8

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 24 , № 8 , 1 – 2 8 8

2024

ЖОЗЕ ЛУИШ
ПЕЙШОТУ,
РОБЕРТО АЛАЙМО
И ВАЛЕНТИН
ПАРНАХ

8

В РУБРИКЕ

2024

“ПО ГОРОДАМ

РОМАН
ПАСКАЛЯ ЯНОВЬЯКА
“РИМСКИЙ ЗООПАРК”

И ВЕСЯМ”
ЭССЕ
АНДРЕ АСИМАНА

[8]
2024
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из классики ХХ века
Литературное наследие

Документальная проза
По городам и весям

Статьи, эссе
Трибуна переводчика

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Паскаль Яновьяк Римский зоопарк. Роман.
Перевод с французского и вступление Елены
Морозовой
119 Давид Фогель Стихи разных лет. Перевод
с иврита и вступление Никиты Быстрова
127 Теннесси Уильямс Два рассказа. Перевод
с английского Софьи Некрасовой
145 Публий Вергилий Марон Энеида. Книга
VIII, стихи 184—275. Перевод Валерия Брюсова.
Вступление и подготовка текста Константина Львова
153 Сандино Бурбано Неумолкающий голос.
Повесть. Перевод с испанского Ирины Беньковской
204 Жозе Луиш Пейшоту Объятие. Очерки из
книги. Перевод с португальского и вступление
Варвары Махортовой
218 Роберто Алаймо Путешествие по Сицилии.
Очерки из книги “Искусство торопиться не
спеша”. Перевод с итальянского Ирины Боченковой
238 Валентин Парнах Севилья. Эссе. Перевод
с французского Артема Серебренникова
246 Андре Асиман Три эссе. Перевод с английского
и вступление Евгения Аржевского
259 “И когда я потом думал, почему я отказался от
переводческого пути...” Вячеслав Вс. Иванов о
переводе. Публикация и вступление Елены
Калашниковой
280 Среди книг с Анастасией Левченко
283

© “Иностранная литература”, 2024

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
А. О. Филиппов-Чехов

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Общественный
редакционный совет:

К. Н. Атарова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
А. В. Гладощук
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Паскаль Яновьяк
[ 3 ]
ИЛ 8/2024

Римский зоопарк
Роман
Перевод с французского и вступление Елены Морозовой

Роман “Римский зоопарк” называют путешествием во времени. С одной
стороны, перед нами с документальной точностью разворачивается история зоопарка, расположившегося в центральной части Рима, в парке виллы Боргезе. Через его историю проходят известный торговец дикими животными Карл Хагенбек, руководивший созданием зоопарка в 1911 году,
швейцарский скульптор-анималист Урс Эггеншвилер, садовый архитектор
Муссолини Раффаэле де Вико и сам Муссолини, директор Мюнхенского
зоопарка Хайнц Хек, сменявшие друг друга мэры Рима, Салман Рушди...
С другой стороны, автор придумывает историю, герои которой так или
иначе связаны с зоопарком, и ее события разворачиваются в наше время,
где-то вокруг 2010-го. Среди вымышленных персонажей директор-гурман,
честолюбец-ветеринар, смотритель на пороге пенсионного возраста, сотрудники Лондонского зоосада и герои меланхоличного любовного романа: Джованна, ответственная за связи с общественностью зоопарка, и Шахин, алжирский архитектор, приехавший в зоопарк с тайной миссией.
Но силой авторского таланта события прошлого и настоящего начинают переплетаться, пересекаться, влиять друг на друга, невзирая на свое
расположение на линейной шкале времени. Реалистичные описания плав-

© ACTES SUD, 2019
© Елена Морозова. Перевод, вступление, 2024

[ 4 ]
ИЛ 8/2024

но переходят в иллюзорные, персонажи из прошлого свободно общаются с
персонажами из настоящего. Не делая разницы между вещественным и
фантазматическим бытием, автор мастерски выписывает мельчайшие детали обоих миров. Каждая главка романа напоминает самостоятельный
текст, а все вместе они складываются в единое повествование, наполненное неожиданностями, сомнениями и курьезами. Зоопарк предстает своеобразной барочной шкатулкой, где сосредоточены все формы жизни, каждой из которых природа отвела свое место. Человек тоже часть природы,
но, в отличие от зверей, наделен даром речи, “властью слов”, хотя, по мнению автора, большую часть жизни люди без слов вполне обходятся. А поскольку слова не только отделяют человека от мира животных, но и зачастую друг от друга, гораздо важнее становится молчаливая общность душ.
Безмолвным чудом, посмотреть на которое идут посетители зоопарка,
является придуманный автором зверь мурандин, нечто среднее между муравьедом и панголином. Мурандин, чья банальная поначалу история
постепенно превращается почти в детективную, — последний представитель своего вида, и исчезновение его сродни исчезновению частички человеческого космоса.
История зоопарка, словно в зеркале, отражает век не только итальянской, но и европейской истории, турбулентной, наполненной трагическими
катаклизмами и резкими сменами понятий, ставящими людей на грань безумия. Взаимодействия людей и зверей постоянно меняются, природа выступает то как область страха, то как наваждение, то как мир фантазмов и
загадок. Но мягкий юмор, пронизывающий роман, готовность автора улыбнуться своим героям даже в минуты их щемящего одиночества, подводят
повествование к оптимистическому финалу, к надежде, что мы когда-нибудь обретем гармонию — в том числе и в отношениях с животными, ближайшими нашими соседями по планете.

М

УЖЧИНУ зовут Шахин Гарби, он родился 18 апреля
1970 года, по национальности алжирец. Эти данные
он пять минут назад вписал в гостевую книгу на стойке регистрации. Там же ему присвоили номер 324, имея в виду номер комнаты, которую он станет занимать, и эта новая
идентичность его вполне устраивает; проживание, включающее завтрак, оплачено с 28 декабря по 16 января.
И вот он у себя в номере, освещенном серым утренним
светом. Еще не снял плащ. Но уже видит перед собой человека в ливрее. Тот соединяет запястья, словно при аресте, сцепляет большие пальцы, длинные фаланги постепенно распрямляются, руки возносятся вверх, под небо комнаты номер
324, и пальцы начинают подниматься и опускаться — два

На заре ХХ века здесь нет ни металлической сферы, ни итальянских сосен, ни тем более гостиницы. Просто пустырь на
краю города, заросший травой, сквозь которую едва заметна
бестолковая разметка неухоженных участков. Крестьянин и
его бык пашут жирную землю на глазах у маленькой группы

[ 5 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

больших черных крыла с белыми ладонями, они расправляются, парят и снова опускаются в тусклом свете утра.
Алжирец восхищен величественным размахом рук, но не
похоже, чтобы он уловил смысл пантомимы и разглядел колоссальную конструкцию, высящуюся за окном среди итальянских
сосен, которую, раздвинув шторы, продемонстрировал человек в ливрее. Напомним, гость устал и ничего не заказывал.
Ливрейный настаивает, размахивает руками, открывая плотоядный рот и вращая белками глаз — настоящий тигр, а может,
даже лев, думает Шахин, трудно сказать, а теперь вот и обезьяна: раскачивая длинными руками, негр расхаживает во все стороны по комнате 324, что, конечно, вполне зрелищно, хотя и
неуместно. Когда за служащим отеля, старательно исполнившим свой репертуар, закрывается дверь, Шахин облегченно
вздыхает. Тоска с этими иностранцами с их непонятными языками, думает служащий, направляясь к себе в служебное помещение; точно так же думает и Шахин, садясь на кровать.
Он все еще не снял плащ. Рядом с ним лежит чемодан, который он не решается открыть, и телефон, который надо срочно
зарядить. Взгляд Шахина блуждает по хорошо знакомой комнате, ведь таких, как эта, в любых гостинцах множество. Комната
немного больше, чем нужно, — чтобы создать впечатление номера люкс. Кресло, обтянутое красной с золотом тканью, картина, сюжет который из-за слабой освещенности Шахин не берется определить.
За окном видны точеные силуэты итальянских сосен, за
ними вырисовывается большая металлическая конструкция.
Полусферический купол высотой в несколько десятков метров, величественное сооружение, состоящее из воздуха и
стальных линий, прочертивших почти равносторонние треугольники, убывающие по мере приближения к вершине. Маленькое геометрическое чудо, особенно прекрасное ранним
утром, когда солнечные лучи ласкают стальные трубки, и металл словно загорается, придавая полусфере непостижимый
объем. Купол постепенно занимает свое место в пейзаже среди деревьев, шаг за шагом обретающих краски на фоне голубеющего неба. Но Шахин не оценил зрелища. Он заснул, не
раздеваясь, повернув ладони к потолку и раскрыв рот. Спешить некуда. Пусть спит, он проделал долгий путь.

[ 6 ]
ИЛ 8/2024

именитых граждан в лаковых штиблетах, окруживших человека, оценивающим взглядом обозревающего местность.
Карл Хагенбек носит густую бороду как у Авраама Линкольна, борода уже седая, однако она подчеркивает природную самоуверенность укротителя и торговца животными. Вот человек,
чья воля отправляет корабли в самые отдаленные уголки планеты, и те возвращаются с трюмами, полными тигров и каннибалов, от него пахнет Африкой, у него за спиной целый континент
диких ревущих зверей, бескрайние просторы саванны и враждебные джунгли. Экзотические животные завораживают Рим,
где уже ничто не напоминает об эпических сражениях человека
со зверем, разве что пожелтевшие статуи мраморных львов и
орлов с отбитыми крыльями, неизбывная россыпь мифологии.
Но с наступлением вечера Рим хочет слышать рык, вылетающий из клыкастой пасти когтистого хищника, глухой возбуждающий звук тамтама и любоваться отблесками костра на черной коже. Для итальянцев это особенно важно, потому что дела
у них в Африке плохи. Они с раздражением смотрят, как их соседи делят мир, в то время как они все еще строят собственную
страну. Но сначала одно, потом другое. Пока же, в ожидании новой империи, они, по крайней мере, получат зоопарк.
А вот и тот, кто способен доставить им Африку на коленях,
связанную по рукам и ногам, а также Азию, Амазонию и оба полюса. С Хагенбеком вы заставите парижский Сад акклиматизации побледнеть от зависти — так сказали Эрнесто Натану, мэру,
и у Эрнесто Натана нет оснований сомневаться в этих словах,
глядя, как высокий немец, широко улыбаясь, обходит гигантскую стройплощадку, где батальоны рабочих копают, трамбуют, выравнивают, а вереницы першеронов вывозят на телегах
землю. Натан смотрит без улыбки, ибо задается вопросом, во
сколько эта идея ему обойдется, потому что он уже строит Дворец правосудия, олимпийский стадион и величественный памятник Виктору Эммануилу, который, подобно Эйфелевой
башне, должен быть виден издалека. Однако строительство сопряжено с расходами, признается он Хагенбеку, но Хагенбек
только улыбается в ответ, легко перешагивая через лужи, которые мэр вынужден обходить. Не останавливаясь излишне на
финансовых деталях, немец излагает свое неизменное видение
современного зоологического сада наподобие того, который
он уже построил в Гамбурге. Недостаточно посадить деревья и
разметить аллеи. Надобно разровнять землю, распределить ее
по уровням, придать форму холмам, что станут главной сценой
для зрелищ из звериной жизни. Вырыть невидимые зрителю
рвы, потом разместить на первом плане эскимосов, на втором
ланей, а в глубине полярных медведей — или нубийцев, антилоп

Немного волнуясь, Шахин покидает гостиницу: проснувшись,
он сунул магнитную карточку в считыватель возле двери, зажег
свет и взглянул на экран своего телефона. Теперь у него все, что
нужно, аппарат его слегка подзарядился, черный кейс выглядит солидно, сорочка чистая и подбородок выбрит. Правда, он
сильно опоздал: уже 13 часов, его ждут в ресторане, адрес которого, спускаясь по ступеням с крыльца, он печатает в телефоне.
Шахину не нужно ни о чем думать, только следовать за маленькой синей точкой, изображающей его самого, и не сбиваться с пути, который с безупречной точностью вычислил навигатор: повернуть налево, затем еще один поворот налево и дальше
прямо, до первой красной точки. Детское расстояние в семьсот
сорок метров, на протяжении которого Шахин едва не натолкнулся на неправильно припаркованный автомобиль, затем на
собаку, а потом и на ее хозяина. А все потому, что идет, уткнувшись носом в экран телефона, следит за маленькой синей точкой, что, подрагивая, продвигается вперед и сворачивает налево, в то время как ее двойник из плоти и крови поворачивает на
бегущую вверх улицу, обрамленную с обеих сторон железными
оградами. На экране точка пересекает большое серое пространство без каких-либо указателей, поскольку зоопарк не входит в
зону публичного пространства — но Шахин этого не знает.
Неужели он не чувствует запахов, исходящих от влажной
земли? Не слышит странных криков, доносящихся из густой
растительности, призывов, ласкающих его барабанные перепонки? Неизвестно. У животных после каждого значимого звука происходит физическая реакция, пусть даже самая ничтож-

[ 7 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

и тигров, как вам будет угодно. Главное, никаких стен, никаких
решеток: одним взглядом посетитель сможет обозреть все
представленные племена, у него на глазах они станут вести гармоничное сосуществование, создавая иллюзию безграничной
свободы. Натан прекрасно видит красоту предложенного плана, хотя о том, чтобы выставлять напоказ в зоопарке эскимосов, даже речи не идет, ведь, по его мнению, представителям
человеческих рас здесь не место, — какая разница, говорит Хагенбек, вместо эскимосов поместим тюленей, главное, полностью или хотя бы отчасти соблюсти климатическую совместимость. Там, в глубине, создадим амфитеатр на две тысячи мест,
чтобы показывать дрессированных животных, а рядом откроем большой ресторан, где будут подавать венский шницель.
Хагенбек улыбается, потому что он никогда не имел в своем распоряжении ни такой площади, ни таких средств; и пока низенький мэр Рима подсчитывает мелочь, Карл Хагенбек
воссоздает Рай на Земле.

[ 8 ]
ИЛ 8/2024

ная, у людей же все гораздо сложнее, ибо бессознательное иногда противостоит внешним проявлениям — не говоря уж о том,
что человеческие существа обожают притворяться, будто ничего не происходит. Возможно, поэтому Шахин и прилипает к экрану своего телефона, чтобы не видеть ни высящегося слева
монументального вольера, ни торчащих отовсюду фальшивых
скал, ни здания дирекции, ни старого входа в павильон рептилий, ни продавца воздушных шаров, ни самих шаров, в которых он сейчас запутался, зацепился за веревочки, и, безуспешно дергаясь, пытается высвободиться из пестрой паутины и
ругается про себя.
Шахин смирился. Он стоит перед монументальным входом
в зоопарк, отрицать невозможно, ибо по обе стороны портала
заглавными буквами написано: ЗООЛОГИЧЕСКИЙ САД — и
на него смотрят разъяренный слон, высеченный на одном из
арочных павильонов, и рыкающий лев, взгромоздившийся на
вершину другого павильона.
Неделя только началась, площадь перед входом пуста, и время остановилось. Листья аканта, вырезанные на колоннах, не
подвержены воздействию даже слабого ветерка. Лев, ревущий
у себя на крыше, не шевелится, хобот слона впечатан в камень,
аллегории, возвышающиеся над входом, застыли, и Шахин стоит, не двигаясь, словно настоящая статуя. И только маленький
продавец шаров суетится, бегает вокруг невнимательного чудака с его кейсом и пытается распутать ниточки. Когда он закончит, тучи снова поплывут по серому декабрьскому небу, жизнь
вступит в свои права, а на экране телефона маленькая синяя
точка, подрагивая, войдет в зону, не нанесенную на карту.
Величественная необарочная входная группа зоопарка не является произведением Карла Хагенбека, вздыхающего при виде
макета, представленного неким Бразини: он предпочел бы чтонибудь в стиле модерн, как в Гамбурге, и его команда из суровых
немецких архитекторов и озеленителей того же мнения. Но
вместе с ними приехал человек, который молча восхищается
ревущими львами и мастерством итальянцев. Этот тип вызывает озабоченность, он постоянно держится вдалеке от фотографов, вечно в черной шляпе, у него борода пророка и взгляд, который если не теряется за пределами кадра, то пронзает
объектив. Известно, что он швейцарец, скульптор-анималист,
и ему вполне могли бы доверить статуи портала. Но он, без сомнения, не слишком одаренный, ибо чересчур любит тех, кого
лепит. Говорят, он разводит гиен. Ест мясо вместе с костями. В
сумерках воет. Глядя на его ногти, шепотом сообщают, что с наступлением ночи он ходит по улицам Цюриха в компании льви-

1. Они не могут слышать духов (нем.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 9 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

цы. Все совершенно верно, только следует уточнить, что львица у него на поводке, и на прогулку он выводит ее ночью потому, что полиция Цюриха попросила его не делать этого днем.
Не из-за любви к диким животным пригласил его Хагенбек,
и даже не из-за таланта скульптора. Урс Эггеншвилер является
специалистом по Zementrabitz, цементной заливке деревянного каркаса, обтянутого металлической сеткой: теперь за малые
деньги можно строить гроты, пирамиды и скалы. Эггеншвилер
уже создал полярный пейзаж в зоопарке Гамбурга. Хагенбек
очень на него рассчитывает. Ибо лицо зоопарка создают не
столько животные и растения, сколько искусственные скалы.
Утесы, вырастающие из земли, загадочные провалы, огромные
айсберги, словно сами проскользнувшие сюда, на непритязательные равнины городов: это на них приходят смотреть люди,
хотя сами об этом и не догадываются.
Урс Эггеншвилер путешествует меньше, чем его айсберги,
поэтому он так возбужден приездом в Рим, что совсем не спит, а
если спит, то плохо. На следующий день после приезда ему приснился его друг, художник Арнольд Бёклин, умерший десять лет
назад. В длинном белом балахоне Бёклин вошел в комнату к Урсу, сел в изголовье его кровати и, не разжимая губ, приказал ему
воспроизвести на центральном озере зоопарка свою самую знаменитую картину “Остров мертвых” в натуральную величину.
Когда Урс рассказывает свой сон, глаза его горят, голос дрожит, Хагенбек внимательно его слушает. Кивает, кладет руку на
плечо Урсу. Он хорошо понимает важность видения и желание
Бёклина. Разумеется, Остров мертвых, там, посреди озера, со
скалами, пещерами и кипарисами — он приближает лицо к измученному лицу друга, и его густые бакенбарды сливаются с
клочковатой бородой, — да, между нами говоря, мне кажется,
необходимо именно здесь воспроизвести пейзаж с легендарной картины. Но римляне... я уже знаю, что они мне ответят.
Они скажут, что город и без того полон гробниц. Они не такие,
как мы, вздыхая, добавляет Хагенбек, sie knnnen die Geister
nicht hnren1, только мы понимаем подобные вещи. Но не беспокойся, говорит немец, аккуратно высвобождая свои бакенбарды из бороды швейцарца, мы еще посмотрим, я поговорю с ними, займусь этим вопросом. Урс уходит, глаза его блестят,
сердце колотится, а Хагенбек тем временем сожалеет, что поселил своих сотрудников в том же отеле, где остановился сам.
С самого приезда он каждое утро склоняется над эскизами,
которыми завален стол сопровождающих его сотрудников. Для

[ 10 ]
ИЛ 8/2024

начала он ласково проводит пальцем по будущему ресторану на
незначительном возвышении в северной части территории.
Ресторан большой, с просторной террасой, внизу раскинулся
сад. И каждое утро Хагенбек дает волю воображению: садится
на еще не существующий стул из кованого железа, спиной к еще
не построенному зданию. Для начала, упершись правым локтем
в разложенные материалы, он поворачивается на запад: вдалеке в утреннем свете блестит верхушка айсберга, в его разломах
мерцает светлое пятно, белый медведь над бассейном с морскими львами. Еще ближе пятеро кенгуру резвятся на берегу озера,
где в прибрежном мелководье кормятся розовые фламинго,
красные ибисы и несколько султанок. Затем, вытянув ноги, Хагенбек смотрит прямо перед собой: солнце играет на спокойных водах, парочка уток-мандаринок готовится взлететь,
взгляд его скользит над озером, пролетает над маленьким стадом газелей и несколькими зебрами, пасущимися на лугу под ленивым взором крупных хищников, дремлющих в полуденную
жару в тени своих логовищ. Если повезет, можно увидеть, как
среди скал гуляют львы и тигры, торчат симпатичные рожки
жирафа из Нигера. Великолепно, восхищенно думает Хагенбек, настоящий пейзаж с почтовой открытки. А этот Эггеншвилер готов его разрушить своим островом мертвых, который закроет вам весь вид. Нельзя допустить, чтобы он кому-нибудь об
этом рассказал, никогда не знаешь, чем дело обернется, римляне способны согласиться с его проектом. Стоит ли говорить,
что они уже настояли сделать входную группу в необарочном
стиле, — и, слегка повернувшись влево и на восток, Хагенебек
обнаруживает эту группу за парком со страусами, рядом с домиком для слонов. Вот уже несколько дней, как он убеждает себя в
необходимости чем-нибудь скрыть портал полностью. Построить нечто небольшое, где козы и верблюды могли бы резвиться
на закате солнца. Было бы неплохо. Сооруженьице стало бы
панданом айсбергу, и Урс оставался бы при деле.
Она подняла воротник пальто. Начинался дождь, редкие капли
зашлепали по зеленой воде бассейна с тюленями. Впрочем, в
нем плавал всего один зверь, кружил, касаясь цементных стен
толстыми боками ракетообразного тела. Высунув на миг голову,
он зевнул, и она увидела, что, несмотря на грязно-серый окрас,
пасть его на удивление красная, и в этой ярко-красной пасти
сверкает целый ряд острых зубов; она не думала, что у тюленей
такие острые зубы. Но он закрыл пасть и снова принялся нарезать круги, а Джованна продолжила прогулку по зоопарку. Пологий спуск привел ее к маленькому озеру и в бар “Оазис”, где никто так и не подал ей кофе, хотя в легком домике над стойкой

[ 11 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

горел свет. Возле берега резвились несколько уток, но их плеск
заглушало бульканье насоса, пытавшегося очистить воду, полную мелкого мусора. Позади столиков для пикника скрипели на
ветру двое качелей, стянутые полимерной лентой. За деревянным мостиком, перекинутым с одного берега на другой, шла
усыпанная сухими листьями аллея. Внушительная растительность подавляла городской шум, создавая плотную тишину, сотканную из криков и шорохов. Одиночество все больше тяготило ее; иногда за оградой мелькало лицо служителя, отчего ей
становилось не по себе, словно он за ней шпионил. Впрочем, директор зоопарка предлагал сопроводить ее, она отказалась и
только теперь поняла, что прибыть инкогнито не означало
пройти незамеченной. Возможно, дело в пепельном цвете ее волос, ее стройной фигуре, но ее женственность не производила
на зверей никакого впечатления: беспокойный, глядевший исподволь взгляд принадлежал павлину, переходившему аллею,
единственному животному, с которым она столкнулась; а еще,
не переставая жевать, из своего стойла ее созерцал верблюд.
Возможно, это дромадер, но виднелась только его голова, а Джованна никогда не помнила, у каких верблюдов один горб, а у каких два, и не удивилась бы, если бы у этого их оказалось три. Затем она увидела Tamandino africano и Casuario elmato,
нарисованных на указателях, извещавших, что первый является
представителем семейства муравьедов, а второй страусом из Новой Гвинеи; обоим видам угрожает полное исчезновение, и было бы интересно полюбоваться этими особями, если, конечно,
они не предпочтут скрыться от глаз подальше. Джованна отыскала вольер с медведями, переустройство которого стало местной гордостью, а потом, заблудившись в проклятом лабиринте
аллей, заставленных досками объявлений с козырьками от дождя и залепленными пожелтевшими афишами, попыталась выйти на знакомую дорогу. План, вручаемый посетителям, плохо составлен, или, может, кто-то за ночь перепланировал зоопарк?
Сейчас перед ней должен находиться вольер со скалами и тиграми, а не лестница, ведущая в большой вольер. Надо сказать, чувство ориентации у Джованны не слишком развито. К тому же
она начинала волноваться: в зоопарке она не в первый раз, но
теперь она отвечает за него. Объявление еще не опубликовано,
но Джованна ди Стефано уже является “директором по административным вопросам и ответственной за связи с общественностью”, и эта двойная должность красноречиво свидетельствовала о состоянии финансов, так же как и раскрошившиеся
ступеньки, по которым она сейчас поднималась.
Каждое сделанное ею наблюдение ложилось в папку срочных дел, которыми придется заниматься, поскольку речь

[ 12 ]
ИЛ 8/2024

идет о техническом обслуживании инфраструктур и об управлении торговыми точками. Но более всего ее волновала
здешняя косность. Отсутствие активности в принятии решений. Кто захочет отдать деньги за созерцание лебедя, неподвижно сидящего на загаженной пометом земле, за спящего на
ветке ибиса? Обе птицы казались ей менее живыми, чем те,
которыми любуются на большом плазменном экране, где показывают документальные фильмы. Впрочем, а смотрят ли
еще документальные фильмы про животных, задалась вопросом Джованна, разглядывая ощипанного и хромого марабу.
Захрипели громкоговорители, извещая о закрытии зоопарка, и объявление долго отражалось эхом в пустынных аллеях.
Зоопарк стремительно скатывался в пропасть.
Представители частных фирм, заседавшие в административном совете, ни на сантим не желали увеличивать вложения и равнодушно взирали, как огромный организм идет ко
дну. Все взаимосвязано, словно змея, кусающая свой хвост:
без посетителей нет достаточного дохода, чтобы этих же посетителей достойно принимать. Не стоит строить иллюзий,
надо начинать с мелочей, составить список самого неотложного, уточнить основные проблемы, решить насущные вопросы, подумала Джованна, следуя за указателем, направленным в сторону ближайшего WC.
Туалет оказался не таким грязным, как она представляла,
но, на ее взгляд, слишком запыленным. Туалетной бумаги нет,
в углах паутина, нет зеркала. Мужская половина наверняка не в
лучшем состоянии: для очистки совести она, глубоко вздохнув,
толкнула соседнюю дверь и оказалась нос к носу с каким-то типом, стоявшим, прислонившись к стене, возле раковины. Решил воспользоваться розеткой, чтобы подзарядить телефон,
сразу стал оправдываться незнакомец, словно это он оказался
не на месте, она же, прикрывая дверь, в замешательстве несла
какую-то чушь, возможно, из-за того, что у мужчины были глубокие черные глаза, а может, потому, что он говорил по-французски. Но стоило ей сделать пару шагов и взять себя в руки,
как осознание своей должности и, без сомнения, капелька любопытства побудили ее развернуться и сообщить типу, что зоопарк скоро закроется. Не успев ни переменить позу, ни стереть с лица сконфуженную улыбку, мужчина кивнул, и тогда
она заметила проводок, трогательно торчавший из кармана
его брюк и соединявший его с розеткой на стене. Глядя на человека, заряжавшего телефон, Джованна усмехнулась. В конце
концов, ее работа неожиданно может оказаться даже забавной — на этот раз она закрыла дверь, чтобы скрыть едва сдерживаемую улыбку.

[ 13 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Эскизы Хагенбека переходят из рук в руки. Архитекторы
внимательно их разглядывают: дом для слонов выдержан в
строгом неоегипетском стиле, мечеть соразмерна жирафам, с
куполом и балконом с решеткой, для страусов мавританский
форт из чередования белых и черных камней, увенчанный
византийским куполом. Также надо нарисовать внутренность декорации: скалы полые изнутри, в них оборудованы
служебные проходы, складские помещения, клетки. Планы
летают между студиями и номерами в отеле, озеленитель
сажает несколько деревьев возле скалы, хвойники рядом с
северными пейзажами, пальмы на остальном пространстве,
заросли, кустарники и папоротники, чтобы скрыть инфраструктуру и спрятать чужеземные храмы среди тысячелетней растительности. Кое-что подправляют на скорую руку,
добавляют завитушек, на скалах набрасывают барельефы диких зверей, сначала шумерских, потом индейцев инка, и, наконец, останавливаются на чем-то вавилоно-ацтекском. На
бумаге все выглядит прекрасно, сложности появляются, когда речь заходит о воплощении в камне и грунте. Зачастую
возникает недопонимание, появляются кривые стены, рвы,
пересекающие аллеи, покосившийся павильон с орангутангами, многооконный дом для рептилий, где окна не нужны
вовсе. Итальянцы начинают сомневаться в здравомыслии
немцев, немцы начинают сомневаться в переводчиках, возникает свара, на землю летят шляпы, воздух рассекают скрученные в трубочку противоречивые планы — в конце концов
здравый смысл побеждает, и все улаживается, ну, почти улаживается. Дорабатывают. На еще не просохших скалах рисуют следы многовековой эрозии. Добавляют несколько сомалийских загонов для американских бизонов и индейский
декор для полорогих. Времени для дальнейших придирок
нет. Остается маленький уголок для бурых медведей и волчьих стай, им придется потесниться, но ничего, сойдет.
Итальянские инженеры пришли в пять. Эрнесто Натан
ждал их в доме, который когда-нибудь отойдет дирекции, на
лестнице он слышит их тяжелые тревожные шаги. Войдя,
они смотрят по сторонам, желая убедиться, что они одни, а
потом говорят все разом: всё застопорилось, signor sindaco,
это катастрофа, все слишком медленно, они размахивают руками, тычут пальцами во все стороны, воздевают руки к небу
и указывают на землю. Наконец Натан понимает, что следует
заново продумать освещение, о чем он знал, и внести изменения в сеть очистных сооружений, о чем он не знал. Хагенбек
прежде всего думал о том, что находится на уровне глаз, о
пейзаже и животных, пренебрегая тем, что вверху и внизу.

[ 14 ]
ИЛ 8/2024

Но у них больше нет ни гроша, не хватает цемента, не хватает всего, а особенно времени: un disastro, signor sindaco1.
Сцепив за спиной руки, мэр Рима делает пару шагов по скрипящему, несмотря на слой опилок, паркету. Он прекрасно знает, что они правы. Повернувшись к ним спиной, он подходит к
окну и смотрит на высящуюся невдалеке вершину Монте-Червино. Монте-Червино в Риме впечатляет. По замыслу Хагенбека на этом возвышении предстоит резвиться горным козлам. И
она прекрасно смотрится, даже когда на фоне бесформенной
массы горы с рельефом, напоминающим зубья пилы, выделяется силуэт строительных лесов. Наверху кто-то хозяйничает, и,
судя по растрепанной бороде, это швейцарский скульптор Эггеншвилер; всклокоченный и веселый, он со знанием дела терзает цемент. Вид у него довольный.
Натан расцепляет руки. У него за спиной, по-прежнему подняв персты указующие, стоят и ждут пять инженеров. Тогда мэр
Рима поворачивается к ним и начинает излагать набросок той
речи, которую он произнесет 20 июня 1910 года в театре “Арджентина” перед кредиторами анонимного общества. Но она
уже и так очень убедительна: в общем, для храброго сердца нет
ничего невозможного. И уже легким шагом пять отважных сердец спускаются по лестнице, унося с собой всю сегодняшнюю
работоспособность мэра. Натан снова смотрит на Монте-Червино, вспоминает слышанные в детстве истории о Вавилоне и
зиккуратах и нетерпеливым жестом отметает их прочь.
Спустя век перед этим окном, в тот же час стоял маленький лысый человечек. Ландшафт изменился, но ни ландшафт, ни рассказ директора зоопарка, сидевшего у него за спиной в глубоком кожаном кресле, его не интересовали. Он уже давно не
слушал директора, иногда даже поворачивался к нему спиной,
чтобы не взорваться в его присутствии. Гвидо Ансельмо Моро
интересовала идущая по аллее женщина. Он внимательно наблюдал за ней, глядя поверх маленьких круглых очочков: она
только что вышла из подземного перехода, ее походка, легкая и
уверенная, казалась излишне торопливой — тут ее позвал работник зоопарка, и она нехотя остановилась возле бассейна с карликовыми бегемотами. Не повезло, это единственный болтливый сотрудник, ему шестьдесят три, из них сорок лет он провел
в ограде зоопарка: он мог многое рассказать и не упускал случая, особенно когда слушатель хорошенькая женщина. С высоты окна Моро наблюдал за стратегией служителя, который, от-

1. Катастрофа, господин мэр (итал.).

[ 15 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ложив в сторону шланг для полива и не спуская глаз с жертвы,
приближался к ней с целью опутать ее сетью своей бесконечной истории. Моро любил наблюдать за живыми существами:
он обладал докторской степенью по этологии и отвечал за научную работу в зоопарке. Он знал всех его обитателей и всех сотрудников, и знал, кто эта женщина с пепельными волосами.
Его интересовала главным образом ее реакция. Он увидел, как
она извлекла белоснежную руку из кармана плаща и, словно извиняясь, на что-то указала; по неловкой зажатости торса, неуклюже повернувшегося вместе с рукой, он сообразил, что она
смущена. Наверняка она опасалась обидеть старого служителя,
чьей начальницей она являлась. Но она ошибалась: это он, доктор Моро, отвечал за работников зоопарка, за их набор и их
преуспеяние, точно так же как он отвечал за животных. Впрочем, она это быстро запомнит. Его больше волновала ее неуверенность. Моро не любит колеблющихся. Колебание опасно. К
примеру, уборщики: стоит им, находясь в клетке, немного зазеваться, и вот они уже потеряли руку. Животные не колеблются.
Они не доверяют. А это совсем другое дело.
Женщина только что повернула голову, в аллее показался
человек в сером плаще с кейсом: матовая кожа, короткие волосы, лет сорок. Моро его не знал, скорее всего, посетитель, вместе с тем доктор отметил, что для его роста у него слишком короткий шаг и одно плечо выше другого, словно небольшой кейс
в его руке очень тяжел. Заметив женщину и сторожа, мужчина
распрямился и прошел у нее за спиной, — а она, чтобы проследить за ним взглядом, мгновенно сделала вид, что поправляет
прическу. Очередные ухищрения, подумал Моро. Сколько бы
люди ни строили пирамиды, ни расщепляли атом, они продолжают оставаться предсказуемыми. А директор, что сейчас говорил у него за спиной, особенно — общительный и тучный добряк, мастер изрекать пошлости и знаток вин Калабрии.
Изумленный его глубочайшей тупостью, Моро вначале смотрел на него как на редкий экземпляр, ведь тот как-никак занимал ответственную должность, а потом, обнаружив в нем ту
смесь беспринципности и ментальной лени, что безотказно
производила впечатление на его ближних, он перестал его слушать. Иметь начальником идиота сулило свои преимущества:
стоило Моро что-нибудь предложить, как директор тотчас повторял его предложение всем, кто хотел услышать, что, впрочем, объясняло, почему он все еще сидит на своем месте, несмотря на скверную финансовую отчетность.
Когда снаружи запирали решетки за единственным послеполуденным посетителем, женщина с пепельными волосами
все же положила конец болтовне служителя: дослушав до кон-

[ 16 ]
ИЛ 8/2024

ца фразу, она развернулась и, шагнув вперед, попрощалась,
избавляясь от его хватки, а затем прежним торопливым шагом продолжила путь к зданию дирекции, даже немного пробежала. И вот она уже близко, слышен стук ее каблучков по асфальту и по ступеням крыльца, внизу, двумя этажами ниже
дирекции, где сейчас Моро снял очки и потер нос.
— Извините, но я прослушал. Вы сказали?
— Что она должна прийти с минуты на минуту. Сами увидите, мне говорили о ней только хорошее, это действительно
такой сотрудник, какой нам требуется.
Моро улыбнулся. Директору ничего не требовалось, требовалось ему, Моро, это у него планы.
— Слышите, что я говорил, она уже поднимается по лестнице...
Да, подумал Моро, но прежде зайдет в туалет. Безотлагательно удовлетворит естественную потребность, а потом посмотрится в зеркало. Возможно, подправит макияж, если носит с собой все необходимое. И сейчас наконец он увидит ее
вблизи.
2 ноября 1910 года в столицу в разгар ночи прибывают звери.
Их множество. Привычный запах товарной станции, пахнущей сажей и отработанной смазкой, внезапно заглушает тяжелая вонь от сопревшей соломы, экскрементов и жидкого навоза, волнами исходящая из открытых вагонов, обволакивая
тушки мелкого зверья. Многие животные не выдержали путешествия, некоторые заболели еще при отъезде из Гамбурга,
трупы устилают пол вагонов — неизвестно, ни сколько умерло,
ни кто они; чтобы подвести окончательный итог, надо дождаться утра. Хагенбек напрасно хвалился умением перевозить
диких животных, он всегда исходил из среднего показателя потерь примерно в одну пятую. Во всяком случае, через месяц
или два все восполнят, главное, крупные животные на месте,
те, у кого хоботы и длинные шеи, — известно, что посетители
редко приходят ради того, чтобы полюбоваться лемурами. Сегодня ночью много любопытных, тех, кого не отпугивает ни
вонь, ни поздний час, они с удовольствием смотрят на ящики,
клетки и обвязанных ремнями слонов, проходящих в свете
ацетиленовых ламп под перекрытиями вокзала. Маленькие
подъемные краны приподнимают их и ставят на грузовики, а
зеваки, создающие толчею на платформе, пытаются протиснуться поближе, разглядеть, рассмотреть содержимое клеток,
уловить дыхание. Слышно, как щелкают задвижки, чихают
двигатели, а люди, размахивая руками в пляшущем свете фонарей, громко отдают приказания.

В кабинке фотоавтомата Шахин смотрит на себя. Ему скоро сорок, лицу на экране тоже. Ему грустно узнавать в нем свое лицо.
Он считает, что на самом деле волосы у него немного длиннее,
а кожа чуть менее светлая. Его удивляет, что, несмотря на усталость, у него нет мешков под глазами, хотя он ощущает их тяжесть. В эту минуту, один на один со своим лицом, он, без сомнения, еще может изменить ход вещей. Вернуться в Алжир.
Его заказчик огорчится, Шахин выставит в качестве предлога
опоздание самолета, проблемы с такси, недомогание, перенос
встречи. Да, наверное, лучше бы ему вернуться. Но не сегодня,
сегодня ничто не собьет его с пути к цели. Разумеется, развлечений хватает, он мог бы посетить Собор Святого Петра, или
пьяцца Навона, или Церковь у Четырех Фонтанов, или пойти
восторгаться Святой Терезой Бернини — все эти достопримечательности старательно отметил на карте дежурный администратор, постаравшись даже указать расстояния и маршруты
автобусов, испещрив бумагу столькими запутанными кривыми,
что Шахин все равно не смог бы воспользоваться его указаниями, даже если бы и захотел. Иностранец покорно выслушал
щедрые инструкции, а потом, быть может, выговаривая слова
чуть более отчетливо, снова спросил, где можно сфотографироваться — не сфотографировать город, нет, самому сфотографироваться, автомат, чтобы сделать собственное фото.
Да, на экране именно он, сомнений нет. Когда он кривит
рот, лицо на экране тоже кривит его, и когда он закрывает
глаз — впрочем, когда он закрывает правый глаз, лицо закрывает глаз противоположный, то есть левый. Значит, автомат
показывает ему какого-то анти-Шахина, Шахина наоборот.
Или, по-простому, отражение, но для Шахина в эту минуту
нет ничего простого. И даже обратный отсчет застает его
врасплох, возможно, из-за того, что цифры произносят поитальянски, а может, из-за того, что он задается вопросом,
вылетит птичка, когда будет “0” или сразу после, хотя для него вспышка всегда неожиданность, а теперь еще и внезапное
появление внизу, под занавеской, ботинок. Всего лишь пара
ботинок, принадлежащая тому, кто ждет своей очереди, но,
когда ты занят личной жизнью, подобное неудобство тебя
раздражает. Им надо бы опускать занавеску пониже, говорит

[ 17 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Дали два месяца, чтобы успокоить животных, поместить их
в созданный ландшафт, проверить замки у клеток и меню в
ресторане. Удивительно, но сроки соблюдены. Быстро подметают аллеи. 5 января 1911 года состоится открытие Римского
зоосада. Это первое мероприятие в честь пятидесятилетия
Объединения Италии.

[ 18 ]
ИЛ 8/2024

про себя Шахин, не решаясь ее отдернуть, на тридцать пять,
сорок сантиметров, вряд ли больше. Разумеется, надо оставить просвет, чтобы низ занавески не пачкался, так что лучше на тридцать сантиметров, думает он, глядя на ботинки, которые теперь находятся внутри кабины, хотя и не совсем
понятно, как произошел этот обмен материальных тел.
В автобусе Шахин внимательно, один за другим, рассматривает четыре квадратика. Они совершенно идентичны, и
ни на одном он не узнает себя. Они летят в мусорный ящик,
словно обычная банка газировки, только совершенно бесшумно. Лицо человека очень легкое.
С самого первого года жизни роскошный римский зоопарк
испытывал трудности. Когда его открывали, народ валом валил. А теперь — сами видели. Публика как стадо, а для римлянина нет ничего более мучительного, чем оказаться там, где
он никого не знает, это подрывает его репутацию.
Ветер гуляет по опустевшей террасе ресторана, и никто не
спешит воспользоваться открывающимся с нее прекрасным видом на Рай. Действительно, жалко, тем более что пейзажные задумки Хагенбека стоят дорого. Львы страдают от того, что их
поместили на севере, в то время как полярные медведи с трудом находят тень. Под взглядом гиен зебры дрожат и отказываются от еды, а обезумевшие антилопы ломают себе шеи во рвах.
Разумеется, это детали, но следует кое-что добавить, вернуться
к некоторым замыслам. Пожертвовать ясностью мизансцены,
чтобы побороть жар, исходящий от солнца, посадить платаны
и белые акации. Однако совершенный пейзаж изменился, подчинившись требованиям кипучей жизни на своих улицах и капризам климата. Хватило небольшого ветерка, чтобы развалить Монте-Червино: конструкция собрана наспех, плюс
нехватка цемента... вершина задрожала, а потом свернулась
внутрь, подняв клубы пыли, но никто не смог насладиться этим
эпическим зрелищем и блеянием напуганных серн, оказавшихся под кучей строительного мусора. Восстанавливать не станут,
денег хватит, только чтобы расчистить территорию.
Сооружение зоопарка обошлось в 1 477 147 лир, и надо совсем не разбираться в обменном курсе 1911 года, чтобы не пугаться этой суммы, которая на добрую треть превосходит предусмотренную. Вероятно, в смету вкралась ошибка. Но когда за
вход пол-лиры, внезапно становится ясно, что возмещать расходы придется бесконечно, тем более что среди населения города, равного 542 123 жителям, далеко не все питают страсть к
животному миру. В 1911 году Рим — это небольшой городок на
берегу Тибра, и если сегодня зоопарк кажется точкой в окруже-

Ветхий и сырой кабинет Джованны гораздо менее комфортабелен, чем тот, что она занимала в коммуне. Она способствовала
победе Вельтрони, а через три года команда Алеманно выставила ее за дверь: после того как она властвовала над целым городом, она теперь отвечала только за свой зоопарк. Эта должность
станет темным пятнышком на ее карьере, но Джованна не в силах выносить только бездействие. Разумеется, продукт, который ей предстояло здесь продвигать, особенный. Она уже чувствовала его присутствие, угнетающее воздействие всей
шевелящейся вокруг безъязыкой жизни, чьи запахи проникали
к ней в кабинет через плохо закрывающиеся окна. Из-за этого
прошлой ночью ей снились кошмары, ей казалось, что неизвестные существа царапают когтями оконные стекла в спальне,
слышала хлопанье черных крыльев. Желая приободрить ее,
муж ласково погладил ее по плечу, но во сне рука его превратилась в паука, и она закричала. Ее предшественник уволился под
действием минутного порыва; говорили, что он отправился за
границу на лечение. И оставил Джованне шкаф, набитый папками, гору незавершенных отчетов, а главное, груду неоплаченных счетов. Муниципальные дотации запаздывали на полгода, и
приходилось определять приоритеты, улаживать дела с поставщиками, без которых нельзя обойтись, и уговаривать потерпеть
остальных, даже если подряды принадлежали кузену директора
или свояку привратника. Уладить сначала важные дела, потом
неотложные, хотя Джованна не уверена, что может отличить
одни от других, особенно когда речь идет о несоответствиях в
отчетах. На один из ресторанов подана жалоба из-за пищевого
отравления клиента. Крысы погрызли электропровода в павильоне черномазых обезьян; насос в бассейне лемуров недавно
испортился; лондонский зоопарк интересовался, почему до сих
пор не прибыл муравьед. Джованна попросила секретаршу не
пропускать телефонные звонки, но эта просьба не защищала ее
от самой секретарши, громогласно требовавшей от нее новый

[ 19 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

нии столицы, то в свое время он являл собой второй город, город животных, располагавшийся в целой вечности от городского центра людей. За неимением лучшего проложили трамвайные пути, новенький, с иголочки трамвай задребезжал от
центра города до его крайней северной точки, высаживая вас,
словно цветок, перед оградой зоопарка. Для привлечения толп
посетителей этого недостаточно, но вполне практично — век
спустя все тот же трамвай, раскачиваясь и дребезжа, везет Джованну к ней в контору познакомиться со служащими, чьи имена
она еще не выучила, и просмотреть бухгалтерские книги, которые, как и служащие, скрывают целый ряд недостатков.

[ 20 ]
ИЛ 8/2024

компьютер, в то время как следовало заменить всю информационно-вычислительную технику. Срочные потребности мешали
общему видению проблемы. Надо начинать с небольшого наведения порядка, и сегодня утром Джованна попыталась убраться
у себя в кабинете — простая и умиротворяющая задача, подходящее занятие, чтобы включиться в работу. Опустошая первый
ящик, под стопкой листовок и обгрызенных ручек она с удивлением обнаружила рисунок. Неуклюже вырезанный на дереве,
рисунок изображал какого-то малого без лица, висящего на виселице, а рядом с ним буквы: МОРО.
Джованна задала себе вопрос, действительно ли ее предшественник мог реализовать это зловещее и дебильное граффити.
Вполне возможно. Начальник научного отдела, без сомнения,
мог оказывать пагубное воздействие на впечатлительную личность. Накануне вечером Моро пришел познакомиться с ней,
они обсудили несколько срочных вопросов, а потом он бросил
игривый взгляд на только что эксгумированную ею из недр шкафа стопку папок, где содержались материалы о мероприятиях,
способствовавших увеличению доходности. Удрученным тоном он перечислил содержание бумажных хранилищ, словно
видел сквозь обложки. В красной папке лежала Новогодняя
программа: анимация вокруг слонов, сбор средств для сельского населения Шри-Ланки, продажа бумаги, изготовленной из
слоновьего помета. Одни и те же мероприятия проводились на
протяжении четырех лет, и он уже знал их наизусть; синяя папка внизу содержала мероприятия рангом пониже, проводимые
на Пасху: секция знакомства с различными яйцекладущими животными, детям разрешалось потрогать яйца страусов. Вам надо бы начать с того, что выбросить весь этот хлам в корзину, самодовольно заметил он.
Рука Джованны судорожно сжала ручку. На каком основании маленький зоолог позволял себе давать ей советы? Разумеется, надо искать новые идеи. Но эти мероприятия не требовали больших затрат, а оздоровить бюджет надо срочно.
Сумма, отведенная на исследования, излишне завышена, а видимый результат минимален. Пока она намечала позиции,
грозящие стать их будущим театром военных действий, Моро
поверх своих маленьких круглых очочков изучал ее лицо. В
его взгляде не было никакой враждебности, только откровенное любопытство, словно он пытался догадаться, что скрывается за словами, адресованными не ему. Тогда она пошла
дальше, заявив об обнаруженных ею в научном отделе резервах, из которых черпала доход больше половины персонала.
Срочная реорганизация штатного расписания, сокращение
фонда зарплаты, переоценка приоритетов и усиление внима-

Неизвестно, откуда Эггеншвилер узнал о падении своей горы
Червино, тем более, что он находился в психиатрической лечебнице Цюриха, потому что его снова нашли голым в загоне
его львицы. Но, воспользовавшись листочком бумаги и наступившим временным просветлением, из своей палаты скульптор написал Карлу Хагенбеку: Этого следовало ожидать, дух Бёклина нас предупреждал. Вы отказались соорудить Остров
мертвых на озере в зоологическом саду, теперь весь ваш Эдем затопит. Это я вам говорю: в Италии все пойдет из рук вон плохо...
Хагенбек выбрасывает письмо в корзину и пишет новому
мэру Рима. Ваш зоопарк слишком мал, необходимо его расширить, чего ваш предшественник никогда не хотел сделать —
между нами говоря, он был скуповат. Я, например, могу достать вам калмыков, это маленькие монголы с кривыми ногами, наблюдать за ними весьма забавно: они ставят шатры, готовят пищу, поют и танцуют, в Берлине мы продали 93 000
билетов за один день. А хотите индийцев с Цейлона? Флейтистов, танцоров в масках, заклинателей змей, погонщиков слонов? Среди них немало карликов, в Париже за два месяца у
нас побывал целый миллион посетителей. Разумеется, им на-

[ 21 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ния к пришедшим в упадок инфраструктурам. Моро внимательно слушал, скрестив пальцы на коленях, и Джованна внезапно почувствовала себя студенткой, сдающей устный экзамен, который она очень плохо приготовила. Коротенький
человечек посмотрел на часы, словно желая напомнить, что
экзамен подошел к концу, и с улыбкой встал. Да, разумеется,
необходимо все еще раз обговорить, но не знаю, сможете ли
вы подойти к решению проблемы с нужного конца... Мне кажется, у вас течет ручка, у вас пальцы в чернилах.
Уже переступив порог кабинета, он, не переставая улыбаться, обернулся. Забыл вам сказать, это вас обрадует, сегодня ночью родился маленький кулан. Вам надо бы на него посмотреть... Улыбнувшись еще шире, он закрыл за собой дверь. Она
прекрасно запомнила его внезапно ставший слащавым голос.
Моро сказал: “родился маленький кулан”, произнес “маленький
кулан”, как ребенок произносит “маленький младенчик”, желая
подчеркнуть очарование новорожденного. Посмеялся над ней.
Разумеется, рождение животного очень важное событие, его
можно продать эскадронам детишек и родителей. Но не ей и не
таким образом. Она с грохотом задвинула выдвижной ящик. Во
всяком случае, у нее есть более важные дела, которыми надо заняться, о чем он только думал, да и, собственно, что такое этот
кулан и где он находится, задала себе вопрос Джованна, вызывая секретаршу.

[ 22 ]
ИЛ 8/2024

до платить, но обычно публика сама это делает — бросает им
монетки; они совершенно безобидные, их можно потрогать.
Он откладывает перо в сторону. Пусть римляне самостоятельно сделают все необходимые подсчеты. Осознают, что
монголы гораздо более рентабельны: 93 000 зрителей равны
двум Колизеям, заполненным да самого верхнего яруса. Но
главное в том, что маленькое племя монголов уже расположилось на заднем дворе Хагенбека, и тот не знает, что с ним делать. Женщины начали заниматься проституцией, мужчины
в шатрах предаются лени, многие из них болеют, у них насморк и кашель, которые вполне могут их убить. Дети возятся в пыли, Хагенбек больше не в силах переносить их крики,
влетающие в окна его кабинета. Он бы охотно отправил их к
дьяволу или хотя бы в Рим, потому что в остальных уголках
Европы их все уже видели.
Однако акционеры анонимного общества излишне осторожны. Десять лет назад такие экологические зрелища шли на ура,
и в Милане до сих пор вспоминают о племени динка из Судана и
об эритрейских деревнях в Турине. Но также вспоминают и о
болезнях, о противоестественных отношениях, скандальных
историях любви между юными девушками из хороших семей и
чистокровными сомалийцами. Миссионеры иногда привозят в
Ватикан бравых индейцев, научившихся петь, крепко сжимая в
руках Библию, это, как вы понимаете, все же более пристойно.
Поэтому великодушное предложение намереваются оставить
без ответа. Хотя смотрите, еще одна страница: на всякий случай
Хагенбек прилагает к своему письму длинный список животных
с их стоимостью в золотых марках и заботливо подчеркивает,
что образцы очень качественные, а тарифы исключительно
льготные, принимая во внимание долгое братское сотрудничество, связывающее его с Вечным городом, и т. п. Анонимное общество оказывает ему доверие. Покупают новых животных, а 21
июля 1915 зоопарк объявляют банкротом.
Из-за стекла кассового окошечка лицо Джованны освещено
на три четверти, голова наклонена — точно так же как лицо
Шахина Гарби на фото, что лежит на столе, и она рассматривает его краем глаза.
Она задержалась у кассы для выяснения причины плохих показателей за декабрь, а также узнать, как обстоят дела с семейными абонементами “Друзья зоопарка”, неудачной инициативой
ее предшественника, разрекламированной везде понемногу.
Пряча лак для ногтей, кассирша гордо объявила, что она только
что продала один семейный абонемент “Друзья зоопарка”, вот
только что, ну не замечательно ли? Этот тип приходил сюда

Коммуна Рима берет зоопарк под свое покровительство, но,
как писал Эггеншвилер, теперь в Италии все идет из огня да
в полымя. Расходы растут как снежный ком, и, хотя пока никто не идет в ресторан, животные в зоопарке есть не прекращают. Поэтому каждый год требуется:
37 000 кг говядины
7 500 кг картофеля
16 700 кг кукурузы
4 500 яиц
13 000 литров молока,
не считая еще целого ряда пищевых продуктов, входящих в
их рацион. Это очень много, особенно 13 000 литров молока

[ 23 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

пять раз на неделе, так что вы понимаете, я предложила ему семейный абонемент “Друзья зоопарка”, потому что Маурицио, я
хочу сказать синьор Катуньо, ваш предшественник, велел нам
предлагать его в первую очередь, и тип его взял. Хотя не уверена, что он понял, какие преимущества дает абонемент: он не говорит по-итальянски и всегда один. Я это сразу поняла, видела,
как он в прошлое воскресенье запутался в шарах, что продают
на улице перед воротами. Он шел просто так, опустив голову и
глядя себе под ноги, и всем телом врезался в шары, видели бы
вы его... Однако он очень даже ничего, я хочу сказать, только
это между нами, он похож на того футболиста, ну, кто.... Хорошо, прервала Джованна, пробегая глазами заполненную членскую карточку, где еще не успели высохнуть чернила, да, и будьте так любезны, уберите фото с котятами, что висит у вас за
спиной, повесьте что-нибудь более серьезное, может, репродукцию какой-нибудь картины. Мне нравятся рисунки на ваших
ногтях, однако для маникюра есть другое место, а вы могли бы
немного поработать, вам действительно есть чем заняться...
знаете, незаменимых нет, а надо, чтобы эти карточки могли
прочесть и остальные, вот что вы тут написали? У вас же хороший почерк...
Имя и дата рождения, которые кассирша, заикаясь, прочла
дрожащим голосом, идентичны тем, что вписаны в книгу регистрации гостиницы в начале этой истории. Но здесь в формуляре фигурировало также занятие владельца абонемента, которое, как уточнила Джованна, пишется с двумя t, да, да, уверяю
вас, это слово пишется с двумя t, architetto, повторила Джованна
кассирше, которая, открыв ящик, чтобы поискать корректор,
покраснела, явив взорам целый арсенал для маникюра. А другой фотографии не было? — раздраженно спросила Джованна.
Были, я попросила у него, ответила кассирша, и он показал мне
три других, но они оказались точно такие же.

[ 24 ]
ИЛ 8/2024

в военное время, ибо едва покончили с оттоманами в Ливии,
сразу вступили в другой конфликт, на этот раз мирового масштаба. И пока люди в Риме лихорадочно листают газеты, чтобы знать, где в Альпах находятся их войска, животные продолжают жить и умирать.
Увольняют первого директора, сопровождавшего Хагенбека, некоего Herr Doctor Кнотт-Майера, чье имя в 1915 году звучит чересчур по-немецки. А муниципальные служаки толком не
разбираются в животных, которыми они теперь обязаны руководить. Экономят, а потом удивляются, почему крокодилы плавают брюхом кверху в ледяной воде бассейна. Урезают рационы, а затем, разинув рот, смотрят на похороны первого гостя
зоопарка из Эфиопии: жираф умирает очень зрелищно, напоминая медленное падение подрубленного дерева. Антилопы
гну и импала погибают на пожелтевшей траве лужаек, которые
часто отключают от системы полива, и сторожам приходится
носить воду ведрами.
В то время как одни животные уходят, другие приходят незваными: красные пальмовые долгоносики, поедающие пальмовые деревья, и еще более мелкие насекомые, которых не видно вовсе. Встает вопрос, нормально ли, когда глаза у верблюдов
опухают, краснеют и начинают гноиться. Тот же вопрос поднимается при осмотре задниц орангутангов.
Сожалеют о невосполнимых утратах, о большом черном носороге, за бегом которого так любил наблюдать старший служитель, о снежном барсе, не прожившем и двух дней. Еще нет ни
антибиотиков, ни надежных ветеринарных препаратов — и служители смотрят, как дохнут звери, и заменяют их другими. Время от времени зоопарк получает подарки, но не всегда знает,
что с ними делать, и размещает их абы как. Иногда везет: юный
гепард из Азии прекрасно уживается с самкой шимпанзе, но
временами происходит такое, что в голове не укладывается: едва в клетку к двум апеннинским медведям запустили такого же
медвежонка, как обитатели клетки тотчас разорвали его на части. В загонах дикобразов находят тщательно вылизанные изнутри панцири черепах. Берут на заметку, исследуют, а иногда
снова сажают черепаху к дикобразам — посмотреть.
Таким образом, в начале прошлого века ремесло торговца
животными вполне можно назвать прибыльным. Смертность
людей иного свойства, но она также свирепствует: из десяти
детей, которых Карлу Хагенбеку подарила жена, пятеро умерли в младенчестве. Мы живем иначе, но не слишком долго.
Отойдя от кассовых окошечек, через двадцать минут Джованна в четвертый раз увидела Шахина: во плоти, со спины. Он

[ 25 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

стоял перед загоном для верблюдов в какой-то странной перекошенной позе — в свое время доктор Моро приписал ее
тяжести кейса, но сегодня его у Шахина не было. Джованна
направилась к нему; вот уже добрых четверть часа, как она
пыталась найти нужную ей дорогу, кружила, как дура, по аллеям, и ей постоянно казалось, что за ней кто-то следит, — наверняка сторожа видели, как она ходит кругами, и смеялись
украдкой. Заметив иностранца, она вздохнула с облегчением,
ведь с ним можно не разыгрывать роль и нечего терять. Внезапно ощутив рядом ее присутствие, Шахин выпрямился.
Она сказала ему, что они красивые, эти... как они будут пофранцузски, cammelli? — и Шахин ответил, что их называют
“дромадерами”, а эти конкретно азиатские дромадеры, по
крайней мере, так утверждает табличка, а сам он не знаток
дромадеров и не знает, являются ли данные экземпляры особенно красивыми. Во всяком случае, они кажутся здоровыми,
добавил он, уставившись на азиатского дромадера, начинавшего писать — выпускать бесконечную струю, с журчанием заструившуюся по земле. Джованна колебалась, быть может,
следовало предоставить этому буколическому действию все
то время, которое оно заслуживало, но она все же обратилась
с вопросом к Шахину: возможно, вы заметили, я ищу... вы,
случайно, не знаете, где находятся куланы? Они похожи на
лошадей, вот с такой гривой. Растопырив пальцы, она изобразила волосы, торчащие как у щетки, и Шахин ответил, что
действительно видел какого-то зверя, похожего на осла, с
гривой в виде щетки, и так же, как она, показал гриву руками,
и если бы сейчас кто-нибудь наблюдал за этой сценой — уборщик из-за изгороди или кто-нибудь другой, — он бы увидел
мужчину и женщину, стоящих друг напротив друга, приложив
к голове руки с поднятыми кверху растопыренными пальцами, словно проделывали какую-то загадочную пантомиму. Затем он бы увидел, как женщина пошла следом за типом без
кейса, ибо тот очевидно знал зоопарк гораздо лучше нее.
Загон для куланов находился на том же самом островке. Узнав новую администраторшу, служитель адресовал ей такую
улыбку, которая ей никогда не нравилась, а потом скрылся за
дверцей, ведущей в стойло. И совершенно естественно, что Шахин, последовав за Джованной, оказался рядом с ней под односкатной соломенной крышей, в потемках. Когда глаза их привыкли к полумраку, они увидели, что перед ними что-то лежит.
Округлость бока, хвост, бьющий по соломе. Очень жарко, в воздухе разливался запах хлорки, мочи, помета и запекшейся крови; Шахин молчал. В стойле звучало только непрерывное хлюпанье сосания, исходившее от маленького глянцевого тельца,

[ 26 ]
ИЛ 8/2024

по которому пробегали судороги; когда теленок терял сосок, голова его начинала беспорядочно мотаться. Джованна украдкой
взглянула на своего спутника. Полностью поглощенный созерцанием животных, он наклонился в сторону, словно собрался
заснуть стоя — вздрогнув, он распрямился и поднял воротник
плаща. Еще в первый раз она заметила, что у него очень элегантный плащ и прекрасно на нем сидит; сегодня она тоже выглядела элегантно, и обе нарядные личности стояли на сырой соломе, в удушающей жаре, и Джованне, не знавшей больше, что и
думать, чуть не стало плохо. К счастью, присоединившийся к
ним служитель наполнил пространство словами, рассказав им о
стельном периоде, о браконьерстве, а потом присел на корточки, чтобы приласкать ослицу, и Шахин последовал его примеру.
Его тонкие пальцы заскользили в жестких волосах гривы, между ушами, от опухших век до влажных ноздрей, размеренно лаская морду животного в ритме его усталого дыхания.
В середине 20-х годов посетитель зоопарка шагал по неустроенной территории, далекой от гармонии изначального проекта. Из-за нехватки средств многочисленные аллеи зарастали. Растерянный гость мог с изумлением встретить на своем
пути свободно бегающего шакала или стадо водосвинок. Он
проходил перед новым Зоологическим музеем, под который
переоборудовали здание ресторана, наполнив его скелетами.
Сквозь трещины в скалистом рельефе мог заметить поддерживавшую его опалубку. После того как коммуна снова взяла
зоопарк на свой баланс, он, подобно водам его озера, пребывает в состоянии застоя. В нем заделывают бреши и борются
с природой, но та, беря свое, покрывает мхом искусственные
айсберги. Из листвы доносятся пронзительные крики, ветка
дрожит от прыжка парочки лемуров, посетителю советуют
не проходить под некоторыми деревьями, чтобы не рисковать запачкать шляпу. Ему не станут рассказывать о недавних
несчастных случаях, о бенгальском тигре, оторвавшем ногу
своего уборщика, о макаке, что сгрызла собственную лапу. Но
невозможно скрыть от него злодеяния слона Мваны, о которых он наверняка слышал: зверь раздавил ветеринара, а спустя несколько месяцев задушил своего уборщика; непонятно,
что произошло, почему он схватил уборщика, находившегося
по ту сторону решетки, и размозжил ему голову о прутья.
Так и хочется сказать, что животные постепенно начинают
заявлять о своем присутствии. Но животные ничего не заявляют, ни в чем не сомневаются — это привилегия людей, а люди,
да, начинают кое в чем сомневаться. По крайней мере, самые
впечатлительные среди них, самые внимательные. Посетитель,

Бар возле озера предлагал только хот-доги, а двери ресторана,
что в глубине зоопарка, опечатали. Поэтому Джованна пригласила Шахина в забегаловку самообслуживания при входе, не
более привлекательную, чем бар, зато с террасой. Сегодня, в
начале января, погода стояла прекрасная, пустые столики были усеяны мелкими желтыми листьями. После полуденного перерыва несколько служителей возвращались на свои рабочие
места, и, украдкой поглядывая на Джованну, подталкивали
друг друга локтями.
Их подносы, поставленные на узкий стол, почти соприкасались. Оба заговорили одновременно, Шахин указал на витрину
магазина игрушек, Джованна спросила, есть ли у него дети, Шахин сказал, что он колебался между белым медведем и слоном.
А потом улыбнулся, ответив “да”: дочь. Он хотел сделать ей подарок, плюшевую игрушку. А она? Я бы взяла медведя, ответила
Джованна, возвращая ему улыбку. Мне очень нравятся белые
медведи, хотя здесь их уже давно нет. Мне кажется, они плохо
переносят наш климат. Вы в отпуске? Нет, я архитектор, ответил Шахин.
Джованна ждала продолжения фразы, но его не последовало. Шахин прогнал голубя, устроившегося на соседнем стуле; тогда она заметила, что они со всех сторон окружены го-

[ 27 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

шагающий по аллеям в прекрасное воскресное утро в середине
20-х годов, — это человек чувствительный и внимательный: он
видит, что зоопарк представляет собой больные джунгли, преддверие кладбища. Организация, плывущая по течению, как и
вся страна, структура, приходящая в упадок и разлагающаяся изза лени и отсутствия честолюбия. Все нужно менять, выдрать
сорняки, оздоровить озеро, зараженное комарами. Увеличить,
вновь дать животным жизненное пространство, которого им не
хватает и отсутствие которого, по мнению посетителя, вполне
оправдывает поведение слона.
Но в это погожее воскресенье человек пришел посмотреть
не на слона. Он пришел навестить подаренную ему юную львицу, та выросла, и его домоправительница сказала, что она слишком воняет, чтобы жить в доме. Ему открывают клетку с львицей, он входит, и тотчас раздается треск фосфорных вспышек,
в то время как он, с серьезным видом вскинув голову, ласкает
животное. Бенито Муссолини научился, не моргая, выдерживать фотовспышки в лицо. Завтра его фото появится почти во
всех газетах, потому что он уже обладает некоторым влиянием,
а вскоре получит достаточно власти, чтобы заняться зоопарком
и всей страной. Его львица наречена Италией — на фотографии
глаза у нее закрыты.

[ 28 ]
ИЛ 8/2024

лубями и к ним приближается павлин. Банк, наконец произносит Шахин, я должен переделать интерьер банка, но работать в нем можно, только когда он закрыт для посетителей, в
воскресенье и в понедельник. Джованна заметила, что сегодня именно понедельник, Шахин удивленно вскинул брови,
уже понедельник, невероятно, как летит время, и добавил,
что цыпленок был хорош, но картофель фри совсем остыл.
На столик рядом с шумом приземлилась ворона.
Лучше давайте поработайте на нас, пошутила Джованна,
вы видели, в каком состоянии находится зоопарк? Надо бы начать с переоборудования вот этого кафе... а потом всего остального. Она поделилась с незнакомцем трудностями на своей новой работе, что, разумеется, непрофессионально, но,
если говорить честно, приятно; тем временем к ним со всех
сторон продолжали слетаться птицы. Шахин упомянул большой вольер, он очень ему понравился, а также остатки других
архитектурных сооружений, пригодных для восстановления,
мелкие фрагменты, поросшие растительностью и придававшие зоопарку вид ацтекского города или декорации, заброшенной после киносъемок. Если вам нравятся такие руины,
вам непременно надо осмотреть Киногородок, убедительно
произнесла Джованна. Шахин сказал, что обожает итальянское кино, назвал имена актрис, чьи роли он помнил наизусть.
Она вспомнила, что видела их в основном на обложках журналов, когда была маленькой, а иногда родители, проходя по улице, показывали ей на них пальцем. Для нее они реальные люди, состарившиеся и немного подзабытые, тогда как для
Шахина речь шла о вполне определенных призраках. Больше
всего он любил Антониони, добавил он, а Джованна призналась ему, что охотно засыпала в кино.
Воцарилась тишина. Ангел пролетел. Задаваясь вопросом,
что она здесь делает, директриса пыталась убедить себя, что
этот человек представлял собой новую целевую публику, которой она должна уделять все свое внимание. Как вы считаете,
голуби могут есть цыпленка, помолчав, спросила она, немного
озабоченная птицами, окружившими столик шелестящим ковром, который Шахин, похоже, не замечал. Он извлек свой телефон и сосредоточенно принялся в него смотреть. Она не
сразу решилась его побеспокоить: думаю, мне пора вернуться в
бюро, мне очень жаль, вы знаете, который час? Шахин извинился, он понятия не имел, его телефон разрядился, сказал он,
поворачивая к ней черный экран. И уточнил, что это не столь
важно, теперь он знает дорогу к себе в отель. Они встали одновременно и тотчас оказались в плену радостного вихря, поднятого бешеными взмахами крыльев.

[ 29 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Новый ветер веет над Италией, ветер, осушающий болота и
срывающий горы, штурмующий аркады городов и школьные
дворы, ветер, тасующий народы, прибивающий к земле колосья
и собирающий армии у ворот Востока. Он летит далеко, через
Средиземное море, через пустыни и горы, до высоких плато африканского рога, заставляя трепетать перо черной темной цесарки, выбранное принцессой Еленой Орлеанской, герцогиней
Аосты, для украшения своей шляпки. Единственная вещь, которой герцогиня позволяет дрожать. Лицо ее бесстрастно. Палец
замер на спусковом крючке. Наверху пасется стадо жирафовых
газелей: она целится в ту, что справа, ту, что подняла голову, почуяв неладное. Когда она упадет, другие побегут и попадут в сети загонщиков, а самых красивых поместят в трюмы судна. Выстрел герцогини Аосты знаменует начало большой охотничьей
кампании. Итальянские князья, графы и капитаны устремляются в отроги горного хребта Гималаев, в гватемальские долины и
леса Суматры, в надежде добыть кто редкого винторогого козла,
кто оцелота, кто коату, а кто слоненка и доставить их в дар новой дирекции зоопарка. Даже Виктор Эммануил участвует в благородном деле пополнения зоосада: из своего поместья в Тоскане король отправляет выдру.
Зоопарк в Риме обновляется по инициативе дирекции, более авторитетной, чем прежняя. Публика вновь приходит гулять по расчищенным аллеям, заново обсаженным драценой,
гибискусом и вейгелой. Организуют “народные воскресенья”,
“школьные дни”, а для обывателей выставки собак, и обо всем
этом трезвонит отдел прессы и пропаганды. Каждый день
полк рьяных садовников, выбиваясь из сил, обрубает ненужные ветви и сучья, подстригает живые изгороди, выпалывает
сорняки. Переделывают и оздоровляют канализационный
коллектор. Избавляются от больных животных. В идеале оставить по паре каждого вида, паре здоровой и плодовитой. Отправляют заказы губернаторам колоний; в архивах сохранился
перечень заказанных в 1927 году животных.
В Эритрее: фараонова крыса, цивета, две серваловых генеты, шакалы, абиссинский даман, антилопа-дукер, антилопапрыгун, две краснолобые газели, нубийский осел, догеровский
павиан, два амурских леопарда. В Сомали, помимо жирафовых
газелей герцогини: бабуин, кустарниковая свинья, гривастый
ацеродон, варан, питон, ориби, парочка лесных бизонов и
множество птиц. В архипелаге Додеканес: орел и две гигантские саламандры, а в Триполи — тринадцать белых медведей.
Возможно, в архивные записи вкрались ошибки, несколько
лишних экземпляров, но не надо забывать, что письмоводитель столкнулся с титанической работой, ибо Италия отныне

[ 30 ]
ИЛ 8/2024

проводит перепись всего, документирует и регистрирует свои
успехи к вящей славе режима и для памяти будущих поколений. Вряд ли кто-нибудь обидится на то, что некоторые экземпляры, пережившие времена Хагенбека, официально происходят из колоний: в энтузиазме обновления не грех и немного
ошибиться; впрочем, фашистская география занимается лишь
климатическими принуждениями. К зданию Музея пристраивают крыло, к названию добавляют определение. Отныне это
Музей “зоологический и колониальный”, куда сваливают в кучу
всякую всячину: татуированных идолов и засушенных бабочек,
ночные горшки и деформированные черепа, рога нарвала,
ожерелья из когтей и королевские украшения, точную природу и происхождение которых не знает никто — позднее это позволит увильнуть от обязанности их возвращать. При входе в
парк строят новый вольер, предназначенный для всех, кто
вблизи или издалека похож на антилопу, а величественная вывеска из кованого железа отныне гласит: Gazelle dell’Impero1. Устраивают дефиле страусов.
Спустя неделю Шахин стоял перед жирафом, фанерным жирафом, прикрученным к стене и с нанесенными делениями.
Вдоль жирафовой шеи выстраивались годы человеческой жизни, рост ребенка пятилетнего, десятилетнего и т. д. Шахин
представил себе мир с точки зрения животного. Высота здания, построенного Ле Корбюзье, равнялась бы шести жирафам, высоту потолков высчитывали бы в детенышах жирафов,
а ширину дверей в гориллах. Объемы вычислялись бы в тюленях, а для более точных измерений использовали бы полоски
зебры: животные эквиваленты можно найти для всего, кроме
очка в туалете, ибо оно должно иметь точный размер человеческой задницы. Так размышлял Шахин, спрятавшись в ожидании Джованны под крышу, по которой лупил дождь. Грязное
окно выходило на загон, животные забились в свой мавританский домик, и в их отсутствие все место занимало его отражение: серый плащ и лицо с осунувшимися чертами, криво на него взиравшее. Он отвернулся и развернул карту зоопарка.
Кассирша всучила ему уже несколько экземпляров, он каждый раз старательно изучал брошюру и разочарованно констатировал, что она точно такая же, как и предыдущая, и такая же
неточная. Например, озеро на ней голубое. Загоны представлены овальными газонами, засаженными круглыми деревьями наподобие яблонь. Аллеи пожелтели, строения покрасили в оран-

1. Имперская газель (итал.).

[ 31 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

жевый цвет: это придавало видимость единства месту, давно
уже ставшему фрагментарным, где за приземистым, словно бункер, слоновником виднелся полуразрушенный павильон для
пингвинов с остроконечной, как у капеллы Роншан, крышей.
Только резервная территория 1930-х годов сохранила свою изначальную симметрию, хотя сейчас она являлась самой обветшалой зоной парка. Строения, окружавшие большой вольер,
поросли мхом, стекла в окнах побиты, штукатурка отваливалась от стен террариума, но на карте, нарисованной на мелованной бумаге, этого не видно.
Шахин поднял голову: перед ним проехал маленький туристический поезд, окруженный сияющими брызгами падающего с неба дождя: поезд-призрак, который, сгорбившись над рулем, вел тип в капюшоне. Маленькие вагончики пусты, как,
впрочем, каждый раз, когда они проезжали мимо него, — вероятно, машинисту платили за километры, а не за загруженность
поезда. В последний раз, когда они его видели, Джованна задалась вопросом, почему эта машина имела форму старинного
паровоза. Ведь она же работала на электричестве, и ей можно
придать любую форму, например, сделать поезд в виде гусеницы или космического корабля. Шахин ответил, что в маленьких детских паровозиках всегда были трубы. Возможно, пуская
паровозик по зоопарку, хотели повернуть время вспять.
Он встречал ее почти каждый день и каждый раз почти случайно, то есть около 13 часов перед домом жирафов. Иногда
она была слишком занята, чтобы прийти, или же они пересекались немного дальше, возле карликовых гиппопотамов или мурандина. Тогда старик сторож, пользуясь наличием общества,
рассказывал им одну или две, а то и целых три истории, например случай с маленьким малайским медведем, спрятавшимся в
музейном туалете. Джованна старалась перевести Шахину живой рассказ, а алжирец внимательно слушал. Ему нравился ее
акцент. Она раскатисто произносила “р” и округляла “у”, не то
чтобы ее произношение было особенно мелодичным, но оно
заставляло задуматься об анатомии звуков, об изгибе языка, ласкающего нёбо, о слегка насильственном выпячивании губ, о
приливе слюны — именно это нам нравится у людей, говорящих с акцентом: мы слышим их тело. И Шахин слушал, как тело Джованны рассказывало ему о том, как нашли медвежонка,
слышал гррохот вывернутых раковин, разбитых водопроводных троуб и шум последующего заводнения. А сторож уже нанизывал на эту историю новый рассказ, связанный, видимо, с его
отцом и какой-то пантерой — но Шахин слушал только музыку
слов, впрочем, Джованна, когда говорила, иногда хмурила брови: похоже, она не всегда понимала, что она переводит.

[ 32 ]
ИЛ 8/2024

Порой они просто слушали непреходящее молчание животных. Пронзительные крики, доносившиеся из густой листвы магнолий, принадлежность которых они пытались определить. Она не задавала ему вопросов, а он избегал
отвечать на них. Алжир, квартира с закрытыми ставнями. Рядом с Джованной он мог забыть тех призраков, что дергали
его за рукав. Но сегодня Джованна, похоже, не придет, жаль,
он хотел бы съесть сандвич вместе с ней или выпить чего-нибудь горячего. На карте, которую он держал в руке, лучше всего видны крупные ярко-синие виньетки с вилкой, тарелкой и
ножиком. Буквы WC. Силуэт в кресле на колесах. Подарочный пакет. И здесь проспект врал, многие магазины были закрыты, как и большинство туалетов. Однако, несмотря на
кричащий оптимизм и отсутствие деталей, печатная карта
обладала большим преимуществом перед той, что могла высветиться у него на телефоне: на печатной карте его не было.
Глава правительства склонился над планами города. Он в
очень дурном настроении: сегодня, летним утром 1927 года,
его не пустили в клетку к львице. Отныне она выросла и может
представлять опасность для его превосходительства, и его превосходительство раздражен как осторожностью своих соотечественников, так и робостью своих министров. А еще он только что узнал, что общая площадь парижского Ботанического
сада и Лондонского зоопарка вместе взятых составляет пятнадцать гектаров, в то время как его зоосад занимает всего лишь
двенадцать. Отвага империи пропорциональна размерам ее
зоопарка, это известно всем: надо увеличивать, расширять территорию, примыкающую с восточной стороны, с другой стороны дороги, ведущей в Париоли, там вполне можно присоединить еще пять гектаров. В зале кто-то кашляет, но никто не
осмеливается сказать дуче, что Берлинский зоопарк раскинулся на площади более тридцати пяти гектаров.
Расширить площадь доверено архитектору Раффаэле де Вико, в то время ответственному за виллы и сады Рима. Этот человек прочно стоит на земле: будучи хорошим строителем, де Вико
еще и масон — посвящен скульптором Этторе Феррари, великим мастером Великого Востока Италии, и хотя правительство
разогнало ложи, они по-прежнему пользуются влиянием. Но де
Вико масон не из приспособленчества, это человек, питающий
пристрастие к тайнам и инициационным испытаниям, и в то
время, когда его коллеги рисуют по шаблонам стандартные, залитые солнцем белые города, де Вико обустраивает террасы и
создает тень. Чтобы сделать сверх необходимого стандарта, он
добавляет к своим фонтанам мотив пучка или какую-нибудь им-

В мире осталось всего шесть сотен куланов. Джованна могла
быстро оценить численность толпы в заданном пространстве,
но она неспособна представить себе шестьсот ослов, рассеянных по монгольской равнине, понять, много это или мало —
цифра ничего ей не говорила, и рождение их кулана не имело
никакого шанса стать газетной сенсацией. Не решаясь прибегнуть к помощи своих самых влиятельных друзей, она все же
опубликовала в крупной национальной ежедневной газете фото новорожденного, которого Моро держал на руке. Казалось,
маленький доктор доволен, так же как и директор, впрочем у
того удовлетворение являлось второй натурой. Полстраницы,
совсем неплохо, сказал Моро, а Джованна пожала плечами, давая понять, что в этом нет ничего особенного, и одновременно провела рукой по волосам, что означало совершенно противоположное.
Доктор заметил, что клише подретушировали, чтобы увеличить глаза маленького животного. Джованна не успела запротестовать, как Моро, ободряюще подняв руку, произнес: ваш
фотограф прав, большие глаза всегда имеют успех, склоненная
на бок головка, вот так... хочется взять на руки, правда? Он такой милый... однако, я считаю, пора переходить к серьезным
стратегиям. Непременно, подхватил директор, посчитав необходимым нахмурить лоб, но совершенно не представляя, что

[ 33 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

перскую надпись, которую можно выбить не слишком глубоко:
он знает медленную работу мха и смены времен года, знает, как
журчащая вода грызет самый твердый камень. И знает, что история является самым настоящим материалом для искусства.
Молодые фашистские архитекторы твердят о необходимости
все сравнять с землей, в то время как де Вико не устает восхищаться плодами Ренессанса, находками Боромини, свежестью
искусственных пещер и меланхолией разбитых колонн, усеивающих тропинки романтических садов. В поисках сокровенных связей он наблюдает, изучает, отделяет и смешивает. Так, за
Виллой Боргезе де Вико сооружает водонапорную башню, что
кажется храмом, склепом и пагодой одновременно. Странная
постройка соединена со старинным акведуком Аква-Марция, но
в стенах водокачки скрыты самые последние достижения гидравлики — гигантская клепсидра, у которой любопытный архитектор знает каждую шестерню и каждый поршень, все, что позволяет электричеству компенсировать тяжесть жидкости. С
детской радостью он слушает, как мурлычут насосы, и его ладонь, лежащая на сети воздуховодов, ощущает циркуляцию воды, которой предстоит напоить окрестные жилища, фонтаны
парка и животных в зоопарке.

