец царствования орудием Аракчеева. А за ним наступило царствование Николая I.
Читатели брошюры Л. А. Тихомирова с улыбкою прочтут имя этого пресловутого государя наряду с именами государей- реформаторов. Иронии здесь у автора предполагать нельзя. Между тем он прав, говоря, что «при Николае развивались все общественные идеи, какими до сих пор живет русское общество». Но какие же были эти идеи? Именно идеи оппозиции самодержавию , крепостничеству, бюрократии, полицейскому строю, общественной спячке, именно те идеи, за которые Л. А. Тихомиров отказывает русскому «образованному классу в течение всего XIX века и особенно в наше время» в «аттестате зрелости», так как они, эти идеи, «отнимали у правительства возможность пользоваться образованными силами страны». Тут опять — фатальная смена фазисов, подготовляющих друг друга, фатальный процесс эволюции, которого не хочет видеть русский теоретик эволюции. Вся история показывает, как уродливый консерватизм вызывает неизбежный рост оппозиционных элементов везде, где существуют «живые силы», и как эти «живые силы», смотря по обстоятельствам, или более мирным путем добывают себе реформы, или принуждены бывают прибегнуть к приемам революции. Сам Л. А. Тихомиров признает, что «в продолжение всего XIX века, а особенно в наше время» русская интеллигенция вела себя неодобрительно с его точки зрения. Были же причины этой эволюции в смысле оппозиции самодержавию. Были же причины, что 600


Раздел VII, № 62
пользовались влиянием и любовью публики исключительно оппозиционные элементы литературы, что презрение и ненависть всех развитых людей постигали всех сторонников «официального порядка», всех певцов «Коляски» и т. п. Почему же законность этой эволюции не ясна для нового сторонника эволюции вообще? Почему он приглашает русскую интеллигенцию противодействовать этому вековому процессу и утверждает, будто на ней лежит «обязанность создать новое направление» ... в пользу усиления самодержавия. Да, она была вся за самодержавие при Петре I и в начале царствования Екатерины II, нисколько не заботясь о том, что при восшествии последней на престол было совершено «несомненное посягательство на свободу общества», именно был убит «представитель народа», лицо, которое признали и «закон», и «церковь» и т. д. и т. д. Интеллигенция была тогда за самодержавие и отшатнулась от него, перешла к оппозиции, все более и более решительной, и поставила, наконец, в своем меньшинстве вопрос о революции. Вы, товарищи, вероятно, найдете, что при подобном определенном ходе эволюции создать «новое», прямо противуположное «направление», несколько трудно. Пусть попробует автор.
* * *
Но он указывает на слабость сил революционной партии, на то, что их — горсть, на «высокомерное отношение к многомиллионному народу», указывает на неудачи и советует «покориться», советует идти «с самодержавием».
И здесь опять странное отступление от наблюдаемого процесса социальной эволюции. Всякое великое движение начиналось с небольшой горсти, противупоставлявшей свои убеждения «многомиллионным» массам, не знавшим ничего вне рутины. Я слишком много писал о праве и о разумности для убежденной личности выступать самостоятельно теоретически и практически за свое убеждение, чтобы мне нужно было об этом еще распространяться. Л. А. Тихомиров, во имя своего основного требования критики относительно чужих мнений, должен бы быть согласен со мною в этом отношении, а если его пугают «миллионы», это уже его дело.
Но всякая ли форма протеста допустима для убежденной личности? Конечно, нет: лишь та, которая не вредит общему 601


Революция или эволюция?
смыслу протеста. Дозволительны ли формы террора? Мне приходилось слишком часто в 1880 и 1881 годах, когда вся молодая эмиграция была на стороне этих приемов, публично предупреждать слушателей об их опасностях, чтобы меня даже [недобросовестные противники сочли террористом. Я указывал тогда на возможное возмущение общества против террористов, но в этом отношении мои опасения были излишни: самодержавие воспитало в русском обществе слишком много неуважения к законным мерам и к жизни личности, чтобы это возмущение могло развиться, а русские террористы были более осторожны в своих действиях, чем можно было ожидать. Я указывал на опасность истощения сил партии в продолжительной террористической борьбе с более многочисленным врагом, и мои опасения, к сожалению, оправдались. Я указывал еще на одну опасность: на возможность появления в ряду доверенных лиц и даже руководителей, людей, которые не только не оправдают доверие, но вполне обманут его. Примеры Гольденберга и Дегаева были уже печальным подтверждением моего опасения; к нашему общему горю пришлось мне увидеть еще новый, более тяжелый пример. Террор всегда есть оружие крайне опасное и остается опасным и в России; тяжелую ответственность берут на себя те, которые к нему прибегают; но не эмигрантам, давно уже оставившим отечество, можно произнести приговор о его целесообразности в том или другом случае. Комитет «Народной воли» взял на себя эту ответственность и был поддержан долго общественным мнением в России, привлек к себе значительное число живых сил ее. Ошибался ли он или нет — я судить не решаюсь, так как окончательная неудача не есть доказательство ошибки в теории. Неудач пугаются лишь те, кто и без того не убежден в правильности своего дела. Лишь тот, кто, находясь в России и следя за всеми видоизменениями общественных вопросов и общественного мнения, в состоянии вполне ясно оценить возможность и целесообразность того или другого действия для русских революционеров, может и ответить решительно на подобные вопросы.
Дело стоит так:
Была эпоха в истории цивилизованного мира, когда интеллигенция Европы в значительной мере верила в возможность прогрессивных реформ путем благодетельного влияния свыше власти монархов и их министров. Явились монархи и министры, 602


Раздел VII, № 62
пытавшиеся удовлетворить эти ожидания. Явились они и в России с тем большим блеском, что встречали меньшее сопротивление в унаследованных обществом традициях. Эта эпоха прошла для западного мира. Его передовая интеллигенция потеряла веру в благодетельность самодержавия. В ней начался «кризис», до сих пор продолжающийся и обозначенный «насильственными переворотами». В России имело место соответственное этому явление; именно и здесь в передовой русской интеллигенции совершилась эволюция в смысле оппозиции самодержавию, все более решительной. Небольшое меньшинство пришло, путем той же эволюции, к убеждению в необходимости революционных мер для возможности русского прогресса. Л. А. Тихомиров утверждает, что ошибалась вся русская передовая интеллигенция XIX века. Ошибалась принципиально и вся оппозиционная самодержавию интеллигенция западного мира. Для России оппозиция самодержавию есть прямо «вредное» явление, которое, в своем революционном фазисе, «отчасти искажает развитие» страны. В России следует заниматься «культурною работою», возможною там и теперь, как возможно в ней «широкое поле действия» для «партии законного прогресса». Вообще прогресс возможен при самодержавии, так как мысль, перешедшая к нам с Запада, будто «культурная деятельность» невозможна при «неограниченной власти царя», есть принципиальная ошибка.
«Культурная работа», «культурная деятельность», «законный прогресс» ... какие гуманные, успокоительные слова!
* *
Посмотрим, какие же задачи ставит русскому прогрессу сторонник самодержавия Л. А. Тихомиров.
Я оставляю в стороне его общие теории «социального организма или социального аморфизма», так как они высказаны настолько темно, что едва ли будут понятны большинству читателей, и требовали бы перевода на более простой язык. Да они и не особенно важны для цели этого письма.*
* В своем большом труде я буду иметь случай разобрать группу подобных теорий, совершенно независимо от политических тенденций их авторов. (Примечание П. Л. Лаврова. — Сост.)
603


Революция или эволюция?
В последнем параграфе своей брошюры автор обрисовывает следующим образом «некоторые стороны того направления, торжество которого желал бы» он «видеть в России».
«Нужен общий пересмотр наших социальных и политических взглядов...»
«Развитие русской мысли, науки, особенно в столь отставших областях социальной и политической, изучение страны, обновление русского образования, развитие и упорядочение прессы — это главнейшие задачи. Рядом с ними стоит развитие производительности труда, техники, улучшение форм труда и т. п. Наконец, улучшение в организации разных слоев населения, во главе чего стоит, конечно, — придание серьезного и строго практического характера местному самоуправлению».
В другом месте он говорит, что «учащаяся молодежь — это слой, из которого вырастает впоследствии государственная и умственная жизнь страны», и что «это налагает на учащуюся молодежь серьезные обязанности — добросовестно подготовляться к будущей роли». В числе этих обязанностей он ставит «ознакомление с Россией, ее историей, ее настоящим положением». Он недоволен, что в России «не разрабатывается социальной науки». Он находит бесспорным, что «граждане должны быть обеспечены материально, иметь средства для духовного и физического развития, должны быть обеспечены в своих правах, в своей, как принято говорить, „свободе"». Он требует рядом с «предприимчивостью» — «осмотрительности» и хвалит «стойкость» в «редких у нас» служителях «мирного прогресса», хотя считает ее, по-видимому, недостатком лишь в революционерах («хоть плачь»!).
Весьма многие из этих пожеланий и частностей программы Л. А. Тихомирова весьма верны, но я спрашиваю огромное большинство развитых русских людей (вовсе не одних революционеров), считают ли они сколько-нибудь возможным, при нынешнем состоянии России, добросовестное «изучение страны», когда даже официальные статистические комитеты ограничены в их мирном функционировании? Считают ли они возможным «развитие социальной и политической науки», когда все университеты, один за другим, лишаются своих лучших профессоров? И каков может быть «пересмотр наших социальных и политические взглядов» при подобных условиях? Можно ли ожидать от правительства Александра III с «усвоенною 604


Раздел VII, № 62
им твердою системою», по которой, как выражается Л. А. Тихомиров, «оно идет своим путем совершенно без колебаний», — «придания серьезного характера местному самоуправлению», что в другом месте объясняется, как «придание земству значения низшего органа правительства»? Мыслимо ли, что это самое правительство «даст средства гражданам для духовного и физического развития» и «обеспечит их в их свободе»? Мыслимо ли теперь молодежи «добросовестно подготовляться к роли» деятелей, от которых зависит «государственная и умственная жизнь страны»?
Я ни минуты не сомневаюсь, что всякий развитой русский человек ответит на эти вопросы отрицательно. Некоторые из них прибавят, что эти культурные задачи, которые ставит своей родине «обыкновенный, скромный работник мирного прогресса», как называет себя Л. А. Тихомиров, могут быть решены, лишь устранив самодержавие. Меньшинство пойдет далее и скажет, что подобное устранение и связанная с ним культурная работа могут быть достигнуты лишь путем насильственной революции.
* * *
Я преимущественно говорю о настоящем положении дел, потому что Л. А. Тихомиров выступает со своим призывом действовать «с самодержавием, при самодержавии» в 1888 г., в седьмой год царствования Александра III, при правительстве, которое, по его же словам, «усвоило твердую систему» и «идет своим путем без колебаний». Трудно было выбрать минуту в эволюции русского самодержавия, когда подобный призыв резал бы уши большим противуречием с существующими порядками, видимыми и ощущаемыми для всякого русского. Поэтому я мог бы не останавливаться вовсе на предположении, что автор, может быть, имеет в виду иной персонал на троне и около трона; что он говорит о возможных грядущих временах, когда самодержавие явится благодетельным органом реформ. Но я позволю себе посвятить несколько строк и этой гипотезе, и при этом обращу внимание моих товарищей на ту самую теорию эволюции, о которой автор говорит так много и против которое он грешит немало.
Ни в организме биологическом, ни в социологическом пережитые фазисы не переживаются снова. Насекомое не возвра-
605


Революция или эволюция?
щается к форме личинки. Взрослый здоровый человек никогда уже не внесет в свою забаву тот мир фантазии, который влагается в игру ребенком. Общество, имевшее историю, даже тогда, когда пытается вернуться к прошлому, вносит в искусственно- воскрешаемые формы совершенно иное содержание. Так, протестантизм хотел быть возвращением к первобытному христианству и сделался богатою почвою для подрыва всякого христианства, всякой религии. Единоличная власть, не подчиненная закону, имела в прошедшем свои периоды, когда она, для значительного числа обществ, оказалась неизбежным фазисом эволюции. Это было, например, в то время, когда при ожесточенной борьбе племен за существование оборона племени под руководством энергического начальника была главною задачею минуты, а над властью, точно так же как над всем первобытным обществом, господствовал обычай, столь же ненарушимый для деспота, как для раба. Это было и тогда, когда даже самая неограниченная светская власть была лишь едва достаточною охраною против опасностей теократии. Это было, наконец, тогда, когда законодательство было не более как мирным договором между враждующими кастами и сословиями, между недавними победителями и побежденными, для возможности экономического сожительства, и когда равенство всех непри- мирившихся еще элементов общества под одним уровнем подчинения деспоту было наименьшим злом, возможным для охранения целости общества.
Но повсюду, где господство обычая перешло в господство интересов, где эти интересы, в своих светских элементах, получили преобладание, где враждующие общественные силы настолько сжились, чтобы установить сколько-либо прочный и выносимый modus vivendi,* немедленно против представления о единоличной неограниченной власти человека встало все растущее и все более привлекательное представление господства безличного закона. С тех пор неудержимо и фатально самодержавие должно было регрессировать. Понятие о правовом строе и о неограниченной власти рядом ужиться не могли. Они противоречили одно другому. Закон, отменяемый по произволу лица, вовсе не был законом; власть, действительно сдержанная какою-либо законною силою, вовсе не была уже само* Здесь: взаимные отношения (лапг.).
606


Раздел VII, № 62
державием. В тысяче разнообразных форм теоретики и практики искали разрешения задачи и не могли найти его. Чем цивилизация стояла выше, тем попытки решения более склонялись в пользу господства закона и в невыгоду элемента самодержавия. Однако экономическая борьба классов вызывала нестерпимые страдания, и когда она доходила до очень острого фазиса, недостаточно критическая мысль обращалась к привычному представлению о самодержавии как к героическому средству. Противу замкнутого класса сенаторской олигархии, эксплуатировавшей римскую республику, против подавляющего организма католической церкви, сделавшейся экономическим вампиром, против сословного преобладания феодалов, против классового господства буржуазии прибегали к неограниченной власти древних цезарей, новых королей «божьею милостью», новых цезарей. Идея самодержавия как будто переживала возрождение. Но под теми же названиями, под сходными формами оказывалось уже вовсе не прежнее содержание. Раз выросшая идея правового общества обставляла новых самодержцев совершенно иными условиями существования: она создавала около них государственные формы, которые должны были фиктивно ограничивать власть, но которые в удобную минуту всегда готовы были ограничить ее действительно; она вызывала к жизни неистребимые революционные элементы, которые делали власть непрочною, отнимали у правительства возможность спокойно функционировать, влекли все живое в оппозицию и в непрерывных кризисах истощали общество. Самое коренное противуречие возникало все снова и снова: самодержавная власть переживала эпохи возрождения для того, чтобы совершить реформы, которые позволили бы лучше функционировать законности, а эта власть была по самой своей сущности отрицанием господства правового строя, и против ее злоупотреблений не было другого оружия, кроме насильственных революций, т. е. нарушения существующего закона!
И вот эволюция политических идей привела в последнее время к убеждению, что исключительно политические реформы и перевороты не могут повести к излечению общественных зол; что в их корне лежат экономические задачи; что рациональная перестройка общества должна быть зараз и экономическая, и политическая. Социализм преобразовал неполное представление о правовом государстве в более стройное понятие 607


Революция или эволюция?
о царстве труда, об обществе, в котором все политические формы обусловились бы требованиями обеспечения всему трудящемуся и солидарному человечеству средств существования и развития. Пред этим идеалом разлетелись дымом всякие иллюзии, допускавшие возрождение идеи самодержавной власти. Можно было еще мечтать о господстве юридического порядка под сенью неограниченной власти, хотя и тут для сколько-нибудь проницательных умов заключалось существенное противуречие; но самодержавие, как орудие для установления солидарности трудящегося человечества, состоящего из развитых личностей, работающих мышцами и мозгом и свободно устраивающих свою деятельность, — это была уже слишком явная несообразность. Здесь возможною политическою формою являлась лишь крайняя демократия, да еще при условиях, которые устранили бы и нынешний парламентаризм, и нынешние государственные и юридические учреждения.*
Эволюция самодержавия, когда-то имевшего свои законные причины существовать, в идее уже закончена. Оно оказалось и неуживающимся с идеею закона, и неспособным фактически отстаивать себя против роста этой идеи. Оно оказалось тем менее способным к тому, чтобы быть орудием полезных реформ, чем более фатально оно бросало в оппозицию себе все живые силы нации, чем более оно было окружено отсталыми и чем более, в заботах о собственной охране, оно принуждено было подавлять все реформационные элементы. В новейшее время оно постоянно ставит мыслящего человека пред дилеммою: или покориться удушающей политической форме, или стать в ряды революционеров, и потому сделалось принципом, порождающим не реформационный, а революционный дух. Пред социалистическими же идеалами оно обнаружило всю невозможность для него быть даже дозволительною иллюзиею живой политической формы.
* Замечу при этом случае, что в своей брошюре Л. А. Тихомиров упорно молчит относительно своих взглядов на социализм, так что остается неизвестным, отрекся ли он от него в то же время, как отрекся от революции, или, в области своих «неизменившихся» взглядов на «нравственные права и обязанности человека», он нашел возможным примирить социализм со своим нынешним признанием самодержавия русского императора. (Примеч. П. Л. Лаврова. — Сост.)
608


Раздел VII, № 62
Русское самодержавие не проявило в своей истории ни одного элемента, который позволил бы его выделить из эволюции самодержавия вообще. И оно пыталось примирить идею права с идеею неограниченной власти, и так же неудачно. Оно раздавило все элементы, из которых мог бы развиться в России правовой порядок, но постоянно старалось создать около себя те или другие фикции законности. Оно не ужилось долго ни с какими реформационными тенденциями. Оно не охранило русских императоров от ряда дворцовых революций, низвержений и убийств. Оно бросило русскую интеллигенцию в оппозицию и в революцию. Оно стоит перед дилеммою: или самому погибнуть, или раздавить в России все элементы живой и самостоятельной мысли, потому что они все ему, безусловно, опасны.
* * *
И в виду этой-то эволюции самодержавия Л. А. Тихомиров призывает передовых русских людей идти «с самодержавием». Это он предлагает в настоящую минуту, при существовании в России условий, делающих всякую серьезную «культурную работу» невозможною. Именно теперь он мечтает о создании партии, которая выработает «систему улучшений, совершенно возможных и явно плодотворных, а стало быть» (!) — найдет силы и способности «показать это и правительству, которое не потребовало бы ничего лучшего, как стать самому во главе реформы». Он не раз возвращается к тому, что «влияние цензуры преувеличивают» и что вся вина неразвития у нас социальной науки заключается «в нашей манере мыслить». Он говорит гипотетически (только гипотетически): «Если в современном положении России, по мнению ее граждан, есть, действительно, место серьезным реформам», (может быть, они и вовсе не нужны) — «нужно стараться их получить, как это делают во всякой другой стране, т. е. сообразно с существующими законными путями политического действия», и перечисляет наши учреждения, начиная с Государственного совета до Департамента мануфактур и торговли, дополняя этот несколько комический список органов мирных реформ еще упоминовением о «публицистике», о «работах при посредстве разных ученых обществ». И это делается без малейшего следа иронии. Затем 609


Революция или эволюция?
он рисует в воображении министерство реформаторов, «доказавших» этими мудреными путями «Государю» «правильность» своей «системы», призванных им к управлению и «оправдывающих» этот «призыв партии прогресса», относительно которой исчезли «опасения за целость трона» и которая сумела «развить не только внешние силы правительства», как это делал Катков, но и его силы внутренние. Эти последние страницы производят впечатление, точно Л. А. Тихомиров представляет себя сам всемогущим Ришелье нового Людовика XIII, создавшим «правительство прочное и сильное» и благодетельствующим «многомиллионный народ», сообразно его идеалам о «царе-батюшке», — Ришелье, который и в отставке, в немилости «подготовляется к следующему разу», так как знает, что без него «не обойдется дело», по выражению Репетилова. Может быть, автор и не имел в виду произвести подобное впечатление, но оно получается читателем.
Довольно. Я оставляю в стороне несколько частностей, может быть, заслуживающих внимания,* но которые лишь удлинили бы это письмо, нисколько не изменив его выводов.
Итак, вот та «истина», за которую автор брошюры готов теперь отдать все; вот те аргументы, на основании которых перестал быть революционером один из людей, пользовавшихся наибольшим доверием среди передовых русских групп: непоследовательная критика, смелая перед единицами и пугающаяся миллионов; смутное понимание того самого принципа эволюции, который полагается в основу теории; неспособность разглядеть приложения этого принципа к тем самым явлениям мировой и, в частности, русской жизни, где этот принцип обнаруживается с наибольшей наглядностью; унизительный взгляд на свойства русской нации, от которой, в то же время, ожидают невероятного; добровольное закрытие глаз перед невозможными условиями культурной работы в нынешней России; наконец, совершенно уже сказочная картина будущей реформаторской * Например — ту, что Л. А. Тихомиров, опираясь на то, что, сравнительно с задачами социалистического строя, парламентаризм оказывается «в высшей степени неудовлетворительным», находит возможным порицать его и сравнительно с формами самодержавия; или странную экскурсию автора в область «естественных» прав человека. (Примеч. П. Л. Лаврова. — Сост.)
610


Раздел VII, № 62
деятельности русского самодержавия чуть ли не при пособии бывших революционеров.
Нет, товарищи, каждый из вас отдаст и готов отдать все за иную «истину». Для вас социалистические идеалы опираются на научную критику иной силы. Во имя этих идеалов вы стремитесь создать для любимого вами народа русского иное будущее. Вместе со всеми поколениями русской интеллигенции XIX-го века, вследствие этой любви к народу, вследствие любви к родине для вас самодержавие остается врагом, с которым никакие сделки невозможны. Оно должно быть разрушено. И вы его разрушите. Вы не испугаетесь никаких жертв; вы не смутитесь пред неудачами; вас не деморализуют никакие отпадения ослабевших.
Но возвращаюсь к Л. А. Тихомирову и к его разъяснению, «почему он перестал быть революционером».
Какое же окончательное впечатление могут произвести эти логические неправильности, эти фантастические грезы вчерашнего талантливого публициста, автора «Нового царствования»?
Мне думается, что они должны возбудить чувство глубокого сожаления.
* * *
Да, он нам чужой, он наш враг, и его слова нам теперь безразличны; но нельзя не вдуматься в судьбу бывшего товарища. Он прав, что следует «обратить внимание на его эволюцию». Она поучительна.
Он откровенно сам отмечает ее фазисы.
Вот он двадцати лет пишет программы. Вот он — фанатик- революционер, отдавший все свои силы партии. Он — друг Желябова, Михайлова, Перовской, всех лучших людей того времени. Они его любят и уважают; они верят ему, и он сознает, что достоин их любви, уважения, доверия. Он сознает, что он — один из этих лучших людей, равноправный им в деле борьбы за Россию. Он мечтает о «честном бунте», затем о «государственном перевороте».
Так дело идет до 1880-1881 года. Он говорит, «до почти конца 1880 года». Странная дата, но пусть будет так. Мы не имеем оснований не верить его словам.
611


Революция или эволюция?
Но вот случился разгром, погибли почти все главные товарищи его, во взаимодействии с которыми он развивался. Гордые планы быстрого торжества над врагом России рухнули. Война затягивается, а силы истощаются. Попытка Исполнительного комитета не удалась.
Неудача подействовала на Л. А. Тихомирова жестоко. Начинается «самое отвратительное время его жизни». Он перестал верить в дело, которому служил, которым руководил. Но он подавляет в себе это недоверие. Он остается для русских революционеров главным представителем революционного дела за границей.
Здесь мне необходимо несколько остановиться на некоторых данных, которые прибавляются к свидетельству Л. А. Тихомирова из моего личного опыта.
Я познакомился с ним в это время, но не мог предполагать, что мой товарищ по редакции заграничного органа «Народной воли» переживает такую страшную эпоху жизни. Нам приходилось спорить о программе «Вестника», но если мне оказывалось иногда необходимым отстаивать некоторые пункты этой программы, это было исключительно по внесению в нее большей и более определенной доли социалистических принципов; относительно статей несогласия ограничивались большею частью отношениями, опять-таки, к учению Карла Маркса. Я не припомню ни одного спора в редакции относительно пунктов специально-русской деятельности партии. Бывали статьи, которые, на мой взгляд, были слишком резки по боевым вопросам, но, раз вступив в союз с народовольцами как с партиею, успевшей наилучше концентрировать русское революционное движение, я считал себя обязанным принимать все естественные следствия этого союза. От Л. А. Тихомирова я не помню ни одного возражения против подобных статей. Помню одну довольно оживленную переписку по поводу его решительного сопротивления помещению статьи, заключавшей критику программы «Народной воли». Его собственные статьи не отражали вовсе его внутренней борьбы за этот период, и до прочтения на днях его брошюры я не имел понятия об этой борьбе, которая, по его словам, происходила в нем во все время его участия в редакции «Вестника Народной воли» с 1883 г. до половины 1885, когда произошла приостановка в печатании № 5 этого издания. По свидетельству других его товарищей, даже самых близких и 612


Раздел VII, № 62
имевших с ним более частые и тесные сношения, чем я, никто из них не замечал ее. Мне сообщали даже некоторые факты, которые как бы указывают, что в 1884 году Л. А. Тихомиров был не только не против революционной агитации, поддержанной авторитетом его имени, но и не против определенных террористических приемов; но это не входит в круг моего личного опыта.
Последовала Дегаевщина, гибель Лопатина и еще новые разгромы. Исчезли последние следы Исполнительного комитета. Партия не имела средств продолжать издание крупного органа, да он и не имел более основания существовать как орган партии. Приходилось объявить о его прекращении. Я не имел ни малейшего представления о том, что уже в марте 1886 г. мой товарищ, редактор заграничного органа «Народной воли», внес в свой дневник, что «революционной России, в смысле серьезной, сознательной силы не существует». Для меня перестала тогда существовать лишь централизованная сила «Народной воли», и потому должен был прекратиться и ее орган.
Хорошо помню чтение статьи, о которой упоминает Л. А. Тихомиров. Я был крайне удивлен, что главный представитель партии решается кончить ее орган отречением от ее программы, но, как старый пропагандист, я не мог находить ничего противоречившего моим личным убеждениям в предлагаемой статье, а, как редактор, был обязан лишь следить за верностью программе журнала. Я не находил в ней ни одного пункта, который помешал бы печатать в журнале статью против террора, но остававшуюся на почве революции, тем более, что под статьей стояло имя Л. А. Тихомирова. Я так и высказался по окончании чтения, может быть, не без некоторой иронии, но высказался, что я, как редактор, не имею, на основании программы, ничего возразить против печатания статьи, если он решится подписать ее. Но были высказаны другие протесты людьми, более близкими делу «Народной воли». Я заявил, помнится, что я сам нахожу удобнейшим напечатать это заявление не в органе «Народной воли». Статья была без споров взята обратно, и никакого выражения «негодования» я не припоминаю. Напротив, я был тогда приятно поражен уступчивостью автора, так как я заявил, что не считаю себя вправе препятствовать напечатанию статьи. — Историю «Заявления товарищам и читателям» Л. А. Тихомиров передал верно. Я беру 613


Революция или эволюция?
на себя полную ответственность за эту статью, но утверждаю, что, посылая ее в печать, вовсе не представлял себе, что выражаю мнения, несогласные с мнениями лица, именем которого статья была подписана.
«Вестник Народной воли» прекратился. Последнее звено, связывавшее товарища Перовских и Желябовых с его прошедшим, было разорвано. Его «рассудок и воля», как он выражается, «проснулись и заговорили». Он, однако же, не пытается убедить своих живых товарищей «пойти за ним», как убеждал бы, по его словам, погибших дорогих ему людей, если бы они были живы. Он совершает свою последнюю метаморфозу, созидая себе особенный, иной мир. Фатально продолжается процесс «эволюции», на который он желает, чтобы обратили внимание.
Вот он приятель с сотрудником «Нового времени» в ту самую минуту, когда в России вся порядочная пресса возмущается против людей, которые пачкают себя прикосновением к этим позорным страницам. Его друзья возмущены, но он отстаивает свободу выбора своих приятельских отношений. Для него можно быть и порядочным человеком, и сотрудником грязного издания г. Суворина. Вот он сам сотрудник жалкого спекулятивного парижского листка, прославляющего на каждое странице царя и царизм. Что ему за дело, что и как пишут другие рядом с ним? Он отвечает только за себя. Процесс эволюции быстро идет вперед.
И вот настает просветление. Перед ним, по дороге к Дамаску, восстает в видении мессия — Александр III, обрызганный кровью его вчерашних друзей, и говорит ему: «Савле, Савле, что мя гониши?». И он уже не Савл; он раскаянный Павел. Он отрекся от революции, отрекся от оппозиции самодержавию. Даже в»тех немногих случаях, когда он не может не упомянуть об ошибках правительства, он благочестиво «просит заметить, что говорит о правительстве», а не о «государях». Он тщательно остерегается, как бы «не повредить существенным достоинствам сильной монархической власти». Для него «передовые идеи затопили наше поколение». Он — апостол «Самодержавия» и ждет лишь торжественной минуты, когда его призовет его владыка и пригласит во славе возсесть одесную своего престола.
Наступит ли для Л. А. Тихомирова эта минута забвения всего его прошлого со стороны самодержавной власти, сказать трудно.
614


Раздел VII, № 62
Он уже заслужил это забвение, но не всегда всем воздается по заслугам, даже со стороны русского самодержавия. Любопытен и грозен вопрос: до чего он дойдет?
Но если эта минута и наступит, то едва ли сможет ему позавидовать самый несчастный, голодающий русский эмигрант- революционер.
Он стал чужой всему живому в России. Он очень ошибается, если полагает, что к нему могут относиться революционеры, как они относятся к разным «работникам мирного прогресса» в России, которые никогда не были и не будут революционерами и делают свое дело на поприще науки, искусства, литературы, земских местных улучшений. Эти люди были и остались слепы для революционного дела, они остались при традиции полезной деятельности, ограниченной тесным кругозором, но многие из них заслуживают в своей сфере глубокое уважение; иные могут быть завтра в наших рядах, и мы их примем с радостью. С ними мы можем спорить, на них мы можем сердиться, с ними у нас есть общая почва. Их ошибка в том, что они недостаточно далеко пошли, но они не отступали; ничто не мешает им пойти далее; и они все принадлежат к более или менее определенному оттенку оппозиции самодержавию.
Положение Л. А. Тихомирова совсем иное. Он видел и отвернулся. Он был в первых рядах и отступил. Он не имеет права возмущаться, если очень многие назовут это отступление очень резким термином, если очень многие не поверят ни его искренности, ни его служению единой «истине». На его утверждение, что он «собственно нисколько не изменился» в своей «точке зрения на нравственные права и обязанности человека», ему, в самом выгодном для него случае, большинство скажет, что ему кажется, будто он не изменился. В особенности же подаст повод к его обвинению в глазах большого числа лиц то обстоятельство, что он из лагеря гонимых перешел в ряды гонителей, в сообщество «торжествующей свиньи». Он должен ожидать все неизбежные последствия своего поступка.
Во всяком случае, и для тех, которые постараются быть к нему справедливыми, и для тех, которые слишком возмущены, чтобы думать в этом случае о справедливости, он стоит далеко, далеко за рядами «либералов», бывших всегда и оставшихся либералами. И ряды этих самых либералов будут пред ним замкнуты в России, если для него откроются ее пределы.
615


Революция или эволюция?
Он будет и для них чужим и отступником. Стороннику самодержавия, призывающему «покориться» и ожидать реформ от Александра III, нет места и в рядах наших ноющих, но честных противников петербургского самоуправства.
Ему будут открыты, может быть, лишь ряды сторонников «Московских ведомостей» и «Нового времени». Ему будут открыты их салоны и их объятия. Может быть, ему случится пройти под руку с Сувориным, весело разговаривая со своим собеседником, чрез ту самую площадь, на которой стояли виселицы Желябова и Перовской...
Пожалейте о нем, товарищи.
П. Лавров 10 августа 1888 г.
Женева. Вольная русская типография.*
Типографский текст.
* Для издания этой брошюры получено: от Цюрихского кружка народовольцев 50 фр[анков]; собранные в Цюрихе по листку 50 фр[анков], от Парижского кружка русских социалистов 10 фр[анков], от Русского рабочего общества в Париже 15 фр[анков]. (Подстрочное примеч. в брошюре П. Л. Лаврова. — Сост.)


ПРИМЕЧАНИЯ*
К № 1
1 «Земля и Воля» — тайное революционное общество народников 70-х гг. XIX в. Основано в Петербурге в 1876 г. Название обществу дано в 1878 г. с появлением одноименного печатного органа. Прежние названия: «Северная революционно-народническая группа», «Общество народников» . «Земля и Воля» имела тесную связь с революционерами, действовавшими в Киеве, Харькове, Одессе.
Землевольцы признавали возможность особого (некапиталистического) пути развития России, основой для которого должна была послужить крестьянская община. Но в отличие от народников первой половины 70-х годов они считали необходимым приспособить цели и лозунги движения к стихийным революционным стремлениям, ужо существующим, по их убеждениям, в крестьянстве. Эти требования, обобщенные в лозунге «Земля и Воля», сводились программой общества к переходу всей земли «в руки сельского рабочего сословия» с «равномерным» ее распределением, к «полному мирскому самоуправлению», к разделению империи на части «соответственно местным пожеланиям».
Землевольцы защищали необходимость создания постоянных «поселений» революционеров в деревне с целью подготовки народной революции. Основную революционную силу землевольцы видели в крестьянстве, рабочему движению отводили подчиненную роль. Они представляли бунтарскую струю в революционном движении 70-х годов.
Программа землевольцев предусматривала террористические действия, которые, однако, не считались средством политической борьбы * Примечания к документам № 1, 5, 11, 16-18, 23, 25-27, 35, 37-39, 47, 53, 60-62 составлены В. Н. Гиневым; к документам № 6, 7, 9, 10, 12, 14, 20-22, 28, 31, 32, 36, 40-46, 48, 50, 54, 55 — К. Г. Ляшенко; к документам № 4,15,19, 29, 33, 34, 49, 52, 56 — В. Н. Гиневым и К. Г. Ляшенко; к документам №2, 3, 8, 13, 51, 58 — В. Н. Гиневым и |В. П. Козловым]; к документу № 24 — В. Н. Гиневым и |Е. Р. Ольховским]; к документу № 30 — В. Н. Гиневым и |Э. С. Паиной|; к документу № 57 — В. В. Мицу- ровым.
617


Примечания
против существующего строя, а рассматривались как самозащита и месть правительству. Разочарование в революционной деятельности в деревне, усиление правительственных репрессий, назревание революционной ситуации в стране способствовали зарождению и развитию новых настроений. В недрах «Земли и Воли» постепенно сформировались фракция террористов-политиков, основавшая свой орган «Листок Земли и Воли» в марте 1879 г. В августе 1879 г. «Земля и Воля» раскололась на две самостоятельные организации «Народная воля» и «Черный передел».
Программа «Земли и Воли» известна в двух редакциях. Первая была выработана в конце 1876 — начале 1877 гг.; вторая (окончательная) в мае 1878 г. Рукописные подлинники программы хранятся в Музее политической истории в Петербурге. Впервые программы были опубликованы в 1932 г. в сборнике «Архив „Земли и Воли“ и „Народной воли“» в издательстве Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, под редакцией профессора С. Н. Валка. Здесь публикуется только окончательная редакция.
К№2
1 	Николай Иванович Сергеев (1852-1932), происходил из зажиточной купеческой семьи. Дед его еще был крепостным в Нижегородской губ., но принадлежал к тем крепостным, кто занимался торговлей и имел некоторый капитал. Из-за ссоры с управляющим имением был продан на Урал, на заводы Демидова, но и там сумел откупиться от работ, снова занялся торговлей, разбогател. За два года до отмены крепостного права выкупился на волю. Сын его, отец Н. И. Сергеева, продолжал торговое дело, та же стезя предполагалась и для продолжателя крестьянско-торгового рода — Николая. Послушав совета знакомых, отец в 1866 г. отправил его в Петербург, на учебу в Коммерческое училище. В Петербурге, готовясь к роли просвещенного представителя нарождающейся российской буржуазии, Н. Сергеев не отказывал себе в столичных удовольствиях, абонировал ложу в опере, одновременно почитывал и Писарева, но в то время его идеи не увлекли будущего советника коммерции.
Вернувшись на Урал в начале 70-х гг., Н. Сергеев стал помогать в делах отцу, но — может, виной тому был все же Писарев — это не увлекло его, а «питейное дело», как он сам пишет, вызвало даже отвращение. Душевному перелому содействовала и хорошая библиотека периодики 50 — начала 70-х гг. на Тагильском заводе. Все это привело к тому, что в 1874 г., несмотря на сопротивление отца, Н. Сергеев снова уезжает в Петербург и поступает в университет. Счастливо избежав влияния обывательской «земляческой» среды, он вскоре познакомился с представителями иной части студенчества, связанной с революционными народническими кружками.
В дальнейшем Сергеев — один из членов-учредителей «Земли и Воли», участник демонстрации на площади перед Казанским собором, активный деятель Саратовского деревенского поселения землевольцев. Судьба 618


Примечания
милостиво отнеслась к нему. Благодаря случайности дело о Казанской демонстрации закончилось для него лишь административной высылкой в Олонецкую губернию, из которой он через несколько месяцев удачно бежал. Его пропаганда в Саратовской губернии также не была полностью раскрыта; в результате жандармские власти, арестовав Сергеева в ноябре 1877 г. вместе с группой участников Саратовского поселения, снова ограничились по отношению к нему высылкой на родину в Пермскую губернию. Тем не менее негласный полицейский надзор за бывшим землеволь- цем был снят только в 1892 г.
В Пермской губернии Сергеев, не изменяя своим народническим симпатиям и не порывая сношений с прежними товарищами, при случае помогая им, постепенно все же отходит от активной революционной деятельности. Прослужив несколько лет в Перми в управлении железной дороги, он решает «сесть на землю», вести простой трудовой образ жизни интеллигента-земледельца. Купив участок земли, он с конца 80-х годов жил на своем «хуторе», занимаясь хозяйством, сначала во Владимирской, а затем в Саратовской губернии.
Хотя Сергеев никогда не играл в землевольческой организации руководящей роли, его воспоминания представляют определенный интерес, внося некоторые новые штрихи и детали в историю землевольческого периода народнического движения.
Воспоминания Н. И. Сергеева «Из жизни людей семидесятых годов» писались в течение 1915 — начале 1917 гг. На редакционном машинописном экземпляре в конце стоит дата 1 мая 1917 г. — очевидно, это время окончания работы над рукописью. Она предназначалась для журнала «Русское богатство». На первой странице машинописного экземпляра рукой В. Г. Короленко написано: «В. А. Мякотину. Я бы решительно принял». Однако воспоминания так и не появились на страницах журнала. По данным П. С. Ткаченко, они «не были напечатаны в „Русском богатстве" ни в 1917 и ни в 1918 годах, не были они опубликованы и в других журналах и изданиях за 1917-1918 гг. и более поздние годы» (Ткаченко П. С. Революционная народническая организация «Земля и Воля». М., 1961. С. 66).
В настоящем сборнике воспоминания Н. И. Сергеева печатаются по машинописному экземпляру, хранящемуся в архиве «Русского богатства», с учетом редакторской правки — в свое время рукопись была отредактирована самим В. Г. Короленко. Сергеев оказался плохим стилистом, и каждая страница его труда испещрена Короленковской рукой. Исправления носят преимущественно литературный характер. В тех же случаях, когда изменения, вносимые Короленко, затрагивают существо изложения, полностью восстанавливается самобытный авторский текст.
Воспоминания публикуются не полностью. Выпущены разделы, посвященные детству и отрочеству, учебе в Петербургском коммерческом училище; не включено в настоящее издание и описание тех лет жизни Сергеева, когда он уже отошел от активного участия в революционном движении.
619


Примечания
2 	Эмиль Эркман и Александр Шатриан «История крестьянина», перевод с французского М. Вовчок. Т. 1,2. СПб., 1870-1872. Вскоре этот роман был переделан в популярную революционную книжку. В 1873 г. она была издана как безымянная с несколько измененным названием: «История одного французского крестьянина». Наиболее вероятный автор переделки — народнический беллетрист П. В. Засодимский при участии чай- ковцев Д. А. Клеменца и Л. А. Тихомирова (Захарина В. Ф. Голос революционной России. М., 1971. С. 67-76).
3 	По-видимому, речь идет о работе Янсона Ю. Э. «Опыт статистического исследования о крестьянских наделах и платежах». СПб., 1877. Соответственно, Н. И. Сергеев мог прочесть ее не в 1875, а в 1877 г. или в последующие годы.
4 	«Исторические письма» П. Л. Лаврова были написаны им во время пребывания в ссылке в Вологодской губернии, и в течение 1868-1869 гг. печатались в легальной газете «Неделя» народнического направления под псевдонимом «П. Миртов». В 1870 г. они были изданы отдельной книгой. Цензура просмотрела, что под будто бы отвлеченными философско-социологическими рассуждениями скрывался призыв к интеллигенции, «критически мыслящим личностям», ставшим таковыми за счет народа, активно бороться за изменение существующего строя, препятствующему прогрессу России.
Для студента или гимназиста, ранее не особенно задумавшегося над привилегированностью своего положения, строки из «Исторических писем» о том, что «каждое удобство жизни, которым я пользуюсь, каждая мысль, которую я имел досуг приобрести <...> куплена кровью, страданиями или трудом миллионов» звучали как откровение и как упрек. Тем, в ком была жива совесть, Лавров указывал выход: «Я сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и в будущем». «Нужно не только слово, нужно дело». Народник Н. С. Русанов вспоминал, что книга П. Л. Лаврова у многих лежала под изголовьем, и на нее «падали при чтении ночью наши горячие слезы идейного энтузиазма, охватившего нас безмерною жаждою жить для благородных идей и умереть за них». (Цит. по: Итенберг Б. С. П. Л. Лавров в русском революционном движении. М., 1988. С. 108-109).
5 	См.: Попов М. Р. Из моего революционного прошлого И «Былое». 1907. № 5.
6 	Это место из воспоминаний Н. И. Сергеева дало повод П. С. Ткаченко утверждать: «Вполне вероятно, что в конце 1875 года существовал революционный кружок, который и послужил основой для „Земли и Воли“». По мнению Ткаченко, наличие такого кружка служит подтверждением выдвинутого им предположения о возникновении народнической организации «Земля и Воля» в1875г.,анев1876г., как было общепризнано ранее (Ткаченко П. С. Революционная народническая организация «Земля и Воля». М., 1961. С. 70). Однако эта точка зрения не получила признания среди историков народничества.
620


Примечания
7 	Н. И. Сергеев ошибается, когда говорит о «киевской коммуне» Вой- наральского. П. И. Войнаральский, действуя в Поволжье и в Москве, не имел отношения к «киевской коммуне». Существовавшая в 1873-1874 гг. «киевская коммуна» была общей квартирой киевских бунтарей. Здесь проживало большинство членов кружка И. И. Каблица, ее постоянно посещали члены кружка В. К. Дебогория-Мокриевича, останавливались приезжавшие в Киев революционеры, в 1874 г. отсюда уходили «в народ» пропагандисты. Состав коммуны постоянно менялся. По свидетельству Дебогория-Мокриевича, «там можно было поселиться и жить чуть не всякому: для этого достаточно было простое знакомство с кем-либо из живущих. Рекомендаций ни от кого не требовалось. Благодаря таким условиям, в «коммуну» проникли в 74 году сначала Ларионов и Польгейм, а затем и Горинович. Эти три человека жестоко отплатили за то гостеприимство, которое было им оказано в «коммуне». Будучи арестованными, они выдали всех, кого только там встречали и дали немало показаний, компрометировавших других: но сверх всего этого своим предосудительным поведением в нравственном отношении, выяснившимся при дознании, дали оружие в руки жандармов, стремившихся во что бы то ни стало бросить грязью в «коммуну» (Дебогорий-Мокриевич В. К. Воспоминания. СПб., [1906]. С. 112). Так, прокурор В. А. Желиховский в обвинительной речи на «процессе 193-х» заявлял, что в «киевской коммуне» «мужчины спали в перемежку с женщинами <...> отношения их между собой были совершенно свободные <...> это у них был вертеп разврата» (Государственные преступления в России в XIX в. Т. 3. СПб., 1906. С 106-107). Свидетели и защитники, в числе последних особенно Е. И. Утин, убедительно опровергали эту возводимую обвинением клевету (Государственные преступлениям России в XIX в. Т. 3. С. 101-107, 269-270; Дебогорий- Мокриевич В, К. Воспоминания. С. 111-113; Якимова А. В. «Большой процесс» или «процесс 193-х». О революционной пропаганде в империи (1877 18/Х-1878 23/1) И «Каторга и ссылка», 1927. № 37. С. 15; Троицкий Н.А. «Процесс ,,193-х“» И «Общественное движение в пореформенной России». М., 1965. С. 332).
8 	А. Д. Оболешев, один из основателей «Земли и Воли», умер в Петропавловской крепости 26 июля 1881 г.; А. Д. Михайлов — там же 18 марта 1884 г. См. также примеч. 2 к док. № 3.
9 	Н. И. Сергеев преувеличивает активность народников в 1876 г. Этот год не являлся «кульминационной точкой» «хождения в народ». Наибольший размах «хождение в народ» приняло в 1874 г. После массовых арестов революционеров в 1874 г., «летучая пропаганда» продолжалась в 1875 и 1876 годах, хотя и в значительно меньших размерах; в то же время в 1876 г. начинается переход к «оседлой пропаганде», ставшей основной формой работы народников в деревне с 1877 г. (Итенберг Б. С. Движение революционного народничества. М., 1965. С. 420; Гинее В. Н. Народническое движение в Среднем Поволжье. М.; Л., 1966. С. 116).
10 	О. В. Аптекман вышел из Петербургской медико-хирургической академии зимой 1874-1875 гг. (Аптекман О. В, Общество «Земля и Воля» 621


Примечания
70-х годов. Пг., 1924. С. 150). Н. И. Сергеев ошибочно относит это событие к весне 1876 г.
11 	Н. И. Кибальчич был арестован 11 октября 1875 г. (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп., 1874 г. Д. 144, ч. 165. Л. 4-5; Ф. 112. On. 1. Д. 432. Л. 30).
12 	Очевидно, речь идет об обсуждении работы П. Л. Лаврова «Государственный элемент в будущем обществе», опубликованной в 4 томе «Вперед!» в августе 1876 г. Спор Н. И. Сергеева и Г. Н. Преображенского на данную тему мог произойти не ранее указанного времени.
13 	Н. И. Сергеев, арестованный 9 декабря 1876 г. по делу о демонстрации на площади перед Казанским собором в Петербурге, был переведен из III отделения в Дом предварительного заключения 12 декабря (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп., 1876 г. Д. 253, ч. 1. Л. 31, 41).
14 	Собрание революционеров, на котором П. Г. Заичневский выступил с резкой критикой организаторов демонстрации 6 декабря 1876 г. на Казанской площади в Петербурге, проходило на квартире М. Н. Ошаниной 8 декабря 1876 г. (Козьмин Б. Н, П. Г. Заичневский и «Молодая Россия». М., 1932. С. 142). Оценку Г. В. Плехановым выступления Заичневского и объяснение им своего поведения на этом собрании см.: Плеханов Г. В. Сочинения. Т. 3. М.; Л., 1928. С. 153-154.
15 	Приводимые Н. И. Сергеевым факты дополняют имеющиеся в литературе сведения, что в конце 1875 г. в Женеве Д. А. Клеменцом, С. М. Крав- чинским, Г. А. Лопатиным, М. А. Натансоном и др. обсуждался план организации вооруженного восстания на Урале, и что Д. А. Клеменц и А. И. Иванчин-Писарев и др. в 1876 г. предприняли безрезультативную поездку на Урал (Гаврилов Д. В. О некоторых вопросах народнического движения на Урале (По материалам Пермской губернии) И «Ученые записки Пермского университета». Пермь, 1966. № 158. С. 214).
16 	Народовольцем, впоследствии стал А. И. Иванчин-Писарев (см.: Фигнер В. Н. Полное собрание сочинений. Т. V. 1929. С. 484). Д. А. Клеменц был арестован в Петербурге 25 февраля 1879 г. Уведомление от товарищей о разделе «Земли и Воли» на «Народную волю» и «Черный передел» Клеменц получил, находясь в Петропавловской крепости и, как свидетельствует Л. Г. Дейч, разделял взгляды чернопередельцев. (Дейч Л. Г. Один из последних семидесятников // «Голос минувшего^, 1914. № 6. С. 103).
17 	П. Ф. Чернышев — участник «хождения в народ». Арестован 30 августа 1874 г. В тюрьме тяжело заболел и 11 марта 1876 г. был освобожден на поруки. Умер в больнице 27 марта. Похороны состоялись 30 марта. (Революционное народничество семидесятых годов XIX в. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 369). Н. И. Сергеев ошибочно относит это событие к осени 1876 г.
18 	По свидетельству Г. В. Плеханова, на демонстрацию явилось 200- 250 рабочих — членов «бунтарских» рабочих кружков. В связи с тем, что начало демонстрации затягивалось, часть рабочих разошлась. Участник демонстрации М. М. Чернавский отмечает: «Присутствие рабочих на Казанской площади очень заметно и все-таки сравнительно с учащейся молодежью их было мало» (Плеханов Г. В. Сочинения. Т. 3. С. 151-152;
622


