МИР
ЛИТЕРАТУРНО/
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
И НАУЧНЫЙ
ЖУРНАЛ
новый МИР
ЛИТЕРАТУРНО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
И НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ
СЕНТЯБРЬ.	№ 9.
СОДЕРЖАНИЕ:	с,Р.
К. Тренев.— Фиалка, рассказ.................. 3
А.	Грин.— Золотая цепь, роман............... 20
П. Логинов-Лесняк.— На перегоне, рассказ.... 46
Сытин.— Тамга Сарымсака..................... 70
Стихи: Е. Приходченко, В. Александровского, В. Насед-
кина, Б. Ковынева, Долина........... 83
X. Раковский.— Восстание на броненосце „Потемкин".
Из воспоминаний.......................... 87
П. Шубин.— Наши друзья и наши враги  ....... 99
В.	Вешнев.— Константин Федин (литературный портрет). 113
Проф. В. П. Федоров.— Искусственное золото. 128
По советской земле.— В. Шарко.— Пролетарская ману-
фактура ........................ 138
Библиография............................... 147
ИЗДАНИЕ „ИЗВЕСТИЙ ЦИК СССР и ВЦИК“
МОСКВА—1925
Москва» Главлит № 42.704«
25.000 экЗ.
«Мосполиграф»^ 16-я типография, ТрехпрудвыЙ, 9.
Фиалки.
Рассказ К. Тренева.
I.
Солнце заходило за снежными далями меж двух столбов.
Замороженный серебряный снег, в золотых кружевах по ко-
леям и следам, сверкал алмазами. На улицу глядели пасти
раскрытых ворот, разметенных крыш, разбитых окон. Науглу под
каменным забором лежал клубочком человек—старый ли, подро-
сток ли—не разберешь: лицо и лохмотья запорошены снегом;
Тихо вздрагивает.
Две бабы, одна с пустыми ведрами, другая с полными;
встретились тут как раз. Остановились.
— Гляжу—не нашей деревни.
— Захожее. С утра лежит. В обедах еще стонал.
— Взять бы в хату, да зря: все равно доходит.
— Не то замерз, не то—с голоду.
— Не распухший.
— Что ж, замерзеть-то, оно, сказывают, ажно приятно:
тепло человеку, увижается.
Васька Сурик проходил мимо, остановился, прищурил жел-
тые глаза, погладил тонкие усы под приподнятыми ноздрями:
— Готов! Увидишь там своих, кланяйся нашим!
Пошел по дороге в город, блестя на солнце приплюснутой
кожаной шапкой.
Бабы молча проводили глазами вихляющуюся фигуру в но-
вом пальто, в ботфортах и галифе. Пошептали:
— Небось, тебя ни голод ни черти не возьмут...
— Куд-д ы!.. И штаны и морда пузырями.
•	— Откель к нам проявился!.;
Разошлись. Пусто, тихо на улице, снег кругом быстро синел;
был розовый только там, где заходило солнце.
В соседнем дворе из-за обвалившегося забора показалась
фигура о головой, закутанною в лохмотья: не то баба, не то му-
жик—не разберешь. А из-за угла вышла бабке Микитишна, ма-
ленькая, легонькая, не шла, а ветром ее по улице несло. Подошла
к умершему, покрестилась. И фигура в лохмотьях подошла—
4
НОВЫЙ МИР.
тихо, чуть передвигая ноги. Смотрела остановившимися в пухлых
веках тусклыми глазами.
— Похоронить бы,—вздохнула Микитишна.
Фигура просипела:
— Чужой, вишь... Своих не нахоронишься.
— Все мы, Фомушка, свои.
— Чай, наши красноселовцы в люди помирать не ходят,
по своим хатам отходят.
Потащил колоды-ноги назад во двор. Бабка Микитишна
прошла две хаты, завернула в третью, раскрытую, без стекол,
с вывороченными притолкэми. В сумраке прищурила глаза в пе-
редний угол:
— Матвеич, жив?
— Жи-и-в...
— Ну, и—слава Богу. Вот кусочек хлебца.
Поднялся высохший костяк, обтянутый кожей.
— Трудно уж подыматься-то?
— Трудно.
' Молча пожевал.
— Завтра уж... вряд ли подымусь.
— А ты надейся: бог захочет—подымет.
— Ему это незачем... Домну узял, сына с дочкой забрал...
Ну меня оставлял, видно, для копания могил... И себе там ря-
дом намедни выкопал... порядощну... в пояс... Не захватил бы
кто... Народ наш... Чужими б руками.
В глазах затеплилась жизнь. Крошки со всклокоченной бо-
роды собрал.
— А ты не злобись. Захватят—тебе ж по душу зачтется,
а места в земле всем хватит.
— В своей... собственной хате век проявил... Сам строил...
В собственной и могиле лечь желаю... Скажи там... Не тро-
гали б.
— Ладно уж. Жаден ты был завсегда. Брось уж, прохлади
душу-
— За свое стоял... Чужой нитки не тронул.
— Ну, бог простит. Живи, житель. Завтра опять, солнущко
будет, авось, зайду.
От порога вернул:
— Тут в головах деньги... Возьмите со стариком... сховайте.
— Бог с ими.
— Пройдет время—не вам, другим пригодятся.
— Велики деньги?
— Велики... триста тысяч, о покрову за коня выручил...
Берег—такая думка: капитал большой, на мелочи б ... не исшел...
— Так ты бы хлеба купил!
	— А почем он нынче?
— Нынче —не знаю, вчерась с городу пришли—двести ты-
сяч фунт.
Л. ТРЕНЕВ.
5
— Вот... видишь...куском тем все одно жив не будешь; а
деньги... срасходуешь... пущай лежат... Капитал—себя оправ-
дает... Возьми, Микитишна, за помин души.
•	— Бог с ими, я даром помяну.
— Так Оле монашке передай... Пасалтырь почитает.
— Оля тоже не за деньги читает. Ну прощай, Матвеич.
На темной улице гулял поднявшийся ветер. Шумели вербы
у речки. Вдали за буграми стояло светлое зарево от города.
В окне крайней хаты теплился огонь. Слышен был на улицу моно-
тонный звенящий голос Ольги чернички и кланялась в окне ее гиб-
кая тень.
— Отмучился.
Старуха подняла над ухом платок: звенит сквозь стекло
жалующийся, неотступно спрашивающий голос:
— Еда повесть кто во гробе милость твою и истину твою
в погибели? Еда познана будут чудеса твоя и правда твоя в земли
забвенней?
Микитишна подошла к своему двору, не успела за калитку
взяться—в сарае Зорька замычала,—сжала сердце. Каждое утро
выходит схней на дорогу, что ведет в город, а телочка ковыляет
следом. Медленно идут по дороге все пять верст, до самого город-
ского базара> побирая по клочку, по былинке оброненную солому.
П.
Федор Кисель, третий муж Микитишны, сидел у коптилки
с очками на кривом носу, сшивал ватные клочья. Коптилка от-
ражалась на голом черепе. А Лобода, бывший регистратор фин-
отдела, за сокращением выбравшийся умирать в деревню, таскал
по хате огромные постолы на тонких ногах и басил, отгребаясь
длинными, как весла, руками:
— И вопроси бог народ свой: «Почто, народ великого тер-
пения, восстал еси на мя и на помазанных моих»? И отвеща народ
жестокими усты: «Оттого я восстал, что у помазанных твоих чаша
преисполнена земных благ* у меня же пустота чрева перепол-
нила чашу терпения моего, и хощу я ныне по меняться чашами
с избранными твоими и с помазанными твоими».
— Та-эк, — сказал Кисель, шевеля огромными бровями и уса-
ми, куда собрались все волосы с его черепа:—Так, тек.
— И рече бог: „Меняйся 1“ И схватил народ ату чашу земных
благ, поднес к устам, а в чаще пусто. И рече бог: «Народ мой,
Русь православная, тысячу лет жила ты по слову моему: «не
о хлебе едином жив будет человек», и аз питах тя хлебом, ныне же
восхотел ты хлебом единым жить, и за сие хлеб твой преложу
в камень, и погибнет седмь десятин живущего на Руси, от чело-
века и до скота.
6
НОВЫЙ МИР.
— Та-ак, Это что ж? В газете про это пишут, али сам ты раз-
говор этот слыхал?
Лобода нагнул серебряную голову, приставив ладонь к уху:
— Чего?
— Разговор этот сам слыхал?
— Значит, слыхал.
— Тото-ж глухой ТЫ--.
— От чего глухой—спрашиваешь? это меня еще в младых
летах—из бурсы домой ехал—бог в воробьиную ночь громом
оглушил.
— Чтоб не подслушивал его?
•— Чего?
— Не послышал ты чего-то по глухоте своей. Бог иначе
как-нибудь разговаривал, про другие дела.
— Иначе с русским народом говорить нельзя. Народ-
богоносец именуется. Первый на земле.
— Та-ак... Разговор сурьезный, окончательный.
— Зачем—окончательный! Это—лишь глас бога, глас же
народа впереди.
— Какой же у народа глас?
— Глас грозный в огне и буре, суд и пря нэрода с богом:
«Не себе, рече, я отнял у богатых и тучных и у помазанных
твоих чашу благ земных, но да понесу ее всем алчущим во всю
землю и в концы вселенный. Аз взалках, да насытятся всиязыцы!
Кисель крякнул, лысина заблестела сильнее:
— Знаешь, что? Иди ты от греха из моей хаты.
. — Чего?
— А того, что и писание тебе не святые отцы, а сукины дети
написали, и сам ты—большевик!
•— Чего?
— Ну, ну, старый!—зашептала МикитиШна на мужа пух-
лыми, каку девочки, губами:—Аты, письменный, сядь. «О хлебе,
о хлебе»! А сам-то, небось, нынче не ел!
—> Это'—не суть...
— Вон они в городе как с богом судятся,—говорила она,
наливая старикам по чашке кипятку и отрезав по черному
кусочку хлеба:—Пять церков запечатали.
•— Вот тебе народ-богоносец!—скривил Кисель рот под
намоченными усами.—Первые безбожники...
— Это—не суть. Русскому человеку из-под бога не вывер-
нуться.
Ветер злобно врывался сквозь битые стекла и тущил коп-
тилку.
— Ах, сукины дети!—ворчал Кисель, зажигая:—погоду
какую развели:
Ночью вышли на стук в сарае. В темноте двигались какие-то
фигуры у двери. Микитшпна закричала было:
<— Голубчики.
К ТРЕНЕВ.
Но темные фигуры подскочили, схватили их за глотки:
— Хочете быть живым и,—ступайте в хату и не выглядайте
до солнца!
Голоса молодые, лица безусые.
— Деточки, коровку уж берите на здоровье, а теленочка
оставьте; я ее выхожу,—коровка будет, а вам бог за это веку
даст.
Кисель до утра стоял в сенях и, что было голосу, и что было
скверных слов, бранил и воров, и власть, и бога.
III.