[ 34 ]
ИЛ 8/2024

еще мог предложить Моро. Сегодня утром этот славный человек испытывал беспокойство — такое же, как при затрудненном
пищеварении или когда сосет под ложечкой, что являлось его
двумя основными заботами, — и это был звонок из Лондона. Его
коллега-директор спрашивал, где посылка с мурандином; они
там, похоже, действительно пребывали в нетерпении. Моро
пожал плечами. В конце концов они нашли перевозчика, способного обеспечить доставку, теперь тормозили только таможенные оформления, но ведь Джованна занимается этим, не
так ли? Джованна вскинула брови; они, без сомнения, плохо поняли друг друга, она думала, что он... не имеет значения, прервал ее Моро усталым жестом, он этим займется. Во всяком случае, лондонский проект обречен на провал, у них было два
экземпляра этого редчайшего вида муравьеда, Конвенция о
торговле видами под угрозой исчезновения решила произвести перегруппировку, но из этого ничего не выйдет. Он сам
вернулся с конгресса в Честере, посвященного плодовитости
копытных, где только потерял время. С тех пор как они спасли
белых ориксов, они считают себя способными заставить спариваться уличные фонари. Директор задергался от квохчущего
хохота, Джованна подавила дрожь. Она понимала всю важность предмета, выживание зоопарков зависело в том числе и
от выживания видов. Но она представила себе животных, вынужденных делить одну клетку под пристальными взорами пребывающих в ожидании ученых в белых халатах. Это ее личное
мнение, она в этом не разбирается, но проблема казалась ей неразрешимой: в сущности, какой бы ни был зоопарк, бедные животные не сами его выбрали. Моро улыбнулся. Все значительно
сложнее, сказал он, протирая очки, и “выбирать” — неудачный
термин для возбужденных животных. Даже для человеческого
существа выбор возлюбленного всего лишь современная иллюзия, прекрасным образом совпадающая по фазе с культом потребления в обществе. В сущности, сама Джованна на деле тоже не выбирала мужа, не так ли, она просто встретила его у
общих знакомых, или на концерте, или на вернисаже, словом,
в узких рамках социокультурного общения.
— Полагаю, вы подразумеваете немного больше вариантов,
предположила Джованна, совершенно не думавшая о муже.
— Да, конечно... Ведь мы же упорно держимся за нашу маленькую иллюзию свободы. Я никогда толком не понимал почему. На самом деле, когда два рядовых индивида становятся узниками закрытого пространства, вероятность спаривания между
ними бесконечно более высока. Это преимущество искусственных сред... Скажем, немного напоминает мужчину и женщину на
пустынном острове, добавил маленький доктор, разглядывая ее.

Когда его попросили обустроить новые территории зоопарка,
де Вико сначала долго бродил по аллеям. В часы, когда зоопарк
закрыт для посетителей, архитектор развлекался, наблюдая,
как бурый медведь забавно изображает фашистское приветствие: один из служителей прозвал его Фрицем и втайне от дирекции научил тянуть вверх лапу за каждую сладость. Но больше всего де Вико восхищался чудовищной мощью слоновьих
ног, золотым глазом сомалийского крокодила и фрактальным
строением панциря лучистой черепахи. Знания архитектора о
рептилиях сводились к мифологическим представлениям — он
часто украшал ими свои фонтаны, а теперь он с восторгом наблюдал за живыми черепахами, восхищался рисунком их щитков, следил за их медленными волнообразными передвижениями по сырой земле. Рассмотреть ара и туканов сложнее,
они расселись по углам своих ржавых клеток. Над ними с дерева на дерево порхают волнистые попугайчики, а по небу, словно размытые оттиски, пролетают вороны. Как передать эту
красоту? Для птиц надо бы построить невидимые ларцы, просторные, как небо. Собственно, именно этого и требуют от архитектора: новые вольеры, но также новый террариум, аквариум, слоновник и парк для детей. Но, главное, от него
требуют поторопиться.
В 1930м зоопарк насчитывает более трех тысяч животных,
и их число постоянно растет. Это плодотворные годы, весна
Империи, режим уверенно поощряет любовь: с гордостью отмечают рождение большого серого кенгуру, бурых лемуров и мандрилов, сибирских тигров и морских львов — и составляют

[ 35 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Джованна отвела взгляд. Она сидела, скрестив ноги и поглаживая собственную руку, ладонь которой заключила в объятие
ее плечо, и Моро не мог не оценить тот контраст, который она
составляла с толстым, дряблым директором, развалившимся у
себя за столом. Она красивая женщина, из тех, что мужчины называют красивыми: симметричные черты, маленькая нижняя
челюсть без видимых волосков. Узкие плечи и грудь, округлости которой угадывались под свитером. Упругий таз, насколько
он мог судить, веретенообразные бедра, круглые колени, слегка выгнутая икроножная мышца. На конце хрупкой, обтянутой
кожей большеберцовой кости покачивалась стопа. Когда Джованна заметила направление его взгляда, стопа остановилась, а
доктор быстро вскинул голову: вы правы, сказал он, посмотрев
на часы, уже поздно.
Они одновременно оттолкнулись от подлокотников своих
кресел, но Джованна выскочила из кабинета гораздо быстрее
остальных.

[ 36 ]
ИЛ 8/2024

длинные уведомления, извещая о мировых премьерах: прибытии амурских леопардов, рождении орангутанга Виктории и
шимпанзе Пиппо. Даже знаменитые белые медведи из Триполи
не прекращают спариваться. А одна из газет предоставила первую полосу львице Италии, что произвела на свет трех малышей. Их хотят назвать Ницца, Савойя и Тунис, но Франция возмущена при упоминании ее территорий, что предвещает
возможные столкновения, но для них время еще не пришло. Поэтому решают провести всенародное голосование, школьные
учительницы собирают сложенные пополам маленькие записочки, семьи пишут в газеты, и результат столь же неожиданный, сколь и единодушный. В едином всплеске коллективного
разума, характерного для свободных наций, народ дает трем
львятам имена Бебе, Нини и Тото.
Старый террариум частично преобразовали в клинику, и
зоопарк наконец нанял своего первого ветеринара. Этот мутный предшественник доктора Моро также ведет журнал записей, с содержанием которых власти знакомятся не всегда. Там
можно прочесть о смерти Виктории, скончавшейся в возрасте
одного года от зубной инфекции. Сообщается, что целое семейство шимпанзе погибло от туберкулеза, а медведи из Триполи
систематически пожирают своих детенышей. Ветеринар требует больше места для работы, ему хотят отдать все здание, но
сначала надо построить новый террариум. А что делает де Вико? Де Вико сидит на берегу озера, де Вико смотрит на деревья,
де Вико наблюдает за птицами.
Аллеи зачастую заканчивались тупиками, упираясь в складские территории, где стояли сараи для хранения инструментов и гнили бревна, обнесенные дощатыми заборами с просветами между разошедшимися досками; сквозь просветы
виднелись лужи стоячей воды, зараставшие сорняками. Джованна и Шахин упирались в заграждения, а Джованна, под
предлогом контроля состояния территории, все время старалась увлечь своего спутника в зоопарк как можно глубже. А
может, это зоопарк затягивал их в свою историю.
И вот мужчина и женщина, весело спотыкаясь среди ручных
тележек и сваленных в кучу веток, притворялись, что ищут какую-то вещь, о которой сами ничего не знают. Они пересекли
участок, где тридцать лет назад плескалась вода и обитали пингвины — Шахин поднял руку, чтобы погладить призрак огромного моржа, прошлепавшего совсем рядом с ними, при этом у
него был такой серьезный вид, что Джованна не смогла бы определить, шутка это или нет. Подошвы мужчины скользили по
опавшим листьям, каблуки женщины цеплялись за поросшие

Архитектор де Вико по-прежнему сидит на берегу маленького
озера. Погода хорошая, он вздремнул, ему снится скалистый
остров, белый силуэт в лодке, тихо шелестящие кипарисы. Неожиданно на плечо его ложится чья-то рука, и он просыпается:
это директор зоологического сада в сопровождении нескольких важных персон. Они хотят знать, как обстоят дела со
стройкой. Ему напоминают о перенаселенности, скученности,
время торопит — хорошо, хорошо, отвечает де Вико, со вздохом вставая, надевая шляпу и отправляясь в путешествие.
В 1934м он посещает зоопарки Лондона, Берлина, Антверпена и даже Венсенна, который только что открыли. Но там он мало что почерпнул. В Мюнхене зоопарком руководит зять Карла
Хагенбека, некий Хайнц Хек. Мюнхен — столица нацизма, его
зоопарк больше берлинского, и это первый зоопарк, разделен-

[ 37 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

мхом склоны айсберга — Шахин повернулся и протянул Джованне руку, она схватила ее кончиками пальцев, и в конце концов они, смеясь, оказались на твердой почве верхней террасы
посреди больших белых медведей, окутанные прозрачными парами, исходившими из медвежьих ноздрей. Возможно, побаиваясь идти дальше, Джованна повернулась, чтобы рассмотреть
парк с высоты, но Шахин уже исчез в одной из пещер.
Не стоило бы ей находиться там в обществе незнакомца,
ведь в полумраке берлоги он вполне мог камнем раскроить ей
череп. Но страх никогда не мешал ей идти туда, куда ее тянуло,
в любом случае мужчина не раскроил ей череп, он лишь ударил
ладонью по щеколде, закрывавшей решетку в глубине пещеры,
и та со скрипом отворилась, открыв погруженный во мрак коридор. Джованна ощупью следовала за серым силуэтом, ее сапоги на что-то натыкались, вытянутые вперед руки касались
влажных стен. Луч света упал на железный шкаф, который
ржавчина продырявила, словно бумагу, и Шахин приветствовал сторожа, точнее, куртку сторожа, висевшую на стене под
каскеткой, каких уже не носят: в складках забытой одежды копошились поселившиеся там пауки.
Они вышли на узкую, заросшую кустарником тропинку, тянущуюся вдоль кирпичной стены. Джованна снова остановилась. Я не понимаю, где мы находимся, произнесла она, и Шахин, роясь в карманах плаща, повернул назад. Развернул карту
зоопарка. Они вместе склонились над ней. Волосы Джованны
касались мелованной бумаги, и, подобно деликатным усикам,
пальцев Шахина. Похоже, мы вышли за пределы карты, — проговорила она, но Шахин поднял голову, отыскивая окрест какой-нибудь ориентир. В самом конце дорожки высилось прямоугольное здание, не указанное на плане.

[ 38 ]
ИЛ 8/2024

ный на большие географические ареалы, где сгруппированы
фауна и флора одних широт. Солнечное освещение просчитано,
объясняет Хек, мы контролируем влажность воздуха, и у нас оптимальные условия и самый высокий в мире процент приплода.
Все это замечательно, но далеко от тех требований, которые поставлены римскому архитектору. Здесь также свирепствует холодный рационализм: для облегчения уборки отказались от искусственных скал в пользу антисептического бетона: гладкие
стены, квадратные клетки. Смертность во время эпидемий снизилась на 23 %, хвалится Хек, мы искоренили наиболее частые
заболевания. Он также показывает ему то, что совершенно не
интересует итальянца: потирая руки, Хек рассказывает, что посредством дерзкого скрещивания он хочет воссоздать дикого тура, а также тарпана, лошадь, вымершую несколько десятилетий
назад. Существо, пыхтящее на охапке сена, действительно похоже на лошадь, однако у него слишком тонкие ноги, чтобы оно
могло на них стоять. Но я почти завершил эксперимент, говорит
Хек, прежде чем отвести де Вико в загон туров и признаться побледневшему гостю, что, действительно, для получения нужного
экземпляра еще придется много поработать. Однако это будут
настоящие европейцы, возбужденно произносит директор, чистые дикие расы, сопровождавшие нашу цивилизацию на заре веков! Потом они быстренько осматривают город. Хек показывает
ему стройку Фюрербау и Дом германского искусства, где проходит выставка “Дегенеративного искусства” и мерзостей еврейско-большевистского авангарда. Де Вико считает, что портрет,
выполненный в стиле кубизма, немного похож на тура своего
гостеприимного хозяина, но вслух этого не говорит, а ухитряется вежливо распрощаться и сесть в машину, которая отвезет его
на вокзал. По дороге архитектор замечает нечто, торчащее над
крышами, чему явно следует уделить внимание; он просит немедленно остановиться, выходит из машины и, устремив взгляд в небо, замирает перед грандиозным зданием, гигантским цилиндрическим резервуаром, где хранится газ для города.
Его вершина представляет собой хрупкий купол из металлических кружев, из-за него де Вико пропустит свой поезд.
Строение, которое в тот день заметили вдалеке Шахин и
Джованна, являлось лабораторией доктора Моро. Доктор
увидел их издалека, и они не могли ускользнуть от него.
Полагаю, вы архитектор? — спросил Моро, пожимая руку
Шахину. Джованна удивилась, услышав, что доктор говорит пофранцузски, в то время как Шахин, оглядывая свою фигуру, задавался вопросом, что могло изобличить его причастность к
архитектуре. Обувь, со смехом произнес Моро. Разумеется,

[ 39 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

прежде всего глаза... Входя сюда, люди смотрят на микроскопы,
колбы. Вы же стали рассматривать дверную перемычку и стеновые углы, посмотрели туда, где, в общем-то, не на что смотреть,
кроме цемента и воздуха. Вы также могли быть инженеромстроителем, но, мне кажется, ваши ботинки слишком элегантны для инженера... Английские, точно? Но проходите же, позвольте мне показать вам дом, Джованна ни разу не рискнула
дойти до него, вот случай и подвернулся. Как вы заметили, помещения переделаны, раньше здесь находился террариум, поэтому тут маленькие окна. По крайней мере, это позволяет нам
работать, избегая нескромных взглядов.
Джованна ненавидела пробирки, звук металла, царапающего
стекло, запах дезинфицирующих средств — больничный свет неоновых ламп интуитивно наполнял ее тревогой. Какой-то уродливый и горбатый тип, перекладывавший в углу склянки, бросил
что-то невнятное в их сторону. Моро принялся рассказывать о
клещах, об алопеции у гелад и паразитарных заболеваниях у пекари — слова, звучавшие излишне специфично, подумала Джованна, слова как колыбельная, как урчание тех больших холодильников, содержимое которых она совершенно не жаждала
узнать.
Шахин остановился перед стеклянным ящиком, прикрытым
газетой. В углу ящика свернулась спиралью блестящая оранжевая змейка. Моро объяснил, что речь идет о выздоравливающем
Pantherophis guttatus, маисовом полозе, которого едва не сожрал его собрат. Две рептилии не поделили мышь, один стал заглатывать зверька сзади, а другой с головы: попутно, спазм за
спазмом, тот, что побольше, начал заглатывать того, что поменьше, но змей вовремя обнаружили и расцепили их. Теперь
полоз чувствует себя хорошо, и завтра я отнесу его к нему в террариум. Сторож назвал его Фортунелло, симпатичное имя, не
правда ли? Видите, добавил он, бросая дурашливый взгляд на
Джованну, в этом преимущество роли безумного ученого... пока
все пытаются понять, что он затевает, он спокойно посвящает
себя маленьким трагедиям повседневности. Но идемте же, сказал он, толкая дверь. Сегодня вам повезло, не часто выпадает
возможность подойти так близко к большому хищнику.
Львицу звали Майя, Майя вытянулась во весь рост на операционном столе, глаза закрыты, на бедре повязка. Даже в таком положении, подумала Джованна, ее присутствие наполняло величием окружающее пространство. Подойдите, не
бойтесь, сказал доктор, и, следуя его примеру, Джованна ласково прикоснулась ладонью к шерсти животного.
Речь шла о новом приобретении зоопарка, азиатской львице, которая никак не могла адаптироваться. С первого дня сво-

[ 40 ]
ИЛ 8/2024

его прибытия она впала в стереотипию, повторяя до бесконечности одну и ту же пробежку и ставя лапы точно в собственные
следы. При каждом круге ее таз касался большого стекла вольера — в конце концов на этом месте стала выдираться шерсть, и
на коже появилась рана. В повреждение проникла инфекция,
и, уверяю вас, болячка смотрелась не слишком приятно, продолжал Моро. Боль наверняка была очень сильна, однако она
не меняла маршрут; сначала мы попытались поставить на нем
препятствия, но она все равно находила способ разбередить рану. Нам пришлось изолировать ее, на днях она даже начала кусать себя именно в этом месте. Иногда невозможно помешать
расчесывать нарывы, сказал доктор, уставившись на Шахина
поверх своих очочков. Но Шахин, склонив голову к величественному животному, не отреагировал.
Он держался поодаль, стоял неподвижно, в то время как
Джованна, растроганная и одновременно напуганная большой пастью и закрытыми глазами, взволнованно проводила
рукой по морде львицы, разглаживая белые волосинки ее
усов. Лаская щеку животного, она невольно приоткрыла черные десны и пожелтевшую слоновую кость клыков.
— Это не опасно? Я хочу сказать, она не проснется?
— Маловероятно, — улыбнулся Моро. — Она умерла сегодня утром.
Вернувшись в Рим, де Вико делает подсчеты, набрасывает
рельефные изображения и оценивает возможности. В доме,
выделенном ему в северной части парка, он устраивает небольшую лабораторию. Заказывает образцы металлов, большое количество кислоты, емкостей и реторт и иногда, пока все кипит, смотрит в окно. Наблюдает за строительством второго
портала, расположенного напротив главного входа, на другом
конце дороги. И разглядывает молодых женщин, выстроившихся в очередь перед зданием дирекции. Забавное зрелище: у
них у всех либо водяная курочка на руках, либо сахарская лисица на поводке, либо мартышка на плече. Это подарки, привезенные женихами, приехавшими в разрешенный отпуск, крошечные малыши, от которых девушки теперь, когда женихи
снова уехали, не знают, как избавиться. На дворе 1935 год, и
множество солдат отправили по ту сторону Средиземного моря. Недавно объявили войну Эфиопии, и не за горами время,
когда последняя независимая нация Африки будет завоевана.
Это позволит поймать там нескольких антилоп ньяла, красивейших антилоп эндемиков из горной цепи Энтото, а также
нескольких гелад. Столкновение обойдется в 3 371 жизнь
итальянца и 250 000 эфиопов, слишком большая цена за гелад,

[ 41 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

но гелада — очень изысканная обезьяна с длинными изогнутыми клыками, у нее львиная грива, а грудь украшает маленький
красный треугольник.
Де Вико не волнуют ни Африка, ни колонизация, он довольствуется тем, что копает туннель под Виа-деи-Париоли, чтобы
связать старый зоопарк с его новой территорией; туннель выходит на лестницу, достойную ацтекского храма, расположенную между двумя округлыми постройками, соединенными маленькой аркой, словно дверью, открытой в небо. По этим
ступенькам поднимаются, только исполнившись почтения, в
надежде на какое-нибудь мистическое откровение, с предчувствием, что переступят порог, напоминающий вход в палаццо
Цуккари или зев парка чудищ в Бомарцо. Но прежде всего видишь, как наверху рабочие делают отливки, закрепляют трубы
из сверкающей стали и аккуратно, один за другим, монтируют
треугольники фантастического купола большого вольера.
Первые критики единодушны, журналисты подчеркивают,
что это самый большой вольер в Европе, они доходят до того,
что сравнивают его с чудом купола Пантеона, хотя он и полная
ему противоположность: он не укрывает ни богов, ни реликвии,
его прозрачность имеет единственной целью дать возможность
увидеть зрелище жизни. По своей форме и функциям это образцовая рационалистическая конструкция.
И во многом сказанное справедливо: как бы странно ни показалось, но де Вико является одним из первых конструкторов, заметивших, что большие птицы при полете не поворачивают
под прямым углом, а потому предпочтительнее дать им простор, чтобы они могли летать по кругу. Но его вольер не только
результат простого расчета, он также плод своеобразного скрещивания: сочетания панциря лучистой черепахи и мюнхенского строения, один из тех таинственных гибридов, в создании которых не отдает себе отчета сам архитектор. Де Вико также не
знает, что его способности алхимика позволили ему открыть
сплав, который пройдет через века, сопротивляясь всем температурным колебаниям, — когда Шахин смотрит на купол многогранника с балкона своего 324 номера, он блестит, как в первые
дни, и на нем нет ни следа ржавчины.
Очень быстро прекрасный ларец украсили перуанскими
пеликанами, венценосными журавлями, священными ибисами и парочкой ястребов из Анд. Птиц не интересует потомство, для них имеет значение только наличие прочной решетки, в которой у них застревает клюв. Внизу кишат цилиндры,
шляпки с цветочками и мягкие фетровые шляпы: день торжественного открытия. Важных чинов развлекает громкое хлопанье птичьих крыльев, писк, доносящийся из маленьких

[ 42 ]
ИЛ 8/2024

прилегающих вольеров; высказывают мнения, обсуждают
прекрасный парк для детей, аплодируют новому музыкальному киоску и маленькому оркестру, исполняющему фантазии
Сен-Санса. А потом оркестр уступает место хору мальчиков в
мундирах, поющему хвалы римскому орлу и расцвету весенней Италии.
Затем приглашенные спускаются к террариуму. Его дверь
представляет собой темный пандан входа в вольер: окруженная гипсовыми змеями пасть, внутри которой темнота.
В тот день призраки остались при входе в террариум, внутрь
Шахин отправился один. Ему нравилось это место, тамошняя
духота, темнота, запах земли, забивавший горло. Де Вико
прочертил круговой маршрут, пролегавший вокруг центрального бассейна, и Шахин медленно преодолевал уклон, двигаясь вдоль гладких стен. Темная зеленоватая вода оказывала
давление на стекло, игуана, опершись на него лапой, провела
по нему когтями. Здесь властвовало время змей и тишина. Гудела, подмигивая, неоновая лампа. На поверхности водоема
колыхалось жирное пятно и несколько световых бликов.
Посетив накануне лабораторию, Шахин искал маленького
оранжевого полоза, названного Фортунелло, которого вытащили in extremis из пасти его собрата. Моро уточнил, что
сердце полоза на миг перестало биться, пришлось сделать
массаж сердечной мышцы и сделать инъекцию атропина,
чтобы вновь запустить его. Шахин спрашивал себя, могла ли
маленькая змея сохранить воспоминание о тех секундах, том
моменте, когда, наслаждаясь мышью, заполнившей ей глотку,
она задыхалась в глотке своего собрата.
Высунув голову из воды, неподвижно висит на плаву бенгальская черепаха, из-за явления рефракции ее шея кажется перерезанной. Ее сердце, гласила пояснительная табличка, бьется всего 28 раз в минуту. На основании этих данных пытались
понять, как она воспринимает окружающую среду, представить
себе ее вселенную: мир вытянутый, растянутый, с приглушенными звуками, словно звуковая дорожка, пущенная с замедленной скоростью. Но минута для черепахи ничего не значит. Хотя также известно, что в ней нет никакого смысла и для
человека, преодолевшего условности часовщиков. Ибо наступают мгновения, когда людское сердце бьется 70 раз, порой
частота ударов достигает 90, а подчас и 180 ударов в минуту, когда кровь устремляется в артерии, бьет по барабанным перепонкам, и можно подумать, что для человека азартного и переполненного адреналином время ускорилось, но это ошибочно.
Перейдя определенный порог, время, напротив, встает на ды-

Террариум закрывается в 1940 году. Не хватает топлива, чтобы поддерживать в нем нужную температуру, впрочем не хватает всего, кроме ртов, которых надо кормить: стало быть, мы
видим, как сапсаны оспаривают друг у друга останки аметистового питона, как морских львов кормят мясом голубых колючих игуан. Зоопарк Генуи только что разбомбили, приняли нескольких выживших: снежного леопарда, растерянного и
задыхающегося, нильского крокодила, мурандина и несколько африканских пингвинов. Найти подходящее питание стоит больших трудов, даже на черном рынке, и приходится снова прибегать к политике автаркии, преобладающей во всей
Италии. Возделывают клочки земли там, где есть место, приводят пару коров, нигде их не регистрируя: они помогут накормить малышей зоопарка, а также детей служителей. Летом
в тени пиний старательно собирают шишки, а в зимнем парке
желуди.
В июле 1943 года регистрируют смерть малой белой цапли: квартал Сан-Лоренцо разрушен бомбами, малая взрывная
волна пронеслась по городу, проникла в большой вольер и
сразила легкую птицу в голову. О ней сокрушаются, сожалеют
также о чувствительном снижении посещений: 308 000 в первом полугодии, а к концу года всего 68 000, без сомнения, потому что вместе с перемирием началась гражданская война.
Когда ветер дует в нужном направлении, издалека доносятся
взрывы. Голод. Служители начинают как-то странно посматривать на животных, а когда от бескормицы умирают два носорога, никто не решается спросить, куда делись туши.
В качестве меры предосторожности самых опасных животных вывозят в соседний городок Сабаудия, в то же самое
время Муссолини и его министры перебираются в Сало. Немецкие оккупанты хорошо относятся к хищникам: время от
времени они позволяют сторожам взять машину и съездить за
бесхозными тушами, что усеивают землю в сельской местности. Когда в маленьком порту высаживаются американцы, они
с удивлением обнаруживают в клетках больших зверей, которых явно неплохо кормили. Среди них старая львица по име-

[ 43 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

бы, плавно кристаллизуется — и мгновение навсегда запечатлевается в плетеном узоре головного мозга.
Шахин искал тоненькую оранжевую змейку, как ищут забвения. Он тщетно всматривался в маленькие, вытянувшиеся
в ряд пейзажики, когда услышал шаги. Повернулся. Джованна
шла тихо, касаясь пальцами стены. Ее глаза благодаря падавшим на них теням увеличились; внезапно она оказалась совсем рядом с ним.

[ 44 ]
ИЛ 8/2024

ни Италия и апеннинский медведь Фриц. Медведь особенно
развлекает солдат: когда ему показывают какую-нибудь сладость, большой зверь поднимается на задние лапы и вытягивает переднюю — это так забавно, что трюк повторяют снова и
снова, пока животное не падает, объевшись лакомствами.
Через занавески в комнату просачивался тусклый дневной
свет. Он освещал смятые простыни на кровати, тяжелое красное кресло с золотом, скалистый пейзаж, висящий на стене
над телевизором. А еще он высветил неподвижное тело, спящее, свернувшись калачиком, на ковре. Следовало подойти
совсем близко, чтобы разглядеть, как плащ, которым накрыт
мужчина, слабо вздымается от его дыхания. В нескольких шагах от тела стоит пустая банка из-под пива и валяются смятые
бумажки от двух шоколадок. Каждый день кто-то приходил в
номер, чтобы убрать его и восполнить запас мини-бара. Выбор в нем ограничен, что мужчина считал вполне практичным, а сладости всегда складывали в одно место, иногда в
двух экземплярах. Таким образом, вечерами мужчина питался шоколадными батончиками и время от времени, для разнообразия, вскрывал пакетик с арахисом. Сегодня утром серый
дневной свет высветил также поставленную на туалетный
столик маленькую бутылочку prosecco. Преломляясь в стекле,
свет рисовал на лакированном дереве розу, и радужные контуры цветка неуловимо отмечали течение времени.
Эта же комната могла быть описана совершенно по-иному, например, в виде нескольких цифр в бухгалтерском гроссбухе, где указаны реальные расходы. Когда-нибудь где-нибудь
в Эр-Рияде, в офисе спонсора, кто-то из служащих внимательно изучит эти цифры. Он задастся вопросом, почему раз в неделю продолжается оплата гостиничного номера в Риме,
Италия, тогда как посреднический контракт... давайте посмотрим, Рим, концептуальное знакомство, контракт на проект... да, действительно, посреднический контракт давно аннулирован, поскольку, как это часто бывает, потерял силу,
когда одна из двух сторон перестала отвечать на телефонные
звонки. Но сейчас Эр-Рияд завтракал, бухгалтерская книга закрыта, а клиент из номера 324 попросту решил продлить свое
пребывание в обмен на работу, которую он совершенно не в
состоянии выполнить. Грум в коридорах ослепительно ему
улыбался, а когда он выходил из лифта, дежурный администратор каждый день почтительно его приветствовал, но, поскольку сегодня Шахин спустился гораздо позднее обычного,
тот просто бросил вопросительный взгляд на часы с маятником, висевшие в лобби.

В отличие от Берлинского, в Римском зоопарке никогда не было массовых истреблений животных, и он никогда не закрывался. Разумеется, в конце 40-х в зоопарк приходили семьи, чаще всего осиротевшие, потерявшие мужа, отца или дядю, но
жизнь постепенно налаживалась, а настоящее уничтожение
еще впереди. 2 мая 1949 из Сомали привозят превосходную

[ 45 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Джованна тоже с трудом откинула простыни. Муж, уходя, попытался ее разбудить, но она подождала, пока он закроет за собой
дверь, и снова закрыла глаза. Оттягивая момент вставания, начала просматривать телефон, к тому же в полусне она слышала,
как он несколько раз вибрировал. Похоже, произошло что-то
важное, экран показал два звонка от Моро, а он никогда ей не
звонил. Также оставлено три голосовых сообщения. Сначала
какое-то очень взволнованное, на безупречном английском —
из этого сообщения она не поняла ничего, кроме того, что речь
шла о некой журналистке, настоятельно желавшей с ней поговорить. Другие сообщения исходили от немецкого номера, и
его английский для заспанной итальянки звучал гораздо понятнее. Звонил агент по перевозкам животных, тот, кто отвечал за
доставку муравьеда. Его грузовик выехал из Гамбурга накануне
и находился уже на полпути, возле Инсбрука, когда кто-то позвонил из Рима, чтобы аннулировать заказ: мы требуем письменного подтверждения, возмущался голос, невозможно ни с
того ни с сего посреди дороги отменить заказ, заранее спасибо
за то, что вы свяжетесь с нами как можно скорее. Второе сообщение от перевозчика было менее вежливым и гораздо более
пространным: зоопарк Лондона настаивает на продолжении
перевозки, я не стану гонять свой грузовик туда-сюда тридцать
шесть раз по дороге А13, я остановился на станции отдыха на
автостраде на высоте более тысячи метров, у меня в грузовике
имущество, требующее особого внимания, оно замерзает, не говоря уже о водителе и ветеринаре, которые едут вместе с ним,
это неприемлемо, отсутствие уважения, деонтологии, надо ли
останавливаться в Риме или нет; и дальше голос заговорил о
контракте, убытках и процентах, но Джованна его больше не
слушала, она стояла в кухне и старательно намазывала на подсушенный тост тонкий слой джема из горьких апельсинов.
Покидая квартиру, она позвонила Моро, но он оказался
недоступен; потом, в лифте, она снова прослушала сообщение английской журналистки. Теперь ей показалось, что
речь шла об эпидемии, но она решительно не понимала, каким образом это могло ее касаться. В вестибюле она, улыбаясь, в последний раз перепричесалась перед большим зеркалом. Она уже очень давно не надевала серьги.

[ 46 ]
ИЛ 8/2024

коллекцию антилоп. Среди них есть геренуки, малые куду,
большие куду со спиралевидными рогами, гордые ориксы и даже маленькие кустарниковые дукеры. Но 4 мая куду начинают
исходить слюной, а на следующий день несколько геренуков
лежат на полу, и вся щедрая поставка начинает вызывать беспокойство. У новоприбывших подгибаются ноги и гноятся глаза, их изолируют, помещают в карантинную зону, берут у них
анализы — а в день, когда прибывают результаты, детеныш жирафа на другом конце парка проглатывает собственный язык.
Становится ясно, что речь идет о древней и страшной болезни, и предпринятых предосторожностей недостаточно для
изоляции — сами сторожа позволили недугу распространиться, перенося заразу в складках одежды, в волосах на коже. Чума крупного рогатого скота начинает опустошать зоопарк.
Старший сторож Леонарди проводит рукой по лицу. Движение быстрое, не более трех секунд, но оно позволяет ему полностью стереть окружающий мир, это полезно для здоровья, люди
так делают в среднем тридцать тысяч раз на дню, моргая глазами.
Между тем Леонарди не тот человек, кто готов на все закрыть
глаза, он делал это всего два раза в жизни: осенью 1936, когда жена обманула его с виноторговцем, и при Освобождении, когда
ему сообщили о смерти медведя Фрица. Не будем ворошить прошлое, думает Леонарди, поправляя на голове каскетку, сейчас от
эпидемии надо защитить весь город. Зоопарк приказывают оцепить, на входе ставят carabinieri1. Директор сумел оказаться с
нужной стороны ограды, а значит, это на него, capo guardiano2
Леонарди, падает ответственность за зоопарк на карантине. Он
чувствует себя словно на затерявшемся в открытом море корабле, капитаном которого его внезапно назначили.
Служащие предвкушают замечательные каникулы: они останутся среди коллег, спать придется в стойлах, снова будут
тайно разводить маленькие огородики. Играть в карты. Нет
ничего более приятного, чем зоопарк без посетителей: как и
Леонарди, все сторожа — это сыновья или внуки крестьян, исконно питающие недоверие к горожанам, когда те, одевшись
по-праздничному, прогуливаются по аллеям в начищенных
ботинках, с зонтиками от солнца и детишками в белых воротничках, которые в конце концов все равно начинают кидать
камни в павлинов и плевать в обезьян. Так что сторожам гораздо уютнее с другой стороны ограды, в обществе немых существ, пребывающих у них в подчинении.

1. Карабинеров (итал.).
2. Cтаршего сторожа (итал.).

Так окончилась последняя эпидемия коровьей чумы в Европе.
Когда старый служитель рассказал об этом Джованне, он использовал другие слова, окрашенные красивым римским выговором, и привел подробности, известные ему одному. Нет, сам
он не был свидетелем эпидемии, но он родился в июле 1949го,
во время карантина. Отец, бывший тогда всего лишь молодым
сторожем, часто ему рассказывал, как в ночь, когда у него родился сын, он перелез через ограду, чтобы сгонять в роддом.
Но все это в прошлом, tempi passati, сказал служитель, глядя
на мурандина. Они вдвоем стояли в его загоне, ждали директора и Моро. Животное скрылось за кустами, виднелся только
кончик длинной мордочки, и доносилось глухое шумное дыхание. Джованна спросила, нельзя ли подойти поближе, но сторож ответил, что животное пугливое, а его когти могу быть
опасны. Вы испугаетесь, если Оскар внезапно поднимется на
задние лапы. Однажды он мне это показал, вначале, когда мы
еще не познакомились... Обычно он проявляет активность
только ночью, иногда даже карабкается на дерево. Но все реже
и реже, он, как и я, пожилой господин... Во всяком случае, я
очень доволен, что он не уедет в Лондон, добавил мужчина,
проводя мозолистой рукой по лицу.
Молчание, установившееся между животным и людьми,
нарушил настойчивый звонок телефона Джованны, который
она не хотела слышать. Она замерзла. А еще ей было стыдно,
что она не уделила достаточно внимания этому зверю, ведь
теперь он имел все шансы стать достопримечательностью.

[ 47 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Но вот им приказывают их пристрелить. В соответствии с
правилами карантина никто не вправе им помочь, а в парке
осталась еще добрая пара сотен копытных, считая жирафов,
речных свиней, гривистых баранов, гаялов из Индии и американских бизонов. Служители не знают, как взяться за дело.
Разумеется, кое-кто за время войны научился обращаться с
оружием. Но они не понимают, как убивать животных, которые родились у них на глазах и получили имена, которых они
выкормили и теперь узнают по запаху, точно так же как их узнают животные, когда по утрам они приходят к ним и, приветствуя, протягивают ведерко с фруктами. В результате исполнение берет на себя Леонарди-отец, призвав на помощь
сына, молодого человека двадцати семи лет, который тоже
предпочел бы находиться где-нибудь подальше.
На протяжении четырех дней звучат выстрелы. Другие
животные очень взволнованы — из-за запаха крови. Из центра города видно, как в светлое небо поднимаются густые клубы дыма.

[ 48 ]
ИЛ 8/2024

Внезапно она поняла такую простую вещь: желая продать зрелище множества различных животных, забыли о том очаровании, которым обладает единственный зверь. Моро сказал
ей, что наблюдать за животным означает прежде всего находить его следы, и Джованна вздрогнула, рассматривая глубокие шрамы, испещрявшие ствол дерева. Вольер нес отпечаток насилия и одиночества.
Служитель прочистил горло. Я бы хотел, произнес он хриплым голосом, я хочу сказать, что если возможно, я уже спрашивал у dottore... Я бы хотел продолжать ухаживать за ним.
В тот же вечер Джованна провела пресс-конференцию. Эпидемия, затронувшая лондонский зоопарк, унесла двух мурандинов, двух броненосцев и одного окапи. Анализы продолжали
брать, но власти британского зоосада заявили, что эпизоотия
закончилась, и потребовали передать им римского мурандина
во исполнение предшествующего соглашения, ибо, по их мнению, у них самые подходящие условия для содержания такого
редкого животного. Рим отказал, сославшись на международные инстанции, считавшие, что отсутствие репродуктивных
возможностей делает подобное путешествие совершенно бесполезным.
На вопрос, действительно ли речь идет о последнем представителе вида, ответили, что в дикой природе исчезновение такого муравьеда давно установлено — насколько нам сейчас известно, Оскар действительно единственный живой мурандин.
Вступивший в разговор директор по науке Гвидо Ансельмо Моро
уточнил, что в любом случае речь идет о единственном экземпляре, за которым можно вести наблюдения, а только это и важно.
Затем он ответил на несколько вопросов о продолжительности
жизни Tamandinus tubulidentatus, или перламутрового муравьеда (примерно пятнадцать лет в диком состоянии, примерно двадцать в зоопарке, а Оскару уже двадцать три года), о его диете (в
основном муравьи, термиты и фрукты, иногда ему дают поленту). Какой-то рассеянный журналист спросил, как долго он вынашивает детенышей, что вызвало сдавленные смешки в зале. Затем
показали несколько фотографий, сообщили антропометрические данные. Муравьеда сравнили с ближайшими родственниками: трубкозубом, чьи пищевые пристрастия, а также среду обитания он разделял, и с большим американским муравьедом, от
которого он отличался рыжим цветом шерсти и чешуйчатыми
пластинками, покрывавшими его спину от головы до хвоста; интересующимся обещали выслать портфолио.
По окончании конференции Моро спросил у Джованны, почему не приготовили пресс-релиз, не предусмотрели прохлади-

Направляясь к выходу, Джованна и Шахин шли по коридорам
административного здания, когда мимо на четырех лапах проскакала маленькая шерстистая обезьянка. Ее увидел только Шахин, он один заметил, как она проскользнула под стол секретарши. Та сосредоточенно печатала в двух экземплярах заказ на
поставку; внезапно обезьянка выскочила позади пишущей машинки, схватила копирку, которой она любила лакомиться, и,
быстро скатав ее в шарик, принялась поспешно запихивать в
рот и жевать, не обращая внимания на отчаянные крики секретарши. Этот смешной случай Шахин рассказал Джованне по дороге, и она улыбнулась в ответ на его фантазию, ибо не знала,
что в середине 50-х годов здешние кабинеты действительно являлись не только местом работы секретарши в юбке-карандаше,
но и служили пристанищем шерстистой обезьянке и многим
другим более-менее ручным животным.
Шахин видел все это так же четко, как и Джованну, поэтому иногда он резко отшагивал в сторону, чтобы не столкнуться
с аквариумом, давно переставленным на другое место, или зеленым растением, засохшим полвека назад — в конечном счете
это выглядело забавно. Впрочем, даже влюбленные, наилучшим образом подходящие друг к другу, видят мир совершенно
по-разному. Джованна просто думала, что красивый мужчина,
идущий рядом с ней, всего лишь сумасшедший, но она ошибалась: он только наполовину сошел с ума. Именно в этот момент
бывший директор, покойный Армандо Скарелли, вышел из

[ 49 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

тельных напитков, и где, собственно, директор. Доктор выглядел встревоженным, он считал, что журналистов пришло слишком мало — даже меньше, чем когда они сообщили о рождении
кулана. Джованна пожала плечами: возможно, люди предпочитают хорошие новости? Доктор бросил на нее взгляд, исполненный сострадания. Нет, проблема в том, что у журналистов совершенно отсутствует воображение, и они до сих пор не отдают
себе в этом отчета. А кто та женщина в костюме, что сидела в
глубине зала? Она пропустила посещение и за все время прессконференции не произнесла ни слова. Джованна ответила, что
это редактор журнала “World of Animals”, она приехала из аэропорта и не говорила по-итальянски. Не хочет ли он уделить ей
внимание? Показать ей Оскара? А то у нее плохое произношение, ей будет трудно общаться с гостьей. И у вас, без сомнения,
есть более интересные дела, произнес Моро, заметив ожидавшего у входа мужчину в сером плаще. Вам очень идут серьги, вам
стоит чаще их надевать, добавил он, направляясь к английской
журналистке тем странным шагом, который Джованна назвала
бы подпрыгивающим.

[ 50 ]
ИЛ 8/2024

своего кабинета — его рука коснулась бедра Джованны и, без
сомнения, наверняка задержалась бы на нем, если бы он смог
ее увидеть, ибо он бегал за каждой юбкой, и, в частности, за
юбкой-карандашом своей секретарши. Но прежде всего директор прославился экспедициями в Амазонию, талантами фотографа и жизненной потребностью окружать себя животными,
что нашло отражение в его кабинете и в его жилище. В ту минуту, весенним вечером 1957 года, его супруга кормила из бутылочки младенца орангутанга, которого Скарелли принес из
зоопарка, потому что мать животного отказалась от него. Зная,
что обезьянка в хороших руках, Скарелли пользуется свободой
действий, и его набриолиненная прическа и томный взгляд адресованы секретарше, все еще пытающейся схватить скачущую вокруг стола шерстистую обезьянку и то, что осталось от
бланков заказов.
Она в отвратительном настроении и совершенно не настроена на томность, она отталкивает пальцы директора, пытающиеся расстегнуть пуговицы ее кардигана, и Скарелли приходится предложить ей сначала совершить прогулку, на закате
солнца пройтись немного по саду Виллы Боргезе и съесть мороженое, на что молодая женщина быстро соглашается. Лучше
уж на воздух, подальше от кабинетов, где воняет обезьянами,
рептилиями и хищными зверями, там город, там дышат цивилизованные существа, наделенные даром речи и вкусом к красивым вещам; так же думает и Джованна, поддразнивая Шахина, когда они проходят под стенами Аврелиана, чтобы
спуститься на виа Венето. Он уже осмотрел Рим? Форум, кафе,
музеи? Однако перед тем как спросить его, почему он этого никогда не делал, она умолкает, чтобы не спугнуть момент и, потягивая сладковатый аперитив, просто вглядеться в его черные глаза. Можно выпить до дна аперитив на краю пропасти,
нужно только не смотреть вниз, пить и разговаривать о другом, позволить подняться градусу опьянения. Джованна встает, протягивает Шахину руку, и он позволяет вести себя вниз,
по пологому склону к пьяцца Барберини, Виа-дель-Тритоне и
фонтану Треви, следуя за веселым перестуком ее каблучков, а
когда каблук соскальзывает в промежуток между плитами, она
вцепляется ему в плечо и громко смеется. Прокладывая дорогу
среди туристов, они спускаются по ступеням к журчащей воде
и ржущим лошадям, где для него с его отныне двойным зрением слишком много народу; там, быть может, они даже встретят
Скарелли с его секретаршей в юбке-карандаше; но Джованна
смеется над его словами. Сейчас, стоя возле бортика фонтана,
в безликой толпе, ей больше всего хочется обнять Шахина, погладить его уже ставшую колючей щеку, поцеловать в губы и

всем своим телом прижаться к нему — и Шахин топит свое лицо в ее волосах пепельного цвета и закрывает глаза, ведь он
только что через плечо Джованны в взбаламученной воде фонтана Треви заметил морского льва.

[ 51 ]

1. “Вперед, ‘Рома’”... “Вперед, ‘Лацио’” (итал.). Футбольные клубы.

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ИЛ 8/2024

В начале 60-х зоопарк и в самом деле дает приют морскому
льву, обнаруженному в фонтане Треви — точнее, речь идет о
бесценном экземпляре средиземноморского тюленя-монаха,
которого какие-то шалопаи привезли с Сардинии, чтобы выиграть пари или посмешить приятелей, поди знай. Во всяком
случае, директор Скарелли в восторге. Его супруга грозит развестись с ним, а его секретарша — уволиться, но его коллекция животных пополняется день ото дня, его зоопарк полон
знаменитостей, и город устремляется их смотреть.
Например, есть два льва, Кво и Вадис, переданных зоопарку
студией “Метро-Голдвин-Майер”. Видели, как на большом экране
они пожирали христиан в одноименном фильме, снятом в “Чинечитта”, но все приходят в еще больший восторг, когда узнают,
что Кво и Вадис — прямые потомки Джорджа, льва-талисмана
МГМ, того, кто величественно рычит в начале каждой картины
студии. Во всяком случае, так рассказывал агент, доставивший
животных; на самом деле для съемки сцены на арене задействовали более восьмидесяти львов, а после съемок разных Кво и Вадис можно найти в большинстве зоопарков и цирков Европы. Но
это совершенно не важно, в мире, где Нерон говорит по-английски, а Колизеи делаются из полиэстера, позволено все — главное,
чтобы свет правильно падал на съемочную площадку.
В эти годы над Италией светит жаркое солнце, и зоопарк
превращается в постоянный праздник. При виде любой блондинки у шимпанзе Джорджо возникает эрекция, он хлопает в
ладоши, когда ему говорят: “Forza Roma”, и высовывает язык,
когда говорят: “Forza Lazio”1; мальчишки, найдя достаточно
длинные палки, обожают дразнить его. Без сомнения, они подражают сыну главного сторожа Леонарди: тот отважно пихает
палку в распахнутую глотку гиппопотама Карло, показывая, какая она большая, а потом начинает стукать по его зубам как по
клавишам ксилофона, извлекая звуки здоровых зубов, — в
пыльных аллеях никуда не деться от взрывов хохота; мальчишки сжимают кулачки, полные арахиса; за десять лир их катают
на карусели; им покупают мешочек анчоусов, и, швырнув моржам последние рыбки, они с круглыми от изумления глазами
наблюдают, как в воду скатывают огромные кубы льда, предна-

[ 52 ]
ИЛ 8/2024

значенные спасать полярных медведей от римской жары. Папаши ведут детей смотреть, как пританцовывает Ромолетто,
правнук Фрица, фашистского медведя, в то время как мамаши
задают вопросы интимного характера Анатолю, человеку-роботу, — аттракцион, специально привезенный из Парижа, но
отвечающий исключительно на итальянском.
Зоопарк имеет такой успех, что в его аллеях можно запросто встретить королеву Иордании или шаха Ирана, они прогуливаются там совершенно свободно — или Сальвадора Дали,
для журналистов он делает вид, что рисует рог носорога Томми. Парк привлекает и многочисленных актрис. При каждом
рождении на прутья клетки привязывают ленточку, белую, если мальчик, розовую, если девочка, и Скарелли приглашает нескольких старлеток стать крестными мамашами тигренка, медвежонка или оцелота. Девушки отважно заходят за ограждения,
чтобы прижать к груди хорошенькие мохнатые комочки, тянут
губы к фотообъективам и храбро забрасывают именинный пирожок в глотку Карло, или же, подобно амазонкам, устраиваются на шероховатой спине Ремо, машут хорошенькими ножками
и посылают воздушные поцелуи толпе. Именно здесь некоторые из них попадают в кадры новостной кинохроники. В субботу вечером, до начала роскошного фильма на античный сюжет,
между визитом президента де Голля и рукопожатием Хрущев —
Насер, можно увидеть несколько модных дефиле, снятых в зоопарке: парад купальников на фоне розовых фламинго, фестиваль меховых шуб перед клеткой с леопардами. Голос комментатора за кадром сравнивает окраску, полоски, пятнистость и
поведение, и философски приходит к выводу, что “женщины и
кошачьи обладают одинаковыми добродетелями и одинаково
восхитительными недостатками”.
На следующее утро Джованна, сидя в одиночестве у себя в кабинете, час грызла ногти. А следующий час гоняла по экрану
религиозные картинки и перечитывала историю святого Антония преподобного. На картине Веласкеса он изображен в
обществе отшельника Павла, которого кормили вороны и разорвали львы — это у него святой Антоний обучился искусству
отшельничества, чтобы жить в египетской пустыне, куда ему
пришлось бежать от множившихся учеников и искушений дьявола. О нем писал Флобер, его рисовал Дали и многие другие.
Но в этом мифе Джованну удивляли вездесущие животные.
Иногда они выступали союзниками Всемогущего, но охотнее
воплощали Зло и щедро причиняли бедному отшельнику самые различные муки, терзая его тело уколами и укусами и осаждая его ум ночными видениями.

[ 53 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Ее интерес к этому полотну пробудился не от внезапной
страсти к африканским отшельникам, а от ожидавшегося через
двадцать пять минут визита священника, который каждое семнадцатое число января приходил благословлять зверей зоопарка по случаю Дня святого Антония преподобного. Святой Антоний стал покровителем зверей, в частности домашних
животных и фермы — то есть, подумала Джованна, “хороших”
животных, тех, которые подчинились. Однако в деревнях день
Святого Антония долгое время бытовал как ночь, на протяжении которой животные разговаривали, — на заходе солнца следовало держаться подальше от сараев, конюшен и лесов, ибо
подслушать разговор зверей сулило несчастье.
Она проработала довольно много лет в мэрии, а потому знала, что Рим естественным образом приспосабливал под себя
ритуалы разных веков, и ничего удивительного, что церковник, вторгшийся к ней в кабинет с подчеркнуто доброжелательной улыбкой, вырядился в богато вышитую столу. В обществе
директора и оператора они направились к загону для слонов.
Там уже собралось человек двадцать, Джованна всмотрелась в
лица, словно ища кого-то, но не нашла, и церемония началась.
Спотыкаясь на каждом слове, директор прочел несколько отрывков из Священного Писания; он напомнил, что Бог создал
всех зверей полевых и всех птиц небесных, и велел им всем
явиться к человеку, чтобы узнать, как человек их назовет, — а
слон по имени Ремоло раскачивал за спинами людей хоботом,
размахивал все сильнее, все выше, а при словах “когда Бог увидел, что это хорошо”, слон шумно вздохнул. Священник улыбнулся: в прошлом году Ремоло выказал такой же энтузиазм, помните? — произнес он, предусмотрительно отходя от рва. А
затем попросил какого-то мальчугана из публики подержать маленькую чашу, сказал что-то о соли земли и, взяв из чаши щепотку соли, бросил ее на землю. Крошечные кристаллики остались лежать, сверкая на холодном цементе, бесполезные и
жалкие, подумала Джованна. Затем священник взял святую воду и символически окропил всех тварей в зоопарке, а также —
совсем не символически — самых близко стоящих к нему зрителей и слона у себя за спиной, отчего хобот еще более возбудился, задвигался в разные стороны, и служитель никак не мог его
успокоить. Всем поспешили выразить благодарность, зрители
перекрестились, сделали несколько фото.
Прежде чем люди разошлись, Джованна предложила священнику сопроводить его к вольеру последнего мурандина.
Это по определению уникальное зрелище, и он не может пропустить его. Мужчина вполголоса принялся отнекиваться, потому что, говорил он, у него службы, которые еще надобно со-

[ 54 ]
ИЛ 8/2024

вершить, но она, улучив момент, заговорила с ним о святом
Антонии. Ее мучил вопрос, утверждала она, медленно начиная движение: почему дьявола всегда рисуют с хвостом, копытами и рогами? Импровизируя какой-то ученый ответ, священник вынужденно шел следом за женщиной — и все
немногочисленные зрители вместе с ним.
В то утро территорию мурандина увеличили, выселив
пристроившегося рядом казуара. Но маленький зверек попрежнему прятался в углу за своим любимым кустом. Однако
газеты все читали: столпившись у изгороди, человек тридцать посетителей пытались разглядеть мурандина, к ним
присоединились вновь прибывшие — и получилась довольно
недурная компактная толпа, которую оператор по требованию Джованны поторопился увековечить, расположив ее
плотно в кадре. Картинка получилась отличная, посетители
теснили друг друга, вытягивали руки с телефонами. Настала
полная тишина, зрители затаили дыхание. Джованна услышала, как скрипят лаковые ботинки стоящего рядом священника: бедняга пытался незаметно подняться на цыпочки.
Успех — это всегда результат некой алхимии. Единая Италия
отмечала свое столетие, следовательно, зоологическому саду
вполовину меньше лет, и он обильно воспользовался юбилейной манной. Ибо ни улыбок актрис, ни честолюбия Армандо
Скарелли не хватало, требовалось еще немного денег. К несчастью, синьор Скарелли спешно уходит из жизни. Поднимаясь по течению Рио-Негро во время очередной фотографической экспедиции, директор зоопарка наклоняется слишком
низко к воде. Обладатель множества достоинств, директор не
умеет плавать, ему пытаются помочь, но он беспорядочно
бьет руками и ногами по воде — и после нескольких всплесков
тело его начинает медленно погружаться, объедаемое краснобрюхими пираньями, пираруку и краснохвостыми сомами.
Армандо Скарелли оставил на поверхности супругу, более-менее безутешную, и более трех тысяч животных в неволе.
Муниципальные советники набрасываются на коллектив
зоопарка, и его популярность становится предметом ссор. Руководство передается департаменту исторического наследия,
департаменту парков и садов и службе молодежи и спорта, которым очень трудно договориться между собой. Теперь непонятно, кто какие вопросы должен решать, ставится под сомнение принцип субординации, впрочем, в духе времени — и
ответственные в бесперебойном ритме сменяют друг друга,
среди них нет зоологов, но у всех есть великие идеи. Сооружают слоновник, который не хотел строить де Вико, придают

Джованна идет по аллее, толком не зная, куда можно ставить
ногу, ибо освещают только животных, зато каждый зверь отчетливо виден, сидит неподвижно в пучке голубого света.
Вдалеке кто-то поет, исполняет старинную неаполитанскую
тарантеллу, на Джованну смотрит волк, и она ускоряет шаг,
потому что между ними нет барьера. Чуть дальше спит землеройка, ее хвост теряется в темноте, достаточно идти вдоль

[ 55 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ему форму огромного круглого блокгауза, нанося роковой удар
наследию Хагенбека. Осуществляют дерзкий проект вольера
для пингвинов с криволинейной крышей, как у церкви, построенной Ле Корбюзье. Постройке предстояло стать первым
в мире домом для пингвинов, но его так никогда и не открыли:
по окончании работ туда не сумели втащить установку для охлаждения воздуха. Спустя год, в 1963м, в террариуме взорвался бойлер. Как все же сложно воссоздавать климатические условия на малых, с носовой платок, пространствах, да и стоит
ли? Коммунистический муниципалитет начинает косо смотреть на дорогостоящее учреждение.
Кинематограф также презирает зоологический сад. В “Чинечитта” эйфория от с размахом поставленных фильмов на античные сюжеты уступила место цинизму спагетти-вестернов,
где лишь иногда можно увидеть питона или паука-птицееда, но
они только украшение — требуются в основном кольты, лошади и актеры с сурово сжатыми губами, а зоопарк ничего такого
не предоставляет. Или предоставляет, но совершенно случайно. Осенью 1966го черная пантера Panthera pardus убегает из
клетки, сея панику среди посетителей. Аугусто Леонарди бросается в раздевалку снять с крючка карабин М1 марки “Винчестер” — его руки вспоминают тяжесть оружия, пальцы помнят
жар приклада, а запах металла внезапно отбрасывает его на
семнадцать лет назад, ибо этот карабин служил для забоя рогатого скота во время чумы. Он до сих пор в полном порядке, и,
когда раздается выстрел, Аугусто вспоминает об отце.
Актрисы больше не отваживаются приходить в зоопарк.
Публика покидает парк, и клетки начинают ржаветь. Рвы покрываются толстым слоем мха, ничто не препятствует расползанию растений, посаженных в годы процветания, бурно
развивается самосевная растительность: камфарные деревья,
болотные сосны и другие еще более необычные виды, семена
которых путешествовали в шерсти азиатских и иных животных. Ни один ботаник не стремится изучать новоявленные
джунгли. С наступлением вечера дети служителей идут собирать перья в вольере, чтобы сделать себе высокие головные
уборы, как у индейских вождей.

[ 56 ]
ИЛ 8/2024

этой веревочки, стараясь не касаться ее ногой, и не потеряешься. Моро сказал ей, что этого недостаточно, очень хорошо, но пока не продумано, во сне Джованны последнее слово
звучит на французском, pensе, и тут она замечает, что у маленького человека, идущего рядом с ней, уши заткнуты ватой,
и она пугается. Внезапно доктор указывает на кирпичную стену, заросшую плющом, видите, я же вам говорил! По стене
ползет огромная ночная бабочка, и Джованна задается вопросом, как та сюда попала, потому что сейчас они находятся
в закрытой комнате. А потом она видит вторую бабочку, что
вяло карабкается по стене, словно та покрыта клеем, за ней
ползут еще и еще, они с трудом передвигаются, однако Джованна понимает, что они ищут свое место, она видит, как бабочки покрывают всю стену и образуют послание, его знаки
толкаются, перестраиваются — откровение, содержание которого она напрасно пытается вспомнить, когда просыпается, хотя уверена, что поняла всю его важность.
В конце 1960-х у римлян много веских причин не ходить в зоопарк. В большинстве квартир есть телевизор: вложение существенное, и отцы семейств решают сделать его рентабельным,
оставаясь перед ним дома. Это особенно приятно по причине
распространившегося в Европе еще одного изобретения — им
обязаны некоему Эдварду Лоу, жителю Мичигана и отныне
мультимиллионеру, ибо он создал наполнитель для кошачьего
туалета. Он позволил быстро распространиться новой расе —
домашней кошке, большое преимущество которой заключается в том, что она спокойно сидит на коленях, ее можно сколько угодно гладить и при этом смотреть телевизор.
Малый экран показывает неслыханные вещи, места, куда
никогда не ступала нога человека. Вечером 13 октября 1974
года зрители первого канала RAI смогли восхититься плоскогорьем Килиманджаро и бесконечной синевой неба над ним.
В документальном фильме солнце встает над идиллической
картиной, где, как утверждает голос комментатора, “запах человека пока является чем-то неизведанным”. А потом видят,
как человек приближается на полном ходу в грохоте моторов:
в камеру, направленную под колеса внедорожника, летит
пыль, а вдалеке уже показались бегущие жирафы. Но машины
выигрывают в скорости, нагоняют животных, удачно брошенное лассо обвивает шею замыкающего, бросает его на
землю, и люди — несколько черных, парочка белых — выскакивают из машин, обездвиживают зверя, завязывают ему глаза, поднимают и вталкивают в узкий багажный ящик. Действовать надо быстро, объясняет охотник, отирая пот со лба,

[ 57 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

чтобы потрясение не спровоцировало сердечного приступа
или воспаления легких. Далее следуют похожие сцены, отлов
зебры, страуса, и несколько кадров из центра акклиматизации, где на протяжении нескольких недель успокаивают дрожащих антилоп. Потом показывают внутренность ящика, заполненного фруктами, затем штабель ящиков, трясущихся в
машине до Найроби, а после ржавые вагоны, отходящие в
Момбасу, — там есть взлетная полоса, говорит комментатор,
оттуда грузовые транспортные самолеты взмывают в небо.
В документальном фильме подсчитали, что сто миллионов
животных против своей воли покидают Африку в обмен на
жалкие ежегодные шесть миллиардов долларов. Когда открывают ящики, в них зачастую уже мало кто живой (или, точнее,
одна живая обезьяна из восьми, одна птица из пятидесяти). Однако покупателей на выживших множество: зоопарки, цирки,
лаборатории, но, главным образом, частные любители животных. В Европе стало модно иметь оцелота на террасе или питона в гостиной, и телезритель мечтательно ласкает свою кошку:
80 000 лир за гигантскую летучую мышь с Мадагаскара, в общем, кажется разумной ценой и наводит на разные мысли. На
малом экране, пока люди поднимаются по трапу, носорога заталкивают в люк “боинга”, и под обезьяньи вопли самолет взлетает на фоне конечных титров.
Так заканчивается первая часть документального фильма
“Безумный зоопарк” Риккардо Феллини, родного брата того самого, но он не любит, когда об этом напоминают. Версия, которую он защищает, состоит в том, что все животные в неволе
страдают деменцией: из-за перенесенных травм они становятся
неизлечимо сумасшедшими. Когда Феллини приезжает работать над второй частью фильма в римский зоопарк, персонал
еще не знает его планов; его команду тепло встречают директор,
служители, а также шимпанзе Джорджо. Каждый день Джорджо
исполняет маленький номер для посетителей: курит, повиснув
на прутьях, показывает зубы — и готов добровольно проделать
все это перед камерой режиссера. Но когда тот поворачивается
к нему спиной, чтобы снять публику, Джорджо бесшумно приближается, хватает руку Риккардо, протаскивает между прутьями и откусывает фалангу указательного пальца. Феллини в крови, немного бледный, но в восторге, ибо такое биполярное
поведение прекрасно иллюстрирует теорию, которую он защищает. Служитель, приставленный к шимпанзе, смущен, он мнет
в руках каскетку, шепчет, что никогда нельзя поворачиваться
спиной к животным, бормочет какое-то объяснение, совершенно неслышное среди гула голосов. Возможно, Джорджо всего
лишь доказал, что может испытывать ревность к человеку,

[ 58 ]
ИЛ 8/2024

вставшему между ним и публикой. Но над временем властвует
наука: вместо того чтобы предположить наличие у обезьяны
способности переживать, предпочитают наделить ее здоровым
психическим расстройством, чем-то, что можно измерить и наблюдать сколько угодно. Таким образом, документальный
фильм Феллини представит несколько эпизодов на выбор: бредущие по кругу гиеновидные собаки, медведи, трясущие головами, птицы, лихорадочно перелетающие с ветки А на ветку
Б. Мамаша леопард, пожирающая внутренности своего новорожденного, синицы, в истерике долбящие клювами собственные
яйца. Ибексы, с утра до вечера ссорящиеся друг с другом, мастурбирующие кролики. Депрессивная окровавленная горилла,
постоянно выдирающая у себя шерсть, бабуины, бьющиеся головой о стену.
В вечер показа фильма по телевидению директор зоопарка свирепеет, топает ногой, скрипит зубами, грозит разбить
мебель у себя в гостиной и обрушивается с нападками на собственную супругу: он чувствует себя преданным, им манипулируют посредством гнусного монтажа. Все эти особенности
поведения объясняются вполне рационально, утверждает он,
размахивая руками, — но доказывать уже слишком поздно. От
фильма Феллини в семьях пришли в ужас, и не сегодня-завтра
Италия окажется на пике движения против зоопарков.
В здании дирекции Шахин дремал в зале ожидания. В эти покрашенные под текстиль стены он приходил в пятый раз, но
консьерж, казалось, не узнавал его — этот консьерж был не
молод и не слишком приветлив, не привыкший встречать
иностранцев, а потому особенно не старавшийся и для Шахина. Надо сказать, в те дни нежелательные посторонние валили валом, в комнатке консьержа постоянно звенел телефон,
приходилось только и делать, что ходить туда-сюда, и эта суета нарушала рутинное существование достойного служащего.
Так что, с учетом обстоятельств, он еще довольно вежливо
подталкивал Шахина к залу ожидания и проявил относительное терпение, когда Шахин отказался туда войти. Алжирец
боялся, что его не поняли, он снова объяснил, что хочет видеть Джованну, а не большие диваны в зале ожидания, но старик был упрям, и Шахин в конце концов уступил.
На стенах комнаты, до середины обшитых панелями, кнопками крепились несколько афиш, плохо скрывавших пятна сырости. На низеньком столике под мрамор лежал формуляр, который Шахин, возможно, заполнил бы, если бы ему дали ручку,
и стопка глянцевых журналов, наверное, про животных. Календарь уже показывал февраль. В целом помещение довольно

В 70е годы этолог Десмонд Моррис отметил, что молодые западноевропейцы охотно сидят на земле, что является революцией в поведении человека в городской среде. При входе в
Римский зоопарк можно видеть молодых женщин на четвереньках: они обнажены, раскрашены под хищников и заперлись в узкие проволочные клетки. Вокруг них суетится орда
молодых самцов, выкрикивающих лозунги и потрясающих
плакатами, некоторые взобрались на ограду и размахивают руками, испуская обезьяноподобные крики. Сальваторе Леонарди пытается обойти манифестантов, проложить себе дорогу к
входу. Он прячет лицо, без сомнения, чтобы не видеть девиц в
клетках, ну или взглянуть, но краешком глаза. Лукавые девицы
с накрашенными ногтями его смущают, они веселы и притворно послушны. Он бы охотно освободил их, если бы не был так
робок, если бы мог не идти на работу, если бы не служил сторожем в зоопарке. Его еще не заметили, и он проскальзывает к
служебному входу, приоткрытому для него коллегой; едва
дверь захлопывается, с внешней стороны на нее обрушиваются удары кулаков и ругань.
Сальваторе не намного старше активистов; как и они, он носит длинные волосы и расклешенные брюки, широкие, как слоновьи ноги. Но он их не понимает, точно так же как и они его.
Они борются за освобождение животных, дело, кажущееся ему
довольно сложным, или, напротив, гораздо более простым. Два
года назад, летним утром, таким как это, он, поднимаясь по ал-

[ 59 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

приятное. В нем вполне мог бы поместиться гиппопотам, подумал Шахин, и даже два гиппопотама, если их, как диваны, разместить под прямым углом. В окно он увидел, как прошествовал
лес жирафов, довольно красивое зрелище, животных наверняка было не меньше сотни, от них свет замигал сначала за окном,
а затем и в комнате. Его дочь неожиданно спросила, почему у
него грязные ботинки, и он закрыл глаза, прогоняя видение.
Затем констатировал, что действительно его ботинки заляпаны, а также низ брюк. Вот уже несколько дней, как ногам стало
очень жарко, он чувствовал, как в коже ботинок его носки совсем промокли. Словно он засунул ноги внутрь какого-нибудь
животного, подумал Шахин, глядя на свою обувь. Держать ноги
внутри теленка. Он вспомнил харчевню в Касбе, где подавали
голову барана. Так было написано мелом на грифельной доске,
большими буквами, после таджина — именно так: не баранья голова, а голова барана, словно блюдо являлось приношением,
ритуальной жертвой. Он давно хотел попробовать голову, но
не решался заказать ее. В конце концов он убедил себя, что этот
огромный череп со многими выемками трудно есть.

[ 60 ]
ИЛ 8/2024

лее, обнаружил большую лошадиную антилопу из Нигера; шатаясь, вся в крови, она упорно билась рогами в решетку своего загона. Однако она находилась снаружи: накануне кто-то, наверное, оставил дверь открытой, и антилопа вышла — и вот уже
несколько часов пыталась проникнуть обратно к себе в загон,
неустанно ударяя рогатой головой проволочную сетку. Она хотела снова обрести свою территорию, и Сальваторе помнит
кровавые бороздки среди черного волоса, утомленные движения и огромные черные глаза, налившиеся кровью.
На стене гардероба по-прежнему висит винчестер деда, его
сохранили как память, как украшение, а скорее всего, просто потому, что никто не подумал его убрать. Поэтому Сальваторе и
стал служителем в зоопарке — должность привычная, переходила от отца к сыну, и думать особо не надо. Внизу под винтовкой,
в застекленном шкафу лежит новое ружье, заряженное шприцем для подкожного впрыскивания. Теперь могут поймать животное, не причинив ему боли, это трудно объяснить людям, но
еще труднее, когда ты сам этому не веришь. Однако Сальваторе
хранит сомнения при себе, потому что недопустимо предать целое поколение Леонарди. Он смеется над шутками коллег, что,
передразнивая манифестантов, передразнивающих мартышек,
придумывают разные шуточки, которые можно сыграть с юными тигрицами в клетках. Однако следует отметить, что, судя по
жестам, молодой служитель меняется гораздо медленнее, чем
остальные.
Желая сделать сынку сюрприз, его отец иногда возвращался домой в форме, и ребенок замирал от восхищения. На
школьных рисунках он всегда изображал отца в каскетке,
куртке с золотыми пуговицами, с сетью в одной руке и ружьем в другой: гладиатор, охотник и укротитель одновременно,
вот что значит служитель зоопарка, а его отец был старшим
служителем. Сейчас отец состарился, а Сальваторе предпочел бы не надевать ни каскетку, ни куртку, чтобы, пересекая
аллею перед порталом, его не освистывали висящие на ограде манифестанты.
Опережая первых посетителей, он начинал утро с обхода,
проверяя, нет ли чего, что мешает обзору, промасленных бумажек или умершего ночью страуса. Но сегодня утром делать обход бесполезно, ни один посетитель не осмелится преодолеть
стену из манифестантов, и Сальваторе идет прямо к стойлу
ибекса, туда, где он сушит соцветия индийской конопли. А потом отправляется искать юного Гвидо. Он единственный, кому
Сальваторе может довериться, потому что тот не работает на
зоопарк: Гвидо — студент биологического факультета, профессор поручил ему вести наблюдение за Macaca fuscata, японски-

Сальваторе нравится слушать Гвидо, хотя из его слов он понимает едва ли половину, возможно, потому что студент слишком
молод и не умеет формулировать или потому что говорит как
на сцене, не обращаясь непосредственно к слушателю. Юный
Гвидо заявляет, что манифестация вполне в духе времени, утверждает, что обстановка меняется, с обществом зрелища, зоопарка-цирка-кино покончено, ветер меняется, колышет верхушки высоких деревьев, и наступает заря новых времен.
Студент декламирует, при этом успевая отметить, что F3 только что подставил свой зад М14, заря новых времен, а зоопарк
настоящий ковчег, крепость, сооруженная для сбережения генетического капитала, подальше от людского безумия и разрушительной склонности к накопительству; Гвидо говорит, что
преграды скоро рухнут, отмечая при этом, что F23 ищет вшей
у F16, плотины уже рушатся, а крупные торговцы прогорают
один за другим. Сальваторе снова делает затяжку, голова слегка кружится, и он, как всегда, не знает, действие ли это травки
или слов Гвидо, который и вправду говорит слишком много, и
речь Гвидо в конце концов убаюкивает его словно журчание
ручья. Сальваторе откидывает назад голову и смотрит сквозь
листья эвкалипта. Среди произнесенных слов есть одно, уносящее его в мечтах дальше, чем остальные: Ковчег, слово, придающее смысл его униформе и позволяющее Сальваторе представить себя капитаном или лейтенантом, кем-нибудь из
младших офицеров, не важно, надо лишь благополучно довести ковчег до места назначения, и об этом он расскажет своим
детям, если они когда-нибудь у него будут. Ветер меняет направление, зоопарк полностью меняет курс, а МD4 спрыгивает с ветки и делает вид, что гонится за М7, а М7 делает вид, что
убегает, показывая зубы.
За решеткой ворот активисты развлекаются, бросая вызов полицейским. Они бьют себя в грудь и потрясают кулаками, а полицейские стучат дубинками по ограде. В отличие от
макак, которые всегда вовремя останавливаются, люди вскоре пускают в ход кулаки. Мы уже в 80-х: в Риме на улицах пахнет слезоточивым газом, а также порохом и гарью. Манифестанты тайно проносят оружие, на площадях взрываются
бомбы. Множатся экстремистские группки, все хвалятся, что

[ 61 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ми макаками, группу которых из тридцати особей получили недавно из Японии — дар от города Оита достопочтенному городу Риму, Италия. Вот уже два месяца, как Гвидо фиксирует способы взаимодействия маленьких обезьянок, и все два месяца, в
период снижения их активности, Сальваторе садится на землю
в тени эвкалиптов рядом с Гвидо.

[ 62 ]
ИЛ 8/2024

их внедрили иностранные державы. Новый Фронт освобождения животных тоже считает, что насилие необходимо,
приводят пример шимпанзе Джорджо: ему пришлось оторвать у Феллини палец, чтобы люди изменили свое отношение к животным. Сентябрьской ночью 1981го, с помощью авто-тарана активисты проламывают ограду парка. На ее
починку уходит несколько дней. Воспользовавшись неполадками, бродячие собаки проникают на территорию и съедают
нескольких ибисов.
Теперь Сальваторе Леонарди убежден: в свое время его
предки старались дрессировать животных, он же считает,
что дрессировать надобно людей. День за днем он неустанно
просит посетителей уважать обитателей зоопарка. Не швырять монетки в воду к крокодилам, не бросать окурки в бассейн с гиппопотамами, прекратить кормить хищных кошек.
В террариуме каждая вторая витрина пуста, но это не мешает
посетителям лихорадочно постукивать по каждой в надежде
что-нибудь увидеть. Желая отвлечь их, Леонарди принимается рассказывать. С тех пор как студент сказал ему, что зоопарк подобен ковчегу, а слово ковчег подарило ему гордость,
он понял власть слов. Другие служители не всегда благожелательно смотрят на такую щедрость, но Леонарди рассказывает тем, кто хочет слушать, рассказывает то, что в свое время
поведали ему, вспоминает Ноя, подражает Эзопу, описывает
Хагенбека и создание зоопарка, разворачивает перед слушателями историю здешних мест, повторяет рассказы деда, отца и их соратников, иногда придумывает свое.
Вот, например, в марте 1982 года, он, широко раскинув руки,
стоит в окружении детей перед клеткой с андскими кондорами. Каскетка надета криво, губы производят вибрирующий
звук двухмоторного самолета — он изображает “Савоя-Маркетти С-55”, первый трансатлантический в серии: на борту
этого самолета доставили Джульетту, самку кондора. По приказу Муссолини министр авиации лично летал за ней в Чили,
в зоопарк Сантьяго, потому что дуче хотел открыть новый
вольер для самой большой птицы в мире. Затем Сальваторе
опускает руки и голову. Он рассказывает об одиночестве несчастной Джульетты, разлученной со своим Ромео, мимикой
изображает гнев Ромео в зоопарке Сантьяго и показывает,
как однажды, грозовым вечером, хищник вырвался и, взлетев
высоко в небеса Чили, бросился следом за металлической
птицей, перелетел через горы и пролетел над волнами, устремив клюв к горизонту. Сальваторе хмурит брови и все медленнее и медленнее хлопает крыльями, он ослабел от километ-

Экскурсионный мини-поезд не мог продолжать свой привычный маршрут: на уровне карликовых бегемотов его блокировала публика; пришлось сигналить до тех пор, пока люди не
заметили и не отошли в сторону, пропуская его. Остановка
продлилась пять минут, но все нервничали: бангладешский
кондуктор, которому платили за то, чтобы он, несмотря ни на
что, курсировал по кругу; публика, заплатившая за то, чтобы
посмотреть на последнего мурандина, и старый служитель,
пытавшийся хоть как-то сберечь покой животного. Все суетились, и сквозь гомон голосов пробивалась визгливая мелодия
музыкального клаксона.
Джованна убедила изменить маршрут экскурсионного паровозика, очень полюбившегося семьям. Моро, напротив,
предложил избавиться от такого ярмарочного аттракциона.
Директор, в свою очередь, полностью согласился, но не удалось понять, с кем. Он долго с удовлетворением отмечал возрастающее число посещений, педагогическую значимость
его учреждения, прекрасный сюжет, показанный в вечерних
новостях, и все в таком духе. Джованна сообщила, что в новом ресторане на виа Венето повар из Сардинии готовит превосходный zuppa gallurese1, Моро с жаром поддержал ее, действительно, место известное, приходить надо раньше, чтобы

1. Галлурийский суп (итал.) — традиционный в северной части Сардинии.

[ 63 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ров, встречных ветров и ураганов, но наконец Ромео замечает сушу и, полумертвый от голода, приземляется на берегу в
Остии. Сторож выпрямляется и, воспроизводя барабанный
бой, отходит в сторону, чтобы представить детям двух почтенных птиц. Усевшись на ветке, самец втягивает лысую голову в свой пуховый воротничок. Самка вытягивает шею, чтобы схватить валяющиеся в пыли остатки крысы. Дети
оглушительно аплодируют.
Среди зрителей стоит маленькая девочка, которую зовут
Джованна. Ей восемь лет, у нее волосы цвета бледно-желтого
золота и широко раскрытые глаза. Она не аплодирует, руки у
нее застыли, парализованные гигантскими темными силуэтами: самка, сидящая перед ней на ветке, подавляет ее своими
размерами; внезапно пернатое создание с громким звуком
распахивает огромные крылья, и становится темно, словно
упала ночь, словно исчез мир. Растроганный волнением малышки, служитель успокаивающе гладит мозолистой рукой
ее светлые волосы, круглую дрожащую щечку. Об этом ни
один, ни другая больше не вспомнят.

[ 64 ]
ИЛ 8/2024

найти свободный столик. И оба пообещали как можно скорее
присоединиться к директору, вот только уладят несколько
технических деталей.
Дождавшись, когда дверь закроется, Моро приблизился к
стулу Джованны и развернул карту. По его замыслу, надо переместить Оскара, что займет несколько дней. Вместить его зрителей могло только одно место, где можно создать круговой обзор и достаточно безопасную дистанцию. Но ведь животные не
любят менять места? — задумчиво произнесла Джованна. Правильно, ответил Моро, но еще больше они не любят смены тех,
кто за ними ухаживает. Если старый Леонарди продолжит заниматься Оскаром, мурандин быстро привыкнет. Мы можем перенести его куст, чтобы быть уверенными, что животному есть
где спрятаться. Большинство птиц могло бы остаться в большом вольере, но хорошо бы переместить марабу и пеликанов, у
них иногда резко меняется настроение.
Предложение неожиданное, но Джованна не могла раскритиковать в нем что-то определенное, оно просто казалось
ей самонадеянным — впрочем, она предпочла употребить
другое слово и произнесла “преждевременным”. Она связалась с друзьями, все медиа изменили информацию, но все же
ей казалось, что что-то не складывается. Нельзя же все поставить на непостоянный аттракцион, на животное, которое не
вечно. Но, быть может, именно это и привлечет посетителей, ведь правда, такая удачная случайность вряд ли еще случится — она инстинктивно усмехнулась своей невольной игре
слов. Моро ничего не ответил, лишь улыбнулся, и она поняла,
что он обо всем подумал, а их дискуссия всего лишь вопрос
вежливости. Однако ей удалось сохранить мини-поезд.
Вся молодежь северных кварталов хотя бы раз ночью перебиралась через ограду и в волглом воздухе зоопарка выкуривала
несколько косячков, испытывая удовольствие от совместного правонарушения. Но воспоминания о ночных вылазках поблекли, Джованна лучше помнила другой визит. Ей лет пятнадцать, и она прогуливается в обществе своего юного дружка
по имени Альберто. Родители остались где-то позади, подростки пошли окольным путем и спрятались в зарослях, толком
не зная, зачем, но подозревая, что этим они должны заниматься одни. Там они присели на корточки, Альберто прыскает со смеху, а Джованна отвечает ему шумным чччшшш,
они толкаются локтями, еще не зная, как можно касаться иначе, — а потом Альберто внезапно застывает и показывает на
что-то девочке. Она поднимает глаза. Бамбук вокруг них исписан именами, неловко вырезанными по диагонали на зеле-

1. Мопед (итал.).