Примечания
Чернавский М. М. Демонстрация 6 декабря 1876 года. По воспоминаниям участника И «Каторга и ссылка», 1926, № 7-8. С. 16).
19 	Г. В. Плеханов в своей работе «Русский рабочий в революционном движении», оценивая итоги демонстрации, указывает: «Казанская демонстрация была первой попыткой практического применения наших понятий об агитации. Понятия эти были в то время еще слишком отвлеченны, и уже по одному этому не могло быть удачным их практическое применение. Казанская демонстрация наглядно показала, что мы будем всегда оставаться одни, если в своей революционной деятельности будем руководствоваться лишь своим отвлеченным пристрастием к „агитации", а не существующим настроением и данными насущными нуждами той среды, в которой собираемся агитировать». (Плеханов Г. В. Соч. Т. 3. С. 156-157).
20 	По делу о «Казанской демонстрации» был арестован 31 человек. 10 из них вскоре были освобождены, поскольку оказались благонамеренными обывателями или замаскированными полицейскими агентами (Троицкий Н. А. Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866-1882 гг. М., 1978. С. 112). См. также примеч. 12 к док. № 4.
21 	С. С. Голоушев был арестован 20 августа 1874 г. в г. Яранске Вятской губернии по делу о распространении революционной пропаганды в империи. 23 августа Голоушев был доставлен в Казань и 27 августа заключен под стражу в особое помещение Казанского тюремного замка. Вначале июня 1876 г. отправлен в Петербург и с 11 июня содержался в Доме предварительного заключения (ГА РФ. Ф. 112. On. I. Д. 228. Л. 157, 158, 188-188 об.; Д. 371. Л. 195, 283, 284). Н. И. Сергеев преувеличил срок нахождения Голоушева в ДПЗ.
22 	Процесс «О Казанской демонстрации» слушался в Особом присутствии Правительствующего Сената (ОППС) 18—25 января 1877 г. Там же слушались процесс над пропагандистами на московских фабриках в 1875'т. («50-ти») — с 21 февраля по 14 марта 1877 г. и процесс «193-х» — над участниками хождения в народ — с 18 октября 1877г. по 23 января 1878 г. О процессе «193-х» см. примеч. 2, 3 к док. № 8.
23 	Н. И. Сергеев ошибается. После казни Д. В. Каракозова 3 сентября 1866 г., первой жертвой самодержавия среди революционеров-семидесятников был И. М. Ковальский, расстрелянный 2 августа 1878 г. за сопротивление при аресте (Троицкий Н. А. Безумство храбрых. С. 89). С. Ф. Чубаров был казнен 10 августа 1879 г.
24 	Речь идет о так называемом немногочисленном кружке «сепаратистов», сложившимся в период обсуждения программы и устава «Земли и Воли». В кружок входили В. Н. Фигнер, Ю. Н. и Н. Н. Богдановичи, А. И. Иванчин-Писарев и др.; по своему направлению он был близок к «Земле и Воле». Разногласия возникли лишь по вопросу о принципах построения революционной организации. В. Фигнер и ее друзья «стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации».
623


Примечания
Им возражали, указывая, что в таком случае организация никогда не станет достаточно обширной; для членства достаточно «одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности». «Этот вопрос, — пишет Фигнер, — так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и Воля», другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я» (Фигнер В. Н. Сочинения. Т. I. М., 1932. С. 105).
25 	В. А. Осинский (1853-1879) — один из членов-учредителей «Земли и Воли», входил в ее дезорганизаторскую группу, принял непосредственное участие в покушении на киевского прокурора М. М. Котляревского, в организации покушения на жандармского офицера Г. Э. Гейкинга, в освобождении из киевской тюрьмы И. В. Бохановского, Л. Г. Дейча, Я. В. Стефановича. Был в числе немногих землевольцев, признававших необходимость политической борьбы. По словам В. К. Дебогория-Мокриевича, стал «душою <...> нового, нарождающегося в ту минуту направления, получившего название „террористического"» (Дебогорий-Мокриевич В. К. Воспоминания. С. 319). Арестован в Киеве 25 января 1879 г., при аресте оказал вооруженное сопротивление. Осужден 7 мая 1879 г. Киевским военно-окружным судом на смертную казнь через расстрел, замененный по желанию Александра II на повешение. Повешен в Киеве 14 мая 1879 г.
26 	В Весьегонском уезде Тверской губ. фельдшерицей-акушеркой работала М. А. Брещинская, присоединившаяся к землевольцам весной 1877 г. Что же касается А. А. Хотинского и О. В. Аптекмана, то после их ухода из Медико-хирургической академии зимой 1874-1875 гг., первый работал фельдшером в Симбирской губернии, а второй — сначала в Псковской, а затем в Мокшанском уезде Пензенской губернии. В 1876 г. Хо- тинский и Аптекман состояли в «харьковско-ростовском кружке», который в начале 1877 г. объединился с петербургским кружком М. А. Натансона в так называемое «Общество народников», которое впоследствии, расширившись, приняло название «Земля и Воля» (Аптекман О. В, Общество «Земля и Воля»... С. 150—151, 168, 187, 198-199, 361).
27 	Липецкий съезд проходил 15-17 июня 1879 г. См. примеч. 11 к док. № 13.
28 	2 апреля 1879 г. — неудачное покушение А. К. Соловьева на жизнь Александра II. 1 марта 1881 г. — убийство народовольцами Александра II.
29 	В заключительной части воспоминаний Н. И. Сергеев рассказывает, что через некоторое время ему удалось сменить место высылки — Нижнетагильский завод на Пермь, где он общался с другими ссыльными, в частности, с В. Г. Короленко. Летом 1881 г. за участие в «беспорядках», происшедших при отправке Короленко в ссылку в Сибирь, привлекался к суду, а в декабре 1883 г. был арестован по делу о пермском революционном кружке. Гласный надзор из-за этого был снят только летом 1886 г.
624


Примечания
Общение с «марксистами» в Перми произвело на Сергеева «удручающее» впечатление, поскольку, по его мнению, они считали, что интеллигенция — лишь пассивный наблюдатель материальных процессов, которые сами собой приведут к прогрессу. Не видел он теперь ответов на мучившие его вопросы и в народнической теории. И тогда Н. И. Сергеев решил заняться земледелием, купив для этого в 1889 г. 30 десятин во Владимирской губернии.
«Это пока был единственный выход, по моему сознанию, из того тупика, в который загнаны были старые народники, испробовавшие все пути в борьбе за счастье народа. Я глубоко верил тогда, что наступят на Руси лучшие времена, а пока я поселюсь на земле, буду жить вблизи народа, одною с ним трудовою жизнью, на себе самом переиспытаю все тяготы его жизни, еще теснее сблизившись с ним, за свою трудовую жизнь завоюю у него к себе доверие и уважение.
Если я и разочаруюсь в народе, говорил я тогда себе, то все же я добьюсь хотя лично для себя нравственного успокоения, сохраню во всей своей цельности заветы народничества — если не жить для народа, то не жить на его, по крайней мере, шее, не заедать чужого народного труда» (РО ИР ЛИ. Ф. 266. Оп. 2. Д. 497. Л. 114).
Занятия земледелием во Владимирской губернии оказались неудачными, пришлось продать землю. Вторая попытка — в Самарской губ. — была более плодотворной, и там, с переменным успехом, Сергеев хозяйничал 25 лет.
«Революцией» в этот период Сергеев не занимался, но при случае поддерживал общение со старыми друзьями-народниками, несмотря на неудовольствие и предупреждения властей. Исключение — 1905 год, когда Сергеев вновь активизировался в революционном отношении. В 1906 г. у него на хуторе состоялся областной съезд партии эсеров.
Воспоминания Н. И. Сергеева заканчиваются следующими словами: «Два года тому назад я начал писать свои воспоминания и никогда не мог даже вообразить, что мне придется их дописать в дни, когда не во сне, а в действительности осуществляется то, за что я боролся всю жизнь. 1 мая 1917 г. Самара» (Там же. Л. 129).
К № 3
1 	Воспоминания активной участницы народнического движения второй половины 70 — начала 80-х гг. XIX в. С. А. Викторовой-Вальтер написаны, судя по упоминанию в тексте о том, что со времени убийства Александра II прошло 25 лет, не ранее 1906 г. и не позднее 1910-го — когда рукопись попала к жандармам. Викторова-Вальтер была арестована в 1910 г. за пропаганду среди крестьян села Кувшино Вологодской губернии. Поскольку следствие велось в Вологде, туда же были отправлены все вещественные доказательства. В 1920-х годах С. А. Викторова-Вальтер пыталась разыскать свою рукопись, но безуспешно. По памяти она восстановила незначительную ее часть и опубликовала в журнале «Каторга 625


Примечания
и ссылка» (1924, № 4) под названием «Из жизни революционной молодежи второй половины 1870-х годов». Полный текст первоначальных воспоминаний (248 рукописных страниц большого формата) обнаружил в Вологодском архиве историк Б. Г. Михайлов.
Публикуется часть рукописи. Опущены разделы о пребывании в ссылках в Вятке и в Самарской губ., о жизни в Казани в 1880-х гг. после амнистии.
2 	А. Д. Михайлов получил прозвище «дворник» за неустанное слежение за соблюдением правил конспирации сначала в «Земле и Воле», затем в «Народной воле».
3 	«Варвар» — рысак, неоднократно использовавшийся революционерами при организации побегов или покушений. Так, в июне 1876 г. на нем был увезен из тюремного госпиталя П. А. Кропоткин, а в августе 1878 г. скрылся убивший шефа жандармов Мезенцова С. Кравчинский. Но все это происходило в Петербурге, а не в Москве.
4 	См. примеч. 13 к док. № 4 и док. № 5 с примечаниями к нему.
5 	П. Качка в 1877-1878 гг. принимала участие в московских народнических кружках. Студент О. Боярышевский был убит ею из чувства ревности в состоянии невменяемости.
6 	«Лавристами» в отличие от «бакунистов» называли сторонников П. Л. Лаврова в период «хождения в народ» в 1873-1875 гг. Во второй половине 70-х гг. Лавров отмежевался от своих бывших приверженцев, перешедших на слишком умеренные, по его мнению, просветительские позиции. Однако часто их по инерции называли в народнической среде по-прежнему лавристами (лавровцами).
7 	«Вперед!» («непериодическое обозрение») — журнал большого объема и книжного формата, издававшийся П. Л. Лавровым в Цюрихе, затем в Лондоне в 1873-1876 гг. Под редакцией Лаврова вышли т. I-IV; тираж — 2 тыс. экземпляров. После расхождения Лаврова с «лавристами» т. V вышел под редакцией В. Н. Смирнова в 1877 г. Кроме того, в 1875- 1876 гг. в Лондоне Лавров издавал газету «Вперед» («двухнедельное обозрение»); вышло 48 номеров; тираж 2-3 тысячи экземпляров.
«Исторические письма» были написаны П. Л. Лавровым в вологодской ссылке в 1868-1869 гг.; печатались в легальном журнале «Неделя» под псевдонимом «Миртов». В 1870 г. вышли отдельным изданием. См. также примеч. 4 к док. № 2.
8 	Судебный процесс 20-ти народовольцев проходил в Особом присутствии Сената 9-15 февраля 1882 г. А. Д. Михайлов был приговорен к вечной каторге. Умер 18 марта 1884 г.
9 	См. примеч. 17 к док. № 2.
10 	А. С. Посников — экономист; в 1878 г. защищал в Московском университете в качестве докторской диссертации свою работу «Общинное землевладение».
11 	«Старик» — псевдоним одного из организаторов «хождения в народ» в 1874 г. С. Ф. Ковалика. Его воспоминания печатались в журнале «Былое» № 10-12 за 1906 г.; в 1928 г. они вышли отдельным изданием.
626


Примечания
О П. Л. Лаврове см.: Итенберг Б. С. П. Л. Лавров в русском революционном движении. М., 1988.
12 	Судебный процесс 17-ти народовольцев проходил в Особом присутствии Сената 28 марта — 5 апреля 1883 г. П. Ивановская — агент Исполнительного комитета «Народной воли» была осуждена на вечную каторгу.
13 	См. примеч. 18, 19, 20 к док. № 2 и примеч. 12 к док. № 4.
14 	«Централист» — здесь, по всей вероятности, имеется в виду отбывавший заключение в каторжном централе член кружка А. В. Долгушина Д. И. Гамов, приговоренный по процессу долгушинцев в июле 1874 г. к восьми годам каторги и умерший в тюрьме в апреле 1876 г.
15 	Весной и летом 1877 г. несколько человек — членов южнороссийских народнических кружков бунтарского направления попыталась создать тайную крестьянскую организацию в Чигиринском уезде Киевской губ., предъявив крестьянам подложную царскую «Высочайшую тайную грамоту», отпечатанную в подпольной типографии. В ней говорилось, что царь приказывает крестьянам образовать «тайную дружину» и выступить с оружием против чиновников и помещиков. В «дружину» удалось вовлечь около 2000 человек, но в августе—сентябре заговор был раскрыт властями. Мистификаторский прием, использованный революционерами для организации крестьянского бунта, получил неоднозначную оценку в народнической среде (см.: Левин Ш. М. Общественное движение в России в 60-70-е годы XIX века. М., 1958. С. 389-392); Троицкий Н, А. Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. С. 201-203..
16 	См. примеч. 2, 3 к док. № 8.
17 	«Петропавловцы» — заключенные в Петропавловской крепости. После открытия в августе 1875 г. Дома предварительного заключения обвиняемые по делу о «хождении в народ» были переведены туда.
18 	Протестуя против ограничений гласности суда, 120 подсудимых в ходе судебного процесса отказались являться в зал судебных заседаний. Из оставшихся большинство не хотело вызывающим поведением ухудшать свое положение, но часть подсудимых решили использовать суд для революционной трибуны. Они «сговорились выставить одного оратора и поручить ему сказать революционную речь, выработанную сообща» (Фигнер В. Н. Поли. собр. соч. Т. 2. М., 1932. С. 29). Этим оратором был И. Н. Мышкин. Его речь была напечатана в 1878 г. в первом номере эмигрантского народнического журнала «Община»; впоследствии неоднократно перепечатывалась. Наиболее точно ее текст передан в сборнике: «Революционное народничество семидесятых годов XIX века». Т. 1. М., 1964. С. 371-392. См. примеч. 2, 3 к док. № 8.
19 	Имеется в виду вышедшая в 1878 г. брошюра профессора П. П. Ци- товича «Что делали в романе „Что делать?"», представлявшая памфлет на «новых людей», изображенных Н. Г. Чернышевским, и содержавшая оскорбительные выпады против учащейся молодежи.
20 	Встреча ссылаемых киевских студентов и избиение встречавших их москвичей в Охотном ряду произошли 3 апреля 1878 г. См. примеч. 4 к док. № 6.
627


Примечания
21 	На Липецком съезде в июне 1879 г. часть землевольцев приняла решение начать политическую борьбу с правительством с целью овладения властью; этим усиливалось политическое значение террористических актов против представителей государственной власти разного уровня. Свою точку зрения «политики» отстаивали на состоявшемся через несколько дней в Воронеже общеземлевольческом съезде, принявшем компромиссные решения. Но еще через два месяца «Земля и Воля» раскололась на «Народную волю» и «Черный передел». См. также примеч. 2, 11 к док. № 13.
22 	Шеф жандармов Н. В. Мезенцов был убит 4 августа 1878 г. С. М. Крав- чинским. См. док. № 8.
23 	Рейнштейн был убит революционерами 26 февраля 1879 г. См. также примеч. 8 к док. № 13.
24 	Возможно, А. Д. Михайлов был причастен к организации убийства Рейнштейна (см.: Троицкий Н. А. Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. С. 214).
К№4
1 	Письмо датируется по содержанию: оно написано не ранее начала процесса «193-х» — 18 октября 1877 г.
2 	Дмитрий Александрович Клеменц (1848-1914) — революционер- народник, этнограф, археолог. Во время учебы в Петербургском университете в 1871 г. вошел в кружок «чайковцев», вел пропаганду среди рабочих, один из инициаторов «хождения в народ». Избежав ареста, выехал весной 1874 г. в Москву, в 1875-1878 гг. находился за границей, принимал участие в Герцеговинском восстании, сотрудничал в журнале «Вперед», был одним из редакторов эмигрантского журнала «Община». Во второй половине 1878 г. кооптирован в Основной кружок общества «Земля и Воля»; один из редакторов его печатного органа. 25 февраля 1879 г. арестован в Петербурге, в 1881 г. выслан в Восточную Сибирь; занимался научной деятельностью как географ, археолог, этнограф, сотрудничал в газетах. С 1897 г. работал в Петербурге, в Музее антропологии и этнографии. В середине 1900-х гг. возглавлял этнографический отдел Русского музея.
3 	Николай Васильевич Чайковский (1850-1926) в начале 1870-х гг. входил в межгородское федеративное содружество кружков, вошедшее в историю народнического движения под общим названием «кружка чайковцев». Хотя организатором и лидером кружка Н. В. Чайковский не был, но стал широко известен «публике» как его представитель в среде либеральной общественности. В кружках «чайковцев» начинали свою революционную деятельность некоторые будущие видные народовольцы (А. И. Желябов, С. А. Перовская, Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров и др.).
Осенью 1874 г., избежав ареста, Н. В. Чайковский эмигрировал в Северную Америку; в 1878 г. вернулся в Европу, в первой половине 1880-х гг. был участником заграничного отдела Красного креста «Народной воли».
628


Примечания
В начале XX в. Н. В. Чайковский — член партии эсеров, затем перешел в более умеренную партию народных социалистов, и от этой партии в 1917 г. был избран в Учредительное собрание. Во время гражданской войны являлся членом нескольких белогвардейских правительств. Умер в Лондоне.
Письмо Д. А. Клеменца из Берна обращено к бывшему товарищу по кружку «чайковцев», находившемуся в это время в Америке, где в штате Канзас он работал в земледельческой коммуне, а затем чернорабочим и плотником на верфи и сахарной фабрике в Филадельфии.
4 	П. А. Кропоткин, уехавший за границу после побега из Николаевского военного госпиталя в Петербурге.
5 	Болезненное состояние С. М. Кравчинского было связано с его переживаниями по поводу неудачи «хождения в народ» в 1874 г. и арестом многих его участников. В конце 1876 г. друзья Кравчинского переправили его за границу. 11 апреля 1877 г. он был арестован в Италии вместе с группой революционеров, попытавшихся поднять восстание против итальянского правительства. В январе 1878 г. был амнистирован (Таратута Е. С. М. Степняк-Кравчинский — революционер и писатель. М., 1973. С. 136-145). См. также примеч. 3 к док. № 9и примеч. 1 к док. № 32.
6 	М. А. Натансон стал одним из организаторов и активным деятелем революционной народнической организации «Земля и Воля». В июне 1877 г. арестован по делу «Общества друзей» и содержался до высылки в Петропавловской крепости.
7 	Имеется в виду имение А. В. Ярцева — село Андрюшино Новоторж- ского уезда Тверской губернии, где осенью 1873 г. вели пропаганду среди крестьян С. М. Кравчинский, Д. М. Рогачев и А. Я. Ободовская, и имение А. И. Иванчина-Писарева в Даниловском уезде Ярославской губ., которое стало весной 1874 г. одним из пунктов пропагандистской деятельности народников на Волге; здесь побывали Н. А. Морозов, М. П. Саблин, Д. А. Клеменц и др. (Итенберг Б. С. Движение революционного народничества. М., 1965. С. 273-278, 299-302).
8 	Юрская федерация Интернационала была основана в 1871 г. Название получила от Юрских гор в Швейцарии, где находился центр ее деятельности. Объединяла секции рабочих часового производства Невшателя, Шо-де-фоне, Сент-Гемье, Сонвилье и других городов. Являлась основным очагом анархизма в I-м Интернационале (Международном товариществе рабочих, основанном в Лондоне 28 сентября 1864 г.). Руководители Юрской федерации — М. А. Бакунин, Д. Гийом, Н. И. Жуковский. А. Швицбель, Шпихигер — были активными противниками Маркса. Федерация прекратила существование в 1878 г. в связи с распадением Интернационала, «Принц» — возможно, Н. И. Жуковский.
9 	Имеется в виду процесс «193-х» (Большой процесс), проходивший в Особом присутствии Правительствующего Сената с 18 октября 1877 г. по 23 января 1878 г. над участниками «хождения в народ». См. примеч. 18 к док. № 3 и примеч. 2, 3 к док. № 8.
10 	Обвинительный акт был составлен таким образом, чтобы развенчать революционеров, представить их невежественными, с низкой нравствен629


Примечания
ностью людьми (особенно это относилось к членам «Киевской коммуны»), готовыми на всякие преступления. Большинство революционеров на следствии держалось твердо и не сообщало никаких сведений о своей деятельности и деятельности товарищей по кружку. Сведения о деятельности членов кружка «чайковцев» были почерпнуты для составления обвинительного акта из откровенных показаний на следствии М. А. Грицен- кова, М. А. Рабиновича, Л. С. Городецкого и особенно А. В. Низовкина (Государственные преступления в России в XIX в. Т. 3. СПб., б/г. С 10).
11 	Имеется в виду кружок «чайковцев» («Большое общество пропаганды»). См.: Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды. (Большое общество пропаганды 1871-1874 гг.). Саратов, 1991.
12 	Казанская демонстрация — демонстрация группы народников-зем- левольцев и рабочих на площади перед Казанским собором 6 декабря 1876 г. в Петербурге. Демонстранты оказали сопротивление полиции.
Дело о Казанской демонстрации рассматривалось в Особом присутствии Правительствующего Сената 18-25 января 1877 г., суду было предано 21 человек, из них четверо получили большой срок каторжных работ (10-15 лет) и 9 человек были сосланы в Сибирь (Троицкий Н. А, Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 349-350).
13 	Порка А. С. Емельянова (Боголюбова) за то, что он не снял шапки перед петербургским градоначальником Ф. Ф. Треповым во время посещения последним Дома предварительного заключения, и избиение заключенных, протестовавших против этого беззакония, произошли 13 июля 1877 г. Подробнее описание этого события имеется в воспоминаниях С. С. Синегуба (см.: Революционеры 1870-х годов. Л., 1986. С. 236-242) и А. Н. Бибергаля (см.: Каторга и ссылка, 1926. № 7-8. С. 27-28).
14 	Михрютка — М. В. Купреянов, один из основателей кружка «чайковцев». Был арестован в марте 1874 г., умер в Петропавловской крепости 18 апреля 1878 г.
15 	А. М. Эпштейн — жена Д. А. Клеменца.
К № 5
1 	Евтихий Павлович Карпов (1857-1926). Член «Земли и Воли»; участвовал в пропаганде среди крестьян в Псковской губ. Арестовывался в декабре 1878 г. и в ноябре 1879 г. В июне 1881 г. административно выслан в Восточную Сибирь, но по ходатайству жены в августе 1881 г. ссылка в Сибирь была заменена на жительство в Вологодской губ. под гласным надзором полиции на 5 лет. После 1885 г. отошел от революционной деятельности.
2 	Вера Ивановна Засулич (1849-1919) начала свою революционную деятельность в конце 60-х годов в Москве, где она была близка с некоторыми членами кружка Н. А. Ишутина; из которого вышел стрелявший в Александра II в 1866 г. Д. В. Каракозов. После переезда в Петербург В. И. Засулич сблизилась со студенческими народническими кружками. В мае 1869 г. за то, что дала С. Г. Нечаеву свой адрес для пересылки 630


Примечания
писем Нечаева из-за границы была арестована, два года находилась в тюрьме, затем отправлена в административную ссылку.
В середине 70-х годов, перейдя на нелегальное положение, вошла в киевский кружок «бунтарей». Осенью 1877 г., после ареста большинства его членов, избежав ареста, Засулич приехала в Петербург с планом организации освобождения из тюрем ряда политических заключенных. История с наказанием розгами А. Емельянова побудила ее переключиться на подготовку к покушению на Трепова, которое она осуществила 24 января 1878 г. Оправданная судом присяжных, опасаясь нового ареста, Засулич нелегально выехала за границу. В 1879 г. тайно вернулась в Россию, примкнула к «Черному переделу» — народнической организации, не одобрявшей террор. В январе 1880 г. вновь уехала за границу. Одна из основателей Заграничного отдела Красного креста «Народной воли» (см. примеч. 1-3 к док. № 36). С 1883 г. член марксистской группы «Освобождение труда». В декабре 1900 — июле 1903 гг. входила в редакцию социал- демократической газеты «Искра». После II съезда РСДРП (июль—август 1903 г.) вошла во фракцию меньшевиков.
3В. А. Желеховский — прокурор, обвинитель на процессе «193-х» над участниками «хождения в народ».
4 Ф. Ф. Трепов был ранен. У В. И. Засулич не было намерения обязательно убить Трепова. Важен был сам факт покушения как единственно возможный ответ в самодержавной России на полицейский произвол.
К № 6
Василий Семенович Ивановский (1848-1911) — во время учебы в Медико-хирургической академии в 1870 г. привлекался по нечаевскому делу, позднее принимал участие в студенческих кружках, был близок к лавристам и чайковцам, принимал участие в организации тайных библиотек в ряде городов, молодежных «коммун» в Петербурге, вел пропаганду среди петербургских рабочих. Арестован в феврале 1875 г. по делу о пропаганде в империи, заключен в Петропавловскую крепость. По высочайшему повелению от 19 февраля 1876 г. дело о нем разрешено в административном порядке с учреждением за ним особого надзора полиции. Вел пропаганду среди рабочих Москвы. Арестован в феврале 1876 г., бежал 1 января 1877 г. из арестантского дома Басманной части. Эмигрировал. Находился в Париже, Женеве, где входил в «Общество пособия политическим изгнанникам из России» (основано 29 апреля 1877 г.), до середины 1878 г. находился в Берлине, позднее поселился в Румынии, занимался врачебной практикой. Один из организаторов и руководителей потемкинского комитета в октябре 1905 г., созданном для оказания помощи эмигрировавшим участникам восстания на броненосце «Потемкин» (Трофимов Н. Г. Народник Василий Ивановский. Тула, 1980). Письмо Ивановского, посланное из Берлина в Одессу, было перехвачено жандармами и выписки из него представлены Александру II, о чем свидетельствует помета: «Получено от государя императора 18 мая 1878 г.».
631


Примечания
На полях выписок имеются карандашные пометы сотрудника III Отделения С. Е. И. В. канцелярии.
2 	Василий Христофорович Кравцов (1848-1923) — участник революционных кружков в Киеве в период учебы в Киевском университете. После окончания учебы переехал в Одессу, сотрудничал в «Одесском листке», был близок к Д. А. Лизогубу, вел пропаганду среди рабочих. В 1878 г. арестован, судился Одесским военно-окружным судом по делу Лизогуба и др., 5 августа 1879 г. приговорен к бессрочной каторге, каторгу отбывал на Каре, в 1886 г. выпущен в вольную команду, затем поселен в Якутской области. В 1901 г. получил разрешение возвратиться в Европейскую Россию, выехал на Родину в Волынскую губ.
3 	Очевидно, имеются в виду члены новой редакции «Вперед!» В. Н. Смирнов и Н. Г. Кулябко-Корецкий после выхода из нее П. Л. Лаврова.
4 	Возможно, имеется в виду встреча киевских студентов — участников «беспорядков», которых везли в административную ссылку через Москву, с московскими студентами 3 апреля 1878 г. Сочувственно отнеслись к ссыльным и рабочие. Около Охотного ряда на идущих за полицейскими каретами москвичей набросились мясники и лабазники расположенных вблизи лавок. Избиение студентов проходило при попустительстве полиции (см. заметку «Из Москвы». «Овация киевским студентам в Москве и драка в Охотном ряду» (в журнале «Община» № 6-7, июнь- июль 1878 г.)).
5 	24 января 1878 г. В. И. Засулич выстрелом из револьвера ранила петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, приказавшего наказать розгами политического заключенного А. С. Емельянова (Боголюбова), 31 марта 1878 г. В. И. Засулич была оправдана судом присяжных. См. примеч. 2 к док. № 5.
6 	Сестра В. С. Ивановского — Александра Семеновна Ивановская.
7 	Речь идет о Н. Г. Кулябко-Корецком, который приезжал в Берлин для устройства в журнал. «Zukunft»*CBoefi статьи «Russische Artellen»** в марте 1878 г. (Кулябко-Корецкий Н, Г. Из давних лет. Воспоминания лавриста. М., 1931. С. 234).
8 	На страницах V тома сборника «Вперед!» демонстрация на площади перед Казанским собором в Петербурге 6 декабря 1876 г., организованная землевольцами, в обозрении «К злобе дня. По поводу последних политических процессов» была охарактеризована как «неудавшаяся». По мнению автора обозрения, двойственные цели, которые преследовали ее инициаторы (вызвать сочувствие к жертвам правительственных преследований и организовать открытое выступление) имели «пагубные последствия», в ходе демонстрации была допущена «еще масса чисто тактических ошибок» («Вперед!». Т. V. 1877. С. 146-148). В том же номере «Вперед!», в разделе «Летопись революционного движения», описывая * Будущее (нем.)
**Русские артели (нем.).
632


Примечания
беневентские события (вооруженное восстание членов бакунистских секций Интернационала в Италии в апреле 1877 г. См. примеч. 5 к док. 4), автор заметки противопоставил самоотвержение и героизм пропагандистов — бунтовщикам-анархистам, революционная деятельность которых, по его мнению, свелась к ряду «увеселительных променадов в калабрийских или фригийских головных уборах», «к учинению пары местных вспышек или уличных беспорядков», «подготовленных в полчаса, продолжающихся в полчаса, затушенных в полчаса и не оставляющих после себя даже на полчаса никакого другого следа, кроме луж крови, да большего или меньшего количества трупов, да большей или меньшей деморализации участников и зрителей» («Вперед!». Т. V. 1877. С. 20). Отрицательное отношение «лавристов» к этим событиям было связано с их общей отрицательной позицией к бунтарской тактике. (Отношения П. Л. Лаврова и его бывших соратников к этому времени уже совершенно расстроились).
9 	Имеется в виду покушение на императора Вильгельма I подмастерья жестяных дел Геделя (также Леман или Трабер) 11 мая 1878 г. в Берлине, который сделал два выстрела из револьвера в проезжавшего в открытом экипаже по улице Unter den Linden императора. Прямым результатом этого покушения явилось внесение в рейхстаг закона против социалистов, отклоненного 24 мая, но утвержденного позднее, 19 октября 1878 г.
10 	«Община», журнал издавался в январе-декабре 1878 г. в Женеве группой русских народников-бакунистов. Вышло 9 номеров. Тираж 1000 экз. Редакторы П. Б. Аксельрод, Н. И. Буковский. Д. А. Клеменц, 3. К. Рал- ли-Арборе; постоянные сотрудники С. М. Кравчинский, В. Н. Черкезов, Л. Г. Дейч, Я. В. Стефанович, Э. Реклю и др. В «Общине» анализировались итоги «хождения в народ», публиковались материалы «процесса 193-х», в том числе речь И. Н. Мышкина. Журнал был связан с революционной организацией «Земля и Воля», стремился объединить в «социально-революционную партию» различные народнические течения.
К № 7
1 	И. Миллер — эмигрант, проживал в Париже и Женеве, работал в типографии А. Д. Трусова, где набиралась газета «Работник», затем перешел в типографию газеты «Община» в Женеве; получив деньги из этапной кассы для возвращения в Россию, выехал в Одессу, где собирался заняться пропагандой (ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 4. Д. 305. Л. 1-6). Его письмо содержит интересные биографические сведения и является одним из немногих свидетельств очевидца о демонстрации после окончания суда над членами кружка И. М. Ковальского в Одессе. О П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к документу № 62.
2 	«Садовцы» — члены революционного кружка И. М. Ковальского, созданного в конце 1876 г. и склонявшегося к признанию необходимости открытой борьбы посредством террора. Получили такое название от места нахождения конспиративной квартиры на Садовой улице в Одессе, где 633


Примечания
помещалась их небольшая типография. В ней было, в частности, отпечатано объявление с предупреждением против одесского адвоката-шпиона С. М. Краева, взятое при аресте членов кружка; предполагалось также отпечатать воззвание, написанное Ковальским — «Голос честных людей» (около 30 января 1876 г.) по поводу покушения В. И. Засулич на петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, рукопись которого была представлена в полицию хозяином квартиры кружка (см.: Революционное народничество 70-х годов XIX в. Т. II. 1876-1882 гг. М.; Л., 1965. С. 50-52). Находившиеся на этой квартире члены кружка Ковальского оказали во время ареста 30 января 1878 г. вооруженное сопротивление полиции.
Члены кружка И. М. Ковальского были первыми, кто судился военно-окружным судом (19-24 июля 1878 г.). И. М. Ковальский был приговорен к смертной казни и расстрелян 2 августа 1878 г., остальные члены кружка были приговорены к разным срокам заключения, каторге и ссылке. Объявление приговора вызвало вооруженную демонстрацию перед зданием суда на Гулевой улице (Лион С. Е. Первая вооруженная демонстрация (По личным воспоминаниям и архивным материалам) // Каторга и ссылка. 1928. № 45-46. С. 64-60; Феохари С. И. Вооруженная демонстрация 1878 г. в Одессе (Суд над И. М. Ковальским) // Каторга и ссылка. Кн. 8. 1924. С. 109-113; Виташевский Н. А. Первое вооруженное сопротивление — первый военный суд (Процесс И. М. Ковальского) // Былое. 1906. № 2. С. 220-245; Левин Ш, М. Две демонстрации // Исторические записки. Т. 54. 1955. С. 361-262); Троицкий Н, А. Очевидец о деле И. М. Ковальского И Советские архивы. 1975. № 4. С. 87-89).
3 	Штундисты — последователи религиозных сект 60-90-х гг. XIX в., распространившихся прежде всего на юге Украины. Их бедняцко-батрацкие общины были проникнуты коммунистическими настроениями, окрашенными в религиозные тона, с чаянием «нового мира», который должен прийти на смену старого, однако, фактором переворота будет не революция, а установление на земле «любви».
4 	Имеется в виду Александр II.
К № 8
1 	Леонтий Федорович Бердников (1852 — после 1934). Обучаясь в Технологическом институте в Петербурге, проживал в 1871-1872 гг. в организованной студентом Петербургского университета В. Я. Калининым «коммуне», состоявшей из членов земляческого кружка «екатеринбуржцев», поддерживавшего связи с «чайковцами». В 1872 г., на родине, на Невьяловском заводе в Пермской губернии, вместе с чайковцем С. С. Синегубом участвовал в создании кружка самообразования и тайной библиотеки. В 1874 г. подвергнут двухнедельному аресту за участие в студенческих беспорядках. В начале 1877 г. был одним из учредителей общества «Земля и Воля», в 1878 г. принят в его центральную группу. Вел пропаганду среди петербургских рабочих. Арестован 12 октября 634


Примечания
1878 г. в связи с делом об убийстве шефа жандармов Н. В. Мезенцова, судился Петербургским военно-окружным судом; 14 мая 1880 г. приговорен к 15-ти годам каторжных работ, по конфирмации приговора срок сокращен до 8 лет. Каторгу отбывал на Каре, в 1885 г. выпущен в вольную команду, затем поселен в Читинском округе Забайкальской области.
2 	По подсчетам жандармского генерала В. Д. Новицкого, в 1874 г. по 26 губерниям было арестовано более четырех тысяч человек, большей частью по излишнему полицейскому усердию. После проверок к жандармскому дознанию и, соответственно, с оставлением под арестом, было привлечено 770 человек, а затем на стадию предварительного следствия оказалось возможным, по совокупности улик, оставить только 265 человек. За время дознания и следствия, которые в совокупности заняли около четырех лет, находясь в предварительном заключении, скончались 43 арестованных, 12 покончили самоубийством, 38 сошли с ума. В результате гласному, открытому (или, вернее, «полуоткрытому») суду власти решились передать 197 человек, из них до начала суда умерло 4 человека, а во время суда (18.10.1877-23.01.1878 гг.) еще трое (Троицкий Н. А. 1) Процесс 193-х // Общественное движение в пореформенной России. М., 1965. С. 318, 330; 2) Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. С. 158.
3 	По окончательному приговору Особого присутствия правительствующего Сената был оправдан 91 подсудимый (предварительно отсидев 3-4 года), 62-м был зачтен в наказание фактический срок их предварительного заключения, отправлены в ссылку на разные сроки 21 человек и на каторгу 13. Двое, давшие на следствии откровенные показания, были помилованы и один отделался штрафом (Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 357-370). По настоянию шефа жандармов Н. В. Мезенцова Александр II санкционировал отправление в административную ссылку 80 человек из числа оправданных судом (часть успела перейти на нелегальное положение). «После дела Нечаева это был второй и еще более разительный пример в истории царской тюрьмы, когда монаршая прерогатива использовалась не для смягчения наказания, а для его отягчения». (Там же. С. 198).
4 	Автором брошюры «Заживо погребенные» был А. В. Долгушин, отбывавший заключение в Ново-Белгородской каторжной тюрьме. См. примеч. 5 к док. № 14.
5 	С. М. Кравчинский был вызван землевольцами из-за границы в Петербург с целью организации типографии и подготовки издания органа «Земли и Воли». Прибыв в мае 1878 г. в столицу, Кравчинский активно включился в редакционную работу, но «свирепость» властей по отношению к революционерам и роль в этом шефа жандармов определило его решение убить Н. В. Мезенцова. Последним побудительным толчком к совершению этого акта послужила казнь 2 августа 1878 г. в Одессе руководителя местного народнического кружка Ивана Ковалевского. Не случайно написанная Кравчинским брошюра, объяснявшая мотивы убийства Мезенцова, называлась «Смерть за смерть» и была посвящена «святой памяти 635


Примечания
мученика Ивана Мартыновича Ковалевского». О Ковальском см. также примеч. 2 к док. № 7.
6 	А. Н. Малиновская и М. А. Каленкина были арестованы в ночь на 12 октября 1878 г. (ГА РФ. Ф. 109. Оп. 230. Д. 3417. Л. 2). Следовательно, собрание, о котором говорит Л. Ф. Бердников, могло произойти не позднее 11 октября.
7 	Рысак Варвар «1 марта 1881 г., мобилизованный к тому времени в полицию, доставил в Зимний дворец убитого Александра II. В истории русского освободительного движения эта лошадь — бесспорно, самая знаменитая из всех лошадей» (Троицкий Н. А. Крестоносцы социализма. С. 187).
X № 9
1 	Эспер Александрович Серебряков (1854-1921). Еще в 1872 г., обучаясь в Морском училище в Петербурге, вошел в кружок самообразования, имевший связь с революционерами. Вместе с другими членами кружка был арестован при училище, но вскоре освобожден. С 1876 г. — мичман, с 1881 г. — лейтенант флота. Осенью 1880 г. стал одним из организаторов морского кружка военной организации «Народной воли»; во второй половине 1881 г. вошел в Центральный военный кружок. Получив ряд предупреждений о предстоящем аресте, 1 октября 1883 г. переправился через границу. Близко сошелся с П. Л. Лавровым и эмигрантами-народовольцами. В 1884 г. участвовал в работе съезда народовольцев в Париже; сотрудничал в «Вестнике Народной воли». В 1890-х годах был членом заграничной «Группы старых народовольцев»; в начале 1900-х гг. имел связи с эсерами, но в партию не входил. После манифеста 17 октябри 1905 г. получил возможность возвратиться в Россию. Участвовал в издании журнала «Вестник знаний». После Февральской революции 1917 г. стал одним из редакторов эсеровской газеты «Воля народа». С 1918 г. работал научным сотрудников в историко-революционном архиве, занимался разработкой материалов народовольческого периода. О П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62.
2 	Илья Адольфович Рубанович.
311 	(23) декабря 1895 г. в Лондоне, попав под поезд, погиб С. М. Крав- чинский. После убийства им шефа жандармов Мезенцова 4 августа 1878 г. Кравчинский уехал за границу. С 1884 г. жил в Лондоне, под литературным псевдонимом Степняк вел широкую пропаганду против царского самодержавия, в защиту русских революционеров. По его инициативе в декабре 1889 г. в Лондоне было создано «Общество друзей русской свободы», которое с 1890 г. стало выпускать под его, а затем Ф. В. Волховского редакцией газету «Free Russia» («Свободная Россия»). В июне 1891 г. под руководством Кравчинского был основан «Фонд вольной русской прессы», целью которого было издание и распространение революционной, запрещенной в России литературы. С 1893 г. «Фонд» выпускал периодическое издание «Летучие листки». В результате вокруг Кравчинского сложилась 636


Примечания
группа, в состав которой входили Ф. В. Волховский, М. Л. Войнич, Л. Б. Гольденберг, Е. Е. Лазарев, Л. Э. Шишко, Н. В. Чайковский. В эмигрантской среде ее называли по месту пребывания «лондонской группой». С начала 80-х годов Кравчинский стал отрицать террор как метод политической борьбы. Этой позиции он придерживался и в выступлениях перед английской общественностью. Во время похорон Кравчинского члены его группы, по их утверждению, случайно не включили в число выступающих находившегося в Лондоне Э. А. Серебрякова, желавшего подчеркнуть роль Кравчинского как одного из зачинателей террористического направления в русском революционном движении. Возник конфликт, для урегулирования которого «лондонская группа» обратилась к «Группе старых народовольцев» с просьбой высказать свое мнение о целесообразности упоминания об убийстве Кравчинским Мезенцова (ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 2. Д. 234. Л. 25-25 об.; Ф. 6753. On. 1. Д. 132. Л. 1-8 об.). Выраженное в публикуемом письме мнение П. Л. Лаврова как мнение «Группы» было учтено, и этот факт был упомянут в 28 выпуске «Летучего листка» от 18 января 1896 г., где была опубликована не прозвучавшая на похоронах речь Серебрякова, а также в некрологе, подписанном Чайковским и в статье Волховского «Борец» («Летучий листок», № 28, 18 января 1896 г., С. 6-12). См. также примеч. 1 к док. № 32.
4 	Правильно Литтре (Littre) Эмиль (1801-1881) — французский философ и филолог, представитель позитивизма. В изданном в 1879 г. трактате «В последний раз» он подтвердил свою верность материализму. Однако перед смертью Литтре его жена и дочь, ревностные католички, приложили немало усилий, чтобы обратить его в свою веру, приглашали к нему священника. После смерти Литтре был похоронен по католическому обряду, якобы по его собственному желанию, что с большим сомнением было принято общественностью.
5 	Лорике (Loriquet) Жан Никола (1767-1845) французский историк, монах-иезуит, автор полной всякого рода искажений «Истории Франции».
6 	Речь идет о девушках — членах «Всероссийской социально-революционной организации», известной в литературе как организация «Москвичей», действовавшей в конце 1874 — начале 1875 гг. В апреле 1875 г. организация была разгромлена полицией, и участники были преданы суду Особого присутствия Сената (Процесс «50-ти», 21 февраля — 14 марта 1877 г.).
К № 10
1 	Герман Александрович Лопатин (1845-1918). Во время учебы в Петербургском университете привлекался к следствию за участие в студенческом движении в 1865 г. В мае 1866 г. привлекался к следствию по ка- ракозовскому делу, в июле 1867 г. освобожден; в том же году отправился в Италию с намерением сражаться в рядах Д. Гарибальди. Вернувшись в Россию, создал «Рублевое общество» (названное так по размеру членского
637


Примечания
взноса) для изучения экономики страны, быта народа, его способности восприятия идей социализма; в январе 1868 г. был арестован, сослан в Ставрополь. В начале 1870 г. бежал в Петербург, в феврале организовал побег из ссылки из г. Кадникова Вологодской губ. П. Л. Лаврова и вслед за ним уехал за границу. В Париже вступил в 1 Интернационал, занялся переводом «Капитала» К. Маркса. Летом 1870 г. выехал в Англию. В сентябре 1870 г. был введен в состав Генерального совета Интернационала. Зимой 1870 г. ездил в Сибирь для освобождения Н. Г. Чернышевского из ссылки, но был арестован в Иркутске. Летом 1873 г. бежал за границу, был близок с К. Марксом, Ф. Энгельсом, П. Л. Лавровым, но не примыкал ни к какому направлению в народничестве и не был членом какой- либо революционной организации. В 1878 г. входил в кружок социалистов-пропагандистов в Париже, организованный Лавровым, почти ежегодно выезжал в Россию. 23 марта 1879 г. был арестован в Петербурге. В 1883 г. бежал из ссылки. В 1884 г. вошел в преобразованный руководящий орган «Народной воли» и был послан в Россию с миссией уладить разногласия между заграничным центром и местными организациями, с чем поначалу успешно справился. Однако при аресте в октябре 1884 г. у него была изъята записная книжка, записи в которой позволили жандармам нанести «Народной воле» удар, после которого она уже не смогла полностью восстановиться. По процессу «21-го» (1887 г.) Лопатин был навечно заточен в Шлиссельбургскую крепость. Освобожден по амнистии во время революции 1905-1907 гг. Из-за подорванного здоровья отошел от политической деятельности (ГА РФ. Ф. 533. On. 1. Д. 1359. Л. 1-4; Сайкин О, А. Первый русский переводчик «Капитала». М., 1983). О П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62.
2 	Письмо Г. А. Лопатина П. Л. Лаврову от 23 сентября 1878 г. было написано в один из его очередных приездов в Россию, где он находился с июля по ноябрь 1878 г., посетив за это время Одессу, Севастополь, Крым, Кавказ, Самарскую губернию, Москву, Петербург. Язык этого и других писем часто конспиративный, иносказательный, фамилии общих знакомых или известных автору и адресату лиц скрыты под кличками или зашифрованы. Расшифровать их в большинстве случаев не удалось.
3 	М-me Г. — Елена Николаевна Гирчич; М-re П. — Николай Петрович Петров: лица, по адресам которых Лопатин получал письма от Лаврова. Фамилии расшифровываются по письмам Лопатина от 16 и 20 августа 1878 г. (Ф. 1762. Оп. 4. Д. 283, ч. IV. Л. 76, 77), где он называет полный их адрес для своих писем.
4 	Е. А. Крашевская (урожденная Лобова). В 1874 г. она входила в кружок последователей Лаврова в Петербурге; одно время была воспитательницей детей Лаврова.
5 	Речь идет об Александре Васильевне Вебер (по мужу Баулер). В 1874-1876 гг. входила в революционный кружок в Петербурге; кружок стоял в близких отношениях с Лавровым. Весной 1876 г. Вебер выехала за границу, жила в Лугане, была знакома с М. А. Бакуниным и оставила воспоминания о последних месяцах его жизни; в начале 90-х годов 638


Примечания
жила в Америке (Баулер А. М. А. Бакунин накануне смерти. Воспоминания И «Былое», № 7 (19). 1907. С. 62-64).
6 	«Классики» — лавристы. К середине 70-х гг. «лавристы» в России «утратили боевитость, отказались от призыва к объединению революционных действий, все внимание сосредоточивали на подготовительной пропагандистской работе <...> лавристское течение (вопреки воззрениям самого Лаврова) оказалось в стороне от землевольческой программы борьбы» (Итенберг Б. С. П. Л. Лавров в русском революционном движении. М., 1988. С. 157-159). Из-за разногласий по программным и тактическим вопросам П. Л. Лавров в декабре 1876 г. отказался от редакторства журнала «Вперед!», а позднее окончательно порвал со своими бывшими сторонниками. См. также примеч. 6, 7 к док. № 3.
7 	«Романтики» — землевольцы.
8 	Пытаясь расшифровать зашифрованные фамилии, П. Л. Лавров написал: над второй фамилией — Да, над третьей — Докс, над четвертой: Пу.
9 	Над зашифрованными фамилиями, пытаясь их расшифровать, П. Л. Лавров написал: над первой — Кл. — Д. А. Клеменц, над второй — Кр. — С. М. Кравчинский, над третьей — ХЛ., над четвертой — Меч, над пятой — Леш.
10 	Colonel (полковник — фр.) — П. Л. Лавров.
11 	Фамилия лица, с которым Лопатин вел переговоры — Е. С. Федоров — расшифровывается на основании письма П. Л. Лаврова И. В. Узембло от 16/4 октября 1878 г., где частично пересказывается настоящее письмо Г. А. Лопатина: «Относительно „Начала" мы получили из России письмо от нашего товарища, где он виделся в Петербурге с Федоровым, бывшим у меня в Париже, узнал от него, что редакция „Начало" имеет свою программу, приняла принципы бунтовщиков и соединяется с „Землей и Волей". Нехорошо с их стороны то, что они утверждают (по крайней мере Федоров), будто Лавров предлагал им сотрудничество, а не они просили его об этом. Конечно, теперь с господами столь шатких убеждений для Лаврова сношения невозможны» (ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 3. Д. 62, Л. 24 об. Автограф Лаврова. Черновик).
12 	«Начальники» — группа, издававшая газету «Начало», выходившую нелегально в Петербурге в марте-мае 1878 г. Вышло 4 номера тиражом 500 экз. Фактически издателем газеты был Н. К. Бух. В газете также участвовали А. А. Астафьев, Л. К. Бух, А. И. Венцковский, И. А. Головин, В. В. Луцкий — народники-бунтари, не принадлежавшие к какой- либо организации. В числе авторов были литераторы Н. Е. Каронин-Пе- тропавловский и П. В. Засодимский. Объявив себя внефракционным органом русских социалистов, газета «Начало» ставила своей целью «критику явлений существующего общественного строя». После прекращения издания газеты ее типография перешла к землевольцам и стала называться «Петербургской вольной типографией». Текст номеров «Начала» перепечатан в вышедшем в годы первой российской революции под редакцией В. Богучарского сборнике «Революционная журналистика семидесятых годов».
639


Примечания
13 	Имеется ввиду действовавшая с осени 1877 г. по май 1878 г. землевольческая «Вольная русская типография», в которой за указанный период были напечатаны 10 брошюр и 13 прокламаций.
14 	Объявление «От издателей» об издании нового органа «Земля и Воля» появилось на обороте брошюры «По поводу нового приговора» (о приговоре по процессу «193-х»). СПб., 1878.
15 	Аресты в Варшаве были 8 августа 1878 г.; во время арестов «приятель» — И. В. Узембло (Бесядовский), входивший вместе с Лопатиным в созданный Лавровым в начале 1878 г. парижский кружок социалистов- пропагандистов и весной того же года выехавший в Польшу, не пострадал.
16 	Речь идет о рысаке Варваре, неоднократно использовавшемся зем- левольцами при организации своих революционных мероприятий.
«Князь Скоробрешка» — очевидно, П. А. Кропоткин, бежавший (с участием Варвара) 30 июня 1876 г. из тюремного госпиталя. После того как на Варваре скрылся убивший Мезенцова С. М. Кравчинский, полиция открыла место содержания лошади в одном из частных манежей.
17 	Речь идет о М. Ф. Фроленко. Поступив надзирателем в киевскую тюрьму, он способствовал побегу членов кружка киевских бунтарей Л. Г. Дейча, Я. В. Стефановича, И. В. Бохановского в ночь на 27 мая 1878 г.
18 	Г. Э. Гейкинг, жандармский офицер, был убит в Киеве революционером Г. А. Попко 25 мая 1878 г.
19 	В данном случае Лопатин ошибся. Автором брошюры, о которой идет речь (ее название — «Убийство шефа жандармов генерал-адъютанта Мезенцова») был исполнитель террористического акта С. Кравчинский, В брошюре отразилась противоречивость настроений и мыслей революционеров той поры. Так, заявление о безразличии к конституции* сопровождалось требованием свободы слова и печати, прекращения преследований за социалистическую пропаганду.
20 	Патрон — П. Н. Яблочков, имевший в Париже электротехническую лабораторию. Г. А. Лопатин легально представлял финансовые интересы Яблочкова в московском коммерческом суде.
21 	И. С. Аксаков был выслан летом 1878 г. из Москвы за произнесение в Славянском благотворительном обществе речи, в которой содержалась критика дипломатической деятельности царского правительства на Берлинском конгрессе, ухудшившем для России результаты русско-турецкой войны 1877 г. Издана за границей под названием «Речь И. С. Аксакова, произнесенная 22-го июня 1878 г. в Московском славянском благотворительном обществе».
К № 11
1 	Сергей Андреевич Иванов (1853-1927). В конце 1870-х гг. участвовал в студенческих волнениях, имел сношения с «Землей и Волей» и затем с чернопередельцами и народовольцами. Арестован 3 апреля 1881 г., 640