Умирали с голоду еще осенью, а после праздников рождества
открылся большой праздник смерти. Она ходила из дома в дом,
оставляя там распухшие трупы, а чаще вытаскивала их на улицу,
под заборы, подбрасывала к чужим порогам. Брала всех под-
ряд: и детей, которые ее не боятся, и стариков, напуганных ею
за долгую жизнь. А после крещенья появился на деревне кто-то
страшней смерти. В двух дворах пропало по ребенку. Сначала
в одном без следа исчезла трехлетняя девочка, а спустя неделю
в другом—мальчик. Искали всюду по деревне: по колодцам, под
рушившимися стенами, под сугробами, нет. Стало ясно: кто-то
украл и с’ел. Кто?
Увидали как-то—проходили по деревне цыган с цыганкой.
Конечно, они! Матери в ужасе тащили детей умирать в хаты.
А Мишку некому было прятать: отец и бабка умерли с го-
лоду, матери не помнит. От самого теперь уцелевших кошек
прятали. Вот он припал к снегу, ползет на брюхе по улице вдоль
забора. В том месте забора, где рухнули ворота, сидит исху-
далая серая кошка. А во дворе, по ту сторону забора, навстречу
ему крадется высохший дед в клочьях тулупа. Только что по-
казалась Мишкина голова в воротах, дед взмахнул палкой и уда-
рил Мишку по голове. Кошка убежала, а Мишка припал к снегу.
Рыхлый, как вата, снег быстро краснел вокруг его головы. Дед
с ругательствами ударил Мишку ногою в бок. Мишка поднялся и,
вытирая лицо длинным рукавом, с плачем побежал прочь. От
бега опорки то и дело спадали с ног. Он останавливался, совал
в них припухшие ноги, оставляя на снегу алые капли.
— Что?., твою богу!—ругается Васька Сурик:—Покущало
чортово дите кошечки? вырасти еще!
Сэм Сурик вырос в кривую жердь, идет быстро, ныряя го-
ловой в сутулые плечи, будто чья-то рука Шлепает его по лбу,
где ямкой вдавлен картуз. Заглянул в некоторые дворы, пролаял
застуженным басом:
— Почему дорожки не прометенные? Да домапшую нутрен-
ность держать в чистоте против эпидемии. А иначе—за опущен-
ность буду сыскивать с высшей политической точки!
8
НОВЫЙ МИР.
Бабка Марфа подошла; заулыбалась синими губами и крас-
ными плачущими глазами:
— У меня, товарищ Сурик, за чистотою дочка во как наблю-
дает! Уж такая аккуратница!
Понизив сиплый голос:
— Хучь загляни милости просим... И то уж в окно на вас
глазушки проглядела...
Засипела совсем тихо:
— Девущка целенькая... Сроду не гуляла! Ну—отощала.
Подкормится—ежли—в городу не найтить! Сам погляди.
— Некогда зараз.
— Ну, в другой раз милости просим.
А соседка Марфы, Анна Крутовэя, сидела у порога и, кутаясь
в лохмотья, все разговаривала с двумя детьми, которых унесла
смерть. Все убеждала их есть. Должно быть, и дети предлагали
ей то же:
— Да мне ж теперь не нужна еда! Я ж, слава богу, вся из
белого хлеба!.. Ешьте, поправляйтесь.
Мяла и рвала тощие груди, отламывая белый хлеб. Савка,
муж, схоронив детей, почти не показывался домой, и Анна си-
дела на пороге,пока Марфа или соседка с другой стороны, Марья,
не уводили ее в хату. Марья смотрела огромными глубоко вва-
лившимися глазами в безумные глава соседки и стопала, закусив
белые губы:
— Лучше ж самой, самой мне смерть, да не они!..
— Да емерть-то уж за плечами у тебя,—убеждала старая
Марфа:—А помрещь—им, что котятам, без матери сразу край!..
Дело советую: четверо их у тебя, подкармливай хучь одного,
старшенького! А тех пущай бог до себя прибирает... Да уж
охай—не охай... Ну пущай уж—двоих. Выбери еще, какой там
тебе больней. Ночью, чтоб те не видали, и подкармливай.
Марья со стоном бежит домой, к детям.
— Ничего, ничего, сестрица. Бог один поможет,—успокаи-
вала дома сестра Ольга черничка. Она так же высока и стройна,
как сестра, и так же выбились из-под платка темнорусые пышные
волосы, и такие же на изможденном лице огромные синеющие под
темными ресницами глаза. Только не боль и ужас в них, тихий
ласковый покой.
IV.
Васька Сурик встретил уполномоченного деревни Пилюхина,
вонзил в распухшее лицо иголки желтых глаз, потянул воздух
в приподнятые ноздри:
— По какому праву митинг не назначен?
— А нешто требуется?
— Хорош полномоченный! Мировая баржуазия оружается
проти трудящихся классов, а он своего дела не знает!
— Кабы еда, товарищ Сурик, а то второй день ни крохи»
К. ТРЕНЕВ.
9
— Это не относится, но чюб мне завтра все в школу явились!
А кто не явится, сыщу с политической точки.
В школе состоялся митинг. Сурик выработал резолюцию
с угрозой смерти буржуазии. Предложил:
— Прошу, товарищи, всем голосовать, а то плохо будет!..
Кто за резолюцию, поднимай руку. Все подняли?
Подняли все. Савка Крутовой мотивировал:
— Да пущай, товарищ Сурик, тому обратно руки отсохнут,
кто против! Я так даже обои, потому как мировой пролетариат...
— А может кто удержался? Нету?
— Тут, товарищ Сурик, удержаться невозможно!—закричал
Савка:—Тут который мертвыйитот вашу речь должен чувствовать,
как теперь товарищ Сурик, значить, гарнизуст наше общество
самыми знаменитыми словами и теперь мы все должны обратно
в память этой благодарности, говорится, увязаться!.. Да здрав-
ствует товарищ Сурик!.. Ура!.. Густей, товарищи, кричите!..
Действительно, товарищ Сурик, народ за зиму с голосу опал.
Когда расходились, кто-то вскрикнул:
— Цыган!
В проулке возле опустевшей хаты действительно стоял чер-
ный цыган с торбой за спиной. И сразу по всей деревне, как эхо,
загремело:
— Цыган, цыган!.. За дитем пришел!
Сорвался вихрь, мгновенно вымел со всех дворов и проулков
и бешено закружил по деревне сухие умершие листья—серых
людей. Цыган бросился было навстречу, потом—прочь по про-
улку, но на-перерез ему уже бежали люди с вилами и топорами.
Метнулся в пролом двора на другую улицу—и тгм то же. Прыгал
через заборы, плыл сугробами и не находил выхода. Серый вихрь
кружился все яросгней, спираль его становилась все туже, за-
кручиваясь вокруг одной, прыгающей по белому снегу, черной
точки. Мчало прежде всего баб, за ними детей, мужиков. Полу-
мертвые падали в сугробы, но страшная тяга тотчас подхваты-
вала их и влекла в круговороте. Закружила густую кучу во дворе
у Киселя подле сарая. Микитишнэ что-то кричала навстречу
сотне вспухших лиц, закрывая маленькими руками большого
черного человека. Но ее мгновенно отбросило в сторону, на
камни, а человека захлестнуло и скрыло под ревущей волной.
Только, когда волна, разбившись о человека, медленно хлы-
нула со двора назад и стала в сумерках растекаться по улицам
грязными ручьями, в тишине—расслыщали жалующийся голос
Микитишны:
— Да какой же это, несчастные души, цыган, коли с при-
города кузнец!
— Значит, тоже детей крал!
— Да у него у самого их—полна хата!
— Не крал бы, не убили б!
Ночью схоронили кузнеца в сугробах на Глинище.
НОВЫЙ МИР
10
— Мягко спать тебе будет на белых пуховиках!—утешала
его Микитишна.
— Вешнему солнышку будет чем умыть тебя... А душенька
твоя уж обмылася...
V.
Третий день уж Мишка ничего не ел. Было видно, что и
дальше так же дело пойдет: маленьких ребят кое-где еще подкар-
мливают: жаль. А его, прошлой зимой начавшего было ходить
в школу, некому жалеть. Даже Микитишна вчера сказала:
— Иди, иди. сирота обреченная... В другой уж раз...
Надо пробираться в город. Мишка вышел на дорогу—много
народу идет туда... Кто доходит, кто остается в снегах.
Знакомой дорогой вышел Мишка на главную улицу. С гулом
и звоном носятся вагоны, с ревом—автомобили, звонят колокола.
Все это так любил он раньше, а теперь разлюбил: от вагонов и
автомобилей кружится голова, звенит в ушах, вот музыка 1 Много
людей со знаменами, золотом по красному расписано, отдельные
слова прочесть можно:
«Здравствует»... «Проклятие»... «Все для детей»...«Долой»...
«Цветы жизни»...
Остановился грузовик,—из ящика, как палка, торчат в раз-
ные стороны голые руки, ноги. В больших окнах магазинов, на
стенах одна и та же картина: Скалит зубы курносый человек—
«Макс Линдер».
— У, проклятый империлист!..
Надо бы плюнуть, да беда, слюны во рту у Мищки нет.
На тротуарах под окнами, у дверей магазинов, лежали люди
и стонали. Одни громче, другие тише. Некоторые молчали.
Как раз под Максом Линдером катался мужик с длинной бородой
и голой спиной и выл громко, как волк в степи зе деревней. Про-
хожие опасливо сторонились.
Мишка облюбо ал себе местечко у дверей большого магазина,
на солнышке, лег и тоже начал кататься и кричать. Кричал долго,
прошли сотни, тысячи людей, ушло солнце за большой дом, а
ничего не дали. Даже не посмотрят. Или он тихо кричит? Стал
кричать так пронзительно, что и у самого в ушах звенело:
— Ой, зараз умру, ой, дядичка, ой, тетичка, никому не да-
вайте, только мне! А тож я почти умер! Ой, ой, ой, ой!
И чем дальше, тем громче. Пока не вышел из магазина чело-
век и, схватив за уши, не оттащил прочь.
— Я те, сволочь, умру!
Дедушка в вытертой дохе, в белых парусиновых ботинках
посмотрел на него сквозь золотые очки, свесил к лицу серебря-
ную бороду и строго об’яснил:
— С таким голосом, брат, не умирают! Еще ребенок, а уж
симулируешь и лжешь... Вон они, кто истинно умирает, умолк-
ли.
К. ТРЕНЕВ.	11
Стало ясно: из этого дела ничего не выйдет. Мищка встал
и пошел. Прошел улицу, свернул в другую, вышел на базар.
— Камушки для зажигалок!
~ Чайная сода, сахарин настоящий!
— Горьким перец, лимонная кислота!
— Ой, ой, ой! Смерть моя пришла!
— Получайте, граждане, верное счастье! Только за двести
тысяч! Попочка, вынимай гражданке счастье!