[ 65 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ных стволах или вписанными в сердца, пробитые стрелой.
Лес имен, вырезанных парами.
Вот для чего служил зоопарк в переломные 1990е годы: огромное пространство, зеленое и девственное, где можно писать. Вырезать свое имя, как сделали в тот день Джованна и Альберто в трепещущей тишине своего убежища. Рассказывать
истории, как это делал Сальваторе Леонарди. И неважно, что
влюбленность продолжалась всего одно лето и своим первым
поцелуем Джованна обменялась с Никколо. Неважно, что сказочный ковчег дал течь со всех сторон. То, что обычно называют реальностью, на самом деле важно только для животных.
Кондору Джульетте исполнился шестьдесят один год, когда
она сделала людям неожиданный подарок, и подарок лежит
здесь, совершенно белый, в пыли. Самец Ромео гордо трясет
гребнем, а служительница, нашедшая яйцо, не верит своим глазам. Джульетта не откладывала яиц с 40-х годов, а сейчас у нас
1993й. Не зная, как поздравить птиц, ответственные за зоопарк
долго поздравляют друг друга: мы на правильном пути, говорят
они, обнимаются и уносят яйцо в лабораторию, кладут в инкубатор и зовут друзей из университета. Приезжают несколько профессоров со своими ассистентами: среди них узнают Гвидо Ансельмо Моро, выставляющего напоказ свое начинающееся
облысение и маленькие круглые очочки, которые внимательно
взирают на собравшихся людей. Его забавляет истерия коллег,
он понимает, что для них это яйцо представляет собой последний шанс зоопарка, ибо они и в самом деле совсем отчаялись.
Это самые мрачные годы, которые знал парк, несмотря на
то, что солнце постоянно заполоняет его аллеи. Таблички,
криво висящие на ржавых сетках, на свету выцвели, их больше
никто не читает — иногда их исправляли вручную, вычеркивая
название одного животного, чтобы вписать другое. Последний
белый медведь давно умер, а айсберг Хагенбека захватили ящерицы, ускользающие в трещины в цементе. Большой вольер
переполнен сорной травой и крапивой. По облупившимся стенам укрытия медленно движется одинокая тень жирафа.
Детский смех звучит редко даже по воскресеньям. Слышно, как пролетают мухи и копошатся бактерии, вызывающие
лептоспироз. Из прежнего слоновника доносятся удары молотка, в приоткрытую дверь виден служитель, чинящий свой
motorino1, другие наблюдают, курят или листают газету. Иногда находят статьи, которые читают вслух; регулярно какойнибудь выдающийся провидец излагает свою фантастическую

[ 66 ]
ИЛ 8/2024

идею зоопарка будущего: городок естественных наук, зоотека,
составленная из CD-ROM, виртуальный парк с голограммами,
информационные терминалы и гигантская антенна для передачи через спутник образовательных программ, мультимедийных и интерактивных. Подобные слова забавляют служителей; надо сказать, во всем, что касается новых технологий, они
остановились на часах на жидких кристаллах с встроенным
калькулятором. Тем не менее они совсем не простачки. Они
прекрасно понимают, что если нет денег на починку кормушек и подрезку живых изгородей, то их, разумеется, не будет
и на установку гигантских экранов.
Вторую половину дня Сальваторе Леонарди проводит в
клетке старого Джорджо. Шимпанзе старается держаться на
ногах, его надо кормить с руки, и Сальваторе режет для него
фрукты на мелкие кусочки, рассказывает ему истории, которые
обезьяна с помутневшим взором слушает, и Сальваторе продолжает говорить, даже когда она заснула. Иногда навестить его
приходит Альфонсо, сын управляющего баром для курящих,
что расположен при входе, и приносит ему картонный стаканчик кофе macchiato. Правда, что хотят закрыть зоопарк? —
спрашивает мальчик, и Сальваторе смеется чуть громче, чем
следовало. Полно, с чего ты взял?
Дело в том, что в муниципалитете теперь заседает советница-эколог Флавия Фонтанароза. Юной девушкой Флавия охотно запирала себя в железные клетки, протестуя против содержания в клетках животных. Сегодня ее не узнать, но причиной
тому не столько возраст, сколько прежде всего власть, проделывающая странные штуки с лицами людей и имеющая тенденцию оттягивать уголки рта вниз. Но честолюбие Флавии Фонтанарозы осталось прежним: она взяла четырех пуделей,
кормит городских кошек, стала рупором животных, подвергшихся издевательствам, а зоосад, по ее мнению, является самым ужасным звериным палачом. Так что она, не моргнув, урезает и без того худосочный бюджет, чтобы окончательно
задушить это учреждение. Она пользуется поддержкой своей
партии, Союза против вивисекции, Лиги противников охоты и
Общества защиты хищных птиц. Туринский зоопарк закрыли в
1987 году, Миланский — в 1992м. А утром 4 июня 1993 года, в последний раз осмотрев яйцо кондора — белое, гладкое и совершенно безгласное, — ветеринар зоопарка решает выключить
инкубатор.
Переезд мурандина состоялся ночью. Джованна сочла необходимым присутствовать, в любом случае ее работа удерживала
ее в зоопарке допоздна. Она штурмом взяла социальные сети,

Она бросила на низенький столик плащ и, скрестив руки, стала стягивать промокший свитер, но, вздернув его вверх, никак
не могла высвободить локти. Шахин хотел что-то сказать, но
она приглушенным голосом прервала его: помоги мне; тогда
он обхватил ее за талию, поцеловал в беззащитную шею и, вы-

[ 67 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

как делала, когда занималась политикой, и часы проходили, но
она не замечала — когда она покинула здание и очутилась в темноте, короткие сообщения еще мельтешили у нее перед глазами. Было свежо, поднялся ветер, зашелестели деревья, и, ускорив шаг, она пошла в направлении света, мерцавшего в
глубине аллеи.
Она пришла слишком поздно, и Моро не удостоил ее взглядом. В ореоле прожектора двое незнакомых ей мужчин выносили из загона ящик, а старый служитель семенил за ними, нашептывая что-то, больше всего напоминавшее колыбельную; их
тени танцевали на земле. Мужчины поставили ящик на подставку на колесах — Моро счел ее слишком маленькой, рассердился,
натягивало дождь, приходилось работать быстро — и принялись толкать большой ящик, стараясь держать его вертикально.
Служитель продолжал напевать, подставка вихляла по асфальту, колеса жутко скрипели, при выходе из подземного перехода
упали первые капли дождя, и ящик соскользнул. Моро выругался, сквозь зубы цедил приказания, мужчины все вместе подняли
ящик и начали подниматься по большой лестнице. Именно в
этот момент разразился ливень.
Это был летний проливной дождь, задержавшийся на несколько месяцев, чтобы сейчас, в разгар февраля, вытечь с
яростью муссона. Ливень барабанил по крышке ящика, слепил
людей, несущих его, и они, вытягивая ногу, нащупывали ступеньки, и их хриплое дыхание смешивалось с пощелкиванием
капель. Моро шел рядом с носильщиками и покрикивал. Леонарди, разумеется, пошел вперед, Джованна его больше не видела; спотыкаясь, она шла за ящиком, а ящик, казалось, дымился под дождем, ей почудилось, что она слышит исходящие
изнутри сетования, какие-то хриплые звуки, ей хотелось чтонибудь сделать, но она уже ничего не видела, волосы прилипли ко лбу — в конце концов она сбежала по лестнице в обратном направлении, чтобы спрятаться в подземном переходе.
Теперь по ступенькам катился поток, но люди двигались осторожно, ящик медленно поднимался, и наконец человеческие
фигуры исчезли наверху лестницы, скрытые потопом.
Джованна добежала до здания дирекции. Толкнув дверь,
запыхавшаяся и мокрая насквозь, она заметила, что в зале
ожидания горит свет.

[ 68 ]
ИЛ 8/2024

вернув руку и втолкнув локоть в пространство между их телами, попытался пальцами, придавленными грудью, которой
она припадала к нему, расстегнуть пуговицы на блузке — ей наконец удалось освободить руки, и она, обхватив затылок мужчины, впилась поцелуем ему в губы; Шахин все еще хотел чтото сказать, но ее язык преграждал путь его словам, сталкивал
их к нему в горло. Они рухнули на широкий диван, ее пальцы
скользнули к нему под одежду, ощущая жар его кожи, а ее длинные волосы заструились по его лицу, лаская его, как змеи. Он
укусил ее в плечо, она ладонью оттолкнула его лицо; тогда он
приподнял ее за талию и повалил. Вместе они сражались с промокшими брюками и колготками. Она дрожала и, извиваясь,
прижималась к нему, расстегивая и высвобождая его ремень.
Отбросив ненужную деталь, она вытянулась на нем, обняла его
рукой за шею и сунула ногу в пасть гиппопотама, уперла ее в
толстый бегемотий язык и обрела опору, чтобы лучше раскрыться перед тем, кто сейчас еще больше хотел войти в нее.
Из стены внезапно появился бизон и стал смотреть на них, он
толкал ее бедра, пока не приподнял ее, она закричала, бизон
ответил мычанием, обезьяны просунули головы сквозь перегородки и созерцали переплетенные в сражении тела. Шахину
хотелось вскрыть живот женщины, вскрыть и, разодрав кожу,
раздвинуть его в стороны, погрузиться в него целиком, нырнуть глубоко и, наконец, исчезнуть.
Дождь стучал в стекла. Вода просачивалась сквозь стыки и
постепенно окрашивала стены черным. На блестящем полу
извивались угри.
От ковчега остался один обломок, выброшенный на берег
Виллы Боргезе. Чтобы снять затонувшее судно с мели, нужен
какой-нибудь фокус, именно это и случилось, потому что тогда Италия жила в самой середке волшебной сказки, и там
могло случиться все что угодно. То, о чем мы сейчас рассказываем, происходит на периферии Рима, где решается судьба
зоопарка: на обочине дороги второстепенного значения, название которой мы умолчим, ибо оно позволит определить
ресторан, а его адрес должен остаться тайной.
На парковке стоит длинная черная машина, на ее кузове отражается мигающая вывеска заведения “Pizzeria, Braceria et
Night”, мнящее себя одновременно пиццерией, грилем, и вдобавок открыто ночью. Изнутри доносятся глухие ритмичные
повторы музыки техно — перкуссия, которая, когда проходишь
мимо двери, становится совершенно оглушительной. Свет неяркий, столики красные, лаковые и пустые, в такой час пиццу
больше не подают. У барной стойки сидят трое мужчин, на

[ 69 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

стойке женщина. Она танцует, ее обнаженность на миг привлекает взгляд, а потом в глаза бросается нечто рядом с ней: ребенок в вечернем костюме, подпрыгивающий и мельтешащий
между стаканами и пепельницами. На нем галстук и запонки,
странные пропорции его тела заставляют думать, что он, скорее, карлик, но и это впечатление рассеивается, когда существо поворачивает к нам свое черное лицо, волосатое и ухмыляющееся, с приплюснутым носом и челюстями шимпанзе.
Тех, кто пришел сюда впервые, обезьяна удивляет, для других
это просто Бунга, талисман заведения. Но больше всего нас интересует большое зеркало со снятой амальгамой, развернутое
в бар, а также то, что происходит за ним.
В углу маленькой приватной гостиной стоит, заложив руки
за спину, авантажного телосложения мужчина, о нем сразу можно сказать, что он никак не создан для сферы обслуживания.
Два других субъекта сидят на темном фиолетовом диване: тот,
что поменьше, рассматривает пузырьки в своем бокале, другой
скрестил ноги и внимательно слушает женщину, сидящую напротив. Придя сюда, Флавия Фонтанароза очень рискует. Она
требует убрать шимпанзе Бунга из этого ужасного места. Да,
она согласна не закрывать зоопарк при условии сделать из него
пристанище для животных, подвергшихся плохому обращению. Мужчине понятно все, что она говорит, а также то, чего
она не говорит, он привык вести дела. Он отвечает, что знает
множество животных, с которыми плохо обращаются, точнее,
знает людей, которые знают людей, и т. д. Детеныши слонов в
нелегальных цирках, тигры в гостиных, он может поставить
столько, сколько она пожелает. И все изъятия можно распропагандировать с помощью средств массовой информации. Женщина говорит, что она еще не приняла решения. Я не согласен,
говорит самый низкорослый, беря бутылку и наполняя три бокала, хотите, чтобы привели Бунга? Вы же знаете, он обожает
шампанское. На лице советницы появляется гримаса отвращения. Ей нравится идея спасти шимпанзе, но, представив его у
себя на коленях, она начинает чувствовать тошноту. Да и остальные животные для нее прежде всего слова, и она отвечает,
что в комнате уже есть горилла, не стоит призывать еще одну
обезьяну. Мужчины смеются, охранник по-прежнему бесстрастен, а шимпанзе хлопает в ладоши по другую сторону стекла и,
вытянув трубочкой морщинистые губы, вцепляется в танцовщицу, чтобы полизать ей коленку, он не знает, что его ждет.
Официальное сообщение выходит в августе 1996 года, когда
весь город на пляже. Старый зоосад Рима восстановят, это победа Флавии Фонтанарозы и ее партии. Обновление парка животных поручено акционерным обществам: компания Космо

[ 70 ]
ИЛ 8/2024

получит 35 % акций, группа Кресси 14 %, а муниципалитет сохранит за собой 51 %, все прекрасно. Но в контракте есть еще
кое-что, написанное мелким шрифтом. Муниципалитет продолжит брать на себя расходы по функционированию зоопарка
на протяжении пяти лет. В административный совет войдут по
два представителя от каждого партнера, что на деле дает преимущество частным компаниям. Они смогут выбирать подрядчиков, строительные предприятия, компании по эксплуатации
и сервисному обслуживанию, поставщиков и рестораторов.
Еще одно условие договора, напечатанное совсем уж крохотным шрифтом, подчеркивает, что частные акционеры освобождаются от любой ответственности за результаты своего руководства. Такой подход можно было бы назвать особенно
прибыльным, но в те годы существовала масса способов заработать, ибо в Италии царило чародейство.
Римские семьи помнят, как весной 1999 года открывали новый
Природный парк. По городу расклеили афиши с улыбающимися обезьянками и урчащими львятами, но мало кто знал, что
скрывалось за милыми картинками. Компания Космо начала с
увольнения всех старых служащих, им предпочли юную, динамичную молодежь, согласную на временную работу. Сальваторе Леонарди нашел свободное место в забытой конторе в недрах Зоологического музея; музей остался муниципальным и
публичным, без сомнения, потому что он исключительно просветительский и совершенно не развлекательный, то есть не
рентабелен и не стоит ни гроша. Сальваторе за пятьдесят, он
толком не знает, куда пристроить куртку, куда деть руки. Он блуждает по коридорам среди животных, которых знал живыми.
Помнит, как они хотели есть или пить, как он мог что-то для
них сделать. Иногда, когда его никто не видит, он разговаривает с их чучелами, набитыми соломой. И никогда не подходит к
окнам, выходящим в парк. Там пригласили нового директора,
молодого американца, и двадцатилетнего немецкого ветеринара. Но прежде всего наняли специалистов по связям с общественностью. Они изменили имидж, начав со слов: Природный
парк предлагает посетить Долину медведей, Африканскую саванну, Архипелаг макак и много других сказочных мест.
При входе в парк, к примеру, расположилась новая Лагуна
фламинго — лужа, где под открытым небом шлепают по грязи
фламинго, идеально для встречи зрителей, потому что розовый цвет — цвет счастья. Забавно смотреть на этих крупных высоких птиц, считается, что у них потешная походка. Никто не
замечает, как они застревают лапами в слишком крупной гальке, никто не знает, что у них подрезаны крылья, чтобы они не

Джованна листала рекламный каталог: брелоки для ключей,
ручки, школьные линейки, маленькие цветные блокнотики.
Достаточно напечатать на них силуэт мурандина, как их мож-

[ 71 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

могли улететь. Чуть подальше, на единственном цементном
холме постоянно дерутся макаки, а заявленный архипелаг не
более чем слово, написанное на новых щитах, ярко раскрашенных свежих панно с крупными буквами текста. Между тем, что
люди надеются увидеть, и трагедиями, происходящими у них
на глазах, глубокая пропасть. Семьи умиляются при виде лемуров с полосатыми хвостами, завидуют маленьким обезьянкам,
резвящимся на зеленом газоне в тени приморской сосны. Никто не знает, что ствол подключен к электричеству, а обезьянки жалеют о своей старой клетке, по сетке которой они могли
лазить. Если же теперь они смертельно скучают, тем хуже для
них. Ограды и впрямь всегда угнетали людей.
Решетки заменили стеклами, эпоха любит гладкое и прозрачное, создается впечатление, что находишься в большом магазине, это ободряет. О стеклянные стены иного мира звери
разбивают головы, а потом принимаются царапать перегородки, где танцуют тени без запаха. Стекло мешает животному чувствовать человека, а человеку чувствовать животное: блокируя
циркуляцию воздуха, оно подавляет древнее ощущение соперничества, потенциального риска. Теперь, когда можно положить ладонь на ладонь шимпанзе, мы никогда еще не были так
далеки от животных. Помнишь, как посетители всматривались
в затворника в углу вольера? Его показывали в новостях, это
Бунга, обезьяна, которую освободили, она провела десять лет в
ночном клубе, бедное животное, кажется, его наряжали. Бунга,
обрюзгший, жмется к стене, закрывая рукой глаза. Он не переносит ни других обезьян, ни солнечного света.
Но чтобы это понять, надо выделить время, а тут как раз
мимо проезжает новый аттракцион, маленький поезд из белого пластика, электрический, сверкающий, на него можно
сесть и ехать дальше, в уверенности, что ускользнул от любой
формы скуки, от любой формы внимания. Поэтому поезд не
остановится перед клеткой с андскими кондорами, не отложившими ни одного нового яйца. Вместо больших кусков
мясных туш, которые им давали разрывать, теперь их еда состоит из маленьких розовых кубиков прессованного мяса.
Посетители довольны. Буфет на берегу озера перекрасили, отныне он называется “Бар в оазисе”, в нем предлагают
широкий выбор сандвичей в вакуумной упаковке. Детей больше волнует магазин игрушек, он с иголочки, и через него необходимо пройти, чтобы выйти на улицу.

[ 72 ]
ИЛ 8/2024

но продавать в десять раз дороже реальной стоимости, именно
это она пыталась внушить директору магазина игрушек, с сомнением качавшему головой. Разве он не знает, настаивала
Джованна, что продавец воздушных шаров у входа в зоопарк
уже сделал такое предложение? Она поставила на стол пластиковую фигурку муравьеда. Обычный бразильский гигантский
муравьед, но чья-то незаметная рука провела зеленую полоску
по его спине, и он стал похож на мурандина. Он продает их по
десять евро, сказала она, и они расходятся как горячие пирожки. Скрестив руки, мужчина пожал плечами, бурча что-то про
продавца воздушных шаров, которому нечего делать перед
входом в зоопарк, иммигрант, вид на жительство, и еще разные слова, которые она предпочла не услышать.
У нее назначена встреча с шрифтовиками из нового агентства, взявшегося переделать брошюру, — они, по крайней мере,
профессионалы, думала Джованна, возвращаясь к себе в кабинет. Она разочаровалась, обнаружив ожидавшую ее парочку: девушку с выбритой головой и юношу с длинной, раздвоенной на
конце бородой, а именно сегодня Джованна очень хотела судить о людях по тому, как они выглядят. Затейливо жестикулируя, художники причудливыми словами изложили графическую концепцию, отдавая предпочтение шрифтам 30-х годов и
цветовой гамме конфетного розового и синего электрик. У
Джованны не хватило времени найти другое агентство, и она
принялась терпеливо объяснять, что хотела бы чего-нибудь попроще, начиная с естественных цветов. Парочка понимающе
переглянулась: их идея, хором объяснили они, заключается в
том, что зоосад является самым что ни на есть искусственным
местом, а потому цвета земли и охру они хотели зарезервировать для животных, чтобы представить их наиболее выгодным
образом. Они предъявили первый проект карты, где зеленые
силуэты цвета гусиного помета выделялись на флуоресцентном
фоне. Только мурандин остался белым; белый, по их представлениям, являлся цветом позитивного траура — что на кричащем
фоне делало животное практически невидимым. Джованна задалась вопросом, не излишне ли они умны для своего ремесла,
или у них просто дурной вкус? Согласились на кардинальные
изменения, назначили дату новой встречи.
На выходе из зоопарка ее окликнул продавец шаров. Открыв большую картонную коробку, расписанную иероглифами, он гордо вытащил из нее образец — фигурку животного
из мягкого пластика, точно воспроизводившую анатомию мурандина. При нажатии на живот фигурки из ее длинной мордочки выскакивал язык и убирался обратно. Fifteen euros,
произнес продавец, с улыбкой протягивая ей игрушку. But for

Через полгода после открытия Природного парка, накануне
2000 года, кондор Джульетта свалилась с ветки. Спустя несколько недель ее товарищ последовал за ней, и газеты в лирических
тонах описывали последний взлет больших птиц. Публиковали
большие широкие фото, где полностью виден размах крыльев,
рассказывали об их прибытии во времена Муссолини, воскрешали в памяти семидесятилетнюю историю этих хищных птиц,
сидевших за сеткой на жердочке бок о бок.
Кончину пары списали на почтенный возраст, но в подвале
северных кварталов члены Лиги защиты животных считают,
что дело обстоит иначе. Они только что получили анонимное
письмо, где утверждается, что птицы умерли от голода. В письме также напоминают о случае с леопардом Яго, скончавшемся
годом раньше, которого начальство подвергло эвтаназии исключительно из эстетических соображений, по причине облысевшего хвоста. Это только два примера, говорится в письме.
Лига защиты животных начинает копаться в недавнем прошлом
зоопарка и обнаруживает впечатляющее число трупов. Задача
не из легких, потому что администрация Природного парка потеряла архивы старого зоопарка, а чтобы установить причины
гибели, надо сопоставить различные источники. Удается подготовить список, где значатся семьдесят пять смертей за последнее полугодие, первая страница списка выглядит так:
04.04. молодой як.?
09.04. туркестанский олень инфаркт
11.04. гамадрил?
15.04. карликовый бегемот при рождении
16.04. красный коршун?
22.04. лама желудок (рак)
02.05. два утенка кошка
03.05. красный ибис?
08.05. эму бутулизм??
08.05. ара кошка
10.05. журавль-красавка отказ от пищи, истощение
10—11.05. северный усатый ткач улетел?

1. Пятнадцать евро ... Но для вас это подарок. А вот и новые шары, по пять
евро, смотрите (англ.).

[ 73 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

you it is present. Also new balloons, five euros, look!1 Над их головами парили с десяток больших муравьедов, рыжих и блестящих, и ветер слегка колыхал их.
Прошло уже больше недели с тех пор, как она в последний
раз видела Шахина.

[ 74 ]
ИЛ 8/2024

10.05. пеликан убит ударом клюва марабу
12.05. дикая верблюдица анестезия, лечение горба
13.05. попугай из Сенегала исчез
13—14.05. тапир закидали камнями, вандализм
16.05. жираф Ротшильда аутопсия: студенистое сердце
стресс?
20.05. сомалийский крокодил укушен во время драки
23.05. водяной козел ранен соперником (скончался от анестезии)
26.05. малайский медведь пневмония
27.05. морской лев 98 лет? Провер. температуру воды
29.05. сетчатый питон перерезан пополам измельчителем
02.06. египетская кобра заморожена заживо (отсутствие
противоядия)
04.06. азиатский муфлон ссадины на передних ногах (веревки?) скончался от перелома шейных позвонков
Местную прессу предупредили, а национальные газеты, почуяв золотую жилу, подхватили эстафету. Самые рьяные журналисты находят других исчезнувших зверей, и среди них тара, гималайского тара, а также тара новозеландского; но журналисты
не знают, что все три названия обозначают одно и то же животное, уже взятое на учет. Впрочем, это не имеет значения, потому что журнализм нужен главным образом для того, чтобы эхо
трагедии звучало как можно дольше.
Петиции подписаны, манифестации следуют одна за другой,
требуют отчета у нового акционерного общества. Власти обещают начать ряд расследований, некоторые действительно начаты, а одно даже доведено до конца: сделан однозначный вывод,
что резкая смена руководства, персонала и условий содержания
нанесла роковой удар обитателям зоопарка. Советница Фонтанароза открыто обвиняет компанию Космо, та сваливает вину
на миноритарного партнера Кресси, молодой директор-американец уволен. Но этого мало, чтобы успокоить рассерженную
публику, с досадой убедившуюся, что зоопарки — это не парки
аттракционов, и в отличие от Винни и Микки настоящие животные смертны. На улице яркие разноцветные афиши выцветают,
улыбающиеся львята покрываются граффити.
Зоологическое Общество Лондона утратило надежду предоставить пристанище последнему мурандину, пришлось утешаться
трупами двух предпоследних представителей вида: их доверили
лучшему чучельнику Англии. Снаружи тела пребывали в отличном состоянии: мурандины, броненосцы и окапи погибли от легочной инфекции, спровоцированной энцефалитом, сопровождавшимся судорогами. Провели частичную аутопсию, биологи

На протяжении тех лет, что последовали за римской бойней,
члены акционерного общества Природного парка хмурят брови
при каждом новом подведении итогов. Рассчитывали на миллион посетителей ежегодно, в 2003 году их насчитывалась едва ли
одна треть от этой цифры. Призвали на помощь государство, и,
разумеется, государство пришло. Акционерное общество трансформировано в фонд, что позволяет оказывать ему финансовую
поддержку. Космо и Кресси сохраняют места в административном совете, но теперь они сидят в самом дальнем конце большого стола, в тени: смотрят и ждут. Муниципалитет пытается выровнять планку, убеждает забыть ужасы прошлого, приглашает
нового директора, а также, в марте 2005, некоего Гвидо Ансельмо Моро. Присутствуя на собраниях совета, доктор Моро догадывается, что дни учреждения сочтены. Он видит, как деловые
люди смотрят в окно, и знает, что достаточно Космо или Кресси выйти из проекта, и зоопарк закроется окончательно.

1. Маленький сукин сын (англ.).

[ 75 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

измельчили материалы в поисках паразитов, грибка и бактерий, безрезультатно. Начали копаться в глубине клеток, и именно там нашли виновника: его официально назвали the little
bastard1, так воскликнула доктор Надя Монк, когда впервые увидела его в свой микроскоп. Она пригласила ассистентов посмотреть на вирус. Он оказался довольно симпатичным и напоминал
Сардинию, увиденную со спутника.
В дикой природе мурандины погибли от тоготовируса, в
1960-х отдельных особей в последний раз взяли на учет возле
Кодока, на северной границе территории, сегодня именуемой
Южным Суданом. Надя Монк задалась вопросом, может ли
этот микроскопический вирус, что сейчас у нее перед глазами,
нести ответственность за вымирание вида. А еще следовало понять, как эта мельчайшая тварь могла проникнуть в Лондонский зоопарк примерно сорок лет спустя, проделав расстояние
в 5 550 км. Все это напоминало стратегию Троянского коня,
способность к латентности: может, вирус всегда находился
здесь, скрываясь глубоко в организмах животных и ожидая своего часа, чтобы показать себя. Отправили запросы во все музеи,
где могли сохранить тело мурандина или его шерсть. Так началась операция, которую можно было бы назвать “увлекательным зоологическим расследованием” — по крайней мере, именно так она представлена в документальных фильмах ВВС, но
трудоемкие и специализированные разбирательства мало кого
увлекают.

[ 76 ]
ИЛ 8/2024

Впрочем, речь прежде всего идет об оздоровлении парка,
именно для этого и назначили новую дирекцию. Моро очищает
зоопарк от всего наносного, что отравляло его обитателей, предпринимает небольшие переустройства, незаметные для публики, поскольку они предназначены для улучшения содержания
животных. Увольняет молодых активных и низкооплачиваемых
служащих, и набирает профессиональных служителей.
Так что в одно прекрасное утро, в июле 2006 года, за четыре
года до пенсии, Сальваторе Леонарди опять надевает свою тужурку и покидает крошечную контору в подвале музея. Толкнув
застекленную дверь террасы, он, взволнованный, нетвердым шагом спускается по каменной лестнице, ведущей в парк. Раздевалки перекрашены, но он выбирает шкафчик с тем же номером,
что и прежде. Дирекция доверяет ему муравьеда, казуара и двух
карликовых бегемотов, барахтающихся в грязном болоте перед
почерневшими стенами старомодного дома толстокожих. На него в молчании смотрят барельефы: фараоны и боги с шакальими
головами, наполовину скрытые ненасытным плющом. Он не знает, что затевается в тайных коридорах власти, но стоя ногами в
грязи, с ведром в руках, он счастлив. Он снова рассказывает прохожим все те истории, что толпятся у него в голове, которые он
избыл за эти долгие годы или нашептывал чучелам животных.
Его рассказы иногда перебивают друг друга, Сальваторе немного
повторяется, и посетители, которые его знают, завидев его, ускоряют шаг. Однажды зимним вечером 2009 года он останавливает
незнакомку, показавшуюся ему красивой: она только что назначена директором по связям с общественностью.
Воспользовавшись переездом Оскара, Джованна и Моро пересмотрели весь план передвижения. Чтобы избежать оттока посетителей, подошедших непосредственно к вольеру, а потом против течения отправившихся к выходу, следовало придумать
круговой маршрут, причем обязательный. Надо заставить пройти через слоновник, потом отправить вдоль южной ограды, где,
полюбовавшись на гиеновидных собак, они поднимутся по аллее
до острова макак и бывшего павильона пингвинов, перейдут по
мосту озеро, пройдут перед музеем, медведями, одногорбыми
верблюдами, дальше спустятся в подземный переход, и останется только подняться по большой лестнице до мурандина. Двигаясь по часовой стрелке, они обойдут большой вольер, а на выход
их направят через террариум, открыв второй вход в зоопарк.
Джованна сожалела, что приходится лишать посетителя
возможности бродить там, где ему вздумается, что, собственно, и являлось изначальной целью зоосада, не в обиду будет
сказано Моро. Можно оставить им некоторый выбор, усту-

1. Про себя (итал.).

[ 77 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

пил доктор, немного свободы, но только на первое время.
Пока парк не завоюет известность как место обитания последнего представителя вида. И мы избежим толкучки и суматошных толп, добавил он, и Джованна не могла не улыбнуться суетности его слов.
Невзирая на мнение Моро, она созвала собрание, чтобы
проинформировать персонал: она считала, что поначалу убедить публику можно, только опершись на узкий круг служащих.
Но служители превратили заседание в сплошной хор жалоб.
Этих людей, всегда презиравших посетителей, теперь терзала
ревность: никто больше не остановится перед их животными,
говорили они, все пойдут только к зверю Леонарди — а Леонарди, сидя в глубине зала, пребывал таким же молчаливым, как и
его мурандин. Далее пошли всевозможные претензии: кассирши требовали подкрепления и увеличения зарплаты, даже консьерж в дирекции считал, что он слишком загружен. Его послушать, так он последний оплот против орд всяческих бродяг и
журналистов, зал ожидания переполнен, а диван так и не отреставрировали, la signorа direttrice знала, что две недели назад совершен акт вандализма, кто-то порвал подлокотник, словно выкусил его изнутри. Секретарша напомнила о кофе-машине,
переставшей давать сдачу, гомон становился громче, и Джованне показалось, как кто-то сказал, что если так будет продолжаться, то лучше бы избавиться от этого зверя. Она поблагодарила
собравшихся и sottovoce1 послала их к дьяволу.
Когда секретарша сообщила о просьбе Лондонского зоопарка относительно шерсти мурандина, она подумала, что это
шутка: накануне какой-то местный художник просил ее зарезервировать для него испражнения животного, из которых он
намеревался сделать произведение искусства. Отныне Джованна редко заставляла себя покидать здание, опасаясь, что на
нее снова накинется какой-нибудь неуемный проситель, она
проглатывала салат, не отходя от экрана компьютера, и в окно
второго этажа разглядывала вход в зоопарк. Очередь из посетителей. Отдельные личности, что бродят сами по себе. Иногда, после закрытия, она совершала прогулку по аллеям, но не
сталкивалась ни с кем, кроме команд подметальщиков.
Обеды следовали один за другим, приглашения, от которых
она не могла отказаться, потому что речь шла о влиятельных людях или давних подругах, внезапно ставших настойчивыми.
Подруги спрашивали, действительно ли стоит идти смотреть на
мурандина, о котором столько говорят в городе, а Джованна по-

[ 78 ]
ИЛ 8/2024

жимала плечами: немало людей проделывали тысячи километров, чтобы увидеть картину Караваджо или скульптуру Бернини. Поистине, великая удача содержать в зоопарке животное,
которое можно увидеть только здесь, а скоро никто его больше
не увидит... Ибо дни прекрасного создания действительно сочтены, тихо говорила Джованна, и добавляла доверительным
тоном, что она серьезно намерена ограничить вход, так что лучше бы поторопиться. Джованна не обманывала, или обманывала всего чуть-чуть — в зависимости от того, с кем она разговаривала, она заменяла ссылку на произведения искусства именем
местной футбольной знаменитости или какой-нибудь иной достопримечательности, римским папой или “Устами истины”. Так
как даже ради самых близких друзей Джованна никогда не предавала дело, ради которого ее приняли на работу — хотя, как это
ни жестоко звучит, настоящих друзей у нее не было.
За несколько месяцев до прибытия Джованны никто бы не стал
держать пари на возрождение зоопарка. Не было видения, а
также соответствующих фондов, поскольку город в полной мере поразил мировой финансовый кризис. Паразитические интересы заседавших в совете изменили стратегию: отчаявшись
сделать учреждение прибыльным, они решили ускорить его
крах. Надо смотреть правде в глаза, животные и дела неважно
сочетаются, заявил низенький, наполняя свой стакан. Особенно животные целиком, ответил, выпивая, высокий. Два субъекта сидели на террасе, высившейся над Центральным парком,
хотя, быть может, они находились где-нибудь в другом месте,
эти люди много путешествовали. Для них расстояния не имели
значения, зато они очень хорошо разбирались в величине участков и их доходности. Семнадцать гектаров в самом центре Рима — лакомый кусок для политиков, а те, в свою очередь, могли
продать избирателям муниципальные бассейны, ясли или хосписы. Поэтому эти люди предполагали заново прочертить границы парка и откусить свою территорию, мечтая разделить на
кусочки всего зверя. А с помощью шампанского можно строить
еще более честолюбивые планы, например, поиграть в загадки.
Куда больше всего тянет римлян по уик-эндам? Предполагаю,
что они, как и все во всем мире, идут в торговый центр, ответил
низкорослый. Бинго, восклицает высокий, сверкая глазами. И
двое мужчин начинают делиться своими собственными впечатлениями от shopping: “Авиапарк” в Москве, “Плаза” в Джайпуре
и как там называлась та гигантская пирамида в Малайзии? Нужен только проект, макет, чтобы люди могли себе представить... Полагаю, вы это не серьезно? — спросил один. Хотите
пари? — ответил другой. И, весело хохоча, словно сумасшед-

Март обещался быть солнечным. В час пик все кассы открыты,
даже на неделе, и из своего кабинета на втором этаже Джованна со злорадным удовлетворением констатировала, что у кассирш больше нет свободного времени, чтобы красить ногти.
Она сама никак не могла выкроить время подрезать собственные ногти; ее секретарша постоянно приоткрывала дверь, чтобы положить ей на стол сообщение, сандвич или втолкнуть кандидатуру на новую должность ассистента. Никто не подходил,
во всяком случае, Джованна настроилась отвергать даже самые
блестящие анкеты — впрочем, секретарша заколебалась, прежде чем впустить в кабинет пару шрифтовиков, опасаясь, что
они вылетят оттуда в плачевном состоянии.
В новом предложении пара четко проложила обязательный круговой маршрут, и, глядя на его большое желтое и глад-

[ 79 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

шие, наши аферисты принялись раскручивать свои контакты и
звонить по телефону, звонки летели от одного конца земного
шара до другого, от Панамы до Женевы, через Сингапур, пока
не затянули в свои сети отличного архитектора. Скромного, невидимого. Какого-то алжирца, который вроде сделал много всего красивого в Дубае, не столько в области строительства небоскребов, сколько в жанре outlet village, загородных аутлетов, так
что лучшего и желать не надо. И оба мужчины умолкли, опьяненные феерическим видением, рожденным словами: outlet
village в сердце Рима, или, точнее, макет outlet village, поставленный на стол мэра, поскольку оба субъекта были не только деловыми людьми, но и игроками.
Таким образом, однажды вечером в сентябре 2009 года в
квартире Шахина Гарби зазвенел телефон. Звонивший был исключительно немногословен, возможно, потому, что звонил из
Эр-Рияда, а может, потому, что принимал все слишком всерьез.
Он говорил ему о работе, о проекте, о чем-то крупном, вроде того, что Шахин сделал в Дубае, но больше сказать ничего не мог,
потому что все остальное являлось большим секретом. Я понимаю, ответил Шахин, не понимавший ничего, но тем не менее
согласившийся отправиться в Рим, чтобы поговорить об этом.
Когда он повесил трубку, тишина в квартире уплотнилась. Они
говорят, что работы на две недели, произнес Шахин, и его слова долгое время вибрировали в полумраке. Хорошо, наконец
произнес чей-то голос. На пороге гостиной появилась его супруга. Круги под ее глазами казались такими синими, что Шахин
испугался, как бы она прямо сейчас не упала в обморок, однако
не двинулся к ней навстречу, да и она осталась стоять на пороге гостиной. Хорошо, повторила женщина. Это именно то, чего тебе не хватает: путешествия и проекта.

[ 80 ]
ИЛ 8/2024

кое кольцо, изображенное на бумаге, Джованна пожалела, что
испортила местность. Конец зарослям и их извилистым тропинкам, юношескому флирту в кустах, с неожиданностями,
случайностями и непредвиденными встречами покончено.
Просматривая новую брошюру, ее взгляд так или иначе упал
на большой вольер. Там художники проявили изобретательность: представили бумажного мурандина в виде пустого изнутри контура. Женщина провела пальцем по тоненькому абрису.
Шрифтовики принялись защищать свою работу, но, пока они
говорили, Джованна встала, тихо обошла их, словно не хотела
им мешать, сняла с крючка куртку и, закрывая дверь, смущенно
улыбнулась им на прощанье.
Своей улыбкой она всего лишь хотела сказать: не пеняйте на
меня, это сильнее меня, и действительно, Джованна потеряла
ко всему интерес. Ее каблучки стучали по дороге, пересекавшей
зоопарк, она не обратила внимания на ряд устроившихся там
продавцов, предлагавших бесконечных мурандинов: надувных,
пластиковых, плюшевых, и их назойливые зазывания присоединялись к ее собственным мыслям, пытавшимся замедлить ее
шаг. В сущности, она не подписала с этим человеком контракт,
он ей ничего не обещал, но тогда зачем ей идти разыскивать
его; ты ведешь себя как школьница, старушка моя, думала она,
поднимаясь на крыльцо “Гостиницы принцев”.
Она узнала дежурного администратора, и, к сожалению, он тоже
узнал ее: она поняла это по его глазам. Не слишком приятно днем
встретить людей, с которыми пересекалась только ночью. Но он
приветствовал ее по-английски, полагая, возможно, что она иностранка, или из вежливости. Она не стала его разубеждать, но,
когда захотела узнать, нельзя ли увидеть sir Гарби, слова смешались, и тогда она с тревогой спросила, не оставил ли он ей сообщение, — и тотчас пожалела, что задала вопрос, обязывавший ее
назвать свое имя. Дежурный облегчил ее положение. Он беспомощно развел руками: вот уже десять дней, как sir Гарби не подавал признаков жизни, и никто не знает, как с ним связаться. Она
вопросительно подняла глаза вверх, к номерам, но дежурный
объяснил, что ему пришлось освободить комнату. Есть много запросов, вы же знаете, из-за того что происходит в зоопарке, и он
указал на табличку позади Джованны: гостиница принимала коллоквиум, посвященный мурандину, этим объяснялся гвалт, царивший в холле, где участники радостно общались с caro collegа
или illustre professore1, громко хлопая друг друга по спине.

1. Дорогим коллегой ... известным профессором (итал.).

1. Чемоданчик (итал.).

[ 81 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Дежурный администратор колебался, разглядывая женщину.
Потом, нырнув под стойку, вытащил и поставил перед ней черный кейс. Sir Гарби оставил в номере только это. А также, добавил он, прочищая горло и нажимая на клавиатуру... Сообщение?
Нет, ответил он, счет — и, распечатав длинную полоску белой бумаги, аккуратно положил ее на кейс, и Джованна поняла, что эти
два предмета нераздельны. Цифра, проставленная в конце бумаги, удивила особенно, ибо относилась только к оплате мини-бара: сумма стоимости бесконечного количества банок пива, пакетиков с орешками и шоколадных батончиков, а напоследок
маленькая бутылочка prosecco, выпадавшая из комплекта. Номер
оплатил работодатель, доверительно сообщил администратор.
Но они не оплачивают дополнительные услуги. Они также о нем
ничего не знают, но, между нами, добавил он шепотом и внезапно перейдя на итальянский, credo che se ne frеgano, уверен, им на
это наплевать. Джованна немного подалась к администратору и,
понизив голос, спросила: valigettа1, вы его открывали? Администратор покачал головой и, краем глаза наблюдая за своим коллегой, потихоньку приподнял крышку. Чемоданчик оказался пуст,
за исключением тоненького проспекта. Рекламка на арабском,
расхваливавшая прелести тамошнего коммерческого центра:
восстановленный базар, старые здания из тесаного строительного камня, площадь, окруженная фонтанами, прохожие в джеллабах, отягощенные бумажными пакетами, и созвездие известных
брендов на последней странице. Она положила проспект на место и снова закрыла кейс. Явно разочарованный, администратор
пожал плечами, Джованна вздохнула и указала на чек. Отель собирается подавать жалобу на неоплаченный счет? Администратор ответил, что да, к несчастью, таков порядок для неплательщиков.
Тогда Джованна вытащила кредитку и протянула администратору. И этим простым взвешенным жестом все удалила.
Шоколадные батончики, орешки, пиво и даже маленькую бутылочку prosecco сбросила в бухгалтерскую отчетность, и
они перестали для нее существовать. Администратор отдал
ей чек, она смяла его и поискала глазами урну, пепельницу
или место, где оставить этот остаток воспоминаний. Что касается кейса, гостинице придется хранить его или же предложить кому-нибудь из участников коллоквиума. Шли заседания, посвященные одному животному, стоявшему на пороге
исчезновения; она, разумеется, не собирается созывать семинар ради какого-то субъекта, который свалил отсюда. Этот

вид весьма далек от вымирания, подумала Джованна, толкая
дверь тамбура, но на ступенях крыльца ее охватила удушающая тоска.

[ 82 ]
ИЛ 8/2024

Пока Джованна избывала досаду в работе, публика воспылала
страстью к последнему мурандину. Зоологи обсуждали происхождение его чешуйчатой спины и дискутировали об уровне
его интеллекта, считая его необычайно высоким. Животное
возродило диспут палеонтологов относительно разделения
плацентарных, хотя он считался кузеном трубкозуба по причине костной структуры его зубов, его сходство с Myrmecophaga
tridactyla1 говорило в пользу гипотетической клады2 Atlantogenata3. Другие видели в нем таксон, релевантный надотряду
лавразиатериев, расположенный где-то между панголинами и
непарнокопытными — то есть собственно лошадьми. Некоторые причисляли мурандина — вместе с носорогами и тапирами — именно к этой группе из-за количества когтей. Они видели в нем прямого потомка мифического африканского
халикотерия, что проливало новый свет на легенду о медведе
Нанди, высасывателе мозгов у овец, которого не преминули
сравнить со сказочным японским баку, чей хобот высасывал
сны детей.
Наиболее серьезные ученые пожимали плечами, экземпляр достаточно изучен, и точно известно, с кем имеют дело.
Недавняя родословная мурандинов задокументирована, генеалогическое древо раскинуло свои ветви на несколько
стран, затем, по мере ускорения обмена животными между
зоопарками, оно стало терять ветви из-за редко и с трудом появлявшихся на свет единственных детенышей, и постепенно
хрупкие ветви прекратили свой рост. Первого римского мурандина привезли из Генуи в 1943, спасая от бомбардировок
города: речь шла о прапрапрабабушке Оскара. Сам он родился в декабре 1987го в агонизирующем зоопарке и получил
право всего лишь на краткое упоминание в книге учета, вскоре потерявшейся. Отсутствия свидетельства о рождении хватило, чтобы питать невероятные слухи, пошла молва, что эта
разновидность появилась на свет в результате какого-то неподобающего скрещивания.

1. Гигантский муравьед.
2. Клада — группа организмов, содержащая общего предка и всех его прямых потомков.
3. Подкогорта плацентарных млекопитающих, выделенная в 2007 г. на
основе молекулярных исследований.

В середине марта переоборудовали слоновник и вольер для
пингвинов. Слоновник заполнили только наполовину, а центральное помещение заняли под научную экспозицию, знакомящую публику с привычками мурандина. Один стенд посвятили кормовому рациону, где можно прочесть, что мурандины
питаются не мозгом, а фруктами и насекомыми, и, в частности,
муравьями, съедая их примерно несколько десятков тысяч в
день. На большом экране показывали, какие усилия прилагал
парк для удовлетворения потребностей своего исключительного питомца: разболтанный грузовичок поднимался по лесной
тропе, муравейник собирали совковыми лопатами, служители
выкапывали яму под буком большого вольера, куда выгружали
травинки, насекомых и личинок, — и картинки шли по кругу.
Оставшиеся стены завесили иллюстрациями и текстами, посвященными анатомии мурандина и его повадкам. В них говорилось, что эти звери предпочитали одиночество и встречались с
себе подобными только в период спаривания. Чтобы найти
партнера, мурандины не использовали голосовой призыв, они
выслеживали своих сородичей в тишине, двигаясь по следу, оставленному запахом, который они распространяли за собой.
Моро настоял, чтобы все глаголы, относящиеся к социальной
жизни животного, ставили в прошедшем времени.
Выставку, разумеется, временную, собрали за пару дней.
Несколько посетителей отметили духоту, одуряющее присутствие жирных синих мух и вонь. Иногда за панельными стенами из гипсокартона, поставленными на скорую руку, раздавался грозный трубный рев.

[ 83 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Больше всего внимание широкой публики привлекали наиболее безумные фантазии. Джованна обнаружила свидетельство юного миланца, утверждавшего, что ночью он вошел в вольер, и зверь на него напал. Повалил его на землю и попытался
высосать его мозговую оболочку: молодой человек приблизился к камере, показывая продырявленную барабанную перепонку, и его покрытое бурыми корками ухо обошло все сети, вместе с картинкой скана мозга и комментарием человека в белом
халате, подтверждавшего, что подросток потерял часть головного мозга. Джованна показала нелепое видео Моро, и тот ни
на секунду не усомнился, что у подростка и в самом деле не хватает мозгов. Однако Джованна показала ему цифру под картинкой, означавшую количество просмотров. Впервые она имела
удовольствие видеть, как на лице доктора отразилось совершеннейшее изумление.

[ 84 ]
ИЛ 8/2024

Вечером Джованна рассказала мужу о сумбурном устройстве выставки, не особенно его заинтересовавшей, а также о своей
встрече с Салманом Рушди, чье имя тотчас пробудило его интерес. О приезде Рушди сообщил директор. Писатель провел несколько дней в Риме, он хотел посетить зоопарк и посмотреть
на мурандина. Она уже слышала о Рушди, но для нее это имя связывалось лишь со скандальной известностью, а Моро с восторгом говорил о предстоящем визите и подтвердил его важность.
Решили устроить писателю обзорную экскурсию по зоопарку,
показать новые вольеры и, возможно, Зоологический музей; директор связался со службой кейтеринга и заказал большой шведский стол в конференц-зале, исключительно для пользы дела.
На следующий день автомобиль высадил перед оградой невысокого полноватого человека с усталой походкой. У Джованны не было никаких соображений на его счет, она лишь с облегчением почувствовала, что понимает почти все, что он
говорит, медленно и четко произнося слова; необычайно учтивый, он вежливо отказался от подготовленной ею программы,
он хотел всего лишь посмотреть на мурандина. К великому разочарованию людей, столпившихся у решеток, Джованна проводила его в вольер. Затем писатель несколько минут беседовал с
Моро и через полчаса уехал.
Муж засыпал Джованну вопросами, потребовал подробностей. Она с удивлением ощутила некую гордость за то, что пробудила его любопытство. В тот вечер они занимались любовью.
На следующее утро она нашла плащ. Точнее, его нашли рабочие, обновлявшие вольер для пингвинов. Висящий на ручке
двери, длинный плащ, серый и грязный, вполне могли выбросить в мусор или положить возле касс, куда складывали найденные предметы, но в плаще лежал паспорт, поэтому его решили
отнести в дирекцию. Все утро плащ висел в кабинете Джованны, рядом с ее курткой. И все утро Джованна работала, то есть
общалась с людьми, разговаривала по телефону, смотрела на
экран компьютера, периодически нажимая на ссылки. В эти
часы она ни разу не взглянула на серый плащ, поскольку вид
этого плаща мог заставить ее забыть обо всем.
Только во время обеденного перерыва она нашла в себе
силы постепенно освободить его карманы. Начала с извлечения зарядки для телефона и ее запутанного проводка, потом
пошли обертки от шоколадных батончиков. Старые брошюры-путеводители по зоопарку в пяти-шести экземплярах. Очередные обертки от шоколадных батончиков. И паспорт, алжирский, с заломанными углами, который она перед уходом
положила в карман куртки.

Со времени своего злосчастного проекта, созданного в 60е,
павильон для пингвинов служил главным образом складом.
Пришлось дожидаться последней особи и творческого подхода Моро и Джованны, чтобы снова открыть его двери. Идеально расположенный в центре зоопарка, павильон для пингвинов отныне предлагал публике возможность первой встречи с
необычным созданием. Здесь уже не давали информацию о виде, а предоставляли возможность обозреть особь в целом, позволяли увидеть Оскара при другом свете, а точнее ночью.
Ибо, как сказано, мурандин — млекопитающее, ведущее в основном ночной образ жизни, поэтому зверя снимали при инфракрасном освещении, чтобы проецировать изображение на
самую большую стену павильона. Снятый материал показывали
без монтажа, эксперимент напоминал инсталляцию современного искусства — пространство узкое, зрителям отступать некуда, и толком не понять, что же они видят на стене, над головами. А там временами появлялась большая белая продолговатая
масса, листва дрожала, то, что казалось веткой, внезапно исчезало, и вспыхивал ослепительный свет движущихся фар, поскольку в инфракрасных лучах глаза муравьеда сверкали, как
два солнца. Но большую часть времени никто не видел ничего,
кроме почвы, где кишели призраки муравьев. Звук оглушающий, изображение несоразмерное, и маленькое строение полнилось шелестом, шорохом и далекими криками — иногда чьето размеренное, хриплое дыхание заглушало болтовню сбитых
с толку посетителей, курсировавших по кругу под экраном.
Тысячу восемьсот километров севернее, в самом сердце Лондонского зоопарка ветеринар Надя Монк рассматривала кар-

[ 85 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Из павильона для пингвинов доносился стук молотков, рабочие мели пыль, пылинки блестели в воздухе. Прораб, отвечающий за стройку, не переставая жевать сандвич, докладывал
Джованне: нет, больше ничего не нашли, старые обложки, банки из-под пива, а что вы хотите найти, паутину, окурки, то, что
обычно бывает в заброшенных помещениях. Но как она могла
заметить, теперь здесь все чисто, посмотрите, окна почти все
заменили, завтра покрасят черной краской, двух слоев достаточно, я, конечно, ничего вам не обещаю, но в пятницу все
должно быть готово. Конечно, если нам не будут мешать работать, буркнул прораб, так как Джованна, отодвигая ногой ящики с инструментами и доски и чиня препятствия рабочим, принялась инспектировать закоулки помещения в напрасных
поисках чего-нибудь, что могло ускользнуть от работяг — какойнибудь след.

[ 86 ]
ИЛ 8/2024

тинку, полагая ее огромной, ибо та находилась в нескольких
миллиметрах от ее сетчатки. Она обнаружила, как вирус проник в зоопарк, зловещий переносчик находился у нее перед
глазами: жирный и раздувшийся от крови иксодовый клещ,
заставлявший ее содрогаться каждый раз, когда, подкрутив
колесико микроскопа, она видела его тело полностью.
С самого раннего детства Надя Монк ненавидела паукообразных, ракообразных, крабов, всех, кто так или иначе напоминает паука, но особую ненависть у нее вызывали клещи, с которыми в силу ее занятий ей приходилось сталкиваться особенно
часто. Существовали десятки тысяч видов этих членистоногих,
они водились повсюду, а иксодовые клещи, самые большие среди них, и вправду вызывали у нее отвращение. Иксодовый клещ
обладал предательской способностью застывать на многие годы, становиться слепым, глухим, замыкаться в себе, в совершенстве имитируя смерть. Но хватало крошечной капли масляной кислоты, чтобы он немедленно начинал шевелить
ножками, цеплялся к проходящему мимо животному, потом
проскальзывал в лес его шерсти, находил подходящее место,
мягкую кожу, погружал в нее свой хоботок и принимался сосать
кровь — одновременно впрыскивая в организм хозяина все инфекционные гадости, содержащиеся в нем самом. Vicious little
cunt1, сквозь зубы пробормотала Монк. Вид, который сейчас
находился перед ней, назывался Amblyomma improbum, его нашел таксидермист: клещ обустроился между чешуйчатыми пластинами мурандина Шерила. В тепле и холе между чешуйками,
там, где кожа самая нежная.
Вскрыв брюшко, чтобы взять анализ его крови, она заметила нечто необычное, обмотавшееся вокруг ножки насекомого. Волокно, или, скорее, говоря о насекомом, громоздкий
браслет, застрявший вокруг кокса, на границе с вертлугом, от
которого животное не могло избавиться. Микроскоп показал
чешуйчатый стебелек, белковое волокно, не принадлежавшее мурандину: волосяная фибра козы, точнее, волосок от
Ovis aries. Его морфология и диаметр — едва ли 13 μm, вы же
понимаете — не оставляли сомнений в его происхождении.
На уровне людей менее ученых, чем Монк, волосинка называлась шерстью — а точнее, в специфической терминологии
производителей свитеров, шерстью мериноса.
Статья Салмана Рушди вышла в начале весны в “Нью-Йорк
таймс”, потому что он был знаменитым писателем, а еще он

1. Маленький гнусный сволочуга (англ.).

[ 87 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

смог в нескольких хорошо закрученных фразах сблизить чувства уникальности и острого одиночества. Для начала он набросал портрет Рима, тысячелетнего города-айсберга, глубинная часть которого уходит в землю, описал свое посещение
храма Митры, расположенного глубоко под базиликой СанКлементе, свои впечатления от созерцания бессмертных
скульптур Бернини, от Виллы Боргезе. А потом перешел к неожиданной встрече с существом из плоти и крови, существом
без прошлого и будущего, о котором мировые медиа пока говорили мало. Сравнил мурандина с фантастическими животными, упомянул грифонов и драконов, вспомнил исчезнувшего
единорога. Потом описал это создание таким, какое оно есть,
едкий запах его загона, кустарники, прячущегося зверя, его маленькие глазки с припухлыми веками. Тридцать миллионов
лет сконцентрировались, завершившись в этой форме когтей,
в точном цвете этих чешуек, в этом совершенном творении,
каковым являются все наброски, которые Природа не перестает предъявлять, — совершенном, но таком уязвимом, таком неприспособленном к миру. Писатель вспомнил о возможности
клонирования, но оно сделает из животного всего лишь банальную копию. То, что создает эволюция, говорит он, что
продолжает потомство, является не столько репликацией генов, сколько погрешностью, проскальзывающей в генетический код с каждым поколением, неожиданной маленькой вариацией, импровизацией встреч и музыкой случая — вот из
чего состоит жизнь и вот что исчезнет вместе с мурандином.
По его мнению, в этом люди не ошибались. То, на что они приходили смотреть в Римском зоопарке, это не набор генов и даже не экземпляр обреченного вида — это пульсация, существо,
чье медленное дыхание в зарослях уникально. Его трагическая
бесполезность сделала из него аномалию, мгновение, подвешенное на ниточке времени, вроде кота Шрёдингера, нечто,
колеблющееся между чудовищем и чудом. И писатель задавал
себе вопрос, действительно ли Оскар ничего не знает о своей
чудесной природе. Или все же тем или иным образом мурандин мог чувствовать, что он один на свете.
Статья Рушди вызвала целый поток откликов. Некоторые
читатели разделяли его эмоции, других раздражал слишком
непонятный текст, несколько ученых сочли своим долгом усмехнуться, литературные критики досадовали на непривычное для писателя отсутствие юмора. Начали говорить о мурандине и в более изысканных кругах, те, кто вхож в коридоры
власти.

[ 88 ]
ИЛ 8/2024

Большинство видов угасает молча, вдали от взглядов и слов.
Как золотая жаба из Монтеверде, существование которой
один исследователь обнаружил только в 1964 году: около тысячи желтых амфибий кишели на одиночной скале, в самом
сердце чилийских джунглей. В 1989м насчитали всего одиннадцать представителей вида, а последующая экспедиция и
вовсе не обнаружила ни одной. Как и чешуегорлый мохо, или
ооаа с острова Кауаи, оставивший после себя лишь странное
название и краткую звукозапись, сделанную в 1987 году. Впоследствии многочисленные орнитологи обыскали леса Гавайских островов, направляя микрофоны на верхушки самых
высоких деревьев, но мелкий воробушек уже нигде не пел. От
дронтов осталась хотя бы кучка косточек, успели сделать несколько фотографий последней квагги. Немного лучше мы
знаем последнего сумчатого волка (тилацина), потому что в
1933 году эту редкую полосатую собаку целых шестьдесят две
секунды снимали на пленку, и мы можем посмотреть в интернете, как двигается ее черно-белое изображение. Он тоже
угас вдали от международного внимания, в далеком правом
нижнем углу европоцентричной карты обоих полушарий, в
Тасмании, в зоопарке Хобарта, в углу своей клетки.
Все эти животные умерли либо вдали от человечьих глаз,
либо слишком рано, подумал Моро, проходя через безмолвные залы Зоологического музея и глядя на скелеты толстокожих и орангутангов. Их смерть относилась к событиям научного характера, их сослали в подвалы знаний, так же как и
тех зверей, что, безжизненные, ворчали за стеклами. Там стоял медведь Фриц с поднятой вверх лапой и пустым взглядом,
и никто не знал, что так он рассказывал историю прошедшей
войны. Скелет слона Мваны. И недавно поставленное чучело
мандрила, с мордой, напоминавшей маску, застывшую в молчании крика. Ни один из этих мертвецов не имел времени
дать понять, что они чувствовали, потому что никто не присутствовал при их последнем дыхании.
Моро открыл французское окно, и помещение заполнил
шум, словно он вышел на террасу. Он поблагодарил старину
Хагенбека за то, что в 1911 году тот подумал создать вершину
и великолепный вид на сад, ибо зрелище, открывшееся ему,
было столь прекрасно, что захватывало дух: у подножия горы, на длинной аллее, идущей вдоль озера, медленно теснился человеческий поток, жаждавший увидеть последнего мурандина.
После посещения экспозиции и кинопоказа в павильоне пингвинов, посетители наконец поднимались по лестнице, веду-

[ 89 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

щей в большой вольер. Там, очень высоко, на фоне голубого
неба и металлической плетенки клетки маленький самец туи
исполнял свой свадебный танец, состоящий из штопоров и
пике. Потом, усевшись на ветку черного бука, он расправлял
крылышки, распушал перышки, игравшие на солнце всеми
цветами радуги, откидывал назад клюв, выставляя белый пух
шейки, а самка туи исподволь смотрела на него и, склонив на
бок головку, заслушивалась влюбленными модуляциями.
Но никто не обращал на них внимания. Никто не любовался тремя австралийскими султанками, беспокойно вышагивавшими на длинных паучьих лапах, ревниво охраняя семейные
яйца. Никто не обсуждал любопытный клюв африканских колпиц, шаривших в зарослях тростника в поисках травинок для
гнезда. Прибыв сюда, посетители умолкали. Слышался лишь
легкий шелест тканей и шуршание шагов бесчисленной толпы,
тихо обходившей вольер, устремив взор на его середину. Все
смотрели на последнего мурандина — точнее, вглядывались в
кустик, где тот обитал, в маленький распускавшийся куст мирта, обшаривали взором каждую тень, вдохновляемые надеждой
увидеть мурандина. Тишину обрамлял птичий писк.
Мало кому из посетителей повезло увидеть его мордочку,
но еще более редки те, кому удалось разглядеть его полностью.
Известно, что мурандин вел скрытный образ жизни, и это было его неотъемлемое право — впрочем, с 1960-х любой уважающий себя зоопарк соблюдал права всех своих обитателей. Так
как возможность спрятаться, без сомнения, более всего походила на свободу — поскольку в дикой природе животные проводят в укрытии самое светлое время суток, — никто не осмелился лишить последнего представителя вида права на укрытие,
нарушить его последнюю волю.
Стремились ощутить его присутствие, даже если некоторые посетители продолжали потрясать телефонами в надежде
уловить какое-нибудь движение, заметить какой-нибудь лист,
неожиданно задрожавший при проходе маленького зверька.
Знали, что там, за листвой, дремлет он. Быть может, его глаза
полуночника смотрели, как блестит лужа, без сомнения, он
различал силуэты птиц, прилетавших к ней на водопой. Но Оскар никогда не осмеливался отлучаться так далеко. Когда он
дерзал сделать несколько шагов по открытому пространству,
по толпе пробегала дрожь, волна быстро смолкавшего шепота.
Толкотня усиливалась, все хотели увидеть его маленькую голову, его глаза, мигающие на свету. Исследуя перегруженный человеческими запахами воздух, он тянул вверх изумленную мордочку. Иногда он выгибал спину, а потом мягким и
настойчивым движением принимался царапать землю. Он не

[ 90 ]
ИЛ 8/2024

рыл, как это делал ночью, когда искал муравьев — при свете
дня он довольствовался тем, что слегка касался пыли тыльной
стороной своих огромных когтей, словно ласкал землю. Никто, даже сам Моро, не мог объяснить, чему соответствовало
такое поведение. При малейшем шуме животное убегало в тень
так же быстро, как рак-отшельник в свою раковину.
Большой вольер установили на вершине искусственного холма,
в котором обустроили полуподземное укрытие, замаскированное растительностью от глаз публики. Там держали инвентарь,
там проводил свои дни Сальваторе. Маленькие горизонтальные окна, вытянутые, словно бойницы, позволяли ему надзирать и за вольером, и за публикой, медленно двигавшейся вдоль
сеток; окружая вольер, публика направляла свои бесчисленные
взоры на служителя, ну или почти на служителя, на несколько
метров в сторону, где рос куст, прикрывавший бункер с фланга.
Служитель больше не рассказывал историй посетителям, их
стало слишком много. Он оставался во мраке, скрывался в самом центре внимания, словно в средоточии урагана. Среди лопат, заступов и поливальных шлангов он поставил этажерку, где
разложил книги и газеты. Четыре раза в день на электроплитке
начинал мурчать почерневший кофейник. В углу лежал свернутый матрас. Губы сторожа шевелились в тишине убежища. Он
что-то нашептывал мурандину, притаившемуся в нескольких
метрах от него, по другую сторону железной двери с крошечным
окошком. Дверь выходила на широкое цементное крыльцо,
снабженное плетеным навесом. Там мурандин прятался в случае
ненастья или сильной жары. Когда старый зверь спал там, прижавшись к двери, Сальваторе слушал его свистящее дыхание.
Он понял, что делал маленький зверек, когда храбро выходил на солнце. В эти минуты мурандин ласкал свою тень.
В конце марта зоопарк пользовался такой популярностью, что
перестал справляться с посетителями. По проложенному маршруту пришлось укрепить балюстрады, ибо заметили, что препятствие, превосходным образом преграждающее путь одному
человеку, перед толпой оказывается совершенно бесполезным. Под многочисленными шагами асфальт в аллеях крошился. Скамейки приходили в негодность, их рейки ломались, как
спички. Нашли валявшийся на земле фонарь, на стенах павильона пингвинов появились опасные трещины. Пришлось
убрать деревянный мост через озеро. Каждый вечер парк казался обглоданным, раздавленным гигантским слепым червем.
И потребности этого чудовища добавлялись к потребностям
других животных. К контейнерам с зерном, фруктами и мясом,

Удары в дверь отзывались эхом. Старый служитель всегда
вздрагивал, и только потом шел открывать. Обычно приходил
один из ассистентов dottore справиться о здоровье Оскара, но
Сальваторе все время боялся, что к нему явятся сообщить об
окончании его службы. Он достиг пенсионного возраста, и в
ближайшее время к нему неизбежно придут и скажут, что все
кончено и он может возвращаться домой. Его тревога с каждым днем нарастала, питаясь одиночеством и бессодержательностью его часов, смешиваясь с темнотой его бункера, где к нему подползали сгущавшиеся тени. Сегодня утром служитель
действительно испугался, завидев возникший в ослепительном уличном свете силуэт синьоры direttrice.
Она задавала ему самые обычные вопросы, делая вид, что
хочет взглянуть на животное через окошечко. Но она пришла
не для того, чтобы говорить с ним об Оскаре или, как он опасался, о его работе. Она пришла по другой причине, по вопросу,
настолько ему чуждому, что сначала он с трудом понял, о чем,
собственно, речь. Она говорила с ним о человеке в плаще. Пом-

[ 91 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

каждое утро въезжавшими в ворота, прибавился массированный
подвоз продуктов, необходимых людям — тысячи сандвичей, бутылки с водой, шоколадные батончики и полуфабрикаты, которые разбирали еще до полудня. Еще большее впечатление производил объем вывозимых жидкостей: ежедневно навоз от
животных заполнял грузовик, но, чтобы вывезти отходы, оставленные людьми, число грузовиков пришлось утроить. Теперь
биотуалеты размещали в различных местах по пути следования
посетителей, а вечерами батальоны уборщиков очищали аллеи
от мусора. После закрытия чего только там не находили: ботинки, рюкзаки, фотоаппараты, а также бесчисленные брошюры
про зоопарк, которые вскоре отказались печатать.
Обществу смотрителей поручили наблюдать за внешней оградой парка и обеспечивать порядок в его окрестностях. Установили камеры наблюдения. Но не физическая опасность угрожала зоопарку: ему грозило отсутствие уверенности. Чтобы
справиться с наплывом публики и сберечь других животных,
следовало привлечь огромные инвестиции. Судя по тревожным
признакам, у тигров и обезьян начинался стресс: забиваясь в
угол, они дрожали в глубине своих владений. Чтобы защитить
их от суматошных посетителей, стекла клеток покрыли черной
краской. Хрупкая надежда на долгую жизнь мурандина препятствовала разработке любой долговременной стратегии, приходилось барахтаться во временных решениях, заниматься доводками. Секретарша Джованны, видя у начальницы под глазами
глубокую отечность, беспокоилась за ее здоровье.

[ 92 ]
ИЛ 8/2024

нит ли он того человека, что каждый день посещал зоопарк?
Сальваторе нахмурил брови, разглядывая предъявленный ему
паспорт. Он часто приходил, настаивала она, приходил каждый день, иногда вместе со мной, повторила Джованна.
Сальваторе вспомнил, да. Тип, который шел, слегка сутулясь. Да, конечно, он очень хорошо помнит. Вначале человек
приходил один, они часто разговаривали, впрочем, говорил в
основном я, уточнил Сальваторе, а он слушал, задавал вопросы
о зоопарке, о его архитектуре, расспрашивал, как живут животные. Такое бывает редко, обычно люди приходят, проходят и
уходят, но он располагал временем, приходил часто, вы правы,
и иногда с вами, какой-то плащ, да. Но все это зимой, до истории с Оскаром, когда никого не было. Нет, с тех пор я его не видел, теперь, вы же знаете, со всеми этими людьми... Нет, я никогда не понимал, почему он приходил, не мог бы вам сказать.
Сначала я думал, он сумасшедший. Вы знаете, многие приходят
одни, я стольких перевидал, если хотите сесть, у меня есть еще
один стул, скажу вам как на духу, странных людей я навидался.
Несколько лет назад один тип приходил каждый вечер, становился возле клеток и начинал себя, мне очень жаль, не нужно
бы мне вам рассказывать, он начинал это делать перед животными, приходилось прогонять его, но иногда он возвращался
поздно вечером, после закрытия. В конце концов полиция его
арестовала. В основном эти чудики безобидны, но иногда может плохо кончиться. Вы слишком молоды и ничего не слышали о Николетте, это случилось в 1980м или в 1981м? Ее знали
все, она была по-настоящему una bellа ragazza1 и, только представьте себе, влюбилась в Шерхана, его вы тоже, конечно, не
знали, он не злой, он узнавал ее, потому что она навещала его
по нескольку раз в неделю. Разговаривала с ним, угощала. Однажды, дело было осенью, он спал возле барьера, а она поднялась
на парапет, просунула руку между перекладинами, чтобы поласкать его, а служитель... в то время хищниками занимался Маурицио или Энцо? Я уж и не помню, кажется, Маурицио... он попытался предупредить девушку, но дело сделано, тигр оторвал ей
руку вот досюда, до самого плеча. Ну, вы же знаете, животные
любят по-разному... Но люди приходят, проходят мимо, не слушают... Вот что я вам скажу: со временем я понял, хотя не стоило бы мне этого говорить... но у людей, часто посещающих зоопарк, всегда есть проблема. Ну или, уточнил Сальваторе, у них
есть дети.

1. Красивая девушка (итал.).

Теперь, чтобы увидеть мурандина, приезжали издалека, и популярность зоопарка не осталась без последствий. В кабинетах Капитолия волновались. Из малоизвестных приходов поступали жалобы, которые епископы передавали в Ватикан;
паломники обижались, итальянские транспортные компании
брали штурмом, отелей не хватало, туры аннулировали. Рим
является агломерацией, нашпигованной министерствами,
напичканной тысячелетними памятниками, а еще в нем пребывает папа, и это уже немало: общественный транспорт всегда с трудом прокладывал себе дорогу в потоке туристов, а дополнительное зрелище и вовсе угрожало парализовать его.
Проблемы нарастали прежде всего в окрестностях Виллы
Боргезе, районе, где посольства соседствовали с банками и
богатыми особняками, в привилегированной зоне, не привыкшей к наплыву народа. Тамошние жители жаловались на

[ 93 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Перед большим вольером замолкали даже родители. Без сомнения, они не находили правильных слов, не знали, ни как рассказать эту сказку, ни какую мораль со счастливым концом они могли из нее извлечь. Во всяком случае, сейчас очень мало семей.
Толпа заполонила зоопарк, но дети из него ушли. И Джованна
содрогнулась, глядя на публику из подвального бункера служителя. Старый Леонарди прав. Зоосады принадлежали миру детства, Моро и она сама вторглись на отведенную для детей территорию. Они пригласили орды взрослых на площадку для
игры, в святилище невинности. И скоро они за это заплатят.
Джованна не знала как, но внезапно она проинтуичила, что все
это добром не кончится. Она представила себе тучи кровавой
саранчи, библейские ненастья, несчастья, случающиеся только
в книгах, но этого не хватило, чтобы ее успокоить. В сущности,
земля вполне могла разверзнуться у нее под ногами. От толпы,
которую она сама и созвала, ее начинало тошнить. И каждый
новый посетитель стирал очередную капельку воспоминаний
об иностранце, а следы его исчезали на дорожках, истоптанных миллионами ног.
Она сообразила, что рядом с ней старый служитель продолжал нести чушь. Пусть и дальше изливает избыток слов и бурный
поток воспоминаний, нисколько к ней не относящихся. Он тоже
может идти к черту с его потрепанной памятью. Забыв, что Шахин не говорил ни слова по-итальянски, служитель придумывал
фантастические беседы. Как может ей помочь этот бедолага, загнивающий во мраке своего убежища, барахтаясь в туманных
воспоминаниях. Он стал первой жертвой мурандина, создания с
вытянутой мордой и маленькими желтыми глазками, твари, которая, как она внезапно поняла, совершенно отвратительна.

[ 94 ]
ИЛ 8/2024

неожиданный шум, на интенсивное движение, на уличных
торговцев-зазывал, на трехэтажные автобусы, паркующиеся в
два ряда. Sindaco Алеманно нервничал, потому что там проживала влиятельная часть его электората, — не хватало еще,
чтобы какая-то зверушка размером с собаку блокировала целые
кварталы. Советники подсказывали ему идеи, раздражавшие
его еще больше; разумеется, можно установить новые светофоры, сделать одностороннее движение, соорудить надземные переходы, расширить Корсо, разумеется! Можно даже,
пока вы здесь, пригласить экспертов из Мекки и представить
план территории в виде спирали! Но кто будет платить? Вы?
Муравьед?
Звонили в зоопарк, чтобы узнать, сколько времени продолжится сей цирк, а директор воздевал руки к небу, ибо это
и впрямь известно одному Богу.
В Лондоне, в зале, где обеспечивали контроль за территорией
зоопарка, Надя Монк портила глаза перед монитором, прогоняя записи видеонаблюдения. Интересующую ее зону, ту, где
обнаружилась опасная эпизоотия, охватывала единственная камера, показывавшая угол загона окапи и террасу, нависавшую
над лужайкой мурандинов. Надя не отпускала кнопку быстрого
чтения, силуэты на экране мелькали, словно мухи в стакане,
иногда то один, то другой внезапно замирали или принимались
лихорадочно размахивать руками, а затем снова сливались с
вибрирующим потоком посетителей, резвящихся детей и сверкающих детских колясок. Тени вытягивались на глазах, временами какой-то зверь стремительно проскальзывал в густой траве. Для биолога, привыкшего к нерасторопной жизни под
объективом микроскопа, такой просмотр являлся тяжелым испытанием, но еще тяжелее оно давалось наблюдателю, слонявшемуся из угла в угол у нее за спиной и плохо скрывавшему свое
нетерпение. Прошло в точности одиннадцать ночей с того времени, как она заняла его кресло.
Так как ничего особенно интересного на экране не видать,
можно занять время подробным рассказом об обычном расписании работы наблюдателя. Каждый вечер, согласовав обходы
своих коллег, Джон Уайт имел привычку устраиваться в кресле
и предаваться тайной страсти, предмет которой полностью содержался в книгах и журналах, спрятанных во внутреннем ящике его стола. Джон имел один порок: он был поэт. Но он являлся грешником вдвойне, ибо любил читать поэзию. Словом, он
питал слабость к стихам У. Х. Одена и “новой мексиканской
школы”. Этот человек сменил несколько временных и плохо
оплачиваемых работ, прежде чем найти должность chef security

officer, night shift, ZSL1, превосходно отвечавшую его пристрастию к тишине слов. И это вполне объясняет, что его раздражало присутствие маленькой дамы, вот уже больше недели допоздна занимавшей его место. Джон не верил в абсурдный
тезис Нади Монк, в историю о добровольном прививании вируса. Это напоминало сюжет детективного романа, литературного жанра, особенно презираемого Джоном. Упорство Нади
опиралось на мутные истории о долгом инкубационном периоде, о клещах и ниточках шерсти мериносов, она не могла поверить в случайную смерть муравьедов — была уверена, что чья-то
злая воля нарушила естественный ход природы и законы вероятности. Итак, пока ветеринар старалась найти логическую и
рациональную причину гибели последнего представителя вида, Джон считал ее стремление опасной блажью.
Но он лицемерно проявил интерес, когда Надя показала
ему свою находку, а после, очень грубо выругавшись, в возбуждении отыскала на средстве просмотра клавишу “пауза”.
Она приблизила лицо к экрану, стараясь лучше разглядеть
дрожащую картинку с силуэтом, и Джон, в лучах света от монитора, присоединился к ней. На небольшом структурном уступе он не увидел ничего необычного. Длинные тени солнечного утра. Мужчина со спины, пальто, зонтик и серая шляпа,
поднятая рука. Надя отмотала изображение на несколько секунд назад, желая полностью показать последовательность
событий: человек в пальто приближается к балюстраде, его
рука устремляется в небо. Джон пожал плечами, Надя настаивала, смотрите лучше. Человек в толстом пальто приближается и вплотную подходит к балюстраде. Его рука, извлеченная
из кармана, снова в нем исчезает, собирается с силами и внезапно вырвавшись, взлетает и щедрым полукругом рассекает
пространство — и тогда Джон узнает движение:

[ 95 ]
ИЛ 8/2024

Но Джон не цитировал стихи во весь голос. К великому
разочарованию ветеринара, он только шепотом произнес,
что на мониторе увидел всего лишь очередного метателя
орешков арахиса.

1. Начальник службы безопасности, ночная смена, ZSL (Zoological Society of
London) — Лондонское зоологическое общество (англ.).

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Тень, и шум голосов в придачу,
Словно готовые взлететь до звезд,
Сопровождаемые сеятелем наудачу.

[ 96 ]
ИЛ 8/2024

Расслабившись, в гримерной RAI, доктор Моро любовался экраном своего нового телефона, усложняя тем самым работу
склонившейся над ним гримерши, старавшейся хоть как-то
напудрить ему щеки. Власть производит курьезные изменения в людских лицах, но и известность также слегка меняет
внешность: обычно она осветляет кожу. Но этолог слишком
поглощен своим занятием, чтобы это отметить.
Популярность последнего представителя вида превзошла
все ожидания и захватила территории, которыми доктор до
сих пор пренебрегал. Он открывал безграничный континент,
покоившийся на ладони его руки. Сигналы тревоги предупреждали его, когда слово “мурандин” выставляло где-нибудь кончик своей морды, — а так как животное расположилось на вершине поисковой системы, его телефон не переставал
вибрировать. Экран кишел снимками, украденными в зоопарке Рима, к ним прибавлялись самые гротескные фотомонтажи.
Мурандин на Луне. Мурандин в одеждах мастера Йоды. Мурандин, сидящий в Овальном кабинете, мурандин, бегущий по Великой Китайской стене, мурандин в моей ванной. И чем больше Моро искал, тем больше муравьед открывал ему фауны, о
существовании которой он никогда не подозревал. Отрывки
из передач DIY1, где показывали, как сделать костюм мурандина для вечеринок SM2. Утонченные ценители разрабатывали
рецепты из мяса, вкуса которого не знал никто. А орды неопанков милленариев называли Оскара символом конца времен.
Доктора просили руководить публикациями, вести коллоквиумы, его приглашали в передачи, посвященные уникальным животным, сохранению видов и антропоцену. Но его интересовало только цифровое отражение его успеха — а пока
студийная гримерша старалась укротить его густые брови за
оправой очочков, которые он отказался снимать, Моро тренировал быстрый жест, присущий новому человечеству: заставлял палец скользить справа налево по гладкой поверхности экрана, чтобы картинки наших странствий мелькали все
быстрее и быстрее.
Однажды апрельским вечером, когда они поздно вернулись
домой, Джованна в поисках ключей уронила на придверный
коврик алжирский паспорт. Подняв его, муж не задал ни одного вопроса, но Джованна все же ответила, еле слышно,

1. DIY (“Do it yourself”) — “Cделай сам” (англ.).
2. “SM Entertainment” — крупнейшая развлекательная компания Южной
Кореи.

Аргументы Джованны трогали не всех: были скептики, люди,
из принципа не доверяющие народным пристрастиям. Они

[ 97 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

найдя бессмысленный предлог. В действительности она сама
с удивлением обнаружила паспорт у себя в сумочке.
В минуты одиночества Джованна часто листала эту тоненькую книжицу, пробегая пальцами по гербу, по орнаменту
из геометрических линий, покрывавших страницы. Она касалась перфораций, маленькой виньетки, отливавшей всеми
цветами радуги и мельчайших рельефных надписей, всего,
что делало бумагу уникальной и невозможной для подделки.
Напрасно стараться перевести фразы на французский, извивы национального языка оставались столь же таинственными, как сам Шахин, и чужеземный алфавит рисовал для нее
дыхание ночного бриза и эфемерный след, который ноготь
может оставить на затылке. Личные сведения ее не интересовали, и она никогда долго не задерживала взгляд на фото, где
лицо обладало неподвижностью трупа. Лаская растровую сетку бумаги, ее пальцы всего лишь пытались взбодрить собственную память, вспомнить приключение, подробности которого, аромат и тембр голоса она постепенно забывала.
Иногда ей случалось заметить в толпе его профиль или изгиб плеча, который мог принадлежать только ему. Окно времени закрывалось, и мираж исчезал, утонув в сплошном потоке тел. Эти галлюцинации возникали все реже, а паспорт
постепенно отодвинулся на угол ее стола, изгнанный письмами, контрактами и папками.
Карьера ее сделала стремительный скачок. Теперь она
могла отблагодарить покровительством, предложить эксклюзивное право. Ее имя звучало во влиятельных кругах, она выбросила из памяти многочисленные контакты, чтобы поддерживать другие, более влиятельные. Но если успех обогатил ее
гардероб, он не сделал ее счастливее. Джованна спала крепким сном, она больше не видела снов, однако каждое утро
вставала с затекшими конечностями, отяжелевшими от бесконечной усталости. А муж твердил ей, что она должна отдыхать, потому что она неважно себя чувствует, и одновременно
настаивал, чтобы она брала его с собой на обеды, имевшие
значение только для нее. Там она в который раз описывала
красоту чешуек, легкие полутона шерсти, трогательную робость животного и забавную способность разом всасывать тысячи юрких муравьев. Никто не мог догадаться, о чем он думал
или как он воспринимал открытый для него мир, но совершенно ясно, заключала Джованна с дрожью в голосе, что с его
смертью наша вселенная уменьшится.

[ 98 ]
ИЛ 8/2024

спрашивали себя, что могло привлечь массы, спорили об
этом между собой, в конце концов решали воочию, de visu,
убедиться, и большинство начинали приходить в зоопарк так
часто, как только возможно.
Группа студентов естественных факультетов попыталась в
рамках laurea1 по социологии провести анкету. Они подготовили перечень вопросов на десять страниц, посетители отвечали кое-как, в толчее на входе и в толкотне на выходе.
Исследовательской группе удалось лишь определить, что
все социокультурные слои пребывали в умилении, причем
среди анкетируемых оказалось небольшое преобладание
мужчин, но разница несущественна, в пределах погрешности. Анкеты, структурированные более тщательно, не дали
ощутимого расхождения в результатах: пришлось оставить
философам высказываться на этот счет.
Эти последние работали локтями, чтобы навязать собственную интерпретацию, они видели в мурандине знак возвращения к язычеству, аллегорию единичности, метафору конца
Европы и, среди прочего, воплощение нового онтологического реализма. Моро не принадлежал к людям, которые много смеются, но и он, случалось, подавлял смешок, когда директор давала ему читать статью, считая ее глубокой, и
озаглавленную, к примеру, “Мурандин и агония гуманизма”
или “Быть и (от)казаться, Оскар и новое глобальное зрелище”. На деле доктор Гвидо Ансельмо Моро обижался каждый
раз, когда кто-то, не спрашивая его мнения, дерзал высказать
свое суждение, отличное от его собственного.
Он нисколько не сомневался в том, что привлекало людей
к большому вольеру. Он регулярно публиковал результаты медицинских осмотров муравьеда, сообщения целиком выдуманные, приправленные недугами: отеком, обесцвечиванием
зрачка, слизистыми выделениями, окрашенными кровью.
Эксперты немедленно определяли симптомы новой болезни,
способной уморить животное уже в ближайшую неделю. И такие объявления подтверждали приближение неизбежного —
после каждого из них число посещений возрастало, народ
как никогда толпился вокруг вольера, как некогда толпились
перед гильотиной или виселицей, — думал Моро.
Но доктор ошибался, люди ожидали самое разное. В дни матчей появление мурандина подкарауливали любители calcio2:

1. Диплома (итал.).
2. Футбола (итал.).

Если бы Моро не был полностью поглощен своим телефоном
и собственными рейтингами, этолог, возможно, и сумел бы
подсказать, что вопрос не в том, чтобы узнать, почему люди
шли смотреть на мурандина, а, скорее, как они на него смотрели. Но камеры, размещенные в зоопарке, не могли этого
показать. Те, что наблюдали за зрителями перед вольером, установлены на верхушке полусферы. Они могли оценить плотность потоков, проанализировать их и заметить беспорядки,
то есть они практически бесполезны. Из-за желания посмотреть на людей с высоты в результате не видели ничего.
Чтобы уловить поведение посетителей, следовало спрятаться в вольере, в тростнике, и сидеть там долгие часы. Вооружиться биноклем и бесконечным терпением. Презреть голодное урчание желудка, потребности мочевого пузыря и атаки
комаров. Или, что проще, проводить дни в подземном каземате
старого служителя. Тогда можно было бы последовать примеру
Сальваторе: созерцать толпившиеся тела, существа, постоянно
теснившиеся перед сеткой и медленно ее обходившие, можно
было бы наблюдать за лицами и бесчисленными силуэтами, разгадывать движения, изучать мгновенные проявления человеческой природы, которые на деле один только Сальваторе мог
подметить, когда пил утренний кофе.
И, возможно, пришли бы к тому же заключению, что и он:
пока посетители рассматривали кусты, когда взгляды их обшаривали листву, их руки проявляли невероятную активность. Украдкой, но с тех пор, как Сальваторе это заметил, он
уже не видел ничего другого. В тишине ожидания люди ласкали себя. Пары прижимались друг к другу. Ладонь стискивала
ладонь, руки обвивались вокруг талий. Головы медленно

[ 99 ]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

если зверь высунет кончик носа, команда Рима получала уверенность, что выиграет, а во время международных встреч
его предсказания распространялись на всю Италию. Простительное суеверие, придуманное Джованной, чтобы сделать
из Оскара изюминку местных достопримечательностей.
Нельзя с уверенностью сказать, что ее вмешательство было
так уж необходимо. Многочисленные секты, почитавшие безмолвного пророка, возникли без ее помощи. Приводили примеры чудесного исцеления. Вновь обретали способность к деторождению, возвращали любимых существ. Церковь
осудила идолопоклонство, предметом коего стало животное,
но безрезультатно.
В час закрытия внутренний контур вольера усыпали маленькие, скрученные в трубочку записки, которые люди проталкивали в ячейки сетки.