Примечания
выслан под гласный надзор в Западную Сибирь на 5 лет. Водворен в Кургане Тобольской губ., откуда бежал в декабре 1882 г. В Петербурге установил связь с народовольцами. В 1883-1886 гг., переезжая с места на место, вел работу по восстановлению и укреплению деятельности «Народной воли» в провинции, главным образом на юге. В 1883 г. создал ряд кружков в Екатеринославе; в конце того же года образовал центральную народовольческую группу в Ростове-на-Дону. В начале 1884 г. кооптирован в члены Исполнительного комитета «Народной воли». В марте 1884 г. присутствовал в Петербурге на конференции старых народовольцев и приверженцев «Молодой партии Народной воли». Летом 1884 г. приехал в Рос- тов-на-Дону, где участвовал в устройстве тайной типографии. 13 января 1885 г. выехал за границу, жил в Париже, вернулся в Россию в октябре 1885 г. с целью восстановления «Народной воли». Арестован в Петербурге 18 января 1886 г. Судился Петербургским военно-окружным судом 26 мая — 4 июня 1887 г. по «процессу 21-го» («Лопатинский процесс»), приговорен к смертной казни, замененной по высочайшему повелению бессрочной каторгой, которую отбывал в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. По манифесту 21 октября 1905 г. освобожден от каторжных работ и переведен в разряд ссыльнопоселенцев. Умер в 1927 г. в Париже.
2 	Решение петербургских студентов подать петицию на имя наследника престола (будущего Александра III) явилось откликом на обращение за поддержкой от студентов Харьковского ветеринарного института, где на почве столкновения с институтской и городской администрацией, вызвавшей полицию, произошли студенческие волнения.
События осени 1878 г. в Харькове и Петербурге стали достоянием гласности благодаря корреспонденции, помещенной во втором номере газеты «Земля и Воля», и двум землевольческим прокламациям: «Ко всем, кому ведать надлежит» и «К обществу (по поводу студенческих волнений)» (см.: «Революционное народничество семидесятых годов XIX века». Сб. документов и материалов. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 71-76).
3 	Г. В. — Георгий Валентинович Плеханов. В№2 «Земли и Воли» был напечатан следующий текст петиции:
«Ваше Императорское Высочество Государь, Наследник Цесаревич! В своем воззвании, по поводу события 4 августа (убийства шефа жандармов Мезенцова. — Сост.), правительство высказывает ту мысль, что волнения молодежи причиняются зловредным влиянием горсти лиц. Если В. В. припомните тот ряд волнений, который проходит через несколько лет, если В. В. обратите внимание на то, что эти волнения отразились во всех учебных заведениях, то едва ли В. В. согласитесь с этим мнением. Самая правильность, неизбежная повторяемость этих явлений указывает на то, что их источником служат условия, в которые поставлена учащаяся молодежь — условия, которых она не может долее терпеть. Вне стен учебных заведений студенты находятся под усиленным полицейским надзором, внутри их студенты все более и более лишаются прав, которых ни один беспристрастный человек не может не назвать естественными 641


Примечания
правами человека. Нас лишают права собраний для обсуждения общих дел; мы не имеем права устроить кассы хотя бы для взаимной помощи во всех этих случаях нам грозят преследованием в самой неблаговидной форме административно-полицейской расправы: за каждое из наших собраний нам угрожают чуть ли не кровопролитием. Там, где дело идет о наших правах — нашу разъединенность возводят в закон; там же, где идет вопрос о наших стеснениях, нас рассматривают, как нечто целое. Все более и более нас лишают независимости, необходимой взрослому человеку, и некоторых из нас, как детей, заставляют заниматься для репетиций. Постоянно затрудняется прием в высшие учебные заведения, так что образование скоро станет привилегиею богатства.
Все эти и им подобные стеснения должны считаться единственным источником волнений, вроде происходящих теперь в Харькове. Мы знаем, что ожидает харьковских студентов: пример киевских волнений слишком еще свеж в нашей памяти, — а между тем нельзя наказывать людей, когда нужно винить условия, в которые они поставлены.
На основании всего вышеизложенного, мы, учащаяся молодежь, осмеливаемся просить В. В. ходатайствовать об избавлении наших харьковских товарищей от административных преследований и обратить внимание на настоящее положение учащейся молодежи» (Революционная журналистика семидесятых годов. Русская историческая библиотека. № 7. Ростов на Дону. [1906]. С. 135-136).
4 	Из землевольческой прокламации «К обществу»:
«Судите сами, что произошло.
Третьего дня студенты отправились подать прошение наследнику и просить его ходатайства насчет изменения устава. Прошение было принято, обещан ответ через три дня, а вчера вечером Зуров с казаками и жандармами налетел на М[едико]-х[ирургическую] академию и разогнал нагайками и прикладами собрание студентов.
Кровь кипит при мысли об этом побоище!
Зуров, явившись на сходку и крикнув „расходись", велел казакам „начинать".
И начали!
Не успели студенты опомниться, как их стали бить насмерть казацкими нагайками. Студентам физически не дали возможности разойтись: их окружили со всех сторон и начали колотить. Число побитых и изувеченных определить невозможно, так как всех 130 человек солдаты уволокли за собой. Пытавшихся спастись и уйти храброе воинство хватало за ворот, таскало за волосы и било чем ни попало.
Били проходящих на улице, хватали кого ни попало; нескольким проходящим мимо Академии женщинам досталось по нагайке от казаков.
Все это делалось по приказанию Зурова, который накануне принял прошение от студентов для подачи наследнику.
Скажите, наконец, господа, где мы живем? В городе ли, где существуют мирные жители, или в разбойничьем притоне?
642


Примечания
Скажите, что такое студенты, русская молодежь? Неприятель, внешний враг или болгарин среди турецкого населения, что их за попытку подать прошение царскому сыну хлещут нагайками, как вьючную скотину?
Почему же правительство открыто не приравняет студентов к лишенным всех прав каторжным: тогда по крайней мере всякий бы знал, идя учиться, что он поступает в ряды отверженной касты общества, и тогда рассудил бы, стоит ли ему подвергать себя риску изувечения ради нашей казенной науки?»
(Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. С. 74).
К № 12
1 	Степан Григорьевич Ширяев (1856-1881). Учился в Харьковском ветеринарном институте. В 1873 г. вел революционную пропаганду в Саратове. В 1876-1878 гг. жил в Лондоне и Париже, изучал электротехнику у П. Н. Яблочкова. В 1878 г. в Париже примкнул к русско-польскому кружку «социалистов-пропагандистов» (П. Л. Лавров, Ю. Узембло и др.). В 1878 г., как эмиссар этого кружка, выехал в Россию. Сблизился с зем- левольцами. В 1879 г. член образовавшегося внутри «Земли и Воли» тайного объединения сторонников перехода от анархизма к политической борьбе (Группа «Свобода или смерть»), затем член Исполнительного комитета «Народной воли», создатель ее первой динамитной мастерской (кличка «Техник»). 19 ноября 1879 г. участвовал в покушении на Александра II (взрыв железнодорожного полотна под Москвой). Арестован 3 декабря 1879 г. 30 октября 1880 г. приговорен Петербургским военноокружным судом к смертной казни, замененной вечной каторгой. Умер в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. О П. Л. Лаврове см. примеч. № 1 к док. № 62.
2 	Пуля Л. Ф. Мирского, покушавшегося 13 марта 1879 г. на шефа жандармов А. Р. Дрентельна, разбила лишь стекло экипажа и застряла в деревянном кузове кареты, оставив невредимым Дрентельна. Шеф жандармов Н. В. Мезенцов (4 августа 1878 г.), харьковский губернатор Д. Н. Кропоткин (9 февраля 1879 г.) во время покушений получили смертельные раны.
3 	Имеется в виду прокламация «Покушение на жизнь Дрентельна», составленная Н. А. Морозовым и выпущенная Петербургской вольной типографией 13 марта 1879 г. (Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. 2. М., 1965. С. 81-82).
4 	Речь идет о массовых арестах в Петербурге в феврале 1879 г.; ни Н. К. Михайловский, ни М. Е. Салтыков-Щедрин не были обысканы и арестованы, хотя слухи об этом имели место; так, Салтыков-Щедрин в письме от 27 марта 1879 г. к А. Н. Энгельгардту сообщал: «В городе более недели упорно держится слух, что я арестован. Хотя ничего подобного не было, но уже тот факт, что все этому верят, показывает достаточно, 643


Примечания
в каких привычках воспитано наше общество» (Салтыков-Щедрин М. Е, Соб. соч. Т. 19. Кн. I. Письма. 1876-1884. М., 1976. С. 101-102).
Близкий к землевольцам публицист В. В. Лесевич был арестован после 13 марта 1879 г., заключен в Литовский замок, по распоряжению временного петербургского генерал-губернатора 6 мая 1879 г. в административном порядке выслан в Восточную Сибирь под надзор полиции.
5 	В сообщении по поводу покушения на А. Р. Дрентельна в газете «Голос» № 73 (от 14 /26/ марта 1879 г.) есть такие слова: «Мы слишком много и слишком часто молчим, а наш враг, неведомый, но дерзкий, пользуется нашим молчанием и приобретает в нем новую для себя силу...». «Пора начать говорить, не изредка, не по вызову врага, а постоянно, изо дня в день о том, что подготовляет эти роковые события».
6 	Имеются в виду следующие слова в № 66 «Московских ведомостей» (от 16 марта 1879 г.) в заметке по поводу покушения на Дрентельна 13 марта 1879 г.: «Но зло прекратилось бы вернее, во всяком случае наша нравственная атмосфера стала бы здоровее и чище, если бы ректоры нашей печати стали бы повоздержаннее на слово, которое превратилось у них в орудие лжи и растления».
7 	У издателя Э. А. Хана был обыск в Петербурге в ночь на 25 февраля 1879 г.; у проживавшего на его квартире по Коломенской ул. известного прогрессивного издателя Ф. Ф. Павленкова были найдены нелегальные издания, заметки, рукописи, ящик с типографским шрифтом. Обыск был также произведен в типографии газеты «Петербургские ведомости» Хана, помещавшейся на углу Стремянной улицы. Оба были арестованы (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп. 1879. Д. 138. Ч. I. Л. 39-39 об.).
8 	Имеется в виду обыск и арест на Гутуевском острове в ночь на 25 февраля 1879 г. служащего по таможенному ведомству В. Е. Ненсберга, у которого было найдено большое количество землевольческой литературы и разобранный типографский станок — законсервированная Вольная русская типография «Земли и Воли» (Покровская 3. А. Судьба первой типографии «Земли и Воли» //Советские архивы. 1968. № 3. С. 117-120).
9 	Очевидно, имеется в виду арест сходки (39 человек) в ночь на 25 февраля 1879 г. на квартире студента Петербургского университета К. Пря- дилыцикова по Малому проспекту (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп. 1879 г. Д. 138. Ч. I. Л. 24-25 об.).
10 	Д. А. Клеменц был арестован в ночь на 25 февраля 1879 г. на квартире мирового судьи П. А. Александрова с паспортом отставного капитана С. П. Штурма.
11 	Речь идет о следующих нелегальных изданиях: газете «Земля и Воля», № 4, 20 февраля 1879 г. и составленных Н. А. Морозовым листовках, изданных Петербургской вольной типографией «Казнь Кропоткина» (датирована 11 февраля 1879 г., опубликована в сборнике документов: Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. II. М.; Л., 1965. С. 77-78) и «Казнь агента тайной полиции Рейнштейна в Москве 26 февраля 1879» (датирована 1 марта 1879 г.), а также «Листке „Земли и Воли“» №1,12 марта 1879 г. и Прибавлении к № 4 «Земли и Воли» 8 марта 1879 г.
644


Примечания
К № 13
1 	Вениамин Ильич Иохельсон (1855-1937 гг.) — революционер и ученый-этнограф. С начала 1870-х гг. — участник виленских ученических кружков. Летом 1875 г., скрываясь от преследований полиции, выехал за границу. Возвращаясь весной 1876 г. в Россию, доставил в Киев нелегальную литературу. Поселился в Кременчуге, где организовал революционный кружок среди учащихся. В конце 1877 г. в Москве примкнул к кружку, состоящему из студентов университета и поддерживающему отношения с «Землей и Волей». Не входя в организацию «Земля и Воля», оказывал ее членам различные услуги. Примкнул к «Народной воле» сразу же после ее возникновения. С конца 1879 г. был агентом Исполнительного комитета, работал в Петербурге в динамитной мастерской, заведовал паспортным бюро «Народной воли».
В 1880 г. эмигрировал. В 1884-1885 гг. заведовал типографией «Вестника Народной воли». 18 сентября 1885 г. был задержан при попытке нелегального въезда в Россию, привлечен к дознанию и по высочайшему повелению от 2 сентября 1887 г. выслан в Восточную Сибирь на 10 лет под гласный надзор.
В 1897 г. жил в Иркутске, в том же году выехал за границу. Принял участие в ряде этнографических экспедиций, изучавших быт коренных жителей Северо-Восточной Азии и Северной Америки (1894-1897, 1900- 1902, 1908-1910 гг.). С 1912 г. работал в Музее этнографии Академии наук в Петербурге. После Октябрьской революции продолжал научную работу в Петрограде. С 1922 г. находился в США, обрабатывая собранные им материалы в Нью-Йоркском музее естественных наук. Умер в Нью- Йорке в 1937 г.
Приводимые здесь воспоминания, по-видимому, являются обещанным, но неопубликованным продолжением статьи в журнале «Былое» (см.: Иохельсон В. Далекое прошлое. Из воспоминаний старого народовольца// Былое. 1918. № 13). По своему содержанию публикуемые воспоминания предшествуют работе — Иохельсон В. Первые дни «Народной воли». Пг., 1922.
2 	«Политики» — часть землевольцев, которые в отличие от своих товарищей анархистов-«деревенщиков» к 1879 г. стали осознавать необходимость предварительной борьбы за политические свободы внутри существующего строя, а при благоприятном стечении обстоятельств идти на свержение монархии с тем, чтобы, овладев политической властью, использовать ее для достижения социалистических целей. Разногласия между «политиками» и «деревенщиками» внутри «Земли и Воли» привели в августе 1879 г. к расколу этой организации на «Народную волю» и «Черный передел».
311 	февраля 1879 г., во время ареста в Киеве собравшихся в доме на Жилянской улице революционеров, принадлежавших к различным кружкам «южных бунтарей», было оказано вооруженное сопротивление. Следствием установлено, что из числа 16 задержанных в жандармов 645


Примечания
стреляли Л. К. Брандтнер, братья Иван Николаевич и Игнат Николаевич Ивичевичи и 3. А. Свириденко. Отстреливался и сумевший скрыться Л. А. Дическуло (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп. 1879 г. Д. 115. Ч. I. Л. 46-47; Дебогорий-Мокриевич В. К. От бунтарства к терроризму. М.; Л., 1930. С. 62-64, 68, 83, 84).
4 	Дело В. А. Осинского, С. А. Лешерн фон Герцфельд и И. Ф. Волошенко слушалось в Киевском военно-окружном суде с 7 по 13 мая 1879 г. В. А. Осинский был приговорен к смертной казни, остальные двое к многолетней каторге (Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 378).
5 	Дело «киевских бунтарей» (жилянцев) слушалось в Киевском военно-окружном суде с 30 апреля по 4 мая 1879 г. По этому делу судились Л. К. Брандтнер, В. А. Свириденко, В. К. Дебогорий-Мокриевич, М. П. Ковальская, Н. А. Армфельдт и др. Из 14 подсудимых 9 были приговорены к большим срокам каторги, двое к смертной казни (Троицкий Н, А, Царские суды против революционной России. С. 376-377).
6 	Харьковский генерал-губернатор, князь Д. Н. Кропоткин был смертельно ранен Г. Д. Гольденбергом 9 февраля 1879 г.
7 	Письмо В. А. Осинского было опубликовано в «Листке „Земли и Воли“», 1879, № 6 (см.: Революционная журналистика семидесятых годов. Ростов н/Д, [1906.] С. 304-305). В. Осинский, прощаясь с товарищами, высказывал убеждение в том, что кроме террора, «ни за что более, по нашему, партия физически не может взяться».
8 	Шпион Н. В. Рейнштейн был убит 26 февраля 1879 г. в одной из московских гостиниц. В акции участвовали землеволец М. Р. Попов, близкий к «Земле и Воле» студент Н. В. Шмеман и точно не установленное «третье лицо», предположительно, землеволец Н. П. Мощенко или землеволец А. А. Квятковский. (Архив «Земли и Воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 146; Попов М, Р. Из моего революционного прошлого И Былое. 1907, № 7. С. 270-272). См. также примеч. 24 к док. № 3.
9 	Попытка нападения на почту в декабре 1878 г. и ограбления денежного ящика 125 пехотного Курского полка в Житомире в апреле 1878 г. закончились неудачей (Рудько М. П. Револющйш народники на Ynpaini (70-Ti роки XIX ст.) Ки!в, 1973. С. 179).
10 	Группа революционеров под руководством О. И. Россиковой и Ф. М. Юрковского 3 июля 1879 г. посредством подкопа под Херсонское казначейство захватила полтора миллиона рублей, но не сумела их надежно спрятать. Вскоре все деньги, за исключением увезенных участниками экспроприации 10 тыс. рублей, были найдены полицией (Фроленко М. Ф. Собр. соч. Т. I. М., 1932. С. 288-291, 296).
11 	Чтобы обсудить разногласия между «политиками» и «деревенщиками» , было решено созвать общеземлевольческий съезд в одном из городов «средней России». Но за несколько дней до него, 15 июня 1879 г., «политики» тайно собрались в Липецке с целью выработать свою консолидированную линию поведения на общем съезде. На общеземлевольческом съезде, прошедшем 18-20 июня в Воронеже, участники приняли 646


Примечания
компромиссные решения, но они только на два месяца задержали окончательный раскол «Земли и Воли».
К № 14
1 	Дмитрий Иванович Соловьев (1844-1916). После окончания в 1865 г. Воронежского Михайловского кадетского корпуса вскоре вышел в отставку и поступил в Технологический институт в Петербурге, но вследствие привлечения в 1873 г. к дознанию в связи с делом о кружке А. В. Долгушина курса не окончил. Неоднократно арестовывался в 1876 и 1877 гг., был в административном порядке выслан в Архангельскую губ. 11 июля 1878 г. бежал из Пинеги и до октября того же года проживал в Петербурге, затем уехал в Москву. 4 декабря 1878 г. был арестован и привлечен к дознанию за хранение и распространение нелегальной литературы и пропаганду. В апреле 1880 г. дело было разрешено в административном порядке — высылкой в Сибирь. В марте 1882 г. привлечен был к дознанию по обвинению в произнесении «дерзких слов» против царя; содержался в Минусинском тюремном замке. С 1886 г. после окончания срока надзора проживал в Казани, Тифлисе, Москве и др. городах. Сотрудничал в газетах. 7 февраля 1902 г. был арестован в Москве и привлечен к дознанию по обвинению в принадлежности к группе лиц, «замышлявших подготовку демонстрации политического характера с участием фабричных рабочих». По постановлению Особого совещания от 16 марта 1902 г. воспрещено было жить в университетских и фабричных городах в течение двух лет. Выехал в Саратов, где сотрудничал в местной прессе. Умер в Москве.
2 	С. А. Лешерн фон Герцфельд (1842-1898). В 1871 г. познакомилась с Ф. Н. Лермонтовым и вошла в 1873 г. в возглавляемый им бакунист- ский кружок в Петербурге. Участвовала в пропаганде среди крестьян приволжских губерний. В мае 1874 г. была арестована в сапожной мастерской И. Пельконена в Саратове, служившей конспиративной квартирой для участников «хождения в народ» в Саратовской губ., и содержалась в местном тюремном замке, затем в Петропавловской крепости и Доме предварительного заключения в Петербурге. Судилась по процессу «193-х». 23 января 1878 г. была приговорена к ссылке в Тобольскую губернию. Однако приговор был условным, на деле была подчинена надзору полиции на 3 года в Петербурге. В августе 1878 г. заявила о своем желании следовать в Архангельскую губернию за своим женихом Ф. Н. Лермонтовым, но отправка не состоялась из-за его смерти. Во второй половине 1878 г. С. А. Лешерн бежала в Киев и присоединилась к кружку В. А. Осинского. Арестована 24 января 1879 г., судилась Киевским военно-окружным судом. Приговорена к смертной казни, замененной по конфирмации бессрочными каторжными работами. Отбывала наказание на Каре. В 1890 г. выпущена в вольную команду. Умерла в Селенгинске Забайкальской области.
3 	Настоящее письмо было обнаружено в свертке, переброшенном через забор 2 июня 1879 г., во время вечерней прогулки арестованной 647


Примечания
Е. Б. Гранковской и изъятым наблюдавшим жандармом. По этому поводу проведено дознание, установившее, что автором письма является Д. И. Соловьев (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп. 1879 г. Д. 115. Ч. 2. Л. 73-74). Подлинник не сохранился. Неполная копия этого письма была опубликована в журнале «Каторга и ссылка» 1929, кн. VI (55). С. 95-96. В настоящем издании дается более полный текст, хранящийся в РГИА. Ознакомившись с этим письмом 18 июня 1879 г., шеф корпуса жандармов А. Р. Дрентельн написал на препроводительной записке к нему: «В конце концов жаль, что ее не повесили. Теперь она получила какой-то ореол, и все петролейщики ею восторгаются. Она еще наделает беды» (ГА РФ. Ф. 109. 3 эксп. 1879. Д. 115. Ч. 2. Л. 68).
4 	Вместе с С. А. Лешерн в московской тюрьме перед отправкой в Сибирь находились: Н. А. Армфельд, М. П. Ковалевская, А. Э. Потыли- цина, Е. Н. Сарандович.
5 	Под названием «Заживо погребенные (К русскому обществу от политических каторжников)» был опубликован в 1878 г. Петербургской вольной типографией протест от имени всех заключенных Ново-Белгородской каторжной центральной тюрьмы, написанный А. В. Долгушиным.
6 	С. А. Лешерн фон Герцфельд и В. А. Осинский проживали в Киеве на нелегальном положении на одной квартире с фальшивыми паспортами как супруги Байковы. Осинский был казнен 14 мая 1879 г.
7 	«Сапоги» — очевидно, фальшивый паспорт.
8 	Возможно, имеется в виду отчет о заседании 6-7 мая 1879 г. Киевского военно-окружного суда по делу В. А. Осинского и др. Опубликован: Процесс социалистов В. Осинского, С. Лешерн фон Герцфельд и И. Волошенко. Краткий отчет заседания Киевского военно-окружного суда [Женева]. 1879.
К № 15
1 	Прокламация найдена у арестованного в Каменец-Подольске 25 июля 1879 г. Н. Ф. Крыжановского. Следствие выяснило, что в Каменец-Подольске действовал целый кружок, была найдена типография. Судебное дело Н. Ф. Крыжановского и других рассматривалось 16-20 октября 1879 г. Киевским военно-окружным судом. Крыжановский был приговорен к 20 годам каторги; еще один член кружка получил 10 лет каторжного срока, двое — по 6 лет, остальные пятеро отделались 4-мя месяцами тюрьмы.
(ГА РФ. Ф. 102. 3 экс. 1879. Д. 462. Л. 34-35 об. Жандармская копия; Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 388).
К № 16
1 	«Народная воля» — революционная народническая организация, образовалась в августе 1879 г. после раскола «Земли и Воли» на «Народную 648


Примечания
волю» и «Черный передел». Учредители «Народной воли» были сторонниками политической борьбы с самодержавием. Народовольцы создали централизованную, хорошо законспирированную партию, самую значительную для разночинского периода освободительного движения в России. Ее возглавлял Исполнительный комитет в составе А. И. Желябова, А. Д. Михайлова, А. А. Квятковского, С. Л. Перовской, В. Н. Фигнер, Н. А. Морозова, А И. Баранникова, М. Н. Ошаниной, Л. А. Тихомирова, А. В. Якимовой и др. Ему подчинялась сеть местных и специальных (рабочих, студенческих и военных) групп. В 1879-1883 гг. народовольческие группы имелись почти в 50 городах, особенно много их было на Украине и в Поволжье. Число членов организаций составляло примерно 500 человек, но с разной степенью активности в народовольческой деятельности участвовало еще несколько тысяч.
«Программа Исполнительного комитета» была составлена в сентябре-октябре 1879 г.; она была напечатана в № 3 газеты «Народная воля», датированном 1 января 1880 г., в марте 1880 г. появилась также в виде отдельной прокламации (Подробней см.: Волк С. С. Программные документы «Народной воли» (1879-1882) // Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М.; Л., 1963. С.401-427.
2 	Пропущенная при печати часть 5-го пункта, согласно ряду мемуарных источников (С. А. Иванов, О. С. Любатович и др.) содержала пункт о «захвате власти», сходный, видимо, с теми рекомендациями о способах совершения государственного переворота, которые содержатся в «Подготовительной работе партии» (см. док. № 17). — (Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 379).
К № 17
1 	«Подготовительная работа партии» являлась секретной инструкцией, поясняющей разделы «Программы Исполнительного комитета». Предназначенная только «для вполне своих людей» инструкция «имела целью лишь установить в среде организации общую, одинаковую точку зрения на деятельность» (см.: «Календарь „Народной воли" на 1883 г.». Женева, 1883. С. 121). Первоначальный набросок инструкции был написан Л. А. Тихомировым и, вероятно, А. И. Желябовым; в начале 1880 г. он рассылался по народовольческим группам для обсуждения и поправок. Примерно в марте-апреле «по получении отзывов и замечаний», инструкция была исправлена и получила окончательную редакцию (Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 379). Впервые «Подготовительная работа партии» была опубликована в 1883 г. в «Календаре „Народной воли"» с примечаниями публикаторов. О «Календаре» см. примеч. 7 к док. № 45.
2 	В пропущенном месте, вероятно, рекомендовалось вести пропаганду среди солдат с помощью рабочих — подобно тому, как об этом говорилось в другом конспиративном документе «Народной воли» — «Программе 649


Примечания
военно-революционной организации» (Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. 2. С. 196-200, 380).
3 	О Л. Н. Гартмане см. примеч. 2 к док. № 32.
№ 18
1 	Николай Александрович Морозов (1854-1946) прожил долгую, насыщенную разнообразными, подчас трагическими событиями жизнь. В 1874 г. он вошел в московское отделение кружка «чайковцев», участвовал в «хождении в народ». В конце 1874 г. товарищи по кружку послали его за границу для участия в создании журнала «Работник», задуманного как популярное издание для народа. В Швейцарии Морозов вступил в Женевскую секцию бакунинской ветви 1-го Интернационала. По возвращении в Россию в начале марта 1875 г. Морозов был арестован и присоединен к числу обвиняемых на «процессе 193-х» по делу о революционной пропаганде в империи. Решением суда ему было вменено в наказание предварительное заключение.
После освобождения Н. А. Морозов перешел на нелегальное положение, он сближается с «Землей и Волей», участвует в саратовском деревенском поселении, а осенью 1878 г. становится одним из редакторов газеты «Вемля и Воля». Все более разочаровываясь в продуктивности революционной деятельности среди крестьян, Морозов в мае 1879 г. вошел в группу «Свобода или смерть», организованную внутри «Земли и Воли» сторонниками политического террора. С марта 1879 г. свои взгляды он развивает в редактируемом им «Листке Земли и Воли».
После раскола «Земли и Воли» Н. А. Морозов вошел в «Народную волю», стал членом ее Исполнительного комитета. Но в нем он занимал крайние позиции, рассматривая террор как единственное средство эффективной и реально возможной политической борьбы, в чем разошелся с большинством руководства организации и был вынужден в начале февраля 1880 г. уехать «в бессрочный отпуск» за границу. Связи с «Народной волей» тем не менее не были порваны, Морозов стремился вернуться в Россию, но при осуществлении своего намерения был арестован на русско-германской границе 28 января 1881 г.
По приговору Особого присутствия Сената в феврале 1882 г. Н. А. Морозов был осужден на каторжные работы без срока, но наказание отбывал не в сибирских рудниках, а вместе с большой группой народовольцев сначала в Петропавловской, а затем в Шлиссельбургской крепостях. Его, как и других узников крепости, освободила в октябре 1905 года вырванная революционными событиями амнистия.
На свободе (прерванной один раз в 1911 г. годичным заключением за изданный сборник тюремных стихов) Н. А. Морозов посвятил себя научной и общественной деятельности. В советский период, с 1918-го по 1946 гг. он возглавлял Ленинградский естественно-научный институт имени П. Ф. Лесгафта; в 1932 г. его избирают членом Академии наук СССР.
650


Примечания
Воспоминания Н. А. Морозова публикуются по правленной автором машинописи, хранящейся в его личном фонде в Архиве Российской Академии наук.
В Архиве Санкт-Петербургского института истории РАН в личном фонде профессора С. Н. Валка имеется черновая рукопись воспоминаний Н. А. Морозова, отличающаяся от публикуемого текста некоторыми разночтениями.
На первой странице московского варианта почерком Морозова обозначено: «Написано в 1934 году». Но на первых же страницах обоих вариантов Н. А. Морозов начинает свое повествование с того, что «позавчера» С. Н. Валк принес ему копии его переписки с народовольцами в 1880 г., найденные в архиве, и он, Морозов, посвятил им «вчерашний вечер» с тем, чтобы в ближайшие два дня зафиксировать на бумаге нахлынувший на него «целый рой воспоминаний». Судя по новогодней открытке Морозова Валку, датированной 31 декабря 1932 г., в которой Морозов благодарит за предоставленные ему письма, «вчерашний вечер» — это один из вечеров конца того же 1932 года (Архив СПбИИ РАН. Ф. 297. On. 1. Д. 152. Л. 52). Но работа над воспоминаниями, навеянными старинными письмами, по всей вероятности, не ограничилась двумя днями. Морозов, видимо, вернулся к ним вновь, спустя два года.
Исходя из вышеизложенного, время написания воспоминаний Н. А. Морозова датируется 1932-1934 гг.
2 	С. Н. Валк (1887-1975) — профессор Ленинградского университета, сотрудник Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР; в 1920-х — начале 1930-х гг. занимался изучением истории «Народной воли». В публикуемых воспоминаниях Н. А. Морозов довольно противоречиво отрицает наличие у него серьезных расхождений с принятой программой «Исполнительного комитета» (см. док. № 16), сводя эти расхождения к разногласиям с одним Л. А. Тихомировым. Однако С. Н. Валк аргументированно показал «идейное одиночество» Морозова и его жены Ольги Любатович в «Народной воле» (Валк С. Н. Г. Г. Романенко (Из истории «Народной воли») // Каторга и ссылка. 1928, № 11; Валк С. Н. О воспоминаниях О. С. Любатович. В кн.: Любатович О. Далекое и недавнее. М., 1930).
Перед читателем интересное явление: спор еще здравствующего исторического персонажа с историком через 50 лет после происходивших в действительности событий, различная их интерпретация (Гинев В. Н. С. Н. Валк и народовольцы // Исторический сборник. Вып. 8. Саратов, 1980. С. 183-201). «Размышления перед старинными письмами» — это, с одной стороны, полемика одного из народовольцев с исследователем народовольчества, а с другой — живая наглядная иллюстрация «споров о тактике» в народовольческой среде.
О С. Н. Валке см. также примеч. 2 к док. № 52.
3О. С. Любатович (1853-1917) в 1873 г. входила в кружок русских женщин, учившихся в Швейцарии. После возвращения из-за границы в конце 1874 г. вошла в созданную в Москве т. н. «Всероссийскую соци651


Примечания
ально-революционную организацию», участвовала в выработке ее устава, вела пропаганду среди рабочих в Москве и Туле; в сентябре 1875 г. была арестована. Будучи сослана в Сибирь, в июле 1878 г. бежала и, прибыв в Петербург, вступила в «Землю и Волю». Примкнув после раскола «Земли и Воли» к «Народной воле», занимала в ней вместе с Морозовым крайне террористические позиции и вместе с ним в начале 1880 г. выехала за границу.
После ареста Морозова Любатович в феврале 1881 г. вернулась в Россию и пыталась создать террористическую группу, автономную по отношению к «Народной воле»; одновременно и также безуспешно старалась организовать побег Морозова из заключения. В ноябре 1881 г. О. С. Любатович была арестована в Москве и в апреле 1883 г. сослана в Сибирь. Впоследствии отошла от революционной деятельности.
В № 5 и 6 журнала «Былое» за 1906 год были напечатаны воспоминания О. С. Любатович «Далекое и недавнее»; в 1930 г. они вышли отдельным изданием с предисловием С. Н. Валка.
4 	В 1911 г. Н. А. Морозов был осужден на один год за сборник стихов «Звездные песни», вышедший в 1910 г. Наказание отбывал в Двинской крепости. Первая часть написанных в Двинской крепости четырехтомных автобиографических воспоминаний была написана Н. А. Морозовым еще в Шлиссельбургской крепости и издана в 1907 г. под названием «В начале жизни: как из меня вышел революционер вместо ученого». Воспоминания «Повести моей жизни» впервые были напечатаны в московском издательстве «Задруга» в 1916-1918 гг. Впоследствии неоднократно переиздавались.
5 	Имеется в виду «процесс 193-х» над участниками «хождения в народ» 1874 года. См. примеч. 18 к док. № 3; примеч. 9, 10 к док. № 4; примеч. 2, 3 к док. № 8. Воспоминания С. С. Синегуба первоначально печатались в журнале «Былое» (1906, № 8-10); были переизданы в 1929 г. под названием «Записки чайковца». Фрагмент из них, повествующий о фиктивном браке Синегуба, напечатан в сборнике «Революционеры 1870-х годов» (Л., 1986).
6 	Вильгельм Телль — легендарный народный герой Швейцарии в период борьбы за независимость против немецких властителей в начале XIV века. Прославился тем, что убил правителя Геслера, подкараулив его в ущелье.
7 	«Воспоминания Льва Тихомирова» вместе с его дневниками были опубликованы в 1927 г. Текст, набранный курсивом внутри цитат из воспоминаний Тихомирова, принадлежит Морозову. Цитирует Морозов не точно — делает пропуски или, напротив, вставляет отдельные слова. Возможно, он не знал, что в опубликованных в 1924 г. фрагментах из архива Тихомирова (не вошедших в издание 1927 года) имелась не очень лестная для него характеристика:
«Храбрый, остроумный, симпатичный, совсем не имел большого ума, а между тем воображал, что его имеет. В жизни Комитета он не только имел мало значения, но даже был отчасти вреден, заглушая государст652


Примечания
венную идею Комитета своей французской идеей террора как наилучшей формы революции. К счастью, он не имел большого влияния». (Красный архив. 1924. Т. 6. С. 176).
8 	Здесь у В. Н. Фигнер, вероятно, оговорка. В мае 1879 г. внутри «Земли и Воли» тайно образовалась группа сторонников политического террора «Свобода или смерть», а не «Победа или смерть». Но Л. А. Тихомиров вряд ли смешивает «террористическую подгруппу» с группой «Свобода или смерть». Речь у него, скорее, идет о легализации «политиков» на Воронежском съезде землевольцев в июне 1879 г.
9 	В Женеве, в 1880 г. Н. А. Морозов издал брошюру «Террористическая борьба», в которой излагал свои взгляды на программу и тактику политической борьбы, отличные от народовольческой «Программы Исполнительного комитета».
10 	О липецком съезде землевольцев в июне 1879 г. см. примеч. 11 к док. № 13. Программные документы, принятые на съезде, не сохранились, об их содержании можно судить только по свидетельствам его участников. Н. А. Морозов субъективно трактует ход съезда и, по всей вероятности, преувеличивает свою роль на нем. По авторитетному мнению историка С. С. Волка, «современные свидетельства о содержании принятой в Липецке программы, скорее, говорят в пользу Желябова как истинного ее автора, а не Морозова». «Показания Ширяева заставляют усомниться в том, что в программе Липецкого съезда был сформулирован столь недвусмысленно и бескомпромиссно террористический принцип борьбы, который вспоминает Н. А. Морозов: „Мы будем бороться по способу Вильгельма Телля“». Никто из указанных нами свидетелей не припоминает, в частности, этой крылатой фразы, не настаивает на признании террора единственным или универсальным средством борьбы» (Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 86-90).
11 	Речь идет, очевидно, о составлении и издании истории народнического движения 1873-1875 гг. Морозов писал Исполнительному комитету «Народной воли» в июле 1880 г., что, по его мнению, история эта будет «как нельзя лучше доказывать справедливость и необходимость того пути, на который стала партия в 78 году, с выстрела Засулич» (Цит. по книге: Твардовская В. А. Н. А. Морозов в русском революционном движении. М., 1983. С. 125).
12 	См. примеч. 15 к док. № 3.
13 	В 1918 — начале 1930-х гг. Н. А. Морозов работал над многоплановым исследованием — «История человеческой культуры в естественнонаучном освещении». Часть этого труда — семь томов под общим названием «Христос» (с различными подзаголовками) вышли в 1924-1932 гг.; три тома остались неопубликованными (Николай Александрович Морозов (1854-1946). Материалы к библиографии ученых СССР. Серия химических наук. Вып. 64. М., 1982. С. 13-14).
14 	В дни Парижской коммуны Лавров находился в Париже и был очевидцем происходивших событий. В письме В. Н. Фигнер речь идет о брошюре П. Л. Лаврова «Парижская коммуна 18 марта 1871 года», изданной 653


Примечания
в Женеве в 1880 г. (229 страниц). Из-за нехватки в России печатных экземпляров, брошюра, по-видимому, переписывалась, по крайней мере частично, вручную. Известен гектографированный с рукописи отрывок на четырех страницах из заключительной главы брошюры с примечательным заголовком: «Поучительные выводы для русских из истории коммуны 1871 года Лаврова» (Лавров П. Л, Библиография трудов. М., 1987. С. 36-37).
15 	См. примеч. 7 к док. № 3.
16 	Е. Н. Ковальская и Н. П. Щедрин — члены «Южно-русского рабочего союза». По приговору Киевского военно-окружного суда (26-29 мая 1881 г.) были приговорены к вечной каторге.
17 	Речь идет о процессе 16-ти народовольцев в Петербургском военноокружном суде (25-30 октября 1880 г.). Г. Д. Гольденберг 9 февраля 1879 г. убил харьковского генерал-губернатора кн. Д. Н. Кропоткина, с места покушения скрылся и был арестован только в ноябре 1879 г., на дознании держался стойко и никого не выдавал. Но затем, поддавшись на «задушевные» беседы подсаженного в его камеру провокатора, проникся подсказанной им «химерической идеей»: «открыть правительству истинные цели и кадры революционной партии, после чего, мол, правительство, увидев, сколь благородны и цели партии, и ее люди, перестанет преследовать такую партию». В марте-апреле 1880 г. он написал откровенные показания с характеристикой 143 революционеров. После разговора с заключенным народовольцем А. И. Зунделевичем понял свою страшную ошибку и, не выдержав мук совести, 15 июля 1880 г. повесился в своей камере на полотенце (Троицкий Н. А. Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. С. 218-219).
18 	Деревенщики — чернопередельцы.
19 	При разделении «Земли и Воли» в августе 1879 г. на две самостоятельные организации стороны договорились, что никто не будет оставлять себе старое, уже хорошо известное в обществе название «Земля и Воля». После 15 августа 1879 г. было объявлено о возникновении «Народной воли» и «Черного передела». Поэтому, когда во втором номере газеты «Черный передел» (август-сентябрь 1880 г.) был напечатан документ под названием «Программа северно-русского общества „Земля и Воля“» (см.: Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. II. М.; Л. 1965. С. 148-150, 376-377), народовольцы расценили это как нарушение достигнутых ранее договоренностей.
20 	«Общее дело» — эмигрантский журнал общедемократического направления. Выходил в Женеве с 1877 по 1890 гг. Среди ведущих сотрудников журнала были как сторонники реформаторского пути преобразований в России (Н. А. Белоголовый, известный врач и общественный деятель, с 1883 г. редактор-издатель журнала), так и лица, сочувствовавшие «Народной воле» (литературный критик и публицист В. А. Зайцев). Среди сотрудников журнала в 1880 г. числился и Н. А. Морозов (Сводный каталог русской нелегальной и запрещенной печати XIX века. Ч. VI.
654


Примечания
[М.], 1971. С. 843-845. Ротапринтное издание Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина).
21 	«Кабатчики» — имеется в виду группа эмигрантов во главе с П. Н. Ткачевым, издававшая газету «Набат» («набатчики»), в которой проводились идеи террора и заговора, созвучные ряду программных положений «Народной воли». Н. А. Морозов во время пребывания за границей по соглашению с членом ИК «Народной воли» А. Д. Михайловым вел переговоры с П. Н. Ткачевым и Г. М. Турским о совместных действиях, но они не привели к каким-либо практическим результатам. (Волк С. С. Народная воля. М.; Л. 1966. С. 238-240).
22 	См. примеч. 2 к док. № 32.
К № 19
1 	О Н. А. Морозове см. примеч. 1 к док. № 18; о П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. 62.
2 	Составителями первого тома сборника документов «Революционное народничество семидесятых годов XIX в.» была опубликована найденная в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) неоконченная рукопись, повествующая об истории кружка «чайковцев» (М., 1964. С. 202-240, 416). По всей вероятности, рукопись является частью задуманной Н. А. Морозовым истории народнического движения в России в начале 1870-х гг. Но был ли Морозов автором данного текста или соавтором, или только редактором-компилятором — однозначного мнения среди историков пока не существует (см.: Ляшенко К. Г. Об авторстве и истории создания рукописи «Очерк по истории кружка „чайковцев"» // История СССР. 1965, № 4. С. 145-150; Троицкий Н.А. Версия требует уточнений // История СССР. 1968, № 5. С. 132-135; Твардовская В. А. Н. А. Морозов в русском освободительном движении. М., 1983. С. 122-126; Чихачева Е. В. К вопросу об авторах «Очерка истории кружка „чайковцев"» // Археографический ежегодник за 1992 год. М., 1994. С. 156-161. См. также примеч. 11 к док. № 18.
3 	См. примеч. 7 к док. № 3.
4 	О. С. Любатович. См. примеч. 3 к док. № 18.
5 	Из материалов перечисленных лиц сохранились лишь воспоминания М. В. Ланганса, использованные частично П. Л. Лавровым в книге «Народники-пропагандисты 1873-1878 гг. Материалы для истории русского социально-революционного движения». Женева, 1895-1896 (В шести выпусках). Переиздавалась в России в Петербурге в 1907 г. и Ленинграде в 1925 г.
6 	Мысль о создании «Русской социально-революционной библиотеки» возникла ранней весной 1880 г. или в 1879 г. в среде эмигрантов. Одним из основателей ее явился П. Л. Лавров. В дальнейшем к этому предприятию удалось привлечь участников революционного подполья в России. Задача РСРБ состояла в издании серии книг, посвященных истории и теории социализма. Лаврову было поручено составить устав «Библиотеки».
655


Примечания
Через это предприятие Лавров надеялся осуществить идею сотрудничества и связей представителей всех оттенков русской социально-революционной партии, способствовать революционной пропаганде и распространению социалистических идей в России.
В «Листке Народной воли» № 2 было помещено 20 августа 1880 г. следующее объявление: «В последнее время в Женеве приступлено к изданию „Русской социально-революционной библиотеки" при сотрудничестве Л. Гартмана, М. Драгоманова, П. Лаврова, Н. Морозова, И. Павловского и др. Появилась уже первая книжка издания „18 марта 1871 года" соч. П. Лаврова».
В составе РСРБ вышли, кроме указанной книги П. Л. Лаврова, следующие издания: Шеффле А. Сущность социализма (С предисл. и примеч. П. Лаврова). Женева, 1881; Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. Женева, 1882; Маркс К. Наемный труд и капитал. Женева, 1883; Лассаль Ф. Программа работников. Женева, 1883 (Итен- берг Б. С. П. Л. Лавров в русском революционном движении. М., 1988. С. 201-202, 208).
7 	Возможно, имеется в виду сформированное П. Б. Аксельродом «Всероссийское общество „Земля и Воля"» — новая группа чернопередель- цев, возникшая после январских арестов 1880 г. и отъезда за границу Г. В. Плеханова, В. И. Засулич, Л. Г. Дейча, Я. В. Стефановича.
8 	Вместо издания террористического органа Н. А. Морозов написал и издал в Женеве в типографии «Набат» брошюру «Террористическая борьба». Финансировал издание Г. М. Турский, занимавший в группе «Набата» крайние террористические позиции.
9 	Сергей — С. М. Кравчинский.
10 	«Община» — журнал, см. примеч. 10 к документу № 6.
11 	Имеется в виду брошюра А. Шеффле «Сущность социализма». Женева, 1881 (С предисл. и примеч. П. Л. Лаврова).
12 	Имеется в виду статья П. Л. Лаврова «Мысли о рабочем социализме» (ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 2. Д. 203. Л. 71-72 об. Автограф).
К № 20
1 	Настоящее письмо является ответом на письмо Н. А. Морозова от 27-28 мая 1880 г. (док. № 19; первое письмо Морозова Лаврову не обнаружено. О Морозове см. примеч. 1 к док. № 18; о Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62.
2 	Религиозное учение о богочеловечестве было основано А. К. Маликовым в 1874 г., явившемся предшественником Л. Н. Толстого. Последователем Маликова стал Н. В. Чайковский — см.: Фаресов А. И. Семидесятники. Очерки умственных и политических движений в России. СПб., 1905. С. 260-331.
3 	См. примеч. 6 к док. № 19.
4 	Шеффле А. Квинтэссенция социализма. 1875. В переводе П. Л. Лаврова — Сущность социализма. Женева, 1881.
656


Примечания
5 	«Община» — см. примеч. 10 к док. № 6; «Начало» — см. примеч. 12 к док. № 10; «Черный передел» — журнал, орган революционной народнической организации «Черный передел». В 1880-1881 гг. вышло 5 номеров. Переиздан в советское время — Черный передел. Орган социалистов-федералистов. 1880-1881. М.; Пг., 1923; «Revolte» (Восстание) — анархистский орган, основанный П. А. Кропоткиным в Женеве в 1879 г.
6 	Ольга — О. С. Любатович. См. примеч. 3 к док. № 18.
К № 21
1 	Алексей Николаевич Бах (1857-1946) — будучи студентом Киевского университета, весной 1878 г. за участие в студенческих беспорядках был исключен из университета и выслан в Белозерск Новгородской губ. В январе 1882 г. возвратился в Киев и был вновь принят в университет, входил в киевскую центральную народовольческую группу, вел пропаганду среди рабочих, участвовал в составлении прокламаций, вел деятельные сношения с революционными кружками народных учителей и земских фельдшеров в Гадячинске и Переяславском уезде, на его квартире происходили совещания их с киевскими революционными деятелями. В начале 1883 г. арестован в Киеве, привлечен к дознанию по делу гадячинского революционного кружка. Освобожден из-под стражи в середине марта 1883 г., перешел на нелегальное положение.
На основании своих лекции для рабочих по политической экономии составил популярную брошюру «Царь-голод», изданную в 1883 г. в народовольческой типографии и затем несколько раз переиздававшуюся.
В феврале 1884 г. А. Н. Бах участвовал в совещании старых народовольцев с приверженцами «Молодой партии Народной воли» с целью преодоления разногласий между двумя тактическими направлениями в народничестве; принимал участие в совместном выпуске десятого номера «Народной воли» (вышел в сентябре 1884 г.).
В августе 1885 г. выехал за границу, вернулся к научной работе в области химии. В 1900-х гг. оказывал услуги партии эсеров, несколько лет был секретарем заграничного комитета партии. В июне 1917 г. вернулся в Россию, вскоре отошел от политической деятельности. С 1929 г. академик АН СССР.
Письмо Баха содержит дополнительные пояснения ряда программных положений «Народной воли», которых он касается в своих воспоминаниях (Былое, 1907, № 1-3), посланных Л. Э. Шишко для ознакомления еще в рукописи.
2 	Леонид Эммануилович Шишко (1852-1910). Во время учебы в Михайловском артиллерийском училище в Петербурге организовал кружок самообразования из юнкеров, превратившийся благодаря С. М. Кравчин- скому в революционный кружок. После выхода в отставку в 1871 г. переехал в Москву, где был близок к «долгушинцам». С 1872 г. член петербургского кружка «чайковцев», вел пропаганду среди рабочих. Автор агитационной брошюры для народа «Чтой-то братцы...» (изданной в 1874 г.).
657