Мищка пробрался в другую часть базара. Молча, как при-
видения, прохаживаются изможденные обвешанные шелками
и золотом сотни людей. Васька Сурик подошьл кмолодой, белой,
как глина, барыне с гитарой и будильником в руках, с юбкой
через плечо, осмотрел юбку, попробовал гитару и будильник.
Мишка тоже остановился было послушать, но будильник влез
в голову и там нестерпимо звенит... Закрыл уши руками и пошел
прочь. Вдруг запахло хлебом: ряд столов с черными, как грязь,
караваями. У крайнего рыжебородый мужик режет длинным
ножем хлеб, потом одной рукой отвешивает и рассчитывается,
а другой—с ножем—размахивает перед обступившими стол по-
купателями. У следующего стола две продавщицы: одна продает,
другая отбивается гирькой. Трое мальчишек, в лищаях с не-
прикрытыми спинами, греясь, пляшут вокруг стола неистовый
танец. Один поет:
Пока не было совета,
Нс видали люди света.
Другой отвечает:
А как стал у пас совет,
Увидали люди свет.
Мишка подошел вплотную к столу, схватил крайний кусок
хлеба и, вцепившись в него зубами, бросился бежать. Его до-
гнали, били по голове, по глазам и зубам, а он, пригнув голову
к земле, все ел и ел.—И когда его бросили бить, половина куска
была с'едена, а другая спрятана в штаны.
Шел он назад вечером, весело сплевывая кровь. Подходя
к деревне, умыл припухшее лицо снегом.
— Эй, с дороги!
В обогнавших санях сидел Сурик и тощая белая барыня,
что с гитарой и будильником.
Солнце уходило спать в розовые снега, над Мишкой склони-
лись обвешанные брильянтами ивы.
А как стал у нас совет,
Угид"ли все мы свет,
весело запел Мишка, забив рот хлебом. Хорошее дело—
город!
12
НОВЫЙ МИР.
VI.
Все трудней собирать по дорогам солому для телки. С утра
ходит Микитишна, кланяясь каждой соломинке, а насобирала
крошечный мерзлый охапочек. Одной соломинке поклонилась
было, а она вдруг поплыла прочь из-под руки, подняла глава—
снега кругом плывут, а дорога вместе с ветряком у деревни по-
дымается к небу. Прилегла в ухабе, пожевала снегу,—останови-
лись снега, и мельница на землю опустилась.
Вдруг захрапела лошадь над самой головой—еле успела
выкатиться из-под ее ног; санками отбросило в снег.
— Ах, чортова подошва старая! Нашла место?—стегнул ее
кнутом Савка Крутовой, но не больно. Засмеялись сидевшие в са-
нях Сурик с белой барыней, что привез с базара. Повернули
назад.
Микитишну тоже понесло ветром в деревню. Зашла к Марье
в хату:
— Здорово дневала.
Никто не ответил. Двое детей сидели неподвижно на столе
и смотрели на постель, а третий на полу руками-палочками
что-то строил из двух щепок.
Подошла к постели, стала креститься. Закрыла—огромные
глаза Марьи теперь такие же спокойные, как у Ольги чернички.
Нашла гребень, стала чесать разметавшиеся по лохмотьям шелко-
вые волосы.
— Полиняла и растаяла,голубонька,твоя краса... Осталася
только русая коса... Отнеси ее на небеса... Пущай ангелы ей
завидуют!
Старшая девочка привела бабку Марфу:
— Коса длинная, да ум короткий. Не я говорила: корми
одного и—буде! Нет, жадная до детей!.. Вот они, свечечки ко-
пеечные, догорают над тобою!..
Когда Марью убрали, положили на лавку, вошла Ольга—
вся засыпанная снегом—и платье и растрепанные волосы. Села
молча у пог сестры,—белая зимняя фея. Только под запушенными
ресницами, в черных глазах, сухие огоньки, как зарницы в за-
суху, вспыхивают.
— Олечка, там сидеть не гоже... Пасалтыр-то что не чи-
таешь?
— Начитал ася.
— По родной-то сестрице...
Ольга схватила псалтырь, тяжело дыша, будто каменные
глыбы отваливала, отрывала страницы и, смяв,бросала на землю.
— Олюша... дитятко мое... да бог е тобою!
— Ага!.. Бог! А ты его видала?
— Да где ж нам грешным...
— То-то! А я зараз в городу в приютицской церкви видала.
— Ужли сподобилась?..
К. ТРЕНЕВ.
13
— Сподобилась... Солдаты на престол сели, папиросы за-
курили... Облачения срывают, а я, дура, упала сбоку на колени,
жду—побьет гневом кощунников...
— И побьет, ластушка, и побьет! Он, всемогущий, на пре-
столе царствует!
— Ха-ха! Паук там в голых досках царствует! Да в паутине
мухи сухие!.. А больше ничего! Ничего нет...
Бабка Марфа подняла красные глаза, прошептала синими
губами:
— Он, милостивый, над нами как над мушечками..
— А я то, дура, в псалтырь всее красу-молодость вогнала:
— «Блажен муж», а сердце тук-тук: «муж, муж»...
Распахнула грудь:
— Вот... все тело в синяках... На каждой кафизме сорок
щипков делала... Вот Васька Сурик блажен муж! Награбилj
наспекулировал—и блаженствует! Потешился месяц над твоей
дочкой, теперь с барыней блаженствует...
Припала лицом к плоской груди Марьи:
— Машечка, мушечка ты моя высушеная... Ну, уж я не
дамся!.. Будет зря жужжать!.. Теперь зажужжу—небу жарко!.
Микитишна припала к ее лицу.
—* Ивушка зэнуженая! Все, даст бог, будет хорошо..
— Брось, старая! Захочу,—будет хорошо! Обнять меня без
тебя найдутся. Царь Давид не всее высосал. Вот твоя паутина,вот!
Смеясь, топтала изорванную книгу.
Микитишна взяла себе младшего ребенка вместе с двумя
щепками. Несла по улице, заслоняя от ветра ладонью высохшую
в кулак головку, как несут домой страстную свечу.
— Ничего, ничего, моя травочка... Я тоже без мамки взро-
сла, а видишь, как долго живу! Ты думаешь, мне сколько годов?
Я Крымскую войну помню!.. А вот я тебе зараз телочку покажу...
Во-от!.. Хорошая? Погладь ее, лапушка... Так... так... У ей тоже
мамки нету. Вот вас и пара, вот ты ей соломки дай, а подрастете—
она тебе молочка!
В хате Кисель, наклонившись над работой и страшно двигая
бровями со всей кожей на голове, рычал:
— Пьяница и зверь твой богоносец! Один человек дома за-
дыбуширит—все, сукин сын, расколошматит. А ежли их сто
мильенов? Царя, Россию расколошматили, сами себе голоды
поразбивали, сидят на голом камени—по прозванию Революция.
Лобода уже не ходил по хате, а сидел, опершись о стенку
и склонив голову к плечу. Ответил не сразу, что-то хлипало
в груди:
— Нет... Не то. Тысячу лет пили—не было революции. Зна-
чит, революция от трезвости.
— С похмелья, конечно, что, один человек и то голова трещит,
а ТуТ—пили, пили, вдруг—нельзя! Народ осатанел. На стенку
полез. Вот те Русь святая!
<4
НОВЫЙ МИР.
— Русь святая, пока была пьяная, Русь безбожная, как
стала тверезая.
— Тверезая! Самогону обожралась! Покуль держался на-
род казенного градусу—пил царскую *одку, потуль и хозяина
земли знал!
Микитишна вошла:
— Будет, старые, ворчать! Радость вам принесла: человеком
в хате прибавилось! А ты, старый кот, усами нас не пужай! По-
мрем—наследник всему Киселеву пристолу будет! Шлепни,
ладушка, деда по плешине! На счастье—на здоровье!
Лобода заволновался, хотел встать на ноги, не смог:
— Дай-ка, дай твоего человека... Вот это и весь? Ну, вот
и я могу сказать: «Ныне отпущаеши»... Еще не ходишь? И я уж
не хожу. Конец, Микитишна! Ноги слону в пору. Последний раз
доволок... попрощаться...
— Ну, чего там... Вот кипяточку согрею, сразу веку при-
бавится. Лобода пил кипяток и хрипел, поглаживая ребенка:
— Именно: «мне время тлеть, тебе цвести»! И посему радо-
стно тление мое, что пышно будет твое цветение!.. Царство для
тебя новое строится! Наследник всему престолу—верно! Эх,
взглянуть бы хоть в щелочку из гроба, как оно там будет!
— Тут и без щелочки все видеть!
— Чего?
— Подохнем, говорю, все, как черти собачие!
— Все? Нет! Когда израиль ушел в землю обетованную,тоже
был глад и мор на пути его. Тысящи и тьмы изомроша, сотни же
внидоша.
— Значит, святые померли, остались жулики, да сукины
дети. Так оно и теперь будет.
Лобода сказал:
— Заблуждение! Тело, Духом озаренное, всегда долее жи-
вет! По моей пище и питию я должен был умереть два месяца
назад. Но я духом жив и проживу еще пять дней, хотя и без
движения.
И верно: прожил на свете еще пять дней.
VII.
А дело ШЛо уже к весне. Стали мутно синеть плывущие из
Теплых стран тучи, рыхлее становились снега, задумчиво тума-
нились дали, п ветер свистел в опустелых хатах и голых деревьях
уже без ледяной угрозы, в мягком раздумии.По улицам, на углах,
под заборами, стояли высохшие человеческие фигуры, непод-
вижные, безмолвные. Стояли целыми днями. Равнодушно смо-
трели перед собой потухшими глазами. Или слушали, о чем поет
им ветер? О жизни или о смерти?
Временами сквозь мутные тучи прорывалось солнце, и осле-
пительной белизны исполинская птица пролетала по серым
К. тРЕНЕй.	15
сугробам, но еще мертвенней были на солнце человеческие
лица.
На заговенье у старого Березки во дворе собралось много
соседей: издох от голода конь, и старик по дешевой цене, почти
даром, раздавал мясо.
Василий Сурик проходил мимо—вскочил во двор, грозно
закричал:
— Как смеешь, мерзавец, падалью торговать!
— Какая тут торговля, когда почти что за ради Христа...
— Не разговаривать! Сею минуту, в два счета закопать!
Народ сгрудился, заволновался:
— Значить, помирать лучше?
— Сам нас накормишь?
Из средины:
— Тут не спекуляция, как прочие...
— У нас уполномоченный есть!
— А ты кто? Откуда взялся?
Из задних рядов:
— Да он совсем и не партельный. Давно выгнатый!
— Под судом!
— Ага! Было за что!
Сурик втянул голову в плечи и прищурил желтым огнем
горящие глаза. Крадучись к передним рядам, спросил:
— Кто сказал? Ну?.. Я вас спрашиваю. Кто? Чьи эти ска-
занные слова?