[100]
ИЛ 8/2024

склонялись до тех пор, пока не опускались на чье-либо плечо,
губы прижимались к лбам, волосы спутывались. Хватали
краешек одежды, старались что-нибудь удержать, сжать. Люди обнимали сами себя, скрещивали руки, поглаживая собственные плечи. Руки проскальзывали в карманы, большие
пальцы нежно терли ткани, искали кожу — и случалось даже,
что незнакомые люди притрагивались друг к другу, не глядя,
не спрашивая разрешения. Начав с простого касания, они
иногда уходили вместе, сцепившись пуговицами рубашек, запутавшись в ремешках сумки или зацепившись пальцами, переплетенными против воли.
И от бойницы к бойнице, Сальваторе следовал взглядом
за этими личностями, смотрел, как они медленно вращались
вокруг него, увлекаемые толпой, и видел, как они исчезали,
растворяясь в безымянном потоке. Потом качал головой,
встряхивался, словно после сна, и снова садился, брал полураскрытую книгу или вчерашнюю газету и погружался в
иные вымыслы.
Иногда, повернувшись к металлической двери, отделявшей его от зверя, он громко комментировал острые сюжеты
текущей политики, но зверь не отвечал. Сальваторе всегда
знал, отчего он молчит. Он царапал свою тень, рылся в земле
под защитой своего куста, иногда прибегал укрыться под навесом от жары. И тогда Сальваторе слышал шорох соломы,
скрежет когтей по цементу. Он угадывал его потребности, догадывался о его настроении. Прежде чем наполнить поилку
или вычистить укрытие, он всегда сообщал о своем приходе
тремя легкими ударами в железную дверь — и мурандин едва
заметным движением головы или легким свистом допускал
его вторжение, а затем отступал, давая возможность человеку
пройти на его территорию. Между ними царило доброжелательное недоверие, они составляли старую супружескую пару, в которой один постоянно проверял присутствие другого,
никогда его не разыскивая.
После закрытия Сальваторе покидал свое кресло и устраивался рядом с кустом. Мурандин приближался, но никогда на
расстояние вытянутой руки, а, замерев, оставался поблизости. Тогда человек крошил кусочек сахара для маленького
зверька и скручивал косячок с травкой для себя. Вокруг них
лучи заходящего солнца карабкались по трубам купола, подгоняемые наползавшей темнотой.
В середине мая подступы к парку стали местом настоящей ярмарки, где продавцы сувениров соседствовали с зеваками, туристами и святошами. Каждый вечер под раскидистыми

1. Медведь! (Итал.)

[101]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

итальянскими соснами Виллы Боргезе расцветали хаотично
поставленные палатки.
Вопрос о закрытии зоопарка, о превращении его территории в коммерческий центр или что-либо подобное больше не
поднимался. Административный совет делал все возможное,
чтобы извлечь как можно больше выгоды из нынешнего аттракциона, и взгляды его обратились к заброшенному айсбергу в северо-западной части парка. На его месте можно соорудить мурандинариум, зал для показа фильмов в 3D или даже русские горки,
словом, идей в избытке. Айсберг принадлежал к редким пережиткам самого первого зоопарка, но никто не представлял себе
ни Карла Хагенбека, склонившегося над его проектом, ни рабочих, сооружавших металлический скелет, ни скульптора, превратившего цементную массу в гордый островок Антарктики. Застройщики видели в нем лишь гору гравия вперемешку с песком
и глиной, ожидавшую, когда ее, наконец, уберут. Муниципалитет
создал комиссию по определению стоимости — вот почему Джованна находилась сейчас в бывшем бассейне морских львов и весело смотрела, как эксперты пытаются взобраться на верхушку
айсберга. Она не сказал им, что с другой стороны существовал
проход, позволявший пройти айсберг насквозь, предпочла предоставить им возможность выпутываться самим, полюбоваться,
как, обвешанные геодезическими приборами, они, подобно каким-нибудь придуркам-альпинистам, карабкаются на несчастный
склон. Несмотря на зимнее послеполуденное время и высокие
каблуки, она преодолела препятствие с гораздо большей легкостью. Но есть воспоминания, ни к чему не пригодные. Под ногами у нее, словно старинные пергаменты, хрустели сухие листья,
в лучах света медленно плавала пыль. Множество маленьких серых паучков болтались перед ней на своих паутинках, дергаясь
при каждом ее шаге, и эти омерзительные создания вызывали у
нее тошноту. Эксперты поднялись на структурный выступ, она
их больше не видела и уже хотела вернуться к себе в кабинет, когда услышала крики. Un orso!1 Это orso! — взвизгивали мужчины,
а один из них даже подскочил к краю площадки: он хотел показать ей последнего белого медведя Римского зоопарка, покачивавшегося на его вытянутой руке.
Она обошла айсберг, чтобы присоединиться к членам экспертной комиссии, которые, завидев ее, перестали улыбаться. Оглядев территорию, она забрала маленькую плюшевую
игрушку, а затем сухо спросила, где они ее нашли, как именно
и где в точности. Пожав плечами, один из мужчин взял иг-

[102]

рушку и стал объяснять. Он сидел здесь, произнес он, вот
так... и он аккуратно посадил медведя в углубление скалы, под
нависавший выступ, где тот был хорошо виден со всех сторон, словно подарок, поставленный в центр стола.

ИЛ 8/2024

Спустя несколько часов Джованна уже сидела в лаборатории
доктора Моро. Доктор просил ее зайти, и женщина, помня о
своей клятве, что ноги ее здесь больше не будет, неуверенно
толкнула дверь здания. Отсюда убрали все оборудование,
пробирки, колбы и трупы львов — теперь всю стену комнаты
занимали экраны, и помещение больше напоминало логово
какого-нибудь властелина мира, как показывают в шпионских
фильмах. На стене кишела толпа посетителей, снимаемая с
разных ракурсов. На колонке мониторов один за другим появлялись месседжи о проходящей дискуссии. Джованна решила, что в комнате никого нет, но тут заметила лысую голову доктора, склонившуюся над кожаной папкой.
— Здесь можно было бы открыть научно-исследовательский центр. Основать дисциплину. Этология сетей... неплохое название, а?
Джованна спросила себя, не позвал ли он ее исключительно для того, чтобы похвастаться своими научными достижениями или показать ей стену с новыми мониторами.
Присмотревшись к лысому черепу, она сказала себе, что маленький доктор тоже должен чувствовать себя очень одиноко. Мужчина, одинокий из-за своей несносной гордыни, а
также из-за досадно малого роста, заведомо производившего
впечатление на других.
— Вы же все предусмотрели, не так ли? С самого начала? —
спросила она.
— Не все, — ответил Моро. — Честно говоря, я не думал,
что вы сможете сделать все это... пойти вразнос. Полагаю,
именно так это называется? — спросил доктор, наконец поворачиваясь к ней вместе с креслом. — Нет, я этого не ожидал.
Последний мурандин — не бог весть что, практически призрак. Все остальное соорудили вы.
— Я всего лишь продала вашу идею, — ответила Джованна,
с недовольной гримасой глядя на экраны, где мельтешили
люди, лиц которых разобрать нельзя.
— Не сердитесь. Вы спасли зоопарк. Вы знаете, что его хотели закрыть? Ваш друг, архитектор...
— У меня нет о нем известий, — отрезала Джованна.
— Меня это не удивляет. Не обижайтесь, но тип странноватый. Человек, шедший по краю пропасти... Вы ведь обратили внимание на его поведение?

Доктор Моро действительно предусмотрел не все — может
хватить одной шерстинки, чтобы провалить наилучшим образом задуманные проекты. Начиная с прибытия в аэропорт
Гэтвик, он делал все, чтобы не оставить никаких следов: оплатил наличными поезд, доставивший его на вокзал Виктория, и tube, метро, выбросившее его на Риджентс-парк. Приобрел шерстяное пальто ярко-синего цвета, подобрал под
него зонтик и серую шляпу и, разглядывая своих соседей в вагоне метро, нашел, что выглядит большим лондонцем, чем
они. Он вполне мог сойти за какого-нибудь мистера Марроу,
торгового агента по продаже зонтиков, думал он, проверяя
наличие вышеозначенного зонтика рядом с собой, а также
присутствие более важного предмета, а именно маленького
флакона, спрятанного в кармане. На Бейкер-стрит он поприветствовал большой портрет, нарисованный на стене станции, и решил пешком пройти через Риджентс-парк. Стояла
прекрасная погода, совершенно неожиданная для ноября месяца, торговый агент по продаже зонтиков истекал потом, капавшим крупными каплями, и сердито констатировал, что
Риджентс-парк — это не парк Виллы Боргезе. После километ-

[103]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Джованна повернула голову, утопив взгляд в потоке кишащего на стене человеческого муравейника, а Моро усмехался,
глядя, как она, пряча от него одно ухо, другое направляла непосредственно на него, чтобы лучше его слышать. Потом обратил внимание на руки, которыми Джованна обхватила себя, защищая живот и слегка наклоненную спину, словно
готовую принять удар. И предпочел сменить тему.
— Я бы хотел увидеть нашего дорогого директора, вы не
знаете, где он? — спросил он и с удовольствием увидел, как тело Джованны сразу расслабилось, исчезло напряжение, и
женщина, разразившись смехом, принялась перечислять рестораны в квартале. И прибавила, что сама голодна как волк, а
после минутного колебания предложила: если он еще не завтракал, они могли бы позавтракать вместе.
Моро ответил улыбкой, и его улыбка не была ни ироничной, ни снисходительной, а просветлевшее за маленькими
очочками лицо никак не могло принадлежать повелителю мира. Однако, подумала Джованна, улыбка дружеская, даже немного неуверенная. Боюсь, мне не оставят времени, вздохнул
доктор, вставая. Смотрите, указал он на монитор. Джованна
увидела двух полицейских, идущих по тропинке по направлению к лаборатории. Доктор протянул Джованне руку, и его рукопожатие оказалось теплым, неожиданно крепким, почти церемониальным. Потом раздался громкий стук в дверь.

[104]
ИЛ 8/2024

ров цветущих партеров и ухоженных газонов при виде очереди, толпившейся у касс Лондонского зоопарка, у него взыграла ревность. Когда настал его черед, он сухо отказался приобрести путеводитель в мягкой обложке, сделать дар бабуинам,
получать рассылку ЛЗО, и в результате, окончательно взбешенный, отошел от окошка. Кассирше пришлось догонять
его, чтобы вручить сдачу и забытый на стойке зонтик.
Именно поэтому она и вспомнила этого типа. О да, она уверена, это человек из видео: зонтик, толстое синее пальто и серая шляпа, в такую-то жару — у бедняги по лицу пот катился градом, а еще у него странная манера говорить, прикрывая рот
рукой, вот так, приложив два пальца к усам, словно они могли
отклеиться. Начальник службы безопасности поблагодарил
кассиршу — за его спиной у Нади Монк вырвалось fucking told
you1, и она облегченно вздохнула. После волосков мурандина и
шерстинок мериносов внимание следователей обратилось на
фальшивые волоски из усов и на владельца этих усов. Быстро
определили его путь по зоопарку, как он подошел к вольеру мурандинов, как вытер мокрую ладонь о шерстяное пальто, прежде чем высыпать в нее содержимое своего флакона. Как широким жестом рассеял десятка два клещей Аmbliomma
improbum, набитых вирусами. Как сделал то же самое у броненосцев и окапи, чтобы запутать следы, и как вовремя вернулся
на вокзал Юстон, не опоздав на поезд, отходивший в 11.40 в направлении Честера.
В тот полдень, когда доктор Гвидо Ансельмо Моро, со спокойной совестью и под собственным именем, принимал участие
в международной конференции о репродуктивности копытных,
клещи приступили к своей клещиной работе. Усевшись на травинки, они ожидали, когда рядом повеет животным теплом: все
это согласно законам Природы, ну или почти.
В этом году маленький муравьед заполонил все интеллектуальные торговые площадки продавцов культуры. С первых
же намеков на интерес народа и задолго до ареста Моро писатели и кинематографисты ухватились за тему: фильмы сняли,
смонтировали, показали и забыли; за несколько месяцев распродали романы, типографская краска которых еще не успела высохнуть, и в результате страницы становились нечитаемыми. Настоящий синдром эпохи, когда новость и ее
воплощение накладываются друг на друга. Человеческое существо начала нашего века почти ничего не создает, оно до-

1. Твою мать, я ж тебе только что сказала (англ.).

С тех пор как на прошлой неделе Джованна нашла медвежонка, у нее прошли приступы тошноты. Под взглядом маленькой
плюшевой игрушки она привела в порядок дела, очистила свой
письменный стол, а потом осторожно посадила медвежонка на
стопку ненужных папок и бумаг, приготовленных на выброс.
До открытия оставалось двадцать минут. По кругу стрекотали мобильные рации, готовясь принять человеческую волну,
пенившуюся перед ограждениями, и Джованна, опережая этот
бушующий вал, медленно пошла по боковым аллеям, покрытым крапинками солнца. Дорогу ей перешел павлин, его хвост
разметал пыль, и в первый раз женщина отметила, насколько
редкостное оперение отягощает животное. Все его существование посвящено моменту обольщения, и, без сомнения, то же
можно сказать о большинстве созданий: встречаются, обнимаются, исчезают.
Она прошла перед мерно жующим дромадером. Здесь они
встретились, здесь, сомнения нет; теперь дромадер линял, и
толстые клоки шерсти покрывали землю. Шахин ушел. Оставил медведя, попрощался с ней в своей загадочной манере, и
это хорошо, вполне достаточно, чтобы заняться чем-нибудь
другим. Парк поглотил иностранца, вот и все, зоопарк изгрыз
его, измельчил на части, на куски обуви, на пуговицы от рубашки. Если покопаться в объедках, что усеивали скалу львов, наверняка нашли бы человеческие кости, алжирские кости, кости архитектора. Она вышла к озеру, к деревянному помосту в
тени ив. Воду покрывала пыльца, какой-то лебедь уплывал
вдаль, оставляя после себя в кильватере большой темный треугольник. Джованна отпустила воображение скользить по
стоячим водам. Так гораздо проще выбрать конец своим исто-

[105]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

вольствуется тем, что реагирует: в этом оно немного приблизилось к другим животным.
Единственным вымыслом, который долгое время занимал
внимание публики, стал мультфильм франко-бельгийского
производства, названный “Там Мурандин” — в англоязычные
страны его продали под названием “Энти Муравьед”. Вооруженный длинными когтями, великодушный Там прыгал с ветки на ветку, спасая попавших в беду животных, запутавшихся в
сетях плохо выбритых браконьеров. С помощью своих лучших
друзей Даниэля и Валери он не давал танкерам разбиваться о
прибрежные скалы, защищал маленьких тюленей и предупреждал взрывы на атомных станциях. Там имел такой успех, что
в глазах юных зрителей затмил настоящего Оскара, и его улыбающееся изображение воспроизводили на тысячах школьных рюкзаков.

[106]

риям — как же она понимала людей, приходивших найти здесь,
в молчании мурандина, немного поддержки. Она вынула из
кармана паспорт. И в последний раз заколебалась, держа страницы за кончики над черными водами.

ИЛ 8/2024

Пять дней спустя Джованна получила подтверждение, что
Шахин определенно покинул не только зоопарк, но также
Рим и пределы Италии. Переступив порог дипломатического
представительства, она внезапно ощутила себя в ином мире — но не в Северной Африке или какой-нибудь арабской
стране и даже не в бывшей французской колонии, поскольку
Джованна совершенно не представляла, что могло скрываться под этими словами. Собственно, дело всего лишь в небольших странностях: в окошке, почему-то расположенном в полуподвале, в розовых стенах зала ожидания с огромной
афишей, расхваливавшей достоинства компании “Эр Алжир”; судя по костюму стюардессы, плакат выпущен в 1960е.
Пахло моющими средствами и архивной пылью.
Шахин приходил сюда три недели назад, чтобы получить
новый документ для путешествий. Он прошел через этот самый зал, стоял перед стеклом того же самого окошка, и Джованна задалась вопросом, на каком языке он обращался к дежурному администратору и были ли у него трудности с
предъявлением приемлемой личной фотокарточки. Возможно, он пытался использовать те же самые фото, что и в зоопарке: три четверти лица, ускользающий взгляд, направленный
вниз. Но она предпочла представить, что на этот раз мужчина
встал лицом напротив объектива, и не хромой призрак прошел через здешний зал, а личность, в полном объеме владеющая своим телом, мужчина, который всего лишь хотел вернуться домой. Во всяком случае, она вынесла это из рассказа посла,
хотя предпочла бы не знать стольких подробностей.
Когда секретарь объявила, что его превосходительство ее
ждет, Джованна робко возразила, что пришла только вернуть
паспорт, утерянный в зоопарке, как и договаривалась по телефону. Но служащая настояла и проводила ее наверх, во внушительный кабинет своего начальника. Лет шестидесяти, волосы
с проседью, элегантный и обходительный, на вкус Джованны
излишне ласковый и слишком говорливый, нежели того требовали его обязанности. Он в восторге от ее звонка, от того,
что получил паспорт, так как, насколько ей известно, документ
является собственностью Алжирского государства, и он хотел
официально поблагодарить ее за его возврат, далеко не все
взяли бы на себя такой труд и т. п.

[107]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

Дело, касавшееся, в общем-то, консульской службы, дипломат принял слишком близко к сердцу. Но ведь паспорт,
принесенный Джованной, принадлежал известному архитектору, “выигравшему конкурсы” и преподававшему в Алжирском университете. Шахин Гарби специализировался на проблеме сохранения исторического наследия, он выступил в
защиту нескольких образцов колониальной архитектуры, что
снискало ему определенную известность и нападки множества врагов, объяснил посол, наливая Джованне прохладительное, о чем она не просила. Вот так всегда, несчастный случай
кладет конец благородным начинаниям. Очень печальная история, да, продолжал посол, она могла случиться с каждым,
глупая дорожная катастрофа, стоившая жизни его дочери.
Его карьера, добавил он, от этого сильно пострадала.
Рукой сомнамбулы Джованна взяла предложенный послом
стакан с тонкой резьбой, но бесконечно тяжелый, такой тяжелый, что она чуть не уронила его. Она подошла к окну. Снаружи, спасаясь от жаркого солнца, люди жались к стенам. Разные
судьбы проходят перед нашими глазами, произнес посол, присоединяясь к ней. Но вы в зоопарке, с вашим наплывом посетителей, наверняка к этому привычны, вам знакома каждодневная суета, мелкие персональные запросы. На сегодняшний
день у нас столько подданных, числящихся пропавшими, вы даже представить себе не можете. Ради Гарби мы перевернули небо и землю, очевидно, он приехал сюда, чтобы работать над
проектом, а затем сбежал, с присвистом произнес посол, махнув рукой, улетел, и долгие месяцы никаких новостей. Его супруга звонила каждый день, бедная женщина. А однажды утром
он снова появляется, словно ничего не произошло, и требует
новый паспорт. Представьте себе, он ничего нам не объяснил,
ни единого слова не сказал. Что вы хотите, мы выполняем неблагодарную работу... такова участь ответственных лиц, полагаю, вы не станете меня опровергать.
Не прерывая разговора, посол подошел поближе. Я вам завидую, у вас есть муравьед, такое необычное существо. Какая
удача. Надеюсь, вы окажете нам честь и отобедаете с нами в
ближайший вечер? Вы уже пробовали таджин? Моя жена будет рада с вами познакомиться.
Не скрывая усталости, Джованна улыбнулась, разглядывая стакан, до которого так и не дотронулась губами. Она молча вернула его послу, и молча откланялась, однако посол настаивал: может быть, она подумает, как организовать
неофициальную встречу? Для представителей дипломатического корпуса? Теперь глаза его блестели, и Джованна, пробормотав очередные слова прощания, отступила до самой

[108]
ИЛ 8/2024

двери, подождите, бросил ей вслед посол, для нас была бы
большая честь увидеть вблизи Оскара, кричал он, преследуя
Джованну на лестнице. Круто повернувшись, она, запыхавшись, произнесла, что зоопарк не организует специальных
посещений. В любом случае она не может помочь ему, потому
что она там больше не работает.
Преодолев последние ступени, она, опустив голову, словно воровка, миновала охрану.
Страсти по мурандину завершились в июле. В ту ночь было
очень жарко, Рим спал с открытыми окнами. Все услышали
выстрел: сквоттеры, что расположились на Вилле Боргезе; участники ярмарки, дремавшие в своих временных шалашах;
carabinieri, патрулировавшие вокруг зоопарка; ночные сторожа, охранявшие территорию внутри парка. Взрыв разорвал
ночь, а затем наступила такая глубокая тишина, что усомнились, а был ли выстрел, и отказались определять его причину.
И только утром, во время обхода, предваряющего открытие парка, обнаружили тело. Удар пули отбросил его далеко
от куста, ближе к луже — маленькую бесформенную массу, вокруг которой жужжали мухи. Рядом в бункере нашли служителя в прострации, с пустым взором он сидел на табурете, сложив руки. У его ног лежало охотничье ружье.
Новость распространилась, словно огонь по пороховой дорожке, словно искра, перелетавшая от охранника к служителю, от служителя к кассирше, от кассирши к подсобному рабочему, долетела до посетителей, скопившихся перед оградой, и
толпа пришла в возбуждение. Пришлось срочно эвакуировать
Леонарди: коллеги отвели ошеломленного служителя в здание
дирекции, где успели разбить камнями окна, пока полицейская
машина прокладывала себе дорогу по Виа-деи-Париоли, чтобы
забрать подозреваемого и увезти его на полной скорости как
можно дальше, в какой-нибудь комиссариат на периферии.
Яростно сверкая глазами, толпа с железными прутьями в руках
уже бежала к ближайшему от зоопарка полицейскому участку.
Все эти события произошли раньше, чем какое-либо новостное агентство сообщило о гибели от пули муравьеда Оскара.
Глядя на первые кадры, попавшие в Сеть, можно подумать, что
в северных кварталах Рима началась гражданская война: подожженные машины, опрокинутый трамвай, потасовки, которые власти утихомиривали целый день. Официальные представители, сменяя друг друга, обещали, что Сальваторе
Леонарди, работник зоопарка, предстанет перед бескомпромиссным судом и его накажут по всей строгости закона.
Наконец журналисты выпустили некрологи об Оскаре, извлеченные из дальних углов и заранее написанные. В “Твитте-

Секрет тщательно сохранили, он не просочился ни в один иллюстрированный журнал. Несколько строчек, место которым
в протоколе о проведении аутопсии, но их так и не написали.
В то утро троим: директору, новому ветеринару и биологу с естественного факультета, не успевшему снять верхнюю часть
медицинской пижамы, предстояло обследовать тело мурандина, которое доставили в медицинскую пристройку, в то время
как снаружи бесновался жаждавший мести народ.
Сейчас мурандин казался на удивление тощим и длинным.
Сухой нос на длинной морде, глаза закрыты. Тело выглядело
неповрежденным, только несколько чешуек приподнялось на
середине позвоночника. Ветеринар предположил, что зверь,

[109]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ре” звезды и артисты, торопясь воздать должное Murandinus
tubulidentatus, организовали минуту молчания в режиме онлайн. Передовица “Монд” сравнила утрату этого вида животных с исчезновением звезды на небосводе — прекрасная картина, и, если как следует поразмыслить, оба события имели
равновеликое значение. Ввиду трагедии составили портрет
убийцы Леонарди. Приходилось приукрашивать, смягчать и
скатываться в многословие, удовлетворяя безграничное любопытство публики; но материала для ее насыщения не хватало;
об этом болтливом и одновременно скромном холостяке, чья
жизнь не отмечена ни событиями, ни связями, о добросовестном служаке зоопарка, должность которого в семье передавалась от отца к сыну, мало что рассказывали. Сообщения от соседей, от друзей детства поступали одно за другими, и в них
они выражали непонимание поступка Леонарди. Он имел все
для счастья, уверенно заявляли его коллеги, тем более что до
пенсии ему оставалось всего ничего.
Из-за отсутствия мотиваций общество решило, что этот человек — воплощенное зло. Лицо воплощения зла появилось на
обложках иллюстрированных журналов, один из которых Джованна листала спустя несколько дней после случившегося. Она
просматривала иллюстрированный журнал, забытый в приемной у гинеколога, просто так и не сразу узнала лицо Сальваторе Леонарди, настолько подретушировали его единственное
фото, углубили морщины, подчернили брови и зрачки. Она с
трудом вспомнила подлинный облик служителя, и смерть мурандина тронула ее не больше, чем одна из тысяч трагедий, о
которых сообщают в выпусках новостей, — теперь у нее появились другие заботы, и она предпочла бы, чтобы мир стал более
прочным и в нем было бы чуть меньше насилия. Когда подошла
ее очередь, она оставила журнал на сквозняке в приемной, во
власти скуки и равнодушия.

[110]
ИЛ 8/2024

почуяв опасность, встал на задние лапы, поднял когти и подставил грудную клетку стрелку — выстрел сразил его прямо в
сердце. Белыми перчатками осторожно перевернули животное на спину, открыв рану. Шерстинки склеились вокруг глубокого отверстия, со дна которого, выстланного еще не тронутой тленом тканью, выползали муравьи, растревоженные
при осуществлении своей мести. Врач запустил в рану пинцет
и без труда вытащил пулю, расплющившуюся, по его словам,
о третий спинной позвонок, — крошечный кусочек металла,
который он поднес к свету. Баллистической экспертизе предстояло подтвердить ее происхождение и калибр семь, а может, и восемь миллиметров, как определил ветеринар; впрочем, заметив, что его больше не слушают, он замолчал. А
директор, словно завороженный, уставился на то, что дрожащим пальцем показывал ему биолог. Когда они перевернули
животное на спину, его задние лапы слегка раздвинулись.
Биолог принялся что-то мямлить о ретрактирующих органах
у пожирателей муравьев, ветеринар дрожащим пальцем стал искать эти органы, но их там не было. Теперь трое мужчин потели
крупными каплями, их взоры впились в невыносимое отсутствие. Осторожно отступив в глубину зала, они давились шепотом, время от времени бросая взгляд на создание, словно оно
могло их услышать. За все годы никто не удосужился проверить
только что мелькнувшую у них мысль. Можно, конечно, перевалить вину на Моро, потому что он все равно отрезанный ломоть, но зоопарк от такого удара не оправится. И мужчины,
опустив головы, исподволь смотрели на зверька, словно речь
шла о демоне. Обнаружив свой пол, создание утвердило ничтожно малую часть своей идентичности, истину, которая ускользала
от всего, что сказано, написано или подумано на его счет.
В то утро мужчины не произнесли ни слова, и их молчание было нерушимым, как клятва. Зажгли мусоросжигатель,
забросили туда существо. Спешно организовали национальные похороны.
На следующей неделе пепел мурандина разбросали над озером на глазах у собравшейся на берегах толпы. Присутствовал
маленький оркестр. Некоторые молились за душу Оскара, ибо
помнили, что он получил благословение во время праздника
Преподобного святого Антония. На протяжении двух недель к
ограде зоопарка несли цветы.
Спустя несколько месяцев, в январе 2011го, Римскому зоопарку исполнилось ровно сто лет. Обычно люди придают значение цифрам, особенно когда они круглые — но в этот раз
посчитали благоразумным проигнорировать юбилей. Мы

1. “Чужие рыбы — вторжение в наши воды” (итал.).

[111]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

предпочли бы описать знаменательный день открытых дверей и зрелище вылета бабочек, чтобы вместе отпраздновать
живучесть великой идеи и послушать хватающую за душу речь
мэра Рима, где тот подвел итог сосуществования в городе животных и людей на протяжении прошлого века. Но никто не
знал, какие уроки вынести из истории, которую все изо всех
сил старались забыть. Из урагана по имени Оскар зоосад выходил ослабленным и неустойчивым. Истратили целое состояние, чтобы заново открыть аллеи, восстановить вольеры, по-тихому выкупили двух жирафов, одного слона и одну
большую змею, приняли нового льва. А чтобы заставить забыть репутацию парка, он снова поменял название.
Теперь зоопарк называется биопарком. Его посещают не
меньше зрителей, чем другие европейские зоопарки, на уик-эндах в нем шумно, а в остальные дни недели он пуст. Иногда там
проводят тематические выставки, более или менее уместные: в
2015м, когда внимание медиа сосредоточилось на тысячах мигрантов, пытавшихся переплыть Средиземное море, биопарк
организовал выставку под названием “Pesci alieni — le invasioni
nelle nostre acque”1. Афиши выставки, украшенные изображением свирепой экзотической рыбы, развешивали на улицах города рядом с плакатами ксенофобских партий. И если зоопарк
Рима завершил свою историю, он продолжает быть ее горьким
отражением.
Нынешние посетители очень отличаются от тех, кто присутствовал при его открытии. На протяжении века у людей нашлось время несколько раз поменять идеологию, стрижку и
фасоны одежды. Но лев, взирающий из глубины своей клетки
на идущих мимо посетителей, все тот же. Его грива блестит,
как и две тысячи лет назад, когда он гордо ступал по песку Колизея, и от его хриплого рева, его рычания из глубины веков у
людей по спине, как и раньше, начинают бегать мурашки. А посетители по-прежнему на глазок прикидывают ширину рвов,
диаметр прутьев, толщину стекол — всех мер предосторожности, отделяющих их от зверя, одновременно позволяя наслаждаться его видом. Ибо они, как и раньше, зачарованы его грацией и силой, напоминающей им о хрупкости собственных
тел, своих дряхлых тел охотников-собирателей, с которыми
они уже толком не знают, что делать, и с трудом поддерживают их природное состояние. Они завидуют гордому животному постоянству, сводящему их самые амбициозные устремления к ничтожной отрыжке.

[112]
ИЛ 8/2024

Ибо, несмотря на исчезновение видов, на зверей, дохнущих тысячами, животные по-прежнему ускользают от господства человекообразных. Совершенно свободные, они проходят через историю их городов, не нуждаясь ни в направлении
движения, ни в придании ему смысла. То, что продолжается
в них и через них, это то, что не написано — что ускользнуло
от архивистов, гомонило под кожей рассказов, кишело в тени
слов.
После первого обхода сторожей Шахин рискнул выйти на берег водоема. Он приходил сюда каждую ночь, садился на одну
и ту же скамью и представлял себе большой фонтан, журчащий
посреди озера. Мощные струи, образующие величественные
арки, брызги которых освежали посетителей его торговой деревни. Он чесал бороду, все еще сомневаясь, какую именно
форму ей надо придать. Иногда рядом с ним садился какой-то
человек. Он клал свою шляпу на скамейку и деловито высказывал свое суждение. Архитекторы всегда могут договориться,
даже если они разделены тремя поколениями: де Вико был согласен с Шахином, этому озеру чего-то недоставало. Но он
представлял себе остров или систему островков, связанных
японскими мостиками. Не поймите меня неправильно, я знаю
свои фонтаны, настаивал де Вико, но здесь, под деревьями,
вам нужен не фонтан. Шахин неистово чесал голову, де Вико
подходил к городским пейзажам исключительно буколически,
он зацикливался на декоре, тогда как следовало, напротив, расчищать пространство. Итальянец отвечал ему иронической
улыбкой, терпеливой и понимающей. Разумеется, соглашался
тогда алжирец, ваш вольер неплох. Но я его снесу, и его тоже,
впрочем, я начну отсюда, смотри, заявил Шахин, вставая. Тогда де Вико бледнел, бледнел так, что становился прозрачным.
Я шучу, говорил Шахин, и к де Вико снова возвращались какиеникакие краски, прежде чем он исчезал полностью.
Тогда Шахин ослаблял галстук, хватал свой кейс и пускался в путь. Из-за этих профессиональных свиданий он часто
опаздывал в школу, и Нур, стоя в одиночестве перед входом,
встречала его прозрачным блеском в глазах и такой ясной
улыбкой, что он еще больше чувствовал свою вину. В один из
таких вечеров он обещал отвезти ее на машине в зоосад. А потом переносил это обещание с пятницы на пятницу — но Нур
ему простила, впрочем, вот она, со смехом бегает от вольера
к вольеру, пробегает через клетки, гладит тигров, она и в самом деле ничего не боится, думал отец, следуя за ней. Но понастоящему девочку поразили только бизоны, что вышли из
аллеи и преградили им дорогу. Она тогда вернулась и взяла
его за руку, он слегка наклонился к ней, и они вместе наблю-

[113]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

дали за пыхтящей вереницей, гулко топавшей копытами, стукавшейся рогами и пламеневшей рыжеватой шерстью; у девчушки перехватило дыхание, а он молча наслаждался ощущением маленькой ручки, скользнувшей в его ладонь.
А потом она тоже исчезла, и Шахин держал в руке всего
лишь белый пластиковый мешок, пакет с медвежонком, которого он ей купил. Бесполезный мешок бился об его ногу, а его
шуршание задавало ритм темноте. Издалека доносились глухие
звуки какого-то праздника. В аллеях все еще плавал запах толпы, смесь пота тысяч людей. Свой запах Шахин больше не чувствовал, а если и чувствовал, то с перебоями, кислыми выбросами — тогда он мылся в заброшенных туалетах, где взламывал
замки и где краны выплевывали темную воду. Он пользовался
этой водой, чтобы побриться и собраться с мыслями, пытаясь
выдержать собственный взгляд в зеркале. Разумеется, следовало выходить отсюда. Но напрасно он смотрел на карту зоопарка, расстилал ее на холодной плитке, расправлял, разглаживал
пальцами с черными ногтями, у него не получалось ее прочесть. Строчки расплывались, здания, когда-то построенные,
налезали друг на друга, а животные, что в них когда-то жили,
превратились в мазню, и Шахин снова брал ручку, пытаясь проложить дорогу к выходу, но острый кончик его ручки в конце
концов терялся в переплетениях линий истершейся бумаги.
Проще всего позвонить на стойку администратору, чтобы
получить необходимые разъяснения. Обыскав карманы, он
спохватился, что давно уже потерял телефон, возможно, однажды вечером бросил его в воды озера, также он вспомнил, что
отныне живет в айсберге, а там нет администратора, и не у кого спрашивать ключ, что весьма удобно в частной жизни. И
Шахин снова вспомнил, что он не сумасшедший, несмотря на
внешний вид, но было бы хорошо поговорить об этом с кем-нибудь, чтобы узнать еще чье-то мнение.
Затем он снова погружался во мрак. Фонари гасли, от земли
поднимались пары растительных соков, почвы и навоза. Шорохи животных сливались со звуком его шагов. Крик неясыти,
далекий рык. Время от времени карманный фонарик обшаривал аллеи, но Шахин видел его издалека — тогда он проскальзывал в тень зарослей или прятался за хижиной, а рядом с ним
Нур покатывалась со смеху. Сделав большие круглые глаза, ее
отец прикладывал палец ко рту, заставляя малышку смеяться
еще громче, и Шахин тоже прыскал со смеху и смотрел на пучок света у своих ног, луч, рыскавший в траве и в зарослях, колеблющийся, прежде чем убраться. Он не боялся, он знал все
слепые зоны — мог пройти все повороты, от тени к тени, до
конца времен.

[114]
ИЛ 8/2024

Чтобы полюбоваться Римом во всей его необъятности, морем
колоколен и куполов, пылающих на закате солнца, многочисленные туристы совершают прогулку на холм Яникул. Они не
знают, что на полпути, между Маяком Манфреди и площадью
Гарибальди, дорога нависает над старинным монастырем, где
с XIX века располагается тюрьма “Реджина Чели”. Теперь в
этой тюрьме обретается Сальваторе Леонарди, убийца. И туристы, задержавшиеся на террасах променада, иногда с удивлением видят, как прохожие, наклонившись, приставляют руки рупором ко рту и выкрикивают проклятия и оскорбления,
понятные только местным жителям, и делают это очень громко, в надежде, что они долетят до камеры чудовища.
Но администрация пенитенциарного заведения разместила этого узника в противоположном крыле, в окружении педофилов и убийц женщин, под защитой одиночной камеры. В его
регистрационной карточке стоит восемь лет, из которых четыре года без возможности досрочного освобождения — за
“жестокое обращение с животным”. Это единственная особенность в деле заключенного, очень простого для содержания:
религиозного утешения не требуется, режим питания общий.
Регистрационную карточку заполнили быстро, так же быстро,
как ему опустошили карманы во время ареста: большая связка
ключей, красная зажигалка и скрученный в трубочку лист бумаги. А в заднем кармане сложенный вчетверо листок, который,
если бы кто-нибудь дал себе труд его прочесть, пролил бы немного света на поступок служителя.
Сальваторе Леонарди принадлежал к поколению, для которого печатное слово имело колоссальное значение, но оно
становилось еще больше, когда слова выстраивались на фирменном бланке с подписью и печатью. Он не знал, что документ может быть сформирован автоматической информационной системой, небрежно выплюнут каким-нибудь принтером, рассеянно подписан, по недогляду сунут в конверт и
раньше времени положен в его ячейку, одновременно с платежной ведомостью, талонами на обед и обычным ежемесячным бумажным хламом. На бланке фигурировал невразумительный подсчет баллов, таблица, заполненная налоговыми
аббревиатурами, суммами, что будут взиматься и вычитаться
в соответствии с новым образом жизни, который отныне
предстоит вести синьору С. Леонарди, бывшему служащему
категории 8, подкласс В, поскольку в этом месяце завершается его активный период.
Сложив послание, Сальваторе Леонарди перестал надеяться. Он просто решил, что настал его час и больше не боялся. С наступлением вечера он дал последний кусочек сахара

Улитка выбрала своим жилищем угол камеры, возле потолка. В закатном свете дней Сальваторе видел блестящие следы, оставленные моллюском, извилины, которые, на мгновение освещенные, являли рисунок, выполненный только
для него. Затем надвигались тени, решетки и засовы звякали в последний раз, стены вокруг Сальваторе медленно ис-

[115]
ИЛ 8/2024

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

животному, и в этот вечер пронырливая мордочка муравьеда
в поисках лакомства практически уперлась ему в ладонь. Затем Сальваторе вытащил старое ружье. Приклад превосходно прилегал к его ссутулившемуся плечу, как когда-то прилегал к плечу его отца и деда, как он больше не станет прилегать
ни к чьему плечу, потому что у Леонарди нет детей, никого,
кому бы он мог об этом рассказать.
Если бы у него был сын, он бы рассказал ему, как тяжело исполнять долг, а также о природе уз, связывающих человека со
зверем. Он бы рассказал, что, желая придать себе смелости, он
вообразил, что мурандин оказался по власти кого-то из его коллег, который вечерами станет выводить его на поводке и показывать богатым посетителям. Или отрежет у него коготь к радости какого-нибудь коллекционера. Если бы у Сальваторе был
сын, возможно, он признался бы ему, как дрожал его палец на
спусковом крючке и как в последний момент старый зверь испугался, потому что он, Сальваторе Леонарди, не обладал решимостью своих предков. Но служитель не имел ни сына, ни
жены, кому это рассказать.
Так что он молчал перед судьей и молчал перед адвокатом.
И также молчал в обществе надзирателей, насмешников и соумышленников, засыпавших его вопросами о часах, проведенных рядом со зверем, о его работе служителя. Ты и я, мы понимаем друг друга, настаивали они, предлагая ему сигареты, а
позднее Сальваторе узнал, что журналисты, расхаживавшие
перед воротами тюрьмы, приготовились платить даже за самые скудные признания. Единственным человеком, на чьи посещения он согласился, стал тюремный священник, тот пришел к нему не сразу, но потом приходил почти каждую неделю.
И начал рассказывать ему жития святых Франциска Ассизского и святого Антония Падуанского, а затем историю Ионы,
спасенного китом, Илии, которого кормили вороны, и собаки,
сопровождавшей достойного Товия. Сальваторе иногда поправлял священника, потому что знал эти истории лучше него.
Но никогда в этом не признавался. Однажды священник объявил, что получил другое назначение и больше не придет. Но у
него есть кое-что для Сальваторе: он разжал ладонь и вручил
ему найденную во дворе улитку.

[116]
ИЛ 8/2024

чезали, и он отправлялся блуждать по аллеям своих воспоминаний.
Однажды майской ночью под куполом вольера служитель
услышал шаги. Тусклый силуэт вышел из сумрака, положил
руки на решетку и молча на него уставился. Из-за бороды и
лохмотьев Сальваторе принял его за мародера. Человек вытащил из кармана бумажку, он чего-то хотел. Тогда служитель
пригласил его обойти сооружение и отправился ему навстречу. Несмотря на отросшие волосы, горящий взор и разодранную одежду, он узнал знакомого иностранца.
Сальваторе всегда ценил этого внимательного и терпеливого посетителя. Они говорили на разных языках, но для устранения такого неудобства хватало одной улыбки и пожатия
плеч: смысл слов не имел особого значения, потому что они
понимали друг друга. В ту ночь иностранец приветствовал
его так, словно они виделись накануне, он показал ему карту,
которую держал в руках, словно турист, потерявший дорогу.
Помятая, почерневшая брошюра, распадавшаяся на кусочки.
Сальваторе пригласил его к себе, согрел суп, который мужчина, обжигаясь, поторопился проглотить. Он часто возвращался.
Служитель вынес из подвала два стула и установил их в центре вольера, под черным буком, перед маленькой лужей. Чтобы стало хорошо, нужно совсем немного, достаточно, например, того, что иностранец сам выносит стулья. Или застает
Сальваторе врасплох, принося какую-нибудь пищу, которую
наверняка украл в закусочной. Усаживались, открывали бутылку. Перед бункером в круге света дежурной лампы танцевали
летучие мыши. Иногда по небу пролетал спутник, оставляя
сверкающий след, на него можно было показать пальцем и не
спеша смотреть через ячейки вольера, как он летит. И сторож
забывал, что имеет дело с безумцем или тем, кто, скажем так,
относительно более безумен, чем он сам. Когда иностранец с
квохчущим смехом внезапно упирал указательный палец в висок, они могли даже посмеяться над собственным безумием.
Бред накатывал на него волнами. Он мог принять служителя за
кого-то другого, говорить с ним по-французски, указывать на
вольер, пойти погладить конструкцию, а вернувшись, поздравить сторожа, подняв большой палец и хлопнув его по плечу,
словно это Сальваторе его построил. Потом мужчина садился,
чесал голову, и безумие уходило. Они вместе слушали шорохи
звериной ночи и тишину звезд.
Муравьед также принял иностранца. Зверь приходил пошарить вокруг его стула, обнюхивал его ботинки с оторванными подметками. В ту ночь Сальваторе указал подбород-

После муниципальных выборов 2013го Джованна вернулась
в муниципалитет. У нового мэра были большие планы, она
встретила своих бывших коллег, хорошую деловую обстановку. Но когда рабочий день подходил к концу, Джованна всегда
смотрела на стенные часы, висевшие у нее над столом.
Понадобилось три миллиона лет и девять месяцев, чтобы
дать жизнь ее сыну: это событие заслуживало того, чтобы вечером возвращаться немного пораньше. Муж разделял ее
мнение, он совсем потерял голову от любви к карапузу, носившему его имя и удивительно похожему на Джованну. Их вечера стали праздниками, и, несмотря на усталость, пара, передвигаясь на цыпочках, не уставала прославлять этого
ребенка, которого они уже не ждали.

Паскаль Яновьяк. Римский зоопарк

ком на мурандина, а потом нарисовал в воздухе кривые линии, сложившиеся в женский силуэт. Иностранец улыбнулся, но, без сомнения, не оценил такого доверия. Возможно,
он даже не знал, что днем по аллеям сновали тысячи посети[117]
телей, и все они приходили посмотреть на животное, оши- ИЛ 8/2024
бочно названное Оскаром. Казалось, все это к нему не относится.
В ту ночь Сальваторе, указывая на иностранца, повторил
свой жест, обрисовал силуэт женщины. Тот кивнул: да, у него
была одна. Но рука его показала, что она далеко. Поднялся ветер, зашелестел листьями черного бука, мурандин, подняв
вверх длинную узкую морду, мел землю хвостом, расхаживая
взад и вперед между двумя мужчинами. Тогда Сальваторе задал
другой вопрос, показав рукой высоту головы ребенка. И Шахин снова согласился. Он описал девочку с длинными волосами и на пальцах показал цифру семь. Но теперь, объяснили
его прижатые друг к другу ладони, малышка спит. Сальваторе
нахмурил брови. Лежащие на коленях руки иностранца задрожали. Они неуверенно поднялись. А потом схватили невидимый руль, вцепились в него — и в его дрожащих руках руль резко повернулся направо, затем налево, и Сальваторе услышал
скрежет тормозов и приглушенный звук железа, врезающегося
во что-то мягкое. Затем наступила глубокая тишина. Иностранец тяжело дышал. Сальваторе положил руку ему на плечо, и
мужчина повернулся к нему. Лицо его исчезло, черты его разорвали пляшущие тени.
Они вышли из вольера за несколько часов до рассвета.
Долго шли рядом друг с другом. Иностранец забрал свои вещи из айсберга, а потом Сальваторе проводил его к главным
воротам. Мужчина пожал ему руку, и силуэт его растворился
в темноте.

[118]
ИЛ 8/2024

Их квартира наполнилась яркими красками, сотнями животных. Все началось с бесчисленных плюшевых игрушек,
прятавшихся под одеялами. Потом животные появились на
стенах маленькой комнаты, захватили дверцу холодильника,
проскользнули на книжные полки, обосновавшись на страницах больших иллюстрированных изданий. В корзине из ивовых прутьев теснились самые разные дикие звери: чудовищные жуки соседствовали с крошечными зебрами и слонами
всех размеров, с флуоресцентными хамелеонами, с гепардами с кривыми лапами, мягкими крабами и тиграми цвета жирафа. И каждый день корзина опрокидывалась, и звери отправлялись завоевывать квартиру, от прихожей до ванной
комнаты. Целые стада размещались под диванами и стульями, пыльные и пестрые — иногда в компании нескольких настоящих пауков, которых мать спешила удалить, невзирая на
широко раскрытые глаза ребенка.
Джованна больше не ходила в зоопарк. Ну, может быть,
раз или два, в тихое и безлюдное послеполуденное время. В
листве магнолий перешептывались тени, лучи света пронизывали листья клена, истонченные осенью до состояния бумаги. За три года парк нисколько не изменился, и она каждый
раз терялась в его аллеях.

Давид Фогель
[119]
ИЛ 8/2024

Стихи разных лет
Перевод с иврита и вступление Никиты Быстрова

Давид Фогель (1891—1944), поэт и прозаик, писавший на иврите, родился
в Подолии, в местечке Сатанов. С восемнадцати лет жил в разных европейских городах — краткими периодами в Вильно, Лемберге (нынешний
Львов), Берлине, Варшаве, подолгу — в Вене и Париже. В 1929-м пытался
переселиться в Палестину, однако, не приспособившись к стилю жизни тамошней общины, меньше чем через год вернулся в Европу. Нигде и ни с
кем не был “своим” — ни по культурному, ни по гражданскому статусу (как
говорит литературовед Ноам Пинес, жизнь Фогеля — яркий пример чрезмерного даже для еврейской диаспоры тлишута — оторванности, обособленности, или, в более широком смысле, “бездомности”). Первая мировая война застала его в Вене, где он, как подданный Российской империи,
был арестован австрийской полицией и два года провел в лагерях для интернированных. В начале Второй мировой та же история повторилась во
французском городке Отвиль, недалеко от Лиона — там его арестовали
уже как гражданина Австрии, правда, на этот раз освободили сравнительно быстро. Третий арест — в октябре 1944-го, снова в Отвиле — оказался
для Фогеля роковым: в официальной справке, полученной два года спустя
его дочерью, сказано, что он “был депортирован в Германию с группой политических заключенных” (или, если без эвфемизмов, с группой французских евреев, отправленных в лагерь уничтожения). Погиб в Освенциме.
Стихи Фогеля — и те, что вошли в его единственную поэтическую книгу “Перед темными вратами” (1923), и более поздние, печатавшиеся в пе-

© Никита Быстров. Перевод, вступление, 2024

[120]
ИЛ 8/2024

риодике или оставшиеся в архиве (самые последние датированы 1941 годом), — почти не имеют точек соприкосновения с современной ему ивритской поэзией. По наблюдению Михаэля Глузмана, “мы не найдем у Фогеля
ни одного стихотворения о Палестине, сионизме, патриотизме или, в принципе, о какой-либо коллективной проблеме”. Все, что интересует его как
поэта, связано исключительно с переживаниями единичного (и неизменно
одинокого) “я”, воспринимающего мир в сугубо “частном” ракурсе. От общественно значимых тем и всякого рода идеологий он декларативно отстраняется: “...Вернемся в себя! / Этот лес густ и тих, будем жить в его глубине, / ближе к жизни, ближе к смерти. / Коснется нас падающий лист —
и достаточно нам”. На фоне ивритского поэтического “мейнстрима” 20—
30-х годов (Хаим Нахман Бялик, Авраам Шленский, Ури Цви Гринберг) его
поэзия выглядит совершенно инородной — не только в “идейном” отношении, но и по форме: стихи без рифм, регулярного размера и симметричных строф (других у Фогеля почти нет) в тогдашних изданиях на иврите —
явление чрезвычайно редкое.
Не удивительно, что по-настоящему он был прочитан лишь через три
десятилетия. “...С 1952 г., — пишет об этом Дан Пагис, — когда были
опубликованы семь последних стихотворений, найденных в его архиве, на
него обратили внимание молодые поэты и критики, которые и ‘открыли’ его
заново. В некотором смысле они открыли в нем самих себя: в сборнике
‘Перед темными вратами’... они обнаружили приметы стиля, сходные с теми, что к тому времени уже вошли в обиход нашей новой поэзии”.
Поэтический мир Фогеля строится на основе немногочисленных, из
раза в раз повторяющихся мотивов: лирический герой всегда “скитается”
или “бродит” (это, по существу, все, чем он занят); и он, и окружающая его
природа постоянно охвачены “страхом” и “дрожью”; общая атмосфера, как
правило, меланхолически-осенняя; едва ли не в каждом стихотворении —
“ночь” (реже — “сумерки” или “вечер”) и “лес”; в цветовой палитре главенствует “черный” или “темный” (особенность, в свое время не без сарказма отмеченная Шленским: “‘Перед темными вратами’... Снаружи: черная обложка. Внутри: ‘черные одежды’, ‘черные птицы’, ‘черный корабль’,
‘черный орган ночи’, ‘темное вино’, ‘темные письмена’, ‘темный лес’. И
ночь — ночь — ночь. У отца тоже ‘черное пальто’ и ‘борода его черна’”).
Это мир фрагментарный, составленный из разрозненных, словно бы сомнамбулических картин, проникнутых печалью — изредка светлой, чаще — гнетущей. Здесь у тоскующего “я”, alter ego автора, нет собственного места. Все, что ему доступно, — это странничество и отчужденное
созерцание, предметом которого могут быть и едва заметные, мимолетные
явления, как в знаменитом стихотворении “Осенними ночами...” (“...Падает в лесах невидимый лист / и тихо ложится на землю. // В ручье / рыба
выпрыгивает из воды / и эхом влажный удар / отдается во тьме. // В черной дали / дробный галоп незримых коней / исчезает, растаяв...”), и прозреваемые в настоящем образы давно прошедшего детства, и даже — в
единичных случаях — события “большой” истории, как в стихотворении
“Топот армий по всей вселенной...”. Но на что бы ни был направлен взгляд,
ему всегда открыта одна и та же перспектива, одновременно пугающая и

завораживающая — “темные врата”, “вагон, единственный и последний”,
“длинный иссохший палец”, стучащийся в окно, и т. п. В этой перспективе
фогелевская реальность часто приобретает катастрофические черты, как
если бы неминуемый конец уже осуществился, точнее, осуществлялся бы
непрерывно. Отсюда странные стихи о мертвецах, висящих на чердаке, о
частях тела, которые сами собой “высыпают на улицы”, о “мечах”, воткнутых в колыбель младенца. Можно предположить, что в этих жутких образах как-то сказались и впечатления прошлой войны, и предчувствия новых
ужасов, связанных не только с Холокостом, но и с разрушением прежнего
уклада столь близкой для поэта европейской культуры.

[121]
ИЛ 8/2024

***
Прислушаюсь к времени,
капля за каплей течет, исчезая, —
а я всегда здесь.
На брюхе своем ночь проползет,
как тучная скользкая тварь,
след ее влажен.
Дети растут и проходят
мимо меня,
вот-вот побелеют их кудри.
Утро, моргая, встает,
кончается дремлющий полдень,
глядь — уже вечер неслышно
льется темным вином
в голубую лохань —
а я всегда здесь.

Не бойся, мой мальчик,
это просто две мышки
прыгнули со стола на стул.
Они меньше, чем ты,
и не смогут тебя проглотить.
Не бойся, мой мальчик,
это влажный палец дождя,
стучится в окно —
не открывай его.

Давид Фогель. Стихи разных лет

***

[122]

Спрячься во мне хорошенько,
я — твоя мама.
Над головами раскинем темную ночь,
и никто не найдет нас.

ИЛ 8/2024

***
Лунными ночами
где-то мчится всадник,
дорожной пылью покрытый,
топот невнятный
длится тогда
в ночном серебре.
Длинная тень движется быстро
через дрожащее поле.
Во мраке комнат
лунатичка
робкими шагами
нащупывает путь.
А утром просыпаются люди —
и нет ничего.

***
Собака, хорошая моя,
перед величием твоей любви склоняюсь!
Дай прижмусь головою усталой
к твоей спине
и в плаче зайдусь долгом и горьком — — —
А после мы встанем,
безмолвные встанем,
и, сгорбившись,
головами поникнув,
будем скитаться денно и нощно,
пока не придем к одинокому
серому камню;
мы головы на него опустим,
и наши души, сплетенные воедино,
угаснут.

***
Золото пустынного полдня
грузно лежит на песчаных равнинах.

[123]
Усталое бледное
небо зыблется
над тишиной.

ИЛ 8/2024

Солнце опускает на землю
ногу в золотой туфле.
Следы верблюда уходят вдаль.
И следы человека.
В них — мелодия
тихая, скорбная.
На изломе дня
красное солнце заскользит к горизонту.
И серая тень закачается
вдалеке, словно палец,
темный и длинный.

***
Утро ошеломило округу
снежным покровом.

Пальцы, руки и ноги
высыпают на улицы
и, темнея, падают
в снег,
как дерева мертвые ветви.
Одинокие глаза
отовсюду выскакивают,
черные, голубые,
в боли остекленевшей.
Нога шагает нетвердо,
младенцы в испуге

Давид Фогель. Стихи разных лет

Растекшиеся пятна крови
тут и там на снегу заалели.

лица уткнули в фартуки матерей
и плачут,
тихо плачут.

[124]
ИЛ 8/2024

Утро уже ошеломило округу
снежным покровом.

***
На чердаке
висят наши мертвецы, голые,
один над другим.
Ночь за ночью
вместе висят
и молчат.
Проходит время,
увядает и чахнет их плоть,
удлиняются трупы.
Стражник слепой
вечно с ними сидит,
повелевая покоиться.

***
Черные гробы для тысяч и тысяч
будут ждать, пустые,
по всей земле.
Рядом с ними старцы
безногие
в полтела поднимутся
и протянут
длинные иссохшие руки.
Люди робеют,
прячутся дома
и в жизни сердечной.
По ночам
подступает к окну
длинный иссохший палец
и тихо стучится.

***
Но вот уже ночь,
кроме нее — никого.

[125]
Где-то
пустая телега мчится по склону горы
из глубины нашего детства.

ИЛ 8/2024

Тысячи лет назад
здесь был город —
теперь лишь опрокинутый башмак маячит
на фоне времен.
Все мы умерли.
Нога отсеченная будет гулять одиноко,
белея по всей вселенной.

***
Вагон, единственный и последний, готов
к отправлению,
войдем же в него и поедем,
ибо ждать он не будет.
Я видел уезжающих девушек —
их тонкие лица
алы и скорбны,
как рубины закатов, —

Я видел людей
надменных и горделивых, прошедших все улицы мира,
большие глаза их могли проницать
далекие дали —
спокойно поднявшись в вагон, они тоже
уедут.
Мы — последние.
Кончается день.
Вагон, единственный и последний, готов
к отправлению,
давай же и мы тихо войдем

Давид Фогель. Стихи разных лет

и розовых пухлых детей,
что едут, повинуясь наивно
чьему-то зову.

и поедем,
ибо ждать он не будет.

[126]

***

ИЛ 8/2024

Топот армий по всей вселенной,
все вышли на битву.
Ветер бойни пирует в мире —
я остался здесь лишь на мгновение.
Я знал, что он не минует
ни меня, ни жены, ни ребенка.
Но ради чего убивать и быть убитым?
От долгой смерти ушли мы,
по узкому мостику жизни
поспешно пройдя —
прямиком к долгой смерти.
Бедны мы
и голодны.
Слепой туман
развалился в мягком снегу.
Скрыл от глаз моих улицу
и волны леса,
что льются с горы.
Нет нам тепла.
У меня еще остается
чуть-чуть —
сварить ложку супа.
Позову бедняка,
чтоб со мною поел
и рядом прилег на соломенном ложе.
1941

Из классики ХХ века

Теннесси Уильямс

[127]
ИЛ 8/2024

Два рассказа
Перевод с английского Софьи Некрасовой

Безумная ночь

Э

ТО была последняя ночь весеннего семестра, ее называли Безумной ночью, потому что именно в это время
все вокруг расслаблялись и заводили последний роман
в уходящем году. Почти как канун Нового года; ночь тоже знаменовала конец чего-то старого, вот только никто не праздновал начало чего-то нового. Потому, несмотря на лихорадочное веселье, ночь эта на самом деле была самой грустной
в году. Кому-то из студентов, думаю, нравилось это: кому-то
нравится все что угодно, если появляется хороший повод выпить. Но большинство из нас напивались и вели себя просто

Copyright @ 2014 by The University of the South. Harry Ransom Center The
University of Texas of Austin
© Софья Некрасова. Перевод, 2024

[128]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

безумно из-за того, что нам было грустно, ведь год заканчивался. Есть у молодежи один природный инстинкт, который,
когда особенно грустно, появляется с наступлением темноты, поэтому самые грустные из нас выпивали больше именно
в Безумную ночь: выпускники и первокурсники, которых выперли, всеми силами пытались напиться до беспамятства.
Небольшой университетский городок на Среднем Западе
погружался, по крайней мере, на эту ночь в карнавальную атмосферу. Чайная кампуса, гостиница при колледже, вагон-ресторан, все популярные места, где можно было выпить и потанцевать, были битком забиты до прихода поездов на следующий
день, когда все студенты, пропускающие летнюю школу, собирались на старой станции военной полиции: половина из них
ехала полуденным поездом на восток в Джек-Сити, другая половина — в это же время на запад в Сент-Джозеф; глаза у всех
мутные от недосыпа, а кто-то все еще немного навеселе.
Между прочим, происходило это в стигийский период1 американской истории, между биржевым крахом 1929 года и отменой восемнадцатой поправки2, когда студенты, которые окончили колледж или вылетели из него, имели все основания на то,
чтобы напиться, но не имели практически ничего пригодного
для этого дела. Помню, конкретно в эту Безумную ночь мы пили
кукурузный виски, тайно выпускаемый таксомоторной компанией, и зеленое пиво, которое мы варили в своих ваннах!
Я был одним из вылетевших первокурсников. Во всяком
случае, я так думал. По какой-то совершенно неясной мне тогда причине, которая, по всей видимости, являлась родовыми муками более зрелой философии, у меня не получалось
подготовиться ни к одному из выпускных экзаменов. Когда в
ту весну нам раздали тесты, мой разум почему-то отказался
нормально реагировать на вызов пустых разлинованных
страниц. Я смотрел на них отсутствующим взором, пока тиканье часов в дубовой оправе бестолково разносилось по теплым солнечным кабинетам, а в моей голове в это время проносилось грустными бесформенными призраками все, что я
узнал и о чем подумал за последний год.
Поэтому с наступлением Безумной ночи я чувствовал себя
довольно подавленно. Я зашел в телефонную будку нашего об1. Стигия — вымышленное доисторическое царство, преимущественно
фигурировавшее в цикле произведений Роберта Говарда о Конане.
Название государства происходит от названия реки Стикс из греческой
мифологии. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Восемнадцатая поправка к Конституции США, отмененная в 1933 г., вводила “Сухой закон”: потребление алкоголя официально не запрещалось,
однако акт налагал запрет на его производство, продажу и транспортировку.

1. Студенческие мужские и женские общества (англ. fraternities and sororities — букв. “братства и сестринства”) — общественные организации студентов высших учебных заведений.
2. Булавки являются неотъемлемой частью женских и мужских студенческих обществ в американских университетах; члены обществ дарят их в
честь особого расположения к человеку.

[129]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Безумная ночь

щежития и позвонил Анне Джин. Девушке, с которой я встречался всю весну, а любовь (в юности обычный пролог к мудрости), наверное, была причиной того, что я считал разрушением
своих интеллектуальных способностей. Она принадлежала к
одному из тех женских обществ1, которые составляли “Полусвет” общественной жизни нашего кампуса. Девушек из этих
женских обществ нельзя было приглашать на наши танцы или
на воскресные обеды, когда списки гостей появлялись в колонках светской жизни кампуса. Но в Безумную ночь эти девушки
становились невероятно популярными, ведь их не заботили моральные принципы, они выпивали и гуляли всю ночь, не ожидая, что ты подаришь им булавку2. Я сказал в трубку:
— Анна Джин, встретимся сегодня вечером. Не могу сказать зачем. Мне просто нужно увидеться с тобой.
Она ответила:
— Но, Фил, я же тебе говорила, что сегодня вечером у меня свидание с Гарри!
Анна Джин была выпускницей, как и Гарри. Он был серьезным молодым человеком с кафедры бизнеса и государственного управления. Анна Джин говорила мне, что он не совсем в ее вкусе, но у него было одно явное преимущество: он
был на год старше ее, а не на два года младше.
Я сказал:
— Ты же не останешься с ним в эту последнюю ночь, сама
знаешь...
Анну Джин что-то сильно беспокоило. Возможно, всему
виной было общее напряжение в преддверии Безумной ночи.
Она закричала в трубку:
— Я достаточно выставляла себя дурой с тобой! Если бы
ты только знал, сколько издевательств я вынесла от здешних
девчонок из-за того, что встречаюсь с первокурсником! Черт,
Фил, если бы только я не чувствовала к тебе то, что чувствую,
все было бы иначе...
— Я знаю, каково это, Анна Джин, — печально вставил я, —
но я...
— Разумеется, знаешь! Ну разумеется!
Ее голос смягчился:
— Послушай, Фил, если получится вернуться с этой пивной вечеринки вовремя, я позвоню. Конечно, мне хотелось

[130]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

увидеться с тобой сегодня, но только если получится. Я хочу
попрощаться с тобой...
— Ты идешь с ним на пивную вечеринку? — в гневе воскликнул я. — Ну, вперед! Давай!
Я повесил трубку и спустился в подвал, чтобы выпить в
одиночестве еще немного.
Наша наставница, миссис Фокс, была безнадежно глуха, поэтому во время обеда все за общим столом кричали, пытаясь
убедить ее, что оставить нас в последнюю ночь года без присмотра совершенно безопасно. В конце концов мы все же усадили ее на вечерний поезд.
— Только ведите себя хорошо, — взмолилась она из окна
поезда, когда тот уже тронулся, а президент нашего общества, улыбаясь и помахивая ей шляпой, крикнул в ответ:
— Слава богу, старушка Фокси уехала!
Случилось это всего час назад. На часах — восемь. Но Безумная ночь уже начинала набирать обороты. По углам подвала
стояли бочки с пивом, а посередине — ведро со льдом, содовой
и имбирным элем. Для танцев пол натерли воском. Из гостиной мы принесли радио-виктролу1, а в подвале уже собралось
несколько девушек, большая их часть была еще в пути.
Я огляделся и задумался, что же мне делать. Где-то в глубине уже притаилась темная туча зарождающегося ужаса. Здесь я
чувствовал себя в растерянности. Колледж был ткацким станком, на котором я до сих пор ткал полотно своей жизни, но теперь я понимал, что этот ткацкий станок скоро разрушится.
Пиво было зеленым. От двух стаканов мне стало плохо.
Но я решительно наполнил третий.
Ко мне подошел Чарли и сказал:
— Слышал, сколько девок из Сент-Джо? Да там их целый
вагон только что приехал на Безумную ночь! Они сейчас в баре “Голова льва”, Бак говорит, что мы можем привести парочку к нам, но только потихоньку. Дельты и сигмы забрали себе
троих, и они уже начали, альфы2 тоже отправились туда. Нам
лучше поторопиться, иначе их всех разберут...
Я ответил:
— Господи, никогда не слышал ничего более отвратительного! Бак просто пьян, он бы никогда не разрешил тебе этого

1. Виктрола — вид фонографа, выпускавшегося фирмой “Victor” в первой
половине XX в.
2. Организации греческих букв — организации, помогающие своим членам
в социальном аспекте и в процессе адаптации в социуме после выпуска. Их
деятельность может быть направлена на профессиональное совершенствование, достижение научных результатов и т. п.

[131]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Безумная ночь

сделать! Хоть это и Безумная ночь, но декан запрет нас на
весь следующий год, если прознает о чем-то подобном!
Потом до меня дошло, что в следующем году меня уже
здесь не будет. Я буду черт знает где! Поэтому я просто пожал
плечами и начал опустошать третий стакан зеленого пива, хотя желудок мой уже трясло, как мокрую кошку.
Минут через пятнадцать прибыли девушки и расположились на третьем этаже. Парни выстроились около места проведения сеансов. Большинство из них были первокурсники,
которые никогда раньше этим не занимались и хотели узнать, каково это. Происходило все в очень деловой атмосфере, напоминало чем-то очередь на прививку в первый день в
школе: каждому парню отводилось около пяти минут на то,
чтобы он, бледный и дрожащий, вошел туда, а затем вышел в
бурном восторге или же с застенчивым выражением лица, по
которому можно было ясно судить об оглушительном успехе
или же полном провале в сексуальной схватке.
Я стоял на верху лестницы и какое-то время наблюдал за
ними, не понимая, что я должен чувствовать: зависть или отвращение.
“Никогда не слышал ничего более отвратительного!” —
продолжал повторять я. Но когда дверь открылась и одна из
девушек вышла и зашла в ванную, я посмотрел вслед ее пленительно покачивающимся бедрам глазами, которые выражали
уж точно нечто большее, чем сознательное неодобрение.
Я вернулся в подвал. Там теперь было почти так же ужасно. Один из выпускников привез из своего города горячую
штучку. Она была в одном шелковом платьице белого цвета.
На каждом шагу к ней приставали парни. Она просто скользила от одного к другому по всему подвалу. Какое-то время я стоял около лестницы и наблюдал, но вскоре тоже не выдержал
движений ее тела и подошел к ней. Тут же стало ясно, что вызвало у парней такое волнение. После этого я стал приставать
к ней при любой возможности. Но конкуренция неуклонно
росла. Девушка потеряла туфлю. Ее схватил один из парней.
С туфлей в руках он вбежал по лестнице и скрылся в комнате
наставницы. Девушка последовала за ним. Она вбежала за
парнем в комнату, и дверь за ними захлопнулась.
Вечеринка в подвале продолжалась, но теперь здесь стало
безнадежно скучно. Я вернулся наверх. Я бесцельно бродил
по дому: коридор, библиотека, игральная комната и гостиная.
Везде было пусто. Бледные отштукатуренные стены, роскошные гобелены и ковры, внушительная мебель и обивка цвета
красного вина — все это, лишенное своей привычной прекрасной жизни и тускло освещенное единственной люстрой,

[132]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

выглядело чуждо и удручающе. К горлу подкатила тошнота. Я
быстро подошел к дубовым дверям и распахнул их. Ворвался
ночной воздух, прохладный и сладковатый, с легким ароматом цветущей виноградной лозы. Я захлопнул двери, подбежал к телефонной будке и набрал номер Анны Джин. Ну разумеется, она не вернулась со свидания с Гарри. Было только
девять. “Она точно сегодня не вернется!”
— Все кончено! — взвыл я.
Еще один первокурсник вышел на террасу и пьяно повис
на перилах.
— На вот, выпей, — предложил он.
Я сделал большой глоток кукурузного виски из протянутой
бутылки. Это был Джерри. Этот парень страдал комплексом
Байрона. Поэт и философ нашего Дома1, на кампусе он был известен главным образом своими изысканными манерами и оригинальным стилем в одежде. Сегодня его было не узнать. Раскрасневшееся лицо, растрепанные волосы, а в светлых глазах —
восторженное безумие. Подозреваю, тогда он напился впервые.
— Что на тебя нашло? — насмешливо поинтересовался я. —
Сделал какое-то новое открытие в области бытия?
Обычно он обижался на подобные замечания. Он относился
к себе очень серьезно. Но сегодня парень только рассмеялся и
отхлебнул еще виски. Половина содержимого тут же исчезла.
Схватив меня за руку, чтобы удержать равновесие, он опустился
на нижнюю ступеньку лестницы.
— Когда человек напрочь забывает о вере, — взволнованно
прошептал он, — возникает такое чувство... искупления!
— Господи! Полный бред! — усмехнулся я.
Но опустился рядом с ним на ступеньку, втайне надеясь,
что он продолжит. Я впервые в жизни почувствовал явную
потребность в философии.
— Когда человек напрочь забывает о вере, он стоит...
— Так, и где же он стоит? — нетерпеливо спросил я.
Что-то таинственное вдруг появилось во взгляде Джерри.
Он сделал еще один глоток виски. Потом издевательски усмехнулся и поднялся со ступеньки.
— Да он вообще не стоит, — сказал Джерри, — сидит себе
на своей заднице!
Я проводил его взглядом, полным ненависти: Джерри же
не спеша проковылял к диванчику и лег на него, зажав между
коленями бутылку. Он точно узнал что-то такое, в чем я так

1. Имеются в виду дома, в которых располагались студенческие мужские и
женские общества.

Теннесси Уильямс. Безумная ночь

нуждался сегодня, но не говорил мне из-за моих вечных насмешек над тем, что он — философ.
— Сам узнаю, — пьяно пробормотал я. — Больно надо, чтобы эта сволочь мне еще что-то говорила!
[133]
Я снова распахнул дубовые двери Дома и встал, глядя на ИЛ 8/2024
звезды, как испокон веков делают молодые люди, размышляющие о бытии. Но звезды потеряли свою обыкновенную неподвижность. Они исполосовали все небо, будто кто-то только что
выстрелил ими из гигантской хлопушки. Я так испугался. Но в
то же время зрелище это принесло некоторое успокоение. Если
это и было тысячелетие, моя неуверенность в собственном будущем сразу же показалась такой незначительной на фоне него.
— Иди сюда! — крикнул я Джерри. — Звезды с ума посходили!
— Да они просто перебрали, как и ты! — послышался трезвый ответ с дивана.
Да, точно, я же изрядно напился! В этот момент по дорожке промчался Бак Стюарт, президент общества. Весь запыхавшийся. Он забежал в коридор и начал звонить в колокольчики
на каждом этаже.
— Федеральные службы вернулись в город, — завопил он с
нижней ступеньки лестницы, — нужно убрать из Дома всю
пьянь! Есть наводка, что через полчаса они будут здесь, и велика вероятность, что первым делом они нагрянут сюда!
На несколько минут “воцарилась полная неразбериха”. Все
бегали туда-сюда по лестнице со своими бутылками и фляжками. Первокурсники с трудом тащили наверх из подвала две бочки. Все вынесли на пустырь за домом, где росли высокие сорняки, предоставляя убежище, за которым Дом в общем-то не
ухаживал. По всему пустырю были разбросаны одеяла и подушки, один из парней, чей отец владел местным продуктовым, подогнал туда развозной грузовик. Он установил в кузове койку и
брал за вход пятьдесят центов. Какое-то время одна из девиц из
Сент-Джо еще продолжала проводить там свои сеансы. Но Бак
немного протрезвел. Он отослал ее обратно в отель, ударив на
прощение по заду, а всех парней, которые были с ней или двумя другими профи, отправил в аптеку на углу, чтобы те купили
необходимые средства в целях профилактики.
Когда волнение улеглось, я вернулся в Дом. Было четверть
одиннадцатого, в Доме царила мертвая тишина. Я ходил по
пустым коридорам, слыша лишь звук собственных шагов. Тут
и там валялись пустые бутылки из-под содовой. Я собрал их и
выбросил в окно, выходившее во двор. Мне было плевать на
федералов и на Дом. Мне было все равно. Но это занятие создавало иллюзию цели.

[134]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

Наконец я забрел в ванную на втором этаже. Там на полу я
обнаружил первокурсника, лицо которого лежало во все увеличивающейся луже рвоты. Я поднял его, усадил на унитаз и
смоченной туалетной бумагой вытер ему лицо. Опустив голову между коленями, он бормотал о какой-то девице из СентДжозефа.
— Сказала, что я слишком пьян, она сказала, что я слишком пьян!
— Может, просто она была слишком трезвой? — предположил я.
— Она сказала, что я слишком пьян, сказала, что я слишком пьян!
Было что-то жуткое в этом монотонном кваканье, как будто
игла фонографа застряла в трещине пластинки и продолжает
крутить одну и ту же строчку с такой отвратительной настойчивостью, что невольно возникают сомнения в преходящести
всего сущего.
— Она сказала, что я слишком пьян, сказала, что слишком
пьян!
— Тебе нужен свежий воздух, — заметил я.
Но в свежем воздухе больше нуждался я сам. Подойдя к окну, я поднял его до самого конца. Мы были на третьем этаже,
и прямо под окном находилась бетонная дорожка. Я сидел на
подоконнике и почти хотел свалиться вниз. Голова все еще
слегка кружилась. Но прохладный воздух, безмятежный вид
звездного неба и звуки пьяного ликования внизу быстро меня
отрезвили. Я думал о годе, что оставался позади. Он был похож на чудесный калейдоскоп, но все таинственным образом
закончилось, и воцарился черный экран. Я пытался думать о
годах, которые еще ожидали меня. Но не получалось. Ужасное завершение ночи. А дальше — совсем ничего.
В коридоре зазвонил телефон.
— Скажи ей, что я не пьян, — застонал первокурсник. —
Скажи, что теперь я совершенно трезв!
Он снова упал на пол и, как полураздавленное насекомое,
судорожно пополз к двери.
“Господи! — подумал я. — Какая-то безумная ночь!”
Я пошел отвечать на звонок. Сердце екнуло.
Это была Анна Джин...
— Привет, Фил! — прокричала она. — Скоро буду!
Я стоял на крыльце и ждал. Через минуту я увидел, как она
выбежала из общежития напротив. Я побежал ей навстречу. Мы
встретились посреди улицы. Не знаю, кто из нас был первый, но
мы обнялись, губы наши жадно соприкоснулись, будто каждый
из нас умирал и пытался выпить всю жизнь из другого.

[135]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Безумная ночь

Когда жар от первого объятья угас, мы медленно перешли
улицу и вошли в Дом.
— Боже мой, как тихо! — ахнула она.
— Ага, все убрались отсюда, — сказал я. — Ходит слух, что
федералы вернулись в город!
— Аж в дрожь бросает! — прошептала она. — Слушай, есть
что выпить?
Я вбежал наверх и вынул из своего комода бутылку кукурузного виски, которую приберег для нее. Она лежала на диване, когда я вернулся. Анна Джин плакала, как ребенок, одна
рука безжизненно свисала с края дивана. Когда я подошел к
ней с бутылкой, она протянула руку, схватила бутылку и вертикально поднесла ее ко рту. Когда она отвела бутылку, четверти содержимого уже не было. Я постарался сделать большой глоток. Чуть откашлявшись, она прошептала:
— Наша последняя ночь!
Она вздохнула, как ребенок, чуть улыбнулась и сложила
руки под щекой.
— Какая-то безумная ночь, да? — спросил я.
Когда моя рука коснулась ее плеча, она закрыла глаза, все
так же улыбаясь.
— Да, как-то все вокруг рушится. Я здесь уже четыре года,
и это самая последняя ночь.
— Это и для меня последняя ночь, — сказал я, — уверен, меня уже выперли.
— А может, и нет, — предположила она без особого участия. — Так или иначе, это ничем не хуже, чем выпуститься.
Я сел на край дивана. Обхватил руками ее стройное тело.
Мое колено было около ее груди. Я чувствовал тепло и движение через ткань брюк. Медленно наклонился. Я увидел,
как ее губы чуть расслабились и приоткрылись. Мы поцеловались.
— Почему ты вернулась? — хрипло прошептал я.
Ее рука осторожно легла на мое колено. Она подняла
взгляд и, не мигая, уставилась на меня, ее выразительные глаза сияли, как у маленькой девочки.
— Было так скучно, — прошептала она. — Я все думала о тебе и о том, что ты сказал по телефону.
Бормоча слова, она слегка надула губы и сжала пальцы, отчего мое колено задрожало...
— Не хочешь... — прошептал я.
Но слова застряли в горле. Я не знал, что еще сказать. Анна Джин посмотрела на меня. Ресницы ее опустились, брови
сдвинулись к переносице. Лицо женщины, выражающее мучительное упоение от первых объятий.

[136]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

— Только не здесь, — прошептала она наконец, — когда
еще и федералы разгуливают по улицам...
Бак говорил, что нам нельзя приводить их наверх, так что
я рассказал ей о грузовике на пустыре.
— Грузовик? — воскликнула она. — Полный абсурд!
Она вскочила с дивана и схватила меня за плечи.
— Если хочешь... — прошептала она. — Понимаешь, я настолько безумна сегодня, что готова на все!
Происходящее казалось нереальным. Я не мог поверить,
что на этот раз все действительно случится. Парни нашего
Дома даже не сомневались, что мы с Анной Джин уже достигли предельной степени близости, а я и не отрицал, что только подкрепляло их убеждение. Но на самом деле ничего не
было. И вот теперь, когда я понимал, что сегодня мы дойдем
до конца, происходящее казалось крайне нереальным, как и
все в эту удивительную ночь. Я хотел, чтобы она хоть немного поняла, что значит для меня этот акт капитуляции, но чтото застряло у меня в горле, то подпрыгивая вверх, то опускаясь, как поплавок, лишая возможности говорить.
Не произнося ни слова, мы медленно прошли через высокие сорняки на пустырь. Анна Джин шла за мной, крепко держа
меня за руку. Распущенные темные волосы спадали ей на лицо;
когда мы достигли тускло-белого грузовика, она отпустила меня, быстро прошла мимо сына бакалейщика и скрылась в черной полости грузовика; послышался звонкий взволнованный
смех. Я остановился, пошарил в карманах в поисках пятидесяти центов, уронил их и начал искать в зарослях. Но я тоже смеялся. Смеялся как дурак. Я пытался сдержать смех, но тело дрожало, отчего, казалось, и смех дрожа срывался с моих уст.
Внутри было темно. Я расстелил на койке одеяло, и Анна Джин
осторожно легла. Точно ли это Анна Джин, а может, всего
лишь тень девушки? Вдруг ее рука коснулась моего лица, и все
сомнения исчезли! В темноте происходили какие-то неясные
движения, похожие на движения водолаза на дне океана. Она
протянула ко мне руки. Я упал между ними. Все, что было между нами дальше, происходило в каком-то ослеплении, оба мы
невольно утрачивали то, что едва ли было частью нас самих.
Какое-то время спустя мы уже лежали около старого амбара,
расположенного на другом конце пустыря. Уставшего и обессиленного, меня охватила безмятежность. Холодная рука Анны
Джин неподвижно лежала в моей. Я смотрел на звезды, и меня
переполняло такое счастье, что трудно было даже дышать. Те самые звезды, на которые я пару часов назад смотрел с подоконника в ванной второго этажа. Но какими же другими теперь они казались! Не холодные и отчужденные, а такие близкие и

[137]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Безумная ночь

дружелюбные, настолько, что протяни руку — коснешься их кончиками пальцев и обнаружишь, что они такие же мягкие и слабо
пульсирующие в темноте, как ладонь Анны Джин! Все, что было
разбито на куски, все, что рассыпалось в хаосе последней ночи,
теперь сплелось воедино в нечто более совершенное.
Я начал высказывать эти мысли вслух, не столько для Анны Джин, сколько для себя:
— Это не конец, — прошептал я, — а только начало!
Прохладные пальцы внезапно высвободились из моих.
— Нет! — прошептала она. — Пожалуйста, не надо!
— Почему нет? — спросил я настойчиво. — Мы поженимся,
Анна Джин! Да, поженимся сегодня же! Как ты не понимаешь, для нас это еще не конец, а только начало!
Ее пальцы, еще более холодные, снова коснулись моих.
— Ты меня возненавидишь, если скажу...
— Что?
— Мы с Гарри сегодня поженились.
Я ощутил, почти физически, как что-то рушится внутри
меня.
— Ты не могла сделать это, — медленно проговорил я, — а
потом — это!
— Мы с Гарри сегодня поженились, — повторила она. —
Он ждет меня в отеле. Я сказала ему, что мне нужно домой —
собрать кое-что. Он сказал, что подождет в постели. Наверное, он ждет...
Тут она истерически рассмеялась, ее холодные пальцы
сжали мои.
— Наверное, он ждет девственницу!
— Ты не могла сделать это! — снова прошептал я.
Она поднялась из зарослей сорняков и начала отряхивать
юбку.
— Я не смогла сделать это вчера. Думаю, не смогла бы и в
любую другую ночь. Но сегодня я это сделала, класс! Сегодня
я это сделала!
Все так же смеясь, она медленно направилась к Дому.
Словно влекомый цепью, я потрясенно последовал за ней.
Подождав, когда я подойду, она схватила меня за руку. И вместе мы пошли к Дому. Окна были зашторены, и теперь, когда
паника от приезда федералов рассеялась, все вернулись
внутрь: на желтых занавесках мелькали причудливые тени,
звенели бутылки и стаканы, раздавались безумные крики,
словно откуда-то издалека.
— Господи, это же безумие! — прошептал я.
Все еще смеясь, она ответила:
— Господи, да, какая-то безумная ночь!