Примечания
Арестован в Москве 14 августа 1874 г. По «процессу 193-х» осужден на 9 лет каторги. В 1890 г. бежал из ссылки за границу, жил в Лондоне и Париже. Один из основателей Фонда Вольной русской прессы. Автор ряда работ по истории революционного движения в России. С 1902 г. — эсер, член Заграничного комитета партии и член редакции эсеровской газеты «Революционная Россия».
3 	Программой «Черного передела» являлась передовая статья в № 1 одноименного печатного органа этой организации (см.: Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. II. М.; Л., 1965. С. 137-144).
4 	Липецкий съезд — съезд части членов народнической организации «Земля и Воля», состоялся в июне 1879 г. в Липецке, созван в обстановке обострения разногласий среди революционных народников по вопросу о дальнейшем направлении деятельности организации. См. примеч. 2, 11 к док. № 13.
5 	Имеется в виду «хождение в народ» — движение революционного народничества с целью подготовки крестьянской революции в России. Многие сотни народников двинулись весной 1874 г. в деревню, рассчитывая поднять крестьян на социальный переворот. Движение охватило центральную Россию, Поволжье и Украину. Поднять крестьян на революцию не удалось. К концу года большинство пропагандистов были арестованы.
6 	Надежда Владимировна — Н. В. Кончевская, жена Шишко, Ольга Ростиславовна — О. Р. Мечникова — жена географа Л. И. Мечникова.
7 	Брошюра А. Н. Баха «Царь-Голод» была переведена на польский язык и вышла отдельным изданием в 1907 г. в Кракове.
8 	М. Р. — М. Р. Гоц, народоволец, позднее один из основателей партии социалистов-революционеров.
К № 22
1 	Лев Александрович Тихомиров (1850-1923) — принимал участие в революционном движении с начала 70-х годов, член московской группы кружка «чайковцев», в конце 1877 — начале 1878 г. был судим по «процессу 193-х» (вменено в наказание предварительное заключение). С лета 1878 г. вошел в народническую организацию «Земля и Воля». С августа 1879 г. член Исполнительного комитета «Народной воли», один из редакторов ее центрального печатного органа, написал проекты ряда программных народовольческих документов и прокламаций. В 1882 г. эмигрировал. Входил в заграничный центр «Народной воли», был одним из редакторов «Вестника Народной воли».
В 1888 г. порвал с революционным движением, опубликовал брошюру «Почему я перестал быть революционером». Получив после этого возможность вернуться в Россию, стал сотрудником, а затем, в 1909-1913 гг. редактором промонархических «Московских ведомостей». После Февральской революции 1917 г. отошел от политической деятельности, вел уединенный образ жизни в Сергиевом Посаде под Москвой.
658


Примечания
Очерк Л. А. Тихомирова «Смерть Александра II» представляет собой повествование, основанное на рассказах многочисленных участников описываемого события и отчасти на собственных воспоминаниях автора.
Очерк, видимо, был написан где-то после 1913 г., т. к. автору была известна вышедшая в 1913 г. работа Б. Б. Глинского «Революционный период русской истории. 1861-1881 гг.». Т. 2. СПб., 1913. О Тихомирове см. также примеч. 1 к док. № 61.
2 	М. Ф. Грачевский — член ИК «Народной воли»; по процессу «17-ти» (28 марта — 5 апреля 1883 г.) приговорен к вечной каторге. Покончил жизнь самоубийством в Шлиссельбурге 20 октября 1887 г.
3 	Ю. Н. Богданович и А. В. Якимова под видом супругов Кобозевых открыли в полуподвальном помещении на Малой Садовой улице лавку по продаже сыров, из помещения которой велся подкоп и была к 1 марта 1881 г. заложена мина на пути предполагаемого следования Александра II.
4 	По-видимому, имеется в виду Н. Ф. Анненский — публицист, сотрудник легальных журналов народнического направления «Дело», «Отечественные записки», «Русское богатство».
5 	В 1906 г. к публикации в майском номере журнала «Былое» воспоминаний А. В. Тыркова — члена группы наблюдателей за выездами Александра II — была приложена заметка бывшего члена ИК «Народной воли» А. П. Прибылевой-Корба, объяснявшая, что личность Рысакова внушала сомнение, но он выдержал предварительные испытания, а события торопили, и на место третьего метальщика не нашлось другого «вполне надежного человека».
6 	Глинский Б. Б. Революционный период русской истории. 1861- 1881 гг. Т. 2. СПб., 1913. С. 482-498.
7 	Покушения: 1) Д. И. Каракозова — 4 апреля 1866 г., 2) А. Березовского в Париже — 6 июля 1867 г., 3) А. К.< Соловьева — 2 апреля 1879 г., 4) покушение вблизи ст. Александровск Екатеринославской ж. д. (бомба, подложенная под полотно железной дороги, не взорвалась) — 18 ноября 1879 г.; 5) взрыв царского поезда на 3-ей версте от пассажирской ст. Москва, Московско-Курской ж. д. — 19 ноября 1879 г.; 6) взрыв динамита в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г.; готовились также и другие покушения на царя.
К № 23
1 	Начиная с осени 1879 г. «Народной волей» было предпринято три покушения на Александра II и четыре раза делались приготовления к покушению. Убийство Александра II произошло днем 1 марта 1881 г. на набережной Екатерининского канала (ныне канал имени Грибоедова) во время его возвращения из Михайловского манежа (сейчас Зимний стадион), где он присутствовал на разводе войск. Первая бомба, брошенная Н. Рысаковым, только повредила царскую карету. Александр II погиб в результате взрыва второй бомбы, брошенной И. Гриневицким; погиб и сам Гриневицкий.
659


Примечания
Извещение «От Исполнительного комитета» входило в серию из нескольких прокламаций, выпущенных «Народной волей» в связи с убийством царя.
2 	Член Исполнительного комитета «Народной воли» А. А. Квятковский был приговорен Петербургским военно-окружным судом к смертной казни через повешение (Процесс 16-ти народовольцев 25-30 октября 1880 г.). Приговор был приведен в исполнение 4 ноября 1880 г. в Петропавловской крепости. В заявлении «От Исполнительного комитета» по поводу казни говорилось, что Квятковский был «без всяких юридических улик, вопиюще обвинен в гибели караула 5-го февраля» (Литература партии Народной воли. Paris, 1905. С. 286). Имелась в виду гибель солдат во время взрыва под царской столовой в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., устроенном С. Халтуриным.
К № 24
1 	Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев было образовано в марте 1921 г. Занималось учетом и регистрацией участников российского революционного движения, живших на территории СССР в 1920-1930-х гг., оказывало им материальную помощь, организовывало лекции и доклады по истории революционного движения, занималось собиранием и изучением исторических материалов, документов и воспоминаний. Общество издавало журнал «Каторга и ссылка». К 1931 г. оно насчитывало 2759 членов, имело более 50-ти филиалов в разных городах. Кружок бывших народовольцев являлся одним из научных подразделений Общества. В 1935 г. Общество было распущено.
В Ленинградском отделении Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев народовольческая секция была одной из самых активных. Она регулярно собиралась, обсуждала и готовила к печати воспоминания своих членов. На заседания секции нередко приглашались профессиональные историки революционного движения. Между ними и еще здравствующими в 1920-1930-х гг. участниками исторических событий 70-80-х гг. XIX в. порой возникали дискуссии, проявлялась как схожесть, так и разность оценок прошлого, уточнялась и пополнялась фактическая сторона различных эпизодов в деятельности народнических кружков и организаций.
Хотя среди участвовавших в заседании 1 марта 1928 г. не было ни одного активного участника подготовки покушения на Александра II, ценность их воспоминаний в том, что в совокупности они разносторонне и непосредственно показывают отношение к этому событию различных слоев русского общества, добавляют свои штрихи к уже известной картине.
2 	Андрей Львович Брейтфус (1866 — после 1933) — прусский подданный, родился в Петербурге в семье портного, обрусевшего немца. Учился в Петербургской консерватории, откуда был исключен за участие 17 ноября 1886 г. в демонстрации, посвященной годовщине смерти Добролюбова.
660


Примечания
С 1883 г. придерживался народовольческих взглядов. Но летом 1885 г. вошел в марксистский кружок П. Л. Точисского. В 1886 г. участвовал в организации «Товарищества санкт-петербургских мастеровых» и в выработке его устава. В феврале 1888 г. был обыскан, а в марте выслан за границу. Жил в Париже. В том же году получил разрешение вернуться в Россию. Поселился в Туле. Арестован и перевезен в Петербург в октябре 1888 г., привлечен к дознанию по делу кружка Точисского. Освобожден под залог в 300 руб. Вошел*в сношение с народовольческим кружком Хованова, ведшим пропаганду на фабрике Лаферма. По высочайшему повелению от 21 марта 1890 г. подвергнут четырехмесячному одиночному заключению с последующей (как иностранного подданного) безвозвратной высылкой за границу. Вернулся в Россию в 1912 г., жил в Петербурге, примыкал к партии социалистов-революционеров, вел пропаганду среди рабочих.
3 	В обвинительном акте по «Делу об убийстве императора Александра II, совершенном 1-го марта 1881 г.», зачитанном на заседании Особого присутствия правительствующего Сената 26 марта 1881 г., отмечается: «...из свиты государя императора при взрывах было более или менее опасно ранено 9 человек, из которых один уже скончался, а из числа членов полиции и посторонних лиц, находившихся на месте преступления, ранено 11 человек, из которых двое (в том числе и 14-летний крестьянский мальчик Николай Максимов) умерли через несколько часов» (Кова- ленский М. Русская революция в судебных процессах и мемуарах. Кн. 3. М., 1924. С. 67).
4 	И. Н. Чеботарев учился в Симбирской гимназии, поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, в 1885 г. был знаком с А. И. Ульяновым. В 1886 г. находился под негласным наблюдением, установившим его связи с нелегальными кружками. Арестован 2 марта 1887 г. в связи с покушением на Александра III, освобожден с подпиской о невыезде, затем выслан из Петербурга.
5 	М. В. Булгаков (1857-?). Учился в Курской гимназии, был учителем в начальном училище. В 1875 г. в Харькове посещал столярную мастерскую, организованную Г. Платоновым для ведения пропаганды. В 1876 г. жил в Москве, примкнул к организованному М. Натансоном и Н. Хазовым «Обществу друзей» — предтече «Земли и Воли», вел пропаганду среди рабочих. Арестован 15 декабря 1877 г. в Петербурге. По высочайшему повелению от 29 ноября 1878 г. выслан под гласный надзор полиции в Архангельскую губ., водворен в г. Мезени. В июле 1882 г. по собственному желанию переведен в Томскую губ. В 1885 г. арестован в Томске за сношения с Г. А. Лопатиным. В октябре 1885 г. возвращен на родину в Курск, где был отдан на два года под гласный надзор полиции. Под негласным надзором оставался до 1895 г.
6 	П. М. Кочетов (1881-?) — возможно, это крестьянин д. Крапивенки Товарковской волости Богородского уезда Тульской губ., в соответствии с «Положением об охране» высланный в 1907 г. в Вологодскую губернию 661


Примечания
под гласный надзор полиции (ГА РФ. Ф. 102. 7 д-во, 1907 г. Д. 3422. Л. 5; Ф. 102, 7 д-во, 1908. Д. 3. Ч. II).
7 	Наум Яковлевич Быховский (1875-?). В 1890-х гг. — участник народовольческих кружков. С 1901 г. — член партии социалистов-революционеров, неоднократно арестовывался. В 1917 г. сотрудничал в центральном органе эсеров, газете «Дело народа», редактор «Известий Всероссийского совета крестьянских депутатов». На третьем съезде партии эсеров избран в ЦК. В период Гражданской войны участвовал в Сибири в борьбе против Колчака. Будучи ученым-аграрником, в советское время преподавал в различных высших учебных заведениях, много печатался.
8 	А. И. Желябов был арестован 26 февраля 1881 г. — за два дня до убийства Александра II. Узнав о том, что арестован пока что один Рысаков (и не зная еще о его откровенных показаниях), Желябов, как предположила С. Перовская, решил, что именно он как один из руководителей «Народной воли» должен на предстоящем судебном процессе объяснить российскому и европейскому обществу мотивы действий народовольцев.
«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы, если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющею несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения. Прошу дать ход моему заявлению.
Андрей Желябов, 2 марта 1881 г.
Дом предварительного заключения
Р. S. Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого исхода всеми силами души моей и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две.
Андрей Желябов.
(Былое, 1918, № 4-5. С. 279. Заявление А. И. Желябова прокурору Петербургской Судебной палаты).
9 	С. Л. Перовская была опознана полицейскими агентами и арестована на Невском проспекте 10 марта 1881 г.
К Л° 25
1 	Судя по контексту воспоминаний, это был январь 1881 г.
2 	См. примеч. 11 к док. 13.
3 	По поводу политики Лорис-Меликова «Листок Народной воли» высказался в июне 1880 г. вполне недвусмысленно: «Интересно будет увидеть, долго ли сумеет Лорис балансировать между двумя стульями? Пока же он занимается приведением^дминистратцвных сил к единству, слиянием разных сортов полиции, объединением действий губернаторов и 662


Примечания
жандармов и проч. Параллельно с этим он старается разъединить оппозицию, кокетничать с либералами, с разными земцами и т. п., красивыми фразами о будущих вольностях он старается отрезать у конституционалистов всякую связь с радикалами <...> Отрывая от нас либеральную партию, Лорис намеревается то же сделать и относительно молодежи, <...> обещает всякие льготы. <...>
Что ж, политика не глупа! Сомкнуть силы правительства, разделить и ослабить оппозицию, изолировать революцию и передушить всех врагов порознь — не дурно! И заметьте — что всех этих воробьев предполагается объегорить исключительно на мякине, не поступившись ничем и даже, собственно говоря, никого не пощадив» (Литература партии Народной воли. Paris, 1905. С. 236-237).
4 	При Лорис-Меликове получили каторжные сроки 60 человек, столько же, сколько и за предыдущий 1879 год. Поэтому, вспоминала В. Н. Фигнер, «общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного» (Фигнер В. Н, Запечатленный труд. Т. 1. М., 1933. С. 174).
5 	«Союзники» — члены черносотенного «Союза русского народа».
6 	Диссертация И. И. Иванюкова была посвящена различным экономическим теориям второй половины XIX в. Диспут на ее защите и выступление П. П. Викторова, подготовленное совместно с руководителями московских народовольцев П. А. Теллаловым и В. С. Лебедевым, получили отклик на страницах некоторых столичных газет (Волк С. С, Народная воля. М.; Л., 1966. С. 354-356).
7 	В 70-80-х гг. XIX в. т. н. «научный социализм», излагаемый с официальных европейских университетских кафедр, утверждал надклассовость демократических государств, способных мирным реформаторским путем удовлетворить социальные потребности трудящихся, сохранив при этом частную собственность предпринимателей. Тем самым «кате- дер-социализм» противопоставлял себя марксистскому революционному социализму (в упрощенной трактовке — «уличному»), провозглашавшему обязательность насильственной экспроприации частной собственности. Реалии XXI века показали большую жизнеспособность, в определенных условиях, именно реформаторского социализма.
К № 26
1 Николай Иванович Кибальчич (1853-1881). В 1871-1873 гг. учился в Институте путей сообщения, в 1878 г. в Медико-хирургической академии. В 1875 г. участвовал во второй волне «хождения в народ», в том же году был арестован, почти три года провел в предварительном заключении. Суд над ним состоялся только 1 мая 1878 г., ив виде наказания ему был вменен срок, проведенный в тюрьме до суда.
В 1879 г. Н. И. Кибальчич вошел в «Землю и Волю» и в ней примкнул к группе «Свобода или смерть», склонявшейся к отказу от анархии и 663


Примечания
признанию необходимости перехода к политической борьбе путем террора. После раскола «Земли и Воли» стал членом «Народной воли», получив высокий статус «агента 2-й степени». Поставил на службу «Народной воли» свои выдающиеся технические способности, с декабря 1879 г. возглавил динамитную лабораторию.
В ночь с 28 февраля на 1 марта 1881 г. вместе с М. Ф. Грачевским и Н. Е. Сухановым изготовил четыре метательных снаряда, два из которых были использованы во время последнего покушения на Александра II.
Был арестован 17 марта 1881 г., приговорен к смертной казни, казнен 3 апреля 1881 г.
В ожидании приговора составил «Проект воздухоплавательного прибора» с реактивным двигателем — прообраз современных ракет. Проект сохранился в судебно-следственных делах, был найден в 1917 г. ив данное время хранится в Музее политической истории в Петербурге.
Прошение об отмене смертного приговора продиктовано отнюдь не желанием сохранить себе жизнь, а искренним беспокойством за судьбу России, стремлением найти путь мирного согласия между властью и обществом. Свои мысли об этом накануне казни Н. И. Кибальчич развил во втором послании к Александру III (см. док. № 27).
К № 27
1 	Письмо Н. И. Кибальчича «Александру III от 2 апреля 1881 г. было впервые опубликовано в третьем (сентябрьском) номере журнала «Былое» за 1917 г. Оттуда оно было перепечатано в сборнике «1 Марта 1881 года. Казнь императора Александра II» (Л., 1991). Здесь письмо публикуется после сверки текста из «Былого» с подлинником и с исправлением допущенных первым публикатором некоторых неточностей.
2 	А. К. Цицианов в конце 1874 — первой половине 1875 гг. входил в так называемую «Всероссийскую социально-революционную организацию» («кружок москвичей»), которая сначала вела пропаганду на фабриках Москвы, а затем стала распространять свою деятельность и на ряд других городов, стремясь стать общероссийской. Весной и летом 1875 г. многочисленные аресты разрушили эти планы.
12 	августа 1875 г. А. К. Цицианов при задержании произвел выстрел из револьвера, за что получил 8 лет каторги, хотя никого не убил и не ранил («Процесс 50-ти» 21 февраля — 14 марта 1877 г.). В 1878 г. имело место уже 7 вооруженных сопротивлений при арестах (Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 75, 354).
К № 28
1 Согласно донесению харьковского губернатора в Департамент полиции МВД от 26 марта 1881 г., 20 экземпляров публикуемой прокламации были разбросаны по улицам Харькова в ночь на 25 марта 1881 г. (ГА РФ. Фонд Департамента полиции. 3-е делопроизводство. 1881. Д. 273. Л. 1-2).
664


Примечания
К № 29
1 	И. Н. Присецкий — член киевского народовольческого кружка, представлял «радикально-конституционное течение» в народовольчестве. Его приверженцы считали ближайшей реальной целью насильственного переворота не социализм, а установление политических свобод, допуская при этом даже сохранение на какое-то время монархии (Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 97). В 1881 г. Присецкий жил в качестве эмигранта в Сербии. Его письмо сестре М. Н. Присецкой, проходившей по делу Южно-русского рабочего союза и приговоренной Киевским военно-окружным судом в мае 1881 г. к ссылке в Западную Сибирь, было найдено при обыске у Присецкой, и проявленный текст между строк обычного бытового содержания сообщен в Департамент полиции.
2 	Народники — чернопередельцы.
3 	Здесь налицо преувеличение. Я. В. Стефанович, действительно, в 1881 г. примкнул к «Народной воле», но ситуация с Л. Г. Дейчем и Г. В. Плехановым была сложнее. Велись переговоры с заграничным Исполнительным комитетом об участии в «Вестнике Народной воли», но они окончились разрывом отношений.
К № 30
1 	Николай Евгеньевич Суханов (1852-1882) — морской офицер, лейтенант. Осенью 1880 г. под впечатлением общения с А. И. Желябовым организовал в Кронштадте из офицеров морской революционный кружок народовольческого направления, ставший в конце 1880 г. основой Центрального военного кружка «Народной воли». Кроме морских офицеров, в военную народовольческую организацию вошли пехотные и артиллерийские офицерские кружки. Н. Е. Суханов был введен в состав Исполнительного комитета «Народной воли».
Офицеры, примкнувшие к «Народной воле», свою задачу видели в организационно-пропагандистской деятельности среди военных с целью подготовки к будущему восстанию и поначалу дистанцировались от террористических актов «Народной воли». Но затем мнение Н. Е. Суханова и части его товарищей изменилось. Суханов участвовал в устройстве подкопа под Малой Садовой улицей, куда 1 марта 1881 г. была заложена мина на случай проезда царя. Из Кронштадта были доставлены запалы для метательных снарядов, использованных при взрывах на набережной Екатерининского канала (Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 315-320).
Н. Е. Суханов был арестован 28 апреля 1881 г. Суд над ним и еще девятнадцатью народовольцами, среди которых были 11 членов Исполнительного комитета («процесс 20-ти»), состоялся 9-15 февраля 1882 г. 10 человек (в том числе две женщины) были приговорены к смертной казни. Протесты европейской общественности, письмо Виктора Гюго к Александру III повлияло на окончательный приговор: смертная казнь для девятерых приговоренных была заменена вечной каторгой. Для Н. Е. Суханова, как офицера, смертный приговор был оставлен в силе, 665


Примечания
но повешение было заменено расстрелом (РГИА. Ф. 1405. Оп. 80. Д. 8621. Л. 282 об.). На суде Н. Е. Суханов сказал, что изменил воинской присяге потому, что для него «любовь к родине и народу выше остального» (Троицкий Н. А, Народная воля перед царским судом. Саратов, 1983. С. 141, 326, 327, 377, 378).
В. Н. Фигнер вспоминала: «Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову. Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре». Вместе с тем «он не был обстрелян, подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель <...> Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высоки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!» (Фигнер В. Н, Запечатленный труд. Т. 1. М., 1933. С. 180, 183).
Приговор был приведен в исполнение 19 марта 1882 г.
2 	«Кронштадтский вестник» — официальная морская газета, основанная в 1861 г. по ходатайству группы офицеров и чиновников, проживавших в Кронштадте. Выходила под редакцией лейтенанта 23-го флотского экипажа Н. А. Рыкачева (РГИА. Ф. 776. Оп. 4. Д. 92).
К № 31
1 	Петр Алексеевич Кропоткин (1842-1921) — князь, русский революционер, один из теоретиков анархизма, социолог, географ и геолог. После окончания Пажеского корпуса служил в Амурском казачьем войске, пять лет провел в путешествии по Сибири, Маньчжурии, Северному Китаю с целью географического и этнографического изучения этих районов.
После выхода в отставку учился в Петербургском университете на физико-математическом факультете. В 1872 г. вошел в кружок «чайковцев», составил программную записку «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?», вел пропаганду среди рабочих. Арестован в конце марта 1874 г. 30 июня 1876 г. бежал из Николаевского военного госпиталя, эмигрировал. Стал ведущим теоретиком анархического движения международного масштаба, входил в Женевскую секцию анархистов.
666


Примечания
Хотя Кропоткин не разделял идейной платформы народовольцев и считал, что борьба должна быть направлена главным образом на экономические, а не на политические формы, он делал все возможное, чтобы расположить европейское общественное мнение к русским революционерам.
В июне 1917 г. возвратился в Россию, живо интересовался происходящими событиями. Проживал в подмосковном городе Дмитрове, где и умер в феврале 1921 г.
2 	«Воробей» — конспиративная кличка Н. А. Морозова, Шурочка — А. А. Астафьев, один из издателей народнической газеты «Начало».
3 	Задачи и требования к революционной эмиграции народовольцев были определены в инструкции «Подготовительная работа партии», пункт «Е. Европа» (см. настоящий том, док. № 17). С подобными письмами о содействии русским революционерам за границей Тихомиров обратился к Н. А. Морозову (ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 4. Д. 630. Л. 8-8 об.) и С. М. Крав- чинскому (см. док. № 32).
4 	Имеется в виду Великая французская революция 1789-1794 гг. и Парижская коммуна 1871 г.
К № 32
1 	Сергей Михайлович Кравчинский (псевдоним С. Степняк) (1851- 1895) — революционер-народник, писатель.
После окончания Михайловского артиллерийского училища и кратковременной службы вышел в отставку и поступил в петербургский Лесной институт. С весны 1872 г. вошел в кружок «чайковцев», вел пропаганду среди юнкеров, рабочих и крестьян. После побега из-под стражи в ноябре 1873 г. перешел на нелегальное положение, весной 1875 г. выехал за границу, где участвовал в Герцеговинском восстании. Сотрудничал в газете «Работник», написал ряд пропагандистских сказок, в которых популяризировал идеи социализма, учение К. Маркса. Сам С. Кравчинский в основном стоял на позициях бакунизма. За участие в Беневент- ском вооруженном восстании на юге Италии в апреле 1877 г. он был арестован, но в январе 1878 г. освобожден по амнистии. С мая 1878 г. входил в революционную организацию «Земля и Воля», был одним из редакторов ее органа. После убийства шефа жандармов Н. В. Мезенцова скрылся в конце 1878 г. за границу, жил в Швейцарии, Италии. Отказался от сотрудничества в «Вестнике Народной воли», не разделял террористические взгляды народовольцев. См. также примеч. 5 к док. № 4 и примеч. 3 к док. № 9.
2 	Л. Н. Гартман после участия в подготовке взрыва царского поезда на Московско-Курской железной дороге 19 сентября 1879 г. переехал в Петербург, откуда бежал в начале декабря за границу. Ввиду поднятого русским правительством вопроса о выдаче его, Гартман был арестован французской полицией в Париже 23 января (3 февраля н. ст.) 1880 г. Благодаря кампании, развернутой русскими эмигрантами, в которой приняли 667


Примечания
участие виднейшие представители французской литературы и прессы, в частности В. Гюго, французское правительство отказалось выдать Гартмана и ограничилось высылкой его из пределов Франции. 23 февраля (8 марта) 1880 г. он был освобожден и в тот же день выехал в Лондон.
3 	Воробой — псевдоним Н. А. Морозова.
4 	Дворник — А. Д. Михайлов, член Исполнительного комитета «Народной воли».
К № 33
1 	В сокращенном виде эта прокламация была изложена в английской газете «Таймс» 9 апреля 1881 г.
Помимо обращения к европейскому обществу, Исполнительный комитет напечатал для распространения в России извещение об убийстве Александра II, объяснявшее мотивы совершенного террористического акта (см. документ № 23). Специально для «простого» народа была издана прокламация «Честным мирянам, православным крестьянам и всему народу русскому» (см.: Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Сборник документов и материалов. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 233-234).
К № 34
1 	Геся Мировна Гельфман (1854-1882) — в революционном движении с 1875 г., была хозяйкой конспиративных квартир, на одной из которых происходили собрания первомартовцев и хранились взрывчатые вещества. Представляла Исполнительный комитет «Народной воли» в Красном кресте «Народной воли». Арестована 3 марта 1881 г.
2 	Имеется в виду листовка в защиту Г. М. Гельфман (ГА РФ. Ф. 1129. Оп. 3. Д. 1125; типографский экземпляр на фр. яз. — опубл.: сб. «1 марта 1881 г.». М., 1933. С.126 — перевод).
Griitli — (грютли-ферейн) — просветительный союз швейцарских рабочих и ремесленников, основанный в 1838 г.
3 	Известный французский писатель В. Гюго ранее уже оказывал содействие русским эмигрантам во время кампании, организованной П. Л. Лавровым против выдачи Л. Н. Гартмана русскому правительству правительством Франции. Под влиянием рассказа П. А. Кропоткина о судьбе Г. М. Гельфман написал посвященное ей стихотворение, которое Кропоткин привел в своей брошюре о С. П. Перовской (см. сб. «1 марта 1881». М., 1933. С. 327).
4 	В газете Рошфора «L’Intransigeant» («Непримиримый») П. А. Кропоткин поместил статью в защиту Гельфман (см. сб.: «1 марта 1881». М., 1933. С. 126).
5 	Из-за беременности смертная казнь Г. М. Гельфман была отложена, но не отменена; лишь после поднятой в заграничной печати кампании казнь была заменена вечной каторгой. Через три месяца после рождения дочери она была отнята у матери и отдана в Петербургский воспитатель668


Примечания
ный дом, где, не прожив года, умерла. Г. Гельфман умерла в тюрьме 1 февраля 1882 г., через неделю после насильственного расставания с ребенком (Иохельсон В., Кантор Р. Геся Гельфман. Материалы для биографии и характеристики. Пг., 1922. С. 44-45; Троицкий Н.А. «Народная воля» перед царским судом. Саратов, 1983. С. 96-97, 324-326).
К № 35
1 	Джон Гарфильд был избран президентом Северо-Американских штатов от республиканской партии в 1880 г. Был смертельно ранен 2 июня 1881 г. Ч. Гито — сторонником оппозиционной по отношению к Гар- фильду фракции внутри республиканской партии.
К № 36
1 	Революционный Красный крест — ряд параллельных и последовательно существовавших с 70-х гг. XIX в. до 30-х гг. XX в. кружков и групп помощи политическим ссыльным и заключенным в России, включая и жертв первых сталинских репрессий. Кружки не всегда генетически были связаны между собой. Первыми были организации подобного рода, созданные народницами Л. И. Корниловой-Сердюковой, Л. В. Синегуб, В. Н. Фигнер. Организации в 70-80-х гг. носили следующие названия: «Общество освобождения», «Крест мучеников», «Красный крест Народной воли» (см.: Валк С. Н. Из народовольческих биографических документов // Красный архив, 1927, Т. 1 (20). С. 208). В 80-е гг. решающую роль играл «Красный крест Народной воли». Его организация относится к осени 1881 г., когда усилиями народовольцев Ю. Н. Богдановича, И. В. Калюжного и др. были созданы группы Красного креста в Сибири и Поволжье (Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1986. С. 261). О П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62.
2 	Согласно Уставу Заграничный отдел Общества Красного креста состоял «из Уполномоченных агентов Центрального управления, из Постоянных членов и Случайных агентов». Наибольшими правами обладали Уполномоченные агенты.
3 	Тексты Устава Общества Красного креста партии «Народной воли» и Устава Заграничного отдела Красного креста «Народной воли» опубликованы в мартовском номере журнала «Былое» за 1906 год, с. 290-297.
К № 37
1 См. примеч. 1-3 к док. № 36
К № 38
1 	Типографский текст на русском и французском языках был напечатан на одном листе двумя колонками под общим названием Liste de sou- scription (Подписной лист).
669


Примечания
К № 39
1 	О П. А. Кропоткине см. примеч. 1 к док. № 31.
2 	О П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62.
3 	Подписной лист см. док. № 38.
К № 40
1 	О П. А. Кропоткине см. примеч. 1 к док. № 31; о П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62; о Красном кресте «Народной воли» см. примеч. 1-3 к док. № 36 и примеч. 1 к док. № 41.
2 	The Nature — еженедельный иллюстрированный научный журнал, издавался в Лондоне в 1869-1937, 1945-1947 гг.
3 	Newcastle Daily Chronicle — еженедельная хроника. В январе 1882 г. в ней было опубликовано несколько заметок Кропоткина о революционном движении в России.
4 	В. И. Засулич.
5 	Возможно, имеется в виду письмо-обращение Заграничного отдела Красного креста Народной воли о сборе средств среди английской общественности 4 марта 1882 г. на англ. яз. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 2. Д. 109. Л.1-2.
6 	Fortnightly Review — еженедельный журнал по вопросам истории, философии, литературы либерального направления, издавался в Лондоне с 1865 по 1934 гг. В журнале была опубликована статья Кропоткина «The Russian Revolutionary Party» (1 мая 1882 г.).
7 	The Pall Mall Gazette — еженедельная газета консервативного направления, издавалась в Лондоне в 1865-1920 гг.
8 	Жена Кропоткина С. Г. Кропоткина.
9 	Возможно, речь идет о двух объявлениях Исполнительного комитета от 22 ноября 1881 г. Первое опровергало слухи о причастности Исполнительного комитета к покушению Н. Санковского на товарища министра внутренних дел П. А. Черевина; второе — о краже 300 000 р. из капитала Московского Воспитательного дома. В последнем опровержении партия «Народная воля» разъясняла свою позицию следующим образом: «Ввиду слухов, распространяемых в обществе некоторыми лицами, будто 300 000 руб., украденные из капитала Московского Воспитательного дома, находятся в руках партии «Народной воли», Исполнит[ельный] комитет] считает долгом заявить раз навсегда следующее: согласно давно уже опубликованным принципам, партией допускается конфискация только казенного имущества. Всякий же грабеж имущества частных лиц, а тем более общественных филантропических учреждений настолько же в корне противоречит нашим принципам, насколько составляет обыкновенное явление в сфере императорской бюрократии.
Повторяем еще раз, что денег, добытых подобным путем, Исполнительный] ком[итет] никогда не принимал и впредь принимать не станет».
670


Примечания
Перепечатано в газете «Народная воля. Социально-революционное обозрение». №7 — 23 декабря 1881 //Литература партии Народной воли. Paris, 1905. С. 457.
10 	The New York [Daily] Herald — газета Республиканской партии. Выходила с 1835 по 1924 гг.
К № 41
1 По уставу Общества Красного Креста партии «Народной воли», Центральное Управление общества состояло из представителей местных отделов и одного члена от Исполнительного комитета «Народной воли».
Предложения П. Л. Лаврова не ограничиваться сбором средств для помощи ссыльным революционерам, а, кроме того, подготавливать из среды эмигрантов кадры для активных антиправительственных действий в России и способствовать их возвращению в Россию, должны были стать секретными дополнениями к уставу Заграничного отдела и не подлежали опубликованию (Волк С, С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 262).
К № 42
1 	Датируется по содержанию: упоминаемый процесс «20-ти» начался 8 февраля 1882 г.
2 	Юрий Николаевич Богданович (1849-1888) — студент Медико-хирургической академии в Петербурге; в начале 1870-х гг. сблизился с кружком «чайковцев», участвовал в «хождении в народ» в 1873 и 1874 гг.
При возникновении общества «Земля и Воля» вошел в группу «сепаратистов» (см. примеч. 24 к док. № 2). В 1877-1878 гг. жил в деревенских поселениях народников в Самарской и Саратовской губ. Осенью 1879 г. вошел в Исполнительный комитет «Народной воли».
При подготовке покушения 1 марта 1881 г. на Александра II был хозяином сырной лавки на Малой Садовой, откуда велся подкоп для закладывания мины в месте предполагаемого проезда царя. В то время арестован не был.
Один из организаторов Красного креста «Народной воли». Зимой 1881-1882 гг. объехал всю Сибирь, создав цепь убежищ для бежавших ссыльных. Арестован 13 марта 1882 г. Судился по «процессу 17-ти». Приговорен к смертной казни, замененной бессрочными каторжными работами. 18 июля 1888 г. умер в Шлиссельбургской крепости от туберкулеза. О В. И. Засулич см. примеч. 2 к док. № 5.
3 	Ответом на настоящее письмо явилось письмо В. И. Йасулич от марта 1882 г. (см. ГА РФ. Ф. ДП. 3 дел-во, 1883, Д. 1364. Л. 5-9, копия. — Опубликовано: Историко-революционный сборник. Т,. II. Л., 1924. С. 394-398).
4 	Вероятно, имеется в виду обращение Заграничного отдела Общества Красного креста «Народной воли» о задачах новой организации, подписанное Лавровым и Засулич, от 27 декабря 1881 г. См. док. № 37.
5 	По присланным материалам были изданы в 1882 г. брошюры, содержавшие материалы для биографий Софьи Львовны Перовской, Андрея 671


Примечания
Ивановича Желябова, Николая Ивановича Кибальчича. В трех номерах непериодического сборника «На родине» были напечатаны воспоминания о И. И. Гриневицком, А. Д. Михайлове, А. К. Соловьеве.
6 	Имеется в виду «Процесс 20-ти» — суд над деятелями «Народной воли» в Особом присутствии Правительствующего Сената 9-15 февраля 1882 г.
7 	Отчеты Заграничного отдела Общества Красного креста «Народной воли» не были напечатаны.
8 	Н. В. Чайковский.
9 	П. А. Кропоткин.
10 	В сентябре 1884 г. Заграничный отдел Общества Красного креста «Народной воли» был упразднен и заменен сетью единичных агентов, непосредственно сносившихся с Центральным управлением Красного креста «Народной воли», находившимся в России. Сообщение об этом было напечатано в № 10 «Народной воли». Соответствующие письма были направлены П. Л. Лаврову и В. И. Засулич с предложением исполнять обязанности агентов индивидуально.
К № 43
•1 Датируется по ответному письму П. Л. Лаврова от 28 февраля 1884 г. (см.: К возникновению группы «Освобождение труда» // Пролетарская революция. 1923. № 4. С. 210-211).
2 	О В. И. Засулич см. примеч. 2 к док. № 5; о П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62.
3 	«Вестник Народной воли» — см. примеч. 4 к док. № 44 и примеч. 16 к док. № 46.
4 	«Библиотека современного социализма» — издание группы «Освобождение труда», состоящее из отдельных брошюр. В составе «Библиотеки современного социализма» вышел ряд произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, а также Г. В. Плеханова и других членов группы «Освобождение труда».
5 	Л. А. Тихомиров.
6 	Заявление от редакции журнала «Вестник Народной воли» и редакции «Библиотеки современного социализма» было написано П. Л. Лавровым, но появилось ли оно на страницах европейской прессы, установить не удалось. Проект заявления (в черновом виде), составленный Лавровым, сохранился в его архиве. В нем говорилось:
«Ввиду того, что во многих изданиях европейских анархистов высказывается предположение о солидарности их программы и тактики с программой русских социалистов-революционеров, редакции двух заграничных русских социалистических изданий заявляют.
1. 	Нисколько не входя в оценку тех оснований, на которых анархисты Западной Европы полагают, что их программа своевременна для стран, в которых они действуют, мы можем решительно утверждать, что русские социалисты-революционеры в настоящее время не признают возможным 672


Примечания
д,л.я деятельности их партии внести в свою программу начала анархизма, как при настоящих задачах партии, так и в близком будущем.
2. 	Насколько печатные органы европейского анархизма и речи его ораторов на собраниях могут служить действительным указателем тактики этих групп, мы можем столь же решительно утверждать, что тактика русских социалистов-революционеров не имеет ничего общего с тактикой, проповедуемой анархистами на Западе, и какой-либо „международный исполнительный комитет", который охватил бы своим руководством деятельность тех и других, был бы совершенною невозможностью.
Редакция ,,В[естника] Щародной] в[оли]“, — заграничный орган партии ,,Нар[одной] в[оли]“.
Редакция „Библиотеки] Современного] Социализма]" »
(ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 2. Д. 397. Л. 77. Автограф, черновик)
К № 44
1 	Воспоминания Л. А. Тихомирова появились в печати уже после Октябрьской революции: в журнале «Красный архив» (Т. VI. 1924) и отдельной книгой в 1927 г. Но «Теней прошлого» в них не было. Тихомиров написал их, вероятно, когда работал над остальными воспоминаниями в 1918 г. Почти полностью «Тени прошлого», состоящие из отдельных очерков, были опубликованы в 2000 г. О Л. А. Тихомирове см. примеч. 1 к док. № 22 и примеч. 1 к док. № 61.
2 	В январе 1881 г. были арестованы члены Исполнительного комитета А. И. Баранников, Н. Н. Колодкевич, агент ИК, внедренный в состав служащих III Отделения, Н. В. Клеточников. 27 февраля был арестован А. И. Желябов.
3 	Впервые военные кружки возникли в Петербурге и Кронштадте, где к марту-апрелю 1881 г. было организовано 7 офицерских кружков. Наибольшую энергию Военная организация проявила в 1881-1882 гг. в Петербурге, где, не считая трех кронштадтских кружков (морской, артиллерийский, пехотный), кружки образовались в Артиллерийской, Инженерной, и Морской академиях, в Константиновском и в др. военных училищах. Существовал также кружок обер-фейерверкерский (унтер-офицеры на Пороховых заводах). Революционные группы были в Новочеркасском и Московском полках. С конца 1881 г. «Народная воля» начала активную пропаганду среди военных в провинции. В 1882 г. «сеть Военной организации <...> распространилась не менее чем на 25 городов Европейской России и включала до 400 офицеров» (Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 329, 332). Летом 1882 г. серьезный удар Военной организации был нанесен арестом А. В. Буцевича. Полный разгром Военной организации «Народной воли» последовал в первой половине 1883 г. после предательских показаний С. П. Дегаева.
4 	«Вестник Народной воли» — журнал народовольцев за границей: редакторы Л. А. Тихомиров и П. Л. Лавров; в 1883-1886 гг. вышло 5 номеров. Журнал имел 3 раздела: в первом разделе помещались теоретические 673


Примечания
статьи, воспоминания, документальные материалы. Второй раздел назывался «Современное обозрение» и включал в себя подраздел «За пределами России». Во втором разделе много места отводилось рецензиям на общественно-политические книги. Третий раздел — «Внутреннее обозрение» заполнялся разнообразными материалами о жизни России: критикой внутренней политики царизма, сведениями о политических процессах, хроникой революционной борьбы. Программа журнала была изложена в объявлении, помещенном в№ 1 журнала.
5 	Чернопередельцы-эмигранты — Г. В. Плеханов, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрод и др. в 1882 г. находились в стадии эволюции своих взглядов от народничества к марксизму, и с этих позиций вели переговоры с народовольцами о совместном издании «Вестника Народной воли», надеясь постепенно направить их на путь социал-демократии. Однако после отказа Тихомирова поместить в «Вестнике Народной воли» работу Плеханова «Социализм и политическая борьба», содержащую критику народничества, переговоры о сотрудничестве были прекращены.
6 	«Дело» — журнал демократического направления, выходил в Петербурге (1866-1888); редакторы — Н. Е Шелгунов, К. М. Станюкович и др.
7 	Л. А. Тихомиров получил возможность вернуться легально в Россию сначала в Новороссийск, а затем в Москву после того, как опубликовал в 1888 г. брошюру «Почему я перестал быть революционером» и был амнистирован. См. док. № 61.
К № 45
1 	Возможно, имеется в виду высылка из Франции П. Л. Лаврова французским правительством 11 февраля 1882 г. из-за публикации в прессе призывов к пожертвованиям в пользу Красного креста «Народной воли». Во Франции прошла широкая кампания в защиту Лаврова с участием русских эмигрантов и ряда политических и общественных деятелей Франции. 8 мая 1882 г. Лаврову неофициально была дана возможность возвратиться в Париж из Англии. Во Франции он остался жить под фамилией Кранца. О П. Л. Лаврове см. примеч. 1 к док. № 62; о Л. А. Тихомирове см. примеч. 1 к док. № 22 и примеч. 1 к док. № 6*L.
2 	«На родине» — непериодический сборник Красного креста «Народной воли», издавался в Лондоне и Женеве в 1882-1883 гг., вышло 3 номера.
3 	В. И. Засулич и Г. В. Плеханов.
4 	Выработанная Л. А. Тихомировым, совместно с указанными лицами, программа носила компромиссный характер. П. Б. Аксельрод определял ее как вполне социалистическую (см.: Группа «Освобождение труда». Сб. 1. М., 1824. С. 167). В архиве Лаврова сохранился ее набросок или один из ее вариантов (ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 5. Д. 89. Л. 1-2). В окончательном виде программа была отпечатана отдельным листком летом 674


Примечания
1883 г. (ГА РФ. Ф. 1741. On. 1. Д. 8851) и в «Объявлении об издании ВНВ» в № I «Вестника Народной воли».
5 	Сергей — С. М. Кравчинский. Согласившись в начале переговоров быть одним из редакторов народовольческого заграничного журнала, Кравчинский впоследствии от этого отказался.
6 	Генерал И. В. Гурко во время русско-турецкой войны, командуя передовым отрядом, совершил в июле 1877 г. поход в Забалканье без поддержки основной армии.
7 	Речь идет о «Календаре Народной воли» — революционном месяце- слове и сборнике статей, задуманном в 1882 г. и изданном в 1883 г. В. И. Иохельсоном в Женеве под редакцией и при ближайшем участии Л. А. Тихомирова (с участием других эмигрантов). Лавров был также привлечен к этому изданию. «Календарь» включал предисловие «От издателей» и «Месяцеслов», а также два отдела: историко-литературный, включавший биографический материал о погибших революционерах, и программные документы революционной организации «Народная воля», а также статью П. Л. Лаврова «Взгляд на прошедшее и настоящее русского социализма», и справочный отдел со сведениями о политических убийствах, вооруженных сопротивлениях, бегстве из ссылки и из тюрьмы ит. д.
К № 46
1 	Письмо Л. А. Тихомирова П. Л. Лаврову, см. док. № 45.
2 	Сергей — С. М. Кравчинский.
3 	Письмо Исполнительного комитета «Народной воли» — П. Л. Лаврову от 14 декабря 1881 г. (Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. II. М.; Л., 1965. С. 322-324).
4 	Ответы П. Л. Лаврова и С. М. Кравчинского на письмо Исполнительного комитета «Народной воли» см.: Там же. С. 324-333, 339-347.
5 	Извлечение из проекта программы «Вестника Народной воли» с правками рукой П. Л. Лаврова см. ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 2. Д. 145. Л. 25-28); черновик проекта программы «Вестника Народной воли», составленный П. Л. Лавровым — там же. Л. 32-37.
6 	Извлечение из проекта Устава и проекта ведения дела см. ГА РФ. Ф. 1762, Оп.2. Д. 145. Л. 28-31 об.
7 	Жорж — Г. В. Плеханов.
8 	Вера Ивановна — В. И. Засулич.
9 	М. Н. Ошанина.
10 	Л. Г. Дейч.
11 	«На родине», см. примеч. 2 к док. № 45.
12 	Письмо Исполнительного комитета «Народной воли» № 1 заграничным товарищам (см.: Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. II. С. 315-322).
13 	Имеется в виду письмо с подписью «Члены Народной партии», направленное в редакцию «Вперед!» в июле 1876 г. по поводу заметки- 675


Примечания
некролога о Бакунине, помещенной в разделе «Что делается на родине?» («Вперед!» № 36 2 июля (19 июня) 1876 г.). В письме заметка была названа «пасквилем» и определена как «коротенькая, бедная, неискренняя и пошленькая» (ГА РФ. Ф. 1762. Оп. 4. Д. 534. Л. 1-4 об.; стеклограф).
14 	Русская социально-революционная библиотека — см. примеч. № 6 к док. 19.
15 	Календарь «Народной воли на 1883 г.». Женева, 1883. См. примеч. 7 к док. № 45.
16 	В начале 1882 г. в связи с предложением об издании за границей предполагавшегося революционного журнала, получившего позднее название «Вестника Народной воли», при содействии Л. Г. Дейча была приобретена типография газеты «Работник» в Женеве. Заведование типографией было возложено на Л. Г. Дейча, отпечатавшего в ней ряд изданий (в том числе сборник «На Родине»). В связи с обострением отношений между бывшими чернопередельцами и народовольцами, заведование типографией перешло к народовольцу Я. Г. Френкелю. Первый номер «Вестника Народной воли» вышел в ноябре 1883 г. Всего в течение 1883-1886 гг. вышло пять томов журнала. В ночь с 20 на 21 ноября 1886 г. типография «Вестника» подверглась разгрому сотрудниками заграничной агентуры Департамента полиции; после восстановления вторично разгромлена в феврале 1887 г. За неимением средств на новое устройство типографии и на продолжение издания пятый выпуск «Вестника» оказался последним.
К № 47
1 	«Правила» составлены Л. А. Тихомировым в обстановке обострения разногласий как внутри редакции «Вестника Народной воли», так и между Тихомировым и эмигрантами-чернопередельцами, прежде всего с Г. В. Плехановым.
Публикуемые «Правила» показывают тот предел плюрализма, который заграничный Исполнительный комитет «Народной воли» (и прежде всего Л. А. Тихомиров) соглашался допустить в печатном партийном органе. Эти рамки, очевидно, были слишком узки для П. Л. Лаврова, считавшего, что «надо в издании допустить то разнообразие мнений, которое действительно существует в наличной партии» (см. док. № 46). Разногласия с Л. А. Тихомировым, его неприятие «инакомыслия» в журнале вынудили Лаврова заявить о своем выходе из редакции (см. док. № 48).
К № 48
1 	Письмо также сохранилось в виде беловика, датированного 4 августа 1884 г. (см.: Лавров. Годы эмиграции. Архивные материалы Т. 2, Dordrecht; Boston, 1974. С. 143-144). Публикуемый здесь черновой вариант текста письма отличается от беловика, незначительными редакционными разночтениями.
676


Примечания
2 	Совещание (съезд) народовольцев в Париже происходило в феврале 1884 г.; на нем присутствовали Л. А. Тихомиров, М. П. Ошанина, Г. Ф. Чернявская, Н. М. Салова, Э. А. Серебряков, В. И. Сухомлин. Н. С. Русанов, В. А. Караулов, А. Н. Кашинцев, Г. А. Лопатин, Л. К. Бух, П. Л. Лавров. Обсуждались меры по реорганизации партии и активизации ее деятельности. Вместо Исполнительного комитета была избрана «Распорядительная комиссия». На съезде выступил Лавров и просил освободить его от должности редактора «Вестника Народной воли» из-за разногласий с Тихомировым й отсутствия нужных контактов с Россией (Сухомлин В. И. 1) Из эпохи упадка партии «Народной воли» // Каторга и ссылка. 1926, № 6 (27). С. 66-69; 2) Автобиография И Энциклопедия Гранат. Т. 40. Стб. 431; Серебряков Э. А. Побег из России // Каторга и ссылка. 1927, № 6 (35). С 162; Лавров. Годы эмиграции. Т. 2. С. 141-143).
3 	Решение отказаться от участия в редактировании «Вестника Народной воли» у Лаврова созрело, очевидно, в результате разногласий с Тихомировым по поводу статьи Н. С. Русанова (псевдоним К. Тарасов) «Политический и экономический факторы в жизни народов», содержавшей критику учения К. Маркса; первая часть статьи появилась в № 2 «Вестника». Продолжение ее не увидело свет вследствие возражения Лаврова (см.: На чужой стороне. 1925. Кн. XII. Прага. С. 186-190; Былое, 1907, № 2. С. 276-277).
4 	Письмо Исполнительного комитета «Народной воли» с приглашением к участию в затеваемом журнале Лаврова и ответ Лаврова см.: Революционное народничество 70-х годов XIX в. Т. II. 1965. С. 322-324, 324-333).
5 	Видимо, имеется в виду письмо Л. А. Тихомирова Г. А. Лопатину от 5 мая 1884 г., в котором Тихомиров советовал последнему отказаться от фикции Исполнительного комитета, будто бы существующего за границей, и предлагал образовать вместо прежней народовольческой организации «частный кружок народовольческой партии с каким-нибудь названием, ну хоть „Союз Народной воли“» (Валк С. Н. «Распорядительная комиссия» и «Молодая партия Народной воли» // Каторга и ссылка, 1931, № 2 (75). С. 117-118).
6 	Л. А. Тихомиров. «Л. А. Тихомиров всегда считал Лаврова „чужим“ и стремился отделаться от его влияния» (Итенберг Б. С. П. Л. Лавров в русском революционном движении. М., 1988. С. 216). Это подтверждается, в частности, следующим местом в письме Л. А. Тихомирова М. Н. Ошаниной, относящемся к августу 1883 г.: «Я бы желал не быть в такой зависимости от П. Л. [Лаврова]. Перетолкуй с Н. С. Русановым, не согласится ли он, в случае чего, быть редактором негласно, а членом останусь тогда один я» II Лавров. Годы эмиграции. Архивные материалы. Т. 2. С. 106.
7 	Несмотря на высказанный в письме отказ от участия в редакции «Вестника Народной воли», Лавров продолжал свое участие в редакции «Вестника» вплоть до прекращения издания этого органа в 1886 г.
677