Все стояли молча. Сурик, сблизив к носу острые зрачки,
быстро колол ими глаза толпы и тушил в них затеплившиеся было
огоньки. Поводил указательным пальцем перед зрачками:
— Я доберусь—кто тут проти советской власти выразился!
Вынул папиросу, поднес к ней чуть трепещущую зажигалку,
пошел прочь.
За углом Савка Крутовой догнал, поправил подаренную
Суриком серую шапку.
— Дозвольте, Василь Петрович, папироску. Покорнейше
благодарим... Тута—правду сказать—народ даже почти не вину-
ватый. А ветер вот оттеца дует.
Изогнувшись в пояснице, кивнул большим пальцем через
плечо по направлению к школе:
— Чем бы народу разоб 'яснять, так он сам говорит обратно:
Из партии, говорит, сключенный. Ну, это я тебе говорю, то-
варищ Смирнов, докажу обратно, как против строя!;. Так он:
тык-мык...
— Ладно. Я до его доберусь. Пущай мне еще анкету запол-
нит. А из партии я сам временно вышел. Потому что мне сей-
час некогда.
— Ну, конечно, что! Разчеловеку время не дозволяет... Те-
перь взять хотя же, как говорится, в ударном порядку мештаб
мирового пролетариата рабочих классов, и как трудящие должны
16
НОВЫЙ МИР.
выставлять пропаганду проти леригиозного дурману—то же
самое!
— Ну так что же.
— Як тому, Василь Петрович, что снег уже по ложбинем
вода поняла: неделя—другая, и—на колеса становиться. Ли-
нейку б надо подыскувать.
— Ну?
— У Никольского попа—лесорнэя; подножки кожей оббиты,
подушки бархатные...
— Возьми.
— Вздорржился было патлатый, да я говорю: ты мне дур-
ману не напущай. Теперь с леригией строго.
— Молодец. Вот что, Савке: жениться тебе нужно. В удар-
ном порядке.
Савка захихикал в жидкие выцветшие усы:
— A-бы б, Василь Петрович, приданое!
— Приданое — не приданое, а в теперешнее время трудя-
щий человек может за себя любую барыню взять.
— Это правильно!
— Которые раньше на дамах генералы, да князья жени-
лись, так теперь мы, может, еще подумаем.
— Это правильно! Теперь мы проти баржуазии и помещи-
ков обратно вполне можем.
— Так вот сегодня же и забирай помещицу, генеральскую
дочку!
— Да где ж ее взять?
— Как где? А Лизавета Пгвловна па что?
Савка уронил папиросу, растерянно захихикал.
— Да я всурьез. Мешок муки, полпуда сгла за ею даю.
Пу, Аэй-сахар тоже.
— А вы ж как?
•— За меня не горюй. Сегодня же забирай. До меня с ночи
Оля черничка переходит. Да, брат Савка,—спасибо скажешь.
Образование, понимаешь, лучше некуда! Самую высокую науку
проходила! На пяти языках может!
— Я, положим, Василь Петрович, до этого —не дюже лю-
битель.
— Я сам разве за науку застаиваю! Тут за даму говорится!
За два месяца, понимаешь, в тело вошла, так прямо, как ред-
кость!
— Да, может же, они не согласные...
— Вполне col л асная! Ты ей под симпатию. Сама перекг-
зала.
— Да я до их... Позвольте папироску... и приступиться
как-то...
— Ничего; это при выпивке.
— На вино так, действительно, они слабину имеють. Так
что ж, если не шутенно, то я, говорится, обратно тому не опро-
R. ТРЕНЕВ.	17
вергаю. Покорно вас благодарим. Ну только хата у меня такая—
совестно их принять.
— У Кривоноса дом возьми. Пять пудов муки просит. За
три бери.
— Покорно благодарю. Я завсегда заслужу!
VIII.
Не запомнит пикто такой торопливой в своих ласках весны.
Солнце просыпалось в белых теплых туманах и, не успев
подняться над полем, жадно выпивало их, как парное молок»,
горячо целовало тронувшиеся в путь снега, в три дня выцеловало
их, и смотрелось в большие зеркала вешних вод, а по улицам
и дорогам на место тающих снегов 8&месило невылгзную сизо*
вороную грязь.
Прохор Талалай, саженный мужик, с огромной бородой;
скрывавшей страшную худобу, переходил через улицу. Дошел
до середины и стал: не может вытащить из грязи длинных, как
ходули, ног. Бился—бился, влез рукеми в грязь, полез на четве-
реньках.
А Мишка притаился с стеклышком в развалинах амбара;
тычет Прохору солнце в глаза. Куда ни повернется Прохор, на
солнце натыкается.
— Брось, проклятое дите, брось!.. Игрушку нашел!
Мишка не унимается,—нельзя глянуть! Полез Прохор по
грязи с закрытыми глазами—в ручей попал, заплакал:
— Погоди, проклятое дите! Один глаз тибе в городу выбили,
другой я выбью, клянуся господом богом!
Рядом смеялась, выглядывая из грязи, человечья челюсть.
А в поле быстро сушит ветер колеи дорог и лелеет ковры
хлынувших из земли трав, и все, что ушло от зимы-смерти, вы-
лезло в степь. Всюду маячили люди: взрослые и дети разыски-
вали и выкапывали какие-то, дотоле неведомые, коренья и луко-
вицы. Бродил, еле передвигая ноги и шатаясь на ветру, уцелев-
ший скот. Пестрая Киселева телочка, с клочками шерсти на из’-
еденной першами коже, жадно шипала траву не прошлогодней
толоке. А сама Микитишна сидела рядом, у дороги с ребенком на
коленях. Проезжали мимо Сурик и Севка: жен на поповой ли-
нейке катали, Ольга узнала, закричала:
— Дай, бабушка, Ванюшу покатаю!
Подхватила на колени, целуя обдала запахом вина. Савка
засмеялся.
— Глянь на хитрую бабку! Телку не с’ела!
— Я, дитятко, мяса не люблю. Молочка от нее дождусь.
— Тьфу, чортова яга! Да покель из нее корова,—из тебя
лопух вырастет.
Савка стегнул по лошади, покатили. Лизавета Павлозна
смотрела на дрожащие в синей дали курганы, запела:
Весна идет, и сердце бьется...
Новый Мв>, те 9.
2
18
НОВЫЙ МИР.
Спустились в ложбину, тут еще зеленей. По дну журчит
весенний ручей. Черев неделю от него останется только зеленый
след.
Вдруг'Лизавета Павловна вскрикнула:
— Стойте, фиалка! Вон она!.. Подле камня!
Савка остановил лошадь. Действительно, в десяти шагах си-
нела фиалка, дорогая ранняя гостья.
— Савушка, пойди, сорви.
— Васенька, мне!
Сурик побежал к фиалке.
— Нет, стой! Это моя жена увидала!
Бросив вожжи, Савка в два прыжка нагнал Сурика. Но у
самой фиалки Сурик уж на бегу руку; протянул. Но Савка под-
ставил ножку, и тот полетел кубарем.
Женщины и мальчик захохотали, а Лизавета Павловна даже
в ладоши захлопала:
— Браво!
Савка сорвал цветок. Сурик вскочил на ноги, багровый от
конфуза, схватил Савку за руку:
— Отдай!
— Э, не-ет!
Сурик другой рукой схватил его за грудь и приблизил к его
глазам побелевшее лицо с извивающимися губами:
— Отдай!
— Дас какой стати, раз я достиг!
Сурик размахнулся и ударил Савку в лицо. Серая шапка
полетела на траву.
— Да за что ж!
Сурик, увидев кровь на Савкиных усах, ударил другой раз,
сбил Савку с ног. Хохот женщин оборвался. Только Ваня, за-
хлебываясь от смеха, кричал:
— Поболол дядя!
Сурик стал коленом на Савкину грудь и вырвал у него фиалку.
Савка нащупал под правой рукой острый камень в два кулака
и. взмахнув, ударил Сурика в висок. Тот хрюкнул и, склонив
набок голову, тихо положил ее на землю. Савка, выгернувшисг,
быстро сел на него верхом и отвел было кулак; как поршень, на-
зад, чтобы двинуть им в зубы; но взглянул в спокойно поднятые,
глаза и—встал на ноги.
— Бей его, мерзевцэ!—визжала подбежавшая Лизавета Пав-
ловна.
Савка нагнугся и тряхнул Сурика за плечо: голова поерзала
по траве и опять легла неподвижно. От виска через глаз сбегала
струйка крови. А у Савки кровь текла через губы.
— Сдох, что ли?..
— Не верь ему, бандиту! Опять будет измываться. Нс
верь!
К. ТРЕНЕВ.
19
А Ольга подбежала, сразу поверила и закричала. Мальчик
на руках тоже закричал. Прижав его к груди, побежала полем
к деревне.
Савка пошел к лошади, отпустил чересседельник, потом
снова подтянул.
— Садись...
Все никак не мог захватить пальцами вожжи. Захвативши,
стал нахлестывать лошадь. Линейка быстро скрылась з степи
за буграми.
Сурик до ночи лежал одетый в пиджак и брюки клеш (Ольге
этот костюм болыце нравился). И цветок рядом. А с ночи уж ле-
Жс л голый. А еще через ночь был уж без головы и без ног.
Дед Бовдырь вышел с семьей копать землю под овес, проходил
мимо, посмотрел, головою покачал:
— Тут не собаки! Ножом резано... Цыганская работа...
Вечером на закате солнца Микитищна и Ольга пришли с ло-
патами, стали яму рыть. Тянет по ложбине благоухание новоро-
жденных трав, а к ним уже подмешивается дыхание смерти...
Ольга молча принялась за работу, да вдруг увидела у мерт-
вой руки еще живую фиалку. Рыдая припала к ней головой.
Микитищна вытерла пальцем слезу:
— Цветок—это хорошо! Возьми! Для тебя сорвал. Жизнь
за него отдал... Хоть и не венчаный, а все—муж.
— У меня под сердцем дите.
— Дитю место на земле найдется. А вот отцу... и в земле-то,
боже твоя воля, тесновато... Ямочка надитю... Ну не гневайся,
Василь Петрович, легче будет вылазить в последний деьь. А
ножки тебе бог вернет.
Микитишна все утешала Сурика. Ольга послушала, сказала
тихо:
— Помолчала б ты.
— И то, рыбочка! Можно и помолчать.
В прозрачных весенних сумерках молча шли полем две жен-
щины. Внизу в овраге темнела деревня, а за горой вставало за-
рево ночной жизни большого города.
К. ТРЕНЕВ.
2*
Золотая цепь*).
Роман А. С. Грина.
IX.
Не зная, что будут они делать на Сигнальном пустыре, ятем
временем побывал там мысленно, как бывал много раз в дет-
стве. Да, я там дрался с подростками и ненавидел их манеру
тыкать в глаза растопыренной пятерней. Я презирал эти жестокие
и бесчеловечные уловки, предпочитая верный, сильный удар
в подбородок всем тонкостям хулиганского измышления. О Си-
гнальном пустыре ходила поговорка: «На пустыре и днем—ночь».