Девушка лета
[138]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

О

ДНО и то же почти каждое лето: через альпийские перевалы, вниз к раскаленному участку итальянской земли,
растянувшемуся до самого Рима; небо бледное из-за сероватой пыли, которая в затяжную жару поднимается с засушливых
земель, а желтовато-коричневые поля словно пожрали изголодавшиеся звери. То тут, то там вдоль путей сновали группы крестьян и рабочих, для которых появление на участке Большого
парижского экспресса — маленькая возможность перевести дух.
Их мрачные, кроткие лица, как правило, ничего не выражали, а
если и выражали, то лишь полную растерянность, свойственную
смертельно раненным или сломленным людям, чьи дни уже сочтены. Но эти люди не были ранены, они были сильны. Почти
все они, без всякой враждебности, разглядывали его сквозь сероватую пыль и обожженные наросты на лицах. Так было последние пять лет. Однако этим летом чувствовались какие-то перемены, и перемены эти, в первую очередь, наложили отпечаток на
лица этих людей. Они вглядывались в проходящий мимо поезд;
в их глазах не читалось ненависти, в них не было даже тоски; люди эти смотрели с каким-то вековым, тяжелым осознанием; не
мигая, они вглядывались сквозь дымку сероватой пыли в окна вагонов первого класса, проносившихся мимо, как испокон веков
проносились мимо рабочих на путях баловни судьбы, пока те
продолжали трудиться в этом пыльном летнем зное.
Да, так было каждое лето, когда приходилось спускаться в долины Рима с высот белокаменного города Генуи, туда, где начинались засушливые земли, но это лето... нет, оно не сильно отличалось от пяти других, но что-то все же начинало его беспокоить.
Впечатлительный, очень беспокойный человек с расстройством
желудка — из года в год ему казалось, что мрачные, кроткие лица
путевых рабочих с каждым разом становятся чуть более мрачными и чуть менее кроткими. Но впервые он услышал, как из толпы
вдогонку проезжающим вагонам время от времени летят фразы,
тон которых никак нельзя было счесть дружелюбным. Никто не
кричал “Привет, Джо!”, как это бывало в лета 48го, 49го и 50го.
Они кричали что-то другое, он не сразу расслышал, что именно.
Это было странное слово “coco”. Сначала он думал, что оно —
производное от американского безалкогольного напитка, который завоевал Европу. И только когда он, подъезжая на поезде к
Пизе, заметил это слово на стене разрушенного здания около пу-

Copyright @ 2021 by The University of the South. Beinecke Rare Book and
Manuscript Library. Yale University

1. Больно? (Итал.)

[139]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Девушка лета

тей, до него наконец дошло, что такое “coco”. Ну конечно, как он
сразу не догадался. То было сокращение от слова “коккобактерия”; его соотечественников обвиняли в использовании этой
бактерии в Корейской войне. Это его разозлило. Он считал обвинения несправедливыми. Его разозлило, с какой готовностью
эти люди уверовали в столь отвратительную клевету, выдуманную врагами его народа. Он откинулся на сиденье и решил больше не смотреть в сверкающее чистотой окно. Нет, он любил
этих людей, потому был не столько зол, сколько обижен. Почемуто они казались ему приятнее жителей других стран, в которых
он уже успел побывать; он приезжал сюда каждое лето с тем же
чувством, с каким человек, упорно трудившийся под палящим
солнцем, наконец оказывается в прохладной тени, что на самом
деле противоречиво, поскольку это была страна знойного и душного лета, и все же по-другому не скажешь: лето здесь всегда дарило ощущение уединения в каком-нибудь безмятежно прохладном
и спокойном месте. Он суетливо вскочил и начал копаться в чемоданах. Невысокий и коренастый, он не мог дотянуться до ручки покоившегося на полке чемодана.
Он встал на цыпочки, но ничего не вышло, и, лишь когда
он забрался с ногами на сиденье в купе первого класса, ему наконец удалось дотянуться. Схватив чемодан за ручку, он дернул его на себя. В этот момент поезд внезапно тронулся, и чемодан рухнул прямо ему на голову, чуть не лишив чувств.
Голова закружилась, он споткнулся и упал на пол; потирая место ушиба, он услышал чей-то смех. Рабочие за окном, наблюдавшие за его попытками достать чемодан, стали свидетелями
несчастного случая и теперь от души хохотали. Поезд снова
остановился, не проехав и пары футов; рабочие продолжали
наблюдать за ним. От напряжения и, возможно, от неожиданных ударов по черепушке и человеческому достоинству, последовавших один за другим, ему вдруг стало трудно дышать.
Он опустил до упора окно и, высунувшись наружу, начал жадно хватать ртом воздух. Теперь он мог разглядеть эту группу
людей. Рабочие перестали смеяться. На их лицах застыли ухмылки, уже через мгновение он узнал в них прежнюю доброту
и робкую, дружескую насмешку — к рабочим вдруг вернулось
их привычное обаяние. Один из них, старик, с ног до головы
покрытый белой соломой и бурой кожей, с сочувствующим
видом потер затылок и произнес:
— Fa male?1
Он улыбнулся старику и сказал:

[140]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

— Non troppo1.
Все они ободряюще кивнули ему, глядя прямо в глаза с
простым, дружеским интересом и продолжая посмеиваться;
тут поезд тронулся уже по-настоящему, все подняли руки на
прощание, а один из молодых крикнул вдогонку:
— So long, Joe!2
Ему сразу же стало лучше. Он достал из чемодана пустой
блокнот, за которым изначально и полез, и положил его на
колени; с карандашом в руке он снова посмотрел в окно, чувство обиды и тревоги отступило; но не успел поезд отъехать
от станции, как за окном показалась единственная уцелевшая
стена разрушенного здания, на которой красовалась белая
надпись COCO, а рядом — “Валите домой, янки!”.
“Нет, — подумал он, — так же хорошо этим летом уже не
будет...”
Девять месяцев в году он был чрезвычайно занят: еще молодой, он занимал должность заведующего кафедрой английского языка в крупном южном университете, к тому же много писал. Писал он в основном научные трактаты, время от времени
сочинял рассказы и стихи, а поздней весной и ранней осенью
ездил с лекциями. Но ни деятельность, ни обстановка такого
рода не соответствовали богемному существованию, к которому он стремился всем своим естеством и которого жаждала его
душа. Нечто подобное он испытал лишь раз, когда провел два
летних месяца — июль и август — в Европе. Там, в Европе, главным образом в Италии, у него была другая жизнь, то существование, по которому изнывало его сердце, — богемное, чувственное, далеко не академическое и совсем не сдержанное. И
найдена эта жизнь была не благодаря какому-то там непревзойденному и всеобъемлющему гению. Ее подарил ему некто
иной, вернее, иная — римлянка по имени Роза. Она взяла его за
холодные, нервные руки, отвела в ту страну и сделала все, чтобы он чувствовал себя там как дома. Он любил ее за это, но любил недостаточно. Его любви не хватило, чтобы просто забыть
или хотя бы закрыть глаза на тот факт, что впервые она встретилась с ним на улице. Это случилось летом 48го, в его первое
лето в Риме. В конце того лета она предложила жениться. Но у
него такого и в мыслях не было. Нужно отдать ему должное, он
обдумал это предложение несколько раз и со всей серьезностью. Но нет, вряд ли это было бы правильным решением. Она
красива и грациозна, умна и элегантна, но, увы, он встретил ее

1. Не очень (итал.).
2. Прощай, Джо! (Англ.)

1. Да, знаю, знаю! (Итал.)
2. Низменные окрестности Рима, в регионе Лацио.

[141]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Девушка лета

на улице, и разве можно было в его положении закрыть на это
глаза? Поэтому пришлось мягко намекнуть ей, что это не лучшее решение. Он рассказал ей об ученом мире, на что она нетерпеливо воскликнула:
— Si, lo so, lo so!1
Римляне разбирались в этом очень хорошо, наверное, даже лучше, чем люди Нового Света. Они разобрались с этим
еще тысячи лет назад, да, точно, за тысячи лет до того, как
люди Нового Света начали хоть что-то в этом понимать. И
все равно она настаивала:
— Возьми, возьми меня с собой!
Они пришли к соглашению. Он не взял ее с собой, но посылал деньги, чтобы ей больше не пришлось зарабатывать на улице. К сожалению, со временем переводы становились все реже
и реже. В сентябре, октябре и начале ноября деньги приходили раз в неделю, затем раз в две недели, раз в месяц, раз в два
месяца; с каждым годом воспоминания о ней, о Риме и о том
мире постепенно тускнели, пока к концу весны он не стал думать, что обо всем следует осторожно забыть, как о чем-то диком и неподобающем, о чем-то из дней его юности, для чего
ныне уже не было места. Что было, то прошло!
Но с приходом лета закрывался университет, заканчивались последние лекции в клубах и обществах больших северных городов, им вдруг овладевало непреодолимое желание
вернуться к ней, обратно в Рим.
Каждый раз он задавался вопросом, примет ли она его,
как раньше, или же теперь сердце ее наконец ожесточилось
(и стало похоже на камень) из-за любовника, потерявшего к
ней интерес? Ему вдруг захотелось вернуть все, как было, в
том же одностороннем порядке.
Когда поезд въехал в бесконечную Римскую Кампанью2, он
вдруг почувствовал, как им овладевает давно забытая детская
тревога, страх перед общением с людьми. Он был из тех, кто настроен жить под постоянным давлением, и, когда давление
вдруг исчезало, он ловил себя на мысли, что все равно не может
позволить себе расслабиться хотя бы на пару минут. И вот он
сидел неподвижно в купе первого класса, а давняя тревога подкрадывалась к нему, как подкрадывается ледяная вода во время
наводнения. Напряглись нервы, потом все тело, затем разболелся желудок. Во рту пересохло, как будто он засунул большой
кусок ваты, сухой и теплый, который впитал в себя всю влагу.

[142]

Из классики ХХ века

ИЛ 8/2024

Почувствовав, как язык прилип к небу, он подумал про себя: “Я
не смогу ни с кем разговаривать! Элементарно не смогу произнести адрес водителю такси! Боже, какой ужас!”. Он встал, открыл блестящие, лакированные дверцы маленького туалета в
купе, склонился над раковиной, думая, что его вот-вот вырвет,
но, как назло, этого не произошло, и он снова сел, испуганный
до тошноты, не в силах что-либо с этим поделать.
Он взял блокнот. Он не помнил, чтобы что-то записывал, но
внутри увидел заметку, написанную размашистым, небрежным
почерком, который мало походил на его, но никому другому
принадлежать не мог. Всего несколько слов. Большими буквами
было написано дурацкое слово COCO, а за ним какая-то бессмысленная мазня, что-то вроде глупой косоглазой рожицы. А
дальше, что это? Какое-то длинное слово? Боже, это же “Хиросима”! И что это значит? То, что он подсознательно задавался вопросом: неужели они и впрямь сделали это? Он отказывался верить в то, что они могли так поступить. А дальше: что там еще?
Он поднес блокнот ближе, чтобы получше рассмотреть
страницы, и наконец в кривых, замысловатых каракулях разобрал слово ВОЙНА. От ВОЙНЫ шла стрелка, длинная изогнутая стрелка, спускавшаяся в самый низ. Он перевернул страницу, еще одну и еще: на каждой до самого конца блокнота было
выведено большими буквами одно и то же слово; он продолжал
переворачивать страницы до тех пор, пока во рту не пересохло, а язык не прилип к небу; все это время мысли его были заняты одним: сможет ли он разговаривать с людьми.
“Боже, что с тобой делает лето!”
Нет, пожалуй, лучше вообще не покидать вокзал, а развернуться и убежать, сверкая пятками, сесть на следующий поезд,
направляющийся на север, вернуться в Париж, куда-нибудь подальше от этого сероватого неба, дрожащего от зноя, от этих
потерянных людей, которые снова на что-то надеялись, но в
очередной раз разочаровались. Девушка? Роза? Ну, встретятся
они, и что он ей скажет? Даже если придумает, что сказать, сможет ли? Язык так болезненно прилипнет к небу, во рту пересохнет, ему придется напиться, чтобы заставить себя прикоснуться к ней снова, зная, что сам был неверен ей и не раз ей
изменял. Она же его не предавала. Продолжала хранить обещание, а он каждый раз бесчестно ожидал от нее предательства. А
она терпела, ждала, но на улицу не возвращалась...
На этот раз, если бы они встретились вновь, это бы уже не
было трогательным воссоединением. Скорее просто встреча
двух людей, которые беспомощно наблюдают за тем, как чтото умирает между ними. Он прибыл в Рим в четыре часа пополудни. Она не пришла на вокзал встретить его, хотя он телегра-

1. Много американцев? Как всегда? (Искаж. итал.)
2. Вы видели Розу? (Искаж. итал.)
3. Даже не знаю... (Итал.)
4. Она была одна? (Искаж. итал.)
5. Жизни (итал.).

[143]
ИЛ 8/2024

Теннесси Уильямс. Девушка лета

фировал ей, как это делал обычно, предупреждая, что приедет.
Здесь была одна старая квартира, в ней он каждое лето снимал
две большие комнаты с толстыми стенами, которые не пропускали дневной жар, а по ночам дышали прохладой; отличные
комнаты для работы и отдыха, особенно для отдыха, поскольку каждое лето он приезжал в Италию уставшим: Америка была страной хлопот и переутомлений, тогда как Италия — уединения и покоя.
Она не ждала его и в квартире, от нее не было никакой весточки. Хозяйка квартиры, Мариелла, приветствовала его с уже
привычной, слегка механической и тем не менее сердечной горячностью: она выкрикивала его имя, когда он подъезжал к дому, бежала вперед, чтобы распахнуть перед ним все двери, а он,
как всегда, смущался, конфузился и нелепо задавал одни и те же
вежливые, но безучастные вопросы. Как ваша мама? Со зрением лучше? Что бойлер, работает? Есть лед? Хочется пить. Да, устал, очень устал. Нет, не похудел, просто щеки впали. Туристов
много? Multi Americani? Come siempre?1
(Его итальянский, даже спустя пять лет, был все так же
безнадежно плох: он почти никогда не спрягал глаголы.)
Наконец он спросил Мариеллу:
— Avete vista Rosa?2
— Недавно, — ответила она.
Он чувствовал, что она лжет.
— Она в Риме? — спросил он.
— Non so, non so...3
Раньше на этом бы и закончился разговор с Мариеллой, но
сегодня он настоял на том, чтобы она осталась и с ним выпила.
Он выждал какое-то время и вновь вернулся к тяжелому разговору о Розе, на этот раз Мариелла призналась, что, кажется, видела ее две недели назад выходящей ночью из отеля “Эксельсиор”.
— Solo?4
— Нет, не одна. С американскими туристами.
— С мужчинами?
Мариелла еле заметно кивнула.
Пару мгновений они сидели неподвижно, словно два манекена на витрине магазина, после чего он, взглянув на хозяйку, задал терзавший его вопрос:
— Она вернулась к la vita 5?

[144]
ИЛ 8/2024

Под la vita подразумевалась работа на улице. Вдруг Мариелла престала уклоняться от его вопросов, она посмотрела
прямо на него, и он с ужасом увидел в ее глазах взгляд тех
обожженных лиц на путях, бесстрастный, но пылающий.
— Забудьте ее, синьор Роберто. В этой стране улица так
просто не отпускает.
В ту ночь он так и не уснул, хотя стены, как и всегда после полуночи, дышали прохладой. Ранним утром, когда он, мучимый
бессонницей, уже собирался задернуть шторы от лучей брезжащего за окном рассвета, его вдруг отвлек голос, доносившийся
от самых ворот; голос, едва слышный сквозь утренний щебет
птиц, звал его. Он не стал тратить время на брюки и тапочки и,
как был в одних шортах, бросился к дверям, чтобы наконец
впустить ее. Невысокая, темноволосая, она ждала его у внешних
ворот. Ни слезных приветствий, ни даже пары слов. Он открыл
железные ворота, а затем остановился перед большими деревянными дверями, пропуская ее вперед. Он плохо видел, так как
забыл надеть очки. Возможно, она даже не взглянула на него, когда проходила мимо. Его била дрожь. Язык прилип к небу, он
пробормотал несколько бессмысленных слов; она что-то быстро прохрипела в ответ, но он не смог разобрать смысл сказанного. Она стремительно стянула с себя одежду и швырнула ее на
стул — так обычно раздевается мальчишка. Он стоял в напряжении. Казалось, все его тело было вылито из металла. Он схватил
очки, но не надел их, а сжал в кулаке так крепко, что послышался хруст, словно треснула ореховая скорлупа.
— Задернуть шторы? — спросила она.
— Si, prega1, — пробормотал он.
Она задернула шторы, но не подошла к кровати. Она вдруг
заговорила:
— Роберто, — прошептала она, — я вернулась к la vita.
Он протянул руки вперед, в кромешную темноту, коснулся
ее неподвижного влажного тела, такого теплого, отвечающего на его прикосновения и объятия, тела, всецело отдавшегося многомесячному голоду, который он привез с собой в эту
летнюю страну.
На этот раз он прошептал:
— Поехали со мной в Америку. Questa volta, пожалуйста,
partiremo insieme2.

1. Да, пожалуйста (искаж. итал.).
2. На этот раз ... уедем вместе (итал.).

Литературное наследие

Публий Вергилий
Марон

Энеида
Книга VIII, стихи 184—275
Перевод Валерия Брюсова
Вступление и подготовка текста Константина Львова

Вергилию и повезло, и не повезло в русской словесности. С
одной стороны, на русский язык переведен весь корпус его
сочинений, включая юношеские и приписываемые произведения. С другой стороны, было задумано, но не воплощено
гораздо большее.
Михаил Кузмин мечтал написать серию беллетризованных биографий — “Новый Плутарх”, и Вергилий, “мантуанский кудесник”, должен был стать его вторым героем после
Калиостро. Но сочинил и опубликовал Кузмин лишь первые
две главы “Златого неба”, жизнеописания римского поэта. В
первой главе говорилось о римских богах: “Глиняные уродцы, страшные и веселые, но всегда необыкновенно серьезные, уже не переносятся бабушкой в корзине вместе с дымящейся головешкой с места на место, а стоят чинно в
закрытом шкапу у печки, семейном святилище. Их мажут ка-

© Константин Львов. Вступление, 2024

[145]
ИЛ 8/2024

[146]

Литературное наследие

ИЛ 8/2024

шей во время обеда и поливают маслом и молоком, чтобы и
они тоже принимали участие в трапезах и не сердились” (Абраксас, вып. III, 1923, февраль). Во второй главе мальчик Публий сталкивался с политикой и любовью во время мятежа Катилины. Продолжения не последовало.
Главным же вергилианцем в русской литературе стал Валерий Брюсов. Первые его опыты в переводе фрагментов “Энеиды” относятся к осени 1891 года. В начале 1910-х годов Брюсов
поставил перед собою грандиозную и амбициозную задачу: дать
русскому читателю представление об “Энеиде”, адекватное впечатлениям античных читателей — современников поэта. Брюсов намеревался дать максимально точный перевод поэмы и
снабдить его созвездием текстов и комментариев. В июне 1911
года Валерий Брюсов заключил договор с “Издательством М. и
С. Сабашниковых” о выпуске поэмы Вергилия в серии “Памятники мировой литературы”. Современники вполне осознавали
масштаб проекта. Филолог-классик А. И. Малеин, с которым
Брюсов консультировался, писал ему: “Душевно желаю Вам возможно скорее довести до конца перевод ‘Энеиды’, равного которому по глубине и широте замысла нет не только в русской,
но и во всемирной литературе” (ОР РГБ. Ф. 386. Карт. 93. Ед.
хр. 33). Издатель Михаил Сабашников исправно платил гонорары, хотя работа подвигалась неспешно. Судя по беловым автографам и машинописям, Брюсов закончил перевод I книги 31
марта 1914 года, а перевод VII (последней, завершенной им) —
3 мая 1916 года. С пониманием относился М. В. Сабашников к
темпам работы поэта: “Что касается ‘Энеиды’, то конечно отсрочка выхода ее в Вашем переводе меня огорчает. Но что же
делать? В таких случаях приходится припоминать поговорку:
‘лучше поздно чем никогда’ и просить Вас продолжать работу”
(письмо от 2 декабря 1913; ОР РГБ. Ф. 386. Карт. 101. Ед. хр. 25).
В октябре 1915 года Брюсов предложил Сабашникову план
трехтомного полного собрания сочинений Вергилия (письмо
от 6 октября 1915; ОР РГБ. Ф. 261. Карт. 2. Ед. хр. 100). Интересно, что поэт не собирался переводить другие сочинения Вергилия, помимо “Энеиды”. В его архиве обнаружилось лишь несколько стихов из Х эклоги (ст. 46—49):
Ты — от отчизны далеко — (ах! как мне такому поверить!) —
Ты на Альпинские льды и на холод (жестокая!) Рейна
Смотришь одна, без меня... О! да не вредит тебе стужа!
О! твоей нежной ступни да суровость снегов не поранит!
(ОР РГБ. Ф. 386. Карт. 16. Ед. хр. 10)

Правда, уже существовал в 1913 году перевод “Буколик”,
выполненный С. В. Шервинским, который нравился и Брю-

[147]
ИЛ 8/2024

Публий Вергилий Марон. Энеида

сову, и Сабашникову (письмо Брюсова, ноябрь 1913; ОР
РГБ. Ф. 386. Карт. 72. Ед. хр. 27).
Мировая война задержала подготовку издания, а социалистическая революция практически упразднила частное книгоиздательство. Вот письменные реплики, которыми В. Брюсов
и М. Сабашников обменивались в 1918 году: “В заключение
этого длинного письма, простите, если я, со всей осторожностью, вздохну о судьбе ‘Энеиды’! Проходят годы, и я уже теряю
надежду, что этот мой труд (весьма многолетний) будет когдалибо издан. У меня даже нет более энергии — заканчивать перевод” (письмо от 24 мая; ОР РГБ. Ф. 261. Карт. 2. Ед. хр. 100).
“Мой неожиданный арест в начале лета внезапно оборвал наши переговоры об издании ряда вещей... Жалею, что не могу
порадовать Вас приступом к печатанию ‘Энеиды’, но эту вещь
надо издать на том же уровне издательской техники, как и другие выпуски ‘Памятников мировой литературы’. Пока мы могли, и то с громадными усилиями, только допечатывать томы,
начатые при более благоприятных обстоятельствах” (письмо
от 4 сентября; ОР РГБ. Ф. 386. Карт. 101. Ед. хр. 25). В январе
1920 года Брюсов заключил договор об издании комментированного перевода “Энеиды” с Госиздатом и даже получил 25 %
гонорара — почти 43 000 рублей (ОР РГБ. Ф. 386. Карт. 117. Ед.
хр. 29; Карт. 135. Ед. хр. 18), но и там книга не вышла.
В итоге при жизни Брюсова были опубликованы лишь два
фрагмента перевода “Энеиды” в журнале классической филологии “Гермес”: “Смерть Приама и встреча Энея с Еленой” из I
кн., 1913, № 6; “Буря на море” из II кн. со статьей “О переводе
‘Энеиды’ русскими стихами”, 1914, № 9. Лишь посмертно вышел перевод книг I-VII в отдельном издании “Энеиды“ (М., Л.:
Academia, 1932), подготовленном И. М. Брюсовой, Н. Ф. Дератани и С. М. Соловьевым (последний перевел оставшиеся пять
книг). Так и остались в архиве Брюсова и по сей день ждут публикации сопроводительные статьи, разной степени завершенности: об изучении и рецепции “Энеиды” со времени ее публикации и до начала ХХ века; о жизни Вергилия; о I книге
“Энеиды”; о рукописях сочинений Вергилия; об образе Энея в
литературе до “Энеиды”; о структуре “Энеиды”; о раннем творчестве Вергилия; критические и объяснительные примечания
к первым стихам I книги (по ним можно судить о масштабе
справочного аппарата).
Грандиозный труд Брюсова, даже в неоконченном виде,
производил впечатление на современников и потомков. В материалах Кружка памяти В. Брюсова сохранился текст прочитанного там 9 апреля 1927 года доклада Ф. А. Петровского “Валерий Брюсов — переводчик ‘Энеиды’” (ОР РГБ. Ф. 386. Карт.

[148]

Литературное наследие

ИЛ 8/2024

120. Ед. хр. 9), в котором подчеркиваются главные достижения
поэта. В первой половине 1970-х годов публикация М. Л. Гаспаровым работы “Брюсов и буквализм”, посвященной как раз переводу “Энеиды”, вызвала в советском переводоведении оживленную дискуссию о так называемых буквалистских переводах.
Подытожил ее тот же Гаспаров в предисловии к сборнику поэтических переводов Брюсова: “...была плодотворная неудача —
перевод ‘Энеиды’. Брюсов работал над ним всю жизнь, так и не
успев его закончить, и от варианта к варианту перевод становился все последовательнее буквалистичен. Здесь каждый
стих — решение отдельной задачи, исхищрение, цель которого — передать почти каждый образ, каждое слово, каждую аллитерацию подлинника; и в каждом стихе Брюсов достигает этой
цели, но лишь за счет того, что теряется связь задач, связь стихов, и читать поэму подряд становится невозможно” (“Торжественный привет”, М., 1977, с. 13).
В заключение — несколько пояснений к публикации. Находящаяся в архиве В. Я. Брюсова переведенная им половина
VIII книги (ОР РГБ. Ф. 386. Карт. 16. Ед. хр. 8) прежде не печаталась. Она представляет собой беловую машинопись с немногочисленными вариантами некоторых стихов (варианты заключены в квадратные скобки); последние стихи (369—381) —
беловой автограф (стих 371й пропущен Брюсовым). Время работы Брюсова над переводом помогает определить переписка
с издателем — М. Сабашниковым: “Вместе с этим письмом я
доставляю Вам давно мною Вам обещанное продолжение своего перевода... Теперь я посылаю окончание VI книги, всю VII
и первую половину VIII. Конец VIII книги (знаменитое описание “щита Энея”) мною также уже переведен, и даже был переписан, но в последнюю минуту я решил его переработать, так
что доставлю позднее” (письмо от 16 октября 1916; ОР
РГБ. Ф. 261. Карт. 2. Ед. хр. 100). В других письмах к Сабашникову поэт упоминал, что им переведены фрагменты Х и ХII
книг, но поиски результатов не принесли.
Краткое содержание переведенной В. Брюсовым
половины VIII книги
Дипломатическая подготовка войны между троянами и латинами. Краткий рассказ о коалиции против Энея (1—18).
Бог Тибра советует Энею заключить союз с царем Эвандром
(18—65). Плавание Энея по Тибру (66—101). Переговоры
Энея с Эвандром (102—368). Венера намеревается убедить
Волкана выковать оружие Энею (369—381).
Вставные рассказы. Геркулес и Как (185—275). Легенда о
золотом веке (314—336).

Вниманию читателей предлагается обладающий завершенностью рассказ об одном из подвигов Геркулеса — победе
над чудовищным Каком.

[149]
ИЛ 8/2024

Публий Вергилий Марон. Энеида

Словарь собственных имен
Авентин — один из холмов Рима.
Ад — местопребывание мертвых.
Алкид — см. Геркулес.
Амфитрион — правитель Фив, земной отец Геркулеса.
Баратр — пропасть, в которую сбрасывали осужденных в
Афинах; трясина, гиблое место.
Волкан — бог огня и металлургии, муж Венеры.
Геркулес — греческий герой, сын Зевса (Йова, Юпитера) и
Алкмены; в VIII книге упоминается часть его двенадцати
подвигов, а также иные победы; в его честь носили венки из
листьев тополя.
Как — чудовище, сын Волкана, пораженный Геркулесом.
Маны — души умерших.
Пинарии, Потиции — представители римских родов,
которые поддерживали культ Геркулеса.
Салии — жрецы культа Геркулеса, “прыгуны”.
Тиринций — Геркулес, названный по городу, в котором он
был прославлен.
Фурии — божества мщения и преследования.
Эвандр — один из правителей Аркадии, затем правитель на
Тибре, главный союзник Энея.
Эвр — восточный ветер.

Книга восьмая. Фрагмент
[150]

Литературное наследие

ИЛ 8/2024

184 Голод когда утолен и еды желанье унято,
Царь провещает Эвандр: “Ежегодные празднества эти,
Этих обычай пиров, божества сей алтарь такового, —
Не предрассудок пустой, богов в незнании древних,
Нам передал: от жестоких, гость Троянский напастей
Мы спасены, то творим, обновляя должные чести.
190 Прежде всего посмотри на скалу эту, свисшую в камнях:
Как там расторгнуты груды вдали, горы опустелый
Дом как стоит, и утесы обвал огромный как свергли.
Здесь находилась пещера, большим углублением скрыта,
Кака получеловека владел коей облик суровый,
Солнца лучам недоступной; здесь от убийств постоянно
Свежих теплела земля и, к гордому входу прибиты,
Бледные мужей видели лики, в тлении жалком.
[Бледные лики висели мужей, в тлении жалком.]
Этому чудищу был Волкан отец; оного черный
Пламень из уст изрыгая, огромной он двигался грудой.
200 Время и нам, наконец, принесло, желающим страстно,
Помощь и бога явленье, ибо, мститель великий,
Горд над трехликим победой Герионом, как и добычей
Взятой, Алкид приближался и гнал быков, победитель,
Этим путем: заполняли реку волы и долину.
Фуриям душу предавший, однако, — чтоб не осталось
[Духом, однако, у фурий во власти, — чтоб не осталось]
Что не пытал и не сделал он из злодейств и из козней, —
Как четырех из загонов быков угоняет прекрасных
Телом, и то же число выдающихся прелестью телок.
Этих, чтоб оных следы не вели копытами прямо,
210 Он, взяв за хвост, протащил в пещеру и, знаки дороги
Переменив, укрывал под утесом похищенных темным.
Если искать, не вели следы никакие к пещере.
“А между тем, как уже насыщенный скот из загонов
Амфитриониад гнал и сам уходить собирался,
Но, уходя, заревели быки, заполнив дуброву
Воплями всю, и холмы с мычаньем они оставляли.
Глас подала одна телка, взмычав из пещеры обширной,
Где охранялась, и тем обманула Кака надежды.
Тут у Алкида от злобы черною желчью вскипела
220 Скорбь, он рукой, как оружье, схватил, отягченный
суками
Дуб, и бегом воздушным горы помчался на кручи.
Наши впервые тогда глаза увидели Кака — в тревоге

[151]
ИЛ 8/2024

Публий Вергилий Марон. Энеида

И в исступленьи; бежал он, значит, поспешнее Эвра,
[Наши впервые тогда глаза увидели Кака — тревожным
И возмущенным; бежал он, значит, поспешнее Эвра,]
Мчался к пещере, и страх придавал ему крылья.
Только он в ней заперся, как, цепи сорвавши, огромный
Камень низверг, что железом удержан висел и
искусством
Отчим и переграждал укрепленные двери засовом.
Се, разъяренный в душе, Тиринций подходит и, доступ
Весь озирает, туда глаза и сюда устремляя
230 С скрипом зубов. Озирает, трижды, пылающий гневом,
Всю Авентинскую гору, скальные трижды напрасно
Праги пытает и трижды садится в долине, усталый.
Острый гранит там стоял, заостренными камнями
высясь
Сзади пещеры отвсюду, на вид неизмерно-высокий,
Диким пернатым для гнезд являясь удобным приютом.
В сей, что наклонно с хребта налево к реке нагибался,
Справа напротив налег он, его потряс и от самых
Корней, сорвав, отделил, и оттуда стремительно книзу
Ринул; высокий эфир застонал от такого удара.
[Ринул, и вышнее небо от этого стонет удара.]
240 Бреги расходятся врозь, поток отливает, испуган;
Тут предстает и пещера Кака и, вскрыто, большое
Царство его, и до дна обнаружились темные недра.
[Кака пещера тогда предстает и огромные, вскрыты,
Царства, и до глубины обнаружились темные недра.]
И не иначе земля, некой силой глубоко разверста,
Области ада явила б и обнаружила царства
Бледные, что ненавистны богам, баратр стал бы виден
Сверху огромный, и маны вздрожали бы в свете
ниспавшем.
[Сверху огромный, и в свете ниспавшем вздрожали
бы маны.]
Кака, что в блеске нежданном тогда внезапно захвачен,
В полой скале заключен и воплем ревет необычным, —
Сверху, как стрелами, бьет Алкид, привлекая оружье
250 Всякое и низвергая суки и огромные глыбы.
Он же (затем, что уж нет никуда от опасности бегства)
Клубы безмерные дыма из глоток, дивно промолвить,
Мечет, свое облекая слепым туманом жилище,
Вид вырывает у взоров и накопляет в пещере
Дымоносящую ночь с огнем перемешанной мглою.
Этого в сердце не снес Алкид, и стремглав, через
пламень,

[152]
ИЛ 8/2024

Ринулся он скачком туда, где волну воздымает
Дым величайший, где черным облаком дмится пещера.
Кака он там, в темноте пожар изрыгавшего тщетный,
260 В узел объятьем хватает и жмет, на него налегая,
Вылезший взор из глазниц и горло без крови сухое.
Тотчас распахнуты двери и дом открывается черный:
И уворованный скот и клятвопреступные кражи
Небу опять предстают, и за ноги труп безобразный
Вытащен вон. Нет сил насытить сердца созерцаньем
Страшных очей, и лица, и щетиной груди косматой
Полуживотного, так же как пламеней, в глотках
угасших.
“С оной поры прославляется память, и день сей
потомки
Радостно чтут, и тому Потиций был первоположник,
270 Ныне ж Геркулейской жертвы — Пинарийский дом
охранитель.
Сей он поставил алтарь в лесу, что вовек Величайшим
Будем мы звать и пребудет что величайшим вовеки.
[Именовать нам и что пребудет вовек величайшим.]
Юноши, вы посему, таковых в исполнение празднеств,
Листьем венчайте власы и в десных прострите фиалы,
К общему богу воззвав, принесите с готовностью вина”.

Документальная проза

Сандино Бурбано

[153]
ИЛ 8/2024

Неумолкающий голос
Повесть
Перевод с испанского Ирины Беньковской

1. В Москве лето. Оно льется рекой, обтекает предметы, выворачивает наизнанку карманы времени. Остановки метро сияют странным утешительным светом. Прислонившись спиной к
стене, я жду электричку. Люди передвигаются мало и неохотно, и все же я отчетливо слышу, как пульсируют их потаенные
желания. Или это звенят колокола лета? Еще я ясно вижу, как
чувства этих людей сплетаются в одну длинную нить. А я стою
себе и жду.
Чего жду? Сам не знаю. Может, электричку. Или просто
наступления нового дня.
Москва — горизонтальное лето. Лежащее на боку дерево. Метро
и его люди остались позади, но пламя, живущее в них, теперь
тлеет под землей. Подземный факел. В других — в тех, что наверху — пылает похожее пламя. Подсознание этого города.
Меня ждут другие пространства. Неси меня, ветер.

© Sandino Burbano
© Ирина Беньковская. Перевод, 2024

[154]
ИЛ 8/2024

2. Мне двадцать три. Я обучался живописи, потом поступил в аспирантуру. Буду писать диссертацию по искусствоведению. С
июня по август у нас каникулы, так что я смогу подготовить выставку своих картин. На моих холстах корабли. В их очертаниях
отражается соразмерность бытия, отражаются и его гримасы:
иногда эти корабли длинные и продолговатые, иногда высокие,
как башни, но корабли — они и есть корабли. Если подуть в их
паруса как следует, они наверняка тронутся с места и поплывут.
Такое иногда случается, когда вкладываешь душу в то, что
делаешь.
Несколько месяцев тому назад я расстался со своей девушкой.
Она русская. Мы были вместе несколько лет, потом все пошло
не так. Больше ни слова об этом. Что-то подталкивает меня изнутри, гонит по течению куда глаза глядят. Мои блуждания кажутся бесцельными, но все на свете имеет смысл, даже если мы
не торопимся признать это.

Документальная проза

Вот и новый рассвет. На дворе июньское воскресенье; я брожу
целыми часами, а часы здесь отбрасывают тени: стоит приглядеться, и ты их увидишь. Я не один такой в этом городе, есть и
другие странники. Я ощущаю их присутствие — а может, это просто до меня доносится биение чьих-то сердец. День набирает силу. Я прихожу в парк. В парке танцы.
Танцующие — старики. Они движутся в танце, и тишина нависает над ними, пока они кружат, покачиваясь на волнах прошлого. Прожитые годы, как нити кукольника, помогают им
удерживать равновесие. Движения танца повторяют мерное качание ветвей. Мы будто очутились в настоящем лесу. Потом старые танцоры выдыхают прожитое — медленно, доверчиво.
Я боюсь, что, выдохнув, они лишатся чувств.
Быть. Зеленый цвет Сокольников. Сокольники — так называется парк; хоть целый день ходи, не обойдешь его.
Сокольники — зеленое слово. Зелено, зеленым-зелено.
3. Учиться живописи в этих краях доступно каждому. Вдохнуть. Ветер вьет себе здесь незатейливое гнездо. Время потихоньку разбухает, впитывая в себя день за днем.
На горизонте вырастает студенческое общежитие, где я живу. Этот дом видно издалека. С моего пятнадцатого этажа открывается вид на прошлое, а на моей открытой ладони лежит
чудесная неизвестность. Иногда все исчезает, остается только лес и столб застывшего ветра.

4. Я эквадорец. Я родом с морского побережья. Алмазные дожди проливаются на эту полоску земли, открытую всем стихиям. Там я родился и вырос, там ходил в школу. Потом мы переехали в Кито — город, в котором до сих пор живут мои
родители и сестра. Ригоберто, мой младший брат, приехал со
мной в Москву — учиться на кинорежиссера.

[155]
ИЛ 8/2024

Если в солнечный день издалека взглянуть на пляжи Эсмеральдас — так называется провинция, где я родился, — увидишь россыпи сверкающих колец. Иногда они меняют очертания и оборачиваются растрепанной гривой времени. Или взмывают
вверх столбом морской пены, в которой тонет всякая суета. До
чего все это не похоже на город, в котором я живу сейчас, город, который открывается нам с Ригоберто, пока мы меряем
его шагами.
Эсмеральдас, дремотный гамак. Тамошние деревья — это загустевший зной, который можно потрогать.
Кито — город, расползающийся по склонам Анд, пробующий
на зуб холодную ночь. Оттуда, из Кито, нам с братом только
что позвонили. Сказали, что мама заболела. Мы с братом надеемся, что она скоро поправится.

Его подруге еще год доучиваться на филфаке. Ее зовут Рада.
Это ее последние каникулы, и она решила съездить в Ливан к
родителям. Рада — арабка. Ее страна истекает кровью, пронзенная кинжалом войны. Вынуть бы его из раны, этот кинжал, да отбросить подальше, как ненужный хлам.
Я пришел домой к брату. Скоро он уезжает в Баку на съемки.
В комнате прохладно — недавно прошел ливень. Деревья за
окном омыты дождевой водой — капли свисают с веток, застывают причудливыми озерцами на листьях... И сюда — напиться из листьев-озер — слетаются окрестные вороны. Их
тянет к воде, как магнитом.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

5. В Москве мы уже шесть лет. Моему брату — он недавно закончил учебу — удалось договориться с одной бакинской фирмой, которая взялась продюсировать его первый полнометражный фильм. Я представляю себе, как этот город
осторожно подбирается к Каспийскому морю, медленно входит в него, окунает лицо в морскую пену, повинуясь ежедневному ритуалу.

[156]
ИЛ 8/2024

Июнь движется к концу, но я предпочитаю не вспоминать об
этом. Нам хочется музыки, и мы включаем магнитофон. Голос Виктора Цоя наполняет комнату, наполняет собой все,
как негромкий ливень. Лужицами дождевой воды растекается по креслам.
Магнитофон хрипит, подавившись кассетой. Мелодия вырывается на свободу и улетает далеко вместе с птицами. Мы
смотрим ей вслед.
6. Я проводил Ригоберто в аэропорт. Он летит в Азербайджан. Эту землю, напоенную нефтью и газом, раздирают изнутри огненные корни; они спускаются к морю, а иногда тянутся вверх, прорастая деревьями.
Каспий то дыбится волнами, то замирает. Ему по нраву эта игра, да и играет-то он в полсилы. В одиночестве холодных ночей он светится лиловым сиянием, на радость звездам.
А дальше, за морем, простирается Азия, высится сказочный
Самарканд-город.
Я возвращаюсь домой. Не спеша принимаюсь за свои картины — надо готовить выставку.
На первой — вертолет кружит, не в силах выбраться за очерченные рамой пределы холста. На второй — сонный ребенок идет
на цыпочках, неся в руках сияющие музыкальные ноты. На
третьей — ночь, ночь — карнавальная карроса, которую тянут за
собой две звезды-лошадки. На следующей картине — город. Город, отрезанный от мира, город — спрессованное время... Все
эти картины я написал, пока учился, а сейчас список растет.

Документальная проза

Где же мне устроить свою выставку? Может, на площади перед Пушкинским музеем — пусть там вырастет ненадолго такой вот живописный сад? Или здесь, у меня в комнате?
Живопись полностью поглотила меня, сейчас мне точно не
до диссертации.
Наблюдаю. Говорю с людьми. Молчу. Передвигаюсь в пространстве.
Жадно впитывая звуки, цвета, очертания, запахи.

7. Звоню в Эквадор — узнать, как там мама. Дозвониться не
получается. Набираю снова и снова — безуспешно. Что же
мне делать? Я бреду прочь от переговорного пункта. Интересно, куда деваются мои звонки — может, они все еще кружат в
космосе, как новые спутники?

[157]
ИЛ 8/2024

Пройдусь-ка я лучше по берегу Москвы-реки, составлю ей
компанию.
Время течет, и вода тоже течет вдоль городских окраин, то и дело спотыкаясь о препятствия — воображаемые или подлинные.
То и дело обломки красного мрамора вырастают у нее на пути:
это статуи, решившие ненадолго отдохнуть от своей роли свидетелей прошлого, памятников истории страны. Река натыкается на них, и, помедлив немного, продолжает свой путь... Изредка покой нарушают дожди — это подмосковные леса шлют
реке свой привет.
8. На следующий день, не в силах расстаться с Москвой-рекой, я возвращаюсь, чтобы снова прогуляться вместе с ней.
На этот раз я сажусь на речной трамвайчик. Зеленым цветом
набухает речная вода, зеленью одеты берега... Луковки церквей приветливо выглядывают из-за деревьев и снова прячутся в гуще ветвей.

9. Там, вдалеке — Кито, город, израненный летним ветром...
Ветром, который хлопает дверями и оконными ставнями, пока другие времена года исподтишка подглядывают за его проделками. Дождь часто заглядывает в город и пляшет на улицах, жалея, что нельзя задержаться там подольше.
А вот и мой отец. Он адвокат. Человек исключительной душевной тонкости. Когда-то он писал стихи, а теперь почти забросил это дело, но поэтом быть не перестал: теперь он обращает в поэзию повседневную жизнь. Пространство и время —
вот материал для его творчества. Он защищает обездолен-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

По речным волнам тихо плывут ореховые скорлупки и яблочные семечки.
Вернувшись в город, я звоню в Баку. Ригоберто не подходит к телефону. Интересно, куда деваются мои звонки, эти
упорные всплески? Застревают в телефонных проводах? А
может, сбиваются в стаю вместе с другими такими беспризорными звонками?

[158]
ИЛ 8/2024

ных, помогает им найти путь к обретению себя. Приезжая в
Эсмеральдас, город моря и песчаных пляжей, мой отец одевается в белое. Вот он шагает по сонным улицам в своем белом
костюме, свежем, как дыхание ветра, прокладывая себе путь
в густом знойном мороке.
Жара в этих краях стоит почти круглый год. Зной здесь вязкий, плотный. Посреди этого зноя город воздвигает статуи.
Из месяца в месяц. Время идет, каждый новый памятник —
будто веха на его пути.
В домах и на улицах царит горькая нужда. Порой город
прислоняется к ветру щекой в поисках утешения.
Мама у меня учитель литературы. Свой путь она выбрала еще
в детстве. Учила грамоте людей. Ее ученики — по большей
части взрослые люди, старше ее. Колесо судьбы несет нас по
дороге. Мелькают пестрые остановки, а на какой из них сойти — каждый выбирает сам, повинуясь неведомому голосу.

Документальная проза

Наша с Ригоберто сестра учится на политолога. От наших родителей она унаследовала потребность бороться с несовершенством мира. Она у нас тоже писательница. Изо дня в день
моя сестра копит сырье для новых книг: ее чувства и фантазии рвутся наружу, готовые выплеснуться. Скорее всего, она
уже возделывает свой заветный сад.
10. Я в метро. Мой путь лежит через разные московские районы.
Каждый из них дышит своим собственным воздухом. Они — как
острова, в каждом — своя жизнь, свои сюжеты, свои надежды.
Наверное, хорошо было бы проложить мосты между этими островами, чтобы они могли обмениваться желаниями. Я размышляю об этом, пока еду в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы навестить моего друга Демостеноса, Демосфена.
Друга нет дома. Живет он здесь, в общежитии: за ним сохранили его студенческую комнату, хоть он уже и закончил университет. Теперь он дипломированный врач с двумя специальностями сразу. Демостенос, как и я, тоже родом из Эсмеральдаса.
В Москву он приехал раньше нас с братом. В Эсмеральдасе мой
друг жил в “Волчьей пасти” — квартале Бока-дель-Лобо: открытый всем ветрам, он ютится на склонах холмов, тянется к небу,
к своему особенному, вымечтанному раю. Правда, иногда мне
кажется, что эти дома просто карабкаются вверх по склонам с
единственной целью — забраться повыше, чтобы увидеть, как
море выглядит сверху. Нам бывает нелегко разглядеть препятст-

вия, поджидающие нас на пути. Интересно, почему? Наверное,
внутри у каждого из нас — зыбкая завеса, стена тумана, скрывающая их от нас.
Где бы сейчас был Демостенос, если бы не получил в свое
время эту свою стипендию? Став врачом, он воплотил в
жизнь свою давнишнюю мечту о чем-то большем. Его профессия, его дело — как факел в его руках. Он знаком с моей семьей в Эсмеральдасе. Здесь, в Москве, он работает в огромной
больнице.

[159]
ИЛ 8/2024

Зайду к нему в другой раз. Здесь, в общежитии Университета
дружбы народов имени Патриса Лумумбы, нашло приют
столько иностранных студентов, но для меня этот дом — исполинская тень — так и остался чужим. Может, это из-за того,
что подростком я представлял себе его совсем по-другому.
А этот дом, эта тень — чей-то чужой сон, воплотившийся
наяву.
Неподалеку, в тени большого дерева, я обнаруживаю киоск с
напитками; заказываю стаканчик холодного чая. Преломленный свет, дерево и я — вместе мы образуем витраж, украшающий призрачную стену, за которой — пустота, ничто.
Так иногда бывает. Случаются дни, когда из пустоты возникают такие вот витражи.

В Азербайджане сносят христианские храмы — пытаются вытеснить из страны григорианскую церковь. В тонком слое
пыли, оставшемся на месте разрушения, душе не под силу разглядеть себя.
Азербайджан — страна мусульманская. Христианство и ислам,
два музыкальных аккорда, два духовных пути. У каждой из дорог — своя траектория, свои повороты. Наверное, людям следовало бы выпрямить их, чтобы они наконец соединились,
чтобы аккорды эти слились в бесконечном созвучии. Может,
из этого простого геометрического усилия родилось бы подлинное откровение.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

11. Снова пытаюсь дозвониться в Азербайджан; на этот раз мне
это удается. Ригоберто мне рассказывал, что страна эта воюет
сейчас с Арменией, и в Баку часто слышна канонада. Отголоски
войны залетают в город, блуждают по его улицам, а потом тают,
оставляя на память о себе легкий пороховой налет.

Война идет за землю.

[160]
ИЛ 8/2024

Как бы то ни было, моему брату удалось снять несколько эпизодов. Продюсерская компания выделяет деньги на съемки,
но денег этих очень мало. Ресурсы, которые страна могла бы
потратить на разные человеческие дела, сгорают в топке вооруженного противостояния.
Кстати, история в фильме рассказывается постапокалиптическая. Герой, выживший в катастрофе, принимает решение покончить с тем, что осталось от ее виновника — рода человеческого. Правда, мститель и сам к нему принадлежит, что
предполагает некоторую иронию. Путь его лежит через пустыню — пепельную и охристую. У него есть спутник — красный ворон, его стражник и судья. Ворон следит за главным героем. Если он не оправдает ожиданий птицы, она станет его палачом.
Может, однажды ворону удастся вырваться за пределы предначертанного. И тогда он прилетит к морскому берегу, чтобы
напиться каспийской воды.
12. Моему брату удается сочетать художественную выразительность с афористической точностью. Он философ и художник.
Это нашло отражение в его творчестве... Мир горний, мир
дольний — этот пейзаж, который обычно скрывается от нас за
повседневностью, с детства волновал его. А теперь он, мой
брат, скачет во весь опор на коне своей мечты. Иногда спешивается и принимается строить башни невиданной красоты.
Его любовь к Раде сильна и глубока.

Документальная проза

По телефону я договорился с братом, что скоро приеду в Баку помочь ему на съемках. Но сначала мне нужно устроить выставку в Москве.
Баку — столица Азербайджана, республики, которая раньше
была частью Советского Союза, поэтому многие там говорят
по-русски. Значит, общаться я смогу. Хотя загадка тамошней
идентичности привлекает меня больше, чем возможность
вести разговоры с людьми... Что таится в переливах взлетающей в небо персидской песни? Осядет ли она, как шафрановая пыльца, на спину коня-ветра?

13. После разговора с братом мне хочется посмотреть какой-нибудь фильм. Пойду-ка я в кинотеатр “Мир”. Путь туда лежит через
Цветной бульвар. Я иду вдоль бульвара. Знаю, каждая скамейка —
на самом деле звенящая музыкальная нота, и пока я иду мимо, ноты эти складываются в мелодию. Листва деревьев — тоже мелодия; зеленая песня, зависшая наверху, в кронах деревьев.

[161]
ИЛ 8/2024

Ветер подстраивается под ритм шагов прохожих, и мне приходится ускорить шаг, чтобы не поддаться этому колдовству.
В кино меня ждет сюрприз. Там показывают “Броненосец
‘Потемкин’”, а я так давно собирался посмотреть этот фильм.
14. Он плывет по экрану, воплощенная немота. Внезапно сюжет взрывается неожиданным поворотом, и корабль кричит.
На корабле — люди, и чувства, раздирающие их, обращаются в
слова, высвечивающиеся на экране. Время от времени силуэты
матросов сливаются с геометрией кают и палубы. Контрасты
света и тени — резцы, которые медленно рассекают пространство. Так кинематографическое действо обретает выпуклость и
плотность.

Каждая линия, каждый штрих — часть извечной геометрии, которой здесь подчинены движения актеров и мгновения покоя.
Умри — отомри. Вершины многоугольников — кульминационные точки этой истории. Фигуры движутся в сложном танце,
наблюдают друг за другом, сходятся и расходятся под немую музыку. А потом фильм продолжил свой путь через годы — как парусник, прокладывающий себе дорогу в бурном море... Иногда
он напоминает нам о себе взмахом платка — это непознанное
издалека шлет нам привет.
Весь фильм, с начала до конца, можно рассматривать как
путь плывущего по воде лебедя. Движение: драматизм действия.
Лебедь: пространство, в котором происходит действие — всегда
вздыбленное, взмывающее вверх. В некоторых кинотеатрах показ фильма сопровождается закадровым фортепьянным проигрышем, этот фон убивает естественность, и лебедь тонет.
И тогда эффектный монтаж, о котором столько говорят в
книгах, теряет свою магнетическую силу.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Море застыло у берегов Одессы. Оно вглядывается в город,
подставляет лицо его ночному дыханию. Звезды — сгустки
той же материи, из которой состоит ночь.

Фильм закончился.

[162]
ИЛ 8/2024

А у меня перед глазами — детская коляска, которая катится по
ступеням; она, эта коляска, — тоже кораблик, маленький и беззащитный, а вместо моря вокруг него — волны человеческой жестокости. Мать застыла на лестнице, ее тело и тело мертвого
ребенка у нее на руках образуют крест, взывая к нашему милосердию.
Фильм был снят в те времена, когда язык кино еще не успел
сформироваться, и режиссер, веря в лучшее будущее для человечества — более справедливое, более достойное, — попытался превратить свой фильм в еще одну ступеньку на пути к
этому будущему.
Вот что я почувствовал, что понял. Не заглядывая в учебники, в справочники, где все разложено по полочкам.
15. Сегодня утром мне удалось поговорить с сестрой. Она сказала, что мама ходила с папой на очередное обследование.
Вроде бы ничего серьезного. Выдохнул с облегчением.
День клонится к вечеру. Я решаю взяться за кисть. Мне нужно
готовиться к выставке — когда настанет решающий момент, я
должен быть во всеоружии. Час проходит за часом. Мой список
пополнился несколькими картинами. Живопись — преддверие
недостижимого, искусство — коридор, ведущий нас к всеобъемлющему. Море у меня вышло желтое, настоящее. На самом деле
это всего лишь кусочек моря; невесть каким образом он очутился в бассейне, а теперь ленится отыскать дорогу обратно, к себе
прежнему... А вот цветочный горшок — ему ничего не стоит
удержать в себе лагуну, растущую кверху. Еще один холст; несколько мазков, и нарисованное яблоко оживает; я подозреваю,
что ночью, пока мы будем спать, оно поспеет.

Документальная проза

Меня тянет на улицу.
Ни с чем нельзя сравнить летнюю ночь, когда жизнь буйно
разрастается во мраке, как плющ, стремясь пропитаться темнотой.
16. Я настаиваю: все на самом деле — больше, чем кажется, больше, чем открывается нашему зрению, затуманенному привыч-

кой. Куда ни глянь — повсюду потайные складки, двойное дно,
игра фактуры и оттенков. Каждый проживаемый нами час таит
в себе неизведанные возможности. Их, эти возможности, можно отыскать на ощупь, в тишине. Только руку протяни — и тебе
откроется необъятное.

[163]
ИЛ 8/2024

Месяцы, сменяя друг друга, будто упорядочивают жизнь, раскладывают ее по полочкам, предлагают ее нам помещенной в некую
матрицу. И все наше существование — тоже матрица. То, о чем
мы лишь догадываемся, может в любой момент заявить о себе,
выйти наружу, раздвинуть для нас границы обыденного.
Интересно, какой она была бы — жизнь без этого смутного
предчувствия? Просто унылая плоская равнина.
Лучше подлинная жизнь. Проживать и юность, и зрелость понастоящему.
Несколько лет тому назад в этой стране началась эпоха перестройки и гласности. Изменения коснулись политики, экономики, общественной жизни... Страна пришла в движение.
Люди волнуются, вспыхивают, переживают потрясения... Но
я не рискую вникать в эти процессы — не ровен час заблужусь.
Мне хочется нащупать то, что обычно ускользает от внимания большинства, услышать доверительные признания, которыми одаривает нас первичное.
Единственная возможность развития, доступная человеку.
17. Утром я думал о своих близких.

Повествование течет легко и непринужденно. На страницах
толпятся люди. Внутри у каждого — целый мир, готовый выплеснуться наружу; каждый задыхается от экзистенциальной
тоски. Думаю, Чехову нравится нащупывать эти болевые точки,
и он делает это медленно, не спеша, профессионально. Описания пейзажей и людей таят в себе взрывную силу. Она, эта сила, способна поднять нас ввысь и снова сбросить на землю, являя нам изнанку происходящего: страсти, противоречия,
противостояние. Затопленные дождем аллеи уходят в небо.
Иногда строчки его рассказов сплетаются в нить, за которую
читатель может ухватиться, чтобы взлететь и дотронуться указательным пальцем до бесконечной небесной синевы.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Потом принялся читать Чехова.

[164]
ИЛ 8/2024

Вот чеховская чайка, птица робкая; только очутившись на
безлюдном берегу, она решается подать голос, и тогда песчаные отмели оглашаются хриплым чаячьим криком. А вон там
три сестры скачут через веревочку, сплетенную из наших иллюзий и сумасбродств. А еще я заглянул в вишневый сад. Константин Станиславский захаживал в него. Он набрал здесь саженцев и унес с собой, чтобы посадить их в новую почву.
Вот такие дела, Антон Павлович. Где-то там, высоко, катится по
небу пустая катушка из-под ниток. А внизу — театральные подмостки. И вся печаль, вся тоска, воплощенные на сцене, сплетаются в новую нить, и она наматывается, наматывается на катушку.
18. Ригоберто позвонил мне из Азербайджана. Я рассказал ему
про маму, про то, что, скорее всего, у нее просто небольшое недомогание, которое скоро пройдет. Что она сейчас проходит
обследование. Брат заметно приободрился. Сам он долго и безуспешно пытался дозвониться до дома. А тут еще новость: актриса, играющая главную роль в его фильме, куда-то пропала.
Может, она ушла вслед за ливнем, покинувшим город? Удалось
ли ей обрести путь — настоящий, выстраданный, свой?.. Мой
брат не исключает, что это ее бегство может быть связано с войной, чье пылающее кольцо все теснее смыкается вокруг съемочной группы, подбирается все ближе. Что, если девушка устала от
этого? А может, она пришла на морской берег, шагнула в воду и
медленно побрела прочь, в открытое море, одетая в волны, как
в новое платье?

Документальная проза

Съемки ведутся в напряженном ритме, хотя многого не хватает и выплаты то и дело задерживаются. Может, она просто устала от этого.
Мой брат и вся съемочная группа ищут ее по всему Баку. Прочесывают город — квартал за кварталом, метр за метром, сантиметр за сантиметром, но ее нигде нет. Гостиница, в которой они
живут, превратилась в сторожевую башню, и пристальный, устремленный за край взгляд дозорного превратился в кораблик —
вот он, отпущенный на волю, медленно уплывает вдаль по волнам Каспия...

Героиня, которую играет актриса, погибает. Будем надеяться, что роль не отзовется эхом во внешнем мире и не навлечет беду на голову девушки.
19. На днях Ригоберто звонил в Москву (наша актриса — москвичка). Родители сказали, что ее нет дома; они пообещали
расспросить о ней всех — знакомых и незнакомых: вдруг кто
ее видел. Съемочная группа тоже опрашивает всех в Баку.
Съемки остановились. Они теперь — как пустой сосуд,
ожидающий, что его наполнят водой.

[165]
ИЛ 8/2024

Мы договорились, что я поговорю с родителями девушки.
Потом зайду в институт, в котором она училась; загляну и в
другие места, где ей нравилось бывать. Куда ее тянуло.
Я смотрю из окна на город, вижу кроны деревьев. Расплескался зеленый цвет, растекается зыбкой листвой... В просветы
между деревьями потихоньку просачивается ночь, обволакивает деревья, застывает. Вдали я вижу, как светлые тона сменяются темными... Лягу-ка я спать. Сгущающиеся сумерки укрывают меня и баюкают.

Конечно, они разговаривали с друзьями дочери, но не услышали ничего обнадеживающего. Они надеются, что она вотвот объявится, целая и невредимая, но на всякий случай написали заявление в милицию. Ригоберто там у себя в Баку
сделал то же самое.
Пообещав позвонить им, я отправляюсь в институт, где училась актриса. Правда, сейчас каникулы, но я решаю попытать
удачу. А вдруг мне удастся что-то обнаружить в этих пустых
коридорах — мостиках, перекинутых через пустоту? Что-то
большее, чем слово, повисшее в тишине. Я сажусь в трамвай.
Уходящие мгновения сразу же превращаются в невидимый
шлейф за невидимой кормой. Я движусь вперед, пропитан-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

20. Я в доме пропавшей актрисы. Ее родители сидят передо
мной. Несмотря на последние события, держатся они спокойно. Этот дом наполнен памятью о прожитых тихих днях. Нет,
наша дочь никогда бы не уехала, не предупредив нас. Я рассматриваю ее фотографии: вот она, наша пропажа. Неподвижная,
застывшая.
Как солнце, вокруг которого вращается мучающая нас неизвестность. Мгновение идет за мгновением. Тик-так.

ный пустотой. Внезапно я вижу девушку. Она идет по тротуару; что-то отрешенное в ее походке напоминает мне о той, кого я ищу. Я выбегаю из трамвая.

[166]
ИЛ 8/2024

21. Девушка идет не торопясь, будто хочет продлить каждое
мгновение. Потом (может быть какое-то “потом” в этом застывшем времени?) она кажется листком, оторвавшимся с дерева,
плывущим в никуда. Она идет своей дорогой — нездешняя, ничья. Потом сворачивает в тихий парк. Останавливается перед
неподвижными статуями, шепчет им что-то. Я подхожу сзади.
“Вы только что говорили с ними. Что вы им сказали?” Девушка
оборачивается: это не она. Не наша актриса.

Документальная проза

Но я продолжаю идти за незнакомкой. Пытаюсь разговорить ее;
загадочная, непроницаемая, она едва размыкает губы, чтобы
произнести пару слов в ответ. Я чувствую, что нам нельзя сейчас
расставаться. Предлагаю ей прогуляться вместе. Говорю ей, что
наше присутствие изменит окружающее пространство. Возможно, ей пришлись по душе мои слова — по крайней мере, во взгляде ее что-то изменилось. Мы идем по парку — все дальше вглубь.
Время течет. Я предлагаю ей присесть на скамейку, полюбоваться множеством крохотных сияющих зеркал, которые солнце рисует на поверхности пруда. Мы садимся. Она отворачивается. Я
спрашиваю, видит ли она причудливые очертания теней. Тени
следуют за предметами, стекают с них — длинные и короткие,
нацеленные в одном направлении. Моя подруга — назовем ее
так — завороженно следит за ними. День движется к закату, тени
удлиняются, и немногочисленные прохожие наступают на них.
Увлекательнейшее зрелище, похожее на немое кино. Когда ктото проходит мимо нас, экран оживает. А потом я сбрасываю с себя оцепенение, и фильм обретает звук. Я говорю об этом девушке, и загадочное существо, живущее в ней, улыбается мне...
Наконец я решаюсь взять ее за руку.
Начинается медленный дождь. Потом он превращается в ливень. Девушка приглашает меня зайти к ней домой, и мы с ней
идем через всю Москву. Деревья сгибаются под тяжестью дождевой воды. А вот и ее дом. В этом доме мы отдаемся друг другу.
За окном все залито странным светом, будто там распростерлась какая-то неведомая страна.

Я иду прочь по тротуару. Оглядываюсь... Она сидит у окна и
смотрит куда-то вдаль. Наверное, она уже где-то далеко. Там,
куда ее унес ее взгляд.
22. Лето продолжает свой путь.

[167]
ИЛ 8/2024

Трамваи — комнаты на колесах. Скользя по рельсам, они режут на куски сияющее лето, и едут прямо по этим осколкам.
Прежде чем залезть в одну из этих передвижных комнат и отправиться туда, где училась актриса, я решаю заглянуть к себе
в общежитие.
Линия горизонта пересекает его порог.
Я навожу порядок в комнате и собираюсь уходить. Внизу, на вахте, мне говорят, что мне звонили из Эквадора. Наверное, это
мои. Может, какие-нибудь новости про маму? Я откладываю на
потом посещение театрального института и отправляюсь на переговорный пункт. Этот моток пряжи раскинул нити по всему
миру, они будто скользят по гладкой поверхности, не в силах нигде закрепиться... Снова и снова я набираю наш домашний номер. Чтобы дозвониться домой, мне всегда приходится потрудиться. И вот наконец папа подходит к телефону. По его словам,
дела обстоят более или менее нормально, результаты обследования будут готовы к вечеру — по эквадорскому времени.

23. Иду домой. Вдали парит предмет пронзительно красного
цвета. Он круглый, этот предмет, теперь я вижу его все четче.
Приближается и удаляется. Взлетает и снижается. Алый на фоне синего неба (синева остается синевой, не дает алому цвету
изменить себя). Может, это воздушный шар, который вырвался из рук ребенка — а ребенком этим могла быть моя сестра.
Или мой брат, или я. Или даже мама или папа.
Вот зацепится сейчас своей ниточкой за облако, и поплывут
они вдвоем куда глаза глядят.
24. И вот я в ГИТИСе — здесь училась наша актриса. Тень от
деревьев ползет по траве, добирается до моих ног... Интересно, не приняла ли она меня за еще одно дерево? Это замкну-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Завтра я позвоню им снова, подгадав так, чтобы не разбудить
родных: Москва опережает тамошнее время на восемь часов.

тое пространство леса — не для того ли оно застыло, неуязвимое для времени, чтобы явить миру некий смысл?

[168]

Деревья, застывшая метафизика.

ИЛ 8/2024

Желтая кладка стен. Сам не знаю, что я здесь забыл, ведь девушка уже тут не учится... Наверное, я просто пытаюсь найти
ее след, хрупкую туфельку, которую она обронила на лестнице, убегая. А может, на листве этих деревьев отпечатался ее
взгляд... Все сгодится, чтобы заполучить какую-то частицу ее.
Я ощупываю стены рукой, надеясь получить от них хоть какой-то ответ. Вот эта стена — кирпичная. Миллионы лет покоя, уложенного ровными рядами. Я сознаю, что моя рука
сейчас буквально ощупывает время. Одно из окон закрыто неплотно, и я залезаю внутрь, погружаюсь в игру света и тени.
Никого. В других аудиториях свет дробится, натыкаясь на
предметы. Я молча наблюдаю. Я — часть этого всего.
В зрительном зале ни души. В пустой столовой все застыло до
лучших времен.

Документальная проза

Пойду-ка я отсюда.
25. Я направляюсь на переговорный пункт — мне нужно позвонить в Эквадор; на этот раз мне удается поговорить со всеми. У мамы бодрый голос, родной, теплый, как одеяло. В телефонной будке сразу становится уютно. Он, этот голос,
обволакивает меня, защищает, дает силы идти дальше... Мама
всегда понимает нас, своих детей. С ней мы можем всем поделиться. Сейчас она просит, чтобы мы с братом не беспокоились. Анализы не показали причину недомогания; придется
провести новое тщательное обследование. Без него не обойтись. Отец старается подбодрить нас. Сестра тоже. Она хочет, чтобы я рассказал ей о Москве, о Красной площади. Сестра моя — человек тонкий, творческий, с невероятной
чуткостью к мелочам, ко всем этим трогательным, хрупким
подробностям человеческой жизни. Наверное, ей хочется
стать ближе к нам с братом, понять, что мы сейчас ощущаем.
В следующий раз я непременно расскажу ей о Красной площади.

26. На следующий день поиски приводят меня в Дом кино. Я
решаю подождать здесь до вечера — а вдруг она сейчас вынырнет из какого-нибудь закоулка? Это место популярно у местной богемы, здесь всегда людно. Я брожу по залам, безуспешно пытаясь найти нашу беглянку.

[169]
ИЛ 8/2024

Сюда, в Дом кино, я нередко захожу, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм. Зимой, когда холод тоской сковывает город, это место — как летний лес, где душа может отогреться.
Дом-убежище. А летними вечерами, когда я выхожу отсюда,
он становится теплым мерцающим огоньком, который освещает мне дорогу в темноте.
Здешняя зима обжигает тебя морозом, стоит тебе выйти на
улицу. Она может причинить тебе боль. А лето, оно другое;
дышит медленно, глубоко — вдох-выдох, большое, усталое, изнемогающее животное.
В Дом кино я всегда прихожу с радостью.
Но нашей актрисы я здесь не нашел.

Мы говорим об этом с Ригоберто. А еще говорим о маме. Из
Баку труднее дозвониться до Эквадора. Он беспокоится из-за
нового обследования. Что касается девушки... что ж, он будет
продолжать поиски. Если не удастся ее найти, придется переписывать сценарий, чтобы продолжить съемки.
28. Я берусь за кисть, чтобы скоротать время до моего похода
в больницу к Демостеносу. Может, мне повезет больше, чем в
прошлый раз, когда я пытался отыскать его в общежитии университета имени Патриса Лумумбы. Я уже рассказывал, что
мой друг приехал в Москву раньше нас; увидеться с ним — как
встретиться с кусочком моего прошлого, ведь мы с ним знакомы с самого детства. Демостенос захаживал в гости в наш дом
в Эсмеральдасе; навещал моего отца в его конторе. Оба они —

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

27. Захожу еще в пару мест. Каждое из них — новое для меня,
в каждом таится своя красота. Она, эта красота, всегда была
рядом, только руку протяни. Достаточно нескольких мгновений, чтобы она обрела плоть, форму. И вот она уже бросает
мне вызов, приглашая познакомиться с ней поближе.
Девушки нигде нет.

Демостенос и мой отец — мечтали о лучшем, более справедливом мире и были готовы потрудиться на общее благо.

[170]
ИЛ 8/2024

На какое-то время я застываю. Сейчас я далеко-далеко, в этом
своем прошлом.
Не торопясь я наношу краску на холст...
Размашистые, крупные мазки.
Я ощущаю, как жизненная сила этого лета направляет мою
руку.
А потом лето стремительно выплескивает на нас какое-то безымянное вещество, которое время еще не успело разлить по
флаконам; его брызги — повсюду.
29. Я нашел Демостеноса в больнице, похожей на цементную
тюрьму или на каменный флаг на ветру.
Мы долго пьем чай с его товарищами в маленькой комнате.

Документальная проза

Им нравится его акцент, акцент эквадорского побережья, которым пропитан русский язык моего друга. Они пытаются растормошить меня — мыслями я и правда далеко, я слышу голос ветра,
бьющегося о стены больницы... Кроме того, я чувствую, что Демостенос, узнав о том, что после нескольких лет отношений я
расстался со своей подругой, хочет во что бы то ни стало познакомить меня с молодой докторшей. Она разведена, детей нет.
Очень красивая. Кажется, поглядывает на меня с интересом.
Наверное, это из-за того, что от меня пахнет одиночеством.
Оно, одиночество, у меня внутри, я сочусь одиночеством, куда
бы я ни пошел, мне от него никуда не деться.
А теперь я притащил его с собой.
А что, если и вправду влюблюсь в эту женщину? Каково это —
быть в нее влюбленным? Интересно, что Демостенос рассказывал ей обо мне? Мой земляк, он такой. Заботливый. Хлопочет над друзьями, как наседка над цыплятами.
Я подхожу к окну. За стеклом ветер раскачивает березы. Оборачиваюсь.
Женщина с улыбкой слушает разговоры своих товарищей.
Она кажется южной птицей, по ошибке залетевшей в комнату и

присевшей на краешек стула. Птице здесь неуютно. Она сбилась
с пути? Не знает, как выбраться на волю? Зато Демостенос — душа компании. Его темная кожа поблескивает, однако кажется,
что он и его белый халат составляют одно целое, одно тело — настолько он увлечен своей профессией... Вскоре общий разговор
дробится, компания распадается на группки. Вот я уже говорю с
моей докторшей. Сам не знаю, как это вышло, но мы договариваемся сходить куда-нибудь вместе.

[171]
ИЛ 8/2024

30. Звоню в Эквадор. Меня ждет новость: мама готовится к
операции. Я говорю ей, что мы тут же приедем, но она не соглашается. По ее словам, сначала мы должны завершить свои
дела здесь. Ригоберто — свой фильм, я — свою диссертацию.
Мне рассказывают, что там, в Кито, сейчас солнечно. Я представляю себе, как автомобили мерцающими точками снуют
вдоль улиц, вспыхивая на мгновение под солнечными лучами. Вулкан устремляется в небо. Рядом с Кито он — как шляпа,
которую город снял, изнемогая от зноя. Из-за новости, которую мне сообщили, все видится мне как бы застывшим.
И вот еще что: чтобы увести разговор в другую плоскость,
мне надо будет рассказать сестре что-нибудь про Красную
площадь.

И вот другой день. На этот раз светит солнце. Брусчатка устилает площадь, как огромный каменный ковер, готовый вобрать в себя пыль грядущего дня.
С одной стороны — Кремль. Кремлевская стена — лежащая на
боку зажигалка. Людей тянет сюда, а здесь их любопытство только еще больше разгорается. У входа на площадь — мавзолей Ленина, спящего в коконе своих идей. С другой стороны — ГУМ,
парадоксальный торговый центр, воплощенное противоречие
между формой и содержанием: архитектура здания — старинная, основательная, несколько тяжеловесная, а приходят сюда
люди за модной одеждой — легкой, современной.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

31. Красная площадь... Когда я был там несколько дней тому
назад, шел проливной дождь; вода падала, как занавес, который приходилось раздвигать руками, чтобы двигаться вперед, а потом она смыкалась у тебя за спиной. Я шел, наталкиваясь лицом на стену воды, и мне это нравилось.

[172]

В изголовье площади — храм Василия Блаженного. Его восемь куполов видятся мне воздушными шарами; натянув до
предела невидимые нити, они рвутся в бесконечную синюю
высь, создавая ощущение вечного праздника.

ИЛ 8/2024

Красная площадь — это не про цвет. “Красная” — значит красивая. Площадь Радости, вот как следовало бы переводить
это название на испанский.
Все это я и рассказал сестре. Если бы кто-нибудь еще попросил
меня описать эту площадь, я бы, наверное, добавил несколько
слов о Лобном месте, а еще вспомнил бы про ежегодный парад,
когда по площади потоком скользят ракеты, танки и самолеты.
32. В Москве у меня есть и другие друзья, но летние каникулы забрали их. Кто уехал к себе на родину, кто затерялся в круговороте дней, которые вдруг обрели новую широту. Когда тебе не
нужно ходить на занятия, откуда-то всплывает твой отдельный
личный мир, способный приподнять тебя над повседневностью. Вот оно, заветное, то, чего ты так долго ждал! Те, кому повезло меньше, блуждают по городу в поисках желаемого.
В пору летних каникул город преображается: чувства и желания
людей обретают видимые очертания. Может, это оттого, что
сила желания освобождается от наслоений фантазии и являет
себя в беспримесном виде. Безмерная широта мягко сужается,
обозначая новую дорогу, и тропинка эта у каждого своя.

Документальная проза

Я вспоминаю. Вот он я, в окружении моих отсутствующих друзей. Вот кто-то читает свои стихи. В такие вечера (обычно мы
собираемся у Ригоберто или у меня дома) ночь оборачивается
бесконечностью, не торопясь открывающей перед нами свои
окна, одно за другим. И приходит второе дыхание. Я люблю слушать, как их голоса преображают тишину.
Они, мои друзья, родом из разных мест. Кавказ, Япония,
Ближний Восток, Россия...
И звезды спускаются, чтобы осветить наши лица — лица тех,
кого объединило слово.
33. Новостей из Кито пока нет. Из Баку тоже.
Июль пришел, неспешный июль.

Сегодня у меня свидание с моей докторшей. Мы бродим по Сокольникам. Людей вокруг озера столько, что кажется, они сжимают его в кольцо. Стоит жара, люди обливаются потом. На
прибрежном песке — целые плоскогорья человеческих тел. Мы
пытаемся протолкнуться между загорающими. Они настолько
погружены в себя, что не видят ничего вокруг; нам приходится
пробираться осторожно, чтобы не касаться разгоряченной, источающей влагу плоти. Повсюду — бледная кожа, под которой
мускулы, артерии, кости... Мы находим местечко под деревьями и наблюдаем оттуда за этим человеческим морем.

[173]
ИЛ 8/2024

Я говорю моей подруге о том, каким странным и в то же время привычным кажется мне то, что над нами — небо. О том,
как лето барахтается в собственной сонливости. Хочу объяснить, почему так происходит, но умолкаю. Недосказанность
оставляет простор для творчества.
Она говорит, что я накоротке с этими сферами, иногда даже
сливаюсь с ними в одно целое... Ну ладно, может, она не совсем
так выразилась, но смысл был примерно такой. Ее лицо светится. Волосы, которые в больнице она заплетала в косу, сейчас падают на плечи застывшей волной... Глаза типично славянские.
Она как земля, моя докторша: планета, которая вращается вокруг оси собственной женственности. Дай погадаю тебе по руке.
А еще лучше — по ноге! Она со смехом соглашается. И вот я разглядываю эти корни ее мира, его подножие, и комментирую увиденное. Вот крутой изгиб свода стопы. А вот самые чувствительные точки — здесь, здесь и здесь. Вот в чем секрет ее особенной
походки!

Мы решаем уйти подальше в заросли. Нам хорошо вдвоем.
Она что-то говорит, но я не разбираю слов... Хотя мне кажется, что это хорошие слова. Может, даже слова любви.
Я снял рубашку, расстелил на земле — временное пристанище. Мы погружаемся друг в друга.
34. Все мы живем во времени. Оно неумолимо движется в пространстве, не покидая Землю. Наверняка то же самое оно повторяет и в других точках космоса, только там ему приходится
держаться за другие тела. Что случилось бы, если время отпустило бы их, ослабило хватку? Что, если бы каждая начерченная

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Молча смотрю на солнце.

[174]
ИЛ 8/2024

временем линия обрела свободу и, по закону родства, поспешила бы соединиться с остальными? Означало бы это возвращение к тому, первоначальному: одна четкая, жирная черта, одинокая линия в поисках цели? К тому, что было до Великого
взрыва? Человеку свойственно очеловечивать все вокруг, наделять то, что его окружает, своими собственными чертами.
Лучше оставим себе наше земное время, которое мы можем
потрогать руками... Время, идущее по кругу, бесконечно повторяющееся и оттого необъятное.
Кстати, время, у меня к тебе вопрос. Наше существование — залог твоего существования, верно? А может, время — это мы?
Мы кружим в обнимку со временем вокруг большого огня, безотчетно надеясь, что солнце и время доверят нам свою самую
большую тайну, откроют нам, в чем он, сокровенный смысл.
Что случилось бы, если бы мы узнали эту тайну? Привело бы
это к сокращению какого-то неведомого нам разрыва в пространстве-времени?
Где я был ровно год тому назад? На календаре был такой же
день, как сегодня, на часах — то же время. Все как сейчас,
только теперь я стал старше на год. Через год все повторится
снова. Наша планета — корабль, обреченный в своем плавании на бесконечную цепь повторений, преображающих живых существ и предметы.
Что станется с этой описывающей круги линией в самом конце? Обернется ли она прямой? Совьется в клубок? Запутается?

Документальная проза

Иногда мне хочется перенестись в какой-нибудь другой уголок галактики. Если представить себе космос как ковер светящихся точек, что стоит этому ковру обернуться ковром-самолетом и унести меня с собой?
35. Маму прооперировали. Операция прошла хорошо. Как гора
с плеч. Однако процесс выздоровления займет несколько недель. Я не стану здесь называть болезнь, уточнять, о какой именно операции идет речь. Отец и сестра спокойны, я это чувствую.
Маме предстоит провести в больнице еще несколько дней, ей
пока еще многое запрещают, так что сразу поговорить мне с ней
не удастся. Придется подождать. Как бы то ни было, у меня отлегло от сердца. Теперь я задаюсь вопросом, как там Кито, ка-

ким выдастся этот месяц. Представляю, как под июльским солнцем, таким жгучим и упорным, час не торопясь идет за часом...
36. Мне нужно позвонить брату, рассказать ему про маму. Наверняка ему не удалось дозвониться домой из Баку.

[175]
ИЛ 8/2024

Я смотрю на свои картины, прислоненные к стене комнаты, и
мне кажется, что в них заключена квинтэссенция моего жизненного опыта, воплощенная в оттенках и текстурах. Хорошо,
что природа нам позволяет увидеть внутренний мир воплощенным в мире внешнем, хорошо, что то, что таится у нас внутри,
может обрести форму снаружи при помощи искусства, стать
выпуклым и осязаемым.
Если бы все люди на земле занялись искусством, привело бы
это к высвобождению тотального? Пришлось бы космосу в
связи с этим переменить кое-какие свои повадки?
37. Ригоберто уже знает про мамину операцию. Ему удалось
поговорить с семьей, и он беспокоится.

Посреди Каспийского моря возвышается Железный остров — цементная платформа с железными столбами, которую
в свое время построили для нужд нефтедобычи. Там есть дома и целые улицы. В этом месте был отснят целый эпизод.
Железные конструкции, покрытые ржавчиной, повсюду царит упадок — все это как нельзя лучше вписывалось в апокалиптический сюжет фильма.
Знать бы, что за трагические истории стоят за этими следами разрушения.
Хоть металл сейчас и являет себя миру преображенным, заключенным в форму, которую ему дал человеческий разум,
своего изначального предназначения он все равно не утратил: его судьба — быть извлеченным из земли, чтобы соединиться с другими веществами и служить людям, пока не на-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

С другой стороны, он решил снова взяться за фильм (по мере
возможностей): отснял несколько эпизодов, в которых не была занята пропавшая актриса. Конечно, он рискует. Что, если
она так и не объявится? В таком случае придется полностью
переписывать сценарий; возможно, кое-какие эпизоды придется переснять, чтобы они вписались в новую историю.