Примечания
К № 49
л Владимир Владимирович Луцкий — отставной мичман 7-го флотского экипажа; родился в 1858 г. в г. Симбирске; из потомственных дворян Самарской губ.; сын Екатеринославского вице-губернатора.
В 1873 г., будучи учеником Морского училища, привлекался к дознанию об «Обществе китоловов», распространявшем нелегальную литературу, и был подвергнут дисциплинарному взысканию. В 1879 г. привлечен был к дознанию по делу тайной типографии на Гутуевском острове в С.-Петербурге; дознание это было в отношении него прекращено по высочайшему повелению.
Выбыл в 1881 г. за границу, где сперва, проживая в Париже, имел близкие сношения с эмигрантами, а затем в Болгарии, во время Болгаро- Сербской войны, поступил в 1885 г. на службу в болгарский военный флот без разрешения на это русского правительства.
Во все время пребывания в Болгарии, Румынии и Турции поддерживал связь с русскими эмигрантами, которым, пользуясь своими знакомствами, оказывал постоянно материальную поддержку. В декабре 1890 г. был арестован в Турции и выдан России. В 1891 г. административно выслан в Баку. После окончания пятилетнего срока пребывания под надзором полиции уехал за границу и отошел от революционной деятельности.
2 	После 1 марта 1881 г. избежавшие арестов члены Исполнительного комитета переместились в Москву, и оттуда до начала 1882 г. осуществлялось руководство деятельностью ослабленной народовольческой организации.
3 	Первая рабочая группа народовольцев образовалась в конце 1879 г. С весны 1880 г. народовольцы начинают устанавливать более тесные связи с петербургскими фабриками и заводами, объединяя уцелевшие от арестов рабочие кружки. Большую роль в сближении питерских рабочих с организацией «Народной воли» сыграли С. Халтурин, Т. Михайлов и А. Пресняков. Основную роль в организации рабочих кружков взяло на себя студенчество. В организации Центрального рабочего кружка руководящую роль играли члены ИК Желябов и Перовская. К зиме 1880/81 г. народовольческая рабочая организация уже функционировала энергично в различных частях города, хотя окончательно и не сформировалась. Спад ее деятельности наступил вследствие арестов после 1 марта 1881 г. Однако к концу лета 1881 г. наступил новый период оживления рабочей пропаганды. С осени 1881 г. руководить рабочим делом в Петербурге стал П. А. Теллалов, член ИК «Народной воли». Ему удалось воссоздать районные отделения рабочей организации. В связи с арестом в декабре 1881 г. Теллалова и др. руководителей, основная сеть народовольческих кружков к началу 1882 г. была ликвидирована, но пропаганда среди петербургских рабочих продолжалась, приняв более конспиративный характер (Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 283-293).
678


Примечания
4 	«Хитрая механика» — брошюра, написанная В. Е. Варзаром. Посвящена социально-экономическим проблемам. Издана в 1874 г. под псевдонимом «Андрей Иванов» в Цюрихе, в типографии журнала «Вперед!». Имела подзаголовок «Правдивый рассказ, откуда и куда идут деньги». В 1875 г. переведена на украинский язык и издана венским кружком студентов-украинцев. Издавалась неоднократно до 90-х годов в нескольких вариантах под разными названиями.
К № 50
1 	О «Вестнике Народной воли» см. примеч. к документам пятого раздела.
2 	Возможно, типография журнала «Вперед!», переведенная из Женевы в Лондон.
3 	См. примеч. 3 к док. № 44.
4 	Вероятно, речь идет о немецких социал-демократах.
5 	См. примеч. 5 к док. № 46.
6 	1) Биография С. Л. Перовской написана Л. А. Тихомировым, Е. А. Хо- тинской, Л. Г. Дейчем. Перед текстом: «Материалы для биографии». На обложке указано вымышленное место издания: Лондон. Примеч.: Сбор в пользу «Красного креста Народной воли». В действительности брошюра издана в Женеве заграничной типографией «Народной воли» в 1882 г.
2) 	Андрей Иванович Желябов [Сборник]. Издан в Женеве в заграничной типографии «Народной воли» в 1882 г.
На титульном листе и обложке вымышленные данные: Лондон. Вольная рус. типография. Перед заголовком: «Сбор в пользу Кр. Кр. Н. В.».
3) 	Издание стихотворений И. И. Гриневицкого не обнаружено. Материалы для биографии Гриневицкого были опубликованы в сборнике «На родине» (1882, № 1).
К № 51
1 	Василий Алексеевич Денисов, московский мещанин (1854-1930). Образование получил домашнее. Служил счетоводом на Московско-Курской ж. д. К революционному движению примкнул до образования партии «Народная воля». Особенно энергичной была его работа в 1880-1881 гг., когда он принадлежал к разным кружкам, ставившим целью пропаганду в рабочей среде. В середине 1880-х гг. хранил и распространял народовольческие издания. Его домик был местом явок для революционеров, ночевок для нелегальных. Летом 1886 г. В. А. Денисов организовал в Москве кружок, собиравшийся на его квартире; на собраниях кружка обсуждался вопрос об организации партии, которая объединила бы все фракции революционной молодежи, и об издании печатного органа. При обыске 16 июля 1887 г. у Денисова были обнаружены рукописи противоправительственного содержания; с 18 июля 1887 г. он находился под стражей, в сентябре 1888 г. был выслан на пять лет в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции, с сентября 1894 г. состоял под негласным надзором, 679


Примечания
проживал в различных регионах Восточной Сибири и Дальнего Востока. Возвратился Москву накануне Февральской революции; с 1917 г. служил на Курской ж. д. Вышел на пенсию в 1927 г.
В. А. Денисов приступил к написанию воспоминаний о своей революционной деятельности в 1924 г., однако, работу над ними он не завершил. После его смерти записи были переданы одному из соратников Денисова, бывшему члену Московской центральной народовольческой группы Василию Николаевичу Морозову. По просьбе последнего в 1936 г. бывший член Московской центральной студенческой народовольческой группы Леонид Андреевич Кузнецов подготовил воспоминания к печати, которые Морозов снабдил подстрочными примечаниями.
Воспоминания Денисова были написаны им спустя сорок лет после происходивших событий. Это привело, по словам Кузнецова, к наличию в них большого количества неточностей, ошибок в фамилиях, именах, датах. Основываясь на архивных материалах, Кузнецов устранил все эти неточности и ошибки, а также опустил «много повторений», «все малосущественное и подчас слишком личное», «сгладил» изложение и «местами выправил слог».
Таким образом, воспоминания Денисова были подвергнуты значительному редактированию со стороны Кузнецова. К сожалению, не представляется возможным сравнить первоначальный текст воспоминаний с редакцией Кузнецова, так как подлинных воспоминаний Денисова не сохранилось. Имеется лишь машинописная копия редакции Кузнецова с рукописными подстрочными примечаниями Морозова (ГА РФ. Ф. 1735. On. 1. Д. 10. Л. 1; Ф. 533. On. 1. Д. 1240. Л. 104-104 об.).
Участник Московской рабочей народовольческой группы с 1881 г., пропагандист в рабочей среде, организатор ряда рабочих народовольческих кружков, В. А. Денисов в своих воспоминаниях сообщает много новых данных из истории рабочего народовольческого движения в Москве в послемартовский период, приводит фамилии неизвестных участников рабочих кружков. Хронологически воспоминания охватывают период 1881-1882 гг.
2 	Московская рабочая группа окончательно была сформирована к весне 1881 г. народовольцами. В группу вошли студенты И. И. Майнов, А. В. Кирхнер, А. С. Борейша, Н. Е. Лавров и др. Приехавший осенью 1881 г. П. А. Теллалов по заданию ИК «Народной воли» должен был разыскать несколько подготовленных к агитации рабочих. Несколько позднее к московской рабочей группе присоединились бежавшие из ссылки И. В. Калюжный, Н. С. Смирницкая, М. Н. Чикоидзе. Руководство группой осуществляли в 1881 г. П. А. Теллалов, С. Н. Халтурин, М. Ф. Грачевский.
Действия рабочей группы определялись составленной при активном участии Теллалова инструкцией «О пропаганде среди рабочих» и «Уставом московской рабочей группы» (Устав опубл.: Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. II. 1876-1882. М.; Л., 1965. С. 213-216). К осени 1881 г. рабочая пропаганда в Москве велась приблизительно 680


Примечания
в 30 пунктах. Кружки были созданы на заводах Бромлея, Доброва, Лип- горта, Гоппера, на Прохоровской мануфактуре, в нескольких типографиях, в мастерских Московско-Смоленской железной дороги. В агитацию было втянуто около 100-120 рабочих. С. Н. Халтурин приобрел знакомых на Комиссаровском заводе и на Курской железной дороге. Однако в декабре 1881 г. Халтурин уехал в Одессу. В августе были арестованы И. И. Майнов и А. В. Кирхнер, которые являлись членами созданной Теллаловым «революционной полиции» — своего рода контрразведки. На квартире у Кирхнера был найден список шпионов московской охранки.
Вошедший в московскую организацию шпион С. Белов провалил несколько членов рабочей группы. В апреле 1882 г. московская рабочая организация была окончательно разгромлена (Волков Н. [Майнов И. И.]. Народовольческая пропаганда среди московских рабочих в 1881 г. // Былое. 1906, № 2; Панкратов В. С. Воспоминания. М., 1923; Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 293-295).
3 	Имеются в виду следующие издания: 1) Брошюра «О правде и кривде» — издана в Женеве в типографии газеты «Работник», автор С. М. Степ- няк-Кравчинский. На титульном листе, его обороте и обложке в целях конспирации вымышленные данные. «Слово на великий пяток преосвященного Тихона Задонского, епископа Воронежского». 5-е изд. Киев. Отпечатано в тип. Духовной академии. Одобрено духовною цензурою. Киев. 5 сентября 1875 г.; 2) «Про хлеборобство» — брошюра С. А. Подолинского, изданная в Лейпциге (вымышлено) в 1877 г. (Захарина В. Ф. Голос революционной России. М., 1971. С. 115-117).
4 	О «Христианском братстве» см. док. № 52.
5 	«Рабочая газета» издавалась народовольцами в 1880-1881 гг. (вышло 3 номера). Основана при ближайшем участии А. И. Желябова, сотрудниками, кроме него, были И. П. Каковский, А. А. Франжоли, Н. А. Саблин.
Первый номер «Рабочей газеты» вышел 15 декабря 1880 г., второй — 27 января 1881 г.; третий номер вышел в декабре 1881 г. в Москве при другой редакции. Тираж газеты 600-1000 экз. («Литературе партии Народной воли». Paris, 1905. С. 836-866).
К А? 52
1 	Феофан Васильевич Крылов (1887 — после 1927 г.). В 1880 г. входил в кружок, занимавшийся пропагандой среди петербургских рабочих Николаевской ж. д. После кратковременного ареста уехал в дер. Пахомово, вел среди крестьян-раскольников пропаганду, тогда же пришел к выводу о необходимости создания специальной революционной организации для пропаганды среди сектантов и раскольников. В декабре 1880 г. вернулся в Петербург. Весной 1881 г. вошел в рабочую группу «Народной воли» в Москве, вел пропаганду среди рабочих, учащихся, завязал сношения с раскольниками в Москве и Орехово-Зуеве. В мае 1881 г. перешел на нелегальное положение. Был хозяином конспиративной квартиры московской 681


Примечания
организации народовольцев. В конце 1881 г. присутствовал на собрании в Москве, на котором был решен вопрос о выделении специальной группы для пропаганды среди раскольников и сектантов. В декабре ездил вместе с В. С. Гусевым в Новоторжский у. Тверской губ. для установления связей с известным сектантом В. Сютаевым, вел пропаганду и распространял «Соборное послание» и «Соборное уложение христианского братства», был задержан, но тут же бежал. В начале 1882 г. побывал в Саратове, Северном Кавказе, Ярославле; осенью приезжал в Харьков, в 1882- 1883 гг. состоял хозяином конспиративной квартиры харьковской народовольческой организации, где находилась типография. 22 июня 1883 г. был арестован, но бежал, соскочив с поезда. Спустя полгода уехал за границу, общался с эмигрантами. В 1884-1885 гг. имел связи с южнороссийскими народовольческими кружками. В 1886 г. арестован в Казани. По некоторым сведениям, дал откровенные показания. Содержался под стражей с 24 марта по 29 апреля 1886 г., после чего освобожден под надзор полиции. В конце 80 — начале 90-х годов проживал под негласным надзором в Елабуге (ГА РФ. Ф. 533. Оп. 4. Д. 12. С. 300-301).
Его письмо-воспоминание представляет интерес как свидетельство очевидца и участника совещания, на котором была создана группа «Христианское братство» для пропаганды среди раскольников и сектантов. Оно характеризует персональный состав Братства, его организационную структуру, задачи и практические шаги.
В основных моментах письмо Ф. В. Крылова совпадает с его собственными показаниями (ГА РФ. Ф. ДП, Еженедельные записки. Оп. 255. Д. 10А. Л. 226-230). Оно существенно дополняет сведения из мемуаров В. Н. Фигнер («Запечатленный труд». Ч. I. М., [1928]. С. 301-304).
2 	Сигизмунд Натанович Валк (1887-1975) — выдающийся специалист по истории России с исследовательским диапазоном от Русской правды XI века до Декретов Советской власти. «Народная воля» привлекла его внимание в 1920-х гг., когда он стал сотрудником Петроградского историко-революционного архива и разбирал ранее недоступные историкам дела III отделения собственной его императорского величества канцелярии, Департамента полиции МВД, Министерства юстиции и других карательных органов самодержавия. В этот период им было опубликовано несколько десятков статей и заметок по истории народничества. Личный архив С. Н. Валка, переданный после его кончины в Петербургский институт истории РАН, где он проработал без малого сорок лет, содержит многочисленные копии народовольческих документов и переписку с еще здравствовавшими в 1920-1930-х гг. бывшими народовольцами: исследователь собирал материал для большой книги о «Народной воле». Но изменившаяся к середине 1930-х гг. идеологическая обстановка не позволила осуществиться этому замыслу.
Публикуемое письмо Ф. В. Крылова является ответом на запрос С. Н. Валка об одной малоизвестной стороне деятельности «Народной воли».
682


Примечания
3 	Я. В. Абрамовым в «Отечественных записках» (1881 г. № 4, 5) была помещена «Программа вопросов для собирания сведений о русском сектантстве».
4 	Христианское братство — организация для пропаганды среди сектантов и раскольников, была создана после совещания народовольцев в Москве в ноябре 1881 г. На совещании были составлены два документа: «Соборное послание Христианского братства ко всем чтущим святое учение Христа» и «Соборное уложение Христианского братства», представлявшие собой манифест и устав Братства. «Послание» призывало всех верующих «считать незаконными и противными заповедям Божьим» «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины». Представителем Исполнительного комитета «Народной воли» в Христианском братстве являлся Л. А. Тихомиров.
При аресте Я. В. Стефановича 8 февраля 1882 г., у него были отобраны отпечатанные в народовольческой типографии 314 экземпляров «Послания» и 449 экземпляров «Уложения». Следы пропаганды членов Христианского братства весной и летом 1882 г. прослеживаются в жандармских документах, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации. О «Христианском братстве» см.: Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 377-381.
К № 53
1 	«Программа для собирания сведений в народе» составлена, по всей вероятности, в 1880 г. — по истечении довольно длительного времени после обнародования упоминавшегося в ней «циркуляра Макова» (16 июня 1879 г.), но до цареубийства 1 марта 1881 г. — так как в ней имеются вопросы только о реакции крестьян на покушения на Александра II и о том, как отнесутся крестьяне к убийству царя, когда оно произойдет.
Однако факт изъятия экземпляра «Программы» при обыске 26-27 декабря у исключенного из Казанского университета И. В. Старцева (ГА РФ. Ф. ДП. 7-е делопроизводство. 1883. Д. 176. Т. 1. Л. 132-137) свидетельствует о том, что собирание сведений о настроении крестьян продолжало оставаться актуальным по крайней мере для части народовольчески настроенных студентов и в конце 1881 г.
Исходя из этого, составители сборника сочли правомерным поместить текст «Программы» в раздел VI — как имеющий отношение к попыткам восстановления народовольческой организации.
2 	Л. С. Маков с марта 1878 г. по август 1880 г. — министр внутренних дел. Вследствие материальных тягот, вызванных русско-турецкой войной 1877-1878 гг. и неурожаем 1879 г., среди крестьян стали усиленно распространяться слухи о скором всеобщем переделе земли. Желая пресечь эти опасные для власти и помещиков настроения, Министерство внутренних дел 16 июня 1879 г. издало и распространило циркуляр, в котором разъяснялось, что никакого передела земли не предполагается.
683


Примечания
К № 54
1 	О. С. Любатович — см. примеч. 3 к док. № 18.
2 	Письмо О. С. Любатович было получено С. М. Кравчинским, о чем свидетельствует его письмо Л. Г. Дейчу с изложением содержания письма Любатович (см.: Группа «Освобождение труда». Сб. 1. М.» 1924. С. 222). Аналогичным образом жандармы зондировали возможность переговоров с «Народной волей» через находившегося в заключении Я. В. Стефановича и некоторых других народовольцев (см.: Волк С. С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 143).
3 	Речь идет об С. А. Подолинском, у которого О. С. Любатович оставила ребенка, уезжая из-за границы в Россию в надежде организовать побег арестованного мужа — Н. А. Морозова.
4 	Лев — Л. А. Тихомиров.
5 	В своих воспоминаниях Любатович описывает свои переговоры с товарищем прокурора А. Ф. Добржинским и директором Департамента полиции В. К. Плеве. Добржинский спрашивал Любатович, «на чем помирилась бы революционная партия, на каких условиях отказалась бы от террора, нельзя ли установить перемирие хотя бы до коронации». Когда же Любатович изложила ему «свое личное мнение», Добржинский предложил ей: «напишите письмо государю, изложите то, что говорили нам», «он внимательно отнесется к вашему письму». Плеве просил написать «государю искреннее письмо, ваши чувства и мысли». Любатович отказалась, просила дать ей свидание с Г. Г. Романенко, чтобы ему препоручить это дело. Заключая этот эпизод, она писала: «Не знаю, моя ли то вина, что я не умела объяснить суть моих разговоров с Добржинским и Плеве, или Романенко, как человек в деятельности еще не очень опытный, слишком резко поставил большие требования или стал играть на угрозах, но переговоры сейчас же порвалась и почему — я не знаю; Добржинский отвечал мне уклончиво» (Любатович О. С. Далекое и недавнее. М., 1930. С. 106-111).
К № 55
1 	Макар Николаевич Васильев (1857-1928) — студент Медико-хирургической Академии, затем университета в Петербурге. Участник студенческих волнений в ноябре 1878 г.; за участие в демонстрации у Аничкова дворца (см. док. № 11) был арестован на 10 дней. В 1881 г., не примыкая к партии «Народная воля», оказывал услуги революционному делу, был знаком с П. Ф. Якубовичем, М. П. Шебалиным и др., сотрудничал в нелегальном журнале «Студенчество». Был уволен из университета в апреле 1882 г. В октябре 1883 г. перевелся в Киевский университет. С сентября 1883 г. по 1 марта 1884 г. служил писцом в канцелярии киевского генерал-губернатора, предполагая играть роль агента-информатора революционеров. Приехавший в Киев М. П. Шебалин предложил ему взять на себя редактирование органа юго-западной группы народовольцев «Социалист». Обыскан и арестован в ночь на 4 марта 1884 г. вместе 684


Примечания
с М. П. Шебалиным, В. А. Карауловым, В. С. Панкратовым и др.; предан Киевскому военно-окружному суду по обвинению в принадлежности к южно-русской группе партии «Народная воля», судился по «процессу 12-ти» (Киевский военно-окружной суд; 1-9 ноября 1884 г.). Приговорен к ссылке на поселение в Сибирь. Ссылку отбывал в Иркутском округе. Срок ссылки закончился 24 мая 1898 г. После возвращения из ссылки оказывал помощь революционным группам.
Письмо было адресовано в Киев, слушательнице высших женских курсов Кларе Ефимовне Левенталь для Макара Николаевича Васильева, по штемпелю из Петербурга — от 2 марта 1884 г.
2 	Имеется в виду высочайшее повеление от 5 января 1884 г. «О временных мерах по отношению к открытию и содержанию публичных библиотек и кабинетов для чтения», в котором говорилось о том, что лица, желающие открыть библиотеку или кабинет для чтения, должны получить на это разрешение властей, при этом обращалось внимание на политическую благонадежность уполномоченных на управление и служащих. Министр внутренних дел имел право: а) указывать местному начальству те произведения печати, которые не должны быть допускаемы к обращению в публичных библиотеках и общественных читальнях, и б) закрывать всякого рода публичные библиотеки и общественные читальни в случае признанной в том необходимости (Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. 1884. Первое полугодие. СПб., 1884. С. 293).
3 	Имеется в виду циркуляр Министерства внутренних дел от 20 января 1884 г. «О принятии мер к недопущению в городских и земских собраниях суждений, выходящих из пределов ведомства общественных учреждений», в котором говорилось, что в некоторых общественных городских и земских собраниях допускаются такие суждения, которые выходят из пределов ведомства общественных учреждений, определенных действующими постановлениями. Циркуляр давал губернаторам право входить в соглашение с председателями собраний для разъяснения той ответственности, которой подвергаются они за нарушение правил о порядке производства дел в этих собраниях (Сборник правительственных распоряжений по делам до земских учреждений относящимся за 1881— 1884 гг. с дополнениями за 1873, 1875, 1876 и 1877 гг. Т. XII. СПб., 1890. С. 234-235).
К № 56
1 	Борис Дмитриевич Оржих (1864 — после 1934 г.). Учился в одесском реальном училище, затем, с 1878 г. — в томском, которое окончил в 1881 г. В Томске входил в группу Красного креста «Народной воли», помогавшую организовывать побеги ссыльных. Осенью 1882 г. поступил в Одесский университет на естественное отделение физико-математического факультета. Вошел в студенческий народовольческий кружок. В августе 1884 г. перешел на нелегальное положение. Побывал в Харькове, 685


Примечания
Екатеринославе, Симферополе, Севастополе, Ростове-на-Дону, Таганроге, устанавливая связи с революционерами юга России. Летом 1885 г. познакомился в Таганроге с В. Г. Богоразом. Вместе с ним, Л. Я. Штернбергом, А. Н. Шехтер (Минор) и др. задумал восстановить центральную народовольческую организацию, выпустить очередной номер журнала «Народная воля» и созвать съезд народовольцев хотя бы юга России; в перспективе предполагалось соединение с уцелевшими северными группами. Был в числе организаторов и участников проходившего в середине сентября 1885 г. в Екатеринославе съезда южнорусских народовольцев. Вошел в организованный на съезде руководящий центр. С конца сентября до начала декабря 1885 г. активно участвовал в выпуске печатавшегося в новочеркасской и таганрогской типографиях последнего сдвоенного номера «Народной воли» (№ 11-12). Арестован в ночь на 23 февраля 1886 г. Предан суду по делу «О тайном обществе в Таганроге». По приговору Особого присутствия Сената от 10 ноября осужден на смертную казнь, замененную бессрочной каторгой, которую отбывал в Шлиссельбурге. В 1898 г., после подачи прошения о помиловании, выслан в Приамурскую область. (ГА РФ. Ф. 533. On. 1. Д. 1363. Л. 270-273). В 1905-1906 гг. член партии эсеров. В начале 1906 г. эмигрировал в Японию, в 1916 г. уехал в Южную Америку.
В сводке «Заслуживающих внимания сведений, полученных Департаментом полиции с 10 по 17 сего марта 1886 г.», составленной 17 марта 1886 г., письмам Л. А. Тихомирова и Б. Д. Оржиха предшествует следующий текст:
«В дополнение к полученным в предыдущих записках сведениям по делу арестованного 23 минувшего февраля в г. Екатеринославе мещанина Бориса Оржиха, получена копия найденного в квартире Оржиха письма от Льва Тихомирова, озаглавленного „дорогим товарищам" и помеченного „5 декабря 1885 г.", а также черновая рукопись Оржиха, составляющая, по-видимому, ответ на это письмо».
ГА РФ. Ф. 102. Оп. 255. Д. 10. Л. 104 об.-105.
В публикуемых письмах Л. А. Тихомирова и Б. Д. Оржиха вновь поднимается вопрос о целесообразности тактики террора, по-прежнему актуальный для части народовольцев в середине 1880-х гг.
2 	Речь идет о «Вестнике Народной воли».
К № 57
1 	Александр Мефодиевич Редько (1866-1937) в начале 80-х гг. был членом народовольческой группы Петербургского технологического института. В дальнейшем входил в военно-революционную организацию Н. Н. Шелгунова, был библиотекарем и членом ее центрального кружка. В сентябре 1886 г. арестован и выслан из Петербурга как один из руководителей студенческих волнений в Технологическом институте.
Поддерживал связь между петербургской военно-революционной организацией и киевской военно-революционной группой И. И. Аксентовича.
686


Примечания
Был также связан с первой петербургской социал-демократической организацией — группой Благоева. В декабре 1886 г. А. М. Редько был снова арестован и привлечен к дознанию по делу о военно-революционной организации. Просидев около года в тюрьме, был выслан административным порядком на пять лет в Западную Сибирь.
По возвращении из ссылки занимался литературной и научной деятельностью как художественный критик, этнограф и инженер. В 1920-х гг. был секретарем кружка народовольцев при Ленинградском отделении Общества бывших политкаторжан и ссыльно-поселенцев.
Публикуемые воспоминания написаны в конце 1920-х гг. под впечатлением знакомства с пятью томами судебно-следственных документов о военно-революционной организации Н. Шелгунова (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 4. Д. 299, 1887 г. Т. I-V). Воспоминания в первую очередь интересны тем, что в них дается картина настроений, психологии, идейных исканий революционеров середины 1880-х гг.
2 	Речь идет о Военно-революционной организации Н. Н. Шелгунова. К середине 1885 г. в Петербурге и Кронштадте сложилось несколько революционно-пропагандистских кружков, в составе которых были воспитанники Морского, Константиновского, Павловского, Михайловского и Николаевского военных училищ, а также студенты Петербургского университета и Технологического института. Весной 1886 г. кружки объединились в единую организацию и разработали свою программу. В мае того же года они установили связи с первыми петербургскими социал-демократами — членами группы Д. Благоева. Благоевцы оказали большое идейное влияние на эту организацию, снабжали ее марксистской литературой (в основном изданиями группы «Освобождение труда»).
В организации насчитывалось около трех десятков активных ;членов, она имела своих представителей почти во всех средних военно-учебных заведениях Петербурга и Кронштадта, была связана с киевскими военно-революционными кружками. Некоторые ее члены, став офицерами, продолжали революционную работу в частях.
В декабре 1886 г. военно-революционная организация Шелгунова была разгромлена. Она не успела определиться идейно, но ее члены отмежевались от террористической тактики «Народной воли» и тяготели к первым петербургским социал-демократам.
К дознанию по этому делу в конце 1886 — начале 1887 гг. было привлечено несколько десятков человек, преимущественно молодых офицеров и студентов. 13-18 октября 1887 г. обвиняемые офицеры предстали перед Петербургским военно-окружным судом («процесс 18-ти»). 7 человек были осуждены на различные сроки каторжных работ, остальные — к сибирской ссылке. Все подсудимые после приговора суда,подали прошение о помиловании, после чего царь существенно смягчил приговор: 17 человек были разжалованы в солдаты с правом выслуги в унтер-офицеры через три года и одному вменено в наказание предварительное заключение.
687


Примечания
3 	22 марта 1889 г. в ответ на коллективный протест ссыльных против произвола властей солдаты применили оружие. На судебном процессе в июне 1889 г. трое главных организаторов протеста — Л. М. Коган- Бернштейн, А. Л. Гаусман и Н. Л. Зотов — были приговорены к смертной казни через повешение.
Раненного во время перестрелки Л. М. Коган-Бернштейна принесли к месту казни (как и ранее в здание суда) прямо на кровати, вдели голову в петлю, после чего выдернули из-под него кровать (Троицкий Н. А. «Народная воля» перед царским судом. Саратов, 1983. С. 217, 233; Якутская трагедия 22 марта 1889 г. Сб. воспоминаний и материалов. М., 1925). (См. также примеч. 7 к док. № 58).
4 	В. В. [Воронцов В. П.]. Судьбы капитализма в России. СПб., 1882.
К № 58
1 	Владимир Германович Богораз-Тан (1865-1936). После окончания Таганрогской гимназии в 1880 г., поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, через год перевелся на экономическое отделение юридического факультета. С 1881 г. входил в студенческие народовольческие кружки. В 1881- 1882 гг. — член Центрального университетского кружка. За участие в студенческих беспорядках осенью 1882 г. арестован 10 ноября, исключен из университета и подчинен гласному надзору. Уехал в Ростов-на-Дону, откуда был выслан в декабре 1882 г. Переехал в Таганрог. Член Центрального народовольческого кружка в Таганроге, вел пропаганду среди рабочих. Арестован 17 июня 1883 г. и привлечен к дознанию по обвинению в хранении и распространении революционных изданий. Провел в Таганрогской тюрьме 11 месяцев, затем выслан в Ейск под гласный надзор. По окончании срока гласного надзора жил в Таганроге и Новочеркасске. В 1885 г. перешел на нелегальное положение. Был одним из инициаторов состоявшегося в сентябре 1885 г. в Екатеринославе съезда представителей нескольких южнороссийских народовольческих кружков, на котором было объявлено о создании Центральной южнорусской народовольческой организации и было решено усилиями двух тайных типографий в Таганроге и Новочеркасске выпустить очередной номер газеты «Народная воля». Сдвоенный (11-12) выпуск газеты был отпечатан в октябре 1885 г. Выход и распространение после годичного перерыва центрального печатного народовольческого органа должно было свидетельствовать о жизнеспособности партии и способствовать объединению уцелевших после разгрома местных кружков северных и южных регионов России, восстановить тем самым общероссийский статус «Народной воли». Почти весь следующий 1886 г. В. Г. Богораз-Тан с товарищами действовали в этом направлении, но их усилия не увенчались успехом. 9 декабря 1886 г. В. Г. Богораз-Тан был арестован в Москве. Привлечен к дознанию при Петербургском жандармском управлении по обвинению в принадлежности к «Народной воле». По высочайшему повелению 688


Примечания
от 2 ноября 1888 г. выслан под гласный надзор полиции на 10 лет в Восточную Сибирь. Водворен на жительство в Средне-Колымск. Во время ссылки занимался этнографическим изучением края. Участник многих этнографических экспедиций. С 1898 г. отбывал срок в Иркутске. После окончания срока ссылки выехал в Америку, затем вернулся в Россию и жил в Петербурге.
В это время произошла эволюция в его взглядах: от радикально-народовольческих до умеренно-народнических. В 1905 г. он — один из организаторов полулегального Всероссийского крестьянского союза, в 1906 г. вошел в умеренную народническую партию «Народных социалистов», принимал участие в создании Трудовой группы в I Государственной думе.
После февраля 1917 г. В. Г. Богораз-Тан, приветствуя падение монархии, одновременно опасался, что пришедшие к власти либеральные и социалистические партии, образовавшие Временное правительство, не справятся с анархической вольницей народных масс. Первоначальное резкое неприятие большевиков после октября 1917 г. постепенно сменяется у Богораз-Тана налаживанием отношений с Советским правительством. С 1918 г. он — сотрудник Музея антропологии и этнографии Академии наук, в 1920-х гг. участвует в создании Института народов Севера в Ленинграде; в 1932 г. назначается директором созданного им Музея религии и атеизма АН СССР.
В мае 1926 г. В. Г. Богораз-Тан написал краткую автобиографию, вышедшую в 40 томе 7-го издания энциклопедического словаря «Гранат». Представленный в сборнике текст является публикацией наиболее полного варианта из хранящихся в Петербургском филиале архива Российской Академии наук воспоминаний В. Г. Богораз-Тана. Если автобиография в словаре «Гранат» кратко освещает всю жизнь автора, то хронологические рамки воспоминаний охватывают период с 1881 по начало 1886 г. — время наиболее активной революционной деятельности Богораз-Тана в народовольческий период. Описание этого периода в публикуемых воспоминаниях значительно полнее и насыщеннее фактическим материалом сравнительно с автобиографией. Воспоминания В. Г. Богораз-Тана были продиктованы им в 1925 или 1926 гг. С. Н. Стебницкому. Это явствует из двух имеющихся в деле записках Н. Шпринцина, датированных 8 июня и 14 июля 1936 г. Из имеющихся различных рукописных и машинописных вариантов воспоминаний выбран наиболее полно освещающий революционную деятельность В. Г. Богораз-Тана в 1881—1886 гг.
2 	В. И. Сергеевич — профессор Петербургского университета, в 1872 г. занял кафедру истории права. В 1879-1884 гг. исполнял обязанности секретаря юридического факультета.
3 	3а участие 15 марта 1881 г. в недозволенной сходке студентов Петербургского университета университетский суд, заседавший 19-26 марта, постановил 91 студенту объявить выговор, 33 — подвергнуть аресту на 3 дня; 25 — подвергнуть аресту на 7 дней; 13 — подвергнуть аресту на 7 дней, предупредив их, что при следующем нарушении университетских правил будут исключены из университета; 13 — исключены из уни689


Примечания
верситета на один год с лишением права поступать в это время в другие учебные заведения (ГА РФ. Ф. 102, 3 д-во, 1881 г. Д. 59. Л. 39-39 об.).
4 	На конспиративной квартире Г. М. Гельфман и Н. А. Саблина на Тележной улице 1 марта 1881 г. метальщики получили бомбы.
5 	Д. М. Коган-Бернштейн был арестован 8 апреля 1881 г. в Москве, П. П. Подбельский — 1 апреля 1881 г. в Петербурге. Они были высланы под гласный надзор в отдаленные места Сибири на 5 лет каждый.
6 	Второй раз в конце 1887 г. Л. М. Коган-Бернштейн был выслан под гласный надзор в Восточную Сибирь на 8 лет.
7 	Политические ссыльные, осужденные на ссылку на крайнем севере Восточной Сибири, партиями прибывали в г. Якутск и оттуда уже отправлялись в Средне-Колымск. В марте 1889 г. в г. Якутске было сконцентрировано около 60 человек, подлежащих отправке на крайний Север. По распоряжению губернатора Якутской области Осташкина были введены новые правила по отправке политических ссыльных к местам ссылок, которые ставили их в крайне тяжелое положение. 33 ссыльных подали индивидуальные протесты губернатору с требованием разумной отправки к месту ссылки. В ответ на требование ссыльных губернатор направил 22 марта 1889 г. отряд солдат для ареста и насильственной отправки ссыльных. Ожидая решения губернатора, подавшие заявления собрались на квартире ссыльного Я. Ноткина. Протестующие оказали сопротивление, солдаты ответили залпами. В результате 5 человек (П. Подбельский, Г. Шур, С. Пик, Я. Ноткин и П. Му ханов) были убиты, 8 человек ранены (Л. Коган-Бернштейн, М. Гоц, Н. Зотов, И. Минор, М. Орлов, М. Фондаминский, И. Эстрович и Софья Гуревич, последняя через час после ранения умерла). По постановлению военно-судной комиссии при Якутской местной команде в июне 1889 г. трое ссыльных (А. Л. Гаусман, Л. М. Коган-Бернштейн и Н. Л. Зотов) были приговорены к смертной казни через повешение, а остальные — к каторжным работам и поселению в Сибирь. 7 августа 1889 г. Гаусман, Коган-Бернштейн и Зотов были казнены (см. также примеч. 3 к док. № 57).
Богораз-Тан ошибается, говоря, что в числе убитых был Евгений Гуревич. Среди протестующих были сестры Софья Яковлевна и Евгения Яковлевна Гуревич, и Александр Самойлович Гуревич. Во время трагических событий 22 марта 1889 г. погибла Софья Гуревич (Брамсон М. Якутская трагедия (1889-1924). В сб. Якутская трагедия 22 марта 1989 г. Сборник воспоминаний и материалов. М., 1925. С. 7-28; Брагинский М. Якутская драма. Там же. С. 35-64).
8 	Таганрогская типография была создана Б. Д. Оржихом и В. Г. Богоразом в июле-августе 1885 г. в составе: А. С. Сигида, Н. К. Мо[а]лаксиа- но-Сигида, Е. М. Тринидатская и У. Н. Федорова. Типография была разгромлена 23 января 1886 г. вследствие показаний предателя А. Остроумова, арестованного 16 сентября 1885 г. («Народная воля» в документах и воспоминаниях. М., 1930. С. 273-274).
9 	По «Киевскому процессу» 1-9 ноября 1884 г. Киевский военно-окружной суд) судились не 16, а 12 народовольцев: К различным срокам 690


Примечания
каторги были приговорены четверо подсудимых, к ссылке — пять. Троих суд оправдал (Троицкий Н, А. Народная воля перед царским судом. Саратов, 1983. С. 390-391).
10 	«Вторые первомартовцы» — члены т. н. «Террористической фракции партии Народной воли» (руководители П. Шевырев и А. Ульянов); 1 марта 1887 г. ими была предпринята попытка покушения на Александра III.
11 	Осенью 1883 г. и в начале 1884 г. Г. А. Лопатин был послан заграничным центром «Народной воли» в Россию с миссией устранить разногласия между приверженцами различных организационных и тактических принципов «старой» «Народной воли» и т. н. «Молодой партии Народной воли». В течение 1884 г. Лопатину удалось много сделать для восстановления единства народовольческой организации. Но захваченные при его аресте в октябре 1884 г. списки революционеров, адреса явок и другие документы привели к многочисленным арестам, после которых «Народная воля» уже не смогла полностью оправиться.
Действовавший в Ростове народовольческий кружок в начале 1884 г. по инициативе А. Н. Баха был преобразован в местную Центральную народовольческую группу. В мае т. г. в Ростове А. Н. Бахом и М. А. Ивановым была организована типография. Во время объезда в сентябре 1884 г. народовольческих организаций юга России, Г. А. Лопатин, посетив Ростов, ознакомился с деятельностью группы и дал высокую оценку пропаганде среди рабочих. К его приезду в типографии приступили к печатанию части тиража № 10 «Народной воли». Деятельностью группы Лопатин остался доволен (Сайкин О. А. Первый русский переводчик «Капитала». М., 1983. С. 131).
12 	А. Л. Колегаев, в ноябре 1917 г. член ЦК партии левых эсеров. После того как левые эсеры заключили политический блок с большевиками, занял пост наркома земледелия (с 25 ноября 1917 г. по 24 марта 1918 г.) в коалиционном Советском правительстве.
13 	О Б. Д. Оржихе см. примеч. 1 к док. № 56.
14 	Имеется в виду молодежь из гимназического кружка, действовавшего во время высылки Богораз-Тана в Таганрог осенью 1882 г. Кулаков — член таганрогского кружка.
15 	Политические ссыльные, направлявшиеся в Якутскую область, концентрировались в Центральной московской пересыльной тюрьме («Бутырки»), а затем партиями отправлялись в ссылку. В числе отправленных в 1888 г. вместе с членами московской центральной труппы «Народной воли», разгромленной в конце 1886 г., были Вера Гассох и Анастасия Шехтер (Брагинский М. Якутская драма // Якутская трагедия 22 марта 1889 г. Сборник воспоминаний и материалов. М., 1925. С. 37).
16 	Съезд народовольцев юга России в Екатеринославе открылся 15 сентября («Народная воля» в документах и воспоминаниях. М., 1930. С. 273-274; Шехтер-Минор А, Южно-русская народовольческая организация // Народовольцы после 1-го марта 1881 г. М., 1928. С. 134).
691


Примечания
17 	Имеется в виду Московская центральная группа партии «Народная воля».
18 	В статье Л. Я. Штернберга доказывалось, что необходимо «прежде всего свергнуть деспотизм и создать свободные политические учреждения». До сих пор, по мнению Штернберга, «вопрос о политической свободе стыдливо игнорировался в надежде непосредственной пропагандой в народе добиться социального и политического переворота одновременно». Однако «жизнь разбила эту надежду самым беспощадным образом». Тем не менее о тактике наступательного террора речь не шла: «можно только говорить о более или менее интенсивном отражении ударов — не больше». Непосредственная задача — революционизировать общество, организовывать «разрозненные элементы», подготовлять социалистическую интеллигенцию. Штернберг старался поддержать веру в достижение конечной цели: после свержения деспотизма «первыми трофеями победы» должны быть «великие, давно ожидаемые народом, аграрные реформы, целая система финансовых, административных и культурных мер, долженствующих повести народ по пути материального и духовного усовершенствования». Все это будет «самым лучшим фундаментом социалистического развития русского народа».
Статья В. Г. Богораз-Тана не противоречила статье Л. Я. Штернберга, но акценты в ней были расставлены несколько иначе. В течение предыдущих десяти лет смысл борьбы социально-революционной партии состоял в том, чтобы «расшатать посредством целого ряда последовательных ударов гнилое здание монархии и подготовить народ к великой грядущей революции». Но после успеха 1 марта 1881 г. «революционная партия внезапно из положения нападающего переходит в положение защищающегося», происходит «целый ряд чудовищных, неслыханных погромов». Причина — недостаток «конспиративной осторожности». Богораз призывал всех честных граждан не поддаваться унынию и усиленно работать «для возобновления революционной борьбы». (Литература партии Народной воли. Paris, 1905. С. 732-734, 742-744).
19 	По «Донскому процессу» (декабрь 1887 г.) все сотрудники таганрогской типографии были приговорены к смертной казни. Ко времени вынесения приговора все подсудимые были совершеннолетними, самой молодой из них, У. Н. Федоровой было 22 года. После конфирмации смертная казнь заменена каторгой — А. С. Сигида приговорен к каторжным-работам без срока (умер в марте 1888 г. в тюрьме), Е. М. Тринидатская — к каторжным работам на 12 лет (умерла в начале 1890 г. в психиатрической лечебнице в Иркутске), Н. К. Малаксиано-Сигида и У. Н. Федорова — к каторжным работам на 8 лет. Федорова бежала по дороге на Кару в мае 1888 г. 7 ноября 1889 г. Н. Малаксиано-Сигида, за пощечину коменданту Карийской тюрьмы была подвергнута телесному наказанию, после чего, не выдержав унижения, отравилась (Троицкий Н. А. «Народная воли» перед царским судом (1880-1894). Саратов, 1983. С. 400; «Народная воля» в документах и воспоминаниях. М., 1930. С. 277-278; ГА РФ. Ф. 533. On. 1 Д. 1249. Л. 927; Д. 1254. Л. 179-181; Д. 1259. Л. 30-33).
692


Примечания
20 	Речь идет о времени накануне ареста Б. Д. Оржиха, который произошел в Екатеринославе в ночь на 23 февраля 1886 г. Ранее этой даты были арестованы Ю. Д. Тиличеев (21 декабря 1885 г.) и Л. Я. Штернберг (18 февраля 1886 г.). Остальные из названных автором лиц были арестованы позже: А. А. Кроль — 2 марта 1887 г.; Я. М. Гинцер — 27 ноября 1887 г.; С. С. Пиккер арестовывался 20 ноября 1886 г. и в начале 1887 г., С. М. Гинсбург — 5 декабря 1887 г.
21 	«Выборгское воззвание» было принято группой депутатов (кадеты, трудовики, социал-демократы, Партия демократических реформ, часть беспартийных) на совещании в Выборге 10 июля 1906 г. в ответ на роспуск правительством I Государственной думы. Воззвание призывало к финансовому бойкоту правительства и саботированию призыва в армию. Против подписавших воззвание было возбуждено уголовное дело. 12-18 декабря 1907 г. Особое присутствие Петербургской судебной палаты приговорило 167 обвиняемых из 169 к трем месяцам тюремного заключения. Иваницкий отбыл трехмесячное заключение в Московской губернской тюрьме. После роспуска I Государственной думы, по распоряжению Харьковского губернатора, ему было запрещено проживание в Харьковской губернии (Дело о Выборгском воззвании. Стенографический отчет о заседании Особого присутствия Петербургской судебной палаты 12-18 декабря 1907 г. СПб., 1908; ГА РФ. Ф. 533. On. I. Д. 1333. Л. 18-22).
К док № 59
1 	Орест Макарович Говорухин (1864-1939). Родился в кубанской станице в семье казака. В начале 1880-х гг. — студент Петербургского университета, был близок к социал-демократической группе Д. Благоева. Вначале 1886 г. через студенческий «Союз землячеств» познакомился с А. И. Ульяновым, стал одним из организаторов подготовки покушения на Александра III. Незадолго до покушения, с помощью А. Ульянова уехал за границу, сблизился с членами группы «Освобождение труда», участвовал в социал-демократическом движении в Болгарии. В 1925 г. вернулся в СССР, умер в Москве.*
2 	Предположительно — Н. А. Рудевич, появился за границей позднее О. М. Говорухина.
3 	Имеется ввиду группа Д. Благоева. После ареста Благоева в феврале 1885 г. и высылки его в Болгарию, созданная им социал-демократическая группа просуществовала до марта 1887 г.
4 	А. И. Ульянов в своих показаниях в ходе жандармского дознания заявил, что программа была только начата печатанием, но печатание не было доведено до конца. Он восстановил ее по памяти, и в таком виде она * В некоторых примечаниях к док. № 59 и 60 использованы сведения из примечаний Б. Сапира — составителя сборника «Лавров. Годы эмиграции». — Сост.
693


Примечания
сохранилась в судебно-следственных материалах. Опубликована: Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г. М.; Л., 1927. С. 375-380.
О терроре в программе говорилось, в частности, следующее: «Убежденные, что террор всецело вытекает из отсутствия даже такого минимума свободы, мы можем с полной уверенностью утверждать, что он прекратится, если правительство гарантирует выполнение следующих условий: 1. Полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и передвижений. 2. Созыв представителей от всего народа, выбранных свободно прямой и всеобщей подачей голосов, для пересмотра всех общественных и государственных форм жизни. 3. Полная амнистия по всем государственным преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, а исполнение гражданского долга».
5 	С. М. Гинсбург.
6 	Группа, организованная П. Я. Шевыревым и А. И. Ульяновым, приняла название «Террористическая фракция партии Народная воля».
7 	Аресты прошли в конце 1886 — начале 1887 гг. среди членов военно-революционной организации Н. Н. Шелгунова (см. воспоминания А. М. Редько в настоящем сборнике).
8 	В письме парижским народовольцам в мае 1887 г. О. М. Говорухин сообщал, что сначала предполагалось, кроме царя, почти одновременно убить вел. кн. Владимира (сына Александра III, командующего войсками гвардии и Петербургского военного округа), министра внутренних дел Д. А. Толстого, обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, публициста М. Н. Каткова, но из-за недостатка сил было решено сосредоточиться на одном Александре III. С этим приходилось спешить, потому что группа получила сведения о том, что полиция еще в январе имела сообщения о готовящемся кем-то покушении и готовилась производить превентивные обыски и аресты; во-вторых, из своих источников было известно, что Александр III будет в Петербурге только дб 2 марта (Лавров. Годы эмиграции. Т. II. Dordrecht — Boston [1974]. С. 173-174).
К № 60
1 	См. док. № 16, 17.
2 	Письмо Исполнительного комитета «Народной воли» Александру III было написано после убийства Александра II и напечатано большим тиражом в нелегальной народовольческой типографии 12 марта 1881 г. В письме новому императору предлагалось' во имя блага народа созвать Учредительное собрание для решения вопроса о государственном устройстве России. При условии политической амнистии и свободы агитации при подготовке к выборам, «Народная воля» обещала приостановить террор, а впоследствии подчиниться решению Учредительного собрания. На это письмо никакого ответа от правительства не последовало.
Письмо неоднократно переиздавалось. См.: Революционное народничество семидесятых годов XIX в. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 191-195; Народная воля и Черный передел. Воспоминания. Л., 1989. С. 330-333.
694


Примечания
3 	«Вестник Народной воли».
4 	Десятый номер «Народной воли» датирован сентябрем 1884 г.; последний сдвоенный № 11-12 — октябрем 1885 г. (см. в настоящем сборнике воспоминания В. Г. Богораз-Тана). Последний «Листок Народной воли» вышел в ноябре 1886 г. «Борьба общественных сил в России» — брошюра В. Г. Богораз-Тана, напечатана в южно-российских народовольческих типографиях в Таганроге и Новочеркасске в 1886 г.
5 	Очевидно, группа Д. Благоева.
6 	Иногородние студенты разных столичных высших учебных заведений обычно образовывали кружки земляков. Весной 1886 г. около двух десятков таких кружков образовали «Союз студенческих землячеств», избрав руководящую группу, в которую входил и Александр Ульянов.
7 	Имеется в виду Студенческое научно-литературное общество при Петербургском университете.
8 	По случаю 25-летней годовщины смерти Н. А. Добролюбова Союзом студенческих землячеств 17 ноября 1886 г. было организовано посещение могилы Добролюбова на Волковском кладбище с возложением венков. Участвовало несколько сот студентов. Полиция жестко реагировала на выступления студентов.
К № 61
1 О начальном революционном народническом периоде деятельности Л. А. Тихомирова см. примеч. 1 к док. № 22. Эмигрировав в Швейцарию в 1882 г., Тихомиров поначалу не собирался активно продолжать участвовать в борьбе «Народной воли», намереваясь в основном негласно сотрудничать в легальном народническом журнале «Неделя». Но на Тихомирова в эмигрантской среде смотрели как на авторитетного представителя легендарного Исполнительного комитета, и через некоторое время он и другой член ИК, оказавшийся за границей — М. Н. Ошанина, стали играть роль заграничного Исполнительного комитета «Народной воли», признанного в этом качестве сохранившимися в России народовольческими организациями. Авторитет заграничного ИК усилился после того, как удалось наладить издание «Вестника Народной воли». В 1882-1884 гг. лидеры «Народной воли» рассчитывали путем удавшегося военного заговора, поддержанного силами подготовленных групп рабочих и демократической интеллигенции, захватить власть и декретами Временного революционного правительства провести ряд социальных преобразований в интересах народа. Л. А. Тихомиров видел себя во главе намеченного переустройства России революционным путем.
Но разгром народовольческой военной организации вследствие предательства С. Дегаева (1882-1883 гг.) и ликвидация почти всех народовольческих групп после ареста Г. Лопатина в октябре 1884 г. коренным образом повлияли на умонастроение Тихомирова, постепенно изменили даже его мировоззрение. Предпосылки к этому, малозаметные для-его товарищей по Исполнительному комитету, проявились у Тихомирова* еще 695