Там жили худые, жилистые бледные люди с бесцветными гла-
зами и перекошенным ртом. У них были свой нравы, мировоз-
зрения, свой странный патриотизм. Самые ловкие и опасные
воры водились на Сигнальном пустыре, там же процветали
пьянство, контрабанда и шайки,—целые товарищества взрослых
парней,—имевшие каждая своего предводителя. Я знал одного
матроса с Сигнального пустыря: это был одутловатый человек с
глазами в виде двух острых треугольников; он никогда не улы-
бался и не расставался с ножом. Установилось мнение, которое
никто не пытался опровергнуть, что с этими людьми лучше не свя-
зываться. Матрос, о котором я говорю, относился презрительно
и с ненавистью ко всему, что было не в пустыре, и если с ним
спорили, неприятно бледнел, улыбаясь так жутко, что пропадала
охота спорить. Он ходил всегда один, медленно, едва покачи-
ваясь, руки в карманы, пристально оглядывая и провожая взгля-
дом каждого, кто сам задерживал на его припухшем лице свой
взгляд, как-будто хотел остановить, чтобы слово за слово начать
свару. Вечным припевом его было: «У нас, там...», «Мы не так»,
«Что нам до этого!»,—и все такое, отчего казалось, что он родился
за тысячи миль от Лисса, в упрямой стране дураков, где, выпя-
чивая грудь, ходят хвастуны с ножами за пазухой.
♦) Продолжение, см. № 8.
Л. С. ГРИН
21
Немного погодя явился Эстамп, разряженный в синий ки-
тель и синие штаны кочегара, в потрепанной фуражке; он прямо
подошел к зеркалу, оглядев себя с ног до головы.
Эти переодевания очень интересовали меня, однако, сме-
лости не хватало спросить, что будем мы делать, трое, на пу-
стыре. Казалось, предстоят отчаянные дела. Как мог, я держался
сурово, нахмуренно поглядывая вокруг с значительным видом.
Наконец, Поп об ’явил, что уже девять часов, а Дюрок,—что надо
итти, и мы вышли в светлую тишину пустынных великолепных
стен, прошли сквозь набегающие сияния перспектив, в которых
терялся взгляд, потом вышли к винтовой лестнице. Иногда
в большом зеркале я видел себя,то-есть невысокого молодого чело-
века с гладко зачесанными назад темными волосами. Невиди-
мому, мой наряд не требовал перемены, он был прост: куртка,
простые новые башмаки и серое кепи.
Я заметил, когда пожил довольно, что наша память лучше
всего усваивает прямое направление,—например, улицу; одна-
ко представление о скромной квартире (если она не ваша),
когда вы побыли в ней всего один раз, а затем пытаетесь при-
помнить расположение предметов и комнат,—есть, наполо-
вину собственные ваши упражнения в архитектуре и обстановке,
так что, посетив снова то место, вы видите его иначе. Что же
сказать о гигантском здании Ганувера, где я, разрываемый не-
привычкой и изумлением, метался, как стрекоза среди огней
ламп, в сложных и роскошных пространствах? Естественно,
что я смутно запомнил те части здания, где была нужда само-
стоятельно вникать в них, там же, где я шел за другими, я за-
помнил лишь, что была путаница лестниц и стен.
Когда мы спустились по последним ступеням, Дюрок взял
от Попа длинный ключ и вставил его в замок узорной железной
двери; она открылась на полутемный канал с каменным сводом.
У площадки среди других лодок стоял парусный бот, и мы
влезли в него. Дюрок торопился; я, правильно заключив, что
предстоит спешное дело, сразу взял весла и развязал парус.
Поп передал мне револьвер; спрятав его, я раздулся от гордости,
как гриб после дождя. Затем мои начальники махнули друг
другу руками. Поп ушел и мы вышли на веслах в тес-
ноте сырых стен на чистую воду, пройдя под конец камен-
ную арку, заросшую кустами. Я поднял парус. Когда бот
отошел от берега, я догадался, отчего выплыли мы из этой
крысиной гавани, а не от пристани против дворца, оттого,
что здесь были видны, за берегом, только крыши, и нас никто
не мог видеть.
В это жаркое утро воздух был прозрачен, поэтому против
нас ясно виднелась линия строений Сигнального пустыря. Бот
взял, с небольшим ветром, приличный ход.Эстамп правил на точку,
которую ему указал Дюрок; затем все мы закурили, и Дюрок
сказал мне, чтобы я крепко молчал не только обо всем том, что
22
НОВЫЙ МИР.
может произойти в пустыре, но чтобы молчал даже и о самой
поездке.
— Выворачивайся, как знаешь,—если кто-нибудь пристанет
с расспросами, но лучше всего скажи, что был отдельно, гулял,
а про нас ничего не знаешь.
— Солгу, будьте спокойны,—ответил я,—и, вообще, поло-
житесь на меня окончательно. Я вас не подведу.
К моему удивлению, Эстамп меня более не дразнил. Он
с самым спокойным видом взял спички, которые я ему вернул,
даже не подмигнув, как делал при всяком удобном случае; во-
обще, он был так серьезен, как только возможно для его ха-
рактера. Однако ему скоро надоело молчать и он стал скоро-
говоркой читать стихи, но, заметив, что никто не смеется, вздох-
нул и о чем-то задумался. В то время Дюрок расспрашивал меня
о Сигнальном пустыре.
Как я скоро понял, его интересовало знать, чем занимаются
жители пустыря и верно ли, что об этом месте принято отзы-
ваться неодобрительно.
— От'явленные головорезы,—с жаром сказали,—мошенни-
ки, не приведи бог! Опасное население, что и говорить.
Если я сократил эту характеристику в сторону устраши-
те льности, то она была все же на три четверти правдой,
так как в тюрьмах Лисса восемьдесят процентов арестантов
родились на пустыре. Большинство гулящих девок являлось
в кабаки и кофейные оттуда же. Вообще, как я уже’говорил,
Сигнальный пустырь был территорией жестоких традиций и стран-
ной ревности, в силу которой всякий, не житель пустыря, являлся
подразумеваемым и естественным врагом. Как это произошло
и откуда повело начало, трудно сказать, но ненависть к городу,
горожанам в сердцах жителей пустыря пустила столь глубокие
корни, что редко кто, переехав из города в Сигнальный пустырь,
смог там ужиться. Я там три раза дрался с местной молодежью
без всяких причин, только потому, что я был из города, и парни
«задирали» меня.
Все это, с небольшим уменьем и без особой грации, я изло-
жил Дюроку, недоумевая, какое значение могут иметь для него
сведения о совершенно другом мире, чем тот, в котором он жил»
Наконец, он оставил меня, начав говорить с Эстампом.
Было бесполезно прислушиваться, так как я понимал слова,
но не мог осветить их никаким достоверным смыслом.
— Запутанное положение,—сказал Эстамп.
— Которое мы распутаем,—возразил Дюрок.
— На что вы надеетесь?
— На то же, на что надеялся он.
— Но там могут быть причины серьезнее, чем вы думаете.
— Все узнаем!
— Однако, Дигэ.
Я не расслышал конца фразы.
А. С. ГРИН.
23
— Эх, молоды же вы!
— Нет, правда,—настаивал в чем-то Эстамп,—правда то,
что нельзя подумать.
— Я судил не nd ней,—сказал Дюрок,—я, может быть;
ошибся бы сам, но психический аромат Томсона и Галуэя до-
вольно ясен.
В таком роде размышлений вслух о чем-то, хорошо им из-
вестном, разговор этот продолжался до берега Сигнального пу-
стыря. Однако я не разыскал в разговоре никаких об’яснений
происходящего. Пока что, об этом некогда было думать теперь,
так как мы приехали и вышли, оставив Эстампа стеречь лодку.
Я не заметил у него большой охоты к бездействию. Они услови-
лись так: Дюрок должен прислать меня, как только выяснится
дальнейшее положение неизвестного дела, с запиской, прочтя
которую, Эстамп будет знать, оставаться ли ему сидеть в лодке,
или присоединиться к нам.
'— Однако, почему вы берете не меня, а этого мальчика?—
сухо спросил Эстамп.—Я говорю серьезно. Может произойти
сдвиг в сторону рукопашной, и вы должны признать, что на
весах действия я кое-что значу.
— По многим соображениям,—ответил Дюрок.—В силу этих
соображений, пока что, я должен иметь послушного, живого
подручного, но не равноправного, как вы.
— Может быть,—сказал Эстамп.—Санди, будь послушен.
Будь жив. Смотри у меня.
Я понял, что он в досаде; но пренебрег, так как сам чув-
ствовал бы себя тускло на его месте.
— Ну, идем!—сказал мне Дюрок, и мы отошли, но должны
были на минуту остановиться.
Берег в этом месте представлял каменистый спуск, с до-
мами и зеленью наверху. У воды стояли опрокинутые лодки,
сушились сети. Здесь же бродило несколько человек босиком,
в соломенных шляпах. Стоило взглянуть на их бледные зарос-
шие лица, чтобы немедленно замкнуться в себе. Оставив свои
занятия, они стали на некотором от нас расстоянии, наблюдая,
что мы такое и что делаем, и тихо говоря между собой. Их пу-
стые, прищуренные глаза выражали явную неприязнь.
Эстамп, отплыв немного, стал на якорь и смотрел на нас;
свесив руки между колен. От группы людей на берегу отделился
долговязый человек с узким лицом; он помахал рукой и крикнул:
— Откуда, приятель?
Дюрок миролюбиво улыбнулся, продолжая молча итти;
рядом с ним шагал я. Вдруг другой парень, с придурковатым,
наглым лицом, стремительно побежал на нас, но, не добежав
шагов пяти, замер, как вкопанный, хладнокровно сплюнул и по-
скакал обратно на одной ноге, держа другую за пятку.
Тогда мы остановились, Дюрок повернул к группе оборван-
цев и, положив руки в карманы, стал молча смотреть. Казалось,
24
НОВЫЙ МИР.
его взгляд разогнал сборище. Похохотав между собой,
люди эти вернулись к своим сетям и лодкам, делая вид,
что более нас не замечают. Мы поднялись и вошли в пустую
узкую улицу.
Она тянулась меж садов и одноэтажных домов из желтого
и белого камня, нагретого солнцем. Бродили петухи, куры;
с дворов, из-за низких песчаниковых оград, слышались голоса,
смех, брань, надоедливый, протяжный зов. Лаяли собаки, петухи
пели. Наконец, стали попадаться прохожие: крючковатая ста-
руха; подростки; пьяный человек, шедший, опустив голову;
женщины с корзинами; мужчины на подводах. Встречные взгляды-
вали на нас слегка расширенными глазами, проходя мимо, как
всякие другие прохожие, но, миновав некоторое расстояние,
останавливались; обернувшись, я видел их неподвижные фи-
гуры, смотрящие вслед нам сосредоточенно и угрюмо. Свернув
в несколько переулков, где иногда переходили по мостикам
над оврагами, мы остановились у тяжелой калитки. Дом был
внутри двора; спереди же, на каменной ограде, через которую
я мог заглянуть внутрь, висели тряпки и цыновки, сушившиеся
под солнцем.