станет время возвращаться в землю. Эти метаморфозы в какой-то мере отображены в фильме.

[176]
ИЛ 8/2024

Где-то там над морем парит красный ворон, спутник главного
героя, обозревая сверху острова ржавого металла.
Другой фрагмент был отснят на морском берегу. Кругом —
скалы, они защищают песок от ветра. Там, среди скал, можно
прикоснуться к абсолюту. А еще он, этот абсолют, рассеян в
окружающем безлюдном пейзаже. Человеческий след на песке — думаю, он любому пришелся бы впору.
Еще один эпизод был снят на затопленном кладбище. Сонная
вода бессмертия.
38. После разговора с братом я пошел побродить по Москве,
стараясь выбирать места подальше от оживленных улиц. Сюда
не доносится эхо перестройки и гласности; я решил не распространяться здесь особо об этих процессах, и если и упомяну о
них в дальнейшем, то только вскользь. Я не то чтобы отстраняюсь от всего этого — просто меня тянет к другому. К чему-то
высшему, к тому, от чего я не могу отвернуться, потому что это
то, что меня сформировало. Именно эта склонность заставляет
меня вглядываться в то, что большинство предпочитает не замечать. Куда движется то, что на первый взгляд кажется неподвижным? Откуда берется цвет, где его корни? Чье дыхание создает тепло и холод?

Документальная проза

Самое время взяться за какую-нибудь русскую книгу.
С холста, сотканного из слов, на меня смотрит Достоевский. С
тысячи подобных холстов, со своих портретов, наблюдает он
за другими читателями. Его слова проникают к ним в душу, вываливаются на них сбивчивым ворохом — чтобы каждый мог их
сложить в своем особенном порядке, который ему продиктуют
глубинная тоска по недостающему или усталость от избыточного. Слова обретают новую силу, они могут исцелить читателя, а
могут и послужить противовесом для его идей. Заставить разобрать и собрать себя заново. Увести в ту область, где чувственное и рассудочное, подстегиваемое тревогой, обретает новую
остроту. Сознание расширяется, и читателю уже ничто не мешает устремиться ввысь.
День застыл, будто подернувшись синим инеем...

Жизнь раскинулась, как степь, а по этой степи бредет, спотыкаясь, Федор Михайлович...
Внутри у него живет целый мир, населенный персонажами,
которым так и не суждено было родиться. Измученные тоской и сомнениями, они мечутся, пытаясь докричаться друг до
друга. Чего они добиваются — взорвать этот мир или расширить его границы?

[177]
ИЛ 8/2024

39. Мама все еще в больнице. Ригоберто работает над фильмом.
А еще я поговорил по телефону с моей докторшей. У нее все
в порядке. Мы с ней ничего не требуем друг от друга, и нам это
кажется правильным. Если нам суждено встретиться снова, мы
станем волной, которая бесшумно накатывает на берег.
Или утренней росой на траве.
Время от времени я подхожу к мольберту, но чаще читаю. И
не только Достоевского.
40. А еще и “Мастера и Маргариту” Булгакова.

Мастер, которого травит культурный и литературный истеблишмент, будто опутан холодной железной кольчугой.
Вселенная этого романа открывает свои сокровища каждому.
Это книга о добре и зле. Кружат в небе птицы — трусливые и
отважные, виноватые и невинные... Всем им хотелось бы исхитриться и ухватить своим клювом насмешливое солнце, да
куда там — не поймать, не дотянуться.
Маргарита любит Мастера, она неуязвима для хаоса.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Москва в этой книге — пестрый канат, по которому под силу
пройти только самым лучшим акробатам. Один неверный шаг
может дорого стоить. Конец каната — в руках мага-мстителя, неразлучного со своей свитой, и он этот канат раскачивает. То натянет канат, то отпустит, чтобы тот вибрировал в унисон с чувствами канатоходцев; так рождается поэтическая партитура
книги. Но большинство оступается и падает! Не каждому под
силу попасть в такт. Тем, кто упал, суждено гореть в адском пламени, пожирающем смертное и преходящее.

[178]

Временами повествование замирает на краю прозрачного водоема. На берегу пруда — люди. Откуда-то, неловко усмехаясь —
будто извиняясь за опоздание, — возникает иная реальность.

ИЛ 8/2024

Путь Михаила Афанасьевича Булгакова в литературе неотделим от жизни его души. На этих страницах живут чувства тех,
кто был отброшен на обочину. Реакция официальной критики
на его книгу больно ранила его. Может, разочарование убило в
нем надежду? Когда книгу запретили, он швырнул рукопись
“Мастера и Маргариты” в камин.
Но “рукописи не горят”.
Он слабел. Совсем больной, опираясь на руку своей Маргариты — жены Елены — он пустился в путь по тихой узкой тропинке. А потом он исчез. Она простилась с ним там, на самом краю.
Его подхватило вихрем — одним из этих вихрей, которые
поднимаются, чтобы мы увидели, что и у природы есть живое
пульсирующее сердце.
Теперь оба они, Булгаков и Елена — лопасти мощного ротора.
Ей удалось опубликовать книгу много позже, когда дни обрели звонкость фортепьянных клавиш.
Елена, его последняя страница, последний лепесток его цветка — где она сейчас? Может, на Луне.
Может, там, пока длится космический день, Мастер поливает
этот свой цветок.

Документальная проза

Оба они обрели покой. Стали тишиной.
41. Всего через несколько дней мама выйдет из больницы, и
мы сможем с ней поговорить.
Сегодня утром я попытался позвонить в Азербайджан.
Безуспешно.
После чтения мне нужно расслабиться. Ноги несут меня туда,
где я давно уже не был.
По дороге я вижу, как отражаются в витринах, в стеклах
проезжающих машин печальные и непредусмотренные послед-

ствия реформ: старики, торгующие снедью на улице, будто газетами; нищие художники, предлагающие свои картины первому
встречному; люди с образованием и профессией, потерявшие
работу после долгих лет (сколько я наслушался таких рассказов!), таксисты поневоле... Эхо их голосов повисает в воздухе,
дымкой затуманивает стекла, от него никуда не деться.

[179]
ИЛ 8/2024

Стёкла, зеркала... Я продолжаю свой путь.
Вот я и добрался до цели: передо мной — Кремль.
42. Я брожу по Кремлю. Это похоже на движение по тайному
маршруту, проложенному кем-то давным-давно. Впереди я вижу созвездие мерцающих звезд. Они, эти звезды, впечатаны в
красный мрамор вместе с именами разных русских городов.
Возможно, звезды мерцают от того, что им не терпится взлететь и направиться на поиски реки. Опуститься в речную воду, отправиться в плавание по волнам...
Плыть в вечность, глядя на солнце.

Внутри, за кремлевскими стенами — желтые дворцы. Золоченые купола. Своды церквей под ними — маленькое небо,
будто беспредельная высь заглянула сюда и оставила кусочек.
Может, то, что тянет людей сюда, в Кремль, — это возможность ощутить себя частью грезы.
Цветочные лепестки, целые гектары лепестков. А в полумраке храмов кольца-нимбы плывут в воздухе над головами
святых — и кажется, до них можно дотронуться, а то и унести — если Всевышний отвернется на минутку — такое кольцо
с собой на память.
Люди, как зачарованные, медленно передвигаются по Кремлю — идти быстрым шагом означало бы упустить что-то непреходящее, вечное. Огромная пушка застыла неподвижно,
вспоминая о далеких битвах... Рядом с этой отлитой в металле сорокатонной глыбой, скупо очерченной, округлой и продолговатой, настоящее становится более осязаемым.
Дальше — исполинский выщербленный колокол. На месте отколовшегося куска — протяжная, как удар колокола, пустота.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Плыть — куда, зачем? На поиски нового пристанища? Или им
хочется просто плыть, плыть без конца, излучая свет? Стать
дневными светилами, видными из любого окна, и озарить собой этот длинный-длинный июль?

[180]
ИЛ 8/2024

Среди соборов есть один, особый — храм Успения Богородицы. Слово “успение” означает не только кончину, но и погружение в сон: православные, в своем стремлении увековечить
невесомое, считают, что Дева Мария не умерла, а как бы уснула, после чего вознеслась на небо — тихо, беспечально, как
поднимается в небо вот это здание...
А над могилой Неизвестного солдата горит Вечный огонь, зажженный в память о погибших на Второй мировой. Этот
огонь — их пристанище и их след на этой земле.
Отсюда, из Кремля, руководители государства управляли
страной. Рядом — могилы коммунистических лидеров. Они
сейчас под землей — длинная шеренга людских костей. Тело
Ленина, не тронутое тленом, лежит в мавзолее, который плывет среди людских волн, как огромный своенравный корабль.
Кремлевская стена пристально вглядывается в Красную площадь. Я возвращаюсь в Кремль.
А вот еще золотые вспышки: сокровища царей.
Теперь эта площадь живет своей, отдельной жизнью. Тихонько я наблюдаю за ней со стороны. А она продолжает задавать свои загадки.

Документальная проза

43. Мама наконец дома, на улице, продуваемой ветром с Анд.
Первые дни после операции были нелегкими, но сейчас ей
уже лучше. Надеюсь, морской бриз принесет ей утешение,
жемчужные ливни омоют ее... Я стараюсь поднять ей настроение, рассказываю самые лучшие новости. Она рада, что
брату удалось отснять несколько эпизодов. Мы с ней говорим
о будущем. Оно, будущее, — это то, чего пока еще нет, и тем не
менее значение его для нас огромно. Мама непреклонна: домой она нас с братом ждет только после того, как мы достигнем своих целей — Ригоберто снимет свой первый после диплома фильм, а я закончу аспирантуру.
Мама всегда была склонна жертвовать собой ради других, служить другим; ее доброта безгранична. Она — как мягкое облако, способное утихомирить любую бурю... Я вижу ее: кругом
светлый, залитый солнцем день, а она неспешно идет, останавливается, чтобы ласково коснуться чего-то рукой, затем
продолжает свой путь.

С юности она работала, учительствовала — и одновременно с
этим вглядывалась в морскую даль, слушала голос далекого ветра. В сущности, мама — тоже писатель; книга, которую она пишет — это ее жизнь: яркие, живые чувства, наполняющие ее, эту
жизнь, глубоким смыслом, образуют тонкий изысканный узор,
деликатную вязь, обрамляющую каждый из прожитых дней.

[181]
ИЛ 8/2024

Впереди у нее новые обследования — нужно знать, как проходит выздоровление.
А еще я поговорил с папой и сестрой.
Сестра прислала мне свои рассказы, написанные за последние
годы. В них — она вся. Реки воображения растекаются по миру,
прорастая деревьями, становясь плотью их стволов, зеленью
листвы... проливаясь дождями грядущих дней на радость героям этих рассказов — детям. В этих рассказах все пропитано поэзией — поэзией, готовой рассыпать алфавит и собрать его заново, поэзией детской игры и бумажных корабликов.
44. Поговорил с братом. Никто ничего не знает о пропавшей
актрисе. Несколько эпизодов без ее участия уже отсняли, но
дальше двигаться не получится. Сюжет трещит по швам. Придется его переписать, отодвинуть девушку куда-нибудь на обочину истории и дальше двигаться без нее.
Поговаривают, что ее видели на окраинах Баку, но веры таким
рассказам немного. Может, обознались. Ригоберто решил подождать немного, прежде чем внести изменения в сюжет.

Я выхожу на улицу.
Люди перемещаются по городу, и вместе с ними передвигаются их желания, их стремления — в чистом, беспримесном
виде. Когда люди здороваются друг с другом, их намерения
пересекаются, накладываются друг на друга, превращаются в
невнятное месиво. А потом просачиваются между деревьями,
текут по проспектам.
45. Поговорил по телефону с Демостеносом. Мы договаривались с ним увидеться сегодня в “Кафе Пушкинъ” (так оно на-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Возможно, скоро мне придется вылететь туда, чтобы помочь
ему со съемками.

[182]

зывается — точно как то самое легендарное вымышленное кафе из ностальгической французской песни), но на работе у
него возникли срочные и непредвиденные дела, и встречу
пришлось отложить на послезавтра.

ИЛ 8/2024

Я перебираю в памяти имена русских писателей, которых читал в эти дни. Настало время познакомиться с кем-нибудь
еще. Маяковский?
С ним я и провожу остаток дня.
Перевернув последнюю страницу, я вижу перед собой поэта.
Вот он идет, потом круто поворачивает налево, уверенный в
себе, размашистый, резкий — как его поэзия. Его тут же обступают неспокойные людские волны. У каждого из этих людей — свои желания, свои тревоги, кто-то живет в прошлом,
кто-то принадлежит настоящему. А он с удивительной легкостью находит себе место в этом новом времени. Невидимый
для всех, он пытливо вглядывается в лица этих людей.
Уж такие тогда были времена — для поэтов не было ничего
невозможного. Ну обернулся человеческий позвоночник
флейтой — что тут такого. Ему, Маяковскому, нравилось играть на ней. Забираться герою в самое нутро, становиться музыкой, звучащей у его изголовья.
Из своего таланта он захотел сделать парус, способный
привести в движение корабль повседневности.

Документальная проза

Его оглушительный голос был голосом русского авангарда. Везде, где бушевала большевистская революция, был отчетливо
слышен этот голос. После смерти Владимира Ильича к власти
пришел новый лидер, и Маяковский предпочел свободное плавание... Ответом ему был свист и неодобрительный гул, исходящий сверху. А Маяковский, он не умел ходить строем. Его кораблю было не по нраву плыть в общем ряду, повинуясь ветру —
одному на всех. Да и ветер этот утратил первозданную чистоту.
И тогда он переделал себя заново.
Взглянул на себя — и снова переделал.
И еще раз.
А потом устал искать нового себя.

Пропуском в пространство иной плотности стал выстрел. В
собственное сердце.
Теперь он спокоен. Теперь он — осколок бесконечности... В
моем сне он протягивает руку, нащупывает иное солнце; затем превращается в светлячка.

[183]
ИЛ 8/2024

46. День стоит ясный, прозрачный. Я иду к своей докторше.
Хочу позвать ее на прогулку по Москве.
Она соглашается.
Свет настолько ярок, что детали размываются. Все тает на нашем пути. Совсем рядом — другие дороги, скрытые возможности. Они прячутся в игре цвета, в переливах оттенков, но мы
проходим мимо. Лишь молчание способно явить нам глубинный смысл пространственного; в такие мгновения непостижимое, запредельное открыто каждому, только руку протяни.
Мне хорошо с ней. Хорошо, что все пульсирует, дышит.
Что между нами нет ничего закостеневшего, тяжеловесного.
Вскоре мы с ней останавливаемся, чтобы полюбоваться резной дверью большого старинного здания. Время проходит
мимо этого дома, не касаясь его. А дальше — деревья, деревья,
застывший переполох деревьев.
Все это из-за того, что день такой прозрачный.
Я провожаю подругу до станции метро. Мы договариваемся
увидеться снова. Потом я возвращаюсь домой.

47. Сегодня мы договорились увидеться с Демостеносом. Утро. Я пришел слишком рано. Это кафе, как я и объяснил Демостеносу, — застывшее эхо известной песни. Расположено
оно неподалеку от Красной площади.
Я думаю о своем друге. В первые месяцы моего пребывания в
России он пустил меня пожить в его комнате в общежитии
медицинского факультета. Тут я пережил зиму вдали от зарождающегося потребительства с его шелухой. Тут я не раз летел по невидимой горке вниз, туда, где ждало меня одиноче-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Время просачивается в окно — час за часом, принося с собой
сонное оцепенение.

[184]

ство, золото на голубом. Одиночество — чудесная штука. Я
превратился в дневного крота. По ряду причин я не успел
оформить документы на проживание, что сулило мне неприятности при встрече с миграционной службой.

ИЛ 8/2024

Общежитие стало моим убежищем. Многоязыкий гомон поднимался вверх, как исполинское сооружение.
Каждая новая зима роняла снежинки на эту Вавилонскую
башню.
Наконец появляется Демостенос. С ним его жена, Ира, мать
их сына Владимира. Сейчас ему два года. Мы говорим о прошлом, и до меня доносятся голоса нашей далекой родины.
Внезапно у меня перед глазами — совсем юный Демостенос.
Вот он говорит, что зайдет за мной — вместе пойдем на пляж,
погоняем в футбол... Он так и не пришел в тот день, зря я прождал его столько времени в обнимку со своим детским мячом.
Мне пришлось играть самому с собой.
В “Кафе Пушкинъ” мы пьем что-то обжигающе горячее из
фарфоровых чашечек в металлических подстаканниках с затейливым орнаментом по краю. Я вспоминаю сусальное золото старых церквей в Кито — яростное кипение золотых волн,
которые обрели покой, причудливо застыв. Они, должно
быть, этому моему подстаканнику родня.
Мы говорим обо всем — о наших семьях, о работе, о докторше, о жизни, а потом расстаемся, повинуясь ритму уходящих
минут.
Вспомнил о храмах моего Кито — и сразу захотелось сходить
к собору Василия Блаженного, разглядеть его поподробнее.

Документальная проза

48. Если смотреть со стороны Красной площади, храм Василия Блаженного представляется рядом заостренных башен.
Будто связка заточенных цветных карандашей — бери и рисуй. Таким карандашам под силу многое. Записать все на свете молитвы. Начертать письмена, способные открыть нам неведомое... Возможно, даже набросать грядущие очертания
изменчивой вселенной.

49. И раз уж мы заговорили о молитвах, возможно, живопись —
это тоже своего рода разговор с Богом, возможность войти в
транс, проложить мост к бесконечному непознанному.
Мне нужно дописать несколько картин для моей выставки. Не
помню, говорил ли я, что эта выставка — только моя затея, мое
обязательство передо мной самим. Больше ни с кем я ни о чем
не договаривался, ничего никому не обещал. Все дело в моей
личной потребности двигаться туда, где я смогу обрести полноту жизни... Если я кому-то что-то и должен, так это пространству, тому потайному, что кроется в нем. Мой долг — помочь
ему явить себя.
Я дописываю картину.

[185]
ИЛ 8/2024

Мне нужно немного подождать, прежде чем я смогу позвонить в Эквадор и спросить, прошла ли мама послеоперационное обследование. Пока она не встает.
Как там дела у моего брата в Азербайджане? Что он там делает
сейчас, когда съемки отменили? Я смотрю на небо. Пожалуйста, пожалуйста, пусть брат сможет снять этот свой фильм.
Кстати, я пообещал Ригоберто, что навещу его.

Последний попавшийся мне альбом — Шагал. Я беру его под
мышку и выхожу на улицу.
Шагаю по Москве с Шагалом.
После холста и красок небо кажется мне еще одним холстом,
за которым скрываются чудеса.
И все окрестные улицы — тоже пути, ведущие к чуду.
Я останавливаюсь на углу. А что, если чудеса, которые я вижу,
выплеснулись наружу из книжки, которую я ношу с собой? Я

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Листаю альбомы разных художников. Приглядываюсь к тому,
как они работают с цветом. Как играют с насыщенностью и
пустотами. Вижу, как они обходятся с яркими, открыто заявляющими о себе фактурами, как изображают жесткое, конкретное — то, что не пытается укрыться от нашего взгляда. Одни мне нравятся больше, другие меньше, но это нормально.
Вкусы у всех разные, и разнообразие это способствуют обновлению, расширяет наше видение мира.

продолжаю свой путь. Мои шаги ткут невидимую узорчатую
ленту. Кусочек лазури упал на землю.

[186]
ИЛ 8/2024

Из альбома у меня под мышкой выбираются на волю скрипачи. Следом выпархивают летающие невесты и принимаются
кружить высоко в небе. Я пытаюсь призвать их к порядку: “А
ну угомонитесь! Тут вам не Витебск!” Огромные небоскребы
молча поднимаются к небу.
Столбы электропередач беззвучно кричат, перегоняя
энергию...
Мимо медленно ползут разноцветные машины, окрашивающие пространство вокруг, как веселые уличные комедианты.
50. Мне нужно в Баку. Я ходил на вокзал — хотел заранее купить
себе билет, но в кассе все распродано на две недели вперед. Позвонил брату предупредить его, но не смог дозвониться.
Завтра попытаюсь поговорить с Кито, узнать, как там дела у
мамы. Прошла ли она обследование?
Прогулялся немного, вернулся на вокзал. Шум, гам, беспорядок. Лучшее убежище — неподвижность; застыв на месте, я укрываюсь от вокзального грохота. Мне даже кажется, что теперь я невидим для окружающих. Потом, передохнув, делаю
шаг и сливаюсь с этим потоком суеты и тревог... И вот наконец
билет у меня в руках. Правда, мой поезд только через неделю.
Ну что ж, дело житейское.
До Баку три дня пути.

Документальная проза

Чем же мне заняться? Читать не хочется, рисовать не хочется. Раз уж мне предстоит принять участие в съемках, схожу-ка
я в Дом кино; там как раз идут ретроспективы Андрея Тарковского и Сергея Параджанова.
Я смотрю “Зеркало” Тарковского. Заглянешь в него — и тебя затянет в забытое прошлое. Безмятежность, игра, неиссякаемый
источник, омывающий нашу душу. Покой и проникновенность. Капля за каплей — и сосуд переполнен, его содержимое
льется через край, растекается по миру. Там вырастет новый
сад. Человек завороженно наблюдает за этим со стороны. До
чего же оно прекрасно — сокровенное, невысказанное!
Я мог бы описать это по-другому, но тут чем проще — тем точнее.

Мне кажется, что, если смешать содержание фильма с твердой пылью и перламутровой водой, родится организм, в котором будет пульсировать жизнь.

[187]
ИЛ 8/2024

В фильме звучат стихи. Если вслушаться в них, можно без особого усилия отделиться от собственного тела и перенестись
туда, в экранное пространство, залитое дождем.
Снег — что он такое? Дремлющая плоть зимы.
В этом фильме текстура огня сумела подружиться с прозрачностью воды.
Длинные кадры дают ощущение полета, зависания в воздухе,
и кажется, что вся наша жизнь — пронзительно-лазурный
мост между детством и старостью.
51. Я иду по Москве. Вот и телефонная станция: я снова и снова пытаюсь дозвониться домой. Не выходит. Линии перегружены. Я вижу очертания карты Эквадора. Вот она, моя страна — повисла в пространстве на невидимой ниточке. Там,
внутри — мама. И другие мои близкие.
Но мне до них не дотянуться.
И телефонным операторам не дотянуться. И моему голосу тоже.
52. На время я забываю о своих тревогах.

Потом в Доме кино я смотрю ретроспективу Сергея Параджанова.
Его фильмы — это просто осколки неба, нанизанные на проволоку. И еще алые брызги — они повсюду, поэтому кажется,
что солнце совсем близко. Любая новая фигура, которой
предстоит появиться на экране — сноп солнечного света.
Поникшие кроны деревьев образуют терновый венец невидимого Христа — его фигура прозрачна, как прозрачно наше
воображение.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Что-то прекрасное ощущается на московских улицах. Что-то
вроде маленькой весны посреди лета!

Эти фильмы — будто готовая зазвенеть натянутая струна, в
тишине ждущая нашего прикосновения.

[188]
ИЛ 8/2024

Для Параджанова красота — это драгоценный дар, без которого не может обойтись ни один его фильм. Образ набирает
силу, как взметнувшийся вверх крик.
Он превратил последовательность кадров в ряд живописных
холстов. Они выстраиваются, чтобы образовать живой мурал — совершенно своеобразный, не имеющий аналогов в истории кино.
Бюрократия, курировавшая кинопроизводство, относилась к
нему прохладно и неохотно тратила на него деньги. Он обернул
это обстоятельство себе на пользу: его произведения — многоцветные прямоугольники, в которых пульсирует бытие... Этот
неутомимый пульс — будто рыбы, которые перепрыгивают из
одного прямоугольника в другой. Это сама жизнь, за которой
мы наблюдаем.

Документальная проза

53. Я на вокзале. Уезжаю в Азербайджан, но отправление поезда отложили на несколько часов. Перед этим я говорил с мамой: она еще не до конца прошла необходимое послеоперационное обследование, но ей заметно лучше. С ней сейчас папа и
моя сестра. Еще мне удалось поговорить с Ригоберто. Как же
мне не терпится очутиться в Баку. Съемки заморожены, вооруженный конфликт с соседней Арменией обостряется. Многого
не хватает. Я прохаживаюсь по перрону и вспоминаю Тарковского, его фильмы, которые я видел в Доме кино...
Воображаю себе Юрьевец, место, где он родился. “Юрьевец”...
У этого имени есть цвет и текстура. Густая листва, сплетение
ветвей. Возможно, посреди такого пейзажа прошло детство режиссера. А из своих ощущений он потом сделал кино. В “Ивановом детстве” мироощущение ребенка — тоненькая струйка воды, такая беззащитная, что грохот большого мира отступает,
обходит ее стороной, не решаясь осквернить. Но горе приходит. Его приносят с собой взрослые люди, вообразившие, что
они вправе идти по жизни, прокладывая себе путь пулями и снарядами; смертоносное оружие для них — лестница наверх, туда,
откуда они смогут завалить сырой вязкой землей хрустальный
хрупкий мир. Чтобы воздвигнуть крепость безумия. К счастью,
у них не вышло... В “Сталкере” наука и искусство вместе трудят-

ся над строительством стартовой площадки, откуда можно будет отправиться на поиски разгадки великой тайны... Но они
постоянно сталкиваются между собой в лихорадочных поисках
искры, которая поможет им обрести высший смысл или, по
крайней мере, прикоснуться к нему. Утраченная вера в успех
этого отчаянного предприятия обернется страданием. А еще
его “Солярис”, неторопливо открывающий нам свои тайны: сомнения и метания человеческого разума, стремящегося раздвинуть границы рационального, так, чтобы разум соединился с
грезой, принял ее, и это не стало для человечества цивилизационной травмой... Чтобы мечта и реальность шли рука об руку,
не касаясь земли, паря над обыденностью, открывая новый
смысл и новую перспективу. Чтобы все прежние усилия не оказались напрасными.

[189]
ИЛ 8/2024

Во всех этих фильмах бездна распростерта перед нами, она
напряжена и ждет. И играет с нами.
А еще эти его зависающие “длинные кадры” с их бесконечно медленным дыханием. Наверное, они способны, покинув
экран, поселиться в кинозале и продолжать жить даже тогда,
когда кинотеатр закрывается.

54. И вот я несусь вдаль в прямоугольной коробке из металла и
стекла. Летучий корабль, который выхватывает из придорожных зарослей охапки листвы, чтобы воссоздать их заново на
собственной поверхности: культура называет это отражением.
Со зданиями, вырастающими по обе стороны дороги, он поступает так же... На стенке моего корабля вырастает целый городок: тысяча стен, отраженных на одной. И с лесом то же самое:
на стекле и металле возникает его копия. Лес, вырвавшийся на
свободу и пустившийся в путь?
Ночь окрашивает каждое окошко металлической коробки, в которой еду я. Временами свет фонарей заливает оконные стекла, стирая образы, отпечатавшиеся в них раньше.
На третий день, ранним теплым утром, я пересекаю черту,
отделяющую Азербайджан от остального мира. В этот час люди еще погружены в сон... Шаг — и я уже одной ногой в Азербайджане. Еще один шаг. Баку передо мной!
55. Я иду по безлюдному городу.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Поезд отправляется через несколько минут, и я захожу в телефонную кабинку, чтобы попрощаться со своей докторшей.

[190]
ИЛ 8/2024

Война иногда просачивается в город эхом далеких перестрелок.
И все же этот город, лежащий на берегу Каспия, дышит не войной, и лето здесь особенное. Вода — зеркало, созданное природой; город смотрится в него, вглядывается в свое отражение. А
я бреду по его улицам, рассматриваю его изнанку. Город не заметил моего приезда. Останавливаюсь. Много путей лежит передо
мной, они расходятся в разные стороны, и куда они ведут — неизвестно. Я снова пускаюсь в путь. Сонные, равнодушные улицы. И вдруг все оживает, откуда-то появляются люди, улица наполняется их силуэтами... У меня при себе бумажка с адресом
Ригоберто — она приведет меня в его офис в здании “Азербайджан филмс”. Утро набирает силу, и улицы потихоньку заполняются людьми и машинами. И вот я обнимаю брата! Он как раз
планировал съемку нескольких эпизодов... С ним Илькин, помощник режиссера, и Мурад, продюсер. Они тоже рады моему
приезду. Мы обсуждаем съемки, меня вводят в курс дела. Мы с
Ригоберто делимся новостями. Потом спускаемся выпить чаю.
Столы стоят посреди площадки, окруженной деревьями. Ветер
раскачивает их, звенит листьями. Мы пьем горячий чай. Говорим негромко, чтобы наши речи не мешали работе ветра. Ригоберто озабочен. Случилось то, чего он боялся: из-за войны финансирование кинематографа прекратилось. Сейчас на студии
снимается всего один фильм — и это фильм Ригоберто. Одиннадцать фильмов пришлось снять с производства. К нашему проекту здесь с самого начала отнеслись с особой теплотой. Илькин
и Мурад — местные, как и почти все в съемочной группе.
Мы умолкаем, все четверо. Каждый думает, где можно раздобыть деньги, чтобы закончить фильм. И еще нам очень не
хватает нашей актрисы.

Документальная проза

56. Делать нечего. Когда удастся раздобыть недостающие
деньги, фильм надо будет доснять, даже если актриса не вернется. Мой брат начинает переписывать сценарий.
Сегодня мы посетили несколько зданий, обрушившихся из-за
обстрелов. Они похожи на провисшие паруса кораблей, застывших на мели, пока мимо проходит время, месяц за месяцем... А еще мы ходили на заброшенную мельницу. Сейчас это
просто огромная пустая кирпичная коробка под палящим
солнцем времени. Все это — локации для съемок. Согласно замыслу Ригоберто, эти места наполнятся новым содержанием.

Мы обедаем с Эльнуром, оператором. Он приветливый, всегда в хорошем настроении. Нам подали морепродукты, и это
напомнило мне Эсмеральдас — там море так и кишит разной
живностью. Правда, людей с африканской кровью здесь не
сыщешь, и густой сельвы тоже нет. Эти знойные края раскинулись под жгучим августовским солнцем, и над ними звучит
незнакомая речь.

[191]
ИЛ 8/2024

А вот и август накатывает мягкой волной.
Или нет, не так. Может, август — оселок лета. Месяц, в котором оно, лето, сосредотачивает весь свой свет, чтобы закалить в огне потаенную сущность дней.
Похоже, Эльнуру — он тоже учился во ВГИКе, как Ригоберто,
только намного раньше — нравятся эти наши образы: я вижу,
как пристально он следит за нашими движениями, и невидимые, окруженные деревьями тропинки возникают между нами, соединяют наши души.
57. Мы с братом на бакинской телефонной станции. Снова и
снова пытаемся дозвониться в Кито, узнать, как там мама.
Прошло немало времени, так что мама должна была уже
пройти послеоперационное обследование. Но дозвониться
не удается. Из Баку это еще сложнее.

Август течет себе, и нас охватывает ощущение, что он завис в
пустоте, а потом понесется-покатится колесом вокруг Земли.
И не встретится ему в безграничном пространстве никакого
препятствия. Хорошо ему. А вот человека на пути подстерегает столько преград...
Мы бредем с братом по тротуару. Дома здесь — как руки, большие и маленькие, повернутые ладонями к нам, чтобы мы
смогли разглядеть линии судьбы. А вот тут город наклоняется, чтобы посмотреть, как волнуется море... По ту сторону лежат другие восточные страны. Там Самарканд. Пляшет на
ветру, будто подвешенный на ниточке...

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Мы выходим из кабины. Думаем о наших близких. О том, что
ждет всех нас впереди.

[192]
ИЛ 8/2024

Азербайджан стал независимым государством после распада
Союза; тут своя перестройка. Если взглянуть с высоты, можно увидеть свечение, которое излучает город — излучение перемен. У этих волн — своя тесситура, своя акустика... Но меня, как я уже не раз говорил, интересует другое.
Вот что мы видим, когда идем через город домой с киностудии — не торопясь, но и нигде особо не задерживаясь.
58. В офисе нас ждет сюрприз: актриса нашлась!
Застенчивая, в очках, ненакрашенная (вопреки обыкновению, как мне пояснили потом; косметика осталась где-то в гостиничном номере). Вся съемочная группа в сборе. Девушка перестала быть загадкой, чтобы обрести плоть... Говорит тихо,
сбивчиво. По ее словам, она попала в аварию — вот почему ее
не было. Ждала, чтобы сошли синяки, спал отек.
А случилось вот что: устав после напряженных съемок, она решила ненадолго уехать из Баку с молодым человеком, с которым недавно познакомилась. Ей непременно хотелось увидеть
неугасимые огни Атешгяха — огненные столбы, вырывающиеся из-под земли. Рассказывают, что особо чутким душам удавалось невероятное: они так пристально вглядывались в огонь,
что вбирали в себя его силу, становились его частью, сливались с ним. И пламя это освещало их изнутри.
Но машина, в которой ехала актриса, вылетела с шоссе.
Перевернулась.
Поддалась космической силе, заставляющей мир вращаться?
А может, машина вознамерилась стать еще одним огненным столбом, одним из огней Атешгяха.
После аварии девушка укрылась в загородной гостинице.
Так она нам сказала.

Документальная проза

Сейчас ей лучше, она готова сниматься...
Все довольны.
Солнце просачивается в комнату сквозь большие окна, и каждый из нас впускает в себя этот свет.

59. Звоню родителям актрисы, чтобы сообщить, что она объявилась, но для них это не новость. На самом деле все это время
они были на связи с дочерью, но пообещали ей не выдавать ее.
Я брожу по улицам Баку и представляю себе дома, много домов.
Все здания, сколько их ни есть на свете. Застывшие на бегу всадники из железа и цемента... Придержали коней, оглядываются
по сторонам. Куда они решат направиться? Может, в это неизвестное место, где побывала молодая москвичка? Я не пригородную гостиницу имею в виду, а то не подлежащее определению
пространство, в котором она пребывала для нас, пока отсутствовала. Незнаемое.

[193]
ИЛ 8/2024

Может, она скачет туда, эта моя кавалькада?
60. Нам удалось дозвониться в Эквадор, поговорить с мамой, папой, сестрой... Результаты обследования пока не готовы, предстоит сдать еще кое-какие анализы. Какое это облегчение — услышать их голоса. Мы делимся с ними своими бакинскими
новостями, они с нами — эквадорскими. Договариваемся созвониться снова через пару дней.

Что же делать?
А Мурад тем временем не оставляет надежд найти нам спонсоров. Ищет повсюду.
Мой брат вместе с Эльнуром и Илькином, в одном из кинозалов огромной и почти необитаемой киностудии, показывает
мне кое-что из отснятого материала. Сцену на старой заброшенной мельнице; окна на ней закрыли синим целлофаном,
чтобы добиться особенного зрительного эффекта: когда сол-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

День клонится к закату, растекается знойным покоем. Мы с
Мурадом, продюсером, обсуждаем ситуацию со съемками. На
киностудии тихо; помещения, которые занимали другие съемочные группы, закрыты. Пустота растекается по коридорам. Мурад считает, что Министерство кинематографии не
станет возобновлять финансирование фильма. На частных
спонсоров тоже особой надежды нет.
Творчество — это поиск, погружение в непознаваемое. Им
занимаются не по обязанности, а потому, что оно дает силы
дышать, осознанно сливаться с пространством. Жаль, что без
денег у нас связаны руки.

[194]
ИЛ 8/2024

нечный свет пробивается сквозь преграду, кажется, что небо
плачет. Эпизод с медленно уходящими вдаль улицами. И еще
один эпизод, когда камера следит за актерами сверху; мы видим, как они бредут, такие маленькие, по бескрайней плоской равнине, и у нас сжимается сердце.
61. О многом мы говорим с братом. Во многом сходимся. Мы
говорим о безграничности любви, наполняющей весь данный нам в ощущениях мир. Разум не может обойтись без любви, в противном случае люди утратили бы надежду и желание
действовать... Все, что нас окружает, порождает что-то вроде
эха — наверное, это непознанное заявляет о себе, ищет сближения с нами. Не замечать этого было бы неразумно. Этот отзвук рождает в нас то, что мы привыкли называть чувствами...
Осколки некой матрицы, рассеянные по миру людей.
Может ли человек заболеть от того, что нарушилась связь между клетками его тела? Обособление одних клеток от других.
Сиротство, которое ставит под угрозу общее и непостижимое связующее начало.
Случается ли так, что жизнь порой заставляет нас заглядывать
в иные миры — туда, где человеку лучше не задерживаться?
Старики — как им удается сохранять первоначальную цельность до самого конца? Наверное, многие ищут убежища от действительности, чтобы не понимать происходящего. Чтобы ничего больше не желать. А кто-то принимает свои раны, как
должное, в надежде, что безмерность подарит им исцеление.

Документальная проза

Искусство — что оно такое на самом деле? Присутствует ли оно
в каждом нашем действии, в каждом вздохе вселенной, в каждом открытии, помогающем нам расти и двигаться вперед?
Вот такие разговоры мы ведем с Ригоберто. Потихоньку мастерим себе что-то вроде небесного свода, чтобы под ним укрыться. Кто знает, может потом окажется, что небо это — настоящее.
62. Мурад пытается изыскать средства, чтобы продолжить
съемки. Мы надеемся, что он принесет нам добрые вести.
А мы тем временем идем на берег Каспия — купаться. Я хочу
войти в это море и убедиться, что оно существует на самом де-

ле. След на песке кажется мне необычайно емким, полным
значения.
Из воды выглядывают зонтики, приветственно помахивают
нам своими широкополыми шляпами. Мы ложимся на камни и
наблюдаем за тем, как там, вдалеке, рождаются волны — рождаются, чтобы после прийти к нам умирать. Волны — пленницы.
Пленницы своего собственного мерного движения, отсюда это
видно особенно ясно. А потом мы в изумлении видим силуэты
кобр, уплывающих в открытое море. Что их туда занесло? Может, у них там родня — какая-нибудь невиданная, невообразимая родня?

[195]
ИЛ 8/2024

Со мной тут Ригоберто, Эльнур и Илькин. Волны неустанно
накатывают на берег и отступают. Это бесконечно повторяющееся движение смягчает горечь в душе того, кто решится посмотреть в лицо морю.
Лежа на песке, мы наблюдаем за тем, как тают облака. Они
растворяются в небе, но синева вогнутого свода при этом остается синевой, неразбавленной и яркой.
63. А как же актер, играющий главную роль, спутник красного ворона? Он ждет нас к себе на чашку чая. Его зовут Руслан.
А вот наша пропавшая и вновь обретенная актриса пусть лучше так и остается безымянной.

Руслан живет недалеко от Баку. Дорога, ведущая к его дому —
грунтовая, немощеная. Дом деревянный, словно сплетенный
из досточек. Рядом — лес. Может, в этом лесу нашли пристанище пока еще не отснятые эпизоды фильма. Наверное, там
порхает с ветки на ветку красный ворон. Иногда деревья видят его во сне.
Актер — молчаливый, приветливый. Мы пьем чай.
Потом мы с актрисой бродим у моря. Идем с ней вдоль берега, и очертания наших тел размываются; кажется, что мы сде-

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Я уже говорил, что Руслан играет роль убийцы, готового покончить с теми, кто довел планету до Апокалипсиса. С теми,
кто превратил эту землю в лабиринт серых и охристых стен,
кто подтолкнул людей к худшему из безумий.

ланы из той же субстанции, что и море у наших ног. Мы —
движущаяся вода.

[196]
ИЛ 8/2024

Члены съемочной группы — люди деликатные и внимательные. Несмотря на нехватку то одного, то другого, всем нам
уютно на съемочной площадке. Может, это Каспийское море
так на всех влияет.
А может, это чувство солидарности. Оно ощущается на каждом шагу и согревает любое наше начинание.
Иногда нас посещает осознание того, что где-то рядом идет
война с Арменией. Она, эта война, стучится к нам, пытается
правдами и неправдами пробраться в наш фильм; на экране —
мир после погибели, а ей того и надо. Дай ей волю, она бы
растворилась в нем. Но сама эстетика фильма препятствует
этому. Она, эта эстетика — отличный фильтр, отсеивающий
все лишнее, чуждое.
Есть новости: Мурад, продюсер, нашел спонсоров, и ему нужно показать им отснятый материал. В условленный час мы с
Ригоберто и помощником режиссера усаживаемся в глубине
зала. Сорок минут подряд мы наблюдаем перемещение картин по белому экрану. У этого движения — своя логика, свои
законы. Кино — вещь сокровенная, глубинная.
64. Они заверяют нас, что вложат деньги в фильм, как только
уладят кое-какие финансовые дела.
Солнечное утро вырублено как из мрамора, из яркого света и застывшей тишины. Морские волны замерли в ожидании чудес.

Документальная проза

Чем заняться, пока не возобновятся съемки?
Чем?
Звонить в Эквадор рано.
Как ни крути, у нас два свободных дня, которые надо чем-то
занять.
Решение приходит внезапно: переплыть Каспий, который снова раскинулся перед нами!
А потом мы могли бы поехать в древний город Самарканд...
65. Мы плывем через Каспий, по его бархатным волнам. Ночь
опускается на воду россыпью огней. Наверное, кораблю не

стоит с этими огнями сталкиваться. Остальные пассажиры
спят или развлекаются в салоне. А мы сидим на палубе и смотрим, как наш корабль пытается огибать эти самые огоньки —
правда, не всегда ему это удается.

[197]
ИЛ 8/2024

Вслед за кораблем тянется след. Мы тоже движемся вперед.
Наш невидимый след лежит параллельно пенному хвосту корабля. На мгновение они сойдутся в одной точке, перед тем
как мы сойдем на землю, а потом наши следы переплетутся с
невидимыми маршрутами других пассажиров.
Час проходит неумолимо. Мы решаем пойти спать.
Закрыть глаза — как накрыть цементной плитой все, что было сказано.
66. На рассвете корабль пристает к причалу.
Мы в Туркменистане, в городе Красноводске. Поднимаемся
на ближайший холм, чтобы осмотреться. Кругом — солнечный свет, он проливается повсюду, обрисовывая причудливые очертания. Вдали застыли на воде корабли. Город —
лишь образ, так и не ставший словом.
Мы с Ригоберто торопимся вниз. Нам нужно успеть на поезд до
Ашхабада — там мы сделаем пересадку, чтобы пересечь границу
и попасть в Узбекистан, страну, где находится Самарканд.
Путешествие длится несколько часов. Мы совершаем его в сопровождении каравана верблюдов, неторопливо жующих обрывки ветра...

67. Регистан! Три медресе, расшитых лазурью!
Возможно, здесь спрятаны ключи к Корану... Посетителей сегодня немного.
Медресе — плетеные корзины, полные застывших камней.
Устремленные ввысь, чтобы стать ближе к небу — чтобы оно,
небо, могло без помех положить в эти корзины все, что ему
заблагорассудится.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

И вот наконец мы у цели.

А посередине — площадь, наполненная людьми. Множество
людских силуэтов.

[198]
ИЛ 8/2024

Окрестные улицы рифмуются с площадью. Их заполонили
ремесленники — загадочные фигуры, непроницаемые лица.
Некоторые ремесла — солнечные: они излучают свет.
Века сменяют друг друга, порождая ветер, который колышет
шелка, развешанные на продажу под открытым небом...
Повсюду — сокровища, которые песчаным вихрям удалось когда-то похитить у древних караванов.
Люди раскладывают на прилавках керамику и медь. Дыхание
обратившихся в прах мечетей.
Восточный базар — это целый космос.
Три тысячелетия неспешно ваяли этот город, этот памятник
тайне.
Мы подходим к гробнице царя Тамерлана. Он как раз затевал
новый завоевательный поход, когда смерть легонько тронула
его за плечо. Сейчас он спит внутри восьмигранника-барабана, хранящего мелодию его истории.
(Чуть не забыл. Небо над нами распахнуто, как чистая тетрадь, и в этой тетради каждый из нас может записать самое
главное.)
Наша гостиница — еще одна вертикаль, уходящая в небо.

Документальная проза

Приходит ночь. Не спеша растекается по бассейнам, цветочным горшкам, заполняет собой комнаты... Становится непроглядной тьмой.
На следующий день, рано утром, мы с братом отправляемся к развалинам Афрасиаба.
Многие полагают, что там находится гробница пророка Даниила. Это двадцатиметровый саркофаг. Я представляю себе,
как пророк растет там внутри, прибавляя по дюйму в год, чтобы продолжать наблюдать за нашей земной жизнью и ощущать движение времени.

Азия, Азия! Неповторимая, загадочная, такая непохожая на
Москву или на мою родную землю.
68. Интересно, как там дела в Баку, что нового в Москве?

[199]
ИЛ 8/2024

Наутро Ригоберто удается связаться с его девушкой — Радой.
И это большая удача. Оказывается, Рада скоро возвращается
из Ливана. В середине сентября ей непременно нужно быть в
Москве — впереди у нее последний курс, но перед этим она
хочет навестить моего брата в Баку. Вот какой сюрприз приготовил нам месяц август!
Потом мы медленно бредем по Самарканду. Нам пора отправляться в обратный путь — Рада летит в Баку, и мы должны ее
встретить.
69. Переплыв беспокойное море, мы снова очутились в Баку.
Тишина, покой, простор. Гомон волн остался позади. На “Азербайджан филмс” тоже все застыло. Вот и Мурад. У него для нас
плохие новости: оказывается, те люди, которым мы показывали отснятые куски, не смогут финансировать съемки, им так и
не удалось раздобыть деньги. Наши слова повисают в воздухе,
кружат над нашими головами, как надоедливые насекомые, и в
конце концов утихают, опустившись на какой-то куст.
Мурад считает, что нужно продолжать поиски.

Нам все-таки удалось поговорить с родными. Слышно было
плохо, но мы успели разобрать, что у них все в порядке и они
скоро позвонят нам в Баку и в Москву, потому что мне скоро
предстоит туда возвращаться.
Мы в аэропорту, ждем Раду. Через обрамленные алюминием
окна нам видна безупречно прямая посадочная полоса. Самолет приземляется, катится по земле, замирает. Вот она появилась на трапе; он тоже алюминиевый, будто продолжение
окошек, к которым мы прильнули.
Рада и Ригоберто счастливы.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Тем временем солнце уходящего августа не спеша дарит нам
свое тепло.

[200]

Кстати, какой синоним у существительного “Земля”? Может,
планета? Нет, это все-таки не то. “Земля” — особое слово, ни
на что не похожее. Оно — как цветущий сад, и Ригоберто и Рада гуляют по этому саду.

ИЛ 8/2024

Они останутся в Баку до сентября, а потом Раде нужно ехать
в Москву — начинается ее последний учебный год. Мне тоже
пора возвращаться — надо, наконец, провести выставку. Да и
диссертацию защитить. Я прощаюсь с Эльнуром, Илькином,
Мурадом, Русланом, с остальными актерами...
Медленно иду прочь вместе с плавно ускользающим солнечным лучом. Я как птица, имени которой не найти в справочнике, потому что науке она неизвестна.
70. И вот я снова в своей комнате в общежитии.
Разглядываю картины, написанные до поездки в Азербайджан. В полумраке они немного присмирели. В свете дня картины обычно оживают, выплескиваются наружу, заполоняют
все вокруг... во весь голос заявляют о себе! Важный момент:
для этого нужны яркий свет и тишина.
А может, страсть, с которой я писал все это, передалась
моим картинам и иногда им хочется немного пожить своей
жизнью.
Решено: выставка будет у меня дома. Я откидываю занавески.
Вспыхивает желтый. Потом красный! Потом синий!
Оживают цвета и формы, живущие на моих картинах. Эти
мгновения — как подарок, упакованный в разноцветную бумагу. Подарок, бросающий вызов повседневности.

Документальная проза

На свободу вырываются все новые и новые цвета, проступают очертания, и я отступаю назад, чтобы лучше разглядеть
эту свою выставку!
В гостиной больше никого.
Я никого не приглашал.
Ну если честно, я попытался пригласить Демостеноса и докторшу, но не застал их дома.
Я хожу между формами, стараясь не споткнуться.
Это не выставка — это настоящий праздник.
71. Ветер свеж.

Я позвонил Демостеносу, позвонил докторше. С ним мы договорились выпить кофе, а потом — что ж, потом я отправлюсь
на свидание с ней.
Вот и сентябрь. С ним вернулись осенние ветры. Сначала
они просто играют, радуясь, что снова настал их черед, потом принимаются срывать листья с деревьев и, петляя, гонят
их по закоулкам. Вот такие у них забавы.

[201]
ИЛ 8/2024

Мы с Демостеносом договорились встретиться в кафе ВГИКа,
института кинематографии, в котором учился мой брат. И, будто в фильме режиссера по имени Время, передо мной вырастает здание: сначала смутные очертания, потом четырехэтажный
особняк... несколько секунд спустя камера приближается, и наплывом возникает здание шириной в целый квартал. Здесь,
кроме Эйзенштейна, преподавали Пудовкин, Кулешов, Вертов... Здесь учились Тарковский и Параджанов... Потом — Михалков и Кончаловский... Помедлив, с опаской я переступаю
порог: мне кажется, все здесь увеличилось в размерах.
Студентов почти нет — каникулы. Наверху меня ждет Демостенос.
Мы пьем кофе, я рассказываю ему про выставку. Он внимательно слушает и, кажется, понимает меня.
Я хотел показать ему этот дом. Мы молча блуждаем по длинным
пустым коридорам — в иные времена они становятся тропами,
по которым снуют туда-сюда стайки студентов; закрытые аудитории — питомники, скоро их заполнят беспокойные новички.

У нее все хорошо, это заметно... Ей по душе мои рассказы про
Среднюю Азию. Ее они завораживают. Может, теперь она сама захочет там побывать — и воссоздать в своем сознании
свою версию этих пейзажей? Это со-творчество, это воссоздание никогда не заканчивается.
А что, если из всех этих наших разговоров рождается еще одна планета? Ну, или хотя бы спутник. Что-то вроде Луны.
Мир, сопутствующий нашему привычному земному. А может,
там не только луны-спутники. Может, там целые непознанные галактики, созданные нашими мыслями и разговорами?
А мы просто никогда не задумывались об этом.

Сандино Бурбано. Неумолкающий голос

Выходим. Пока-пока, всего тебе хорошего. Впереди у меня
свидание с моей подругой.

[202]
ИЛ 8/2024

Я говорю ей о своем предположении. Кажется, она не исключает такой возможности и тут же делится со мной новостями
из своей галактики.
Мы прощаемся.
В общежитии меня ждет новость — такая, которую нам с братом невозможно принять.
72. Мне звонили из Эквадора. Маме очень плохо.
Последние анализы показали, что болезнь вернулась. Врачи
говорят, ничего нельзя сделать. Я упал на кровать и разрыдался. Как такое могло случиться? Как?
Я пролежал весь день. Вечером позвонил в Кито, потом в
Баку. Поговорил с Ригоберто. Он приедет немедленно. Мы с
ним возвращаемся домой.
Воспоминания детства обступают меня. Каждое из них — как
капля дождя. Эти капли льются на невидимое дерево, которое растет у меня в душе, стекают с больших ветвей. А еще
мне грезится, что мы с братом идем по залитой солнцем равнине, и наша мама идет с нами.
Солнце, страж вселенной, наполняющий недра рудой... От
него ничего не укроется — наверное, оно знает, куда отправится наша мама, шагнув из настоящего в неизвестность. Если верить результатам последнего, окончательного обследования, до этого мгновения осталось всего несколько дней.

Документальная проза

73. Ригоберто приехал с Радой. Мы скоро уезжаем. Прощаемся с докторшей и Демостеносом, с друзьями, которые вернулись в Москву после каникул. Сентябрь набирает силу, но скоро и он умрет. Неумолимый указательный палец времени уже
прочертил его путь, и судьба сентября — провалиться в одну
из дыр, на этом пути зияющих.
Самолет летит по широкому небу. Чем оно было, это последнее лето? Июнь, июль, август — что они означали? А этот месяц, который только начинается?
Может, в этом лете, которое мы оставили позади, заключена
вся жизненная сила моих московских лет — времени высвобождения экзистенциального... Возможно, отпустив их на во-

лю, мы налегке зашагаем по миру, и он откроется нам во всей
своей истинной полноте.
Вместо того чтобы пополнять свой каталог мест и людей — застывших, статичных, — я старался ощутить их сущность, их
живое дыхание.
Мы с Ригоберто летим в Кито после долгих лет отсутствия. Что нас там ждет? Как мы справимся с нашим горем? Эта
острая боль, натянутая струна — насколько часто она будет
напоминать о себе пульсирующей дрожью?
Столько дней вдали от дома...
Летит, летит в небе самолет — на зависть нам, бескрылым.
Летучий сфинкс, который ждет от нас ответа.

[203]
ИЛ 8/2024

По городам и весям
[204]

Жозе Луиш Пейшоту

ИЛ 8/2024

Объятие
Очерки из книги
Перевод с португальского и вступление Варвары Махортовой

Города Пейшоту
Жозе Луиш Пейшоту (р. 1974) — один из наиболее ярких современных
португальских писателей. Пейшоту отличает утонченная метафоричность
языка (как в поэзии, так и в прозе), внимание к деталям, обращение к темам жизни и смерти, любви, интерес к истории своей страны. Его романы,
рассказы и стихи отмечены многими литературными наградами, в том числе премией имени Жозе Сарамаго (2001), итальянской премией “Книга Европы” (Libro d’Europa, 2013) и бразильской премией “Океаны” (“Oceanos”,
2016). Последнюю писатель получил за роман “Галвеяш” (“Galveias”), действие которого разворачивается в его родной деревне (ее название вынесено в заглавие книги). Произведения Пейшоту переведены более чем на
тридцать языков. На русском языке несколько рассказов были опубликованы в “португальском” номере ИЛ (2015, № 7) в переводе Марии Курчатовой.
Наша подборка продолжает знакомить читателей с прозой Пейшоту. В нее вошли короткие рассказы, общая тема которых — города. Города притяга-

© Варвара Махортова. Перевод, вступление, 2024
Редакция журнала и переводчик благодарят писателя за предоставленную
возможность безвозмездной публикации перевода очерков.

тельные и пугающие, становящиеся местом разлук и встреч, возникающие
в воображении или исчезающие за оконным стеклом. А еще, как заметил
сам писатель, все эти рассказы напоминают лабиринты, объединяя в себе
несколько пространств или несколько измерений одного пространства.

[205]
ИЛ 8/2024

Что такое города? Воображая их, мы проводили все лето и
многие зимние вечера. Мы собирались во дворе или в саду и
знали, что в городе потеряли бы друг друга или даже никогда
бы не встретились. Для нас города были подобны морским глубинам — манящим и пугающим. Во дворе или в саду мы не боялись городов. Веял легкий ветер. Иногда проезжала машина;
иногда на столбе гасла лампочка. В первом случае свет фар ослеплял нас, и мы на несколько мгновений замолкали. Во втором — нас окружал сумрак, и мы продолжали разговор, оставаясь наедине с вечером. У нас были августовские праздники и
вечерние сериалы по телевизору. Всему хватало места внутри
времени. Именно поэтому мы не понимали, что такое города.
Тех городов, что мы воображали, не существовало. Нам было
ясно, что значит ехать по новой дороге мимо кладбища или по
другой дороге мимо футбольного поля, от тени к тени, под кронами пробковых дубов. Это движение было нам знакомо. Мы
привыкли видеть деревья во взглядах стариков и различали
фигуры наших сверстников в этих же взглядах. Было семь часов вечера. Мы играли в мяч на той же улице, где старики сидели у крылец своих домов. Мы играли в мяч на всех улицах.
Старики сидели у крылец на всех улицах. И их голоса чередовались с нашими. Они — спрашивали, мы — отвечали. Старики
бывали в городах по особым случаям и запоминали все в мельчайших подробностях. Когда мы слушали их рассказы, время
становилось текучим.
Сейчас мы — агенты по недвижимости. Ждем, когда нам позвонят. О городах говорим с той же уверенностью, с какой рассуждаем о большинстве других вещей. Сейчас у нас есть воспоминания, мы наизусть знаем маршруты и карты. Убеждаем
себя в том, что города не так уж и страшны, и этот страх — не
более чем совокупность проблем, с которыми мы сталкиваемся каждый день. Верим, что наша жизнь устремляется к земле,
как вода, которая стекает по фасадам домов, когда идет дождь.
Сейчас города растворяются в глубине наших чувств. Завтра, в
понедельник, ровно в восемь утра мы будем пить свой кофе в
окружении незнакомцев. Будем уверены, что города — это легкое утреннее недомогание, и не усомнимся в том, что еще один

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

Города

[206]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

день пройдет. Утром мы будем точно знать, по каким улицам
пойдем или поедем. Наш возраст меняется быстро. Еще совсем
недавно мы были на год младше, а скоро станем на год старше.
Мы вдыхаем все оттенки серого, касаемся всех углов города,
чувствуем, как его бетон соприкасается с нашей кожей. По вечерам после долгого дня мы собирались во дворе или в саду и
воображали города. Сейчас мы со всеми нашими заботами и
тревогами перемещаемся внутри них. Именно среди этих забот и тревог мы, как и предвидели, потеряли друг друга. В конце концов, все города, все виды из окон оказались не чем
иным, как заботами и тревогами. Мы проносим по городским
улицам то время, когда города существовали исключительно в
нашем воображении. Теперь никто не может увидеть этого
прошедшего времени, потому что оно незримо. И все же в этот
самый момент, когда я пишу эти слова, двор и сад продолжают
существовать, они остаются на том же месте, где мы были другими, где мир был другим. Мы почти уверены, что это так. Сегодня во дворе воскресенье. В саду пахнет еще не созревшими
зелеными апельсинами, пахнет плотными листьями апельсиновых деревьев. Наверное, по двору и по саду бегают дети, а
может быть, все дети повзрослели, может быть, их родители
умерли. Пруд пересох. Но если дети по-прежнему там, в деревне, они наверняка бегают вокруг него. Во дворе слышны чьито голоса, которые сливаются в один-единственный голос. Если кто-то захочет, он может зайти в лавку и посмотреть
телевизор. В этот момент кто-то идет на почту, кто-то с кем-то
здоровается.
Я сижу здесь, за этим столом, и понимаю, что есть и всегда
будут места, где мы когда-то находились и куда больше не вернемся. И все же какая-то частичка нас остается в том саду. Если мы посмотрим ввысь, мы заметим целое облако голубей, а
за ним — голубое-голубое небо. Во дворе навсегда остались наши силуэты. Невидимые силуэты мальчишек, вместе забравшихся на стену. Раньше, когда мы действительно были там,
мы не могли представить, что нам запомнятся эти моменты.
Теперь мы не можем представить, что они однажды забудутся. Когда это случится, нам придет конец, нас не станет. Нет,
все-таки мы не можем себе этого вообразить. Мы здесь. Меня
окружают вопросы. Что такое города? Сейчас я хочу оказаться в твоих объятиях. Я прошел весь город, теперь он у меня за
спиной, как все годы, которые я прожил. И в тот момент, когда твое лицо окажется в моих ладонях, когда я коснусь ладонями твоего лица, я буду так же далек от города, как от сада и
двора. Вопросы, что меня окружают, рассеются в воздухе.
Произойдет физико-химическая реакция. В отношении это-

го феномена есть множество гипотез, их можно было бы систематизировать и кратко изложить в тексте, примерно таком
же по объему, как этот. Но этого не нужно. В нашем случае
все можно объяснить намного проще. Мы любим друг друга.

[207]
ИЛ 8/2024

Крики отчаяния. Они пронзают нас и теряются у нас внутри.
Находят себе место в нашем теле и причиняют боль. Они подобны матерям, потерявшим детей, подобны сиротам, подобны людям, которые просыпаются мертвыми посреди собственной смерти. Они словно лезвия. Кто-то говорил мне, что
сильнее всего их слышно на станциях “Сен-Жорж” и “Пигаль”.
Скрежет металла по металлу. Не всякий человек способен издавать такие вопли, какие издают колеса вагонов, когда проносятся по рельсам.
Освещенные слишком ярким, слишком белым светом, на
платформе стоят люди. На лицах одних отражается охватившее их неприятное, болезненное чувство, другие делают вид,
что им все равно. Но эти звуки — внезапные, резкие, пронзительные, полные отчаяния — проходят сквозь каждого.
Я вижу букву “М”, которая возвышается над тротуаром, вижу уходящую под землю лестницу. С каждой новой ступенькой
улица постепенно исчезает. В кармане моего пиджака — схема
метро, в кармане брюк — билеты. Сегодня утром я купил десять
билетов. Достаю один. Подношу его к отверстию аппарата, который вырывает его у меня из руки, втягивает в себя и выдает
через другое отверстие. Делаю шаг, забираю билет, и автоматические двери раскрываются передо мной. Мне хочется
пройти поскорее, прежде чем они закроются. Я иду по коридорам, из которых состоит еще один город.
Слабо, но верю, что учу французский, читая развешанные в
метро рекламные плакаты или надписи на стенах. Стараюсь не
столкнуться с людьми, которые идут мне навстречу. Эти люди
отлично знают, куда им надо. Замедляю шаг, проходя мимо тех,
кто играет на аккордеоне или гитаре, или тех, кто поет под аккомпанемент магнитофона. Музыка доносится из всех тоннелей. Из всех тоннелей вытекают реки людей. Это они несут с собой музыку, или музыка направляет их потоки, хотя они об
этом и не догадываются? Прислоняюсь к стене, достаю схему,
чтобы определиться с маршрутом. Смотрю на окрашенные в
разные цвета линии, пересекающиеся между собой. Они напоминают мне паутину, правда, вчера за ужином кто-то из знакомых сказал, что парижане обычно сравнивают схему своего

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

Парижское метро

[208]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

метро с еtoile, звездой. Еще лучше. Не слишком очевидно, зато
как элегантно. Смотрю на красную, желтую, лиловую линии, на
линии всех оттенков зеленого, синего и голубого. У каждого
цвета и оттенка есть свой номер. Я на станции “Буасьер”, линия
6. А нужно мне на станцию “Пернети”, линия 13. Я должен двигаться в направлении “Насьон”, на станции “Монпарнас-Бьенвеню” сделать пересадку на линию 13 и дальше ехать в сторону
станции “Шатийон-Монруж”. Не так уж сложно. И вот меня посещает мысль, которая, конечно, не нова, но кажется мне абсолютно правильной: возможно, принимая решения, от которых
зависит наша жизнь, мы действуем так же, как если бы нам пришлось перемещаться по парижскому метро, не имея при себе
схемы, а на станциях не было бы табличек с названиями. Мы
двигаемся по лабиринту, а потом решаемся выйти на какой-то
станции, когда выбираем профессию или влюбляемся. Этой
станцией вполне может быть “Трокадеро”, “Мадлен” или
“Порт-де-Клиньянкур”. Если мы ошибаемся и выбираем не то,
что нам нравится, или не того, с кем нам по пути, нам приходится возвращаться в запутанный лабиринт, где мы опять двигаемся от станции к станции, пока вновь не наберемся смелости,
чтобы выйти на одной из них, одинаково неведомых.
Я стою и жду среди людей, которые тоже стоят и ждут. На
электронном табло меняются цифры, показывая, что до прибытия поезда остается все меньше секунд. Ничем не заполненное время. Наверное, однажды настанет день, когда я пожалею
о времени, которое растратил впустую, но сейчас я просто
смотрю на исчезающие цифры и будто бы желаю ускорить их
таяние. Некоторые люди подходят к белой линии, нарисованной вдоль края платформы. Иногда голос, замкнутый внутри
эха громкоговорителей, напоминает о необходимости беречь
свои вещи. Подходит поезд. Люди толпятся перед дверьми.
Машинист нажимает на рычаг, и двери открываются. Все заходят в вагон и устремляются к сидениям. Кто-то садится, кто-то
остается стоять. Тишина. Звуковой сигнал раздается и повторяется на протяжении определенного времени — столько,
сколько положено. Двери закрываются со скоростью выстрела. Поезд начинает движение. Меня окружают взгляды. Слитые воедино запахи металла, машинного масла и пота. Люди:
высокого и низкого роста, толстые и худые, выходцы из разных стран, смуглые и белокожие. Дети, которым скучно сидеть
на коленях у матерей. Подростки в наушниках слушают музыку, которой кроме них никто не слышит. Мужчины с палками,
которые занимают места, предназначенные для инвалидов,
граждан пожилого возраста, беременных женщин и ветеранов

Второй мировой войны. Я смотрю на всех них и думаю о том,
что можно узнать о человеке, видя лишь обложку книги, которую он читает, его лицо и фигуру.
На линии 6 от станции “Трокадеро” до станции “Пастер” по[209]
езд идет над землей. Вдруг мы понимаем, что находимся в том ИЛ 8/2024
же мире, что и сам город — Париж. Мы поднимаемся на высоту
третьего этажа, видим людей через окна их домов, пересекаем
Сену, смотрим на Эйфелеву башню и опять погружаемся под
землю. Попадаем в мир, где я считаю, сколько станций остается до той, на которой мне нужно сделать пересадку; в мир вертикальных и горизонтальных эскалаторов, людей, идущих мне
навстречу, рекламных щитов, надписей на стенах, тоннелей,
тоннелей, тоннелей; в мир, где я прокручиваю в голове момент,
когда чей-то голос обратится ко мне по-французски и подскажет, что мне пора выходить; в мир, где я придумываю фразу на
французском, которую произнесу в ответ; в мир, где я смотрю
на людей: толстых и худых, высокого и низкого роста, людей,
чьи лица отражают спокойствие или беспокойство, людей, читающих книги по информатике или романы, написанные авторами, в чьих именах мне слышится что-то чешское, и, вопреки
всему, во что могу поверить, пытаюсь представить себе жизнь
этих людей в ином, далеком отсюда мире — в Париже.

Начало дня — это пронзительно яркий свет в оконном стекле.
Плотные коричневые шторы не задернуты. Попытавшись открыть глаза и наткнувшись на ослепительную стену света напротив, я замечаю их, висящие по обе стороны окна и напоминающие два тела, высоких, тяжелых и крепких. Москва.
Постельное белье кипенно-белое и накрахмаленное — такое,
какое обычно бывает в отелях. Постепенно вокруг меня возникает коричневое покрытие на полу и старые красноватые
обои на стенах. Я высовываю руку из-под одеяла, чтобы дотянуться до прикроватного столика. Прохлада касается оголенного плеча. Мой взгляд задерживается на лакированной поверхности столика. В руке я держу пульт от телевизора. Лежа
под тяжелым одеялом, нажимаю на многочисленные кнопки
и на экране вижу результат своих действий. Какой бы канал я
ни включил, до меня доносятся слова, которых я не могу понять, стальные слова, единый поток слов. Мужчина в костюме и галстуке читает новости; несколько семей поют и улыбаются; какие-то люди говорят и хором смеются, говорят и
смеются, говорят и смеются. Следующая картинка, с надпися-

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

Матрешка

[210]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

ми на кириллице, картой России и нарисованными облачками, сообщает мне, что сейчас в Москве три градуса мороза.
На телевизоре стоит матрешка, которую я выбрал среди других, теснившихся на раскладном пластиковом столике. Именно на этой я остановился из-за ее блеска. Внутри самой большой фигурки помещаются еще четыре, каждая из которой
меньше предыдущей, но сейчас все пять стоят в ряд. Я выстроил их по росту, по возрасту, словно это — разные поколения. Утро, которое наполнило раскинувшуюся за окном Москву новыми звуками, сверкает в глазах самой большой
фигурки. Ее пестрый платок, окаймляющий лицо, и платье с
широкими рукавами отражают все цвета города.
Все фигурки расписаны схожим образом, но чем меньше
фигурка, тем менее детальна покрывающая ее роспись. Какойнибудь цветок, который на платке или платье самой большой
фигурки прорисован необыкновенно подробно, в наряде самой маленькой превращается в алую точку. Лабиринт становится просто линией. Вчера, когда я уходил с ярмарки, а за спиной у меня возвышался силуэт собора, похожего на гору, я
остановился напротив столика, заставленного матрешками.
Оживленно жестикулируя, продавец заговорил со мной на своем стальном языке. Между фразами он то и дело повторял “ok”
или спрашивал “yes?”. Было холодно. За шарфом не было видно улыбки, которая появилась у меня на лице, когда я увидел
эту матрешку. Я спросил, сколько она стоит. Продавец карандашом написал несколько цифр на серой бумаге. Чтобы расплатиться, я достал рубли. Пока я держал купюры в руке, он торопливо заворачивал матрешку в бумагу с написанными на ней
цифрами, словно боялся, что в любой момент я могу передумать. Позже я вернулся в отель и позвонил тебе. Затем развернул матрешку и вытащил каждую фигурку. Вторую из них я некоторое время подержал в ладонях, а потом поставил к
остальным, на телевизор. Указательным пальцем поправил их,
чтобы стояли в ряд. Подошел к окну, чтобы мысленно охватить всю Москву. Раздвинул плотные коричневые шторы, которые могут показаться похожими на два тела, высоких, тяжелых и крепких.
Ужинать я не пошел. Мне не хотелось опять сидеть одному в зале ресторана, ждать официантов, тех же, что вчера и
позавчера, держать приборы, слишком большие для моих
рук, и слышать непонятное бормотание, доносящееся из кухни. На следующий день мне надо было рано вставать. Всего
через несколько часов я войду в здание университета. Коридоры, очки преподавателей, доски с объявлениями на стенах,
шаги, кабинет заведующей кафедрой, тишина и студенты, со-

бравшиеся у дверей аудитории, в которой я буду с ними говорить. Еще раньше я услышу звук, который раздается, когда
приходит лифт, сяду в ресторане за отдельный столик и закажу завтрак. Из кухни будет слышаться приглушенное бормо[211]
тание. И даже когда меня не будет здесь, в номере, все цвета ИЛ 8/2024
Москвы останутся на поверхности этих пяти фигурок. Небо.
Выражения лиц тех, кто ждет, когда на светофоре загорится
зеленый. Грязный снег на обочинах дорог, черные деревья в
парках. Все цвета Москвы останутся в моем номере, на поверхности пяти фигурок, стоящих на телевизоре. Это номер,
где есть телефон, с которого я тебе звонил, номер, где я слышал твой голос. Третья фигурка пристально смотрит на меня.
Ее нежный взгляд не способен напугать.
Наслаждаюсь этими минутами. Я мог бы встать и поправить
четвертую фигурку. Она стоит немного неровно относительно
остальных, нарушая воображаемую линию, по которой все они
выстроены. Но если я поднимусь, мне станет холодно. И я
окончательно проснусь. Я не встаю. Звук телевизора прячется в
зеркалах, в моей одежде, небрежно брошенной на кресло, в листке бумаги, на котором я пытался написать стихотворение.
Пытался и не сумел. Вместо этого я купил матрешку. Тебе она
понравится. Мне бы хотелось поправить четвертую фигурку силой мысли. Но как бы она ни стояла — ровно или нет — в покрывающих ее узорах и в этих золотых крапинках заключены все
цвета. Наслаждаюсь этими минутами. Думаю о тебе.
Вспоминаю твой голос. Телефон. Потом оконное стекло,
за ним — вся Москва, весь мир. По телевизору показывают
снимки из космоса и ядро Земли. Последняя фигурка, самая
маленькая — это я. Я вдали от всех отелей, вдали от тебя, одинокий, я, сидящий, обхватив руками колени, на одной из
улиц Москвы.

Жара. На закате и на рассвете, днем и ночью жара делает воздух мутным, и все цвета, в которые окрашены дома и машины, уже не вписываются в четкие контуры, но превращаются
в размытые пятна, зыбкие яркие пятна, готовые испариться
с поверхности земли. Не менее зыбки силуэты людей: прохожих, которые идут по улицам, продавцов попкорна, обутых в

1. Куяба — город в Бразилии, столица штата Мату-Гросу, расположенного
на западе страны. (Здесь и далее — прим. перев.)

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

Куяба 1

[212]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

шлепанцы, или мальчишек, которые сидят и ждут, когда ктонибудь подойдет к ним и попросит почистить обувь. От солнца нет смысла прятаться, нет смысла искать тень, потому что
ни солнца, ни тени не существует. Все знают, что за облаками
скрывается огромное, непомерное солнце, подобное нарождающемуся миру, но никто не может его увидеть. Облака защищают его, усиливают его мощь, равномерно распределяют
его свет над всем городом. Они — это белое полотно, которым затянуты небеса. Тени не существует. Свет одинаков под
кронами деревьев и на улицах, между проезжающими машинами; среди высотных зданий и за чертой города, над равниной, покрытой низкорослыми кустарниками. Жара раскаляет воздух, которым мы дышим, проникает нам под кожу,
попадает в кровь и вместе с ней движется по венам, проходя
бесконечные пути внутри нашего тела, заполняя каждую
клетку, занимая все пространство. Словно здания, в чьих окнах отражено застывшее небо, словно непрерывный поток
машин, словно деревья, тысячами корней цепляющиеся за
землю, словно раскаленная брусчатка — жара. Словно двигатель, чей рокот слышен за каждым произнесенным словом,
за каждым звуком жизни, словно дыхание огненного чудовища или огненного божества — жара.
На книжной ярмарке самый разгар дня. Через вмонтированные в потолок разбрызгиватели подается вода, но ее капли не долетают до пола. Растворяются в воздухе. Превращаются в нечто незримое. Организованными группами
приходят ученики местных лицеев. Одни одеты в белую форму, другие — в желтую, третьи — в зеленую, четвертые — в синюю. Эти цветные пятна движутся, сближаются и отдаляются, уменьшаются и увеличиваются. Юноши и девушки берут
книги, ставят их обратно, на что-то указывают, говорят друг
с другом. И вот все цвета перемешиваются, заполняют зал.
Девушка в желтой форме и две в зеленой, юноша в белой форме и еще несколько молодых людей в зеленой и в синей. Юноши и девушки, одетые в форму всех цветов, рядом с юношами
и девушками, одетыми в форму всех цветов. Через эту пеструю толпу, словно сквозь дождь цветных конфетти, проходят
мужчины и женщины, которые издалека замечают интересующую их книгу, направляются к ней, а потом, чувствуя ее
вес у себя в руках, с тайным волнением медленно открывают
ее на первой странице. Начинают читать и исчезают среди
слов. Погружаются в книгу и становятся одним только внимательным взглядом, переставая думать о времени и о погоде.
Так происходит и с тем мужчиной, в чьих руках книга, в глубине которой, где-то внутри слов, сокрыт зной. Зной, не та-

1. Мануэл де Баррус (1916—2014) — бразильский поэт.

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

кой, как здесь, но еще более сильный, удушливый и в то же
время более прозрачный.
В нескольких метрах от него, поставив локти на стол, сидит
другой мужчина, в рубашке, седой и с усами. Мужчина, чья ру[213]
ка когда-то написала все слова той книги, в которой сокрыт ИЛ 8/2024
зной. Это Мануэл де Баррус1. Много лет назад он родился в
Куябе, где и тогда стояла жара. Сейчас, если посмотреть на него с моего места, можно вообразить, что он вспоминает о той
жаре. Мануэл де Баррус сидит один. Его глаза за стеклами очков. Вселенные еще не сказанных слов превращаются в бесконечные поэмы, их строки всё длятся, а потом, словно капли воды, растворяются в воздухе, исчезают внутри себя. Из-за
стекол его очков Куяба видится иной. Весь Мату-Гросу — уже
не штат, но мираж, едва уловимый, словно пыль на ветру. Вся
Бразилия — уже не та страна, которую мы видим на картах, но
неведомый край, где властвует зной, еще более сильный, удушливый и в то же время более прозрачный.
Немного поодаль сижу я. Вокруг меня — кусочки португальских пейзажей, развешанные в виде плакатов, и фотографии
изразцов-азулежу. Жара окутывает книги, разложенные на
стенде с надписью “Португалия”. Девушка, одетая в желтую
форму, смуглая, с длинными темными волосами, решительным
шагом подходит ко мне и спрашивает: “Вы из Португалии?” Я
киваю в ответ. “Скажите что-нибудь, чтобы я послушала, как говорят португальцы”. Я не знаю, что сказать, но что-то говорю.
“Ну и ну... Вы говорите совсем как мы. Скажите что-нибудь другое”. Я говорю и говорю, желая убедить ее в том, что мы с ней
разговариваем на одном языке, и сам все больше убеждаюсь,
что именно слова способны помочь людям стать равными или
приблизиться к этому. Слова — это путь друг к другу и место
встречи. Я говорю ей, что в каком-нибудь маленьком португальском городке какая-нибудь девушка, почти такая же, как она,
только португалка, могла бы подойти к мужчине, почти такому,
как я, только бразильцу, и задать ему схожие вопросы, и тогда
она получила бы схожие ответы. Она прощается со мной, и я не
знаю, что скрывается за ее улыбкой: радость или разочарование. Я многого не знаю и никогда не пытаюсь сделать вид, будто бы знаю больше, чем есть на самом деле. И сейчас я могу с
уверенностью сказать лишь то, что на книжной ярмарке самый
разгар дня, Мануэл де Баррус по-прежнему сидит один за столом, ученики лицеев Куябы теряются среди книг, мужчины и
женщины теряются среди книг, капли воды растворяются в

[214]
ИЛ 8/2024

воздухе, и все цвета: обложки книг, дома, машины, буквы, из которых составлено слово “Португалия”, буквы, из которых составлено слово “Бразилия”, — это пятна нечеткие, расплывчатые, но яркие. Пятна, готовые испариться с поверхности
земли. Пятна, которые дрожат у меня перед глазами, потому
что стоит жара. Жара.

Фотограф

По городам и весям

Девять часов утра. Когда он позвонил мне, я спал, а проснулся, уже говоря по телефону и отвечая на простые вопросы, не
предполагавшие иного ответа, кроме как “да”.
Уже давно я привык договариваться о встречах с фотографами. “Вы не против, если я дам ваш номер фотографу?” —
спрашивают меня журналисты. А потом в Шиаду, напротив кафе “Бразильянка”, или в Парке Наций, около павильона Сизы
Виейры1, я ищу человека, обвешанного сумками, и иду к нему,
чтобы назвать свое имя. Когда я нахожусь где-то на полпути от
него, он замечает меня, направляется ко мне, и мы встречаемся. Мне нравятся фотографы. Парни, которые не теряют зря
ни минуты и все время спешат, ловят такси, чтобы успеть на заседание Совета министров, или прыгают на свои мотоциклы и,
пролетая мимо стоящих в пробке машин, несутся к дому очередной знаменитости, которую я видел только по телевизору.
Раньше им приходилось менять пленку, теперь у них есть цифровые фотоаппараты, похожие на тот, что я ношу в кармане
куртки, когда гуляю по улицам нового для себя города. Похожие, только намного больше. Фотографам всегда есть что рассказать о своих фотоаппаратах, и пока я не встречал ни одного,
кто считал бы, что цифровой фотоаппарат лучше старого доброго пленочного. Профессиональные фотоаппараты, что цифровые, что пленочные, стоят не меньше, чем машина. Причем
не моя. Моя дешевле.
Уже давно я привык смотреть в объектив, смотреть и о чемнибудь думать. Обычно я думаю о текстах, которые начал пи-

1. Шиаду — богемный район Лиссабона, начиная с XVIII в. излюбленное
место поэтов, художников, музыкантов. В настоящее время — один из
самых оживленных и популярных среди туристов районов города.
“Бразильянка” — знаменитое кафе в центре Лиссабона, открыто в 1905 г.
Одним из постоянных посетителей был выдающийся поэт Фернандо
Пессоа, памятник которому установлен около входа в кафе. Парк Наций —
современный район Лиссабона, построенный к Всемирной выставке
“Экспо-98”. Алвару Сиза Виейра (р. 1933) — португальский архитектор.