Примечания
в 1880-1882 гг. (Репников А. В„ Милевский О. А. Две жизни Льва Тихомирова. М.» 2011. С. 102-119). Постепенно он перестает верить в возможность революционного социального преобразования России и в итоге к 1888 году делает решительный поворот на 180 градусов: социальные преобразования для России по-прежнему необходимы, но достичь их можно только эволюционным путем в союзе с существующей властью, т. е. с самодержавием.
«Русский должен признать установленную в России власть, и думая об улучшениях, должен думать о том, как их сделать с самодержавием, при самодержавии».
Доказав российским властям публикацией своей брошюры, что он действительно порвал с революционным прошлым, он подает прошение о помиловании и о разрешении вернуться в Россию. Тихомиров надеется, убедив высшую власть в целесообразности принятия его конкретных предложений, играть в процессе реализации планируемых им мерах «по улучшению» заметную, а, может, даже ведущую роль. Однако этим надеждам не суждено было сбыться.
Прощение и разрешение легально вернуться в Россию были получены, но под гласный полицейский надзор и с запрещением жить в столицах. Запрет был снят только через полтора года.
Тихомиров переезжает в Москву, становится сотрудником официозных «Московских ведомостей», но долгое время пребывает там на вторых ролях. В 1908 г. он все же получает чин статского советника, а в 1909 г. становится редактором «Московских ведомостей». Но все это было очень далеко от его мечтаний быть теоретиком и двигателем преобразований в России. Его идеи и практические предложения не воспринимались правоконсервативными кругами и редко находили поддержку в правительстве. Но это не помешало ему все время после 1888 г. быть приверженцем и идеологом российского самодержавия, обосновывая в своих сочинениях его историческую легитимность, закономерность и необходимость (см.: Репников А. В., Милевский О. А. Две жизни Льва Тихомирова. М., 2011).
К № 62
1 	Петр Лаврович Лавров (1823-1900) — теоретик русского народничества, философ, публицист и социолог. С начала 1860-х гг. П. Л. Лавров активно участвует в общественной жизни Петербурга, открыто сочувствует студенческим волнениям. В 1862 г. он сближается с Н. Г. Чернышевским, имеет связи с некоторыми членами тайного общества — первой «Земли и Воли». В то же время он занимает высокое официальное положение, имея чин полковника и являясь преподавателем Артиллерийской академии. Это не помешало, однако, III Отделению пристально следить за ним.
Вскоре после выстрела Д. В. Каракозова в Александра II (4 апреля 1866 г.) Лаврова арестовывают, и в январе 1867 г. ссылают в Вологодскую 696


Примечания
губернию. В ссылке П. Л. Лавров пишет свои знаменитые «Исторические письма», появившиеся под псевдонимом «Миртов» в журнале «Неделя».
В феврале 1870 г. Лавров бежит из ссылки при содействии Г. А. Лопатина, нелегально пересекает русскую границу и в марте приезжает в Париж. С этого времени он становится пожизненным эмигрантом.
Во Франции Лавров стал свидетелем революционных событий 1871 года, он вступает в 1 Интернационал; в мае 1871 г. по приезде в Лондон знакомится с К. Марксом и Ф. Энгельсом.
С начала 1870-х гг. устанавливаются связи Лаврова с российским народническим подпольем. В 1873-1876 гг. в Цюрихе, затем в Лондоне он редактирует и издает журнал и газету «Вперед!», нелегально распространявшиеся в России. В 1877-1878 гг. Лавров внимательно следит за развитием народнического движения, а с 1880 г. начинает сотрудничать как с «Народной волей», так и с «Черным переделом». В 1880-х гг. П. Л. Лавров — один из организаторов «Русской социально-революционной библиотеки», «Заграничного Красного креста Народной воли». В 1883- 1886 гг. вместе с Л. А. Тихомировым он редактировал заграничный «Вестник Народной воли». В 1890-х гг. Лавров — один из создателей «Группы старых народовольцев».
Отказ Л. А. Тихомирова от своего революционного прошлого хотя и вызвал решительное осуждение в разделенном на фракции эмигрантском сообществе, и, конечно, у революционеров в России как действующих, так и находящихся в неволе, но все же не был стопроцентно единодушным.
12 человек (из 150 активных российских эмигрантов — по данным Департамента полиции) вслед за Тихомировым подали прошение о помиловании. Познакомившись с брошюрой Тихомирова, любезно предоставленной полицией, попросили помилования 30 человек из числа отбывавших каторгу или ссылку (Костылев В. Н. Ренегатство Л. Тихомирова и русское общество в конце 80 — начале 90-х годов // Проблемы истории СССР. М., 1980. Вып. 11. С. 165-166.
Брошюра П. Л. Лаврова была призвана противостоять этой тенденции.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ*
Абрамов Я. В. (1858—1906), публицист; представитель легального направ- ления в народничестве, автор теории т. н. «малых дел» на пользу народа 442, 683
Аверкиев Д. В. (1836-1905), писатель 484
Адлерберг А. В. (1818-1888), граф; с 1870 по 1881 гг. министр императорского двора 221, 224, 225
Адриан см. Михайлов А. Ф.
Аксаков И. С. (1823-1886), славянофил; публицист. За публичную критику действий российской дипломатии на Берлинском конгрессе, подводившим итоги русско-турецкой войны 1877-1878 гг., на несколько месяцев в июне 1878 г. был выслан из Москвы 236, 640
Аксельрод П. Б. (1850-1928). В народническом движении с 1872 г. Летом 1879 г. принят в «Землю и Волю». После раскола вошел в «Черный передел». В 1883 г. в эмиграции — один из основателей марксистской группы «Освобождение труда». Впоследствии член РСДРП, меньшевик 257, 413, 633, 656, 674
Аксентович И. И., подпоручик. В конце 1886 г. примкнул к военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова. Разжалован в рядо- вые* 475г 476
Аксентович И. Н. 686
Александр I (1777-1825) 600
Александр II (1818-1882) 6, 8, 9, 18, 21-24, 217-219, 222, 225, 226, 229, 245, 289, 324, 326, 327, 330-333, 337, 339-342, 346, 347, 349, 352, 358, 367, 368, 377, 379, 397, 399, 463, 472, 483, 572, 624, 625, 631, 634-636, 659-662, 668, 671, 683, 694, 696
* Биографические сведения о лицах даются, как правило, лишь за период, ограниченный хронологическими рамками сборника. Лица, упомянутые только во вступительной статье и примечаниях, даются в указателе без аннотации. В указатель не включены т. н. «проходные» персонажи, мимоходом упоминаемые авторами воспоминаний и писем. Фамилии исследователей даются курсивом.
698


Именной указатель
Александр III (1845-1894) 6, 9, 24-26, 29, 332, 333, 338, 358, 359, 366, 473, 508, 535, 588, 593, 604, 605, 614, 616, 641, 661, 664, 665, 691, 693, 694
Александр Дмитриевич см. Михайлов А. Д.
Александр Михайлович, вел. кн., сын вел. кн. Михаила Николаевича, брата Николая I; командовал различными военными кораблями, предложил программу военного судостроения. В 1886-1891 гг. совершил кругосветное путешествие на корвете «Рында» 469
Александрин А. И. (1863-1918), студент. В середине 1880-х гг. входил в один из южнороссийских народовольческих кружков, судом ОППС в декабре 1887 г. осужден на 18 лет каторги 499, 500, 537
Александров А. А., студент. В 1878 г. входил в один из народнических кружков в Москве 160
Александров П. А. 644
Алексеев В. С. (1847-?). В 1881 г. входил в московскую народовольческую рабочую организацию 434, 440
Андреев, владелец кофейни на Невском пр., в которой 1 марта метальщики бомб ожидали указаний С. Л. Перовской 328
Анненский Н. Ф. (1843—1912), общественный деятель, публицист; сотрудничал в легальных журналах народнического направления: «Отечественные записки», «Дело», «Русское богатство»; поддерживал связи с народовольцами 337, 659
Антон см. Пашинский А.
Антонов П. Л. (1859-1916). В 1880 г. примкнул к «Народной воле», в конце 1882 г. вошел в южно-русскую боевую народовольческую дружину. В 1883-1885 гг. четырежды участвовал в попытках ограбления почты для добывания денег на партийные нужды, принимал участие в подготовке покушения на министра внутр, дел Д. А. Толстого. Арестован в Харькове в апреле 1885 г. Приговорен к пожизненной каторге. Отбывал в Шлиссельбурге до октября 1905 г., после этого отправлен в ссылку 508
Антонов см. Свириденко В. А.
Антрэг д’, граф 597
Аптекман О. В. (1849-1926), один из организаторов «Земли и Воли», затем «Черного передела». В июле 1880 г. административно выслан в Якутию на 5 лет 51, 72, 84-86, 93, 306, 621, 624
Аракчеев А. А. (1769-1834), государственный й военный деятель 600 Аркадий см. Зунделевич А. И.
Армфельд А. В., мать Наташи и Николая Армфельдов, сочувствовала народническому движению 252, 253, 255
Армфельд Н. А. (брат) (1854-1879). Привлекался к дознанию в 1876 г. по делу о революционной пропаганде в Москве. Вторично арестовывался в марте 1879 г. в связи с дознанием об убийстве шпиона Рейн- штейна. Подчинен гласному надзору полиции 136, 139, 140, 148, 149, 153-156
Армфельд Н. А. (сестра) (1850-1887). По приговору Киевского военноокружного суда по делу «Киевских бунтарей» (30 апреля — 4 мая 699


Именной указатель
1879 г.) осуждена на 14 лет и 10 месяцев каторги 136, 143, 144, 148, 152, 251, 252, 646, 648
Арнольди, приятели Н. А. Морозова и О. С. Любатович, предлагавшие удочерить их дочь 283, 303
Астафьев А. А., один из издателей народнической газеты «Начало» 374, 639, 667
Ашенбреннер М. Ю. (1842-1926), подполковник. Один из руководителей военной организации «Народной воли». Петербургским военно-окружным судом в сентябре 1884 г. приговорен к бессрочной каторге 16
Багдасарян В. Э. 5, 6
Бакаев А. А. 5, 6
Бакунин М. А. (1814-1876), теоретик анархизма и народничества; приверженец бунтарской тактики 11, 45, 52, 142, 256, 413, 629, 638, 639, 676
Баранников А. И. (1858-1883), член руководства общества «Земля и Воля», затем член ИК «Народной воли», участвовал в покушениях на Александра II. Арестован в январе 1881 г. Судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к бессрочной каторге 220, 221, 399, 649, 673
Баранов А. С, 7
Баранов Н. М. (1836-1901), петербургский градоначальник (с 9 марта по 16 августа 1881 г.) 483
Бардовский Г. В. (1848-1880), адвокат; в 1870-х гг. выступал защитником на главных политических судебных процессах. В июле 1879 г. арестован, затем подчинен строгому полицейскому надзору. Умер в результате психического заболевания 214, 215
Бартенев Д. И. (ок. 1863-1923). В 1881-1885 гг. входил в различные народовольческие кружки в Одессе, Херсоне, Харькове. Арестован в мае 1885 г.; выслан, в Восточную Сибирь, в конце 1888 г. водворен в Верхоянске 505
Басов И. И., член одного из южнорусских народнических кружков; был причастен к неудавшемуся ограблению почты в Житомире для революционных нужд 256-258
Баулер А. см. Вебер А. В.
Бах А. Н. (1857-1946). В 1882 г. член киевской центральной народнической группы, автор популярной брошюры «Царь-город»; в 1884 г. способствовал преодолению разногласий между «старыми» и «молодыми» народовольцами. С 1885 г. — эмигрант. В июне 1917 г. вернулся в Россию, но вскоре отошел от политической деятельности. С 1929 г. академик АН СССР, специализировался в области химических наук 322, 325, 657, 658, 691
Бах С. В 1884 г. входил в организованный Г. А. Лопатиным народовольческий кружок в Ростове 492
Бекетов А. Н. (1825-1902), ботаник; в 1876-1883 гг. ректор Петербургского университета 481
Белинский В. Г. (1811-1848) 568
700


Именной указатель
Белов С., в 1881 г. член московской рабочей народовольческой группы, ставший провокатором 435, 681
Белоголовый Н. А. (1834-1895), врач, общественный деятель. Бывая за границей, поддерживал знакомство с народниками-эмигрантами; с 1881 г., несколько лет живя в Швейцарии, редактировал эмигрантскую газету «Общее дело» 425, 654, 674
Берви-Флеровский В. В. (1829-1918), социолог, экономист, публицист; был близок к народникам; неоднократно ссылался или находился под надзором полиции 43, 52, 97
Бердичевский Я. Л. (1861-1883). В первой пол. 1880-х гг. входил в народовольческие кружки в Харькове, Одессе и Киеве. В 1883 г. принял участие в двух неудачных попытках ограбления почты под Харьковом для добывания денег на партийные нужды. При второй попытке застрелился, чтобы не сдаваться живым 508, 510
Бердников Л. Ф. (1852 — после 1934). В начале 1870-х гг. — студент Технологического института в Петербурге, был близок к «чайковцам». В 1877 г. — один из учредителей «Земли и Воли». Арестован в октябре 1878 г., Петербургским военно-окружным судом в мае 1880 г. приговорен к 8-ми годам каторги 86, 218, 226, 227, 634, 636
Березовский А. И. (1847-?), польский эмигрант. 6 июня 1867 г. в Париже стрелял в Александра II 331, 659
Бибергаль А. Н. (1854-1925). Вел революционную пропаганду в Петербурге и в Керчи. Принял участие в демонстрации у Казанского собора в Петербурге в декабре 1876 г. Судом ОППС в январе 1877 г. приговорен к 15-ти годам каторги 63, 630
Бибергаль Б. А., участница заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333
Бисмарк О. (1815-1898), германский государственный деятель; с 1871 по 1890 г. рейхсканцлер Германской империи 106
Битмид Н. Е. (ок. 1842-1886), английский подданный. В 1876 г. привлекался к дознанию по делу о пропаганде в Москве и Вологодской губ. Объявлялся в розыск. Арестован в январе 1879 г.; выслан за границу 121
Благоев Д. 687, 693, 695
Бланки О. (1805-1881), французский социалист, сторонник захвата власти путем заговора силами революционного меньшинства, поддержанного восстанием 309
Боборыкин П. Д. (1836-1921), писатель 162
Бобровский Л. С., во второй пол. 1880-х гг. участник военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова 478
Богданович М. П. (ок. 1845-?). В 1877 г. участвовала в народническом деревенском поселении в Саратовской губ. Привлекалась к дознанию в связи с покушением А. К. Соловьева на Александра II, подчинена полицейскому надзору 472
Богданович Н. Н. (1846-1881), народник-пропагандист. В 1877 г. участвовал в Самарском народническом деревенском поселении. Арестован
701


Именной указатель
в апреле 1879 г. в связи с делом А. К. Соловьева. Во время содержания в Петропавловской крепости заболел психически 472, 623
Богданович Ю. Н. (1849-1888). Во второй пол. 1870-х гг. участник народнических деревенских поселений в Поволжье. С осени 1880 г. член ИК «Народной воли». Хозяин сырной лавки на Малой Садовой ул., из которой велся подкоп и 1 марта 1881 г. была заложена мина на пути ожидаемого проезда Александра II. Арестован в марте 1882 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен бессрочной каторге 84, 101, 328, 390, 398-400, 430, 472, 623, 659, 671
Боголюбов см. Емельянов А. С.
Богомаз А.'А. (1855-?). В 1875 г. слушательница медицинских курсов в Петербурге. Впоследствии член «Земли и Воли». Хозяйка конспиративной квартиры в Саратове в 1877 г. Административно выслана в 1879 г. в Вологодскую губ. 46, 49, 87, 93-98, 100
Богомолов В. А. (ок. 1855-1875). В начале 1870-х гг. вел пропаганду в народе. Будучи арестованным, покончил с собой в Доме предварительного заключения 71
Богораз П. М. (?-1885), сестра В. Г. Богораз-Тана. В середине 1880-х гг. входила в южнорусские народовольческие кружки; приговорена к ссылке в Сибирь; в 1885 г. умерла в тюрьме 486, 490
Богораз-Тан В. Г. (1865-1936), народоволец. В середине 1880-х гг. сделал попытку восстановить «Народную волю»; участвовал в 1885 г. в съезде представителей южнорусских кружков в Екатеринославе и в выпуске последнего номера газеты «Народная воля» 29, 30, 497, 686, 688-692, 695
Богуславская, в 1878 г. обитательница одной из молодежных квартирных коммун в Москве 160
Богучарский В. 639
Борейша А. С. (1858-1924). В 1881 г. занимался организацией народовольческих рабочих кружков в Москве. Арестован в декабре 1881 г. Судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен к ссылке в Восточную Сибирь 427, 434, 440, 680
Борщев, в конце 1870-х гг. присяжный поверенный в Саратове 101 Боханов А. Н. 6, 31
Бохановский И. В. (1848-117). Во второй пол. 1870-х гг. входил в южнороссийские народнические кружки. В 1877 г. участвовал, используя подложную царскую грамоту, в создании массовой «тайной дружины» из крестьян Чигиринского уезда Киевской губ. Арестован в августе 1877 г., в мае 1878 г. бежал из тюрьмы и скрылся за границу. В 1880-х гг. заведовал народнической типографией в Женеве 235, 299, 624, 640
Боярышевский, студент; в 1878 г. обитатель одной из молодежных квартирных коммун в Москве 120, 160, 626
Брагинский М. 690, 691
Бражников В. Г. (1859-1919 [1920]). В середине 1880-х гг. — студент Харьковского университета, член харьковского народовольческого кружка, в 1885 г. участвовал в попытке объединения южно-русских народоволь702


Именной указатель
ческих организаций на съезде в Екатеринославе. Арестован в феврале 1887 г., выслан под гласный надзор полиции на Сахалин на 10 лет 504-506, 510, 512, 524, 527
Брамсон М. 690
Брандтнер Л. К. (ок. 1853-1879). В 1874 г. участвовал в деятельности народнического кружка в Харькове, привлекался к дознанию, но арестован не был. В 1877 г. вел пропаганду среди рабочих в Ростове. В1877-1878гг. — член южной террористической группы; подозревался в соучастии в убийстве члена этой группы Никонова, ставшего предателем. Арестован в феврале 1879 г. в Киеве, оказал вооруженное сопротивление. Казнен 14 мая 1879 г. 252, 646
Брейтфус А. Л. (1866 — после 1933). В 1880-х гг. был близок к народовольцам и одновременно к социал-демократам. В марте 1890 г. как прусский подданный был выслан из России. Вернулся в 1912 г., примкнул к эсерам 333, 334, 660
Брещинская М. А., фельдшерица. Весной 1877 г. вошла в саратовскую организацию «Земли и Воли». Арестована в ноябре 1877 г.; отдана под надзор полиции 84-87, 92-99, 101, 624
Бродаевская-Ясевич, в середине 1880-х гг. входила в один из южнорусских народовольческих кружков 506, 507
Брюкке Э. (1819-1892), немецкий физиолог; с 1849 г. профессор Венского университета 104, 105
Будницкий О. В. 7, 8, 26
Буковский Н. И. 633
Буланов Л. П. (1856—1922), студент Медико-хирургической академии.
В 1877 г. член руководства «Земли и Воли». По судебному процессу центра «Земли и Воли» (6-14 мая 1880 г.) приговорен к ссылке в Западную Сибирь 38, 40-42, 46, 69-71, 223, 224, 434
Буланова О. К. (1858 — после 1933). Во второй пол. 1870-х гг. была близка к землевольцам; в 1880 г. примкнула к «Черному переделу», а с осени 1881 г. — к «Народной воле». В 1883 г. последовала за сосланным мужем в Восточную Сибирь 333
Булгаков И. В., член народовольческого кружка Ленинградского общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 333, 341
Булгаков М. В. 661
Бураков П. В. (1851-?). студент Горного института в Петербурге; в 1877- 1878 гг. участник саратовского землевольческого деревенского поселения 87, 94-98, 100
Бурин С. 4
Буриот П. Н. (1851-?), студент Технологического института в Петербурге. Арестован по делу о демонстрации у Казанского собора в Петербурге и в 1877 г. выслан в Пермскую губ. 65, 73
Бутенко, в середине 1870-х гг. — слушательница медицинских курсов в Петербурге 46, 49
Буткевич М. (ок. 1856-?), студент Петербургского университета. В 1879 г. арестован в связи с расследованием покушения на шефа жандармов
703


Именной указатель
А. Р. Дрентельна, выслан в Вологодскую губ. под гласный надзор полиции 66
Бух Л. К., брат Н. К. Бу ха; во второй пол. 1870-х гг. один из редакторов народнической газеты «Начало», близкой к зем левольцам 413, 639, 677
Бух Н. К. (1853 — после 1934). В 1875 г. входил в кружок киевских бунтарей. Впоследствии с 1879 г. — землеволец, потом народоволец; работал в типографиях «Земли и Воли» и «Народной воли». При аресте в январе 1880 г. оказал вооруженное сопротивление. Петербургским военно-окружным судом в октябре 1880 г. приговорен к 15-ти годам каторги 290, 639
Буцевич А. В. 16, 673
Буцинский Д. Т. (1855-1891). В 1877-1879 гг. входил в харьковские народнические кружки, примыкавшие к «Земле и Воле»; в 1880 г. стал агентом ИК «Народной воли» на юге России. Арестован в январе 1880 г. Киевским военно-окружным судом в июле 1880 г. приговорен к 20-ти годам каторги. За вредное влияние на товарищей в июле 1882 г. был переведен из Карийской тюрьмы (Восточная Сибирь) в каземат Петропавловской крепости, где после двух лет был близок к помешательству. В августе 1884 г. переведен в Шлиссельбург; участвовал в протестах заключенных 251
Быховский Н. Я. (1875-?). В народнической движении с середины 1890-х гг.; с 1902 г. — член партии эсеров 333, 342, 662
Быховцев Н. П. (ок. 1849-?), землеволец. Участник деревенского поселения в Саратовской губ. Арестован в декабре 1877 г., подчинен гласному надзору полиции 87, 95-97
Валериан см. Осинский В. А.
Валк С. Н. (1887-1975), историк, профессор ЛГУ и сотрудник Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР 282, 305, 441, 618, 651, 652, 669, 677, 682
Валуев П. А. 8
Ванновский П. С. (1822-1904), военный министр (1882-1897) 478
Варзар 679
Василий Семенович см. Гусев В. С.
Васильев М. Н. (1857-1928). В 1878 г. — студент Медико-хирургической академии в Петербурге, в ноябре 1878 г. принимал участие в студенческой демонстрации у дворца наследника престола. В 1883-1884 гг. принадлежал к южнорусской группе «Народной воли». В ноябре 1884 г. Киевским военно-окружным судом приговорен к ссылке в Восточную Сибирь 454, 684, 685
Вебер А. В. (1850-1937). В середине 1870-х гг. в Петербурге входила в кружок сторонников П. Л. Лаврова. В 1876 г. выехала за границу 232, 638, 639
Веймар О. Э. (1845-1885), врач. Был в близких отношениях с землеволь- цами. Содействовал А. К. Соловьеву в подготовке покушения на Алек704


Именной указатель
сандра II 2 апреля 1879 г. Арестован в апреле 1879 г., Петербургским военно-окружным судом в мае 1880 г. приговорен к 10-ти годам каторги 226, 289
Венцковский А. И. 639
Вера Ивановна см. Засулич В. И.
Вера см. Засулич В. И.
Вера см. Фигнер В. Н.
Виддинов А. И. (1852 (?)-?). Судился по «процессу 193-х»; оправдан (после нескольких лет предварительного заключения) 75, 76
Викторов П. П. (1853-?). В первой пол. 1870 г. был студентом Медикохирургической академии в Петербурге, затем перевелся на медицинский факультет Московского университета. Принимал деятельное участие в московских народнических кружках, был близок к «Земле и Воле». Арестован в марте 1879 г. по делу об убийстве Рейнштейна, выслан под надзор полиции в Вятскую губ. По возвращении из ссылки в 1880 г. снова поступил в Московский университет, но 31 марта 1881 г. был исключен за выступление на диспуте по докторской диссертации И. И. Иванюкова. Выслан в Вологодскую губ., затем в Восточную Сибирь 61, 139-141, 160, 161, 168, 199, 345, 352-356, 663
Викторова С. А. (урожд. Вальтер) (ок. 1854-?). С августа 1877 г. принимала активное участие в жизни московских народнических кружков. Арестована по делу об убийстве Рейнштейна и в июне 1879 г. выслана под гласный надзор полиции в Вятскую губ. 27, 28, 30, 344, 625
Вильгельм I (1797-1888), император Германии 24, 211, 633
Вирков Р. [Вирхов] (1821-1902), профессор Берлинского университета, основатель патологической анатомии 105
Виташевский Н. А. (1857-1918). В 1877-1878 гг. —член кружка И. М. Ковальского в Одессе. При аресте 30 января 1878 г. оказал вооруженное сопротивление, был ранен. Одесским военно-окружным судом в июле 1878 г. приговорен к каторжным работам на 4 года. В XX в. член партии эсеров 213, 216, Ъ34
Витте С. Ю. (1849-1915), российский государственный деятель. В 1892- 1903 гг. — министр финансов; с октября 1905 г. по апрель 1906 г. возглавлял Совет министров 480
Владимир (1848-?), брат Л. А. Тихомирова 404
Владимир Александрович, вел. кн., сын Александра III 694
Владыкин И. И. (1852-?). В 1874 г. студент Медико-хирургической академии в Петербурге. Входил в кружок сторонников П. Л. Лаврова 48 Власов В., студент Петровской земледельческой академии в Москве; в начале 1880-х гг. был близок к народовольцам 427
Вовчок-Марко (1883-1907), псевдоним писательницы М. А. Виленской- Маркович 50, 620
Войнаральский П. И. (1844-1898), активный участник и организатор «хождения в народ» в 1874 г. в Поволжье. Арестован в июле 1874 г., судом ОППС в январе 1878 г. приговорен к 10-ти годам каторги 48, 290, 291, 621
705


Именной указатель
Войнич М. Л. 637
Волк С. С. 649, 653, 663, 665, 669, 671, 673, 678, 681, 683, 684
Волков, мировой судья в Москве 170
Волошенко И. Ф. 646, 648
Волховский Ф. В. 636, 637
Воробей см. Морозов Н. А.
Воронцов В. П. (1847-1918), экономист, социолог, публицист; один из идеологов народничества 466, 688
Вреден Э. Р. (1835-1891), экономист; профессор Петербургского университета 38, 40, 484
Вышинский, студент Петровской земледельческой академии в Москве. Во второй пол. 1870-х гг. был близок к московским народническим кружкам 146, 147
Гаврилов Д. В. 622
Гайдар Е. Т. 31
Гайдебуров П. А. (1841-1893), публицист. В 1870 г. сотрудник, затем редактор и собственник журнала «Неделя» 43
Гамов И. И. (1852 — вскоре после 1883), вольнослушатель Московского технического училища. Участвовал в студенческих волнениях в Москве в апреле 1878 г., выслан под надзор полиции в Восточную Сибирь 144, 155, 627
Гарибальди Д. (1807-1882) 637
Гартман Л. Н. (1850-1908). В 1878-1879 гг. участник землевольческих деревенских поселений. После раскола «Земли и Воли» примкнул к «Черному переделу», затем перешел в «Народную волю». Участвовал в подготовке покушения на Александра II 19 ноября 1879 г.; бежал за границу. 23 января 1880 г. арестован в Париже, но не выдан России. Выслан из Франции. Впоследствии отошел от революционной деятельности 296, 306, 309, 321, 339, 376, 650, 656, 667, 668
Гарфильд Джон, президент Северо-Американских штатов (1880-1881 гг.). Смертельно ранен 2 июня 1881 г. 19, 380, 669
Гассох В. С. (ок. 1860 — после 1932). В «Народной воле» с 1881 г. В 1885 г. вела революционную работу в Екатеринославе. Арестована в феврале 1886 г., выслана на 5 лет в Восточную Сибирь. За участие в вооруженном сопротивлении местным жандармам приговорена к 15-ти годам каторги. После окончания срока эмигрировала во Францию 505, 519, 691
Гаусман А. Л. (1859-1889). Вначале 1880-х гг. — студент Петербургского университета, принимал участие в студенческих волнениях в марте 1881 г. и в ноябре 1882 г., но из университета исключен не был. С осени 1882 г. — член центрального университетского кружка «Народной воли», с 1885 г. — член петербургской народовольческой организации. В сентябре 1885 г. ездил на народовольческий съезд в Екатеринослав, был избран в руководящий центр. Арестован в апреле 1886 г., выслан на 8 лет в Восточную Сибирь. 22 марта 1889 г. принял участие 706


Именной указатель
в вооруженном протесте ссыльных. Приговорен к смертной казни. Казнен 7 августа 1889 г. 507, 514, 521, 688, 690
Гейкинг Г. Э. (7-1878), жандармский полковник. Убит 25 мая 1878 г. в Киеве народником Г. А. Попко 235, 624
Гельфман Г. М. (1854-1882). В народническом движении с середины 1870-х гг.; в 1881 г. — агент ИК «Народной воли», хозяйка конспиративных квартир, на которых хранились взрывчатые вещества для начинки бомб. Арестована 3 марта 1881 г. Смертная казнь после протестов европейской общественности была заменена вечной каторгой 379, 380, 480, 668, 669, 690
Геринг, профессор в Вене 104
Герцен А. И. (1812-1870) 142
Герье В. И. (1837-1919), профессор по кафедре всеобще истории Московского университета 113, 160, 355, 356
Гесслер. По преданию, австрийский наместник в Швейцарии, убитый Вильгельмом Теллем 652
Гийом Д. 629
Гинее В. Н. 31, 617, 621, 651
Гинзбург, студент; член одного из южнорусских народовольческих кружков. В 1885 г. арестован в Одессе 520
Гинс(з)бург Л. С. (1851-1918). В середине 1870-х гг. член кружка «лав- ристов» в Петербурге, вел пропаганду среди рабочих. Позднее — земский врач. Бывая за границей, поддерживал связь с П. Л. Лавровым 51, 318
Гинсбург С. М. (1863-1891), народоволка. Благодаря, главным образом, ее усилиям в 1888-1889 гг. был восстановлен петербургский центр «Народной воли». Судом ОППС в октябре 1890 г. была приговорена к вечной каторге 530, 533, 534, 536, 543, 693, 694
Гинцер Я. М. 693
Гирчич Е. Н. На ее адрес в Петербурге Г. А. Лопатин получал письма от П. Л. Лаврова 231, 638
Гито Ч. 2 июня 1881 г. смертельно ранил президента Северо-Американских Штатов Д. Гарфильда 380, 669
Гладстон У. (1809-1898), английский государственный деятель 583
Глинский Б. Б. (1860-1917), историк, публицист; редактор «Исторического вестника», автор книги «Революционный период русской истории. 1861-1881 гг.» 330, 659
Гобст А. Я (1848-1879), унтер-офицер, вел пропаганду среди солдат своего полка; скрылся. В 1878 г. был одним из организаторов стачки на Новобумагопрядильной фабрике в Петербурге. В 1879 г. в Киеве при обыске в его квартире был обнаружен пироксилин, предназначенный для покушения на Александра II. Киевским военно-окружным судом приговорен к смертной казни. Повешен 18 июня 1879 г. 252
Говорухин О. М. (1864-1939), член «Террористической группы партии Народная воля». Незадолго до покушения на Александра III с согласия товарищей уехал за границу 29, 30, 529, 534, 693
707


Именной указатель
Гоголь Н. В. (1809-1852) 183, 185, 502, 573
Голдовский см. Иохельсон В. И.
Головин И. А. 639
Голоушев С. С. (1855-1920). В 1873 г. организовал в Оренбурге революционный кружок, затем в Петербурге кружок «оренбуржцев». Арестован в августе 1874 г. После предварительного заключения выслан в Архангельскую губ. 74, 75, 623
Гольденберг Г. Д. (1855-1880). В конце 1870-х гг. был связан с южнорусскими народническими кружками террористической направленности. 9 февраля 1879 г. смертельно ранил харьковского губернатора кн. Д. Н. Кропоткина. Выступал за переход к тактике политического террора на липецком и воронежском съездах землевольцев (июнь 1879 г.), участвовал в покушении на Александра II в октябре 1879 г. Арестован в ноябре 1879 г. Под влиянием подсаженного в камеру провокатора и после беседы с М. Т. Лорис-Меликовым в Петропавловской крепости стал давать подробные показания на многих народовольцев в надежде способствовать заключению договоренности между революционерами и правительством. Поняв в итоге вред своего поступка, 15 июля 1880 г. повесился на полотенце 249, 252, 254, 306, 602, 637, 646
Гольцев В. А. (1850-1906), литературный критик, публицист, социолог; видный земский деятель. Нелегально участвовал в сборе средств в пользу «Народной воли». Весной 1878 г. избран доцентом Московского университета, но не утвержден в должности из-за своих конституционных взглядов 195, 289
Горбунов П. И. В начале 1880-х гг. входил в рабочий народовольческий кружок в Москве 428, 430
Горинович Н. Е. 621
Городецкий Л. С. 630
Гортынский В. В. см. Гортынский П. В.
Гортынский П. В. (ок. 1857-1898). Во второй пол. 1870-х гг. — вольнослушатель Московского технического училища. С ноября 1879 г. состоял в московской народовольческой группе, с августа 1881 г. — агент ИК «Народной воли» в Киеве. Арестован в начале 1882 г., выслан в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на 5 лет 171
Гостинцев М. Г. В середине 1870-х гг. — студент Медико-хирургической академии в Петербурге; член землевольческого кружка, обитатель студенческой квартирной «коммуны» 46, 49, 69
Гоц М. Р. (1866-1906). В 1885 г. член центральной московской народовольческой группы. Арестован в октябре 1886 г., выслан в Восточную Сибирь на 8 лет. В марте 1889 г. от имени ссыльных, назначенных к отправлению к Средне-Колымск, вел переговоры с якутским вице- губернатором об изменении порядка отправки ссыльных. Принял участие в вооруженном сопротивлении 22 марта 1889 г., был ранен. Приговорен к каторжным работам без срока. В начале 1900-х гг. — член ЦК партии эсеров 325, 521, 658, 690
708


Именной указатель
Градовский А. Д. (1841-1889), историк права, профессор Петербургского университета 38, 479, 480
Гранковская Е. Б. (ок. 1859-?). Во второй пол. 1870-х гг. — слушательница Лубянских женских курсов в Москве, входила в кружок радикальных курсисток. Привлекалась к дознанию в связи с убийством Рейнштейна. В апреле 1880 г. выслана в Западную Сибирь под надзор полиции 648
Грацианов, в 1874-1875 гг. студент Петербургского университета, участник студенческой сходки 40
Грачевский М. Ф. (1849-1887). В начале 1870-х гг. являлся «сотрудником» кружка «чайковцев»; вел пропаганду среди рабочих Петербурга и Москвы. Судился по «процессу 193-х» (вменено в наказание трехлетнее предварительное заключение). Ссылался, дважды бежал. С 1879 г. — член ИК «Народной воли». Работал в динамитной мастерской и в типографии. Арестован 5 июня 1882 г. Судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен к бессрочной каторге. Покончил жизнь самоубийством 326, 398, 435, 442, 659, 664, 680
Грибоедов Н. А. (1842-1901), член кружка «чайковцев». Во второй пол. 1870-х гг. принимал активное участие в революционной работе, не состоя в какой-либо организации. Арестован в марте 1879 г. 59, 60, 248
Григорьев В. Н. (1852-1925). В середине 1880-х гг. — студент Петровской земледельческой академии в Москве. За активное участие в студенческих волнениях в апреле 1876 г. выслан в Олонецкую губ. 39, 78,79, 81
Гриневицкий И. И. (1855-1881). Во второй пол. 1870-х гг. входил в польские и русские революционные кружки в Петербурге. В 1879 г. примкнул к «Народной воле». 1 марта 1881 г. был смертельно ранен брошенной им бомбой, смертельно ранившей и Александра II 8, 329, 331, 332, 425, 659, 672, 679
Гринцер Я. М. (1865 — после 1933). В ноябре 1887 г. привлечен к дознанию в Одессе по делу о южных народовольческих кружках. Выслан в Восточную Сибирь на 6 лет 520
Гриценков М. А. 630
Громковская, курсистка, близкая к московским народническим кружкам 162
Гуревич А. С. 690
Гуревич С. Я. (1869-1889). В 1885-1886 гг. входила в московский народовольческий кружок. В июле 1887 г. выслана в Восточную Сибирь. 22 марта 1889 г. приняла участие в вооруженном сопротивлении якутских ссыльных неправомерным, по их мнению, распоряжениям местного губернатора. Скончалась от полученных ран 690
Гурко И. В. (1828-1901), генерал. Во время русско-турецкой войны в 1878 г. начал наступление в отрыве от основных войск 409, 675
Гурович (Гуревич) М. Д. (ок. 1863-1915). В первой пол. 1880-х гг. был близок к народническим кружкам. Арестован в сентябре 1884 г., выслан в Сибирь. С середины 1890-х гг. стал агентом полиции. Разоблачен в 1902 г. 509
709


Именной указатель
Гусев В. С. (1851 — ок. 1893). С конца 1860-х гг. изучал быт раскольников, вел среди них пропаганду. В конце 1881 г. вошел в сношение с народовольческим «Христианским братством». Арестован в октябре 1883 г., выслан в Западную Сибирь на 5 лет 442-446» 682
Гусев, жандармский полковник. В 1878 г. начальник саратовского губернского жандармского управления 101» 102
Гутенберг И. (1394-1468), изобретатель печатного станка 486
Гюго Виктор (1802-1885) 380» 394» 665» 668
Дарвин Ч. (1809-1882) 103
Даша см. Ивановская Е. С.
Дворжицкий А. И. (1830-1887), полковник; начальник Первого отделения петербургской полиции; сопровождал карету с Александром II 1 марта 1881 г. 329» 331
Дворник см. Михайлов А. Д.
Дебагорий-Мокриевич В. К. 621» 624» 646
Дегаев С. П. (1857-1920). В 1881 г. входил в народовольческий военный кружок; в 1882 г. введен в ИК «Народной воли». Став на путь предательства, выдал военную организацию «Народной воли», но не был в этом заподозрен. В 1883 г., будучи командирован Департаментом полиции в Париж для работы среди эмигрантов, боясь разоблачения своей двойной роли, признался вчсвоем провокаторстве Л. А. Тихомирову. В обмен на сохранение жизни согласился содействовать убийству главы политического сыска Г. П. Судейкина. После декабря 1883 г. уехал в Северную Америку 16» 401» 486-489» 588, 602» 613, 673, 695
Дейч Л. Г. (1855-1941). В середине 1870-х гг. входил в киевский кружок бунтарей. В 1877 г. участвовал в создании «тайной дружины» из крестьян Чигиринского уезда Киевской губ. Бежал из тюрьмы и скрылся за границу. В 1879 г. один из учредителей «Черного передела»; в 1883 г. — член марксистской группы «Освобождение труда» 176, 235, 299, 309, 368, 411, 413, 622, 624, 633, 640» 656» 665» 675» 676» 679» 684
Демчинская А. Н. (1857-?). В 1877 г. входила в Саратовскую землевольческую группу. Арестована в ноябре 1877 г., по суду оправдана, но в январе 1879 г. подчинена гласному надзору полиции 87» 93» 95—98» 100
Денисов В. А. (1854-1930). В 1880-1881 гг. член рабочей группы партии «Народной воли» в Москве 426» 434-436» 439» 440» 679» 680
Дическуло Л. А. (ок. 1847-1889). В 1874 г. входил в одесский кружок «чайковцев». Во второй пол. 1870-х гг. примкнул к южнорусским бунтарским кружкам, участвовал в подготовке покушения на харьковского губернатора Д. Н. Кропоткина. При попытке ареста 11 февраля 1879 г. в Киеве оказал вооруженное сопротивление, успел скрыться и нелегально уехать за границу 251» 252» 646
Дмоховский Л. А. (1851-1881), член кружка А. В. Долгушина. В июле 1874 г. был приговорен к 10-ти годам каторги 257
710


Именной указатель
Добржинский А. Ф. (1844-1897). С 1880 по 1884 г. товарищ прокурора Петербургской судебной палаты 450, 684
Доброверовы, сестры: Александра, Амалия, Елизавета, Лидия, Софья, Юлия. В начале 1880-х гг. содержали в Москве на Арбате частную библиотеку, служившую явкой для народовольцев 429, 433, 434
Добровольский А., учащийся Московского технического училища; во второй пол. 1870-х гг. был близок к московским народническим кружкам 146
Добролюбов Н. А. (1836-1861), литературный критик, публицист. С 1857 г. — сотрудник журнала «Современник» 74, 105, 106, 695
ДобрускинаГ. Н. (1862-1945). С 1882 г. член «Народной воли», в 1884 г. помогала Г. Лопатину восстанавливать партию. Арестована в октябре 1884 г. в Ростове. Петербургским военно-окружным судом в июне 1887 г. приговорена к 8-ми годам каторги 492, 493
Долгоруков В. А. (1810-1891), московский генерал-губернатор (1856-1891) 167, 199, 350
Долгушин А. В. (1848-1885). Осенью 1872 г. организовал революционный кружок, в 1873 г. печатал и распространял среди крестьян воззвания. Арестован в сентябре 1873 г., судом ОППС в июле 1874 г. приговорен к 10-ти годам каторги 627, 635, 648
Доливо-Добровольский А. И., во второй пол. 1880-х гг. член военного народовольческого кружка Н. Н. Шелгунова 478
Дондуков-Корсаков А. М. (1820-1893), киевский генерал-губернатор (1869-1877) 177
Драгоманов М. П. (1841-1895), украинский общественный деятель 177, 656
Дрентельн А. Р. (1820-1888). С октября 1878 г. по февраль 1880 г. — начальник III отделения С. Е. И. В. канцелярии и шеф корпуса жандармов 246, 643, 644, 648
Дриго В. В. (1849-?), управляющий имениями Д. А. Лизогуба, по указанию которого снабжал революционеров деньгами. Дал откровенные показания против Лизогуба. Был освобожден, состоял под надзором полиции. В августе 1880 г. вторично арестован, выслан в Тамбовскую губ. 249, 251, 255
Дурново Е. П. В 1878 г. входила в один из народнических кружков в Москве. С конца 1879 г. член «Черного передела». Арестована в феврале 1880 г. 148, 309
Дурново П. Н. (1844-1915). В 1884-1893 гг. — директор Департамента полиции; в 1905-1906 гг. — министр внутренних дел 473, 474
Дьяконов, студент Московского университета; в начале 1881 г. собирался работать в московской народовольческой рабочей группе, но в первых числах апреля был арестован 441
Евгений см. Дейч Л. Г.
Екатерина II(1729-1796) 572, 599-601
Елисеев Г. 3. (1821-1891), публицист, с 1861 по 1881 г. сотрудник журнала «Современник», затем «Отечественных записок» 44
711


Именной указатель
Елпатьевские, сестры Евдокия и Елизавета. Их адреса были найдены в бумагах арестованного в 1884 г. Г. А. Лопатина. Подвергались обыскам и допросам 160
Елпатьевский С. Я. (1854-1933), врач; общественный деятель, публицист, близкий к народникам. В марте 1880 г. арестован по обвинению в содействии «Народной воле»; выслан в Уфу, затем в Восточную Сибирь 160, 170
Елько П. А. (ок. 1861-1890-е). В 1883-1884 гг. входил в народовольческие кружки в Харькове и Ростове. Арестован в феврале 1885 г., дал откровенные предательские показания; в признание его «заслуг» перед следствием наказание вместо первоначального смертного приговора было заменено высылкой в Туркестанский край, а затем и полным помилованием 492, 494, 515, 522
Емельянов А. С. (1852-1887), член «Земли и Воли». Арестован 6 декабря 1876 г. во время демонстрации в Петербурге на площади перед Казанским собором. Судом ОППС в январе 1877 г. приговорен к 15-ти годам каторги. 13 июля 1877 г. по приказу Ф. Ф. Трепова был подвергнут в Доме предварительного заключения телесному наказанию, что вызвало ответную реакцию — покушение на Трепова В. Засулич. В 1887 г. отдан на поруки отцу вследствие развившейся психической болезни 6, 58, 62, 63, 66-69, 75, 119, 153, 202, 205, 206, 210, 630, 631
Емельянов И. П. (1860-1916). В «Народной воле» с 1880 г. Один из метальщиков бомб 1 марта 1881 г. Ушел с набережной канала до появления кареты Александра II. Арестован 14 апреля 1881 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к пожизненной каторге. В 1890 г. подал прошение о помиловании 326, 331
Емельянов см. Ковальский И. М.
Ермолова М. Н. (1853-1928), актриса Малого театра в Москве 196
Желеховский В. А., товарищ обер-прокурора Сената; составитель обвинительного акта по «процессу 193-х» над участниками «хождения в народ» 206-208,621,631
Желябов А. И. (1851-1881). В 1873-1874 гг. —член одесского отделения кружка «чайковцев». Летом 1879 г. принят в общество «Земля и Воля». После раскола — член ИК «Народной воли», фактически ее руководитель. Участник покушений на Александра II. Вел пропаганду среди рабочих и интеллигенции. Арестован 27 февраля 1881 г., судом ОППС 29 марта 1881 г. приговорен к смертной казни. Казнен 3 апреля 1881 г. 16,18, 297, 310, 326-329, 332, 343-347, 401, 425, 442, 480, 481, 484, 559, 562, 584, 586, 589, 610, 614, 616, 628, 649, 653, 662, 665, 672, 673, 678, 679, 681
Жихарев С. С., прокурор Саратовской судебной палаты. Организатор всероссийского дознания по делу «О пропаганде в империи» над участниками «хождения в народ» в 1874-1875 гг. 74
Жорж см. Плеханов Г. В.
Жук см. Жуковский Н. И.
712


Именной указатель
Жуков, в 1881 г. входил в народовольческий народнический кружок в Москве 427
Жуковский Н. И. (1833-1895). В 1862 г., будучи привлечен к следствию по делу о тайной типографии, бежал за границу и с этого времени — эмигрант. Бакунист. Член бакунинского «Альянса» внутри I Интернационала 201, 406, 407, 413, 629
Завадская Е. Ф. (ок. 1851-1883). По «процессу 193-х» была оправдана, но административно выслана в Сольвычегодск; бежала в феврале 1880 г., вошла в «Народную волю». В 1883 г. эмигрировала 147, 443, 444
Заичневский П. Г. (1842-1896), противник анархизма, сторонник централизации и захвата власти. В революционном движении с начала 1860-х гг. В 1862 г. издал прокламацию «Молодая Россия» с призывом действовать заговором и террором. Приговорен к одному году каторги. В 1873 г. в Орле организовал кружок из учениц женской гимназии. В 1876 г. нелегально ездил в Петербург, участвовал в землевольческой демонстрации у Казанского собора. В августа 1877 г. сослан в Олонецкую губ. 53, 68, 622
Зайцев В. А. 654
Заславский Е. О. (1844-1878), один из организаторов в 1875 г. «Южнороссийского рабочего союза» 318
Засодимский П. В. 620, 639
Засулич В. И. (1849-1919). В 1869-1875 гг. сначала была арестована в связцйделом С. Нечаева и два года провела в заключении, затем выслана из Петербурга под надзор полиции. В середине 70-х гг. перешла *на нелегальное положение, вступила в кружок киевских бунтарей.
24 января 1878 г. стреляла в Ф. Ф. Трепова; оправдана судом присяжных 31 марта; нелегально переправлена за границу. В 1879 г. вошла в «Черный передел», была противницей террора. В эмиграции участвовала в заграничном отделе Красного креста «Народной воли». В 188&т.— член марксистской группы «Освобождение труда», затем РСДРП; с 1903 г. в меньшевистской фракции 6, 7, 69, 152, 153, 155, 156, 164, 171, 203-210, 309, 381, 383, 385-387, 390, 395, 396, 406, 408, 410, 411, 413, 630-632, 634, 653, 656, 670-672, 674, 675
Захарина В. Ф. 681
Захаров М. А. 7
Захаров, мальчик, разносчик из мясной лавки, раненый при взрыве бомбы 1 марта 1881 г. 337
Зеге фон Лауренберг В. В. (ок. 1858-1880), землеволец, в мае 1879 г. вошел в тайную группу «Свобода или смерть» внутри «Земли и Воли» из сторонников перехода к политической борьбе и террору, затем член ИК «Народной воли». Именно по его предложению новая организация приняла это название. Умер летом 1880 г. от туберкулеза 398
Зимовнова, обитательница народнической квартирной коммуны в Москве 160
Златовратский Н. Н. (1845-1911), русский писатель народнического направления 464
713


Именной указатель
Златопольский С. С. (1855-1885). С февраля 1880 г. член ИК «Народной воли»; в 1881 г. — представитель ИК в военной организации «Народной воли. Арестован 19 апреля 1882 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен к бессрочной каторге. Умер в Шлиссельбурге от туберкулеза 257, 398., 400, 401
Зотов Н. Л. 688, 690
Зубатов С. В. (1864-1917). В начале 1880-х гг. имел связь с революционерами; в 1885 г. был завербован жандармами. В дальнейшем сделал блестящую полицейскую карьеру, воплощая в жизнь идею подконтрольных властям рабочих профсоюзов. В 1902 г. — зав Особым отделением Департамента полиции МВД. Узнав об отречении Николая II, покончил жизнь самоубийством 434
Зубковский А. А. (1855-1921). Во второй половине 1870-х гг. входил в народнические кружки на юге России; помогал организовать покушение на харьковского губернатора Д. Н. Кропоткина. Арестован в мае 1879 г., Петербургским военно-окружным судом в октябре 1880 г. приговорен к каторге на 15 лет. В 1883 г. подал прошение о помиловании и переведен в разряд ссыльных 251
Зуйченко, в середине 1870-х гг. слушательница медицинских курсов в Петербурге 48, 50
Зунделевич А. И. (ок. 1854-1923). Входил в руководство «Земли и Воли», с 1879 г. — член ИК «Народной воли». Арестован в октябре 1879 г., Петербургским военно-окружным судом в октябре 1880 г. приговорен к бессрочной каторге 220, 222, 223, 249-251, 257, 290, 654
Зуров А. Е. (1837-1902). В середине 1870-х гг. петербургский градоначальник (глава столичной полиции с прибавлением полномочий по надзору за торговлей, почтой, частными типографиями и др.) 243-245, 642
Иван IV Грозный (1530-1584) 348
Иванов М. А. 691
Иванов С. А. (1853-1927). В конце 1870-х — начале 1880-х гг. был близок к «Земле и Воле», затем к народовольцам. Был арестован в апреле 1881 г., выслан в Западную Сибирь; бежал. Вошел в руководство «Народной воли». Арестован в январе 1886 г., Петербургским военно-окружным судом в июне 1887 г. приговорен к бессрочной каторге 236, 640, 649
Иванов С. П., народоволец; в середине 1880-х гг. нелегально вернулся из-за границы и был введен в один из южнорусских народовольческих кружков 482, 492, 512-515, 522
Иванова М. С. (ок. 1854-?). В середине 1870-х гг. находилась под негласным надзором полиции. В январе 1878 г. по агентурным данным на ее квартире в Петербурге скрывалась после оправдания судом В. Засулич 204, 205, 207, 208
Ивановская А. С. (1851-1917). В 1876 г. была арестована в Москве по обвинению в пропаганде в народе. После 7-ми месяцев содержания под стражей выслана «на родину» под присмотр отца и надзор полиции.
714