— Вот здесь,—сказал Дюрок, смотря на черепичную кры-
шу,—это тот дом. Я узнал его по большому дереву во дворе,
как мне рассказывали.
— Очень хорошо,—сказал я, не видя причины говорить что-
нибудь другое.
— Ну, идем,—сказал Дюрок, и я ступил, следом за ним,
во двор.
В качестве войска, я держался на некотором расстоянии
от Дюрока, а он прошел к середине двора и остановился, огля-
дываясь. На камне у одного порога сидел человек, чиня боченок;
женщина развешивала белье. У помойной ямы тужился, кряхтя,
мальчик лет шести; увидев нас, он встал и мрачно натянул
штаны.
Но, лишь мы явились, любопытство обнаружилось момен-
тально. В окнах показались забавные головы; женщины, рас-
крыв рот, выскочили на порог и стали смотреть так настойчиво,
как смотрят на почтальона.
Дюрок, осмотревшись, направился к одноэтажному флигелю
в глубине двора. Мы вошли под тень навеса, к трем окнам с бе-
лыми занавесками. Огромная рука приподняла занавеску, и я уви-
дел толстый, как у быка, глаз, расширивший сонные веки свои
при виде двух чужих людей.
— Сюда, приятель?—сказал глэз.—Ко мне, что ли?
— Вы—Варрен?—спросил Дюрок.
— Я—Варрен, я. Что хотите?
— Ничего особенного,—сказал Дюрок самым спокойным
голосом.—Если здесь живет девушка, которую зовут Молли
Варрен, и если она дома, я хочу ее видеть.
А. С. ГРИН.
25
Так и есть! Так я и знал, что дело идет о женщине,—пусть
она девушка, все едино! Ну скажите: отчего это у меня было
совершенно непоколебимое предчувствие, что как только уедем,—
явится женщина? Недаром слова Эстампа «упрямая гусеница»
заставили меня ч^о-то подозревать в этом роде. Только теперь
я понял, что угадал то, чего ждал.
Глаз сверкнул, изумился и потеснился дать место второму
глазу; оба глава не предвещали, судя по выражению их, радост-
ной встречи. Рука отпустила занавеску, кивнув пальцем.
— Зайдите-ка,—сказал этот человек сдавленным, ненату-
ральным голосом, тем более неприятным, что он был адски спо-
коен.—Зайдите, приятель!
Мы прошли в небольшой коридор и стукнули в дверь налево.
— Войдите,—повторил нежно тот же спокойный голос,
и мы очутились в комнате. Между окном и столом стоял человек
в нижней рубашке и полосатых брюках; человек—тдк себе,
среднего роста, не слабый, повидимому; С темными гладкими
волосами, толстой шеей и перебитым носом, конец которого
торчал, как сучек. Ему было лет тридцать. Он заводил карман-
ные часы, а теперь приложил их к уху.
— Молли?—сказал он.
Дюрок повторил, что хочет видеть Молли.
В аррен вышел из-за стола и стал смотреть в у пор на Дюрока.
— Бросьте вашу мысль,—сказал он.—Оставьте вашу затею.
Она вам не пройдет даром.
— Затей у меня нет никаких, но есть только поручение
для вашей сестры.
Дюрок говорил очень вежливо и' был совершенно спокоен.
Я рассматривал Варрена. Его сестра представилась мне похожей
на него, и я стал угрюм.
— Что это за поручение?—сказал Варрен, снова беря часы
и бесцельно прикладывая их к уху.—Я должен посмотреть,
в чем дело.
— Не проще ли,—возразил Дюрок,—пригласить девушку?
у — Ав таком случае не проще ли вам выйти вон и прихлоп-
нуть дверь за собой!—проговорил Варрен, начиная тяжело
дышать. В то же время он подступил ближе к Дюроку, бегая
взглядом по его фигуре.—Что это за маскарад? Вы думаете, я не
различу кочегара или матроса от спесивого идиота, как вы?
Зачем вы пришли? Что вам надо от Молли?
Видя, как страшно побледнел Дюрок, я подумал, что тут
и конец всей истории, и наступит время палить из револьвера,
а потому приготовился. Но Дюрок только вздохнул. На один
момент его лицо выглядело осунувшимся от усилия, какое сделал
он над собой, и я услышал тот же ровный, глубокий голос:
— Я мог бы ответить вам на все, или почти на все ваши во-
просы, но теперь не скажу ничего. Я вас спрашиваю: дома Молли
Варрен?
26
НОВЫЙ МИР.
Он сказал последние слова так громко, что они были бы
слышны через полураскрытую в следующую комнату дверь,—
если бы там был кто-нибудь. На лбу Баррена появился рисунок
жил.
— Можете не говорить!—закричал он.—Вы подосланы,
и я знаю, кем: этим выскочкой, миллионером из ямы! Однако,
проваливайте! Молли нет. Она уехала. Попробуйте только
производить розыски, и, клянусь черепом дьявола, мы вам пере-
ломаем все кости!
Потрясая рукой, он вытянул ее свирепым движением. Дю-
рок быстро взял руку Баррена выше ^кисти, нагнул вниз • и...
и я неожиданно увидел, что хозяин квартиры, с яростью и му-
чением в лице, брякнулся на одно колено, хватаясь другой ру-
кой за руку Д юр ока. Дюрок взял эту другую руку Баррена и
тряхнул его вниз, а потом—назад. Баррен упал на локоть,
сморщившись, закрыв глаза и прикрывая лицо.
Дюрок потер ладонь о ладонь, затем взглянул на продол-
жавшего лежать Баррена.
— Это было необходимо,—сказал он,—в другой раз вы’ бу-
дете осторожнее. Санди, идем!
Я выбежал за ним с обожанием, с восторгом зрителя, полу-
чившего высокое наслаждение. Много я слышал о силачах, но пер-
вый раз видел сильного человека, казавшегося не сильным,—
не таким сильным. Я весь горел, ликовал, ног под собой не слы-
шал от возбуждения. Если таково начало нашего похода, то что
же предстоит впереди?
— Боюсь, не сломал ли я ему руку,—сказал Дюрок, когда
мы вышли на улицу.
— Она срастется!—вскричал я, не желая портить впечатле-
ния никакими соображениями.—Мы ищем Молли?
Момент был таков, что сблизил нас общим возбуждением,
и я чувствовал, что имею теперь право кое-что знать. То же,
должно быть, признавал и Дюрок, потому что просто сказал мне,
как равному:
— Происходит запутанное дело. Молли и Ганувер давно
знают друг друга, он очень ее любит, но с ней что-то произошло.
Ио крайней мере, на завтрашнем празднике она должна была
быть, однако от нее нет ни слуха, ни духа уже два месяца, а перед
тем она написала, что отказывается бьпь женой Ганувера и уез-
жает. Она ничего не об 'яснила при этом.
Он так законченно выразился, что я понял его нежелание
приводить подробности. Но его слова вдруг согрели меня внутри
и переполнили благодарностью.
— Я вам очень благодарен,—сказал я как можно тише.
Он повернулся и рассмеялся.
— За что? О, какой ты дурачек, Санди! Сколько тебе лет?
— Шестнадцать,—сказал я,—но скоро будет уже сем-
надцать.
а. с: грин.
27
— Сразу видно, что ты—настоящий мужчина,—заметил он,
и как ни груба была лесть, я крякнул, осчастливленный свыше
меры. Теперь Дюрок мог, не опасаясь непослушания, приказать
мне обойти на четвереньках вокруг залива.
Едва мы подошли к углу, как Дюрок посмотрел назад и оста-
новился. Я стал тоже смотреть. Скоро из ворот вышел Варрен.
Мы спрятались за углом, так что он нас не видел, а сам был виден
нам через ограду, сквозь ветви. Варрен посмотрел в обе стороны
и быстро направился через мостик поперек оврага к поднимаю-
щемуся, на той стороне, переулку.
Едва он скрылся, как из этих же ворот выбежала босоно-
гая девушка, с завязанной платком щекой, и спешно направи-
лась в нашу сторону. Ее хитрое лицо отражало разочарование, но,
добежав до угла и увидев нас, она застыла на месте, раскрыв
рот, потом метнула искоса взгляд, прошла лениво вперед
и тотчас вернулась.
• — Вы ищете Молли?—сказала она таинственно.
— Вы угадали,—ответил Дюрок, и я тотчас сообразил, что
нам подвернулся шанс.
— Я не угадала, я слышала,—сказала эта скуластая ба-
рышня (уже я был готов взреветь от тоски, что она скажет:
«Это—я, к вашим услугам!»), двигая перед собой .руками, как
будто ловила паутину,—так вот что я вам скажу: ее здесь, дей-
ствительно, нет, а она теперь в бордингаузе, у своей сестры.
Идите,—девица махнула, рукой,—туда по берегу. Всего вам
одну милю пройти. Вы увидите синюю крышу и флаг на мачте.
Варрен только что убежал, и уж, наверно, готовит пакость,
поэтому торопитесь.
— Благодарю, добрая душа,—сказал Дюрок. Еще, значит,
не все против нас!
— Я—не против,—возразила особа,—а даже наоборот. Они
девушкой вертят, как хотят, очень жаль девочк}, потому что,
если не вступиться, ее слопают.
— Слопают?—спросил Дюрок.
— А вы не знаете Лемарепа?—вопрос прозвучал громовым
упреком.
— Нет, не знаем.
— Ну, тогда долго рассказывать. Она вам сама расскажет.
Я уйду, если меня увидят с вами...
Девица всколыхнулась и исчезла за угол, а мы немедленно,
следуя ее указанию, и так скоро, как только позволяло дыхание,
кинулись на ближайший спуск к берегу, где, как увидели,
нам предстоит обогнуть небольшой мыс,—в правой стороне от Си-
гнального пустыря.
Могли бы мы, конечно, расспросив о дороге, направиться
ближайшим путем, по твердой земле, а не по скользкому гравию,
но, как правильно указал Дюрок, в данном положении было
невыгодно, чтобы нас видели на дорогах.
28
НОВЫЙ МИР.
Справа, по обрыву, стоял лес; слева—блестело утреннее кра-
сивое море, а ветер дул, на счастье, в затылок. Я был рад, что
иду берегом. На гравий бежали, шумя, полосы зеленой воды,
отливаясь затем назад шепчущей о тишине пеной. Обогнув мыс,
мы увидели вдали, на изгибе лиловых холмов берега, синюю
крышу с узким дымком флага, и только тут я вспомнил, что Эстамп
ждет известий. То ясе самое, должно быть, думал Дюрок, так как
сказал:
— Эстамп потерпит; то, что впереди нас—важнее его.
Однако, как вы увидите впоследствии, с Эстампом вышло
иначе.