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

сать и прервался, чтобы переодеться и проехать через полгорода. Указаниям фотографов следовать нетрудно, и уже не раз
случалось так, что меня посещали новые идеи, когда я стоял,
прислонившись спиной к стене, или сидел на ступенях, опус[215]
тив руки на колени, а на меня смотрел глаз фотоаппарата. ИЛ 8/2024
Обычно фотографы хотят, чтобы в кадре я выглядел непринужденно. “Садись как тебе удобно”. Так я и делаю. Фотографы
сразу обращаются ко мне на “ты”, и я обращаюсь к ним так же.
В другой ситуации мне приходится спрашивать: “Можно, мы
перейдем на ‘ты’?” К счастью, фотографам этот вопрос задавать не нужно. Если бы мы обращались друг к другу на “вы”, все
было бы еще более странно. Шутки, которыми мы обмениваемся, всегда очень похожи, и тем не менее мы всякий раз от души смеемся над ними. Свет может быть подходящим, а может
быть слишком ярким, но это не мешает нам смеяться. Иногда,
если солнце светит прямо туда, куда мне надо посмотреть, я щурюсь или вовсе зажмуриваю глаза и морщу лоб. Тогда фотограф говорит: “Подожди-ка!” Просит, чтобы я закрыл глаза и
открыл их только тогда, когда он скажет: “Давай!” Я открываю
глаза, и объектив щелкает три или четыре раза подряд, словно
давая короткую пулеметную очередь. Опять закрываю глаза.
“Давай!” И все повторяется. В других случаях, если фотографы
хотят снять меня в профиль, так, чтобы был виден пирсинг,
они просят меня посмотреть вдаль. Тогда я останавливаю
взгляд на какой-нибудь детали: светофоре, окне или самой высокой ветке дерева. И, как обычно, думаю о незавершенных
текстах или о жизни, тоже незавершенной.
В другие времена — эпохи, эры — фотографии делали на
свадьбах, а я носил ботинки, которые мне были малы, и одежду, выстиранную порошком, от которого чесалась кожа. Невесты были застенчивыми девушками, чьи щеки покрывались румянцем от августовского солнца. Их родители
светились от радости, а младшие братья и сестры бегали по
саду, среди кустов самшита и вокруг прудов. В ту пору фотографии делали во время летних каникул. На одной из них я
стою, прижавшись к матери, одетый в свою любимую футболку, длинные шорты, похожие на шорты серфингистов, такие
тогда были в моде, и сандалии. Фотографировали мои сестры
на “Кодак”, который отец купил в Париже задолго до моего
рождения. Можно многое рассказать об этом фотоаппарате,
сделанных им фотографиях и многочисленных альбомах, в
которых они хранятся до сих пор.
В то утро, когда он позвонил мне в гостиничный номер и
представился, я не знал, что сказать. По натуре мне легче ответить “да”. В любой ситуации и при любых обстоятельствах:

[216]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

“да”. Но тогда в Нью-Йорке я повесил трубку, и меня охватило странное чувство. Конечно, я согласился встретиться с
ним, чтобы он сделал фотографии, но не понял, почему он захотел их сделать. По телефону он сказал мне, что я без труда
его узнаю. По его словам, он в равной степени был похож на
Вуди Аллена и Элтона Джона. С трудом представив себе это
сочетание, я записал его имя, и, хотя я не из тех, кто во всем
ищет подвох, что-то во всей этой истории показалось мне сомнительным. Неправдоподобным. В разговоре он подчеркнул, что фотографировал многих писателей. В этом у него
был большой опыт, наверное, самый большой опыт в мире.
Говоря со мной, он перечислил несколько имен тех, кто попал в его объектив. Среди них оказались Найпол, Симона де
Бовуар, Борхес, Беккет, Надин Гордимер, Сароян и многие,
многие другие. Проверив электронную почту, я набрал его
имя в гугле и нашел, что он же фотографировал Ионеско,
Маргарет Этвуд, Джона Апдайка и других. В это сложно было
поверить, но я решил подождать.
В назначенный день, в назначенный час я спустился на
лифте в холл отеля, где он меня уже ждал. Сравнение с Вуди
Алленом и Элтоном Джоном оказалось явно преувеличенным.
Единственным сходством между фотографом и каждым из
них были очки. Передо мной был мужчина лет семидесятивосьмидесяти в неопрятном старом парике, потрепанной одежде и изношенных ботинках, с дрожащими руками и манерой
говорить совершенно такой, как у Энди Уорхола в черно-белых документальных фильмах. У него был очень резкий парфюм, а еще, наверно, ему тяжело было бриться, на скулах у
него торчали пучки седых волос. Мы вышли из отеля. Лексингтон-авеню. Он показал мне копии снимков, подписанных
именем, которое он называл своим. На фотографиях были
Джек Керуак, Джойс Кэрол Оутс, Уильям Бойд. Моему изумлению не было предела. Чтобы идти рядом с ним, я замедлил
шаг. Мы всё шли и шли, и он то и дело фотографировал меня
то на один, то на другой пленочный фотоаппарат, они оба висели у него на шее на кожаных ремнях. Ни одну улицу мы не успели перейти, пока горел зеленый. И хотя в Нью-Йорке никто
ни на что не обращает внимания, некоторые прохожие останавливались, глядя на то, с каким самозабвением он фотографирует. В перерывах он рассказывал мне, что живет между
Римом и Нью-Йорком, сетовал на плохую работу авиакомпаний и на безумные требования, которые предъявляют к пассажирам в аэропортах. Я соглашался с каждым его словом. Меня
научили, что нужно соглашаться с каждым словом, которое
произносит человек его возраста. А дальше не произошло ни-

Жозе Луиш Пейшоту. Объятие

чего. Мы вернулись в отель. Он сказал мне, что его ассистент
пришлет мне на электронную почту самые удачные фотографии. До сих пор я не получил ни одной. Но даже если я их так
и не получу, даже если я пойму, что ни один из двух его пле[217]
ночных фотоаппаратов не снимал всех этих выдающихся пи- ИЛ 8/2024
сателей, то я не огорчусь. Фотографировали меня, но я, хотя
у меня не было с собой фотоаппарата, тоже фотографировал.
А потом сразу же проявил эту воображаемую пленку. Все до одной фотографии получились удачными.

Роберто Алаймо
[218]
ИЛ 8/2024

Путешествие по Сицилии
Очерки из книги “Искусство торопиться не спеша”

По городам и весям

Перевод с итальянского Ирины Боченковой

Атласы говорят, что Сицилия — остров, и это
правда, атласы — книги честные. Однако с этим
хочется поспорить, если задуматься, что понятию острова соответствует целостность народа и
обычаев, тогда как здесь все перемешано, изменчиво, противоречиво, как на самом сложном из
континентов. Правда и в том, что Сицилий много, и я никак не могу их сосчитать. Есть зеленая
Сицилия цератонии, белая — солончаков, желтая — серы, бежеватая — меда, пурпурная — вулканической лавы. Есть Сицилия “простушка”, то
есть добрая настолько, что кажется глупой; есть
Сицилия “умная”, то есть хитрая, привыкшая к
прагматичным методам насилия и обмана. Есть
Сицилия ленивая, Сицилия неистовая; та, которая изнуряет себя в заботах, и та, для которой
жизнь — вечный карнавал. Есть, наконец, Сицилия, которая вздымается на ветру в ослепительном безумии.

Джезуальдо Буфалино Свет и траур

© 2010, Gius. Laterza & Figli
© Ирина Боченкова. Перевод, 2024

Селинунт
Есть места, которые лучше понимаешь, побывав в других местах

[219]
ИЛ 8/2024

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

Бывает. Может, не со всеми, а лишь с теми, кто к этому предрасположен, но бывает. Стоишь перед произведением искусства, единогласно признанным мировым шедевром, и в голове ни одной мысли. Смотришь на “Джоконду”, а видишь
другие картины, висящие рядом. Видишь толпу посетителей, которые проталкиваются поближе к стене. И через секунду уже не вспоминаешь о “Джоконде”. Думаешь только о
туристах, и голова твоя пустеет. Должно быть, это какая-то
разновидность “синдрома Стендаля”, только наоборот: вместо того чтобы падать в обморок, глупеешь, или становишься невосприимчивым, или то и другое сразу. Как будто не
удается сосредоточить взгляд, из поля зрения выпадает
центр и остаются лишь детали, они никак не входят в кадр.
Взгляд замечает лишь то, что происходит на полях. Периферийный взгляд.
Селинунт, к примеру: что о нем скажешь? Одно из самых
очаровательных мест во всей Сицилии. А дальше? Слова мало
что выражают, слова истираются, и не только они. Как будто
от взглядов тысяч и тысяч посетителей истерлись камни, стали гладкими, и взгляду не за что зацепиться. Или все дело в
обозначении святилищ: храм “Е” или храм “С” красивее? Поскольку посвящения богам условны и не заслуживают доверия, довериться решили буквам алфавита — что правильно с
научной точки зрения, но абсолютно невыразительно. Путешественник знает, что по здешним краям история прошлась
мастерски и весьма интенсивно — уложилась меньше чем за
два с половиной столетия, — и это знание, как и переизбыток
красоты, скорее, мешает восприятию.
В таких случаях можно посоветовать верное средство:
обойти шедевр и взглянуть на него с тыла. Сторона “В” у шедевров во многих случаях весьма показательна. Вид сзади дает для понимания больше, чем вид спереди. Оборотная часть
важна не меньше, чем лицевая.
В случае с Селинунтом его темная и в то же время подсвечивающая сторона находится за несколько километров, в каменоломнях Кузы, которые, между прочим, могли бы стать
одним из мест, откуда стоит начать разговор о Сицилии. О
той Сицилии, которая есть природа и искусство и где природе непросто освободиться от искусства. О Сицилии, созданной скромным трудом человека — каменотеса, занятого в
сложном, несоразмерном его роли проекте.

[220]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

Местность Куза с ее каменоломнями находится в трех километрах от Кампобелло-ди-Мадзары, городка, который в архитектурном плане не представляет собой ничего интересного:
после разрушения Селинунта из этих краев будто навсегда ушло понятие о красоте. Каменоломни действовали с 600 по 409
год до н. э., поставляя строительный материал для домов и храмов городу, основанному греческими колонистами. Работающий на полную мощность карьер забросили из-за войны с карфагенянами, в итоге приведшей к разрушению города.
Немногочисленным посетителям в наши дни кажется, что
перед ними фреска, работа над которой приостановлена, — и
действительно, карьер был брошен внезапно, практически в
одно мгновение. Об этом свидетельствуют огромные, наполовину обработанные каменные блоки, предназначенные в
те далекие времена для строительства новых храмов. Сложная техника добычи камня хорошо прослеживается и сегодня. Очертив окружность и наметив контуры нужной детали,
пробивали широкую внешнюю борозду глубиной примерно
полметра, зазор для каменотесов, чтобы им было легче высекать блоки прямо из скалы. Добытый камень затем тащили по
дороге запряженные в повозки волы; двенадцать километров, и материал оказывался на месте.
В воздухе, которым дышишь, гуляя по тропинкам каменоломни, даже сегодня чувствуется атмосфера тревоги, побудившая селинунтских каменотесов бросить работу и спасаться бегством. Не хватает лишь оставленных в спешке инструментов.
Но если умеешь читать камень, сможешь извлечь полное из
пустоты: то, чего не хватает здесь, находится в том Селинунте,
каким он был. Здесь негатив, там — позитив. Из негатива всегда можно реконструировать позитив.
Конечно, руины Селинунта — уникальное историческое
свидетельство, увидеть которое ежедневно стремятся сотни туристов. Каменоломни Кузы — это подготовительный визит, дидактическая экскурсия, однако, после того как вы здесь побывали, посещение Селинунта может показаться излишним. Здесь
понимаешь лучше, чем там, сколь мимолетна Gloria Mundi, —
ощущение, которое в изобилии эмоций легко теряется.

Кастельбуоно
Исключение, которое подтверждает худшие из правил

[221]
ИЛ 8/2024

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

Для значительной части народонаселения планеты пуп земли находится аккурат на пьяцца Маргерита, в Кастельбуоно.
Значительная часть — это примерно десять тысяч жителей
городка плюс столько же уроженцев Кастельбуоно, рассеянных по миру, которые возвращаются, или хотели бы вернуться, на пьяцца Маргерита при любой возможности. По правде
говоря, многие сицилийцы считают, что живут в центре Вселенной, и прежде всего это относится к жителям Кастельбуоно — городка, расположенного километрах в двадцати от моря, у подножия горного хребта Мадоние.
Сидеть за столиком летнего кафе на центральной площади, то есть в самопровозглашенном центре центра солнечной системы, означает наблюдать за вращением планеты с самой выигрышной точки. Ничего страшного, что на
первый взгляд эта планета весьма провинциальна: из Кастельбуоно можно преспокойно смотреть на мир и быть уверенным, что мир, в свою очередь, смотрит прямо на Кастельбуоно. Для местных свет клином сошелся на главной
площади, центральной, где все стараются провести хоть часок в день, — такое ощущение, что горожане следуют рекомендации врача.
На главной площади расположено восемь клубов по интересам, возможно, еще столько же рассеяно по городу. К
ним нужно добавить примерно тридцать религиозных объединений, которые представляют собой католический вариант клубов по интересам. Критерии принадлежности к каждому из них непостижимы для чужого глаза. Клуб “Хорошо
жить” — с установкой на гедонизм. Еще один называется
“Ножницы” — может, потому что в здании раньше находилась швейная мастерская, а может, и скорее всего, потому
что здесь со знанием дела практикуется искусство кройки и
шитья... сплетни, возведенной на уровень эстетического
опыта. Музыкой занимаются два клуба — результат давнего
раскола и свидетельство одной закоренелой страсти Кастельбуоно, подпитываемой постоянно мутирующими музыкальными группами; здесь проходит пара фестивалей рокмузыки и джаза, имеется штук двадцать действующих
органов в церквях и духовой оркестр с молодежной секцией. Выдающиеся музыканты — редкость, но музыкальная
культура, пронизывающая повседневную ткань жизни, — едва ли не более уникальное явление.

[222]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

Сегодня эти кружки выживают независимо от их организационно-правовой формы, и выбор того или иного клуба —
личное дело каждого: значение имеют дружба, кумовство
или семейная традиция. Как и во все сицилийские клубы по
интересам, доступ туда открыт лишь взрослым лицам мужского пола. В плохую погоду старики заносят стулья внутрь
и сидят в помещении при свете неоновых ламп или даже в
темноте, выглядывая наружу, словно мурены, страшные и
вместе с тем боязливые. Разговор ведется на темы довольно
отвлеченные, философские, нередко касающиеся самого городка: Кастельбуоно — мужчина или женщина? После долгих споров приходят к неокончательному, но заключению:
мужчина, влюбленный. То есть облагороженный женской
сущностью.
По сравнению с другими местами, у клубов в Кастельбуоно есть, однако, свои особенности. Прежде всего, женщины,
все еще дискриминируемые, открыли здесь пару клубов только для женщин. И еще: в здешних клубах поражает их количество. Многообразие сообществ — показатель высокой
социальной и культурной активности. Есть несколько театральных компаний, сохраняющих местные традиции комедии и сатиры, которые раньше воплощались, главным образом, в карнавальных персонажах. Две газеты, исторические,
много повидавшие на своем веку. Книжный магазин. В городке с населением не больше десяти тысяч жителей это
нельзя недооценивать. Без пафоса и громких слов здешнее
сплоченное общество готово проявить себя и в повседневной жизни, и в случае исторической необходимости. Когда в
1920 году мэр обратился с призывом собрать деньги, чтобы
выкупить для города замок Вентимилья, почти все горожане
приняли посильное участие: давали кто сколько мог. Сегодня замок — главное место консолидации горожан, своего
рода представительство городской администрации. Три музейные коллекции — современного искусства (плод частного
пожертвования), церковного искусства и археологии — являют собой бьющееся сердце культурной жизни города.
За столиком бара на площади наблюдаешь своего рода бесконечный театральный спектакль, сюжет которого меняется
в зависимости от времени суток. В шесть утра собирается небольшая толпа, готовая подискутировать. Но в восемь уже никого нет. И это хороший знак: значит, мужчины пошли на работу. Нечто подобное происходит и будничными вечерами:
если завтра на работу, площадь пустеет рано. Вечером в пятницу и субботу светская жизнь кипит между пьяцца Маргерита и корсо Умберто I. Это вовсе не означает, что надо что-то

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

делать или куда-то идти. Можно просто выпить глоток воды
из фонтана Венеры Ципрея, или, как его еще называют,
“Кваттро каннола”, чтобы почувствовать себя частью единого целого, приобщиться к городскому сообществу. Глоток да[223]
ет дополнительное удовлетворение, оттого что заслужен по- ИЛ 8/2024
сле рабочего дня.
Трудолюбие жителей — вот отличительная черта. Чтобы
понять причины этого трудолюбия, попробуем выдвинуть историческую гипотезу, помня в первую очередь о том, что Кастельбуоно как город — изобретение достаточно новое. За византийским названием Ипсигро скрывалось простое селение
или что-то вроде того. А потом неожиданно в XIV веке здесь
решил обосноваться аристократический род Вентимилья —
скорее из-за климата, чем по геополитической необходимости. С возвращением черепа святой Анны — семейной реликвии Вентимилья — феодалы укрепили свою власть в городе,
по большей части импровизированном: город строился вокруг растущего замка, можно сказать, становился его придворным, окружая и осаждая, извлекая и принося пользу, отдавая и получая, в долгой сделке, которая и сегодня —
нерешенный вопрос, предмет разногласий. Вокруг замка грудились жилища ремесленников и удостоенных высочайшей
милости поставщиков двора — нового класса, в равной мере
унижаемого и поощряемого власть имущими. На формирование локальной идентичности, местного характера, возможно, не в последнюю очередь повлияла озлобленность населения, стремившегося к более активному участию в управлении
землей, например, через договоры долгосрочной аренды, которые, как в Рагузе, оказались основополагающими для развития сельской буржуазии.
Жителям Кастельбуоно пришлось смириться с тем, что
они никогда по-настоящему не разбогатеют, но в то же время
они старались найти иные пути, чтобы добиться высокого
положения в обществе: князья Вентимилья держали свои земли крепко и не выпускали их из рук даже в критические моменты. Нередко семейство вступало в противоречия с правящей Арагонской династией, нередко падало и поднималось —
и чем дальше, тем с большим трудом. И Кастельбуоно вместе
с ним. Говорят, в тяжелые времена, ссылаясь на необходимость реставрации, князья Вентимилья забирали произведения искусства, подаренные ими местным церквям и монастырям, а потом возвращали копии. Лишь в XIX веке появилась
состоятельная буржуазия, способная в качестве крупных землевладельцев сменить Вентимилья, у которых и покупались
эти самые земли. Крайне обедневший, можно сказать обни-

[224]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

щавший, последний из князей Вентимилья свел счеты с жизнью в Палермо в 1860 году, что совпало с высадкой на Сицилии гарибальдийской “Тысячи” и теми переменами, которые
это событие за собой повлекло или должно было повлечь.
История с проданными оригиналами и возвращенными
церкви копиями, возможно, всего лишь бесславная легенда,
ведь в городе есть настоящие шедевры, их можно увидеть в
церкви Мария-Сантиссима-Ассунта, называемой также Матриче Веккья: полиптих в главном алтаре приписывается неизвестному автору школы Антонелло да Мессины; под побелкой стен и колонн проступают фрески византийской эпохи;
большая дарохранительница, выполненная мастером Джорджо из Милана; забавные фрески в крипте, где Страсти Христовы рассказываются чуть ли не языком комиксов, а это конец XVI века. Можно по-разному относиться к семейству
Вентимилья, однако главная заслуга их в том, что они приглашали в Кастельбуоно мастеров из северной Италии — носителей передовых идей, способствующих преодолению провинциализма в местной культуре. Тот же семейный склеп —
мавзолей Вентимилья в одном из приделов церкви Сан-Франческо — выполнен в соответствии с канонами Возрождения,
о которых не ведали в других местах на Сицилии. И не только художники — ремесленники, кузнецы, плотники справляли работу на свой лад, отличающийся от сицилийского. Колокольни часто покрывали черепицей из цветной майолики, но
в Кастельбуоно ее укладывали особым способом — рыбьей чешуей. Заимствование привозного мастерства, видимо, свойственно открытому и самобытному менталитету.
Князья были требовательны во взыскании пошлин и непреклонны в защите своих земельных интересов. Но то, что в других местах на Сицилии стало препятствием к развитию, здесь
способствовало отчаянной созидательной деятельности. В
стремлении показать, что они чего-то стоят, жители Кастельбуоно принялись действовать, избрав для этого прекрасный
способ: заполнили все пустующие ниши. Так появилась бумажная фабрика, металлургическое предприятие и даже стекольный завод, который находился в одноименном квартале. Занятия были самые разнообразные: окраска тканей, выделка кож,
литье колоколов. В месте, которое старики по-прежнему называют Руа Фера, ярмарочная улица, проводилась большая ярмарка, куда стекались жители всех окрестных селений. Много
еще таких подсказок рассыпано на историческом пути: на самом деле и сегодня, приезжая в Кастельбуоно, путешественник замечает, что попал в этакий инициативный уголок земли,
отгороженный от типичной сицилийской инертности.

1. Выражение “сумасшедшая струна” (итал. corda pazza) автор заимствует у
Леонардо Шаши, назвавшего так свое эссе 1970 г. и, в свою очередь, отсылавшего к шутке в пьесе Луиджи Пиранделло “Колпак с бубенчиками”
(1917). (Здесь и далее — прим. перев.)

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

Возможно, играет роль и географический фактор, функция портала между горным районом и прибрежным. Укорененный на предгорьях, но всегда готовый быть связующим
звеном с морем, Кастельбуоно являлся складом, которым
[225]
пользовались все центры, формирующие корону вокруг вер- ИЛ 8/2024
шин гор Мадоние. Недостающее в аграрном секторе жители
Кастельбуоно добирали, связывая себя коммерческими узами
с Палермо, Мессиной и прочими городами.
Слабое сельское хозяйство — сильная торговля. Возможно,
в этом и кроется источник отличия Кастельбуоно от других
мест. Отличия, которое проявляется в явлении редком, если
не уникальном: здесь нет мафии. Весьма смелое заявление, и
для человека суеверного даже рискованное. Но, кажется, справедливое. Если мафия и пыталась сюда проникнуть, то речь
шла о феномене маргинальном, отторгнутом здоровым организмом общества. Этот вопрос заслуживает дальнейшего изучения, поскольку, кроме, может быть, Изнелло, окрестные населенные пункты не обладают подобным иммунитетом. Так
откуда такая “огнеупорность”? Мафия изначально укореняется
в сельском хозяйстве, а в Кастельбуоно сельское хозяйство было развито плохо, за исключением ряда направлений. Словом,
возможно следующее объяснение: у ремесленной и торговой
городской буржуазии было время, чтобы укрепить свои позиции, до того как мафии удалось просочиться в грунтовые воды
гражданского общества и отравить их. А когда она попыталась
это сделать, было уже поздно: оказалось, что ткань торговых и
предпринимательских отношений соткана так плотно, что
способна оттолкнуть любое чужеродное тело.
Нечто подобное мы видим на примере манны — смолы,
получаемой из сока белого ясеня, который издавна, веками
культивировался в сельских районах вокруг Кастельбуоно и
который еще и сегодня дает работу небольшим хозяйствам.
Когда надрезы на коре деревьев начинают приносить плоды, лето в самом разгаре, и крестьяне с замиранием сердца
смотрят на небо: если в августе грянет гроза, весь годовой
труд пойдет насмарку. Видно, погода благоволила жителям
Кастельбуоно, и манна антимафии смогла без проблем затвердеть.
В этом необычность Кастельбуоно. И не только в этом.
Есть некая “сумасшедшая струна”1, на которой здесь играют

[226]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

много и охотно. Ее символизируют ворота святой Анны в
стене замка, слегка покосившиеся, оставленные в таком виде после землетрясения. Но именно внутри замка находится
один из наиболее осязаемых символов безумия, которое и
управляет гением места. Речь идет о Палатинской капелле,
дворцовой часовне, обильно украшенной гипсовой лепниной Джузеппе Серпотты. Первое впечатление, когда попадаешь туда, — “рядовой” шедевр барокко. Семейство Серпотта, особенно Джакомо, оставило в Палермо богатое
культурное наследие, еще не оцененное по достоинству.
Джузеппе всегда был в тени своего более известного брата,
но, предоставленный сам себе, возможно, не испытавший
братского влияния, он создал настоящий микрокосмос безумия, равных которому нет. Реликварий в глубине капеллы
святой покровительницы города закрыт решеткой, защищенной от поcягательств тремя замками. На боковых стенах, согласно общепризнанной теории, противостоят друг
другу добро и зло. Но что-то явно не так. Например, недавно раскрытая фреска на стене справа оказалась без деревянного креста, а он был там в свое время. Если рассмотреть
фреску внимательно, особенно изображение женщин у ног
Иисуса, понимаешь, что ракурс выбран весьма оригинальный: из-за креста. На самом деле, особенно в лепнине Джузеппе Серпотты, добро и зло неразрывно смешиваются. Из
позолоченной глубины проступают таинственные лики —
кажется, они выступают прямо из стен замка, а в каждом
фестоне являются лица другие, дьявольские, устрашающие.
Безусловно, внушающие тревогу. Не хотелось бы оказаться
в таком месте ночью, да еще взаперти. Сделав скидку на несомненные различия, рискну заметить, что Джакомо и Джузеппе Серпотта — как Бернини и Борромини.
Но не только в Палатинской капелле звучит “сумасшедшая струна”. Матриче Веккья с четырьмя ассиметричными
нефами тоже ошеломляет. А за ее стенами, на улице, гуляет
столько сумасшедших, что они кажутся частью окружающего пейзажа. На пьяцца Маргерита, на корсо Умберто I, до
самой пьяцца Маттеотти — повсюду они. Некоторые из специализированного учреждения, расположенного неподалеку: время от времени они выходят прогуляться по центру
города. Есть и местные сумасшедшие. Все они воспринимаются как естественный элемент городской среды еще и потому, что безумие можно рассматривать как побочный эффект интеллектуального перепроизводства, в любом случае
граница очень лабильна: чтобы скатиться на другую сторону
рациональности, нужно немного. Сумасшедшие являются

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

своего рода предостережением для так называемых нормальных людей. Они призваны напоминать о том, что, хоть
человек и полагается на удачу, у судьбы на него могут быть
иные планы, а потому, пусть потешаться над дураком — ми[227]
лое дело, насмешки над ним тут либо добродушны, либо их ИЛ 8/2024
просто нет.
Возможно, в том числе благодаря этой сумасшедшинке
торговая жизнь Кастельбуоно неохотно поддается международной стандартизации. Городок даже позволяет себе
роскошь иметь сапожную мастерскую прямо на главной
улице. Идея держаться в стороне от худших аспектов глобализации приобретает особое значение, если учесть, что
Кастельбуоно во многих отношениях является сицилийской гастрономической столицей. Здесь штук тридцать ресторанов, многие из них очень высокого уровня, и почти все
специализируются на местной кухне. Отдавая должное гению места, конкуренция не мешает владельцам ресторанов
действовать согласованно, с тем чтобы создавать сеть и содействовать комплексному развитию феномена, происхождение которого трудно установить. Есть кулинарное училище в Чефалу, где многие из Кастельбуоно обучались, но
этим не объясняется процветание городка, куда вся Сицилия приезжает затем, чтобы поесть. Дело в том, что на юге
Италии, как правило, лучше готовят дома и нет ресторанов
высокого класса. Здесь же произошла диффузия между частным и общественным, и это явление постепенно привело
к тому, что ранее эмигрировавшие искусные повара стали
возвращаться. Гастрономические традиции, которые раньше соблюдались лишь дома, стали общественным достоянием. Из кондитерских изделий незабываем местный десерт
“голова турка”. И потом, здесь особым образом готовят грибы — от белых до редких местных видов — например василиски, которые местные превозносят с невероятным простодушием, как и положено по законам жанра. В тени
домашних очагов все же остаются деликатесы, которых в
ресторане не найдешь: блюдо из макарон “паста ’нкашиата”
или рис в горшочке — еще один десерт, который готовят
главным образом в период карнавала. Это говорит о том,
что есть еще неразработанные гастрономические месторождения, обещающие возможности роста для всей отрасли.
Вопрос взаимодействия между частным и общественным
для Кастельбуоно актуален. Жители виа Фазаули посадили
цветы на улице, в общественном месте, а это означает, что
здесь нет пренебрежения, с каким сицилийцы обычно относятся к общественному и в целом ко всему, что находится за

[228]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

порогом дома. По какой-то причине возникший здесь круг
добродетели проявляется в умеренности при оформлении
городской среды и вывесок, в чистоте улиц. Об осликах, которых используют для вывоза мусора из домов (никаких мусорных баков в историческом центре города), писали газеты в разных странах мира как о живописном сицилийском
анахронизме. Отличная медийная находка, но еще и хороший пример рационального подхода к решению проблем городской экологии. Раздельный сбор мусора действительно
практикуется и на улицах чисто. Так что владелец бара может прямо на площади резать сладости, приготовленные из
манны, и в целях дегустации щедро угощать ими прохожих.
Вот так и вертится круг добродетели; а разомкнется он — забудется и древнее островное смирение: если однажды сбор
мусора прекратится, городскую администрацию затопит
волна протестных звонков.
Еще одна местная страсть — святая покровительница города. С тех пор как в XVII веке череп святой Анны нашли и забрали у кого-то, кто прятал его десятки лет, набожность жителей Кастельбуоно невероятно возросла, и сегодня они
чествуют святую Анну целых три дня, а кульминация празднеств приходится на 27 июля. Три дня, которым, кроме всего
прочего, предшествует новена1, когда торжественная процессия со статуей во главе обходит весь городок, а на балконах вывешивают вышитые пологи и зажигают обетные лампадки. Принято верить, что на девятый день муж Анны,
святой Иоаким, решив, что жена слишком много гуляла по городу, повелел ей оставаться дома — согласно местной легенде, чтобы погладить воротничок его рубашки.
Как раз в этот момент решетка часовни открывается, и реликвия выставляется напоказ перед огромной толпой верующих. У людей есть цель — получить кусочек хлопчатобумажной ткани, в которую завернут священный череп, ибо
считается, что она обладает чудодейственной силой. После
чего с реликвией по городу отправляется процессия, скорее
даже кортеж, подчиненный четкой иерархии и саморегулированию. Сей спектакль практически не предусматривает импровизации и уравнивает власть церковную и светскую.
Для рассеянных по миру уроженцев Кастельбуоно, где бы
они ни находились, эти дни — лучшие в году, чтобы навес-

1. Новена, или девятина, — традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении определенных молитв в течение девяти
дней подряд.

1. Имеется в виду региональный природный парк Мадоние, включающий
горный хребет Мадоние на севере Сицилии между Палермо и Чефалу; занимает площадь около 39 тыс. гектаров, образован в 1989 г.

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

тить городок. И возвращение эмигрантов также проникнуто
особым чувством. Те, кто уехал, в Кастельбуоно возвращаются охотно, их сердце начинает радостно трепетать еще на
развилке у Монтенеро, когда едва покажется замок и первые
[229]
дома. И в глаза бросается запустение, как часто бывает в про- ИЛ 8/2024
винции. Опустынивание земель в сельской местности здесь,
как и в других местах, началось еще в пятидесятых и шестидесятых годах двадцатого века. Hо пуповина не рвется и попрежнему прочна. На денежные переводы от эмигрантов вокруг городка стали много строить, и не всегда по канонам
красоты, воспользовавшись крошечными участками, оставшимися от латифундий. Но, по крайней мере, в этих краях
на встретишь такого своеобразного архитектурного стиля,
как сицилийский недострой: незавершенные дома с открытыми перфорированными кирпичами и торчащими из бетона железными прутьями, тщетно ожидающие возвращения
строительной бригады. Здесь строят второй дом в ожидании
выхода на пенсию, и когда приходит время, действительно
селятся в нем, а до этого наведываются по мере возможности, пренебрегая сложным чувством любви-ненависти, которое обычно испытывают сицилийцы диаспоры, когда возвращаются к истокам.
Второй дом — синоним достигнутого благосостояния.
Часто он находится лишь в километре от городского дома,
ну и что? Он нужен, чтобы дистанцироваться от себя самого
и увидеть жизнь под другим углом зрения. И потом, это место следует рассматривать не только в городском измерении. Отношение с территорией немаловажно. Особенно с
лесами, которые образуют вокруг городка партер. Леса —
это легкие. Леса и сегодня дают работу молодежи, выбирающей древнюю профессию карбонария, угольщика, которая
кажется пережитком прошлого, но здесь все еще приносит
доход. Леса Кастельбуоно тоже скрывают свои шедевры, охраняемые заповедником1, который с трудом, постепенно,
завоевывает сердца жителей, особенно тех, кто занимается
овцеводством, ведь для них заповедник — скорее ограничение, чем преимущество. На территории природного парка
расположено около пятнадцати коммун. Кастельбуоно занимает самую северную часть заповедника, и, кажется, его не
беспокоит, что администрация парка располагается в дру-

[230]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

гом месте, ведь он убежден в том, что из-за своих привилегированных отношений с окружающей территорией он по
праву претендует на звание фактической столицы.
Теплые взаимоотношения с природой лучше всего выражает фигура ученого, врача-натуралиста Франческо Мина Палумбо, которого тоже отчасти можно считать вернувшимся
эмигрантом. Завершив образование, он приехал в родной городок, где и остался, не потеряв при этом контактов с европейским научным сообществом. Из примечательностей Кастельбуоно, безусловно, стоит отметить роскошь музея
естественной истории, где представлены минералы, окаменелости, гербарии, чучела животных, ботанические иллюстрации и редкие тексты, собираемые Мина Палумбо в течение
жизни. Культурной средой для этого ученого была территория, в значительной части покрытая лесом, где сегодня находится природный парк Мадоние, рай для натуралиста.
Настоящий шедевр природы — роща гигантских остролистных падубов, которые прекрасно прижились на Пьяно-Помо. Дорога туда ведет от горного приюта “Пьяно-Семприа”,
прогулка займет не больше получаса. Особый климат, воздействие солнца, влажность... Здесь падуб мутировал на протяжении тысяч лет, начиная с последнего ледникового периода:
листья видоизменились, на верхних ветках у них отпали заостренные концы, они стали тесно прижиматься друг к другу
и на нескольких сотнях квадратных метров, переплетая ветви, образовали сплошной покров. Вы входите и оказываетесь
в огромном пространстве, куда едва-едва проникают солнечные лучи. Это своего рода собор, где стволы деревьев — колонны, а молитва — внезапно наступившая тишина.
Еще минут двадцать пешей прогулки, и тропинка от Пьяно-Помо приводит к большому кресту Пьяно-Империале. Оттуда открывается великолепный вид, до самого моря, но, если опустить голову и посмотреть вниз, можно увидеть
Кастельбуоно. Напрягши зрение, получится разглядеть даже
пьяцца Маргерита, самозваный пуп земли, где всему начало
и всему конец. Разгадка тайны Сицилии, единодушной и противоречащей самой себе, наконец-то кажется где-то совсем
рядом.

Модика
Преимущество находиться далеко отовсюду

1. Долгосрочная наследственная земельная аренда, существовавшая еще в
Древней Греции.

[231]
ИЛ 8/2024

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

Общее место, конечно, но верно: Италия — страна колоколен. Отсюда привычка судить обо всем со своей колокольни.
Каждый городок ненавидит соседний именно потому, что он
соседний; потому, что они похожи. Однако есть кампанилизм, укоренившийся очень давно, но оттого не менее досадный. Возьмем, к примеру, провинцию Рагузу, самую южную и
самую гостеприимную землю Сицилии, и ее два главных центра: Рагузу и Модику. Модика точит зуб на Рагузу, оттого что,
мол, “Рагуза — столица провинции, а Модика — глухая дыра”.
Вопреки обыкновению, обида имеет историческую подоплеку
и конкретную дату: 1927 год. В самый разгар фашизма кто-то
из важных государственных чиновников, рагузец, замолвил
словечко за родной город, и иерархия центров провинции
рухнула. Столетиями господствовала Модика, и вдруг столицей региона стала Рагуза. Жители Модики восприняли это
очень негативно, укрепившись в своем врожденном превосходстве. Всегда именно Модика была центром крупных графских владений на острове, это здесь любили селиться знатные дворянские семейства, такие как Кьярамонте вначале и
Кабрера потом. Модика не какой-то там городок, а настоящий город, получающий привилегии за привилегиями.
Многовековому развитию этой территории способствовал ряд факторов. Одним из них, несомненно, была удаленность от испанской власти и ее палермской ветви; долгое
отсутствие автомагистралей (и политиков, способных использовать их во благо своей избирательной кампании) явилось стимулом и даже преимуществом. В начале XVI века Кабрера переселились в Испанию и сочли, что им выгодно по
максимуму делегировать управление собственностью в Модике и ее окрестностях. Так, здесь в единственном месте на всей
Сицилии стали применять эмфитевзис1 — договор, позволявший крестьянам виртуально вступать в пожизненное владение землями, которые они обрабатывали. Латифундизм —
родственная противоположность социалистической экономики: в обеих системах рабочие не заинтересованы в том,
чтобы их труд был продуктивным. Эмфитевзис раздробил
большую латифундию на ряд отдельных хозяйств, которые и

[232]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

сегодня представлены массериями — усадебными комплексами, разбросанными по сельской местности вокруг Модики.
Мелкие землевладельцы заинтересованы в том, чтобы быть
конкурентноспобными, и благодаря этой конкурентносособности Модика ближе всех на Сицилии подошла к формированию концепции крестьянской буржуазии. И по сей день в
этой провинции нет ни большого богатства, ни большой бедности. Каждая семья стремится к самодостаточности. Еще одна особенность здешнего ландшафта — низкие стены из камня сухой кладки, смысл существования которых оправдан как
раз разделением земель. Такие стены — символ молодой буржуазии, рожденной эмфитевзисом. Вот почему в сравнении с
другими районами Сицилии здесь эти сооружения гораздо
более заметны и все еще живы, насколько может быть живой
каменная стена. Даже границы современных усадеб обозначены стенами сухой кладки. И технология их строительства,
которая какое-то время казалась забытой, взята на вооружение сегодняшними каменщиками.
Говорят, и в этом есть своя правда, добрые отношения между соседями зависят от высоты разделяющего их забора: каменные стенки в Рагузе не слишком высоки, можно легко через них перелезть. Обида всегда ищет повод, и между
главными городами региона камнем преткновения остается
вопрос размеров и пропорций: когда-то Модика хвалилась
большей площадью и населением, чем Рагуза. В 1927 году значение Модики снизилось, и город замкнулся в себе как экономически, так и в культурном плане. Модика была центром науки, литературы, философии, но в течение XX века все
импульсы, кажется, угасли, за исключением вновь обретенной
шоколадной традиции. Увлеченные и умелые мастера вспомнили об истоках искусства переработки какао-бобов — еды, а
не лакомства в традиционной кухне модиканских семей. Еще
совсем недавно на улицах Модики можно было встретить передвижные лавки, где помимо шоколада предлагались также
яйца и апельсины. Франко Рута, шоколатье и идейный вдохновитель “Бонаюто” — стоявшей особняком первой и, безусловно, самой изысканной шоколадной лавки — утверждает,
что шоколадная традиция в графство Модика пришла непосредственно от ацтеков в период испанского владычества. Характерная особенность шоколада из Модики в том, что температура в процессе его приготовления не превышает сорока
градусов. Это позволяет сохранять органолептические и физико-химические качества сырья. При плавлении шоколадной
массы при относительно низкой температуре масло какао начинает кристаллизоваться в тот момент, когда сахар еще не

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

растворился, отсюда типичная текстура — рассыпчатая и зернистая. “Тому, кто его пробует, — пишет Леонардо Шаша, —
кажется, что он добрался до архетипа, до абсолюта и что весь
прочий шоколад, даже самый знаменитый, — всего лишь жал[233]
кая подделка, искажение оригинала”. Франко Рута идет даль- ИЛ 8/2024
ше и предполагает, что встреча какао и сахара впервые произошла именно на Сицилии, именно в Модике. Доказательств
этой гипотезы нет, но сицилийцам нравится думать, что они
живут в центре Вселенной, где всему положено начало и
конец.
Поскольку речь зашла о шоколадном искусстве, стоит попробовать в Модике так называемые импанатигги, пирожки
с начинкой из мяса и шоколада. Рецепт этого блюда очень
древний, подсказанный необходимостью сохранять мясо в
теплое время года: какао — отличный натуральный консервант. Импанатигги считались деликатесом для аристократов
не столько из-за шоколада, продукта весьма распространенного, сколько из-за содержавшегося в них мяса. Человеку нерисковому такое сочетание может показаться слишком смелым. Но если он отважится попробовать, то обнаружит, что
на вкус начинка очень даже ничего. Сегодня вместо трех существовавших в начале девяностых годов прошлого века шоколадных лавок в Модике насчитывается тридцать пять, и
почти все они сосредоточены на главной улице. Значит, это
нечто большее, чем экономический ресурс, — это мода, которая вышла за границы провинции.
Шоколад из Модики — это реванш, спасение города от общего упадка. Открытие в 1950-х годах нефтяных месторождений способствовало тому, что центр провинции еще больше
сместился в сторону ненавистной Рагузы. Даже небольшие городки прибрежной зоны, такие как Испика, Шикли и Поццалло, укрепившиеся за счет тепличного сельского хозяйства, в
последние десятилетия ослабили связь с городом, который на
протяжении многих веков был для них столицей. Обида, нанесенная в 1927 году модиканцам, все еще жжет, но не умаляет их
доброты. Напротив, высвечивает ее, подчеркивая объединяющий общество элемент. В Модике каждый житель прекрасно
знает цену себе и своим корням, о чем свидетельствует показательная история, кстати, тоже из гастрономической области.
Модика — одна из столиц сицилийской кухни, а Сицилия гордится многообразными кулинарными традициями. Здесь царит кухня бедняков; кухня, использующая и превозносящая то,
что дарит земля. Прежде всего, Модика и окрестности издавна
славятся пирогом скачча, приготовленным из очень тонкого
теста, свернутого в рулет и наполненного различной начин-

[234]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

кой. Скаччу делают сами или покупают в пекарнях или закусочных. Так вот, несколько лет назад один предприниматель
решил открыть в этих краях “Макдоналдс”. Материнская компания провела исследования, выяснила, что условия для бизнеса благоприятны, и дала добро. Заведение проработало год,
после чего его пришлось закрыть. Условия для бизнеса были,
но оказался не учтен один важный фактор: в Модике давно и
прочно обосновалась скачча, конкурентоспособная не только
потому, что она менее вредна для здоровья, но и потому, что
она вкусная и недорогая. Столкнувшись со скаччей, американская котлета была вынуждена отступить. Возможно, это исключение, но исключение показательное.
Вероятно, у рецепта теста для местной скаччи еврейские
корни. Когда-то в Модике была большая еврейская община в
районе Картеллоне, название которого, скорее всего, произошло от указателя, отмечавшего начало джудекки1. На протяжении многих лет город был примером мирного религиозного сосуществования. Но поскольку все хорошее рано или
поздно кончается, в 1474 году, за несколько лет до изгнания
евреев из Испанского королевства, в Модике произошел жесточайший погром, были убиты сотни членов еврейской общины. Мотив и механика — как у всех погромов всех времен: настает кризис, ищут козла отпущения, находят и учиняют над
ним расправу. Евреи к тому же были богаты, грабеж принес
кому-то несомненную выгоду. Поучительная история, которую нелишне вспомнить, когда говорят о древнем духе толерантности у сицилийцев: толерантность есть, с этим не поспоришь, но до поры до времени. До той поры, пока она удобна.
Еврейский погром остается позорным пятном на истории
Модики, но не очерняет витальную цивилизованность. Имея
прекрасный исторический центр, Модика совершенно не музеефицировалась. Напротив, это живой современный город,
о чем свидетельствует дорожное движение — как в мегаполисе, во всех отношениях. Живой город, Модика испытывает
также некоторую зависть, которая по-своему современна. Была современна и в то время, когда речь шла о соперничестве
двух главных церквей — Святого Петра, выходящей на главную улицу, и Святого Георгия, расположенной выше, но с
прекрасным фасадом, устремленным ввысь, как ракета. Трехвековое соперничество началось с того, что в XVI веке при-

1. В переводе с итал. cartellone — табличка, плакат; джудекка (от итал. giudecca) — в прошлом так назывались кварталы итальянских городов, где
проживали евреи.

1. “Мать Церкви” (лат.).
2. Часть съемок популярного итальянского сериала о комиссаре полиции
Сальво Монтальбано проводилась в Модике.

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

хожане церкви Святого Петра в одностороннем порядке решили закрепить на своей церкви табличку “Mater Ecclesiae”1,
из-за чего в остальной части города вспыхнула искра недовольства, которая тлеет до сих пор.
[235]
После землетрясения 1693го Модика не перестраивалась ИЛ 8/2024
полностью, поскольку последствия здесь были менее разрушительными. Оставаясь на своем историческом месте, ткань города сохранилась в том виде, в каком она ткалась долгое время
начиная с XIII века. Барокко — прививка к уже существующему
растению. Но город не застыл, погрузившись в созерцание
своего прошлого, он продолжал жить и развиваться: застройка
главной улицы, названной в честь Умберто I, в значительной
степени относится к XIX веку. Существует определенная преемственность как в городской среде, так и в культурной и социальной. Преемственность, связанная, возможно, с тем, что Модика осознала свою красоту сравнительно недавно. Модика,
как и вся провинция, после долгого равнодушия к себе вдруг
обнаружила, что она прекрасна. Этнограф Серафино Амабиле
Гуастелла, можно сказать, Модикой усыновленный, оставил в
конце XIX века удручающее описание города. Именно под знаком этого равнодушия совершались все драматичные разрушения первой половины XX века: там, где сейчас здание суда,
стояла барочная церковь Санта-Сколастика, ничуть не хуже,
чем прочие знаменитые барочные церкви. Модика посмотрела на себя в зеркало, прежде всего, благодаря иностранным путешественникам, а затем — новой волне международного интереса к барокко. Не последнюю роль сыграло и появление на
итальянской литературной сцене писателя, который всегда
жил в этих местах, — Джезуальдо Буфалино. Наконец, возвращение образа телевизионного Монтальбано2.
Сегодня историческому центру ничто не угрожает, он обречен на кристаллизацию. Начиная с 1970-х годов, когда укрепилось общественное ландшафтное сознание, строительный ажиотаж выплеснулся на окраины. И потом, открою
один секрет: специальный закон об историческом центре
здесь заработал. Даже самые отъявленные скептики признают: деньги дошли и были использованы по назначению. Это
вопрос устоявшейся цивилизации: здесь все дома оштукатурены. Никаких голых перфорированных кирпичей — главной
приметы незаконного строительства по-сицилийски. Рискну

[236]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

провести четкое различие между двумя Сицилиями — со штукатуркой и без. Граница между двумя островами проходит неподалеку — судя по всему, где-то близ Виттории1.
Модика — это три города в одном. Модика Альта — верхний город, карабкающийся по горным склонам, Модика Басса — нижний, расположенный на равнине в непосредственной близости от корсо Умберто, главного городского
проспекта, и Модика Сорда — глухой город, названный так по
другим причинам, но, можно считать, и потому, что остается
глухим к красоте. Именно в этих современных кварталах нашла применение роскошь экономического бума. Торговые
центры день за днем покушаются на самобытность провинции, подпитывая призрачную мечту о столичном статусе. И,
видимо, нужно радоваться тому, что все это сосредоточено
вдали от исторического центра. Что касается собственно города, Модика может похвастаться четким разграничением
кварталов. И различия эти очень явные.
В квартале Сбальцо находятся так называемые одетые пещеры — высеченные в скале дома, в которых до недавнего времени жили люди. В 1950-х годах был принят закон Джузеппе
Ромиты, направленный на борьбу с “непригодным жильем”.
Последние “троглодиты” согласились получить муниципальные квартиры, но в пещерах продолжал кто-то жить: то ли молодые семьи — дети тех, кто обитал там раньше, то ли посторонние квартиранты, снимающие пещеру. Либо те, кто жили
там всегда и воспротивились “депортации”. Там они родились
и там хотели бы умереть. Целые зоны в квартале находятся в
запустении, здесь будто погружаешься в темное прошлое человечества. Но вот неожиданно из дома-пещеры выходит человек, волоча за собой стул и веник, привязанный к палке-удлинителю. Он взбирается на стул и начинает сметать паутину с
фасада. Сцена разворачивается посреди полнейшего хаоса.
Вряд ли этот человек осознаёт, что он — частичка той цивилизации, которая еще сохраняется на юго-востоке Сицилии, цивилизации, в которой отдельный гражданин не только отвечает за свой небольшой личный двор, но выходит и обустраивает
общественное пространство, хотя бы то, что находится рядом
с его домом. Этот человек олицетворяет собой надежду острова на духовное выживание. Для него не важно, чем занимаются другие, делают ли что-то или не делают ничего; не важно, куда движется весь мир. Он знает: его долг — содержать в чистоте

1. Город в провинции Рагуза.

Роберто Алаймо. Путешествие по Сицилии

свой уголок Вселенной, и к этой задаче он подходит со всей ответственностью.
Так бывает в местах, обладающих сильным зарядом идентичности: начинаешь верить, что все, что можно сказать, уже
[237]
сказано; все, что можно написать, уже написано. На плечи пу- ИЛ 8/2024
тешественника как будто опускаются мысли, полученные от
всех, кто был здесь до него, мысли — прописные истины. Наступает момент, когда делается стыдно за стереотипы, даже
если они абсолютно верны. И тогда остается лишь использовать право на молчание.
И все же путешественник ведет себя как человек, в очередной раз вышедший почистить фасад своего дома: даже если
все мыслимое уже обдумано, на острове всегда найдется темная область, которую стоит рассмотреть и, если возможно,
высветлить.

Валентин Парнах
[238]
ИЛ 8/2024

Севилья
Эссе

По городам и весям

Перевод с французского Артема Серебренникова

Недолгое пребывание в Мадриде и Толедо — и вот я уже подъезжаю к Севилье.
Всю дорогу меня не покидают мысли об опустошенности
и тоске испанцев. В купе я познакомился с андалусийцами.
Один студент говорит мне: “Jaеn1! Вот уж грязный городишко!”, и j, это испанское гортанное х, отдает презрением. Женщина из Кордовы с седеющими волосами, но жгучими глазами изумленно смотрит на меня:
— Да вы шутник! В Кордову едете? Ох! Какая же у нас тоска! Какая же пустыня!
Тем не менее само имя Андалусии для меня означало улыбки и радость.
Я спешу, и Кордова, древняя столица халифов, является
мне лишь в обличье небольшого современного вокзала, где
прокуренный воздух смешивается с удушающей жарой.
Андалусия? Невзрачные холмы, оливы цвета бледного навоза, поля, где пасутся быки, предназначенные в жертву на
бойнях корриды!
Севилья почти настолько же широкая и плоская, как Москва, эта монгольская физиономия.

© Артем Серебренников. Перевод, 2024
1. Хаэн — город в Андалусии. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. В. Я. Парнах побывал в Восточном Средиземноморье весной-летом 1914 г.
2. “Soy madrile…a, soy de Madrid” — популярная до сих пор песня композитора Амадеу Вивеса (1871—1932). Особую известность завоевала благодаря
его сарсуэле (оперетте) “Донья Франсискита” (1923).

Валентин Парнах. Севилья

Пласа-Нуэва поражена меланхолией, столь присущей городам дальнего Юга. Кучка пыльных пальм застыла в этом словно
бы заброшенном пространстве. Большой отель похож на тюрьму. Сентябрь! В это время года во дворе Алькасара ютятся лишь
[239]
мертвые апельсинные и лимонные деревья.
ИЛ 8/2024
Дома и патио, внутренние дворы, разрывающие их на две
части, сады, галереи — все скрыто от посторонних глаз. Патио — нечто вроде гостиной без крыши. В пору осенних ливней, если нужно попасть из одной комнаты в другую, приходится перебегать дворик под дождем. Эти арабские дома
приспособлены прежде всего для жары. Это укрытие от солнца, цитадель свежести, в которой замирает однообразная
жизнь.
В небольших гостиницах и думать нечего о современных
удобствах! Двери не закрываются, кирпичный пол морозит
ступни, на окнах — тюремные решетки! То там, то сям радуют
глаз бледно-розовые или светло-желтые домишки. Но какие
же здесь гнетущие тупики! Нет дневного света! Могилы в развалинах! Прокуренные, провонявшие хибары!
В какой-то из нор, где живут бедняки, мне повстречалась
Конча, девушка из народа. Она работала только в базарные
дни, приторговывая блинчиками. На первый взгляд в ней не
было ничего странного, и все же ее считали помешанной. Эротомания, которой она страдала, рождается от средневековых
условий, в которых живет женщина на дальнем Юге. Одно время я путешествовал по Сирии1, и в Баальбеке со мною вдруг заговорила юная арабка, сидевшая на крыше дома. Ее одолевал
такой же недуг...
На многозвучных улочках Севильи нет-нет да раздастся,
как на дне колодца, народная мелодия. Музыка пьянильо, механического пианино, разрывает гробовую тишину. Издали
дети бегут ей навстречу.
— Пьянижжо! — кричат они с андалусийским выговором.
Песенка “Я мадридка, я из Мадрида”2 прерывисто доносится из внутренностей этого блуждающего гроба. Живое существо, вертящее ручку, оттеснено механизмом на задний
план. Крупные плиты и серые камни, кажется, на несколько
мгновений оживают при звуках этой музыки.
Большая улица, калье Сьерпе, носит имя змеи. Усеянная лавочками и кафе, крайне узкая, она отведена для пешеходов.

[240]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

Здесь нет проблем с дорожным движением! Здесь не больше
машин, чем на венецианских каналах. Тротуаров здесь тоже
нет. Плотная, голосистая толпа разгуливает по асфальтированной улице. Царит полнейшая суматоха. Торговцы и зеваки пытаются перекричать друг друга. Это единственная
оживленная улица.
Abaniquerya, лавка с веерами! Такие вывески увидишь на
каждом шагу. “Веер” и “Змея”, “Abanico” и “Sierpe”, названия,
исполненные старосветского изящества.
Сейчас сезон корриды. Сеансы боя быков тянутся один за
другим не без некоторого однообразия. Но есть в них и потрясающие мгновения.
Пикадор слезает с коня. Под грузом кирасы и стальных поножей, призванных его защищать от бычьих рогов, он еле ходит. Он ступает шагом водолаза в скафандре. Но не человек
меня занимает в этой битве. Я вижу распотрошенного коня,
волочащего кишки, словно клубок белых змей, вижу, как он,
обезумев, кругами носится галопом по арене. В этом представлении он человечнее всех. На время неистовой скачки
он, кажется, забывается, а потом умирает.
Не давая быку отдохнуть ни на мгновение, один тореадор
сменяет другого. Разворачивается целая фуга штурмов и отступлений, расчетов, маневров, вероник1, поддразниваний и
прыжков. Тавромахия оборачивается целой геометрической
системой.
Ошеломленный бык замирает. Ловким жестом человек
втыкает ему в спину две бандерильи2.
Напрасно зверь отчаянными рывками пытается их стряхнуть. Эти дротики жалят и злят его.
Еще одна пара бандерилий удваивает его мучения. Целый
букет из украшенных лентами стрел, словно бы созданных,
чтобы радовать глаз, распускается на спине мученика.
Все эти приемы лежат в основе танца “фаррука”3.
Наконец матадор вонзает меч в плоть жертвы.
И в этот миг душераздирающий стон, чуть ли не человеческий крик, разносится по арене. Этот вопль издает бык перед
смертью.

1. Вероника (исп. verоnica) — прием корриды, основанный на том, что
тореадор размахивает плащом, держа его обеими руками; имеет множество
разновидностей.
2. От исп. banderilla — короткое копье с крючками на конце, уколами которого раздражают быка на корриде.
3. Возникшая в конце XIX в. разновидность танца фламенко, фигуры которой основаны на имитации движений тореадора во время боя быков.

1. Анри Руссо по прозвищу “Таможенник” (1844—1910) — французский
художник, знаменитый представитель “наивного” искусства или примитивизма.
2. Не ей ли посвящено стихотворение Парнаха “A Lola Linares Castro” из
сборника “Карабкается акробат” (1922)?

Валентин Парнах. Севилья

Едва этот крик доносится до публики Пласа-Монументаль,
как целый фонтан крови ударяет из смертельной раны.
Бык издыхает. На ристалище показываются две лошади,
волоча за собой балку. Люди привязывают убитого зверя к
[241]
крючку на балке, и лошади, подгоняемые бичами надсмотр- ИЛ 8/2024
щиков, утаскивают труп за кулисы. Быстро стирают кровь,
обагрившую песок. И вот новый сеанс идет на смену прежнему. Новый бык врывается на арену.
В лачуге бродячего фотографа роспись изображает быка с
тщательно выписанными яйцами и тореадора, грозящего ему
бандерильями: зверь крупнее человека, чьи несоразмерно тоненькие ножки напоминают конечности яванских марионеток. Эта картина — творение некоего испанского Анри Руссо1, безымянного и безвестного. Тореадор обезглавлен; его
шею венчает огромная дыра. Я просовываю туда голову и за
несколько мгновений преображаюсь в “лучшего тореадора”,
по крайней мере, на фотографии.
Каждый вечер вдоль по калье Тетуан я ходил в Академию
танца, расположенную на калье Трахано. Издалека сквозь изнурительную меланхолию дождя я слышал, как стучат кастаньеты. Уже взволнованный, я открывал дверь в мир танцев.
Я входил, и меня приветствовали восторженные крики. Вот
и я там, где сплошные хоты, булерии и малагеньи! Танцовщицы в четыре ряда, возрастом от пяти до двадцати пяти лет, изгибаются ожившими Пизанскими башнями. Они отрывают
кончики стоп от пола, трясутся в падучей и перещелкиваются кастаньетами. А кастаньеты подчеркивают и выпрямляют
ритмы, словно вычислительные машины, обрабатывающие
числа, пока мелодии сотрясают воздух, как дерзкие веера, которые раскрываются и складываются в один миг. Все мельтешит танцами: фламенко, валенсьяны, севильяны, гранадины,
фандангильо, алегрии. Этим миром правит маэстро Реалито, и
его огромные кастаньеты, щелкая, заглушают всех этих женщин.
Я люблю сухость: сухой климат, сухой рисунок, иероглифы, тени, ложащиеся на пустыню, стальное кружево, проволочные скульптуры, кость, кастаньеты.
Лоле2 было всего-навсего тринадцать лет. В школе она была одной из лучших учениц. Из всего сонма перевиданных

[242]

По городам и весям

ИЛ 8/2024

мною испанок только у Лолы была мавританская головка.
Полный овал ее фигуры был безукоризнен, а вот ее нос, образовывавший со лбом одну линию, был увенчан крючковатым
кончиком. Ее волосы, надвое разделенные пробором, были
заплетены в две свисавшие на уши косички-“макаронины”.
Вырезанные из черненой кости, ее сережки дрожали, чернея, как два уголька. Какая же симметрия — ведь ее зрачки были еще темнее! Эта суровая чернота, казалось, вот-вот нас
обуглит. Взгляд у нее был строгий, похожий скорее на взгляд
зрелой женщины. Но Лола изумляла нас и своим совершенно
детским смехом: смеясь, она тряслась и захлебывалась. В зале
она пыталась сесть на большой шпагат, и, оттого что приходилось выставлять ноги на обозрение мужчинам, ей было
больно и стыдно.
По вечерам обеспеченные севильцы ходят в огромное кафе-концерт. Программа открывается знаменитым “Куадро
фламенко” — набором цыганских танцев; ему предшествует
пение, кочевая ностальгия которого неизменно потрясает
нас с ног до головы. Одна за другой великанши с красивыми
плечами (а среди них — слишком белокурые цыганки) принимаются топать ногами — древние самки с их угрожающей беготней. Сидя полукругом, их спутники подчеркивают ритм и
порою подбадривают гигантскую примадонну выкриками:
“Оле, нинья! Давай, малышка!”
Вступление завершается, и оркестр врубает триумфальный марш. Издалека, за кулисами, раздается стук кастаньет, а
потом близится все грознее и грознее. Эти громыхания уже
совсем рядом, и вот, поднимая вихрь бесчисленными юбками, под грохот аплодисментов появляется звезда.
В воскресенье эта звезда прогуливается по городу. Ее вид
робок и печален, платье — скромно, а взгляд — целомудрен.
Она только и мечтает, чтобы бросить свое ремесло и выйти
замуж. Она, должно быть, считает себя великой грешницей,
которой когда-нибудь придется выступить на подмостках
преисподней.
В небольшом народном театрике под названием “Лас-Новедадес” (“Новинки”) публика совсем другая — здесь сплошное простонародье: рабочие, уличные мальчишки, жандармы.
Здоровая баба визглявым голосом исполняет похабные
песни. Постепенно она оголяется, снимает блузку, юбку, комбинацию и кидает их мужчине сутенерского вида, стоящему у
кулис. На каждом этапе она взывает к залу:
— Ну что, мне дальше раздеться или как? Да или нет? Я вас
спрашиваю, да или нет?

Валентин Парнах. Севилья

Разумеется, ей хором отвечают:
— Да!
Но однажды вечером какой-то мальчишка лет четырнадцати дерзнул ей крикнуть:
[243]
— Нет!
ИЛ 8/2024
И это нисколько не помешало артистке продолжить свои
раздевания.
Когда она представила на обозрение публики голую грудь,
тот же самый рано созревший юноша подошел к ней, вытянув губы к соскам.
Впрочем, я был сыт по горло “Казино” и “Новинками”. Я
не терял надежды увидеть народные танцы в каком-нибудь захолустье.
В поисках истины я однажды вечером попросил Фернандо, “мальчика” в гостинице, где я жил, отвести меня куда-нибудь, где можно увидеть такие танцы. Вид у этой деревенщины был одновременно и хитрый, и тупой. Этот белобрысый
детина вообще не был похож на испанца. Куда больше он смахивал на русского мужика.
Он без колебаний согласился.
Вечером мы идем куда следует. Это довольно-таки далеко.
Наконец мы остановились у высокой стены. Это место можно было бы принять за тюремный дворик, если бы в нем не
чувствовалось чего-то идиллического. Мы оказались где-то
вроде сквера или кафе на открытом воздухе. Размером этот
дворик немногим больше комнаты в гостинице. Убогий оркестрик наигрывает пасодобли и фокстроты. А публика? За столиками я вижу нескольких женщин, точнее, юных девушек из
народа. Они радостно приветствуют Фернандо. Несомненно,
на этих танцульках он завсегдатай.
В этих дамах тем более нет ничего испанского. Головы непокрыты, волосы взлохмачены, одеты кое-как — и они все
болтают и смеются, не переставая пожирать селедку.
Мы с Фернандо садимся к ним за столик. Фернандо принимается за ними ухлестывать, то есть при всяком удобном случае грубо постукивать их пятерней по животу. Дамы польщены вниманием и раскатисто хохочут.
Но тут оркестрик принимается за новый пасодобль. Мы
встаем. Фернандо хватает одну из красоток. Я приглашаю другую. Мы танцуем. Только сейчас я замечаю, что у моей дамы
выпирает живот. И теперь все становится на свои места. Обе
эти девчушки пятнадцати лет, евшие селедку руками, — беременны. Но от кого? Это их совершенно не заботит. Они готовы на все, а беременность их, похоже, забавляет. Интересно,
это они притворяются?

[244]
ИЛ 8/2024

Стало быть, это и есть народные танцы, которые обещал
мне Фернандо? Я ухожу.
Я до сих пор вспоминаю донью Пилар.
Мадридка, жена командированного в Андалусию чиновника, она в Севилье изнывала от скуки. Она мечтала съездить в
Париж. Севильская ностальгия! После ужина, с мощным испанским акцентом и столь же нежным голосом, она любила
читать прославленные строки:

По городам и весям

Небо над городом плачет,
1
Плачет и сердце мое...

И правда, лило не переставая. Я терпеть не могу дождь, а
он настигает меня даже на самом юге Европы.
За доньей Пилар ухаживал молоденький священник. Он
был красивым, крупным мужчиной, с хитрым видом и скептической улыбкой. Донья Пилар говорила с ним почтительно,
но не без кокетства.
Она была до крайности набожна, и слово “религия” не
сходило у нее с уст. Ей нравилось распутывать хитросплетения католицизма.
— Если летчик вдруг разобьется, — трепетно спрашивала
она у священника, — отпустят ли ему грехи? И как именно, если у него перед смертью не было времени исповедаться?
У священника на все были заготовлены ответы. Не теряясь, он разрешал все ее недоумения.
— Не правда ли, недурненькая погодка? — говорит он
мне. — Что вам больше по душе: эта погода или донья Пилар? — добавляет он с неизменной улыбкой.
Незадолго до Рождества, в соборе, во время мессы, пока
десяток одетых в средневековые костюмы мальчишек исполнял нечто вроде ритуального менуэта, мой священник прошел мимо меня и ехидно мне ухмыльнулся.
У другого священника, курносого, скуластого, облик был
более простонародный. Извозчик или завсегдатай пивнушки? Тем не менее он всегда был сама любезность. Он знал одну большую страсть: всемирная история мостов. Едва познакомившись с иностранцем, он тут же ему говорил:
— В вашей прекрасной столице такой-то мост был построен тогда-то или тогда-то.
Русскому он сказал:

1. Начало стихотворения Поля Верлена “Песня без слов” в переводе
В. Брюсова.

— В Санкт-Петербурге мост Екатерининского канала построен в 18.. году1, а рядом с ним выстроена церковь, прямо
там, где убили царя Александра II2.
После чего у этого одержимого появлялась настолько бла[245]
гостная улыбка, что у него изо рта только что не лилась свя- ИЛ 8/2024
тая вода. Затем он удалялся.
Была у меня еще одна забавная встреча. Как раз тогда та
самая знаменитая табачная фабрика, где в свое время якобы
трудилась Кармен, устроила стачку. В городе было неспокойно. Одной влажной ночью я в одиночку вышел прогуляться
по набережной. Не было видно ни зги. Вдруг позади меня раздался стук копыт. Конный жандарм. Вид у него был перепуганный.
— Чем это вы тут занимаетесь? — резко спросил он у меня.
— Стихами.
Ответ его ошеломил.
— Вы француз? — спросил он куда спокойнее.
— Да.
Он удалился, так и не потребовав у меня документов.
Чем ближе надвигалась зима, тем больше мрачнела Севилья. В однообразии ливней и темных дней эта большая деревня неудержимо катилась к полному отупению.
На вымощенном кирпичом дансинге танцевальные мелодии отдавали зловещей меланхолией, ведь и фокстрот, и пасодобль могут звучать похоронным маршем. Пришло время
уезжать.

1. Через канал Грибоедова (до 1923 г. — Екатерининский канал) переброшен 21 мост; здесь, видимо, подразумевается Итальянский (1896).
2. Храм Спаса на Крови.

Статьи, эссе
[246]
ИЛ 8/2024

Андре Асиман
Три эссе
Перевод с английского и вступление Евгения Аржевского

Андре Асиман, писатель, эссеист, нью-йоркский профессор, в настоящее
время читающий лекции по теории литературы и творчеству Марселя Пруста, родился в Египте в 1951 году. Асиман популярен в США, его роман “Назови меня своим именем”, изданный в 2007 году, был хорошо принят критикой. В 2017 году состоялась экранизация романа и вышла аудиокнига.
Пять книг Андре Асимана (“Назови меня своим именем”, “Восемь белых ночей”, “Найди меня”, “Из Египта”, “Энигма-вариации”) уже изданы на
русском языке.
Между прочим, в одном из интервью Асиман, который предпочитает
классическую литературу современной, признается в любви к Достоевскому, Чехову, Тургеневу.
Сквозной темой проходит через оба сборника воспоминание автора о
том, как его семья была вынуждена покинуть Александрию, где обосновалась в начале XX века, когда из-за череды арабо-израильских войн отношение к иностранцам, жившим в городе, постепенно сделалось враждебным.
Вот как автор описывает Александрию, свою родину, свой потерянный рай:
“Александрия, которую знал я, была отчасти викторианским, отмирающим
нервным центром Британской империи... городом, где преобладали английский и французский языки, но люди говорили на множестве других, потому что на самом деле в ходу были греческий и итальянский, а в моем окружении — ладино (диалект испанского, которым пользовались евреи,
бежавшие от Инквизиции в XVI веке), кроме того, ломаный арабский коекак выполнял роль скрепы... Моя бабушка знала греческий настолько, что
могла поправить выходца из Греции, она помнила наизусть все молитвы на
латыни, а ее французский, когда она сердилась, мог заставить покраснеть
самого герцога де Сен-Симона”.
Предлагаем вниманию читателя три эссе из сборников “Поддельные
записки” (“False Papers”) и “Нездешние эссе” (“Essays on Elsewhere”).
Эссе ответят читателю на три, пожалуй, наиболее интересных вопроса:
как автор пишет? как автор путешествует? где/когда автор живет?

© 2000 by Andrе Aciman
© 2011 by Andrе Aciman
© Евгений Аржевский. Перевод, вступление, 2024

Литературный пилигрим идет вперед —
в прошлое
[247]
чтоб оголить или чтобы
скрыть этот потайной нерв.
Я понятия не имею, к какому типу принадлежу.
Но что касается покрывала, я уличил себя в принадлежности ко второму. Место.
Путешествие по внутреннему
миру я начинаю с описания
места. Кто-то пишет о любви,
о войне, страдании, жестокости, власти, Боге или стране.
Я пишу о месте или о том, как
оно мне помнится. Я пишу о
городе по имени Александрия, который должен бы любить, и о других городах,
напоминающих мне исчезнувший мир, куда я вроде бы
хочу вернуться. Я пишу об изгнании, о воспоминаниях и о
течении времени. Я пишу —
так, по крайней мере, кажется, — чтобы воскресить прошлое, вернуть и удержать
его, хотя вполне может быть,
что таким образом я пытаюсь
забыть прошлое, оставить
его позади.
И все-таки мой скрытый
нерв совсем не в этом. Чтобы
найти к нему дорогу, мне следовало бы писать о чувстве
потерянности, о том, что мне
неуютно в местах, где я останавливаюсь, там, где любой
другой, похоже, находит себе
место и знает, кто он и чего
желает и кем, скорее всего,
станет.
Мои александрийцы, напротив, нигде не пускают
корней; они меняют часовые
пояса, увлечения, подданства
и акценты, испытывая нелов-

ИЛ 8/2024

Андре Асиман. Три эссе

Стараясь разобраться, что я
за писатель, вспоминаю каждый раз возглас моего дантиста, наконец удалившего нежданный четвертый нерв из
моляра. Обладаю ли я, писатель, тем, что врач назвал
“скрытым нервом”?
Разве не у всех писателей
есть этот скрытый нерв —
или потайная комната, если
угодно, — что-то неотъемлемо личное, что приводит их
прозу в движение, заставляет
ее тикать и вращаться в ту
или другую сторону, идентифицирует их как личная подпись, но в то же время скрывается намного глубже, чем
их стиль, язык и другие сочинительские повадки?
Этот скрытый нерв — то,
что в сухом остатке представляет из себя каждый писатель.
То, что в наш век мемуаристики хотят раскрыть писатели,
говоря о себе. И вместе с тем
это та вещь, от которой писатели тщательней всего уклоняются, которую маскируют,
как будто этот нерв — сокровенная, постыдная тайна, укрытая множеством покрывал.
Одни даже не осознают, что
скрывают этот нерв от собственных глаз, не говоря уже о
чужих. Другие совершают грубую ошибку, принимая исповедь за самоанализ. Третьи,
наверное, более искушенные,
заманивают на легкий путь
или на длинный окружной —
все это, чтобы вернее запутать всех. Некоторые сами не
могут сказать, пишут они,

[248]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2024

кое чувство, что реальный
мир уплывает у них из-под
ног, а они в нем — чужаки, никогда по-настоящему не имевшие на него права.
Однако, стянув второе покрывало, мы обнаруживаем
следующее.
Рассказывая о месте и о
переселении, на самом деле я
пишу о раздробленности, о
бегстве и о метании — это не
столько предмет всех моих
сочинений, сколько их движущий мотив. Я могу описывать небольшие нью-йоркские парки, напоминающие
мне о Риме или крохотные
парижские скверики, напоминающие Нью-Йорк, или
множество других мест по
всему земному шару, которые
в итоге неизбежно приведут
меня обратно в Александрию. Но этот запутанный
маршрут всего лишь мой способ выразить, как разметано
все остальное в моей жизни.
Я никогда не упоминаю
бегство и метания напрямую.
Но я пишу спиной к спине с
этими понятиями. Я пишу,
чтобы отстраниться от них.
Пишу, отталкиваясь от них,
подобно тому, как некоторые
пишут спиной к спине с одиночеством, виной, стыдом,
поражением, неверностью,
для того чтобы не сталкиваться с ними взглядом.
Метания и раздробленность засели так глубоко, что
я не знаю, нравится ли мне то
место, которое я решил называть домом, тем более не
знаю, нравится ли мне писатель или даже личность, которой я становлюсь, когда
никто меня не видит. И вместе с тем писательство сдела-

лось моим средством найти
место и построить себе дом,
средством закрепить на бумаге вязкий, бесформенный
мир, подобно тому, как венецианцы забивали в почву деревянные сваи, борясь с эрозией.
Я пишу, чтобы придать
своей жизни форму, нарратив, хронологию; и для надежности я залатываю прорехи выверенной прозой,
добавляя немного блеска там,
где чувствую его нехватку. Я
пишу, чтобы прикоснуться к
реальному миру, и вместе с
тем я знаю, что пишу, чтобы
сохранить дистанцию от мира, все же слишком реального и далеко не такого мимолетного и неоднозначного,
каким я хотел бы его видеть.
В конце концов, мир уже не
тот, а вероятно, и не был никогда таким, как мне нравится, но я пишу о нем. Пишу,
чтобы разобраться, кто я; пишу, чтобы дать себе поблажку. Пишу потому, что всегда
нахожусь в некотором отдалении от мира, впрочем мне
стало нравиться так говорить.
Итак, я обращаюсь к Александрии, мифической родине парадокса. Однако Александрия — это всего лишь
прикрытие, муляж, концепция. Описание Александрии
помогает мне облечь психологическое месиво в географический каркас. Я прозвал
это месиво Александрией.
Стоит вызвать меня на откровенность, и я невольно стану
писать об Александрии.
Я пишу о диаспоре и отчуждении, но эти громкие слова удерживают мое внутрен-

что с первым глотком студеного манхэттенского воздуха
мне придут на память те утра
на плантациях и рука, державшая мою руку на долгих [249]
ИЛ 8/2024
прогулках.
Отмотаем на двадцать лет
вперед. На дворе 1992 год.
Когда выдаются солнечные
деньки, я иду встречать маму
на 60й улице, где она попрежнему служит в одной
конторе. Мы покупаем фрукты и сэндвичи на Бродвее и
гуляем, пока не набредем на
каменную скамейку в тени
парка “Дамрош” в Линкольнцентре. Иногда со мной мой
двухгодовалый сын; он побегает немного, перекусит и семенит обратно — играть в
прятки за высокими цветочными клумбами.
После этого мы с ним
провожаем маму обратно в
офис; попрощавшись, идем в
сторону Бродвея, чтобы
сесть в автобус, который останавливается напротив крохотного парка со статуей
Данте. Я рассказываю сыну о
Паоло и Франческе, о жестоком Джанчотто, об изгнаннике Фаринате и о графе
Уголино, которого морили
голодом вместе с его детьми.
Статуя Данте по сей день
напоминает мне об историях,
рассказанных сыну тогда; она
напоминает мне о том парке
и о всех маленьких парках, о
которых я писал с тех пор, и о
стыде, что я испытывал, позволяя матери на ее восьмом
десятке трудиться в столь неблагодарной должности, и за
то, что звал ее на прогулки,
когда на улице было слишком
жарко, и как ради того, чтобы
написать мемуары о нашей
Андре Асиман. Три эссе

нее повествование от распада, наподобие того как истина держится на плаву благодаря лжи. Я прибегаю к
слову изгнание не потому,
что считаю именно это понятие уместным, а оттого что
оно приблизительно выражает что-то гораздо более сокровенное, болезненное, неловкое: изгнание из самости
в том смысле, что я вполне
мог бы жить другой жизнью
где-то еще, любить других
людей, быть кем-то другим.
Если я пишу о различных
местах, это потому, что некоторые из них — шифрованные методы описания меня
самого: они, как и я сам, просрочены, изолированы, неопределенны, непрочно установлены где-то посреди
огромных городов; эти места
не просто стали эрзацами
Александрии, они стали эрзацами меня самого. Я бреду
мимо них, размышляя о себе.
Разрешите мне перевести
часы на пару десятилетий назад.
На дворе октябрь 1968 года, я только что прибыл в
Нью-Йорк. По утрам морозно. Я здесь вторую неделю. Я
нашел работу в отделении
корреспонденции Линкольнцентра. По утрам, в 10.30, когда я делаю обход, зал совершенно пуст и фонтаны
молчат. Каждый день здесь
напоминает мне очень раннее детство, когда мама водила меня на далекие прогулки
по cпокойной дороге через
плантации за нашим домом.
Есть в этом воспоминании что-то светлое и умиротворяющее. Каждое утро я
выхожу на улицу с мыслью,

[250]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2024

жизни в Египте, я нанял сиделку, а она только и ждала,
чтобы поскорее отлучиться,
когда я водил сына пообедать, иногда негодуя, что для
этого приходится отрываться
от письменного стола. Я мысленно возвращаюсь в то лето,
вспоминая, как огрызался на
маму, если она жаловалась,
что я опять вернулся слишком поздно.
Однажды после того как я
сорвался и довел ее до слез за
ланчем, я отправился домой
и написал о том, как она сидела на нашем балконе в Александрии, курила сигарету и
как ветерок развивал ее волосы в тот день, когда она пришла забрать меня из школы,
потому что кто-то позвонил
домой и сообщил, что меня
отстранили от занятий до
конца дня. Мы поехали вместе на трамвае в старый город, вслух называя поочередно все станции.
Теперь, когда я оглядываюсь на те жаркие летние дни в
Линкольн-центре, то вижу
двух мальчиков, себя и моего
сына, и мою мать — одновременно такой, какой она была
на летних ланчах в начале 90-х
и какой она запомнилась мне
во время наших прогулок по
дороге вдоль плантаций четвертью века раньше. Но четче
прочих запечатлен на каменных скамейках парка “Дамрош” образ матери, которая
едет со мной в трамвае: полная жизни, беспечная, с озаренным лучами солнца лицом, она перечисляет мне
названия станций.
Про названия трамвайных станций я не соврал, но
сцену, где мама в тот день

приходит за мной в школу, я
выдумал. Это не важно. Скрытый нерв этой сцены пролегает в другом месте: в моем
желании остаться дома и писать, в неведении, о какой из
мам я писал, в желании, чтобы она снова была молодой,
или чтобы я опять стал ее
мальчуганом, или чтобы оба
мы до сих пор жили в Египте,
или в том, что нам стоит благодарить провидение, что мы
там уже не живем.
А может быть, нерв какимто образом связан с тем, что я
не смог уберечь ее от работы
в тот день и переиначил это
так, будто это я был избавлен
от школы; или, возможно, он
связан с моей неуверенностью в том, что целиком выдуманная сцена может произвести эффект катарсиса, и с
тем, что ложь способна избавить от мертвого груза воспоминаний.
Не знаю. Быть может, писательство открывает врата
параллельной вселенной, куда мы одно за другим переносим самые заветные воспоминания и там перекраиваем их
по своему хотению.
Возможно, поэтому все
мемуаристы лгут. Мы искажаем правду на бумаге, чтобы исказить ее в действительности; мы лжем о своем
прошлом и выдумываем суррогатные
воспоминания,
чтобы придать нашей жизни
смысл и прожить ту жизнь,
которую считаем по-настоящему своей. Мы описываем
свою жизнь, чтобы увидеть
ее не такой, какой она была,
но такой, какой ее могли бы
увидеть другие, чтобы позаимствовать чужой взгляд и

увидеть нашу жизнь не своими, а чужими глазами.
Только так, быть может,
мы сможем постичь историю нашей жизни или принять ее и в конце концов обнаружить, что она прекрасна; не то чтобы существовала

когда-то прекрасная жизнь,
но критерием такой жизни,
наверное, является способность видеть недостатки
жизни, понимать, что c ни- [251]
ми нельзя мириться, и все-та- ИЛ 8/2024
ки каждый день учиться их
не замечать.

Кроме денег и транспортного
средства единственное, что
нужно путешественнику, —
это любопытство. Вам необходимо желание видеть, слышать и переживать что-то в
первый, либо в энный раз. Те
виды, та река, тот или другой
маленький городок, те необычные повадки людей из отдаленных мест, этот ресторан,
этот язык и даже то упоительное чувство, с каким человек
смыкает глаза и погружается в
дремоту на тихом незнакомом
пляже на далеких островах —
без любопытства вам никогда
не придет в голову искать чтото подобное. Правду говорят,
что люди путешествуют или
по делам, или ради удовольствия. Но даже самый заядлый
делец нет-нет да и бросит
взгляд на полуденный Колизей, проезжая мимо на своем
лимузине с затемненными
стеклами, и воскликнет: “Все
на свете отдал бы за то, чтобы
улизнуть под эти арки в прекрасный весенний день”. И вечером того же дня он бродит
по узким переулкам Трастевере в попытке уловить легендарный дух Рима. Для тех же,
кто путешествует ради удовольствия, ответ и вовсе очевиден: само ожидание удо-

вольствия произрастает из
любопытства.
Люди упускают одну деталь, такую очевидную, что
ее неловко упоминать, а ведь
в ней кроется суть путешествий: каждая поездка обязана
где-то начаться. Турист уезжает из одной страны, чтобы
посетить другую. Самолет покидает аэропорт, чтобы сесть
в другом месте. Чаще всего
сервисы онлайн-бронирования предлагают вам билеты
туда и обратно; выходит, что
любая отправная точка — как
бы тайный подельник своего
прибытия: между ними должна быть разница — существенная разница, — и она придает
смысл каждому путешествию.
Без этой разницы не было б
ни любопытства, ни путешествия, ни туристов. Дом —
вот что задает направление
нашим путешествиям. Именно из дома мы уезжаем, держа
в уме, что вернемся туда в
конце поездки. А кроме того,
дом позволяет нам отправиться в путь без опаски. Как
писал Т. С. Элиот, “дойти до
конца означает начать сначала”. Одиссея — это просто затянувшийся путь домой.
Путешествия номадов и
цыган, напротив, принадле-

Андре Асиман. Три эссе

Сослагательный путешественник

[252]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2024

жат совсем другой категории.
Номады странствуют по миру, но к скитаниям их побуждает не любопытство, а жизненная необходимость. Они
не знают, где закончится путешествие, ибо никто из них
не помнит, где оно началось.
И нет для них пути “туда”,
поскольку никто не предполагает вернуться обратно.
Возвращаться некуда. Само
путешествие становится домом, и все, начиная с места,
где номады молятся, стирают
одежду, ищут пропитание, и
заканчивая местом, где они
проводят ночь и куда уходят
чтобы умереть, пронизано
неопределенностью. Если номад разбивает палатку точно
там же, где разбивал ее прежде, могу предположить, что
это либо случайность, либо
сделано удобства ради. Сама
идея возвращения в конкретное место или предпочтение
одного места другому, если
это не связано с бытовыми
нуждами, кажется непозволительной роскошью или даже бессмыслицей. У номадов
другой взгляд на такие вещи.
А что касается изгнания,
возьмите любопытство и безразличие, скрутите их накрепко так, чтобы они хорошенько спутались между
собой, и вам станет ясно, как
(или зачем) я путешествую.
Я изгнанник из египетской Александрии.
Подобно номаду, изгнаннику некуда возвращаться. Он
потерял свой дом; его больше
не существует; назад возврата
нет — ушей Одиссея достиг
слух, что Итака полностью
разрушена землетрясением и
в живых не осталось никого

из тех, кого он знал. В отличие от номада, изгнанник,
однако, не смирился с бездомностью; вечная бесприютность вызывает у него такое
же чувство неловкости, какое
испытывает каждый турист,
потерявший обратный билет.
Изгнаннику нужен дом, а не
временная стоянка. Он потерял свой дом, но и малейшего
понятия не имеет, как искать
новый. От самой необходимости “выбирать” новый дом
изгнанник устал. Способен ли
вообще кто-нибудь выбрать
дом в большей степени, чем
способен выбрать цвет собственной кожи? Любой может
построить жилище — но станет ли оно домом? Где бы изгнанник ни оказался, он шарит вокруг ищущим взором и
думает про себя: “Раньше тут
все было по-другому”. “Все
это очень мило, — говорит он
своему спутнику, глядя на Тихий океан, — но это не Средиземное море, и все как-то непривычно”. Ему не хватает
терпения держаться главного
правила туризма: искать новое, необычное, особенное.
“Здесь и должно быть непривычно, — отвечает его спутник, — если тебе нужно привычное, оставался бы дома”.
Но в этом-то и проблема.
Нет никакого дома.
Дом вообще находится
где-то не здесь.
Или, немного другими
словами, дом — это где-то не в
этом времени, поэтому изгнанникам и нравятся вещи,
помеченные словами “прежде” и “где-то не здесь”.
Моя жена, уроженка Соединенных Штатов, путешествует с изгнанником, когда

знаки, которые для меня реальны потому, что указывают
на похожие места и на призрачные часовые пояса где-то
в другом времени.
Моя жена все это видит и
старается помочь мне избавиться от “багажа”, который
я тащу за собой. Я знаю, она
права. Иногда я хожу вместе с
ней по незнакомым улицам,
пытаясь, так сказать, пойти
ей навстречу. Я гляжу на
обыкновенные жилые здания
в невзрачных районах и, вместо того чтобы задать себе
вопрос: “Стоило ли вообще
приезжать в этот город?”, я
спрашиваю: “Смог бы я жить
здесь?” Я присматриваю себе
дом; она довольствуется отелями.
С годами нам удалось достичь своеобразного компромисса: я не ищу в путешествиях утраченное время; вместо
этого я ищу в путешествиях
воображаемое будущее. Я “сопрягаюсь”, произнося вместо
“Не правда ли этот живописный городок на холме прекрасен?” — “Могу ли я представить, что живу здесь?”
“Могу ли я представить,
как бегу вниз по лестнице, перепрыгивая ступени, торопясь в кино с друзьями?”
“Могу ли я представить,
как прошу булочника прислать свежий хлеб завтра утром?”
“Слышу ли я звон расставляемой посуды, когда вся семья собралась не спеша пообедать?”
“Могу ли я представить,
что живу здесь?” вызывает неявный и гораздо более тревожащий вопрос: “Мог бы я
жить здесь?”