Именной указатель
В ноябре 1877 г. уехала в Москву без разрешения и жила под нелегальной фамилией. Арестована в октябре 1880 г., выслана в Архангельскую губ. 120-123, 125, 143, 150, 210, 632
Ивановская Е. С. (1855-?). Арестована в 1876 г. по делу о пропаганде в Москве и Вологодской губ. После почти двухлетнего заключения административно выслана в Олонецкую губ., затем в Кострому. После снятия полицейского надзора в 1883 г. переехала в Нижний Новгород, где в 1886 г. вышла замуж за В. Г. Короленко 148
Ивановская П. С. (1853-1935). Во второй пол. 1870-х гг. входила в народнические кружки в Одессе. Арестована в июле 1878 г., сослана в Архангельскую губ; бежала за границу. Вернулась в Россию весной 1880 г., примкнула к «Народной воле». Арестована в сентябре 1882 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорена к вечной каторге 143, 144, 149, 150, 627
Ивановские, сестры Александра, Авдотья, Прасковья 125, 148, 151, 152 Ивановский В. С. (1848-1911), студент Медико-хирургической академии в Петербурге, был близок к «лавристам» и «чайковцам», вел пропаганду среди рабочих Москвы. После побега из-под ареста в январе 1877 г. эмигрировал 209, 631, 632
Ивановский И. С. (ок. 1859-?), семинарист. В 1876 г. привлекался к дознанию по обвинению в участии в противоправительственной пропаганде. После двух лет заключения дело в июле 1877 г. разрешено в административном порядке с учреждением негласного полицейского надзора 146—148
Иванчин-Писарев А. И. (1849 [1846?]-1916). Во второй пол. 1870-х гг. член кружка «сепаратистов», согласных с тактикой «Земли и Воли», но разошедшейся с ней в организационных вопросах. Участвовал в народнических деревенских поселениях. В начале 1880-х гг. был близок к «Народной воле». Арестован в марте 1881 г., сослан в Сибирь 59, 60, 84, 101, 622, 623, 629
Иванюков И. И. Экономист. Весной 1881 г. защищал в Московском университете диссертацию о новейших экономических теориях, в том числе социалистических. На защите произошел скандал, вызванный выступлением на диспуте народовольца П. П. Викторова, поплатившегося за свое выступление ссылкой 352, 353, 356, 663
Ивичевичи, Иван (1859-1879), Игнатий (1857-1879). Во второй пол. 1870-х гг. входили в народнические кружки на юге России. Во время вооруженного сопротивления при аресте (февраль 1879 г.) были смертельно ранены 252, 646
Игнатов В. Н. (1850-1885), студент Технологического института в Петербурге. Входил в руководство «Земли и Воли», затем чернопеределец. Один из основателей марксистской группы «Освобождение труда» 119, 128, 135
Игнатович-Быховская И. И., участница заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333
715


Именной указатель
Игнатовы, сестры Мария и Лидия. Во второй пол. 1870-х гг. приехали в Москву из Тульской губ., учились на Лубянских женских курсах и одновременно входили в кружок радикальных курсисток 162
Иевлев П. Н. (ок. 1866-?). В 1880-х гг. входил в московский народнический рабочий кружок В. А. Денисова 429
Илья Адольфович с.м.-Рубинович И. А.
Иохельсон В. И. (1855-1937). Во второй пол. 1870-х гг. доставлял революционную литературу из-за границы. С 1879 г. член «Народной воли», работал в динамитной мастерской. Эмигрировал. В 1884-1885 гг. заведовал типографией «Вестника Народной воли» 247, 253, 258, 409, 645, 669, 675
Итенберг Б. С. 23, 24, 620, 621, 627, 629, 639, 656
Ишутин Н. А. 630
Каблиц И. И. (псевдонимы Яценко, Юзов) (1848-1893), один из теоретиков народничества, публицист. В 1874 г. основал анархический кружок в Петербурге. Сотрудничал в легальной газете «Неделя» народнического направления 60, 621
Каковский И. П. 681
Калегаевы, братья Андрей, Лука; в середине 1880-х гг. были близки к южнорусским народовольцам 492-495
Каленкина (Коленкина) М. А. (1850-1926). В 1874 г. участвовала в «хождении в народ», успела скрыться от ареста. В 1875 г. вступила в кружок киевских бунтарей. В 1877 г. приехала в Петербург, готовилась к покушению на обвинителя на «процессе 193-х» прокурора В. А. Же- леховского (покушение не состоялось). Вступила в общество «Земля и воля». Арестована в октябре 1878 г., оказала вооруженное сопротивление. Петербургским военно-окружным судом в мае 1880 г. приговорена к 10-ти годам каторги 204-209, 222, 223, 226, 636
Калинин В. Я. 634
Калюжный И. В. (1858-1889), в начале 1880-х гг. член центральной народовольческой рабочей группы в Москве. Судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен к 15-ти годам каторги 428, 430, 431, 434, 440, 441, 669, 680 Кан Г. С. 4, 5
Кант И. (1724-1804), немецкий философ 158
Кантор Р. 669
Канчер М. Н. (?-1891). Принадлежал к «Террористической фракции партии Народная воля». 1 марта 1887 г. принял на себя роль сигнальщика, следящего за появлением на Невском пр. Александра III. После ареста дал откровенные показания и подал прошение о помиловании. Судом ОППС в апреле 1887 г. приговорен к 10-ти годам каторги. Покончил жизнь самоубийством 543
Капнист, прокурор при Московской судебной палате 168
Каракозов Д. В. (1840-1866). В середине 1860-х гг. входил в кружок Н. А. Ишутина. 4 апреля 1866 г. у входа в Летний сад стрелял в Александра II. Казнен 3 октября 1866 г. 331, 349, 623, 630, 659, 696
716


Именной указатель
Караулов В. А. (1854-1910). В 1880 г. примкнул к «Народной воле», вел пропаганду среди студентов. В 1883 г. пытался восстановить петербургскую народовольческую организацию. Будучи за границей в феврале 1884 г. был избран в состав народовольческого центра, прибыл в Киев для руководства местными кружками. Арестован в марте 1884 г., Киевским военно-окружным судом в ноябре 1884 г. приговорен к 4-м годам каторги 489-491, 677, 685
Каронин-Петропавловский Н. Е. 639
Карпенко А. Л. (?-1890), рабочий. В 1882 г. вступил в ростовский народовольческий кружок. Вел пропаганду в южных губерниях. Арестован в сентябре 1886 г., выслан на Сахалин на 10 лет 512
Карпов Е. П. (1857-1926), землеволец, вел пропаганду среди крестьян в Псковской губ. Арестован в ноябре 1879 г., выслан в Вологодскую губ. на 5 лет под надзор полиции 203, 630
Катков М. Н. (1817-1887), публицист и политический деятель 164, 165, 355, 356, 510, 578, 587, 610, 694
Кац К. А. (1855-1920). Участвовал в «хождении в народ» в 1874 г., но избежал ареста и эмигрировал в Румынию. В 1878 г. обманным путем был арестован в Румынии, выдан России и выслан в Архангельскую губ. В июне 1879 г. бежал, снова в Румынию. В 1890-х гг. стал основателем румынской социал-демократической партии 252
Качка П. В 1877-1878 гг. принимала участие в деятельности московских народнических кружков 120-122, 125, 160, 626
Кашинцев А. Н. (ок. 1858-?). В конце 1870-х гг. — студент Харьковского ветеринарного института; принимал участие в студенческих волнениях. В начале 1880-х гг. — активный член харьковской группы «Народной воли». В марте 1884 г. на съезде в Париже избран членом Центральной группы «Народной воли». Действовал в Ростове и Одессе. Арестован в августе 1884 г. Подал прошение о помиловании. Водворен под гласный надзор полиции в Енисейскую губ. 492, 677
Кащенко П. П. Во второй пол. 1870-х гг. был близок к московским народникам, впоследствии к «Народной воле» 160
Каялов М., в середине 1880-х гг. был близок к ростовскому народовольческому кружку 492
Квятковский А. А. (1853-1880). Участвовал в «хождении в народ». С 1876 г. — землеволец; с 1879 г. — член ИК «Народной воли». Участвовал в подготовке взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Арестован 24 ноября 1879 г. При аресте был изъят план помещения, не понятый жандармами. Но после взрыва 5 февраля 1880 г. стало ясно, что это план части Зимнего дворца. Квятковского казнили 4 ноября 1880 г. 220, 290, 291, 306, 308, 317, 321, 332, 646, 649, 660
Керенский А. Ф. (1881-1970), член IV Государственной думы (фракция трудовиков). В 1917 г. перешел к эсерам. Входил в состав и возглавлял Временное правительство разных составов. С 1918 г. — эмигрант 338
Керенский Ф. М., отец А. Ф. Керенского; в 1880-х гг. — директор гимназии в Симбирске 338-340
717


Именной указатель
Кибальчич Н. И. (1853-1881). В 1870-х гг. учился сначала в Институте путей сообщения, затем в Медико-хирургической академии. Участвовал в «хождении в народ», три года провел в предварительном заключении, которое приговором суда было ему вменено в наказание. В 1879 г. вошел в общество «Земля и Воля», затем в «Народную волю», возглавил динамитную лабораторию. Арестован в марте 1881 г., приговорен к смертной казни. Казнен 3 апреля 1881 г. 25, 48, 52, 343, 358, 359, 366, 622, 663, 672
Кирхнер А. В. (1860-1903). В 1877 г. — член народнического кружка в Саратове; в 1880-1881 гг. состоял в московской народовольческой рабочей группе. Арестован в августе 1881 г., сослан в Сибирь 426, 428, 440, 441, 680
Киселев П. Д. (1788-1872), государственный и военный деятель, министр государственных имуществ (1838-1856 гг.) 573
Клемансо Ж. (1841-1929), французский политический деятель. В 1906- 1909 гг. — председатель Совета министров 402
Клеменц Д. А. (1848-1914). В начале 1870-х гг. — студент Петербургского университета; в 1871 г. вошел в кружок «чайковцев»; со второй пол. 1878г.— один из руководителей «Земли и Воли». Арестован в феврале 1879 г., выслан в Восточную Сибирь 59, 60, 199, 233, 247, 289-291, 622, 628-630, 633, 639, 644
Клеточников Н. В. (1846-1883), агент ИК «Народной воли». Был внедрен в III отделение, затем в Департамент полиции. Арестован 28 января 1881 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к вечной каторге. 3 июля 1883 г. в Петропавловской крепости объявил голодовку; умер 13 июля 1883 г. 292, 673
Клячка см. Клячко С. Л.
Клячко С. Л. (1850-1914). В 1871-1872 гг. — член московского отделения кружка «чайковцев». После непродолжительного ареста в апреле 1872 г. подчинен негласному надзору. В 1875 г. скрылся за границу 202
Князь см. Кропоткин П. А.
Кобылинский, товарищ (заместитель) прокурора на следствии по делу о демонстрации перед Казанским собором в Петербурге. 6 декабря 1876 г. 63, 64, 74
Кобылянский Л. А. (1857-1886), слесарь. В феврале 1879 г. принимал участие в покушении на харьковского губернатора Д. Н. Кропоткина. Арестован в августе 1879 г., Петербургским военно-окружным судом в октябре 1880 г. приговорен к 20-ти годам каторги 252
Ковалевская Л. П., сестра М. П. Ковалевской, входила в 1879 г. в народнический кружок в Киеве 251
Ковалевская М. П. (1849-1889). во второй пол. 1870-х гг. входила в киевский кружок бунтарей. Арестована в феврале 1879 г., Киевским военно-окружным судом в мае 1879 г. приговорена к 14-ти годам и 10 месяцам каторги. 10 ноября 1889 г. приняла яд в знак протеста против телесного наказания каторжанки Надежды Сигиды 251, 648
Ковалевский В. И., с июня 1900 г. по 28 ноября 1902 г. товарищ министра финансов 80
718


Именной указатель
Коваленский М. 661
Ковалик С. Ф. (1846-1926). В 1873 г. в Петербурге организовал народнический кружок анархистско-бунтарского бакунинского тактического направления. Активно участвовал в «хождении в народ» в 1874 г. Арестован в июне 1874 г. По «процессу 193-х» приговорен к 10-ти годам каторги 142, 626
Ковальская Е. Н. (1851-1943), член Южнорусского рабочего союза. В мае 1881 г. Киевским военно-окружным судом была приговорена к вечной каторге 306, 654
Ковальская М. П. 646
Ковальский И. М. (1850-1878). Во второй пол. 1870-х гг. — руководитель народнического кружка в Одессе. При аресте в январе 1878 г. оказал вооруженное сопротивление. Казнен в августе 1878 г. 212—216, 623, 633-636
Коган 3. В. (1861 — после 1935). В середине 1880-х гг. был наборщиком в типографии «Вестника Народной воли»; в 1885 г. наборщик в Новочеркасской народовольческой типографии 497, 503, 504, 518, 519, 521, 523
Коган-Бернштейн Л. М. (1862-1889). В начале 1880-х гг. входил в народовольческий центральный университетский кружок в Петербурге; вел пропаганду среди рабочих в Саратове и Москве. Дважды (в 1881 и в 1887 г.) ссылался в Сибирь. В июне 1889 г. Якутским военным судом приговорен к смертной казни за оказание сопротивления распоряжению якутского губернатора о насильственном отправлении к месту ссылки. Казнен 7 августа 1889 г. 441, 465, 466, 471, 480-482, 484, 514, 521, 688, 690
Кожанов С. Г., землеволец. В первой пол. 1870-х гг. действовал в Киеве 249-251
Козлов А. А. (1837-?), петербургский градоначальник (1881) 350, 483
Козлов В. П. 617
Козьмин Б. Н. 622
Колегаев (Калегаев) А. Л. (1887-1937). В 1917 г. член ЦК партии левых эсеров; нарком земледелия в Советском правительстве (с декабря 1917 г. по март 1918 г.) 691
Колодкевич Н. Н. (1849-1884), студент Киевского университета, член киевского и харьковского народнических кружков. Член ИК «Народной воли», участвовал в подготовке покушений на Александра II. Арестован в январе 1881 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к пожизненной каторге 251, 253, 256, 673
Колчак А. В. (1874-1920) 662
Комаров, генерал-майор; официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 370-372
Комиссаров О. И. (1838-1892). Костромской крестьянин. По официальной версии толкнул Д. В. Каракозова, когда тот 4 апреля 1866 г. стрелял в Александра II у ворот Летнего сада. Комиссаров был возведен в потомственное дворянство, но вскоре спился и в 1892 г. покончил с собой в припадке белой горячки 349
719


Именной указатель
Конопля Е.Н.В1875г. слушательница медицинских курсов в Петербурге; в 1876 г. обучалась крестьянским работам в народнической группе в Ростове 46, 49
Корба А. П. (1849-1939). В 1879 г. была близка к землевольцам; с августа 1879 г. — агент «Народной воли», участвовала в подготовке покушений на Александра II, в устройстве типографий. Арестована в июне 1882 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорена к 20-ти годам каторги 310
Корнилова А. И. (1853 — после 1940). С 1871 г. — в кружке «чайковцев». Арестована в январе 1874 г. Приговором по «процессу 193-х» засчитано предварительное заключение, но сразу административно сослана в Пермскую губ. 75
Корнилова-Сердюкова Л. И. 669
Корниловы, сестры Александра, Вера, Любовь. В начале 1870-х гг. — члены кружка «чайковцев» 287
Короленко В. Г. (1853-1921) 102, 250, 619, 624
Костылев В. Н. 697
Котляревский М. М. 624
Кофман Б. И, 7
Кочетов П. М., участник заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333, 341, 661
Кравцов В. X. (1848-1923). Во второй пол. 1870-х гг. — участник народнических кружков в Киеве и Одессе. Арестован в 1878 г., приговорен к бессрочной каторге 209, 632
Кравчинский С. М. (1851-1895). В начале 1870-х гг. — член кружка «чайковцев», скрылся от ареста за границу. С 1878 г. — землеволец. В августе 1878 г. убил шефа жандармов Н. В. Мезенцова. Эмигрировал. Писатель-народник. Литературный псевдоним — «Степняк» 20, 200, 205, 219, 221, 225, 227-231, 233, 291, 292, 297, 298, 313, 315, 375, 376, 408-410, 412, 413, 425, 450, 622, 626, 628, 629, 633, 635-637, 639, 640, 656, 657, 667, 675, 681, 684
Краев С. М. 634
Кранц см. Лавров П. Л.
Крашевская Е. А. (Лобова) 638
Крестовоздвиженский А. А. (1851-1878). Арестован в июне 1877 г. в Москве. После неудавшейся попытки его освобождения из тюрьмы вскоре умер в тюремной больнице 132-134
Кривенко С. Н. (1847-1906), представитель легального народничества 501
Кроль М. А., в середине 1880-х гг. входил в одесский народовольческий кружок 504, 505, 520, 693
Кропоткин Д. Н. (1836-1879), харьковский губернатор, двоюродный брат П. А. Кропоткина. 9 февраля 1879 г. смертельно ранен народником Г. Д. Гольденбергом 246, 247, 252, 643, 644, 646
Кропоткин П. А. (1842-1921). С мая 1872 г. — член кружка «чайковцев». Арестован 23 марта 1874 г.; 30 июня 1876 г. бежал из тюремного госпиталя, эмигрировал. Стал теоретиком анархизма международного 720


Именной указатель
масштаба 200, 220, 234, 374, 379, 380, 385, 386, 388, 394, 413, 424, 425, 626, 640, 657, 666-668, 670, 672
Кропоткина С. Г. (1856-1942), жена П. А. Кропоткина. В Англии участвовала в организации помощи политзаключенным в России 387, 672
Крузенштерн Ф. К., контр-адмирал; официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 371, 373
Крыжановский Н. Ф. В 1879 г. входил в народнический кружок в Каменец-Подольске. За составление и распространение антиправительственной прокламации в октябре 1879 г. приговорен к 20-ти годам каторги 648
Крылов И. А. (1769-1844) 118
Крылов Ф. В. (1887 — после 1927). В 1880-1881 гг. вел пропаганду среди петербургских рабочих и среди крестьян-раскольников. Весной 1881 г. примкнул к «Народной воле», вошел в специальную группу для работы среди старообрядцев и сектантов. Арестован в 1886 г., освобожден под надзор полиции 426, 428, 429, 434-436, 439-441, 443, 446, 506, 507, 681, 682
Крылова М. К. (1842-1916), «хозяйка» типографии «Земли и Воли», затем вошла в «Черный передел». Арестована в январе 1880 г., Петербургской судебной палатой в сентябре 1881 г. приговорена к ссылке в Восточную Сибирь 255
Кузнецов А. А. 680
Кузьмин Д. 16
Кулаков А., в середине 1880-х гг. активный член таганрогского народовольческого кружка; принимал участие в работе тайной типографии, в которой печатался последний номер газеты «Народная воля» 500, 501, 504, 505, 515—517, 522
Кулябко-Корецкий Н. Г. 632
Купреянов М. В. (1854-1878), член кружка «чайковцев». Вел пропаганду среди петербургских рабочих. Арестован в марте 1874 г. По «процессу 193-х» приговорен к 3-м годам 4-м месяцам каторги. Умер в Петропавловской крепости 202, 630
Курбатов Н. А. (ок. 1856-?). Во второй пол. 1870-х гг. — студент Петровской земледельческой академии в Москве. Арестовывался в мае и ноябре 1877 г. по обвинению в принадлежности к народническому кружку. В ноябре 1887 г. выслан под гласный надзор полиции в Вологодскую губ. 118, 148
Кювье Ж. (1769-1832), французский зоолог 554
Лавров Н. Е., студент Московского университета, в 1881 г. был близок к народовольческой московской группе 427, 441, 680
Лавров П. Л. (1823-1900), один из идеологов народничества, автор «Исторических писем», издатель журнала и газеты «Вперед!», соредактор «Вестника Народной воли» 11, 16, 28-32, 43, 45, 50, 124, 142, 212, 227, 231, 233 («Colonel»), 246, 280, 289, 304-307, 312, 317, 321, 379-381, 383, 385, 386, 390, 393, 395, 396, 401, 402, 404-409, 412, 721


Именной указатель
415, 418, 420, 422, 424, 461, 471, 529, 534, 543-545, 555, 556, 584, 586, 590, 603, 608, 610, 616, 620, 622, 626, 627, 633, 636-640, 643, 653—656, 668-677, 694, 696, 697
Лазарев Е. Е. (1855-1937), участник «хождения в народ»; в 1874 г. входил в самарский народнический кружок. Привлекался к дознанию и предварительному заключению по делу о пропаганде в империи. По приговору суда Особого присутствия правительствующего Сената (ОППС) оправдан 73, 75, 637
Ламони С. А. (ок. 1858-1884), студент Петровской земледельческой академии в Москве. В 1878 г. вел пропаганду среди московских рабочих. В 1879 г. привлекался к дознанию в связи с убийством Рейнштейна, был освобожден за недостатком улик. В апреле 1884 г., проживая в Саратовской губ., был подвергнут обыску и подчинен особому надзору полиции. 20 мая 1884 г. застрелился 118-123, 146, 147, 154, 159
Ламони Ю. П., вдова генерала, мать С. А. Ламони, близкая к сообществу молодых московских народников 146, 152, 153, 159
Лангане М. В. (1852-1883). В 1873 г. входил в одесский кружок «чайков- цев». Летом 1880 г. вступил в «Народную волю», участвовал в подготовке покушений на Александра II. Арестован в апреле 1881 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к вечной каторге. Умер в Петропавловской крепости от туберкулеза 252, 313, 665
Лапицкий А. Г. (ок. 1858-?), в начале 1880-х гг. студент Московского университета; участвовал в Красном кресте «Народной воли». Арестован в июне 1882 г., сослан в Восточную Сибирь 435
Ларионов П. Ф. 621
Лассаль Ф. (1825-1864), один и теоретиков и руководителей рабочего движения в Германии 38, 43, 354, 541
Лебедев В. С., студент Московского университета. В народническом движении с 1874 г. В 1880 г. работал в московской группе «Народной воли». После 1 марта 1881 г. введен в состав ИК. Арестован 1 февраля 1883 г., выслан в Енисейскую губ. на 5 лет 160, 161, 168, 663
Лебедева Т. Ф., содержательница частной студенческой читальни в Москве 160
Лев см. Тихомиров Л. А.
Левенталь Е. Г. В начале 1870-х гг. входил в киевское отделение кружка «чайковцев». В октябре 1874 г. эмигрировал. Один из редакторов эмигрантского журнала «Община» 313
Левин Ш. М. 627, 634
Левинский И. Я. (18597-1884), член киевской группы «Народной воли»; в 1883 г. приговорен к 15-ти годам каторги 248, 250, 252, 254
Левченко Н. В. (1858-1921), рабочий. Во второй пол. 1870-х гг. входил в народнические кружки в Харькове и Киеве. Киевским военно-окружным судом в июле 1880 г. приговорен к 15-ти годам каторги 258
Левченко П. В., рабочий, брат Н. В. Левченко. Был арестован в 1879 г. при неудачной попытке наладить связь с содержащейся в херсонской тюрьме Е. И. Россиковой 258
722


Именной указатель
Легонин В. А. (?-1899), профессор судебной медицины в Московском университете. В 1870-х — начале 1880-х гг. несколько раз был деканом юридического факультета 355
Леман, он же Гедель, Макс и Трабер, подмастерье жестяных дел. 11 мая 1878 г. совершил покушение на императора Вильгельма I 211, 633
Ленин В. И. 5, 305, 655
Лермонтов Ф. Н. 647
Лесевич В. В. (1837-1895), философ, публицист. Арестован в марте 1879 г., выяснились его связи с Г. А. Лопатиным и другими революционерами. Выслан в Восточную Сибирь под гласный надзор 246, 644
Лешерн фон Герцфельдт М. П. (ок. 1847-?). Во второй пол. 1870-х гг. входила в группу «сепаратистов», близкую к «Земле и Воле», участвовала в народнических деревенских поселениях. В марте 1879 г. скрылась, избежав ареста, но в 1882 г. добровольно объявилась властям, была отдана под надзор полиции 59, 60
Лешерн фон Герцфельдт С. А. (18427-1898). В 1874 г. участвовала в «хождении в народ». По «процессу 193-х» после нескольких лет предварительного заключения оставлена на свободе в Петербурге под надзором полиции. Осенью 1878 г. перешла на нелегальное положение и уехала в Киев, присоединилась к кружку В. А. Осинского террористической направленности. Арестована в январе 1879 г., Киевским военно-окружным судом в мае 1879 г.приговорена к бессрочной каторге 10, 249, 259-261, 646-648
Лизогуб Д. А. (1850 [1845?]-1879). В начале 1877 г. — один из учредителей «Земли и Воли». Обладая большим состоянием, собирался отдать его на революционные цели. Подозревался в намерении организовать крестьянское восстание. Арестован осенью 1878 г., Одесским военноокружным судом в августе 1879 г. без достаточных улик признан одним из главных руководителей революционной партии. Казнен 10 августа 1879 г. 248, 249, 258, 632
Ликер, студент. В середине 1880-х гг. входил в одесский народовольческий кружок 520
Лион С. Е. 634
Лисовская А. И. (1858-1885). В 1881 г. хозяйка конспиративной квартиры Центральной московской народовольческой рабочей группы. Арестована в июне 1882 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорена к 15-ти годам каторги 440, 441, 443
Лисянский С. А. (1862-1885). Входил в харьковский народовольческий кружок. При аресте в 1885 г. оказал вооруженное сопротивление. Казнен 20 июня 1885 г. 499
Литвак Б. Г. 8
Литвинов Н. Д, 7
Литтре Э. (1801-1881), французский философ-позитивист 229, 637
Личков Л. С. (1855-?) Во второй пол. 1870-х гг. — студент Петровской земледельческой академии в Москве. Был под негласным надзором полиции 148
723


Именной указатель
Логинова А. Ф. В начале 1880-х гг. входила в народовольческую рабочую группу в Москве 432
Локьер, студент Женевского университета, друг Н. А. Морозова 292, 311 Лопатин В. А. (1848-1917?). В начале 1870-х гг. — студент Московского университета. По «процессу 193-х» вменено в наказание предварительное заключение, но административно выслан в Вятскую губ. 147
Лопатин Г. А. (1845-1918). В середине 1860-х гг. — студент Петербургского университета; привлекался к следствию по делу Д. Каракозова. В 1870 г. организовал побег П. Л. Лаврова из Вологодской ссылки; в том же году попытался освободить Н. Г. Чернышевского (неудачно). Неоднократно арестовывался, совершал побеги. До 1884 г. не входил ни в одну из народнических организаций, но был своим в народнической среде. В начале 1884 г. вошел в руководство «Народной воли», успешно вел работу по преодолению раскола в «Народной воле» и восстановлению местных организаций. Арестован в октябре 1884 г., Петербургским военно-окружным судом в июне 1887 г.приговорен к вечной каторге. Изъятые у Лопатина при аресте записи привели к разгрому «Народной воли» 32, 231, 492, 494, 495, 548, 613, 622, 637-640, 661, 677, 691, 695, 697
Лопухин А. А., в 1904 г. директор Департамента полиции МВД 367 Лорике Ж. Н. (1767-1854), монах-иезуит, автор «Истории Франции» 229, 637
Лорис см. Лорис-Меликов М. Т.
Лорис-Меликов М. Т. (1824-1888), военный и государственный деятель; начальник Верховной распорядительной комиссии (февраль — август 1880 г.), министр внутренних дел (август 1880 — май 1881 гг.) 8, 21—25, 226, 306, 480, 662, 663
Лубяновский, священник; отправитель церковных обрядов во время казни Н. Е. Суханова 370
Лукашевич И. Д. (1863-1928), член «Террористической фракции партии Народная воля». Судом ОППС в апреле 1887 г. приговорен к вечной каторге 541
Лурье Ф. М. 4
Луцкий В. В. (1858-?), отставной мичман. В 1873 и 1874 гг. привлекался к дознаниям по политическим делам; участвовал в издании нелегальной народнической газеты «Начало» в 1878 г. В 1881 г. выехал за границу 422, 424, 425, 639, 678
Любатович О. С. (1853-1917). В конце 1874 — начале 1875 гг. вела пропаганду среди рабочих в Москве. В сентябре 1875 г. бежала. Вступила в общество «Земля и Воля», затем в «Народную волю»; была вместе с Н. А. Морозовым приверженцем крайней террористической тактики. Арестована в ноябре 1881 г., сослана в Сибирь 16, 17, 224, 280, 283, 284, 287, 292-295, 297-304, 310, 311, 315-317, 321, 450, 454, 649, 651, 652, 657, 665, 684
Любовцев Д. Г. (1853-1920). По приговору суда ОППС в мае 1878г. сослан в Восточную Сибирь 73
Людовик XIII (1604-1643), король Франции 610
724


Именной указатель
Людовик XVI (1754-1793), король Франции. Казнен по приговору революционного Конвента 229
Людовик XVIII (1755-1824), король Франции. Занял престол после падения Наполеона I 229
Люцернов А. М. (ок. 1855-?). Во второй пол. 1870-х гг. — студент Петровской земледельческой академии в Москве; находился под негласным надзором полиции. В 1879 г. привлекался к дознанию по делу об убийстве Рейнштейна; в начале 1879 г. административно выслан в Вологодскую губ. под гласный надзор полиции 116, 148
Лятошинский, адвокат в Саратове, защитник в судебном процессе по делу Н. И. Сергеева и др. в Саратовском окружном суде 13 июля 1878 г. 100
Ляшенко К. Г. 617, 665
М. Р. см. Гоц М. Р.
Майнов И. И. (1861-1936). В 1876-1877 гг. входил в саратовский народнический кружок молодежи. В 1878 г. отдан под гласный надзор полиции. В октябре 1880 г. принят в «Народную волю». В январе 1881 г. вошел в московскую народовольческую рабочую группу. В декабре 1881 г. сослан в Иркутскую губ. 92, 428, 440, 441, 680, 681
Макаревский Н., студент Харьковского ветеринарного института, участник Екатеринославского съезда народовольцев 1885 г. 506, 507
Макаренко А. А., участник заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333
Макаренко Л. Д. (1859-1905), народоволка; участвовала в Красном кресте «Народной воли» и в московской рабочей группе. Арестована в июне 1882 г., сослана в Восточную Сибирь 435
Макаров, полковник. Находился рядом с шефом жандармов Н. В. Мезен- цовым в момент покушения 6 августа 1878 г. 221
Македонов Л. В. (1859-?), студент технического училища в Москве, в 1881 г. был близок к московской народовольческой рабочей группе. Подчинен гласному надзору полиции 427
Маков Л. С. (1830-1883), министр внутренних дел (1880-1881 гг.) 447, 683
Максимов Н. 661
Малаксианова Н. см. Сигида Н. К.
Маликов А. К. 656
Малиновская А. Н. (1849-1891). В 1878 г. ее квартира в Петербурге была конспиративным центром землевольцев. Арестована в октябре 1878 г., приговорена к ссылке в Тобольскую губ. После суда 4 раза покушалась на самоубийство. В 1880 г. помещена в психиатрическую больницу 222, 223, 636
Малышев Б. А. (1856-1921), студент, весной 1878 г. обитатель общей квартиры группы народников в Москве 119, 146, 153-155
725


Именной указатель
Малышев С. А. (1854-1920). Во второй пол. 1870-х гг. — студент Петровской земледельческой академии в Москве; находился под негласным надзором полиции. Арестован в марте 1879 г. в связи с убийством Рейнштейна. Привлекался к дознанию также по делу о пропаганде в Саратовской губ., где у него было имение. Выслан на 3 года в Западную Сибирь, в 1881 г. срок ссылки был продлен еще на 3 года 148
Мамин-Сибиряк Д. Н. (1852-1912) 39
Марина Никаноровна см. М. Н. Ошанина
Маркович, один из организаторов демонстрации у Казанского собора в Петербурге 6 декабря 1876 г. 50, 67, 68
Марко-Вовчек см. Вовчок-Марко
Маркс К. (1818-1883) 38, 41, 42, 135, 158, 299, 300, 305, 310, 352, 354, 402, 480, 535, 537, 539, 541, 612, 629, 638, 656, 667, 672, 677, 697
Мартынов С. В., студент, во второй пол. 1870-х гг. входил в один из народнических кружков в Москве 160
Мауер М. Ф., подпоручик. В середине 1880-х гг. был причастен к военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова 475
Мезенцов Н. В. (1824-1878), шеф корпуса жандармов. 4 августа 1878 г. смертельно ранен землевольцем С. М. Кравчинским 20, 188, 191, 218-222, 225, 228, 230, 231, 234, 235, 246, 247, 291, 626, 628, 635-637, 640, 641, 658, 667
Менгден, владелец дома на ул. Малая Садовая в Петербурге, в подвальном помещении которого народовольцами был устроен «магазин сыров», откуда велся подкоп и была заложена 1 марта 1881 г. мина на пути маршрута Александра II 328
Менделеев Д. И. (1834-1907) 38, 484
Мерцалов В. И. (1838-?), губернатор Томской губ. в 1881 г. 369
Мещерский В. П. (1839-1914), кн., публицист; издатель и редактор газеты «Гражданин» 587
Милевский О. А. 696
Миллер И. В середине 1870-х гг. работал в типографиях народнических эмигрантских журналов «Работник» и «Община». В 1878 г. приехал нелегально в Россию с целью заняться пропагандой 212, 218, 633
Милль Дж. Ст. (1806-1873), английский философ, экономист и социолог 42
Милютин Д. А. (1816-1912), военный министр 1861-1881 гг. 24, 573
Минор И. С. (1863-1932), народоволец, в 1888 г. сослан в Якутию. За участие в протесте ссыльных против распоряжения якутского губернатора приговорен в 1889 г. к вечной каторге. В начале XX в. — один из руководителей партии эсеров 505, 690
Миронов С. Н. 7
Мирский Л. Ф. (1859-1919). 13 марта 1879 г. совершил неудачное покушение на шефа жандармов А. Р. Дрентельна; скрылся. Арестован в июне 1879 г., Петербургским военно-окружным судом в ноябре 1879 г. приговорен к бессрочной каторге. В надежде' на послабление тюремного режима выдал приготовление к побегу из Петропавловской крепости С. Г. Нечаева 295, 643
726


Именной указатель
Михаил Николаевич (1832-1909), вел. кн., брат Александра II 330 Михайлов А. Д. (1855-1884), один из организаторов «Земли и Воли».
С 1879 г. — член ИК «Народной воли». Участвовал в покушениях на Александра II, устраивал подпольные типографии, ведал партийными финансами. Арестован 28 ноября 1880 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к бессрочной каторге. Умер в Петропавловской крепости 20, 48, 51, 84, 86-89, 116, 138, 169, 174, 175, 184, 185, 191, 193, 194, 205, 221—223, 251-253, 255, 257, 259, 290-292, 297, 298, 301, 304-306, 310, 376, 377, 472, 621, 626, 628, 649, 655, 668, 672
Михайлов А. Ф. (1853-1929), член руководства «Земли и Воли». Участвовал в организации покушений на Ф. Ф. Трепова и Н. В. Мезенцова. Арестован в октябре 1878 г., Петербургским военно-окружным судом в мае 1880 г. приговорен к смертной казни. После прошения о помиловании казнь была заменена двадцатилетней каторгой 116, 128—130, 205, 220, 221, 223-226
Михайлов Б. Г. 626
Михайлов М. Л. (1829-1865), революционер 1860-х гг., писатель, публицист. Арестован в сентябре 1861 г. приговорен к 6-ти годам каторги и затем к пожизненному поселению в Сибири 503
Михайлов Т. М. (1859-1881), рабочий, член рабочей группы «Народной воли». 1 марта 1881 г. был одним из метальщиков бомб. При аресте в марте 1881 г. оказал вооруженное сопротивление. Казнен 3 апреля 1881 г. 329, 343, 440, 484, 678
Михайловский Н. К. (1842-1904), публицист, литературный критик, один из идеологов народничества 43, 44, 100, 142, 224, 224, 246, 464, 643 Михайлыч см. Филипп Михалович
Михалевич С. Ф. (1856-1912), студент Московского университета; агент «Народной воли», был близок к московской рабочей группе. Арестован в декабре 1881 г., выслан в Енисейскую губ. 428
Михрютка см. Купреянов М. В.
Мицуров В. В. 617
Молоксиано-Сигида Н. К. см. Сигида Н. К.
Моргунов, участник группы землевольцев, приехавших в 1876 г. в Екатеринбург с целью принять участие в волнениях рабочих уральских горных заводов 59, 60
Мордовцев Д. Л. (1830-1905), писатель и историк 42
Морозов В. Н. (I860-?). Был близок к «Земле и Воле» и «Черному переделу», но осенью 1881 г. вошел в народовольческий кружок С. В. Сотникова, вел в Москве пропаганду среди учащихся и рабочих, организовал библиотеку революционных изданий 428-430, 432-435, 439-441, 680
Морозов Н. А. (1854-1946). В первой пол. 1870-х гг. — член кружка «чайковцев», участник «хождения в народ». По «процессу 193-х» ему было вменено в наказание 2,5 года предварительного заключения. Во второй пол. 1870-х гг. — член «Земли и Воли», затем член ИК «Народной воли». Придерживался крайних террористических взглядов. Аресто727


Именной указатель
ван в январе 1881 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к бессрочной каторге. Освобожден по амнистии в октябре 1905 г. Занимался научной деятельностью в области естественных наук. В 1932 г. был избран в члены Академии наук СССР 16, 17, 28, 92, 147, 150, 169, 224, 255, 280, 282, 283, 288-292, 295, 298, 302, 306, 308, 311, 312, 315, 317, 374, 377, 628, 629, 643, 644, 649, 650-656, 667, 668, 684
Мощенко Н. П. (1849-?). Входил в руководство «Земли и Воли». В 1877 г. участвовал в саратовском деревенском поселении. В августе 1879 г. арестован по делу об убийстве харьковского губернатора кн. Д. Н. Кропоткина; выслан в Харьковскую губ., затем в 1881 г. сослан в Сибирь. В 1887 г. уехал за границу 87, 94-97, 646
Мравинский К. И., генерал-майор, старший техник петербургского градоначальства. За поверхностный осмотр магазина сыров, из которого велся подкоп под Малую Садовую ул., был предан суду и сослан в Архангельскую губ. 328
Муравьев-Амурский Н. Н. (1809-1881), генерал-губернатор Восточной Сибири (1847-1862) 573
Муромцев С. А. (1850-1910), юрист, профессор Московского университета; уволен после марта 1881 г. Видный земский деятель, член партии конституционных демократов (кадетов). Председатель I Государственной думы 195
Муханов П., ссыльный. Убит 22 марта 1889 г. во время протеста против распоряжения якутского губернатора о насильственном отправлении к месту ссылки 482, 690
Мышкин И. Н. (1848-1885), квалифицированный правительственный стенографист. В мае 1874 г. приобрел в Москве типографию, где печаталась нелегальная пропагандистская литература. Скрылся от ареста за границу. В 1875 г. вернулся в Россию и предпринял попытку (неудачную) освободить из Вилюйского острога Н. Г. Чернышевского. Арестован в июле 1875 г.; на судебном «процессе 193-х» произнес революционную речь; приговорен к 10-ти годам каторги. За неповиновение смотрителю тюрьмы казнен 26 января 1885 г. в Шлиссельбургской крепости 147, 290, 627, 633
Надя см. Сиги да Н. К.
Назаров-Васильев М. Н. (1857-1928), народоволец. В ноябре 1884 г. Киевским военно-окружным судом приговорен к ссылке в Восточную Сибирь 489
Наполеон I Бонапарт (1769-1821) 229
Наполеон III (1808-1873), император Франции 1852-1870 гг. 288 Настасья Наумовна см. Шехтер Н. Н.
Натансон М. А. (1849-1919). В конце 1869 г. основатель кружка «чай- ковцев»; в 1876 г. — один из организаторов «Земли и Воли». Арестован в июне 1877 г., сослан в Восточную Сибирь 46, 62, 67, 84, 85, 200, 622, 624, 629, 661
728


Именной указатель
Натансон О. А. (1850-1881). В 1871 г. вступила в кружок «чайковцев»; в 1876-1877 гг. — член-учредитель «Земли и воли». Арестована в октябре 1878 г., сослана в Восточную Сибирь 84, 86, 87, 224
Неккер Ж. (1732-1804), французский финансист и государственный деятель, министр финансов 598
Некрасов Н. А. (1821-1877) 42, 43, 139, 471
Немировский, адвокат в Саратове, защитник в судебном процессе по делу Н. И. Сергеева и др. в Саратовском окружном суде 100
Ненсберг В. Е. 644
Нечаев С. Г. (1847-1882). В сентябре 1869 г. организовал общество «Народная расправа», составил «Катехизис революционера», в котором последовательно и жестко проводил принцип «цель оправдывает средства». В декабре 1869 г. скрылся за границу. В 1872 г. Швейцария выдала его русскому правительству. По повелению Александра II он был навсегда заточен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости 344, 630, 631
Низовкин А. В. 630
Николай 1(1796-1855) 8, 511, 572, 600
Николай II (1868-1918) 13,551
Николай Васильевич см, Чайковский Н. В.
Никольский И. И. (ок. 1851-?), участник самарского народнического кружка. По «процессу 193-х» оправдан 54, 69-71
Новаковская Э., студентка; в середине 1880-х гг. была блика к харьковскому народовольческому кружку, участница заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения Обществ^ политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333, 509
Новицкий В. А., полковник; в середине 1880-х гг. начальник Киевского губернского жандармского управления 473, 635
Новицкий М. Э. (1855-1920). В 1877 г. вошел в общество «Земля и Воля», участвовал в саратовском землевольческом поселении. В 1880 г. присоединился к народовольцам. Арестован в 1882 г., Казанским военноокружным судом в сентябре 1882 г. приговорен к 12-ти годам каторги 87, 91, 100, 442, 445
Ноткин Я., ссыльный. Убит в Якутске 22 марта 1889 г. во время протеста против распоряжения якутского губернатора о насильственном отправлении к месту дальнейшей ссылки 482, 690
Ободовская А. Я. 629
Оболешев А. Д. (1854-1881), один из основателей «Земли и Воли». Арестован в октябре 1878 г., Петербургским военно-окружным судом в мае 1880 г. приговорен к 20-ти годам каторги 49, 51, 205, 223-226, 621
Окладский И. Ф. (1859-?), слесарь, был близок к народовольцам; участвовал в покушении на Александра II. Арестован в июле 1880 г., приговорен к бессрочной каторге. В 1881 г. подал прошение о помиловании, стал секретным сотрудником полиции, выдал конспиративные 729


Именной указатель
квартиры и ряд народовольцев. При изучении секретных архивов после 1917 г. его провокаторская деятельность была раскрыта. В 1924 г. он был опознан и осужден советским судом на 10 лет тюремного заключения 252
Оловенникова М. Н. см. Ошанина М. Н.
Ольга см. Любатович О. С.
Ольга см. Натансон О. А.
Ольхин А. А., адвокат; защищал на политических судебных процессах во второй пол. 1870-х гг. революционеров-народников 49
Ольховский Е. Р. 617
Оржих Б. Д. (1864 — после 1934). В конце 1870-х гг. входил в томскую группу Красного креста «Народной воли». В первой пол. 1880-х гг. устанавливал связи с народническими кружками юга России. В 1885 г. участвовал в попытке восстановить «Народную волю» на съезде в Екатеринославе. Организовал печатание последнего номера газеты «Народная воля». Арестован в феврале 1886 г., судом ОППС в ноябре 1888 г. приговорен к бессрочной каторге 457, 459, 482, 496, 497, 499-507, 509, 512-515, 517-523, 685, 686, 690, 691, 693
Орлов М. П. 690
Орлова А. В., учительница. В 1881 г. входила в московскую народовольческую рабочую группу 441
Осинский В. А. (1853-1879), член-учредитель «Земли и Воли», активно действовал на Украине, один из первых сторонников тактики террора. При аресте в январе 1879 г. оказал вооруженное сопротивление. Казнен 14 мая 1879 г. 84-86, 116, 128-130, 132, 133, 248, 251-253, 255, 260, 261, 290, 344, 624, 646, 647, 648
Осташкин 690
Остроумов А., железнодорожный служащий, в середине 1880-х гг. близкий к народовольческому кружку в Ростове; после ареста дал откровенные показания 492, 515, 518, 690
Ошанина М. Н. (1853-1898). Во второй пол. 1870-х гг. участвовала в воронежском землевольческом деревенском поселении. Член ИК «Народной воли». В 1880 г. руководила московской народовольческой группой. В 1882 г. эмигрировала. За границей вместе с Л. А. Тихомировым представляла центр «Народной воли» 16, 53, 83, 84, 306, 346, 399-403, 409, 411, 414, 622, 649, 675, 677, 695
П. Л. см. Лавров П. Л.
Павленков Ф. Ф. 644
Павловский И. 656
Пайна Э. С. 617
Пален К. И. (1833-1912), министр юстиции 1867-1878 гг. 218
Панкратов В. С. 685
Панкратьев В. А. (1855-?), рабочий. В марте 1881 г. был привлечен к дознанию за участие в пирушке по поводу смерти Александра II; скрылся. Во второй пол. 1881 г. работал в Центральном народовольческом кружке 730


Именной указатель
в Москве, арестован в марте 1882 г., сослан в Восточную Сибирь 426, 428, 431, 432, 434, 441
Панова Н. Ю. 4-6
Патрон см. Яблочков П. Н.
Пахомов, жандарм в Одессе. Убит революционерами в 1878 г. 213
Пашинский А., рабочий; сотрудничал в 1885 г. в новочеркасской тайной типографии 497, 504, 518, 521, 523
Пащенко В. М. (ок. 1852-?). В 1870-х гг. входил в народнические кружки Одессы и Киева. В 1878 г. выехал за границу, принимал участие в организации «Русской социально-революционной библиотеки» 313, 317
Пекарский Э. К. (1858-1934). В 1877-1878 гг. — студент Харьковского ветеринарного института, участвовал в студенческих волнениях. С конца 1878 г. — член «Земли и Воли». Арестован в декабре 1879 г., сослан в Якутию. Занимался изучением быта и языка якутов, составил якутско-русский словарь, изданный в 1920-х гг. Академией наук 333
Пелевин Ю. А. 20
ПельконенИ. П. 647
Перетц Е. А. (1833-1899), государственный секретарь (1878-1883) 24
Перовская С. Л. (1853-1881). В первой пол. 1870 г. входила в кружок «чайковцев», участвовала в «хождении в народ». В конце 1878 г. примкнула к «Земле и Воле». После раскола введена в ИК «Народной воли», вела работу среди военных, студентов и рабочих. Непосредственно организовала покушение на Александра II 1 марта 1881 г. Арестована 10 марта. Казнена 3 апреля 1881 г. 147, 229, 289, 290, 295, 296, 301, 304, 310, 326, 327, 329, 343, 401, 425, 628, 649, 662, 668, 671, 678, 679
Петефи Ш. (1823-1849), венгерский поэт, борец за независимость Венгрии в 1848-1849 гг. 465
Петр Лаврович см. Лавров П. Л.
Петр см. Кропоткин П. А.
Петр 1(1672-1725) 572, 559-601
Петров Н. П., сочувствующий народникам. На его адрес в Петербурге Г. А. Лопатин получал письма от П. Л. Лаврова 231, 638
Петровский, студент; в середине 1880-х гг. входил в народовольческий кружок в Новочеркасске 499
Пешекеров С. В 1884-1885 гг. входил в ростовский народовольческий кружок 492, 515
Пик С., ссыльный. Убит в Якутске 22 марта 1889 г. во время протеста против распоряжения якутского губернатора о насильственном отправлении к месту ссылки 482, 690
Пиккер С. С. 693
Писарев Д. И. (1840-1868) 74, 105, 106, 288, 461, 618
Платонов Г. 661
Плеве В. К. (1846-1904). В 1882 г. — директор Департамента полиции МВД; в 1902-1904 гг. — министр внутр, дел. Убит эсерами 367, 450, 684
731