За мысом ветер стих, и от бордингауза я услышал слабо
долетающую игру на рояле,—беглый мотив. Он был ясен и не-
затейлив, как полевой ветер. Дюрок внезапно остановился, затем
пошел тише, с закрытыми глазами, опустив голову. Я подумал,
что у нес о сделались в глазах темные круги от слепого блеска
белой гальки; он медленно улыбнулся, не открывая глаз, потом
остановился вторично, с немного приподнятой рукой. Я не знал,
что он думает. Его глаза внезапно открылись, он увидел меня,
но продолжал смотреть очень рассеянно, как бы издалека; на-
конец, заметив, что я удивлен, чего не пытался скрывать, Дюрок
повернулся и, ничего не сказав, направился далее.
Обливаясь потом, достигли мы теперь тени меж боковым
фасадом строения и лесистым обрывом. Со стороны моря фасад
был обведен двухэтажной террасой с парусиновыми навесами;
узкая пустая стена с слуховым окном была обращена к нам,
а входы были, надо полагать, со стороны леса. Теперь нам
предстояло узнать, что это за бордингауз и кто там живет.
Музыкант кончил играть свой кроткий мотив и начал пере-
ливать звуки от заостренной трели к глухому бормотанию ба-
сом, потом обратно, все очень быстро. Наконец, он несколько
раз кряду крепко ударил в прелестную тишину морского утра
однотонным аккордом и как бы исчез.
— Замечательное дело,—послышался с верхней террасы
хриплый обеспокоенный голос,—я оставил водки в бутылке
выше ярлыка на палец, а теперь она ниже ярлыка. Это вы выпили,
Билль ?
— Стану я пить чужую водку,—мрачно и благородно отве-
тил Билль.—Я только подумал, не уксус ли это, так как стра-
даю мигренью и смочил немного платок.
— Лучше бы вы не страдали мигренью, а научились...
Затем, как мы уже поднялись по тропинке к западной сто-
роне дома, спор слышался неясным единоборством голосов, а
перед нами открылся вход с лестницей. Ближе к углу была
вторая дверь.
Среди редких, очень высоких и тенистых деревьев, росших
здесь вокрут дома, переходя, далее, в густой лес, мы не были
сразу замечены единственным человеком, которого тут увидели.
А. С. ГРИН.
29
Это была,—девушка или девочка?—я не смог бы сказать сразу,
но склонялся к тому, что девочка. Она ходила босиком по траве,
склонив голову, и заложив руки назад, взад и вперед, с таким
видом, как ходят из угла в угол по комнате. Под деревом был
на вкопанном столбе круглый стол, покрытый скатертью,
на нем лежали разграфленная бумага, карандаш, утют, мо-
лоток и горка орехов. На девушке не было ничего кроме корич-
невой юбки и легкого белого платка с синей каймой, накинутого
поверх плеч. В ее очень густых кое-как замотанных волосах
торчали длинные шпильки.
Походив, она нехотя уселась к столу, записала что-то
в разграфленную бумагу, затем сунула утюг между колен и стала
разбивать на нем молотком орехи.
— Здравствуйте,—сказал Дюрок, подходя к ней.—Мне
указали, что здесь живет Молли Варрен!?
Она повернулась так живо, что все ореховое-производство
свалилось в траву, выпрямилась, встала и, несколько побледнев,
оторопело приподняла руку. По ее очень выразительному, тон-
кому, слегка cj мрачному лицу прошло несколько беглых, стран-
ных движений. Тотчас она подошла к нам, не быстро, но слов-
но подлетела с дуновением ветра.
— Молли Варрен!,—сказала девушка, имея такой вид, как
если бы что-то обдумала, и вдруг убийственно покрсснел.—
Пожалуйте, пройдите за мной, я ей скажу.
Она понеслась, щелкая пальцами, а мы, следуя за ней, про-
шли в небольшую комнату, где было тесно от сундуков и плохой,
но чистой мебели. Девочка исчезла, не обратив больше на нас
никакого внимания, в другую дверь,которая с треском захлопну-
лась. Мыстоялц, сложив руки, с естественным напряжением. За
скрывшей эту особу дверью послышалось падение стула или похо-
жего на стул, звон, какой слышен при битье посуды, яростное
«Чорт побери эти крючки» и, после некоторого резкого громы-
хания, внезапно вошла очень стройная девушка, с встревожен-
ным улыбающимся лицом, обильной прической и блистающими
заботой, нетерпеливыми, ясными черными глазами, одетая в тон-
кое шелковое платье прекрасного сиреневого оттенка, туфли
и бледно-зеленые чулки. Это была все та же, босая де-
вочка с утюгом, но я должен был теперь признать, что
она—девушка.
— Молли—это я,—сказала она, недоверчиво, но неудер-
жимо улыбаясь.—Скажите все сразу, потому что я очень вол-
нуюсь, хотя по моему лицу этого никогда не заметят.
Я смутился, так как в таком виде она мне очень понравглась.
— Так вы догадались,—сказал Дюрок, садясь, как сели
мы все.—Я, Джон Дюрок, могу считать себя действительным
другом человека, которого назовем сразу: Ганувер. Со мной
мальчик.... то-есть, просто один хороший Санди, которому я
доверяю.
Зо
НОВЫЙ МИР.
Она молчала; смотря прямо в глаза Дюрока и неспокойно
двигаясь. Ее лицо дергалось. Подождав, Дюрок продолжал:
— Ваш роман, Молли, должен иметь хороший конец. Но
происходят тяжелые и непонятные вещи. Я знаю о золотой цепи...
— Лучше бы ее не было,—вскричала Молли.—Вот уж имен-
но тяжесть, и я уверена, что от нее—все!
— Санди,—сказал Дюрок,—сходи взглянуть, <не плывет ли
лодка Эстампа.
Я встал, задев ногой стул, с тяжелым сердцем, так как слова
Дюрока намекали очень ясно, что я мешаю. Выходя, я столк-
нулся с молодой женщиной встревоженного вида, которая, едва
взглянув на меня, уставилась на Дюрока. Уходя, я слышал, как
Молли сказала:
— Моя сестра Арколь.
Итак, я вышел на середине недопетой песни; начинавшей
действовать обаятельно, как все, связанное с тоской и любовью,
да еще в лице такой прелестной стрелы, как та девушка—Мол-
ли. Мне стало жалко себя, лишенного участия в этой истории,
где я был у всех под рукой, как перочинный ножик,—его сло-
жили и спрятали. И я, имея то оправдание, что не преследовал
никаких дурных целей, степенно обошел дом, увидел со стороны
моря раскрытое окно, признав узор занавеску, и сел под ним
спиной к стене, слыша почти все, что говорилось в комнате.
Разумеется, я пропустил много, пока шел, но был возна-
гражден тем, что услышал дальше. Говорила, очень нервно и
горячо, Молли:
— Да, как он приехал. Но что за свидания?! Всего-то
и виделись мы семь раз. Фф-у-у! Надо было привезти меня
немедленно к себе. Что за отсрочки?! Из-за этого меня про-
следили и окончательно все стало известно. Знаете, эти мысли,
то-есть критика, приходят, когда задумаешься обо всем. Те-
перь еще там у него живет красавица,—цу, и пусть живет и не
сметь меня звать!
Дюрок засмеялся, но невесело.
— Он сильно пьет, Молли,—сказал Дюрок,—и пьет
потому, что получил ваше окончательное письмо. Должно
быть, оно не оставляло ему надежды. Красавица, о ко-
торой вы говорите, гостья. Она, как мы думаем, просто ску-
чающая молодая женщина. Она приехала из Индии с бра-
том и приятелем брата,—один журналист, другой, кажется,
археолог. Вы знаете, что представляет дворец Ганувера. О нем
пошел делено слух, и эти люди явились взглянуть на чудо архи-
тектуры. Ио он оставил их жить, так как не может быть один,
совсем один. Молли, сегодня... в двенадцать часов ночи... вы дали
слово три месяца назад...
— Да, и я его забрала обратно!
— Слушайте,—сказала Арколь,—я сама часто не знаю, чему
верить. Наши братцы работают ради этого подлеца Лемарена.
А. С. ГРИН.
31
Вообще, мы в семье распались. Я жила долго в Риоле, где у
меня было другое общество, да, получше компании Лемарена.
Что же? Служила, и все такое, была еще помощницей садовника.
Я ушла, навсегда ушла душою от пустыря. Этого не вернеип.
А Молли... Молли, бог тебя знает, Молли, как ты выросла
на дороге и не затоптали тебя! Ну, я поберегла, как могла, де-
вочку... Братцы работают,—два брата; который хуже,—трудно
сказать. Уж, наверное, не одно письмо было скрадено. И они
вбили девушке в голову, что Ганувер с ней... не так чтобы очень
хорош, что у него есть любовницы, что его видели там и там
в распутных местах. Надо знать мрачность, в которую она впа-
дает, когда слышит такие вещи!
— Лемарен?—сказал Дюрок,—Молли, кто такой Лемарен?
— Негодяй! Я ненавижу его!
— Верьте мне, хоть стыдно в этом признаться,—продолжала
Арколь,—что у Лемарена общие дела с нашими братцами. Лема-
рен—хулиган, гроза пустыря. Ему приглянулась моя сестра, и
он с ума сходит, больше От самолюбия и жадности. Будьте
уверены, Лемарен явится сегодня сюда, раз вы были у брата.
Все сложилось скверно, как нельзя хуже. Вот вам наша семья:
отец в тюрьме за хорошие дела, один брат тоже в тюрьме,
а другой ждет, когда его посадят. Генувер четыре года назад
оставил деньги,—я знала только, кроме нее, у кого они; это,
ведь, ее доля, которую она соглгсилась взять; но чтобы хоть
как-нибудь пользоваться ими, приходилось все время выдумы-
вать предлоги: поездки в Риоль,—то к тетке, то к моим подругам
и так далее. На глазах нельзя было нам обнаружить ничего:
заколотят я отберут. Теперь Ганувер приехал, и его видели
с Молли, стали за ней следить, перехватили-письмо. Она вспыль-
чива. На одно слово, что ей было сказано тогда, она ответила,
как это она умеет: «Люблю, да! и подите к чорту!». Вот тут перед
ними и мелькнула нажива. Брат сдуру открыл мне свои намере-
ния, надеясь меня привлечь: отдать девушку Лемарену, чтобы он
запугал ее, подчинил себе, а потом—Гануверу, и тянуть деньги,
много денег, как от рабыни. Жена должна была обирать мужа
ради любовника. Я все рассказала Молли. Ее согнуть не легко,
но добыча была заманчива. Лемарен прямо об'явил, что убьет
Ганувера в случае брака. Тут началась грязь—сплетни и угрозы,
и издевательства, и упреки—и я должна была о боем взять Молли
к себе, когда получила в этом бордингаузс место смотритель-
ницы. Будьте уверены, Лемарен явится сегодня сюда, раз вы
были у брата. Одним словом—кумир дур. Приятели его подра-
жают ему в манерах и одежде. Общие дела с братцами. Плохие
это дела! Мы даже не знаем точно, какие дела... только если
Лемарен сядет в тюрьму, то и семейство наше уменьшится на
остального братца. Молли, не плачь! Мне так стыдно, так тяжело
говорить вам все это! Дай мне платок. Пустяки, не обращайте
внимания. Это сейчас пройдет.