[253]
ИЛ 8/2024

Андре Асиман. Три эссе

мы отправляемся летом в Европу. Она впивается глазами
в какой-нибудь памятник; я
терпеть их не могу. Она хочет остановиться в каком-нибудь маленьком живописном
городке на холме; мне нет
никакого дела до маленьких
городков на холмах. Она посещает соборы и музеи, любопытство бьет из нее неиссякаемым ключом. Я само
безразличие. Мы идем вместе по улице, но вполне могли бы идти противоположными тротуарами: она хочет
увидеть то, чего еще не видела; мне не терпится наткнуться на что-то уже знакомое.
Ей нужно новое и незнакомое; мне подавай только старое. Меньше всего ей нужны
воспоминания о доме; мне же
не терпится найти обрывки
памяти о нем. Ей нравится
блуждать; я до сих пор не
отыскал своей дороги.
Мое любопытство, когда я
и впрямь любопытен, преследует совершенно иные цели.
Ее любопытство зиждется на
том, что поражает воображение, мое — на том, что будоражит память. Мы вместе путешествуем порознь.
Я ищу воспоминания о потерянной Итаке; она гонится
за новым миром. Каждая поездка в город на Средиземном
море обязана сблизить меня с
тем, что знаю, или с тем, что,
как мне кажется — я уже не
уверен в этом, — я помню и
что думаю, с тем, что хочу переосмыслить. Иначе нет резона отправляться в путешествие. Мне нравится ходить
по улицам чужих городов и замечать воображаемые дорожные знаки — ненастоящие

[254]
ИЛ 8/2024

Мне нравится жонглировать обоими вопросами, поскольку, только задавая их, я
“сопрягаюсь” с окружающим
миром.
Только так, идя кружным
путем, с надеждой восстановить память о прошлом внутри воображаемого будущего, я
оказываюсь ближе всего к тому, что принято называть зоной комфорта, к временному
жилищу, если угодно, — к сослагательному дому. Специалисты по грамматике могли
бы назвать эту смесь прошлого и будущего “несовершенным условным”, также известным как сослагательное
наклонение. Сам я, если подумать, сослагательный турист.
Я путешествую не ради того,
чтобы посмотреть мир; я приезжаю, чтобы провести нереальное время в нереальных городах. Только в поисках дома,
который может стать, мог бы
стать, хотел бы стать моим, я
нахожу то наслаждение, которое другие испытывают,
отправляясь в путь. Это замещенное, противоречивое наслаждение, наслаждение по
доверенности — искусственное, опосредованное наслаждение находить вещи не там,
где их потерял.

И все-таки, если копнуть
немного глубже, это вовсе не
фантомное наслаждение. Это
настолько всамделишное и
острое наслаждение, что пробуждает совершенно неожиданные чувства: страх прельститься новым местом, до
которого мне не было никакого дела, или — что еще острее — страх начать скучать по
месту, куда я полетел без энтузиазма, желания и любопытства, а в последний момент обнаружил, что хочу
взять его с собой. Мне не
сложно разглядеть за этими
страхами одну-единственную
вещь — любовь и то, что эта
любовь всегда застает нас
врасплох: туристов, изгнанников и даже номадов. Мы
шатаемся по неприветливому
городу в обжигающе жаркий
день, лениво планируя маршрут, на случай если снова
окажемся там через несколько лет, и тут нас, как обычно
ненароком, осеняет, что это,
видимо, и есть любовь. Это
любовь, которую мы обрели,
думая, что совсем ничего не
обретаем, и некоторые встречают ее, долго пробираясь
извилистыми путями, а другие находят ее прямо у себя
под носом.

Статьи, эссе

Подземка
Каждый раз между 86й и 96й
улицей, когда из поезда, спешащего на Седьмую авеню,
на мгновенье открывается сумрачный вид на нечто вроде
катакомб Судного дня, напрашивается вопрос: что это такое? За окнами бродвейского

пригородного, внезапно озаренное огнями летящего состава, как призрак, возникает
место, похожее на доисторический грот, вообразить которое смогли бы, пожалуй,
только Данте или Кафка. Стены покрыты жирным слоем

Естественно, никакого
выхода на улицу нет, но, кажется, сноп света лежит на
останках лестничного марша. В самом хвосте станции,
приглядевшись, можно различить керамическую плитку
разных типов, наводящую на
мысль, что как ни коротка
биография этой станции, даже она не избежала косметического ремонта и хранит
черты прошлых обличий.
Такие метаморфозы не
редкость в нью-йоркском метро, как и в самом городе, похожем на многослойное лоскутное покрывало, сшитое из
разных кусков и обрывков так
плотно, что на прокладке уже
не разглядеть швов и не понять, где лоскуты, а где сама
прокладка. Коридоры, лестничные клетки и платформы
метро известны свойством
исчезать, и ниши для старомодных телефонных будок,
облицованные плиткой, обросли новыми перегородками, в которых прорезались
двери в импровизированные
кладовки. Старинные мужские туалеты, где по слухам
раньше обделывались темные
делишки, встали на путь исправления и превратились в
ларьки со сладостями.
Там внизу на самом деле
ничего не ломают и не разбирают, но все пребывает в непостоянстве, в неопределенности. Начиная с ширины
платформ и заканчивая формами ламповых гнезд и сечениями колонн (круглые, прямоугольные, двутавровые),
все меняется на считаных
футах пространства, рассказывая нам о вечной нужде
города приспосабливаться к

[255]
ИЛ 8/2024

Андре Асиман. Три эссе

граффити из 70-х; что-то, слабо напоминающее платформу, завалено мусором и лежит
в пепельной мгле, присущей
местам, которые большинство городов предпочли бы забыть.
Но мы все-таки не можем
оторвать глаз, и вот, как буквы на корпусе затонувшего
корабля, появляется выцветшая мозаика — название станции: “91-я улица”. Название
снова возникает на верхнем
ярусе с обрамлением лепниной цвета обожженной глины и рельефными позолоченными цифрами — сочетание,
характерное для орнаментов,
которые использовала “Heins
& LaFarge”, фирма, изначально нанятая для оформления
метро в керамике.
Я заинтересовался станцией “91-я улица”, сидя в
бродвейском пригородном
во время одной из случайных
остановок. Состав задержался на “91й улице”, и, вынужденный ждать, я обратил внимание на эту заброшенную
станцию, а потом мне стало
любопытно. Когда мне впервые удалось подольше рассмотреть это место, меня более всего поразило то, чего
не хватало: старинных, деревянных касс для жетонов и
скамеек. По словам Джо Каннингема, историка транспорта и инженерного дела, скамейки убрали ради пожарной
безопасности, а турникеты,
впервые установленные в начале 20-х, разобрали на запчасти. На стенах нет печатной
рекламы. Опломбированная
дверь уборной едва различима среди ярких пятен граффити.

[256]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2024

демографическим изменениям.
Кассы для жетонов на некоторых станциях (например, “79-я”, “86-я” и “110-я улицы” на Бродвее) на первый
взгляд расположены нелепо — в глухом конце платформы, но этой причуде есть разумное объяснение: когда-то
станции были рассчитаны на
гораздо более короткие поезда, чем сегодняшние. Из-за
того, что платформы “86й” и
“96й улиц” стали вдвое длинней, зажатая между ними
станция “91-я улица”, почти
касаясь обеих, смирилась с
неизбежным. Она отжила
свое. Ее время вышло, и она
разделила участь “80й улицы” на Ист-Сайде, “Уортстрит” и “Сити-холла”. Второго февраля 1959 года станция
на 91й улице была окончательно закрыта.
Если спросить жителя
Нью-Йорка средних лет об
этой станции, едва ли он
вспомнит даже о том, что
проезжал мимо нее. Подобно
умершему старому другу, чье
имя таинственным образом
пропало из манхэттенского
телефонного справочника,
эта станция исчезла со всех
официальных транспортных
карт. Она отмерла. Или, может быть, просто стала рудиментом?
Честно говоря, вопрос,
которым я задаюсь, проезжая
мимо станции на 91й улице,
не просто “Что это?” или
“Что здесь произошло?”, нет,
это гораздо более расплывчатый и неудобный вопрос:
“Что если?”. Что если бы машинист вместо того чтобы
только немного помедлить в

интервале между станциями,
в каком-то безумном порыве
объявил бы название станции, а потом, увлекаемый
собственным голосом, забылся и вдруг открыл двери, выпуская пассажиров? Некоторые действительно вышли
бы и, в легком испуге, ошеломленные, направились мимо старых касс для жетонов к
несуществующим турникетам, поднялись по ступеням
на тротуар, залитый огнями
раннего вечера, как это случалось делать пассажирам в
течение шестидесяти лет, пока сорок лет назад не наступил судьбоносный день.
Что если представить на
мгновенье, что середина 50-х
внезапно нахлынула сюда,
как это бывает каждый раз,
когда мной овладевает желание войти в довоенное здание на Риверсайд-драйв не с
бокового входа, а с главного,
уже не действующего входа,
обращенного к проезжей части, запертого и манящего как
портал в минувший век.
Что если всего в одном
квартале отсюда, на 89й улице, меня ждут “Нью Йоркер
Фиатэ”1, а там, дальше, —
“Ривьера” и “Риверсайд” на
96й? Что если в репертуаре
этого года у них “Черный Орфей”, “Путь наверх”, “На север через северо-запад”, “Четыреста ударов” и другая
классика конца пятидесятых?
Что если не всему суждено исчезнуть? Что если время пошло объездным путем, как делают поезда метро, когда
1. Кинотеатр ретро-показа, закрытый в 1985 г. (Прим. перев.)

ляемой мистером Каннингемом. Экскурсию организовал
Нью-Йоркский музей транспорта, который находится на
пересечении станций “Боэрум-Плейс” и “Скермерхорнстрит” в центре Бруклина.
Мы сели в первый вагон
бродвейского пригородного
на станции “96-я улица”. На
“91й” поезд остановился совсем как я представлял в своих фантазиях. Кондуктор открыл только передние двери,
и под недоуменными взглядами остальных пассажиров
мы вышли на перрон. И когда двери снова закрылись, а
поезд тронулся, все стали
разглядывать нас, как будто
мы призраки, собравшиеся в
путешествие по временной
петле.
Блуждая по этому современному царству теней, я пытался думать о великих поэтах, о пещерах Ласко, о
“Планете обезьян”, но все, на
чем я мог сосредоточить внимание, продираясь сквозь
эти закопченные толщи, —
это грязь, крысы и легкие
приступы тошноты.
На замусоренной платформе валялись сломанные
перекладины, старые картонные коробки, всюду были
рассыпаны пенопластовые
стаканчики. Здесь лежал не
только мусор, брошенный на
станции, а еще и то, что оставили бездомные. Это вполне
могло бы привести в замешательство будущих археологов, чья задача (я вдруг осознал это) не только в том,
чтобы раскопать прошлое великих цивилизаций, но и в
том, чтобы отсеять мусор, оставленный сквоттерами, ко-

[257]
ИЛ 8/2024

Андре Асиман. Три эссе

впереди ремонтные работы?
Не путем назад, а просто
иным, непостижимым для
нас путем, чьи секретные
тоннели соединяют новое со
старым и очень-очень старым, и знает о них только
желтый ремонтный состав,
который возникает из ниоткуда в кромешной ночи, а потом, громыхая, удаляется как
низвергнутый бог.
Что если, несмотря на
мертвую тишину, в которой
станция пребывает сейчас,
она служит воротами в подземелье — в гораздо большей
степени наше собственное,
чем городское, и что если
внутри него мы видим то, что
не смеем разглядеть внутри
себя? Что если вопреки обманчивой наружности станции на 91й улице, вся соль
даже не во времени, не в остром нежелании видеть, как
что-то исчезает или как запустевают и становятся бесполезными знакомые места?
Напротив, что если эти подземные гроты — моя уловка,
метафора пульсирующего,
гадкого, страшного подземелья, где царят запустение и
заброшенность, и каждый из
нас боится, что собственное
подземелье неприкаянности,
чуждости этому миру находится у него внутри, хотя мы
и скрываем это, желая поскорей унять тревогу, надеясь,
что наш поезд как можно скорей минует эту станцию и увезет нас, как людей, узревших
царство Аида, обратно в мир
живых?
Посетить старую станцию мне наконец удалось
вместе с небольшой группой
любителей метро, возглав-

[258]
ИЛ 8/2024

торые селились в заброшенных древних зданиях.
Я стоял там, наблюдая то,
что, без сомнения, когда-то
представляло собой облицованную блестящей плиткой
станцию идеальных пропорций, с идеальными изгибами
платформы. Словно кабинетный археолог, я пришел сюда
пощупать влажные потроха городского прошлого и убедиться, что время ничего не щадит,
и заброшенная станция метро — не исключение; как и в
случае с наслоениями над городом Троей, время в конечном итоге освятило станцию.
Мне хотелось, чтобы неодушевленные предметы отвергали забвение, и я предположил, что все города — как
люди, палимпсесты или останки древнеримского храма
внизу под старой церковью —
не просто безучастно наблю-

дают свое исчезновение, а
стремятся помнить, ведь за
желанием помнить стоит желание восстановиться, остаться в живых, продолжить
существовать.
Я знал, что больше никогда не вернусь сюда. Но вместе с тем я знал, что не смогу
просто выбросить эту станцию из головы. Через пару
дней я снова проеду мимо и
снова, как будто мне и не приходилось выходить здесь или
как будто моя попытка не
увенчалась успехом и нужно
еще раз попытаться выйти, я
буду снова и снова, проносясь
мимо “91й” по ветке бродвейского пригородного, задавать себе вопрос, который
неизменно заставляет меня
обратиться мыслями в прошлое: что если поезд однажды остановится и даст мне
сойти?

Трибуна переводчика

“И когда я потом думал,
почему я отказался от
переводческого пути...”
Вячеслав Вс. Иванов о переводе
Публикация и вступление Елены Калашниковой

Я устраивала четыре публичные встречи с Вячеславом Всеволодовичем: первая 2 октября 2009 года в культурном центре “Покровские ворота”, последняя 9 сентября 2015-го там же, между ними
был дом-музей Марины Цветаевой 12 сентября 2010 года и “Читалкафе” 13 сентябре 2013 года. И было четыре интервью: два у него
на даче в Переделкине (12 июля 2010 года и 13 августа 2014 года) и
два в Российском государственном гуманитарном университете (4
и 11 сентября 2013 года), где он возглавлял Русскую антропологическую школу и читал лекции.
Тема этой публикации — взгляды и высказывания Вяч. Вс. Иванова о переводе. О своих переводах и сделанных другими. В основном речь тут о художественном переводе, переложении литературы, поэзии. Мне хотелось в максимально возможной степени
передать тон и стиль разговорной речи Вяч. Вс. Иванова, помня,
что это не его статьи и книги, а стихия живого языка, поэтому я оставляла некоторые повторы, особенности речи, обороты...

© Вяч. Вс. Иванов. Наследники, 2024
© Елена Калашникова. Публикация, вступление, 2024

[259]
ИЛ 8/2024

[260]

Вечер переводов, на котором Вячеслав Всеволодович презентовал свою книгу “Потом и опытом ”
(Культурный центр “Покровские ворота ”,
2 октября 2009 г.).

ИЛ 8/2024

— Я с вашего позволения начну с Востока и прочитаю стихотворение, по-моему, замечательного арабско-испанского,
жившего в Испании, поэта Ибн Хазма. Это стихотворение
входит в его трактат о любви, который называется “Ожерелье голубки” и в довольно давно сделанном русском переводе
дважды выходил, но там стихи не переведены стихами, я попробовал передать стихи, но, конечно, классические арабские стихи я передаю классическим русским стихом. Ну и
еще, пожалуй, одну замену произвожу — когда Ибн Хазм говорит об астрономии, он называет самого влиятельного и известного тогда представителя этой науки — Птолемея. Я думал, что для нашего читателя достаточно сказать, что это
человек, который занимался звездами, вот такое отступление
от подлинника.

Трибуна переводчика

Я стадо звезд пасу в бессонной тишине,
Как будто бы надзор за небом вверен мне.
Во мгле моей души горит мечтаний пламя,
Как черный небосвод, усыпанный огнями.
Я — лучший звездочет из живших на земле —
Немое стадо звезд пасу в бессонной мгле,
Как будто сторожем в саду темно-зеленом
Нарциссы стерегу, цветущие по склонам.
Как будто бы надзор за небом вверен мне,
Я стадо звезд пасу в бессонной тишине.

<...> Я прочту цикл стихов, который был по заказу переведен и потом напечатан в томе собрания сочинений Виктора
Гюго. Когда я получил этот заказ от известного тогда переводчика Левика1, который сам переводил много и знал мои
переводы, я сначала немного удивился: “Как нам теперь понимать Гюго?..” А потом я начал серьезно читать, вникать в
текст и, вы знаете, поразился. После моих опытов с Верленом и Бодлером я вдруг понял, что у Гюго уже было очень
много, что как бы к этому готовило. Скажем, Пруст так вос-

1. Вильгельм Левик (1907—1982) — переводчик поэзии. Среди его работ стихотворения и поэма “Германия” Г. Гейне, “Паломничество ЧайльдГарольда” Дж. Г. Байрона, стихотворения П. Ронсара и др. Книги переводов “Из европейских поэтов”, “Избранные переводы” в 2-х тт. (Здесь и далее —
прим. Е. Калашниковой.)

Сегодняшний закат окутан облаками,
И завтра быть грозе. И снова вечер, ночь;
Потом опять заря с прозрачными парами,
И снова ночи, дни — уходит время прочь.
Все эти дни пройдут — пройдут они толпою
Над волнами морей и над цепями гор,
Над серебром реки, над темнотой лесною,
Где слышен призраков неуловимый хор.
И будут горные вершины все в морщинах,
Но не состарятся; и — так же, как всегда, —
Помолодеет лес, и будет течь в долинах
Бегущая к морям с высоких гор вода.
А я теряю пыл среди веселья мира,
Все ниже голову склоняю с каждым днем.
Уйду я с празднества в разгаре самом пира,
Но будет все сиять по-прежнему кругом.

<...> Что я вам могу сказать о том, как подходишь к переводу
и его форме? Перевод означает, что в тебя вошел какой-то
текст, от тебя отличный, но отчасти тебе соответствующий и
то, что дальше можно сделать, как мне кажется, за тебя делает
кто-то, кто внутри тебя находится. Я не хочу сказать, что это какое-то высшее начало, но какое-то устройство, которое само
знает, как что передать. Поэтому такие сложные вещи, как, скажем, английский размер Хопкинса1, можно передать по-русски,
но это для меня не в плоскости рациональных рассуждений.
Я был довольно близок с Эткиндом2, нашим известным теоретиком перевода, но в этом вопросе мы с ним совершенно
расходились. Он не любил мой перевод из Верлена, который я
прочитал. Очень осуждал мои ранние переводы из Байрона —
там, где я пытался, как мне казалось, возможным образом передать некоторые сложности английского стиха, возникающие
из-за того, что в английском языке (а не стихе) есть некоторые
1. Джеральд Мэнли Хопкинс (1844—1889) – английский поэт и католический
священник. При жизни было опубликовано всего несколько стихотворений.
2. Ефим Эткинд (1918—1999) — филолог, историк литературы, переводчик.
Среди переводов стихотворения Г. Гейне, Г. Лонгфелло, Ф. Гельдерлина,
Э. Кестнера, Б. Брехта, эссе и статьи Т. Манна и др. Автор книг “Поэзия и
перевод”, “Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина”,
“Психопоэтика” и др.

[261]
ИЛ 8/2024

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

торгается Гюго и много пишет о том, как Гюго для него много значил, для его героя Марселя, как он изображен в “Поисках утраченного времени”. Я вдруг понял, что Гюго действительно очень современный писатель, особенно в стихах, в
поэзии. Когда переводишь, то иногда лучше понимаешь. Из
цикла “Закаты” я процитирую последнюю, шестую, часть:

[262]
ИЛ 8/2024

элементы, похожие в этом отношении на русский язык. То,
что я вам привел из Хопкинса, есть в некоторых стихах Байрона, и я пытался это передать и в своих переводах, которые были напечатаны — это совсем ранние мои опыты, и Эткинд со
своими друзьями-литературоведами тогда напечатал очень отрицательный отзыв. Им представлялось, что я как бы порчу
русский стих таким образом, а мне это казалось естественным.
Вообще я думаю, что интересные задачи перевода заключаются не в том, что ты переведешь, а в том, что ты в результате
должен получить нечто, что должно восприниматься как русский текст, некоторым образом соотнесенный с иностранным. В этом смысле я скорее сочувствую небуквалистской школе перевода. Вы знаете, что у нас были две такие существенные
школы, из которых одна больше ориентировалась на петербургскую традицию, а другая — больше на московскую. Мне как
москвичу, вероятно, естественно примкнуть к небуквалистам,
хотя у нас работал замечательный буквалистический переводчик прозы Ланн и некоторые другие. То, что я читал вам из
совсем неизвестного вам поэта... это попытка передать в точности такую разрушенную форму, которая связана с некоторым особым содержанием, для него это, безусловно, было существенно. Но это касается все-таки крайних вещей, а по сути,
я думаю, мы передаем не форму как она есть, а форму как она
преображается при столкновении с нашим языком и с нашей
поэтической традицией, поэтому перевод — это все-таки наполовину сочинение стихов, если при этом ты переводишь стихами. Ты можешь переводить прозаическими переложениями
в духе кратких пересказов, которые были напечатаны Гаспаровым1, — это другая деятельность, отличная от стихотворного
перевода. А стихотворный перевод, я все-таки думаю, есть некоторый вариант поэзии, и именно поэтому об этом не очень
легко теоретически рассуждать, как и о самой поэзии.

Трибуна переводчика

-— При переизданиях, скажем, Байрона вы редактируете
свои переложения каждый раз, или это зависит от текста?
— Я старался исправить некоторые, как мне кажется, ухудшения, которые вносили иногда редакторы. В советское время была очень сложная проблема: ты во многом зависел от

1. Михаил Гаспаров (1935—2005) — филолог-классик, литературовед, переводчик, стиховед, теоретик литературы. Автор работ о русском и европейском стихе, истории античной литературы и русской поэзии. Среди работ —
“Собрание сочинений” в 6-ти тт., “Записки и выписки”, “Экспериментальные
переводы”.

редактора, который вмешивался в текст и очень трудно было с ним бороться. При переиздании я иногда старался от
этого избавиться, но, скорее, я восстанавливал свой старый
перевод; не думаю, что часто приходилось переделывать.
Обычные свои стихи, конечно, часто переделываешь. А тут,
хотя это похоже на писание стихов, но несколько другой
процесс в том смысле, что когда он кончается, то он вроде и
на самом деле окончательный: нет чувства, что еще дальше
должно идти.

[263]
ИЛ 8/2024

— А есть ли авторы, которых вы не переводили, но хотели бы,
собираетесь?..
— Я бы очень хотел много перевести Эрика Адамсона —
это великий латышский поэт.

— Немножко. Есть несколько великих поэтов очень большого масштаба, которые малоизвестны в других странах из-за
языка: мало кто читает по-румынски или по-латышски. Насколько замечательный поэт Эминеску, можно узнать, только
если вы умеете читать по-румынски. Если вы умеете читать
по-латышски, то вы поймете, что Адамсон — великий поэт, а
иначе это очень трудно сделать. Так что мне хотелось, в частности, полностью перевести его “Балладу о трубке грез” — это
романтическая поэма о том, как индейская Америка погубила
Европу, когда появился табак. Он был такой поэт-романтик,
хотя жил более-менее в наше время — 1930—1940е годы, хлебнул горя уже от советской власти. Но я переводил маленькие
кусочки, вот его я надеюсь все-таки что-то перевести.
Я немного переводил и другого значительного и гораздо
больше известного латышского поэта Райниса. Может быть,
еще буду его переводить, поскольку меня не очень устраивают многие переводы, которые были сделаны, — большинство
его переводивших языка не знали.
— Расскажите о том, как в советское время редакторы работали с переводами. Какого характера была редактура?
— В это время был замечательный тип отношения к поэтическому русскому языку, а именно: у многих, кто работал в
Гослитиздате, в ответственных издательствах, у вполне образованных и в общем достойных людей была твердая уверенность, что есть поэтический русский язык, в котором не раз-

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

-— Вы его переводили...

[264]
ИЛ 8/2024

решается употреблять некоторые слова. Вот, например, у меня, по-моему, в Гюго есть слово “лачуга” — оно вызвало большие сомнения у редактора. Он мне сказал: “Понимаете, вы
переводите романтического поэта...” Кстати, у Гюго — если
говорить о французском языке — сколько угодно невозвышенной лексики. Полагалось считать, что есть только узаконенные литературные слова и желательно заменить “лачугу”
на какой-нибудь “дом” — на вполне нейтральные слова. И с
этим сталкивались все. Мне Маршак как-то жаловался, что к
нему придираются: “Ну что же они не понимают, что слово
‘стол’ все-таки остается ‘столом’ в любом жанре?..” Стилистическая редактура этого типа, я думаю, довольно ужасная черта советских поэтических и прозаических изданий. Вообще
такая вот консервация языка — это очень страшная вещь.
Про свои переводы из Пауля Целана. Это настолько сложная
и интересная поэзия, что очень долго над ней думаешь. Мой
вариант, с которым я продолжаю работать, написан в 1989 году, значит, в течение двадцати лет я размышляю над этим стихотворением и вношу какие-то поправки, при том что это всего четыре строки. Очень трудно переводить эту поэзию — она
как бы из будущего, но при этом существенные корни Целана
в русском Серебряном веке. Вы знаете, что в его довольно
большом собрании сочинений едва ли не самый толстый четвертый том — это переводы с русского. Он хорошо знал русский язык, родом он из Черновиц, больше всего любил позднего Мандельштама, и у него есть два очень интересных эссе
о нем — из самого интересного, что написано о Мандельштаме. То есть он видел какое-то свое внутреннее родство, я думаю, особенно с Мандельштамом времени “Восьмистиший”.
Если помните этот цикл восьмистиший Мандельштама, он во
многих отношениях в другой форме, но по ткани образов
близок Целану.

Трибуна переводчика

Из интервью 4 и 11 сентября 2013 года в РГГУ
-— На тему перевода, и, в частности, художественного, вы
писали и рассуждали много. На сегодня что для вас вообще перевод и переложение художественной литературы?
— Для меня идеальный перевод — это “Выхожу один я на
дорогу” на немецком, сделанный Рильке. Я считаю, что таких
переводов очень мало — то есть переводов, которые совсем
удались. У меня есть более-менее формальное, такое техниче-

1. Семен Кирсанов (1906—1972) — поэт, прозаик, журналист.
2. Эпиграф к стихотворению “Осень” Семена Кирсанова (1947) — первая
строка стихотворения “Chanson d’automne” Поля Верлена — “Les sanglots
longs”. Вячеслав Всеволодович во время наших встреч и интервью несколько раз цитировал первую строку “Осени”: “Лес оголен”, что ближе к звучанию первой строки “Осенней песни” — “Les sanglots longs”, но у Кирсанова:
“Лес окрылен, / веером — клен”.

[265]
ИЛ 8/2024

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

ское объяснение. Мы сейчас в науке — лингвистике и лингвостилистике, немножко в литературоведении большое значение придаем уровням — звуки, фонемы, грамматика с подразделениями морфологии и синтаксиса, лексика, словарь,
фразеология, структура того, что называют дискурсом, или
то, что охватывает целые синтаксические куски предложения плюс еще предложение... Идеальный перевод, вероятно,
более или менее соответствует подлиннику как бы по всем
швам, то есть по всем уровням. Рильке в случае Лермонтова
это почти удалось, есть какие-то шероховатости, но все-таки
почти удалось.
Большинство переводчиков сознательно, я думаю, сосредотачиваются на чем-то одном, понимая, что очень трудно все
передать. Верленовское “Les sanglots longs” Кирсанов1 предлагал переводить “Лес оголен”2, что, конечно, замечательно —
вроде переданы те же звуки, но на самом деле это никуда не ведет. Да, осень, осенние скрипки — это не противоречит содержанию, но все-таки какого-то глубокого смысла Верлена не передает. Скажем, мой друг и хороший переводчик с польского
Давид Самойлов замечательно переводил Тувима — это отчасти такое полудетское сочинение, но там тоже всякие замечательные звуковые фокусы, очень красивые. Особенно для детей, наверное, это будет впечатляюще, но все-таки это только
один этаж, а как построить многоэтажное здание?.. Очень мало кому удается. Причем, я думаю, это именно экономия сил,
то есть человек не решается взяться за многое. Именно это в
каких-то ранних своих сочинениях я называл моделью стихотворения, общей схемой, общим духом. Пушкин по-французски пишет краткое содержание своего стихотворения, потом
он пишет его по-русски, но что-то он может изложить пофранцузски. Видимо, прежде всего надо передать какую-то
квинтэссенцию, а если жертвовать, то чем-то из менее главных вещей. Вот в чем, я думаю, суть художественного перевода в отличие от научного. Я занимался научным переводом,
больше редактировал прозаический перевод, сам мало переводил прозу, но редактировал длинные тексты.

— Романы?

[266]
ИЛ 8/2024

— Романы. Я редактировал два романа Вальтера Скотта —
“Айвенго” и “Квентин Дорвард”. Старые русские переводы в
общем неплохие, но практически каждую фразу я переписывал, так что в этом смысле я с прозаическим переводом тоже
имел дело. <...>
Я думаю, что художественный перевод, включая прозаический, — это перевод, для которого очень важна форма, в отличие от научного. Научный требует преимущественно
очень точной передачи смысла. Бывают историки, которые
хорошие писатели, но за этими исключениями все-таки научный перевод, я думаю, совсем другое. А художественный перевод требует большого внимания к форме. Наша русская
традиционная школа перевода лучше — мы в отличие от большинства современных западных переводов стараемся перевести детали стихотворной формы. Мне кажется, то, что сейчас принято переводить без рифмы и часто даже не соблюдая
точно ритм, не очень правильно. Михаил Леонович Гаспаров, конечно, был очень талантливый человек, но он все-таки поддался увлечению нашего времени и решил, что переводчик — это хозяин текста, который может делать с текстом
все что хочет: хочу — половину выброшу. И многие идут по
этому пути, я не большой поклонник этого, я не то чтобы стопроцентно всегда требовал буквальности... Но все-таки удачные переводы в мире есть, и очень трудных текстов, и, ориентируясь на удачные переводы, я думаю, что мы должны
стремиться к выполнению задач по всем уровням с учетом
прежде всего общего духа. Прежде всего надо попытаться передать что-то между строк, почти улетучивающееся, что вообще делает это литературой и поэзией, а потом уже работать
над реальным текстом.

Трибуна переводчика

— Переводчик для вас — соавтор, исполнитель, какова его
роль, задача в передаче текста?
— Переводчик — это тот, кто в случае поэзии и, безусловно, высоких образцов прозы рассчитывает, норовит восстановить некоторую связь с прообразом. У каждого текста есть
какой-то прообраз. По платоновской терминологии это была
какая-то идея, которая существует в идеальном мире. Рильке
явно считал, что ему это просто диктуется, многие поэты так
думали. По классификации философа Поппера существует
мир реальных столов, часов, портфелей, мир наших идеальных текстов, уже написанных стихов, научных текстов и так

— Вопрос про вашу маму, Тамару Иванову, которая много занималась переводами, и как это влияло на вас. Были у вас дома
разговоры о том, чем она занимается, о ее коллегах?
— Мама занялась переводами с практической задачей: она
по разным причинам была недовольна моим отцом — очень
большая семья, не только дети, но уже и внуки начались, то
есть ей уже довольно много лет... Я думаю, я рассказываю о
времени, когда ей было примерно сорок девять, но нам, детям, она казалась совсем взрослой, мы не считали ее старухой, выглядела она замечательно. Вы ее когда-нибудь видели?
— На фотографии.
— Она вообще, конечно, выглядела не по возрасту, а тогда,
в сорок девять лет, была прекрасна, очень следила за собой,
поведение, осанка и так далее. Она решила, что должна жить
самостоятельно. Французский она с детства довольно хорошо знала.
— Ее учили французскому?
— Она из купеческой семьи и получила такое купеческое
образование. Знаете, купцы подражали русским дворянам:
“Сперва Madame за ним ходила” — то есть были какие-то домашние учителя, которые ее обучали, в школе она, конечно,
совсем не занималась. Ее отец был какой-то большой купец —
важный спонсор в школе, поэтому учителя разрешали ей в
школу вообще не ходить.

[267]
ИЛ 8/2024

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

далее и третий мир, или третья вселенная, — еще не написанные симфонии, еще не доказанные теоремы. Я думаю, переводчик как бы посередине: он рассматривает уже существующий реальный текст вместе с его прообразом и пытается для
прообраза найти другое материальное соответствие, то есть
не просто оригинал и перевод, а есть еще третье почти неуловимое, но без чего, я думаю, поэтический перевод просто невозможен. Рильке был мистиком, мы не обязаны быть мистиками, но видя, как потрясающе он перевел Лермонтова, я с
легкостью думаю, что тот ангел полуночи, который как-то
Лермонтову помогал, даря звуки небес, эти звуки небес дошли и до Рильке, когда он писал замечательный перевод. Я не
умею это описать — надо на более рациональном языке, но
для поэзии, мне кажется, это необходимо. В прозе, наверное,
что-то посередине.

— Это было в Москве?

[268]

Трибуна переводчика

ИЛ 8/2024

— В Москве, около Земляного Вала. Был дом, была фабрика — маленькая текстильная, был мой дед, которого она бросила ради коммунистической партии, в которую вступила в 1917
году, и была вычищена оттуда как дочка капиталиста, и это ее
спасло, как она сама говорила, от лагеря, потому что все ее товарищи по ячейке долго потом были в лагере и вернулись сталинистами, а она пережила все на свободе. Но так или иначе,
в детстве ее обучили на лад таких богачей, которые хотели выглядеть интеллигентами, хотя она их совершенно не считала
интеллигентами, но французскому они ее обучили. А дальше
была жизнь, где она все-таки несколько раз бывала во Франции, хотя недолго, а главное — довольно много общения с
французами в Москве. <...> Я говорил по-французски, потому
что у нас тоже была гувернантка. Гувернантка — важный момент в мамином французском, потому что были французы, с
которыми она разговаривала, а с гувернанткой она тоже старалась говорить на французском, та могла на плохом русском
изъясниться, но маме было интересно на французском. Эта гувернантка даже жила как-то с нами на даче, когда мы снимали
дачу, — это была попытка мамы простимулировать мою старшую сестру, которая вообще была способна к языкам, а тут целое лето Эмма Ивановна, эльзасская француженка, жила у нас,
и с ней масса разговоров была по-французски. Я думаю, мама
владела французским в московском произношении — таким
немножко архаичным, но правильным, плюс французский
этой эльзасской Эммы Ивановны, которая была не очень интеллигентная женщина, но говорила на таком обычном нормальном французском языке, поэтому у мамы, думаю, был хороший разговорный французский, конечно, я думаю, с
ошибками.
Когда в сорок девять лет она задумала переводить с французского, проблема была найти автора. С одной стороны, ей
помогало личное знакомство с Эльзой Триоле — через Лилю
Брик, а с другой стороны, ее рекомендовал живший с нами на
соседней даче Фадеев, которому мама поведала (она мне это
говорила), что хочет иметь отдельный заработок и отдельную профессию, и он отнесся к этому очень серьезно, он к
ней хорошо относился. Он дал ей рекомендацию, поэтому ее
привлекли к переводам классики — она переводила Золя.
Я честно вам скажу, что переводов ее почти не знаю. Она
что-то показывала, но я серьезно этим не занимался, но, например, Пастернак читал — она ему подарила, а он интересно
мне потом рассказывал: “Знаете, мы в юности читали совсем

— Это был перевод Саррот?
— Да. Вот переводы Саррот, я думаю, были самыми серьезными из того, что мама делала. <...> А то, что мама переводила Эльзу Триоле, было, конечно, данью дружбе с Лилей Брик
и хорошим отношениям с Эльзой или Арагоном. Не думаю,
что она считала ее большой писательницей. Сама мама была
очень левых вкусов в литературе, вот Саррот ей была интересна как попытка написать что-то необычное. <...> Уже ей
было, страшно сказать, девяносто точно, может быть, девяносто два — девяносто три (она умерла в девяносто пять), —
уже Советский Союз распался, и какой-то новый человек в каком-то очень таком коммерческом издательстве говорит ей:
“Вот срочно нужно перевести” — что-то совсем несерьезное
французское, и она за неделю переводит. Представляете? В та-

[269]
ИЛ 8/2024

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

другое — Гюисманса, для нас Золя был вообще неинтересен”.
Так что, как ни смешно, в момент писания, дописывания
“Живаго”, если можно найти у него следы влияния Золя, то
это будет в мамином переводе. Вообще довольно много она
перевела из поздней французской классики. Но потом появился “новый роман”, в частности, Саррот, которая к нам
приезжала. Саррот норовила и со мной поговорить, зная, что
я занимаюсь всякими современными науками. Она была такая немножко снобистская дама, очень увлекалась фрейдизмом и очень интересовалась семиотикой, какими-то новыми
направлениями. Какой-то приятель у нее был математик, она
его специально привела, чтобы он со мной поговорил, я помню, о теории алгоритмов. Она, безусловно, не знала, что такое алгоритмы, но ей хотелось, чтобы “новый роман” был последним “криком моды”. Я был на ее докладе: в Иностранной
комиссии она говорила, что “Над пропастью во ржи” Сэлинджера — это тоже “новый роман”. И что вообще вся современная европейская и американская литература — это “новый роман”. Под “новым романом” она все-таки прежде всего имела
в виду свои собственные вещи, у меня осталось тогда такое
впечатление из разговоров с ней. С одной стороны, ее большая любовь что-то теоретическое сказать, с другой... ну понимаете, я был молодой человек, склонный к критике и сарказму, но у меня не осталось от нее приятного впечатления. Но
мама отнеслась серьезно к “новому роману” как к идее, авангарду, убедила моего отца — к этому времени их отношения
улучшились, — и он даже написал предисловие к одному маминому переводу, где с позиции авангардиста 1920-х поддерживает это новое современное увлечение.

[270]
ИЛ 8/2024

ком быстром темпе, и это не халтура, потому что она хорошо
знает язык. У нее был совершенно изорванный в клочья
“Larousse”, то есть она все-таки много обращалась к словарю,
проверяла себя, так что работала она вполне серьезно. Она
стала профессионалом. Она бывшая актриса Мейерхольда и
вообще подруга... она была больше чем подруга Маяковского — в год, когда он написал “Пригорок Пушкино горбил /
Акуловой горою...”, у них был роман. Пастернак, Маяковский — это ее круг, с Эйзенштейном она вместе ходила на курсы Мейерхольда. Она была не только актрисой Мейерхольда,
но и его ученицей. Очень сильное пристрастие к “левой” литературе помогало ей читать и интересоваться современной
французской литературой, но на фоне тогдашних возможностей, пожалуй, Саррот была единственным исключением.
Так что, если вам захочется посмотреть какой-нибудь из ее
переводов, я думаю, это вам, может, будет интересно.
— В семье вы не говорили о переводах?
— Конечно, говорили. Она знала и мои переводы и хорошо к ним относилась, к моим стихотворным переводам.

Трибуна переводчика

— К вашим переводам с французского или вообще?
— К моим переводам вообще хорошо относилась, к стихотворным, но сама не занималась стихотворным переводом.
Сравнивала мои с пастернаковскими переводами, которые
местами ей не все нравились, но я очень хорошо помню, что
она чрезвычайно восхищалась “Гамлетом” еще до войны, когда он только перевел, а во время войны ей случайно в эвакуации попалась книжечка, и она просто ею зачитывалась. Вообще ее, конечно, очень интересовали переводы. Думаю, она
была сторонницей небуквального перевода. Тогда очень часты
были споры о буквальном или не буквальном переводе. У нее
были хорошие отношения с Кашкиным1. Он приходил к нам и,
конечно, были какие-то общие разговоры о переводах. Она
ведь была членом секции перевода, но что-то не вспоминается,
чтобы она много чем-то там увлекалась, хотя у них были обсуждения, чтения, но нет у меня воспоминаний... может быть, я
что-то просто пропустил. Конечно, мы много говорили про переводы. Она относилась к переводу как к серьезному занятию,

1. Иван Кашкин (1899—1963) — переводчик, литературовед, теоретик перевода, поэт, основатель школы художественного перевода.

— А они были знакомы?
— Неблизко познакомились через меня. Он был из того
поколения, для кого мой отец был как бы классик уже советской литературы. Он провинциал, приехавший в Москву в
1930е годы из какого-то волжского города2.
— Как вы познакомились с Любимовым?
— Я думаю, на каком-то из вечеров секции переводчиков в
Союзе писателей, где он читал что-то из Рабле... или обсуждали, может быть. Еще, наверное, даже не вышел его перевод. Я
не был членом Союза писателей тогда. Кашкин велел своим
людям присылать мне приглашения, когда я уже издал что-то,
так что я, думаю, познакомился с Любимовым на вечере. Редактировал перевод Рабле мой близкий друг — Сима Маркиш3, от-

1. Николай Любимов (1912—1992) — переводчик с французского, испанского, итальянского и других языков. Автор многотомных мемуаров.
2. Н. Любимов родился в Москве, а детство и юность провел в Перемышле.
3. Симон Маркиш (1931—2003) – переводчик, филолог, литературовед. Сын
поэта Переца Маркиша.

[271]
ИЛ 8/2024

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

знала, кто хорошие переводчики, кто — плохие, очень трезва
была в этом смысле, не переоценивала. Но к Кашкину и его
группе, и этому типу перевода Хемингуэя и она, и мой отец относились очень положительно, потому что это была попытка
создания совершенно особого стиля русских прозаических
текстов: они пытались передать некоторые особенности синтаксиса Хемингуэя, и она всем этим интересовалась, хорошо
это знала. Мы, пожалуй, почти не обсуждали перевод как таковой, а скорее, в таком духе: “А вот это роман Хемингуэя, а вот
его хорошо перевел Кашкин (или группа Кашкина)”.
<...> С Николаем Михайловичем Любимовым1 у нас была настоящая дружба. Дружба началась с того, что я очень увлекся
его переводами, больше всего Рабле. Рабле для меня вообще замечательная книга, с детства я был ею увлечен и читал разные
русские попытки перевода, и очень оценил перевод Любимова — замечательный, остроумный, блестящий. Немножко знал
и другие его переводы, но все-таки прежде всего Рабле, и на эту
тему мы с ним не раз говорили, а потом оказалось, что он очень
интересуется русской литературой нашей эпохи, а в частности,
моим отцом, он очень хорошо знал все сочинения моего отца,
в это время отца почти перестали читать.

[272]
ИЛ 8/2024

части, может быть, мы познакомились даже и через Симу.
Знаете, Сима был “классиком”, мы с ним дружили с детства.
Что меня привлекало к Любимову? Его неистовая любовь к
русской литературе и русскому театру. Он очень любил Художественный театр, его сын1 — отчасти результат этой его любви, которая просто в нем воплощена. Он замечательно знал
русскую литературу — как поколение моего отца и более старшее. Он один из издателей Сергеева-Ценского, которого он
очень ценил. Понимаете, для нас Сергеев-Ценский — что-то такое немножко даже официальное, а он очень хорошо знал начало Сергеева-Ценского и вообще всю ту большую литературу,
любил ее. В нем была вот эта истовость любви провинциала.
Он мальчик, который когда-то прочитал все эти книжки и до
сих пор хранит влюбленность в них. А дальше были уже наши
с ним вполне профессиональные отношения. Он мне заказал,
зная мои интересы к стихотворному переводу, испанскому
языку и литературе, перевод пьесы Лопе де Веги “Sin secreto no
hay amor” — “Без тайны нет и любви”. И когда я сделал этот перевод, мы с ним встречались, по-моему, раз в три недели, по
мере того как он прорабатывал текст. Сколько там действий,
мы столько раз с ним торжественно встречались — это значит,
что мы целый вечер проводили вместе, — было такое застолье.

Трибуна переводчика

— У него дома?
— Да, вдвоем у него дома, без других, это был все-таки рабочий вечер. Он довольно прилично знал испанский, по-моему, лучше меня. Я учил испанский в университете, а он, я думаю, тоже учил его как второй язык, основной у него был
французский. Я даже поначалу думал, что он плохо знает испанский, но потом убедился, что ошибаюсь. Он находил у меня какие-то неточности, из которых следовало, что он все-таки знает не хуже меня, а может, даже немножко лучше.
Думаю, мы оба все-таки пассивно знали язык, то есть у меня
были знакомые испанцы и я ходил в испанский клуб в Москве — очень же много тогда здесь было эмигрантов, но все-таки это не был главный язык.
Он хорошо редактировал перевод, но его попытка написать одну строчку самому была крайне смехотворна, то есть
стихотворным переводом он абсолютно не владел, в минимальной степени, меня это даже удивило — он такой высокий
профессионал, но совершенно в узко-прозаическом.

1. Борис Любимов (р. 1947) — театровед, педагог, театральный критик.

-— Не помните примеры его редакторских предложений?
— Боюсь, сейчас не вспомню, но это было очень нескладно по ритму и метру. У него было все правильно с точки зрения русского языка, но совершенно противоречило основам
русского стихосложения, я бы сказал так. Он это не чувствовал, хотя превосходно знал поэзию.
Из наших общих интересов он очень хорошо знал переводы и оригинальные стихи Пастернака. Я его познакомил с
Пастернаком. Это был момент после травли Пастернака, Нобелевской премии, когда была проблема: чем зарабатывать?
И он тогда придумал дать Пастернаку перевод Кальдерона.
По-моему, он ему дал “Принца”.

[273]
ИЛ 8/2024

— Пастернак, между прочим, обратился к испанскому оригиналу. Он говорил мне, как видит продолжение латинских
слов в испанском, латынь он знал хорошо. Так что испанский
текст он тоже читал, довольно быстро перевел “Принца”.
— То есть Пастернак переводил с испанского?
— Да, да, переводил с испанского. По-моему, они встречались уже и без меня, но познакомил я их.
— Вы привели Любимова в Лаврушинский или в Переделкино?
— В Переделкино. В тот “печальный” час, думаю, послеобеденный час. У Пастернака в это время был актер Ливанов1, который всегда очень много пил, так что я помню пьяного Ливанова, который что-то мне шептал про себя, а тем временем
Любимов с Борисом Леонидовичем Пастернаком обсуждали
какие-то детали, связанные с публикацией перевода. Любимов
не то чтобы редактировал этот перевод, эта пьеса входила в собрание сочинений, где он был одним из членов редколлегии, я
думаю так.
В Любимове была любовь к литературе, даже неслыханная
любовь, очень сильное чувство профессиональности, ощущение изолированности от переводчиков.

1. Борис Ливанов (1904—1972) — актер, театральный режиссер.

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

— “Стойкого принца”.

— “Ощущение изолированности от переводчиков” из-за его человеческих качеств?

[274]
ИЛ 8/2024

— Не только. Я думаю, он принадлежал к какой-то из подгрупп переводчиков. Для него, я думаю, существенна была
связь с русской литературой, то есть перевод для него был
все-таки частью русской литературы. Его Пруст в большой
степени — продолжение Бунина, а не Пруст, это не только
мое ощущение, я не очень люблю его перевод. Поскольку у
нас не было ничего похожего на Пруста, он не стал это изобретать, то есть старый академический перевод в некоторых
местах гораздо ближе, мне кажется, а любимовский — развитие той русской прозы, которая чем-то напоминает автобиографизм Пруста, я бы так сказал, и не более того. Это не глубокое проникновение двух культур друг в друга. Вообще, я
думаю, для него в работе переводчика главное было, что это
часть русской литературы, он сам себя ощущал частью русской литературы, отсюда то, что он напереводил столько фамилий и прозвищ у Рабле. Идея переводить их на русский
язык сама по себе интересна.
— О Иване Александровиче Кашкине не хотите рассказать?
— Совсем мало. Моя мама была очень красивая женщина,
и Кашкин, по-моему, был среди тех, на кого эти чары действовали. Я его помню, скорее, именно упоминания о нем. Мама,
может, даже с некоторым смехом относилась к нему, он часто
появлялся.

Трибуна переводчика

— В разговорах или в доме?
— Вокруг мамы, я бы так сказал, необязательно в доме, но
вокруг мамы. Мама говорила о его невероятных страхах, что,
конечно, правда. Что его так напугало в сталинские годы, не
знаю. Я вот сегодня студентам читал лекцию о пандемии страха, о том, что всех охватывает страх — он был из числа людей,
абсолютно охваченных страхом. Чего он боялся, я не знаю,
может быть, я что-то пропустил, в 1930е что-то было... Я его
помню в 1930е, годы войны и после — да вроде все благополучно: он переводит Хемингуэя...
— Да, он открыватель у нас Хемингуэя...
— Переписке с Хемингуэем вроде никто не мешает, непонятно, но этот его страх всем передавался, ощущался в его по-

ведении. Он на всякий случай боялся каждого высказывания.
Никто вообще в этом кругу не разговаривал о политике. Помню, во время войны мы в эвакуации в Ташкенте, он тоже, и он
читает лекцию о Чосере — что мило: война, но это все-таки на
волне сближения с Англией, значит, должны быть какие-то
научно-культурные проявления, он в этом участвует.

[275]
ИЛ 8/2024

— Да. Помню, мы ходили его слушать, было интересно.
После войны я попал в его поле зрения как начинающий переводчик. С одной стороны, он относится ко мне вполне, я
бы сказал, благосклонно, но еще имея в виду, что он и мою маму знает, и семейство, с другой, было какое-то патронирование, по-моему, без интереса к тому, что я там делаю. Я ему дарил свои первые опыты переводов и редактирования
прозаических текстов. Не уверен, что он к чему-то из этого
отнесся всерьез, но при мне он давал задание кому-то из своих подручных по секции переводчиков: “Вы ему посылайте
приглашения”. То есть административно он мною распорядился, но не более того. А когда на конференции о машинном
переводе в 1958 году я сделал доклад о возможностях и невозможностях машинного перевода стихов, он отнесся к этому,
пожалуй, с интересом, с некоторым не то что зубоскальством, но все-таки ему было забавно, что на перевод можно еще
посмотреть с этой точки зрения. Может, он и прав на самом
деле, но он все-таки проявил какие-то насмехательства.
Вообще он был живой, остроумный, блестящий человек,
которому страшно мешали какие-то внутренние запреты.
Моя встреча с ним на следующий день после похорон Пастернака в Переделкино — это был полный ужас. Я сижу в маленькой очереди в парикмахерскую в Доме литераторов, и входит
Кашкин, видит меня и шепотом спрашивает: “Вы там вчера
были?” Ну хорошо, он боялся, он, конечно, понимал, что Пастернак — великий поэт, боялся сам приехать, увидел меня и
хотел спросить, но все-таки там несколько человек могли его
слышать, и на всякий случай шепотом: “Как там было?..” Это
последняя наша встреча, это 1960 год, я его больше не видел.
Знаете, он был как-то умучен советской властью, в большей
степени, чем многие. Я не знаю, что его вынуждало так их бояться, может быть, настолько глубокое понимание, кто они
такие.
— Как вы относитесь к его переводам?

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

— Он же перевел “Кентерберийские рассказы”.

[276]
ИЛ 8/2024

— Очень хорошо. Мне кажется, переводчик он блестящий, идея таких переводов Хемингуэя — конечно, блестящая,
и это оказало, я думаю, большое влияние на нашу прозу. Заметно, что Быков1 и писатели этого военного поколения знали эти переводы хорошо, — какая-то новая манера, даже синтаксис, по-моему, менялись.
Я сопоставляю, скажем, Любимова и Кашкина, они оба
шли по сходным путям — не буквального перевода, споря с
Ланном, с последователями буквального перевода. Из них
Кашкин, по-моему, оказал реальное влияние на литературу,
про Любимова не уверен, а Кашкин, думаю, был частью нашего общего литературного движения и в этом смысле заслуживает большого почтения и хвалы. Вообще велика его роль во
внедрении Хемингуэя в читательское сознание.
— Тут важна и его группа кашкинцев — такая школа...
— Это и школа была, но они настолько ему были верны,
что это все-таки он, больше, чем все они, но они, конечно, помогли.
— А вы его поэтические переводы читали?
— Кое-что читал.
— Он и современных американских поэтов переводил.

Трибуна переводчика

— Читал-читал, да, но на меня как-то не произвело сильного впечатления, может быть, я ошибаюсь, но у меня почемуто нет чувства, что у нас в поэзии... Может, до Слуцкого и удавалось что-то передать из современной поэзии. Бродский
считал, что у Слуцкого было что-то, что на него повлияло. Какая-то степень различия направлений у них и у нас очень затрудняла перевод, я думаю. Может, это не вина Кашкина, а
просто проблема, что литературы были в это время очень
различны. Американская поэзия после Уитмена пошла очень
радикально по пути, который отличался от нашей.
— О ком-то еще вы хотели бы рассказать?
— Да, о Маршаке совсем немножко. Маршак в большой
степени знакомый моих родителей, но мы с ним сблизились

1. Василь Быков (1924—2003) — белорусский писатель, общественный деятель.

на одно лето, именно на одно лето, потом как-то по разным
причинам не очень ладилось, и в этом я был главным образом виноват. Это было лето 1948 года: Дубулты, Рижское
взморье. Я с родителями прожил там очень долго, наверное,
два месяца, Маршак — тоже, часть времени он был в Дубулты, а часть — в соседнем месте, предыдущая станция по железной дороге, где был санаторий — он больше любил санаторий: там больше всяких процедур.

[277]
ИЛ 8/2024

— Да, и он, и мы в разных частях, там было много разных
зданий, но довольно близко друг от друга, и довольно много
гуляли. Мы с ним виделись очень часто, он с вниманием ко
мне относился. Думаю, он с вниманием относился ко всем молодым, кто попадал как-то в его сферу. До этого я знал об
этом и как бы уклонялся от встреч с ним, потому что с ним
был очень близок мой просто ближайший друг — поэт Валентин Берестов, который потом был хорошим детским поэтом,
а начало у нас было общее — мы писали стихи в духе Серебряного века и очень часто встречались, не реже чем раз в неделю. Берестов к нам приезжал — он тогда учился в летней школе, а я доучивался еще в школе. В недавно напечатанных
воспоминаниях он пишет, что в день, когда он прочитал постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”, он перестал
писать стихи. Отчасти это так, но отчасти он перестал писать
стихи под очень сильным влиянием Маршака, который, безусловно, был против того типа стихов, которые Берестов и я
пробовали писать. Наше время: 1943—1946 год, 1947й — постановление.
— А что Маршака так не устраивало в этих стихах?
— Маршак был против Пастернака, влияния Пастернака,
против, как вам сказать?.. Недемократичности... Он совершенно всерьез считал, что русская поэзия — это продолжение Некрасова, должна быть всем доступная поэзия, он был в
этом абсолютно искренен. <...>
Ну что я Маршаку? Мальчик, который оказался с ним в одно время в Доме творчества. Я ему читал свои стихи, он мог
бы слушать и делать какие-то критические замечания — что
он и делал, он всячески меня поучал, что я должен любить у
Некрасова, что я должен любить у Блейка. Про Некрасова я,
вероятно, и независимо от него все-таки потом понял, что
хорошо, а за Блейка я ему благодарен, потому что без него

“И когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути…”. Вячеслав Вс. Иванов о переводе

— А вы жили в Доме творчества?

[278]
ИЛ 8/2024

как следует Блейка я бы не понял. Он хорошо знал [творчество. — Е. К.] Блейка, я думаю, лучше, чем переводил. Его переводы помножены на... как это назвать? Это какой-то специфический тип упрощенчества: он старается довести поэзию
до уровня всеобщего понимания. А я думаю, что все-таки
главная задача поэта — это чуть-чуть поднять читателя на
свой уровень, а не опускаться на его, а этот общий уровень
был все-таки очень низкий. Это все Маршак послевоенного
времени, когда у него огромный опыт казенных стихов, политической журналистики. <...> Проходит какое-то время,
он очень внимателен к моим стихам, какие-то буквально редактирует, все мне объясняет. Анна Андреевна Ахматова мне
говорила, что он очень хорошо ко мне относится, она вроде
хотела, чтобы я вместе с ней к нему ходил, но что-то меня останавливало. Некоторый остаток его официальности, притом что черт знает что происходило в то время, он один из
немногих оставался ну как бы почти официальным поэтом.
Я к нему приезжаю и говорю: “Самуил Яковлевич, я хотел бы
зарабатывать деньги. Как вы смотрите на то, чтобы я какието свои переводы дал?..” — “Что вы, голубчик! Это совершенно невозможно. Для этого надо взятки давать, так просто не
напечатают. Надо большие деньги давать”. Меня это поразило как реакция на мой вопрос — неадекватная реакция. Может быть, он и давал кому-то взятки. Наверное, да. Почему
он так заговорил? Что-то возмутительное в этом было, и когда я потом думал, почему я отказался от переводческого пути... У меня же была возможность, меня начали печатать, и я
вполне мог переводить — ну хотя бы с разных языков. Пожалуй, повлиял этот разговор с Маршаком, потому что я понимал, что взятки я, безусловно, не в состоянии давать — не то
что не так воспитан, это что-то уже за пределами жизненных
возможностей.

Трибуна переводчика

— Какой это мог быть год?
— Я вам скажу точно: это был 1950 год. Что могло быть в
это время в его собственной жизни? Он, конечно, был чем-то
расстроен, потому что это сам по себе очень странный ответ.
Вероятно, какое-то неприятное происшествие. Но вообще
странно... Это было удивительно и странно. А дальше я с ним,
конечно, виделся. Он был у нас в гостях, был даже на моей
свадьбе в 1952 году, но уже просто в качестве гостя, приглашенного родителями. Ахматова как-то пыталась потом наладить наши отношения с ним, но я не стал, но потом, я помню,
ходил его хоронить. Вообще я сохранил о нем какие-то свет-

лые воспоминания — об этом лете, когда он так мной занимался. Для меня все-таки это было причудливо — вот это соединение советской официальности с этим его тайным сообщением. Я думаю, оно само по себе интересно... и очень
страшновато.
— А какое у вас главное впечатление о нем как о человеке?
— Хорошее. Человек он был хороший, он был очень открыт людям, молодежи особенно, думаю, совершенно не искусственно. Таким людям, как Валя Берестов. Ну что, какойто мальчик из провинции? А он им много занимался. И не
жалел сил на молодых людей. При этом очень вздорный человек. Во многом невозможный, но очень симпатичный. Никакой позы, никакой важности, действительно простой. В общем, я думаю, по легкости установления отношений он был
лучше многих в этом кругу, ни тени классика, великого человека.

[279]
ИЛ 8/2024

БиблиофИЛ
[280]

Среди книг

ИЛ 8/2024

с Анастасией Левченко

Григорий Кружков. Записки
переводчика-рецидивиста. — М.:
Иллюминатор, 2023

БиблиофИЛ

Если взглянуть на список переводов Г. М. Кружкова, можно
насчитать одиннадцать стран
и двенадцать столетий, в которых жили авторы переведен1
ных произведений . Путешествие, или даже дипломатическая миссия, — парадигма, что
разворачивается перед читателем в “Записках...”. На обложке мы видим карту и несколько занятных топонимов,
названных в честь, например,
Джона Донна или Эмили Дикинсон. Личная привязанность к этим, а также к другим
классикам служит ориентиром, которому следует автор
книги. Вместо того чтобы идти в “кругосветку”, он выбирает свой любимый маршрут.
Через воспоминания о переводах в текст проникает и
характер поэта, и природа его
письма. Так, например, почему Редьярду Киплингу не подходит торжественное “О...” в
начале строки? Или как приходит понимание, что под
Nature’s lay idiot у Донна скрывается нежность, а не откро-

1. Г. М. Кружков. Переводы. — URL:
http://kruzhkov.net/translations/
(дата обращения 02.04.2024).

венная грубость? Каждая такая головоломка становится
элементом детектива, цель которого — подобраться к смыслу как можно ближе, найти самое верное слово или даже
звук. В этом процессе раскрываются отношения между поэтом и переводчиком, а также
между двумя языками с их особенностями и иерархиями.
Говоря о карьере, Кружков
не допускает ничего из того,
что в народе называют “старческим брюзжанием”: ни мемуарного драматизма, ни размашистых наставлений потомкам — только удивительно точные описания межкультурных
дилемм. Аскетичные “вкрапления” автобиографии служат
одной из двух задач: выразить
уважение коллегам-переводчикам (некоторым из них посвящены пять эссе во второй части книги) либо обнадежить читателя. Начинаются “Записки...” с того, как аспирант-физик Кружков впервые приходит в издательство “Художественная литература” со своими
переводами и ждет вердикта.
При этом автор отмечает, что
тогда его английский был слабым: “Я не знал, что такое
Attic, не знал, что такое attitude и, конечно, что такое breed.
Но звук вел меня...” Приводит
он и несколько случаев, когда
заветное слово, без которого

стихотворение не оживает,
приходит к нему спустя годы
поисков и колебаний.
Переводу нельзя научиться
по книжке — этот принцип
объясняет и тон, и структуру
“Записок...”. При всем желании автор не в силах в полной
мере передать читателю свой
опыт и тем более талант (своего рода языковой “слух”). Поэтому перед нами не пособие
и не методичка (в противном
случае книга бы называлась:
“Как переводить стихи”), а
скорее философский трактат
с многочисленными примерами. Григорий Михайлович
рассуждает о том, чего нельзя
найти в справочниках, — о
компромиссе, который лежит
в основе любого общения, в
том числе посредством искусства. Оригинальный текст невозможно воссоздать без потерь: его “вторая жизнь” на
другом языке всегда будет уступать первой. Вот почему “немым укором” автору “Записок...” являются и Уильям
Шекспир, и Роберт Фрост, которых он называет своим
“единственным начальством”.
В чем еще вина “рецидивиста”? Об этом особенно ясно
говорит название главы “Отсебятина”: любой художественный текст требует чуткости и
фантазии, поэтому переводчику приходится быть соавтором, чтобы выполнить работу
достойно. Что делать, если
русский ямб отличается от
английского и звучанием, и
частотой употребления: взять,
к примеру, анапест или оставить размер в покое? Или как
поступить с понятием, которое на нашем языке означает
не то, что в оригинале?

К сожалению, семантический акцент на мечте, которая
рождает образы и миры, у меня пропал. Впрочем, и само
это русское слово “мечта”, которую используют здесь все
переводчики, не совсем точное. “Мечта” в русском языке — слово энергичное, волевое. Оно обычно означает то,
к чему человек стремится и
надеется достичь, оно больше
соответствует английскому
desire, а revery — это состояние сладкой задумчивости, погружения в причудливые грезы... (с. 320—321)

Не менее занимательны
случаи расхождения социальных норм и экономических отношений. К примеру, в стихотворении Роберта Фроста
“Stopping by Woods” присутствует фигура собственника леса, предполагающая моральный выбор героя: он ставит
красоту природы выше чужого
имущества, пребывая на частной территории. Только вот
для советского читателя акцент на владельце был бы непривычен.
Как мы видим, переводчик — это не просто уверенный пользователь словаря.
Это поэт, ученый, критик, дипломат — и всегда в чем-то виноват: в неблагозвучии, неточности, “отсебятине” или, наоборот, в слепом списывании
с оригинала. Перевод есть вечный проигрыш, который остается только принять как проклятие, и следует выполнять
работу настолько хорошо, насколько это позволяет опыт и
выбранное произведение. Как
ни странно, такой подход вызывает не разочарование, а

[281]
ИЛ 8/2024

[282]
ИЛ 8/2024

восхищение теми, кто открывает русскоязычному читателю мир зарубежной литературы. В их числе и Григорий Михайлович Кружков, чьи “Записки...” то и дело наводят на
вопрос: “Можно ли любить поэзию еще сильнее?”.
Философская направленность книги делает ее интересной не только для переводчиков, но и для всех, кого волнует роль диалога в искусстве.
Радость общения присутствует в каждой рифме и в каждом

бережно подобранном слове.
Автор не дает советы, он говорит об идейной основе перевода и с благодарностью отзывается о тех, у кого учился сам:
от Вильгельма Левика, которого знал лично, до А. С. Пушкина, чьи свобода и точность
во взаимодействии с чужими
текстами актуальны по сей
день. “Записки...”, безусловно,
стали ценным звеном в осмыслении поэтического перевода
и большим литературным событием.

Авторы номера
Паскаль
Яновьяк
Pascal Janovjak
[р.1975].
Швейцарский писатель. Лауреат
швейцарской литературной премии [2019],
премий
слушателей
RTS1 [2019] и Мишеля
Дантана [2019].

Елена
Вячеславовна
Морозова
Переводчик с французского, кандидат филологических наук. Лауреат премии Леруа-Болье
[2014].

Давид Фогель
[1891—1944]. Поэт, прозаик. Писал на иврите. Родился в Российской империи, большую часть жизни прожил в Европе, погиб в
Освенциме.

Никита
Львович
Быстров
[р. 1966]. Переводчик
с иврита, кандидат философских наук, доцент Уральского Федерального университета. Лауреат премии
Инолиттл [2020].

Теннесси
Уильямс
Tennessee
Williams
[Томас Ланир
“Теннесси” Уильямс III]
[Thomas Lanier “Tennessee” Williams III]
[1911—1983]. Американский
драматург
и прозаик. Лауреат

Автор сборника коротких новелл Жуки [Colеoptfres, 2007], романов Невидимый [L’Invisible,
2009], Путешествие “Салема” [Le Voyage du Salem,
2024] и др.
Перевод романа Римский зоопарк выполнен по
изданию Le Zoo de Rome [Arles: Actes Sud,
2019].

Автор семи романизированных биографий из серии ЖЗЛ: Казанова [2005], Маркиз де Сад [2007],
Шарлотта Корде [2009], Калиостро [2011], Мария
Антуанетта [2014], Робеспьер [2016], Людовик XVI
[2018], статей по французской литературе и истории. В ее переводе выходили новеллы маркиза де
Сада и Ш. А. Сангрия, романы С. Бромли, М. Магра, О. де Бальзака, Ж. Ф. Паро, Ф. Вобманн и др.,
исторические работы Ж. Ле Гоффа, М. Левера,
А. Фарж и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор книги стихов Перед темными вратами
[1923], многих стихотворений, опубликованных
в ивритской периодике 1920—1930-х гг., повестей В санатории [1928] и С видом на море [1932],
романа Семейные узы [1929].
Публикуемые стихи взяты из сборника На краю
города [Иерусалим: Ѓа-кибуц ѓа-меухад,
2018].
В ИЛ в его переводе опубликованы цикл прозаических миниатюр Отец [2020, № 9], Из стихотворений в прозе [2021, № 9], Стихи из трех книг
[2022, № 10] Д. Пагиса.

Автор пьес Стеклянный зверинец [The Glass
Menagerie, 1945; рус. перев. 1967], Трамвай “Желание” [A Streetcar Named Desire, 1947; рус. перев.
1967], Татуированная роза [The Rose Tatoo, 1951;
рус. перев. 1967], Ночь игуаны [The Night of the
Iguana, 1961; рус. перев. 1967] и др., романа Римская весна миссис Стоун [The Roman Spring of Mrs.
Stone, 1961], рассказов. В ИЛ опубликованы его
пьеса Орфей спускается в ад [1960, № 7], рассказы [1978, № 3; 1992, № 8/9; 2021, № 2] и стихи
[1983, № 9; 2015, № 6].

[283]
ИЛ 8/2024

Пулитцеровской премии [1948].

Публикуемые рассказы Безумная ночь [Crazy
Night] и Девушка лета [The Summer Woman] взяты
из журнала The Strand Magazine [2021, № 64].

Константин
Владимирович
Львов

Автор материалов о культуре на радио Свобода.
В ИЛ опубликованы его эссе Голоса непонятных
печалей: неизвестные и неоконченные рассказы
Пруста [2021, № 7], послесловие к переводам 35
английских сонетов Ф. Пессоа [2023, № 9], вступление к публикации перевода трагедии Еврипида Елена [2024, № 2], статья Маэстро Т. Капоте: моментальные викторианские снимки [2024,
№ 3], вступление и комментарии к роману Ж. Жироду Элпенор [2024, № 6], рецензии Письмо о возможном на роман А. Неумана Странник века [2024, № 5] и Паломничество на Киферу на роман Г. Маркеса Увидимся в августе [2024, № 7],
рецензии в рубрике Среди книг.

[284]
ИЛ 8/2024

[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук, сотрудник ИМЛИ имени
А. М. Горького.

Сандино
Бурбано
Sandino Burbano
[p. 1964]. Эквадорский
режиссер, сценарист и
писатель. Лауреат премии La Linares Short
Novel Award [2022].
Преподает режиссуру в
Школе кино Университета искусств Гуаякиля
и Папском католическом университете Эквадора.

Жозе Луиш
Маркеш
Пейшоту
Josе Luys Marques
Peixoto
[р. 1974]. Португальский прозаик, поэт и драматург. Лауреат премии
Жозе Сарамаго [2001],
испанской премии Каламо — Новый взгляд за лучший иностранный роман [2007], итальянской премии Либро
д’Эуропа [2013], Океаноса [2016] и др.

Режиссер короткометражных фильмов Оргиастическое воскресенье [Domingo orgiastico, 2003],
Почта часов [El Correo de las Horas, 2005], Лето в
дрейфе [Verano a la Deriva, 2022], полнометражного фильма Черные кихоты [Quijotes Negros, 2016],
получившего более двадцати наград на кинофестивалях Эквадора, Аргентины, Франции, Испании, США, Италии, Бразилии и др. стран.
Перевод повести Неумолкающий голос [La voz
infinita, 2022] выполнен по рукописи, предоставленной автором.

Автор таких прозаических произведений, как
Ни одного взгляда [Nenhum Olhar, 2000], Дом во
тьме [Uma Casa na Escurid o, 2002], Противоядие
[Antydoto, 2003], Кладбище фортепьяно [Cemitеrio
de Pianos, 2006], Известь [Cal, 2007], Книга
[Livro, 2010] и др., трех сборников поэзии Дитя
в руинах [A Crian»a em Ruynas, 2001], Дом, тьма
[A Casa, a Escurid o, 2002], Ящик для бумаг [Gaveta
de papеis, 2008], трех пьес Анафема [Anathema,
2006], К утру [А Manh , 2007] и Когда придет зима [Quando o Inverno Chegar, 2007], книг для детей, текстов песен и либретто. Его произведения
переведены на многие языки. В ИЛ опубликованы его рассказы [2015, № 7].
Перевод отрывка выполнен по изданию Объятие
[Abra»o. Lisboa: Quetzal Editores, 2016].

Варвара
Александровна
Махортова
Переводчик с португальского. Кандидат
филологических наук,
преподаватель кафедры
португальского языка
МГЛУ. Лауреат премии
Инолит [2021]

Роберто
Алаймо
Roberto Alajmo
[р. 1959]. Итальянский
писатель, журналист,
драматург. Лауреат литературных
премий
Монделло [2001], Витторини [2005] и др.

Валентин
Парнах
Valentin Parnac
[1891—1951]. Поэт, переводчик, танцор, музыкант, критик. Писал
на русском и французском языках

Андре Асиман
Andrе Aciman
[р. 1951]. Американский
писатель, эссеист, профессор. Лауреат премии
Уайтинга [1995] и литературной премии Ламбда [2007].

В ее переводах опубликованы стихотворения
бразильских поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8; 2023, № 8], рассказы
[2019, № 1] и роман Креольская нация [2021,
№ 9] Ж. Э. Агуалузы, стихи и Из блога Ж. Сарамаго [2023, № 1], стихи А. Праду [2023, № 6], С. де
Мело Брейнер Андресен [2024, № 1]. Составитель, автор статьи и переводчик литературного
гида Магия звука, музыки, ритма. Путешествие по
Африке [2022, № 6].
Автор книг очерков Простыня против мафии [Un
lenzuolo contro la mafia, 1993], Перечень безумцев города Палермо [Repertorio dei pazzi della citt` di Palermo,
1993], Сицилийский альманах мнимых смертей
[Almanacco siciliano delle morti presunte, 1997], Палермо — это луковица [Palermo f una cipolla, 2012] и др.;
романов Сердце матери [Cuore di madre, 2003], Расследование одной катастрофы [Notizia del disastro,
2001], Это был сын [J stato il figlio, 2005], Шах и
спертый мат [La mossa del matto affogato, 2008] и
др.; пьес Центр ночных развлечений [Centro
divagazioni notturne, 1997], Живым — вечный покой
[Chi vive giace, 2018] и др.
Публикуемые очерки взяты из книги Искусство
торопиться не спеша. Путешествие по Сицилии
[L’arte di annacarsi. Un viaggio in Sicilia. RomaBari: Editori Laterza, 2012].
Автор поэтических сборников Набережная [Le
quai, 1919], Самум [1919], Словодвиг [Motdinamo,
1920], Карабкается акробат [1922], Вступление к
танцам [1925], книги История танца [Histoire de
la danse, 1932].
Публикуемый путевой очерк Севилья [Sеville] взят
из журнала Джаз [Jazz. Paris, 1930].

Автор многочисленных эссе, короткой прозы,
романов Назови меня своим именем [Call Me by
Your Name, 2007], Восемь белых ночей [Eight White
Nights, 2010], Найди меня [Find Me, 2019] и др.
Перевод публикуемых эссе Литературный пилигрим... [A Literary Pilgrim...], Сослагательный путешественник [The Contrafactual Traveler] выполнен
по изданию Нездешние эссе [Essays on Elsewhere.
New York: Picador USA, 2012], эссе Подземка [Underground] — по изданию Поддельные записки [False Papers. New York: Picador USA,
2001].

[285]
ИЛ 8/2024

Евгений
Вениаминович
Аржевский

[286]
ИЛ 8/2024

[р. 1980]. Переводчик с
иврита и английского
языков.

Вячеслав
Всеволодович
Иванов
[1929—2017]. Лингвист,
переводчик, семиотик и
антрополог. Доктор филологических наук, академик РАН по Отделению литературы и языка. Директор Института
мировой культуры МГУ
и Русской антропологической школы РГГУ.
Один из основателей
Московской школы компаративистики. Профессор Отдела славянских и восточноевропейских языков и литератур Калифорнийского университета, иностранный член Американского лингвистического общества, Британской академии, Американской академии искусств и наук, Американского философского общества.

Елена Львовна
Калашникова
Журналист, филолог,
культуролог, преподаватель РАНХиГС. Ведущая рубрики Интервью
с переводчиком [2001—
2008] в сетевом Русском
журнале, автор и ведущая серии встреч с переводчиками [2007—
2021]. Обладатель специального приза ИЛ
[2008], диплома гильдии Мастера художественного перевода [2008].

В его переводе опубликована пьеса М. Харта Лошади в грозу [Современная драматургия, 2017,
№ 1].
В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы
У. Фолкнера [2023, № 9] и Д. Бартельми [2023,
№ 12].
Автор сборника Стихи разных лет [2005], научных трудов Славянские языковые моделирующие семиотические системы (Древний период) [1965],
Исследования в области славянских древностей
[1974], Индоевропейский язык и индоевропейцы
[1984], Лингвистика третьего тысячелетия: Вопросы к будущему [2004], От буквы и слова к иероглифу [2013], На пути познания Вселенной [2015],
Без тайны нет и любви. Стихотворные переводы
Вяч. Вс. Иванова [2016] и др., воспоминаний о
Романе Якобсоне, Елеазаре Мелетинском, Борисе Пастернаке. Переводил В. Гюго, Я. Райниса,
Ю. Тувима, Лопе де Вегу, С. Кьеркегора, Р. Киплинга и др.

Автор книги По-русски с любовью. Беседы с переводчиками [2008], Ubersetzer sind die Wechselpferde der
Aufklbrung [2014] и Голоса Других [2023], серии
эссе Иерусалимские притчи, рассказов для детей,
литературно-художественных статей в журналах.
В ИЛ опубликованы ее интервью с Владимиром
Бошняком [2010, № 1] и Григорием Стариковским [2016, № 3], рецензии в рубрике Среди книг
[2009, № 3; 2010, № 5].

Анастасия
Андреевна
Левченко

В ИЛ публикуется впервые.

Филолог. Студентка
Института филологии
и истории РГГУ.

[287]
ИЛ 8/2024

Пе ре во дчи ки

Со фья Не кра со ва
Переводчик с английского.
Студентка Литературного
института имени А. М. Горького.

Валерий Яковлевич
Брюсов
[1873—1924].
Русский поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик и историк.

Ири на Бень ков ская
Поэт, переводчик с испанского.

Ири на Дмит ри ев на
Бо чен ко ва
Переводчик с итальянского,
кандидат исторических наук. Лауреат премии имени
С. К. Апта [2020].

Артем
Серебренников
[р. 1985]. Поэт, переводчик
с английского, французского и испанского языков, кандидат филологических наук,
доктор философии Оксфордского университета.

В ИЛ в ее переводе опубликовано эссе Дж. Оруэлла [2023,
№ 9].

Автор исторических романов Огненный ангел [1907],
Алтарь победы [1911—1912] и др.; повестей Обручение
Даши [1913], Первая междупланетная экспедиция [1920–
1921; опубл. 1976] и др.; сборников рассказов Земная ось
[1907], Ночи и дни [1913]; пьес Декаденты [1893],
Выходцы из Аида [1911], Пироэнт [1915—1916] и др.;
поэтического сборника Опыты… и др.
Переводил произведения Э. Верхарна, П. Верлена,
Э. По, Р. Роллана, М. Метерлинка, В. Гюго, Ж. Расина,
Мольера, Дж. Байрона, О. Уайльда, И. В. Гёте и др.
Автор сборника стихов Четвертая стража [2017]. В ее
переводе вышла книга Ф. Мариаса Где кончается небо
[2012].
В ИЛ публикуется впервые.
В ее переводе напечатаны романы Ф. Боско, Д. Биньярди,
М. Мадзантини, Р. Савьяно, А. Камиллери, С. Аучи, эссе
У. Эко и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы
М. Лодоли [2011, № 2], С. Бенни [2011, № 8], Дж. Буфалино [2020, № 12], главы из книги Л. Донинелли Соборы
[2018, № 12], беседа с М. Бельджойозо [2022, № 5].

В ИЛ опубликованы его вступление к переводам стихов в
рубрике Молодые таланты [2022, № 10], перевод романа
А. Бен Оруноко, или История царственного раба [2023,
№ 9], рецензия Чудо, которого не произошло на роман Г.
Маркеса Увидимся в августе [2024, № 7].

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины голландского
художника Карела
Виллинка [1900—1983]
Два жирафа [1956].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Ксения Жолудева.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № ФСС77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
26.07.24
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 3265/24
Тираж 1500 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.