Именной указатель
Плеханов Г. В. (1856-1918). В 1876-1879 гг. — землеволец, один из редакторов газеты «Земля и Воля». В 1879-1880 гг. — один из основателей «Черного передела», в 1880 г. эмигрировал. В 1883 г. организатор марксистской группы «Освобождение труда». С конца 1890-х гг. член РСДРП, после 1903 г. — во фракции меньшевиков 53, 67, 37, 92, 99, 100, 143-145, 155, 290, 368, 404, 406-408, 410, 412, 413, 425, 529, 539, 540, 622, 623, 641, 656, 665, 672, 674-676
Плеханова Р. М. (1856-1949), жена Г. В. Плеханова. В 1878 г. вела пропаганду среди рабочих в Петербурге. В 1880 г. эмигрировала 257
Плещеев А. Н. (1825-1893), поэт 503
Победоносцев К. П. (1827-1907), обер-прокурор Св. Синода (1880-1905) 25, 694
Погребецкий, ученик реального училища в Одессе. В августе 1878 г. погиб во время уличных полицейских облав 217
Подбельский П. П. (1859-?). В 1881 г. — студент Петербургского университета, член народовольческого центрального университетского кружка. Арестован в апреле 1881 г., сослан в Сибирь 481, 482, 690
Подолинские, эмигранты, друзья Н. А. Морозова и О. С. Любатович; последняя оставила на их попечение свою новорожденную дочь, когда, узнав об аресте Морозова, уехала в Россию 283, 284, 303, 304, 311
Подолинский С. А. 681, 684
Покровская 3. А. 644
Покровский М. Н. (1868-1932), историк 13
Поливанов П. С. (1859-1903). В первой пол. 1870-х гг. участвовал в гимназическом кружке в'Саратове лавристского направления. За участие в подаче петиции наследнику престола в 1878 г. в Петербурге выслан в Вологодскую губ. В 1880 г. — член саратовского центрального кружка «Народной воли». За попытку освобождения из тюрьмы М. Э. Новицкого Казанским военно-окружным судом в сентябре 1882 г. приговорен к бессрочной каторге. Отбывал в Шлиссельбурге до 1902 г. В 1903 г. покончил с собой в Лозанне 92, 442, 445
Полонская М. Н см. Ошанина М. Н.
Полтавский, рабочий; убит в Одессе в августе 1878 г. во время волнений у здания суда, когда был вынесен смертный приговор И. Ковальскому 217
Польгейм И. О. 621
Поммер М. А., во второй пол. 1870-х гг. вольнослушатель Петровской земледельческой академии и технического училища в Москве, участвовал в народническом движении. В начале 1880-х гг. стал агентом полиции 435, 436, 438, 439
Попандопуло, студент. Во второй пол. 1870-х гг. входил в один из народнических кружков в Москве 160
Попко Г. А. 640
Попов И. Р. (1855-?), участник демонстрации перед Казанским собором в Петербурге 6 декабря 1876 г. Приговором суда ОППС в январе 1877 г. сослан в Западную Сибирь 68
732


Именной указатель
Попов Л. В. (1852 — после 1883). В первой пол. 1870 г. был близок к кружку «чайковцев». В 1873 г. привлечен к дознанию по «процессу 193-х», выпущен до суда из тюрьмы. В 1877 г. эмигрировал 313
Попов М. Р. (1851-1909), землеволец, затем чернопеределец. Киевским военно-окружным судом в июле 1880 г. приговорен к бессрочной каторге 45, 46, 68, 69, 620
Попов М. С. (1855-1929), рабочий; народоволец. В апреле 1883 г. Одесским военно-окружным судом приговорен к 20-ти годам каторги 501
Посников А. С. (1846-1921), экономист, защитник общинного землевладения. В 1878 г. защитил на эту тему докторскую диссертацию 43, 140, 141, 352, 626
Потылицына А. Э. 648
Праотцев В. С. (ок. 1839-?). В конце 1870 г. — нотариус в Саратове; был близок к народническим кружкам «Земли и Воли» и «сепаратистов». Арестован в 1880 г., выслан на родину в Рязань под гласный надзор полиции 98, 99, 101
Преображенский Г. Н. (1854-?), студент Петербургского университета. Один из основателей «Земли и Воли. После раскола — чернопеределец. Арестован в феврале 1880 г., выслан в Томскую губ. 38, 40-42, 45-48, 52, 67—71, 622
Пресняков А. К. 678
Прибылев А. В. (1857-1936), народоволец. В 1882 г. организовал динамитную мастерскую «Народной воли». В апреле 1883 г. судом ОППС приговорен к 15-ти годам каторги 333, 334
Прибылева-Корба А. П. 659
Принц см. Жуковский Н. И.
Присецкая М. Н. (1860-1916). За участие в Южно-русском рабочем союзе в 1881 г. сослана в Сибирь 160, 368, 665
Присецкий И. Н. Во второй пол. 1870-х гг. — член народнического кружка; в конце 1870-х гг. эмигрировал 368, 665
Прозрителев Г. Н. (1851 — после 1930). В первой пол. 1870-х гг. окончил юридический факультет Московского университета. В 1870-1880-х гг. находился под подозрением в политической неблагонадежности, подвергался обыскам, привлекался к дознаниям. В 1882 г. подчинен негласному надзору полиции. В конце 1870-х — начале 1880-х гг. состоял присяжным поверенным в Ставрополе 442, 443, 446
Протас Р. А., участник заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333
Пругавин А. С. (1850-1920). В первой пол. 1870-х гг. состоял в нескольких студенческих кружках в Москве; выслан в Архангельскую губ. В начале 1880-х гг. имел сношения с сектантами, был подчинен негласному полицейскому надзору. В начале XX в. стал известен как видный исследователь старообрядчества, автор нескольких книг по этой теме 442
Пругавин А. С. (ок. 1856-1880). Во второй пол. 1870-х гг. — студент земледельческой академии в Москве. Привлекался к дознанию по делу
733


Именной указатель
о пропаганде в народе; дело было прекращено за недостатком улик. Находился под негласным надзором полиции. Арестован в марте 1879 г. в связи с убийством Рейнштейна. В мае 1880 г. выслан в Костромскую губ. под надзор полиции 148
Пругавин В. С. (1858-1896). Во второй пол. 1870-х гг. — студент земледельческой академии в Москве. В 1878 г. состоял под негласным надзором полиции в виду подозрения в принадлежности к «партии социалистов-агитаторов» 148, 442
Пугачев Е. И. (ок. 1742-1775) 54, 55
ПушкинА. С. (1799-1837) 106, 573
Рабинович М. А. 630
Разин С. Т. (7-1671) 54, 55
Ралли-Арборе 3. К. (1848-1933). В 1868-1869 гг. — сподвижник С. Нечаева. Выслан на родину в Бессарабию, откуда в 1871 г. бежал за границу, где сблизился с М. А. Бакуниным 413, 633
Ребиндер Б. Б., мичман; в середине 1880-х гг. член военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова 470
Ребиндер Г. Б., мичман; в середине 1880-х гг. член военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова 465, 469
Редкин П. Г. (1808-1891), профессор кафедры энциклопедии права в Петербургском университете (1863-1878); ректор университета (1873-1876) 38
Редько А. М. (1866-1937), студент Петербургского технологического института. В середине 1880-х гг. — член Центрального кружка военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова. Арестован в декабре 1886 г. и административно выслан в Западную Сибирь 29, 30, 460, 479, 686, 687
Рейншт^цн Н. В. (7-1879), токарь в мастерских Московско-Брестской жел. дороги. Принимал участие в революционном движении, но затем стал сотрудничать с жандармами. Убит землевольцами 26 февраля 1879 г. 118, 121, 189-192, 196, 198, 247, 250, 256, 259, 628, 644, 646 Реклю Э. 633
Репин И. Е. (1844-1930) 71
Репников А. В. 696
Рикардо Д. (1772-1823), английский политэкономист 38, 40, 42
Ришелье А. (1585-1642), французский государственный деятель, кардинал 610
Рогачев Д. М. 629
Родбертус И. К. (1805-1875), немецкий экономист, прусский политический деятель; теоретик «государственного социализма» 135, 354
Родичев Ф. И. (1854-1933), депутат всех четырех дореволюционных Государственных дум, член кадетской фракции. Во второй пол. 1870-х гг. — земский гласный в Весьегонском уезде Тверской губ. 86
Романенко Г. Г. (1855-1928). Во второй пол. 1870-х гг. входил в народнические кружки в Одессе. В конце 1879 г. выехал за границу. После 734


Именной указатель
марта 1881 г. — член ИК «Народной воли», сторонник террористической тактики Н. А. Морозова 295, 305, 308, 312, 314-316, 319-321, 398, 452, 651, 684
Россикова Е. И. (1849-1894). В июле 1879 г. участвовала в изъятии из Херсонского казначейства полутора миллиона руб. на революционные нужды. В январе 1880 г. Одесским военно-окружным судом приговорена к бессрочной каторге 257, 258, 646
Рошфор А. (1831-1913), французский журналист и политический деятель 668
Рубанович И. А. (1859-1922). В конце 1870-х гг. — член одесской народовольческой группы; выслан как иностранный подданный за границу. Будучи эмигрантом, написал статью для «Вестника Народной воли» 227, 231, 636
Рудаков П. В середине 1870-х гг. — студент Медико-хирургической академии в Петербурге, был обитателем студенческой квартирной «коммуны». В 1878 г., живя в Ставрополе, находился под негласным полицейским надзором 46, 49
Рудевич Н. А. 693
Руденко, полицмейстер в Ейске 495
Рудько М. П. 646
Русанов Н. С. 620, 677
Рыкачев Н. А. 666
Рысаков Н. И. (1861-1881). Принят в «Народную волю» в 1880 г. Будучи назначенным одним из метальщиков бомб, 1 марта 1881 г. первым бросил ее в карету Александра II. В ходе следствия, пытаясь сохранить себе жизнь, дал откровенные показания, которые привели к многочисленным арестам народовольцев. Казнен 3 апреля 1881 г. 329, 330, 332, 339, 367, 368, 659, 662
Сабанеев А. П. (1842-?), химик. В 1870-х гг. приват-доцент Московского университета 162
Саблин М. П. 629
Саблин Н. А. (1850-1881). По «процессу 193-х» вменено в наказание почти трехлетнее предварительное заключение. С 1879 г. член «Народной воли», участвовал в подготовке покушений на Александра II. При захвате жандармами конспиративной квартиры 3 марта 1881 г. застрелился 147, 150-152, 681, 690
Сабуров, симбирский губернатор 340
Сабуров А. А. (1837-1916), министр просвещения 1880-1881 гг. 480, 481 Сабуров см. Оболешев А. Д.
Савич, частный пристав, полицмейстер; официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 373
Сайкевич, коллежский советник; медик, официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 371-373
Сайкин О. А. 638, 691
Салова Н. М. 677
735


Именной указатель
Салтыков-Щедрин М. Е. (1826-1889) 43, 44, 246, 339, 511, 643, 644
Санковский Н. М. 670
Сарандович Е. Н. 648
Сафаров А. А. 7
Сафиуллин Н. X. 7
Сахаров А. Н. 31
Сашенька-Душитель см. Александр II
Свириденко В. А. (ок. 1850-1879). В 1878-1879 гг. входил в кружок южных бунтарей. В 1878 г. организовал в Николаеве кружок из матросов с целью подготовить покушение на Александра II. Затем в Одессе распропагандированные им матросы доставляли динамит из складов морского ведомства. Арестован в Киеве в феврале 1879 г., оказал вооруженное сопротивление. Казнен 16 апреля 1879 г. под именем Петра Антонова 252, 646
Свитыч В. С. (1853-1916). В 1877-1878 гг. жил в Одессе на нелегальном положении, входил в кружок И. М. Ковальского, при аресте оказал вооруженное сопротивление. Одесским военно-окружным судом в июле 1878 г. приговорен к 8-ми годам каторги 213
Севастьянов Я. С. (ок. 1855-?). Участник саратовского землевольческого деревенского поселения 445
Семенова М., подруга В. И. Засулич. В дни перед покушением на Ф. Ф. Трепова жили в одной квартире 204, 207, 208
Семеновна см. Ивановская А. С.
Сергеев Н. И. (1852-1932). В середине 1870-х гг. — студент Петербургского университета. С 1876 г. землеволец; участник землевольческого деревенского поселения в Саратовской губ. Арестован в ноябре 1877 г., выслан «на родину» — в Пермскую губ. 27, 37, 618-624
Сергеев, лейтенант. Зачитал приговор Н. Е. Суханову перед казнью 372, 373
Сергеева Е. Д. В июне 1879 г. была принята в общество «Збмля и Воля», затем член ИК «Народной воли». Жена Л. А. Тихомирова, вместе с ним в 1882 г. эмигрировала, в 1888 г. после помилования мужа вернулась в Россию 53
Сергеевич В. И., профессор Петербургского университета по кафедре истории права 38, 479, 484, 689
Сергей см. Кравчинский С. М.
Серебренникова, в середине 1870-х гг. слушательница медицинских курсов в Петербурге 39
Серебряков Э. А. (1854-1921). Входил в военную организацию «Народной воли»; спасаясь от ареста, в октябре 1883 г. скрылся за границу, активно участвовал в деятельности эмигрантов 16, 227, 636, 637, 677 Серебрякова Е. А., участница заседания народовольческого кружка Ленинградского Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333
Серпинский В., член одного из южнорусских кружков. В конце 1870-х гг. скрывался от ареста в Киеве и Кременчуге 250, 256-258
736


Именной указатель
Сигида А. С. (1863-1888), народоволец; в 1885 г. работал в тайной типографии в Таганроге, в которой печатался последний номер газеты «Народная воля». В декабре 1887 г. судом ОППС приговорен к вечной каторге 488, 501-503, 515, 692
Сигида Н. К. (1862-1889), народоволка; в 1885 г. работала в тайной типографии в Таганроге. В декабре 1887 г. приговорена судом ОППС в 8-ми годам каторги. 7 ноября 1889 г. дала пощечину надзирателю, за что была подвергнута наказанию розгами. Не стерпев унижения, приняла яд 488, 500-502, 690, 692
Синегуб Л. В. 669
Синегуб С. С. (ок. 1851-1907), член кружка «чайковцев». Арестован в ноябре 1873 г.; по «процессу 193-х» приговорен к 9-ти годам каторги 286, 287, 630, 634, 652
Сиротенко В. И. (1855-?), акушерка. В 1876 г. в Тамбове привлекалась к дознанию по подозрению в принадлежности к нелегальному кружку. В 1878 г. была близка к московским народникам 157
Скандраков А. С. (1849-1905). В 1882 г. начальник московского охранного отделения 437-440
Скворцов А. В., рабочий. В начале 1882 г. вошел в московскую народовольческую рабочую группу 440
Скологорская Л. И. (1857 — после 1933), жена С. Я. Елпатьевского. Была близка к народовольцам. Осенью 1879 г. по ее паспорту проживала в Петербурге В. Н. Фигнер. Привлекалась к дознаниям, подвергалась обыскам. В 1884 г. последовала за сосланным мужем в Восточную Сибирь 160
Скоробешка см. Кропоткин П. А.
Смирйицкая Н. С. В 1881 — начале 1882 г. входила в народовольческую рабочую группу в Москве 430, 434, 441, 680
Смирнов В. Н. (1848-1900). В конце 1860-х гг. принимал участие в нечаевской организации. Арестован в феврале 1870 г. Отданный на поруки, бежал летом 1871 г. за границу; был близок к П. Л. Лаврову 318, 626, 632
СмитА. (1723-1790), английский политэкономист 38, 40
Снежко, курсистка. Во второй пол. 1870-х гг. входила в один из народнических кружков в Москве 160
Сокуренко М. В середине 1880-х гг. была близка к таганрогскому народовольческому кружку 500, 501, 517, 518
Соловьев А. К. (1846-1879). Во второй пол. 1870-х гг. входил в группу «сепаратистов», идейно близкую «Земле и Воле». Участвовал в деревенских поселениях в Поволжье. 2 апреля 1879 г. совершил покушение на Александра II. Казнен 28 мая 1879 г. 101, 147, 289, 290, 331, 337, 472, 624, 659, 672
Соловьев В. С. (1853-1900), философ, публицист 25, 26
Соловьев Д. И. (1844-1916). В 1873 г. привлекался к дознанию по делу о кружке А. В. Долгушина. В 1876-1878 гг. неоднократно арестовывался; в 1880 г. был сослан в Сибирь 10, 259, 647, 648
Соловьев С. М. (1820-1879), историк 25
737


Именной указатель
Соня см. Кропоткина С. Г.
Соня см. Лешерн фон Герцфельдт С. А.
Соня см. Перовская С. Л.
Сосин С. И. (ок. 1859-1891). Будучи в 1879 г. мобилизован на службу во флот, примкнул там к революционному кружку, после обыска бежал, став нелегальным. В 1880-1881 гг. вошел в московскую организацию «Народной воли». Арестован в январе 1882 г., административно сослан в Восточную Сибирь на 5 лет 432
Сотников С. В. (1858-1910). В 1881 г. принадлежал к московскому народовольческому кружку, вел пропаганду в кружке рабочих. Арестован в декабре 1883 г., выслан в Западную Сибирь под гласный надзор полиции 428, 434, 435, 440
Станюкович К. М. 674
Старик см. Ковалик С. Ф.
Старцев И. В. 683
Старынкевич И. Ю. (1861-1920). В 1880 или 1881 г. исключен из Московского университета за участие в студенческих волнениях. Член рабочей группы «Народной воли» в Москве. Арестован в марте 1881 г., Московским военно-окружным судом в июне 1881 г.приговорен к 20-ти годам каторги 441
Стебницкий С. Н., помощник В. Г. Богораз-Тана в 1920-х гг. 528, 689
Степанов Е. Д., участник заседания народовольческого кружка Ленинградского отделения Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев 1 марта 1928 г. 333
Стефанович Я. В. (1854-1915). В начале 1870-х гг. — член киевского отделения кружка «чайковцев»; затем принадлежал к группе «южных бунтарей». В 1877 г. участвовал в попытке поднять бунт крестьян Чигиринского уезда Киевской губ., используя подложную «царскую грамоту». В августе 1877 г. арестован, бежал; эмигрировал. С 1879 г. — чернопеределец; в 1881 г. примкнул к «Народной воле». Арестован в феврале 1882 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен к 8-ми годам каторги 144, 176, 235, 299, 308, 309, 368, 398, 443, 444, 624, 633, 640, 656, 665, 683, 684
Стрельников В. С. 29
Стромилов И. Н., вице-адмирал; официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 371, 373
Суворин А. С. (1834-1912). С 1876 г. — владелец и редактор газеты «Новое время» 510, 587, 614, 616
Судейкин Г. П. (1850-1883), жандармский подполковник; с 1882 г. инспектор Петербургского охранного отделения, фактический глава политического сыска в России. 16 декабря 1883 г. убит народовольцами 29, 398, 399, 422, 423, 588
Суханов Н. Е. (1852-1882), морской офицер; с осени 1880 г. вошел в «Народную волю», с 1881 г. — член ИК, член Центральной военной организации «Народной воли». Участвовал в подготовке покушения на Александра II. Арестован в апреле 1881 г., казнен 19 марта 1882 г. 16, 370, 371, 373, 665, 666
738


Именной указатель
Сухомлин В. И. (1860—1938), народоволец; в 1884 г. представитель заграничного центра «Народной воли» в России. Петербургским военно-окружным судом в июне 1887 г. приговорен к 15-ти годам каторги 333, 677
Сютаев В. К., руководитель религиозной секты 444, 445, 682
Таксис А. Ф. (1852—?), студент Технологического института, затем Медико-хирургической академии в Петербурге. В 1872-1873 гг. входил в петербургский кружок сторонников П. Л. Лаврова. В середине 70-х гг. скрылся за границу 318
Таратута Е. А. 20, 629
Твардовская В. А. 23-25, 653, 665
Теллалов П. А. (1853-1883), член ИК «Народной воли», руководитель московской народовольческой группы. Арестован в декабре 1881 г., судом ОППС в апреле 1883 г. приговорен к пожизненной каторге 346, 353, 427, 440, 442, 663, 678, 680
Телль Вильгельм, легендарный швейцарский народный герой, борец за независимость Швейцарии от Австрии в XIV в. 289, 293, 300, 652
Тиличеев Ю. Д., выпускник Харьковского университета, руководитель народовольческого рабочего кружка в Харькове в середине 1880-х гг. 504, 505, 520, 693
Тимофеев (Тимофеич), распропагандированный рабочий 158, 159, 198 Титыч см. Тищенко Ю. М.
Тихомиров В. А. (1848-?), старший брат Л. А. Тихомирова. В 1882 г. способствовал нелегальному отъезду Л. А. Тихомирова за границу 404
Тихомиров В. А. 6 мая 1875 г. участвовал в демонстративном выражении сочувствия членам кружка А. В. Долгушина во время публичного чтения приговора по их делу на Конной площади в Петербурге. Поплатился ссылкой 79-81
Тихомиров Л. А. (1852-1923). В начале 1870 х гг. — член кружка «чайковцев». Арестован в ноябре 1873 г., судился по «процессу 193-х», вменено в наказание предварительное заключение (около 4-х лет). Перейдя на нелегальное положение, примкнул к «Земле и Воле»; после раскола член ИК «Народной воли». В 1882 г. эмигрировал, входил в заграничный центр «Народной воли». В 1888 г. публично объявил себя сторонником российской монархии, был помилован, вернулся в Россию. В своих сочинениях последующего периода обосновывал позитивную роль самодержавия 12, 13, 16, 17, 28-33, 53, 147, 192, 193, 288-294, 296-306, 326, 374, 375, 377, 397, 399, 401, 403, 405, 409, 418, 420, 442-444, 452, 457, 459, 539, 544-546, 549, 553, 556, 557, 561, 564, 567, 574, 576, 578-582, 584, 585, 587, 591-594, 597-601, 603-605, 608-615, 628, 649, 651, 653, 658, 659, 563, 667, 672-677, 679, 683, 684, 686, 695-697
Тихонравов Н. С. (1832-1893), историк литературы; профессор Московского университета; ректор (1877-1883) 168
Тихоныч, распропагандированный рабочий 158, 159, 188, 190
739


Именной указатель
Тишков, содержатель квартиры в доме в Одессе, где собирались члены кружка И. М. Ковальского, донесший на них в полицию; убит революционерами 213
Тищенко Ю. М. (1854-?), входил в руководство «Земли и Воли». В конце 1879 г. уехал за границу. По возвращении в 1882 г. арестован и отправлен в ссылку на 4 года 49, 69, 71, 72
Ткачев П. Н. (1844-1885), один из идеологов народничества 70-80-х гг.
XIX в.; сторонник заговорщицкой тактики 302, 309, 665
Ткаченко П. С. 619, 620
Товбич, в середине 1870-х гг. слушательница медицинских курсов в Петербурге; обитательница общей со студентами Медико-хирургической академии и университета квартирной коммуны 46, 49, 68
Толмачев Е. П, 23, 24
Толстой Д. А. (1823-1889), министр просвещения (1866-1880); министр внутренних дел (1882-1889) 29, 533, 694
Толстой Л. Н. (1828-1910) 25, 573, 656
Точисский П. Л. 661
Трепов Ф. Ф. (1803-1889), петербургский градоначальник (с 1866 по 1878 г.) 6, 7, 58, 62, 69, 119, 153, 156, 202, 205-209, 630-632, 634
Тригони М. Н. (1850-1917). С 1879 г. член ИК «Народной воли». В январе 1881 г. участвовал в подготовке покушения на Александра II. Судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к 20-ти годам каторги 327
Тринитатская Е. М. (1851—?). В 1885 г. работала в тайной типографии в Таганроге. В 1887 г. судом ОППС приговорена к 12 годам каторги 502, 503, 690, 692
Троицкий Н.А. 21, 621, 623, 627, 628, 630, 634-636, 646, 648, 654, 655, 664, 666, 669, 688, 691, 692
Трофимов Н. Г, 631
Трощанский В. Ф. (1843-1898). Входил в руководство «Земли и Воли». Арестован в октябре 1878 г., Петербургским военно-окружным судом в мае 1880 г.приговорен к 10-ти годам каторги 86, 224, 226
Трусов А. Д. 633
Тургенев И. С. (1818-1883) 199
Турский Г. М., эмигрант; сторонник П. Н. Ткачева, вместе с ним издавал журнал «Набат» 292, 309, 311, 656, 665
Турский, участник съезда южнороссийских народовольцев в Екатеринославе в 1885 г. 507
Тырков А. В. 659
Узембло И. В. (Бесядовский) 639, 640
Ульянов А. И. (1866-1887), брат В. И. Ленина, один из руководителей «Террористической фракции партии Народная воля», организовавшей 1 марта 1887 г. покушение на Александра III. Казнен 8 мая 1887 г. 29, 495, 508, 529, 535, 536, 661, 691, 693-695
Успенский Г. И. (1843-1902), писатель; сотрудник журналов «Современник» и «Отечественные записки» 43, 44, 97, 105, 121, 143
Устя см. Федорова У. Н.
УтинЕ. И. 621
740


Именной указатель
Фадеев, рабочий, резчик фальшивых печатей для нужд народовольческого кружка в Москве в начале 1880-х гг. 429, 433
Фаресов А, И. 656
Федор Федорович см. Трепов Ф. Ф.
Федоров Е. С. 639
Федорова У. Н. (1865 — после 1935). В середине 1880-х гг. входила в таганрогский народовольческий кружок. В декабре 1887 г. судом ОППС приговорена к 8-ми годам каторги. По дороге в Сибирь бежала 501, 502, 515-518, 690, 692
Феохари Г. И. 634
Фигнер В. Н. (1852-1942). Во второй пол. 1870-х гг. входила в т. н. кружок «сепаратистов», близкий к «Земле и Воле», участвовала в деревенских народнических поселениях. С 1879 г. — член ИК «Народной воли». В 1882-1883 гг. единственный действующий в России член ИК старого, «домартовского» состава. Прилагала большие усилия по восстановлению центра «Народной воли» и ее военной организации. Арестована 10 февраля 1883 г. в Харькове, Петербургским военно-окружным судом в сентябре 1884 г. приговорена к бессрочной каторге 14-17, 20, 84, 101, 135, 283, 289, 290, 294-297, 299, 301, 304-307, 310, 400-402, 623, 624, 627, 649, 653, 663, 666, 669, 682
Фигнер Е. Н. (1858-1931). Во второй пол. 1870-х гг. входила в народническую группу «сепаратистов», идейно близкую «Земле и Воле», участвовала в деревенских поселениях в Поволжье. Осенью 1879 г. вступила в «Народную волю». Арестована в ноябре 1879 г., сослана в Восточную Сибирь 101, 308
Филипп Михайлович, житель деревни около Петровской земледельческой академии в Москве. В 1870-х гг., был близок к студентам-народникам 115-117, 122, 123, 125, 136, 154, 156, 157, 165, 194
Флеровский см. Берви-Флеровский В. В.
Фогель, часовщик, сочувствовавший революционерам 500, 501
Фоменко М. 205
Фондаминский М. И. 690
Франжоли А. А. (1844-1883), народоволец. В 1881 г. организовал типографию в Москве, в которой печаталась пропагандистская литература для сектантов. В 1883 г. эмигрировал 443, 444, 681
Френкель Я. Г. 676
Фроленко М. Ф. (1848-1938). В 1876-1878 гг. входил в бунтарские народнические кружки Киева и Одессы; с осени 1878 г. — землеволец; затем член ИК «Народной воли». Участвовал в подготовке покушений на Александра II. Арестован в марте 1881 г., судом ОППС в феврале 1882 г. приговорен к бессрочной каторге 257, 297-299, 310, 640, 646
Хазов Н.Н. 661
Халтурин С. Н. (1856-1882). Один из организаторов «Северного союза русских рабочих», одновременно был близок к «Народной воле». В контакте с народовольцами устроил взрыв царской столовой в Зимнем 741


Именной указатель
дворце 5 февраля 1880 г. После 1 марта 1881 г. — член ИК «Народной воли». Вел пропаганду среди московских рабочих. Участвовал в убийстве в Одессе 18 марта 1882 г. прокурора В. С. Стрельникова. Арестован 18 марта 1882 г., казнен 22 марта 332, 346, 428-430, 434, 435, 660, 678, 680, 681
Хан Э. А. (1825-?), издатель газеты «Петербургские ведомости». При обыске в ночь на 25 февраля 1879 г. у него были найдены землевольческие издания. После недельного ареста освобожден с подчинением надзору полиции 247, 644
Харизоменов С. А. (1854-1917), один из основателей «Земли и Воли». В 1878 г. участвовал в землевольческой пропаганде в Саратовской губ. После раскола «Земли и Воли» — чернопеределец; смог избежать ареста, работал земским статистиком 101
Хлодовский Н. Н., мичман; в середине 1880-х гг. участник военной народовольческой организации Н. Н. Шелгунова. Разжалован в рядовые 479
Хмелевцев, рабочий; в середине 1880-х гг. был близок к южнорусским народовольческим кружкам 512
Хоменко А. Я., контр-адмирал; официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 371, 373
Хотинская Е. А. 679
Хотинский А?А. (1852-1883), член-учредитель «Земли и Воли». Вскоре после раскола эмигрировал 84, 86, 220, 624
Цакни Н. П. (1851-1904), член московского отделения кружка «чайковцев». В 1874 г. привлечен к дознанию по «процессу 193-х». В административном порядке выслан в Архангельскую губ. В сентябре 1878 г. бежал за границу, участвовал в Красном кресте «Народной воли» 313, 413
Цезарь Гай Юлий (100-44 до н. э.) 507
Цитович П. П. В 1873-1880 гг. — профессор кафедры гражданского права Новороссийского университета (Одесса); в 1880-1884 гг. — редактор официозной газеты «Берег». Получил скандальную известность своици печатными выпадами против прогрессивной литературы и демократической учащейся молодежи, особенно женщин 162, 163, 591, 627
Циценко, народоволец; в середине 880-х гг. входил в один из организованных Г. А. Лопатиным кружков 505
Цицианов А. К. (1850-1885). В конце 1874 — начале 1875 гг. вел пропаганду среди рабочих в Москве. При аресте оказал вооруженное сопротивление — первое в истории арестов народников. Судом ОППС в марте 1877 г. приговорен к 8-ми годам каторги 360, 664
Чайковский Н. В. (1850-1926). Входил в кружок, вошедший в историю под его именем, хотя организатором и лидером его не был. Осенью 1874 г. эмигрировал, в первой пол. 1880-х гг. принимал участие в деятельности заграничного отдела Красного креста «Народной воли» 199, 298, 318, 387, 394, 628, 629, 637, 656, 672
742


Именной указатель
Чеботарев И. Н., член народовольческого кружка Ленинградского общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, участник заседания 1 марта 1928 г. 333, 338, 661
Че[и]коидзе М. Н. (1853-1897). В середине 1870-х гг. вел пропаганду среди рабочих Москвы. По «процессу 50-ти» (1877 г.) приговорен к ссылке в Восточную Сибирь; в 1881 г. бежал. В 1881-1882 гг. вошел в московскую народовольческую организацию, арестован в апреле 1882 г., за побег приговорен к 3-м годам каторги 426, 427, 441, 680
Черевин П. А., флигель-адъютант, доверенное лицо Александра II 225, 226, 670
Черкезов В. Н. 633
Чернавский М. М. 622, 623
Чернов В. В. (1860-1903), обыватель в Новочеркасске, сочувствующий революционерам; взял в 1885 г. на хранение две бомбы, изготовленные южнорусскими народовольцами. Судом ОППС в декабре 1887 г. осужден на 15 лет каторги 499, 500
Чернов В. М. (1876-1952), один из лидеров партии эсеров; в 1917 г. — министр земледелия во Временном правительстве 493
Чернуха В. Г. 24
Чернышев П. Ф. (7-1876), участник «хождения в народ»; умер в предварительном заключении. Его похороны 30 марта 1876 г. вылились в антиправительственную демонстрацию 60, 61, 68, 139, 161, 622
Чернышевский Н. Г. (1828-1889) 42, 43, 93, 105, 106, 158, 369, 627, 638, 696
Чернявская Г. Ф. 677
Чернявский И. Н. (1850-7). Судился по «процессу 193-х» над участниками «хождения народ». Приговорен к ссылке в Западную Сибирь 63
Чубаров С. Ф. (1845—1879). Во второй пол. 1870-х гг. входил в кружок южных бунтарей, затем в кружок В. А. Осинского террористической направленности. В 1877 г. приехал в Петербург с намерением устроить покушение на Ф. Ф. Трепова. При аресте в Одессе в августе 1878 г. оказал вооруженное сопротивление. Казнен 10 августа 1879 г. 84, 205-208
Чудновский И. Л. (ок. 1853-7). В середине 1870-х гг. — студент Медикохирургической академии в Петербурге. В конце 1878 г. за участие в студенческих волнениях исключен из Академии 47
Чудновский С. Л., секретарь М. А. Бакунина 256
Шатриан А. (1826-1890), французский писатель 42, 620
Шатько П. П., инженер-технолог, социал-демократ. Осуществлял связь с военной народовольческой организацией Н. Н. Шелгунова, арестован в марте 1887 г. Выслан в Западную Сибирь на 5 лет 467
Швейцер 3. (1815-1891), немецкий филолог, профессор Цюрихского университета; горячий поборник правовой эмансипации женщин 42
Швицбель А. 629
Шебалин М. П. (1857-1937), народоволец; работал в народовольческих типографиях в Петербурге и Киеве, выдан С. П. Дегаевым. Киевским 743


Именной указатель
военно-окружным судом в ноябре 1884 г. приговорен к 12-ти годам каторги 486-492, 684, 684, 685
Шебалина П. Г. см, Богораз П. Г.
Шевырев Н.» наборщик в народнической типографии 207, 208
Шевырев П. Я. (1863-1887), в 1886-1887 гг. — один из организаторов «Террористической фракции партци Народная воля», организовавшей 1 марта 1887 г. покушение на Александра II. Казнен 8 мая 1887 г. 29, 495, 508, 529, 532, 691, 694
Шелгунов Н. В. (1824-1891), публицист и общественные деятель, автор революционных прокламаций (1861 г.), сотрудник журнала «Современник». В 1864-1877 гг. находился в ссылке в разных городах Европейской России. С 1881г.— редактор журнала «Дело». Арестован в июне 1884 г., выслан в Смоленскую губ. на 5 лет 404, 468
Шелгунов Н. Н., мичман; руководитель военной народовольческой организации выпускников военных училищ в Петербурге и Кронштадте. Арестован в июне 1887 г. Разжалован в рядовые 468—470, 472, 686, 687, 694
Шеффле А. (1834—1903), немецкий экономист и социолог 316, 319, 656
Шехтер Н. Н. В середине 1880-х гг. руководила народовольческим кружком в Екатеринославе, участвовала в 1885 г. в съезде южнорусских народовольцев 505, 507, 519-523
Шехтер-Минор А. 686, 691
Шешминцев С. К., студент Технического училища, в 1881-1882 гг. член московской народовольческой рабочей группы. В 1882 г. выслан «на родину» 426-428, 431, 434
Ширяев С. Г. (1856-1881). С 1879 г. член «Земли и Воли», затем член ИК «Народной воли». Организовал производство динамита. Участвовал в покушении на Александра II. Арестован в декабре 1879 г., Петербургским военно-окружным судом в октябре 1880 г.приговорен к вечной каторге 98, 99, 246, 290, 306, 308, 309, 643, 653
Шишко Л. Э. (1852-1910). С 1872 г. член кружка «чайковцев». По «процессу 193-х» осужден на 9 лет каторги. В 1890 г. бежал из ссылки заграницу 322, 637, 657
Шмеман Н. В. (1854-?). Во второй пол. 1870-х гг. был близок к той части землевольцев, которая склонялась к политическому террору, вел пропаганду среди рабочих в Петербурге. В сентябре 1880 г. после неудачного побега из вятской ссылки сослан на 2 года в Уфимскую губ. В 1883 г. эмигрировал 290, 646
Шпильгаген Ф. (1829-1911), немецкий писатель 42
Шпринцин Н. 689
Шприхигер 629
Шрамков Л. В. (ок. 1855-?). В 1875-1876 гг. входил в кружок «лавристов» в Петербурге. В 1879 г. — студент Петровской земледельческой академии в Москве. Подчинен негласному надзору полиции 112-115, 127
Штернберг Л. Я., народоволец; в середине 1880-х гг. действовал в Одессе.
В 1885 г. участвовал в попытке восстановления «Народной воли» на 744


Именной указатель
съезде в Екатеринославе и в выпуске последнего номера газеты «Народная воля». Был отправлен в ссылку административным порядком 504, 505, 507, 510-512, 520, 686, 692, 693
Шулепникова В. В. (?-1901). В первой пол. 1880-х гг. входила в киевскую народовольческую организацию. В ноябре 1884 г. Киевским военно-окружным судом лриговорена к ссылке в Западную Сибирь 489
Шумов П. С., контр-адмирал; официальное лицо во время казни Н. Е. Суханова 371
Шур Г., ссыльный. Убит в Якутске 22 марта 1889 г. во время протеста против распоряжения якутского губернатора о насильственном отправлении к месту дальнейшей ссылки 690
Шур см. Ивановская А. С.
Шурочка см. Астафьев А. А.
Щедрин Н. П. (1858-1919), член Южнорусского рабочего союза. В мае 1881 г. Киевским военно-окружным судом приговорен к вечной каторге 306, 654
Щедрин см. Салтыков-Щедрин М. Е.
Щербина П. Н. (1850-7). В 1876-1877 гг. участник саратовского народнического кружка; вел пропаганду среди рабочих. Арестован в январе 1877 г., выслан в Архангельскую губ.; бежал 98, 99
Эллиот Д., писатель 42
Эльсниц А. Л. (1849—1907). В начале 1870-х гг. привлекался по нечаевскому делу, но смог эмигрировать. За границей проявил себя как видный сторонник анархиста М. А. Бакунина 406, 407, 413
Энгельгард А. Н. 643
Энгельс Ф. (1820-1895) 135, 305, 535, 541, 638, 656, 672, 697
Эпштейн А. М. (1843-1895), жена Д. А. Клеменца. Помогала в нелегальной транспортировке через российскую границу революционной литературы 630
Эркман Э. (1822-1899), французский писатель. Повесть «История крестьянина», написанная совместно с А. Шатрианом и переведенная на русский язык, использовалась в 1870-х гг. народниками для пропаганды среди крестьян 42, 620
Эстрович И. Б. 690
Ювачев М. П., член народовольческого кружка Ленинградского общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, участвовал в заседании 1 марта 1928 г. 333
Ювенальев И. П. (ок. 1853 — середина 1880-х). В середине 1870-х гг. — студент Киевского университета. В марте 1878 г. принял участие в организации студенческих волнений в Киеве; выслан в Вологодскую губ. под гласный надзор полиции 110, 113, 164
Юрковский Ф. М. 646
Юрьевская Е. М. (1847-1922), любовница Александра II; с 1880 г. морганатическая жена 328
745


Именной указатель
Яблочков П. Н. (1847-1894), изобретатель в области электротехники и систем электрического освещения 235, 640, 643
Якимова А. В. (1856-1942). По «процессу 193-х» была оправдана, но взята под надзор полиции. Вошла в группу сторонников тактики террора внутри «Земли и Воли», затем член ИК «Народной воли». Вместе с Ю. Н. Богдановичем играла роль хозяйки сырной лавки, из которой велся подкоп под Малую Садовую ул. и закладывалась мина по маршруту проезда Александра П. Арестована в апреле 1881 г. в Киеве, судом ОППС в феврале 1882 г. приговорена к бессрочной каторге 147, 310, 621, 649, 659
Якубович П. Ф. (1860-1911), народоволец, революционный поэт (псевдоним Мелыпин). После примирения «молодых» и «старых» народовольцев выпустил в соредакторстве с Г. А. Лопатиным десятый номер газеты «Народная воля» (сентябрь 1884 г.). В июне 1887 г. Петербургским военно-окружным судом был приговорен к 18-ти годам каторги 471, 684
Янсон Ю. Э. (1835-1893), экономист; теоретик и практик статистических исследований 43
Ярцев А. В. 629
Яцевич С. (Ясевич?). В середине 1880-х гг. входил в один из кружков, организованных Г. А. Лопатиным 505-507
Яценко см. Каблиц И. И.


СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АРАН — Архив Российской Академии наук
Архив СПбИИ РАН — Архив Санкт-Петербургского института истории Российской Академии наук
ВОГА — Вологодский государственный архив
ГА РФ — Государственный архив Российской Федерации
МПИР — Музей политической истории России
ОППС — Особое присутствие правительствующего Сената
ПФА РАН — Петербургский филиал архива Российской Акаде¬
мии наук
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и
искусства
РГБ НИОР — Российская государственная библиотека. Научно¬
исторический отдел рукописей
РНБ АДП — Российская национальная библиотека. Архив Дома
Плеханова
РО ИР ЛИ — Рукописный отдел Института русской литературы
ЦГА СПб — Центральный государственный архив Санкт-Пе¬
тербурга


СОДЕРЖАНИЕ
Революционное народничество: взгляд из XXI века 3
О принципах формирования состава сборника, особенностях его структуры и археографические приемы издания документов 32
Раздел I. От пропаганды к террору
№ 1. Май 1878 г. Программа «Земли и Воли» 34
№ 2. Май 1917 г, Н. И. Сергеев. Из жизни людей семидесятых годов 37
№ 3. 1906-1909 гг. С. А. Викторова-Вальтер. Московская радикальная молодежь 70-80-х годов. Из воспоминаний 102
№ 4. Ранее 18 октября 1877 г. Письмо Д. А. Клеменца Н. В. Чайковскому со сведениями о судьбе кружка «чайковцев», о «Бо- голюбовской истории», о предстоящем «процессе 193-х» . . 199
№ 5. Июнь 1919 г. Е. Карпов. В. И. Засулич накануне покушения. Странички из воспоминаний 203
№ 6. 14 мая 1878 г. Письмо В. С. Ивановского В. X. Кравцову в Одессу о революционных событиях в России, об оправдании В. И. Засулич, о своем отношении к «лавристам» 209
№ 7. 14 августа 1878 г. Письмо И. Миллера П. Л. Лаврову об одесском революционном подполье, о суде над членами кружка И. М. Ковальского и демонстрации по поводу вынесенного приговора 212
№ 8. Май 1932 г. Л. Ф. Бердников. Казнь шефа жандармов Мезенцова 218
№ 9. 3 января 1896 г. Письмо П. Л. Лаврова Э. А. Серебрякову о своем отношении к попытке умолчать об участии С. М. Степняка- Кравчинского в покушении на шефа жандармов Н. В. Мезенцова 227
№ 10. 23 сентября 1878 г. Письмо Г. А. Лопатина П. Л. Лаврову о переговорах с представителями газеты «Начало», о деятельности и программе землевольцев 231
748


Содержание
№ 11. 1920-е годы. С. А. Иванов. Демонстрация 29 ноября 1878 г.
Подача петиции на имя наследника 236
№ 12. 18 марта 1879 г. Письмо С. Г. Ширяева П. Л. Лаврову о массовых обысках и арестах в Петербурге в связи с покушением на шефа жандармов А. Р. Дрентельна, о провале законсервированной Вольной русской типографии «Земли и Воли» . . . 246
№ 13. Не ранее 1918 г. — не позднее 1922 г. В. И. Иохельсон. Далекое прошлое 247
№ 14. Ранее 2 июня 1879 г. Письмо Д. И. Соловьева С. А. Лешерн фон Герцфельдт и другим женщинам-революционеркам, заключенным в московскую тюрьму 259
№ 15. 1879 г. Прокламация Каменец-Подольского народнического кружка «К обществу» 262
Раздел II. Организация «Народная воля». Террор: pro et contra
№ 16. Сентябрь-декабрь 1879 г. Программа Исполнительного комитета 264
№ 17. Весна 1880 г. Подготовительная работа партии 269
№ 18. 1932-1934 гг. Размышления перед старинными письмами Николая Морозова 280
№ 19. 27-28 мая 1880 г. Письмо Н. А. Морозова П. Л. Лаврову о своих замыслах по созданию «Истории социалистического движения в России за 1873-1875 гг.» и изданию журнала для разъяснения теории террористического метода борьбы 312
№ 20. 29-30 мая 1880 г. Письмо П. Л. Лаврова Н. А. Морозову об отношении к затеваемой Морозовым работе по истории революционного движения в России и его взглядам на терроризм ... 317
№ 21. 20 августа 1906 г. Письмо А. Н. Баха Л. Э. Шишко о своем отношении к программе «Народной воли» и террору 322
Раздел III. Вокруг 1 марта 1881 года
№ 22. Не ранее 1913 г. Л. А. Тихомиров. Смерть Александра II . . 326
№ 23. 1 марта 1881 г. Извещение «От Исполнительного комитета»
об убийстве Александра II 332
№ 24. 1 марта 1928 г. Воспоминания о событии 1 марта 1881 г.
Протокол № 20 заседания народовольческого кружка при Ленинградском отделении Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев 333
№ 25. 1906-1909 гг. Москва в мартовские дни 1881 г. С. А. Викторова- Вальтер. Московская радикальная молодежь 70-80 гг 344
749


Содержание
№ 26. 31 марта 1881 г. Прошение Н. И. Кибальчича на имя Александра III с просьбой во имя блага России отменить смертный приговор по делу об убийстве Александра II 358
№ 27. 2 апреля 1881 г. Письмо Н. И. Кибальчича Александру III с изложением своих соображений по умиротворению России 359
№ 28. 22 марта 1881 г. Прокламация харьковского народнического кружка с одобрением «казни» Александра II и аргументами против введения конституции в России 367
№ 29. 29 ноября 1881 г. Письмо И. Н. Присецкого М. Н. Присец- кой с аргументами о необходимости «завоевания» конституции 368
№ 30. 20 марта 1882 г. Описание казни члена военной организации «Народной воли», морского офицера Н. Е. Суханова в «Кронштадтском вестнике» 370
Раздел IV. Стремление «Народной воли» вызвать поддержку европейского общественного мнения
№ 31. 12 мая 1880 г. Письмо Л. А. Тихомирова П. А. Кропоткину с предложением вести агитацию в Европе в пользу русского революционного движения 374
№ 32. 13 мая 1880 г. Письмо Л. А. Тихомирова С. М. Кравчинскому с предложением включиться в агитацию в Европе в пользу русского революционного движения 375
№ 33. 8 марта 1881 г. Прокламация «Исполнительный комитет европейскому обществу» в связи с убийством Александра II... . 377
№ 34. 17 апреля 1881 г. Письмо П. А. Кропоткина П. Л. Лаврову с предложением организовать в Париже кампанию протеста против смертной казни Г. М. Гельфман 379
№ 35. 23 октября 1881 г. Заявление «От Исполнительного комитета по поводу смерти в результате покушения на президента Северо-Американских штатов Д. А. Гарфильда» 380
№36. Осень 1881 г. Предложение Центрального управления Общества Красного креста «Народной воли» П. Л. Лаврову стать уполномоченным агентом Общества за границей 381
№ 37. 27 декабря 1881 г. Обращение Заграничного отдела Красного креста «Народной воли» к европейскому обществу 382
№ 38. Декабрь 1881 г. Подписной лист для пожертвований на Красный крест «Народной воли» 384
№ 39. 10 декабря 1881 г. Письмо П. А. Кропоткина П. Л. Лаврову об участии в Заграничном отделе Красного креста «Народной воли» 385
750


Содержание
№ 40. 7 января 1882 г. Письмо П. А. Кропоткина П. Л. Лаврову об организации сбора денег в Англии на Красный крест «Народной воли» 386
№ 41. Декабрь 1881 г. — январь 1882 г. Два варианта письма Заграничного отдела Красного креста «Народной воли» Центральному управлению Красного креста «Народной воли» о возможных направлениях своей деятельности 388
№ 42. Ранее 9 февраля 1882 г. Письмо Ю. Н. Богдановича В. И. Засулич от имени Центрального управления Красного креста «Народной воли» 390
№ 43. Ранее 28 февраля 1884 г. Письмо В. И. Засулич П. Л. Лаврову с предложением заявить публичный протест против попыток европейских анархистов-террористов объявить себя последователями «Народной воли» 395
Раздел V. 1880-е годы. Народовольцы в эмиграции (Вестник Народной воли: плюрализм мнений или суверенная демократия?)
№ 44. 1890-е гг. Л. А. Тихомиров. Тени прошлого (фрагмент). . . 397
№ 45. 20 ноября 1882 г. Письмо Л. А. Тихомирова П. Л. Лаврову о программе и составе редакции подготовляемого журнала «Вестник Народной воли» 405
№ 46. 23 ноября 1882 г. Письмо П. Л. Лаврова Л. А. Тихомирову
по поводу «Вестника Народной воли» . 409
№ 47. 1883 г. [Л. А. Тихомиров]. «Правила для руководства редакции при составлении журнала» 415
№ 48. 4 июня 1884 г. Письмо П. Л. Лаврова народовольцам о своем отказе от участия в «Вестнике Народной воли» в качестве редактора 418
Раздел VI. 1880-е годы. Народовольцы в России (Снова споры о тактике)
№ 49. 10 марта 1881 г. Письмо В. В. Луцкого П. Л. Лаврову о положении в революционной среде после 1 марта 1881 г. и о пропаганде среди рабочих 422
№ 50. 20 марта 1882 г. Письмо В. В. Луцкого П. Л. Лаврову о народовольческой деятельности среди военных 424
№ 51. 1924 г. Народовольческая пропаганда среди московских рабочих в 1881 г. (По неопубликованным запискам В. А. Денисова) 426
№ 52. 5 июня 1927 г. Письма Ф. В. Крылова С. Н. Валку со сведениями о «Христианском братстве», организованном народовольцами для пропаганды среди раскольников 441
751


Содержание
№ 53. 1880-1881 гг. Программа для собирания сведений в народе . . 446
№ 54. 19 января 1882 г. Письмо О. С. Любатович С. М. Кравчин- скому о переговорах с товарищем прокурора А. Ф. Добржинским и директором департамента полиции В. К. Плеве об условиях прекращения террора народовольцами 450
№ 55. 27 февраля 1884 г. Письмо неустановленного петербургского студента М. Н. Васильеву в Киев с рассуждениями о неэффективности террора 454
№ 56. 5 декабря 1885 г. Письмо Л. А. Тихомирова Б. Д. Оржиху
и ответ Оржиха по вопросам тактики «Народной воли» ... 457
№ 57. Около 1926 г. А. М. Редько. Мои воспоминания и впечатления, связанные с делом о военной организации 1886 года (Глава из социальной психологии минувшего) 460
№ 58. 1925-1926 гг. В. Г. Богораз-Тан. Из автобиографии 479
№ 59. 23-24 мая 1887 г. Письмо О. М. Говорухина П. Л. Лаврову о взглядах на тактику террора группы П. Шевырева — А. Ульянова 529
№ 60. 2 июня 1887 г. Письмо О. М. Говорухина П. Л. Лаврову с информацией о положении в революционном движении в России и с просьбой высказать свое мнение о программных спорах между народовольцами и социал-демократами 534
Раздел VII. Революция или эволюция?
№ 61. Август 1888 г. Лев Тихомиров. Почему я перестал быть революционером 544
№ 62. Август 1888 г. П. Л. Лавров. Письмо товарищам в Россию
по поводу брошюры Л. А. Тихомирова 584
Примечания 617
Именной указатель 698
Список сокращений 747


i