32
НОВЫЙ мир.
— Но это очень грустно,—все, что вы говорите,—сказал
Дюрок.—Однако я без вас не вернусь, Молли, потому что за
этим я и приехал. Медленно, очень медленно, но верно Гану-
вер умирает. Он окружил свой конец пьяным туманом, ночной
жизнью. Заметьте, что неуверенными, уже дрожащими шагами
дошел он к сегодняшнему дню, как и назначил—дню торжеств.
И он все сделал для вас, как было то в ваших мечтах, на берегу.
Все это я знаю, и очень всем расстроен, потому что люблю этого
человека.
— А я,—я не люблю его?—пылко сказала девушка.—Ска-
жите «Ганувер» и приложите руку мне К/сердцу! Там—любовь!
Одна любовь! Приложите! Ну, слышите? Там говорит: «да»—
всегда «да»! Но я говорю: «нет»!
При мысли, что Дюрок прикладывает руку к ее груди, у меня
самого сильно забилось сердце. Вся история, отдельные черты
которой постепенно я узнавал, как бы складывалась на моих гла-
зах из утреннего блеска и ночных тревог, без конца и начала,
одной смутной сценой. Впоследствии я узнал женщин и уразу-
мел, что девушка семнадцати лет так же хорошо разбирается
в обстоятельствах, поступках людей, как лошадь в арифметике.
Теперь же я думал, что если она так сильно противится и огор-
чена, то,' вероятно, права.
Дюрок сказал что-то, чего я не разобрал, но слова Молли все
были ясно слышны, как будто она выбрасывала их в окно и они
падали рядом со мной:
—...вот как все сложилось несчастно. Я его, как он уехал,
два года не любила, а только вспоминала очень тепло. Потом я
опять начала любить, когда получила письмо, потом много пи-
сем. Какие же это были хорошие письма! Затем—подарок, кото-
рый, ^адо, знаете, хранить так, чтобы не увидели,—такие жем-
чужины...
Я встал, надеясь заглянуть внутрь и увидеть, что она там
показывает, как был поражен неожиданным " шествием ко мне
Эстампа. Он брел от берегового выступа, разгоряченный, ути-'
Ёая платком пот, и, увидев меня, еще издали покачал головой.
нутренно осев, я подошел к нему, не очень довольный, так как
потерял,—-о, сколько я потерял!—и волнующих слов, и подар-
ков. Прекратилось мое невидимое участие в истории Молли.
— Вы—подлецы!—сказал Эстамп.—Вы меня оставили удить
рыбу. Где Дюрок?
.— Как вы нашли нас?—спросил я.
— Не твое дело. Где Дюрок?
— Он там!—Я проглотил обиду, так я был обезоружен
его гневным лицом.—Там они, трое: он, Молли и ее сестра.
— Веди!
— Послушайте,—возразил я, скрепя сердце,—можете вы-
звать меня на дуэль, если мои слова будут вам обидны, но, знаете,
с час там самый разгар. Молли плачет и Дюрок ее уговаривает.
А, С. ГРИН.
33
— Так,—сказал он, смотря на меня с проступающей по-
немногу улыбкой»—Уже подслушал! Ты думаешь, я не вижу,
что ямы твоих сапог идут прямехонька от окна? Эх, Санди,
капитан Санди, тебя нужно бы прозвать не «Я все знаю», а «Я все
слышу»!
Сознавая, что он прав, я мог только покраснеть.
— Не понимаю, как это случилось,—продолжал Эстамп,—
что за одни сутки мы так прочно очутились в твоих лапах?!
Ну, ну, я пошутил. Веди, капитан! А что, эта Молли—хоро-
шенькая?
— Она...—сказал я,—сами увидите.
— То-то! Ганувер не дурак.
Я подошел к заветной двери, а Эстамп постучал. Дверь
открыла Арколь.
Молли вскочила, поспешно вытирая глаза. Дюрок встал.
— Как?—сказал он,—вы здесь?
— Это свинство с вашей стороны,—начал Эстамп, кланяясь
дамам и лишь мельком взглянув на Молли, но тотчас улыбнулся
с ямочками на щеках, и стал говорить очень серьезно и любезно,
как настоящий человек. Он назвал себя, выразил сожаление, что
помешал разговаривать, и об’яснил, как нашел нас.
— Те же дикари,—сказал он,—которые вас пугали на
берегу, за пару золотых монет весьма охотно продали мне нужные
сведения. Естественно, я был обозлен, соскучился и вступил
с ними в разговор; здесь, невидимому, все знают друг друга или
кое-что знают, а потому ваш адрес, Молли, был мне сообщен
самым толковым образом. Я вас прошу не беспокоиться,—прибавил
Эстамп, видя, что девушка вспыхнула,—я сделал это, как тон-
кий дипломат. Двинулось ли наше дело, Дюрок?
Дюрок был очень в волнован. Молли вся дрожала от воз-
буждения, ее сестра улыбалась насильно, стараясь искусственно-
спокойным выражением лица внести тень мира в пылкий перелет
слов, затронувших, невидимому, все самое важное в жизни Мол-
ли. Дюрок сказал:
— Я говорю ей, Эстамп, что, если любовь велика, все
должно умолкнуть, все другие соображения. Пусть другие судят
о наших поступках, как хотят, если есть это вечное оправдание.
Ни разница положений, ни состояние не должны стоять на пути
и мешать. Надо верить тому, кого любищь,—сказал он,—нет выс-
шего доказательства любви. Человек часто не замечает, как
своими поступками он производит невыгодное для себя впеча-
тление, не желая в то же время сделать ничего дурного. Что
касается вас, Молли, то вы находитесь под вредным и сильным
внушением людей, которым не поверили бы ни в чем другом.
Они сумели повернуть так, что простое дело соединения вашего
с Ганувером стало делом сложным, мутным, обильным неприят-
ными последствиями. Разве Лемарен не говорил, что убьет его?
Вы сами это сказали. Находясь в кругу мрачных впечатлений,
Новые Мар, (№9.	3
24
НОВЫЙ МИР,
его взгляд разогнал сборище. Похохотав между собой,
люди эти вернулись к своим сетям и лодкам, делая вид,
что более нас не замечают. Мы поднялись и вошли в пустую
узкую улицу.
Она тянулась меж садов и одноэтажных домов из желтого
и белого камня, нагретого солнцем. Бродили петухи, куры;
с дворов, из-за низких песчаниковых оград, слышались голоса,
смех, брань, надоедливый, протяжный зов. Лаяли собаки, петухи
пели. Наконец, стали попадаться прохожие: крючковатая ста-
руха; подростки; пьяный человек, шедший, опустив голову;
женщины с корзинами; мужчины на подводах. Встречные взгляды-
вали на нас слегка расширенными глазами, проходя мимо, как
всякие другие прохожие, но, миновав некоторое расстояние,
останавливались; обернувшись, я видел их неподвижные фи-
гуры, смотрящие вслед нам сосредоточенно и угрюмо. Свернув
в несколько переулков, где иногда переходили по мостикам
над оврагами, мы остановились у тяжелой калитки. Дом был
внутри двора; спереди же, на каменной ограде, через которую
я мог заглянуть внутрь, висели тряпки и цыновки, сушившиеся
под солнцем.
— Вот здесь,—сказал Дюрок, смотря на черепичную кры-
шу,—это тот дом. Я узнал его по большому дереву во дворе,
как мне рассказывали.
— Очень хорошо,—сказал я, не видя причины говорить что-
нибудь другое.
— Ну, идем,—сказал Дюрок, и я ступил, следом за ним,
во двор.
В качестве войска, я держался на некотором расстоянии
от Дюрока, а он прошел к середине двора и остановился, огля-
дываясь. На камне у одного порога сидел человек, чиня боченок;
женщина развешивала белье. У помойной ямы тужился, кряхтя,
мальчик лет шести; увидев нас, он встал и мрачно натянул
штаны.
Но, лишь мы явились, любопытство обнаружилось момен-
тально. В окнах показались забавные головы; женщины, рас-
крыв рот, выскочили на порог и стали смотреть так настойчиво,
как смотрят на почтальона.
Дюрок, осмотревшись, направился к одноэтажному флигелю
в глубине двора. Мы вошли под тень навеса, к трем окнам с бе-
лыми занавесками. Огромная рука приподняла занавеску, и я уви-
дел толстый, как у быка, гльз, расширивший сонные веки свои
при виде двух чужих людей.
— Сюда, приятель?—сказал глаз.—Ко мне, что ли?
— Вы—Варрен?—спросил Дюрок.
— Я—Варрен, я. Что хотите?
— Ничего особенного,—сказал Дюрок самым спокойным
голосом.—Если здесь живет девушка, которую зовут Молли
Варрен, и если она дома, я хочу ее видеть.
А, С. ГРИН.
35
X.
— Я знаю...—сказал голос за окном; шаги нескольких
людей, внезапно зашумев, стали, удаляясь, огибать уюл.
— Только бы не они,—сказала, вдруг побледнев и бросаясь
к дверям, Арколь.
Молли, закусив губу; смотрела на нее и на нас. Взгляд
Эстампа Дюроку вызвал ответ последнего:
— Это ничего. Нас трое.
Едва он сказал, по двери ударили кулаком,— я, как
был к ней ближе других, открыл и увидел молодого чело-
века небольшого роста, в щегольском летнем костюме. Он был
коренаст, с бледным, плоским, даже тощим лицом, но выражение
нелепого превосходства в тонких губах под черными усиками
и в резких черных глазах было необыкновенно крикливым. За
ним шли Варрен и третий человек, толстый, в грязной блузе,
с шарфом вокруг шеи. Он шумно дышал, смотрел, выпучив глава;
и, войдя, сунул руки в карманы брюк, став как столб.
Все мы продолжали сидеть, кроме Арколь, которая подошла
к Молли. Став рядом с ней, она бросила Дюроку отчаянный
умоляющий взгляд.
Новоприбывшие были заметно навеселе. Ни одним взгля-
дом, ни движением лица не обнаружили они, что, кроме женщин,
есть еще мы; даже не посмотрели на нас, как-будто нас здесь
совсем не было. Разумеется, это было сделано умышленно.
— Вам нужно что-нибудь, Лемарен?—сказала Арколь, ста-
раясь улыбнуться.—Сегодня мы очень заняты. Нам надо пере-
считать белье, сдать его, а потом ехать за провизией для матро-
сов.—Затем она обратилась к брату, и это было одно слово:—
Джон!
— Яс вами поговорю,—сказал Варрен.—Что же, нам и
сесть негде!?
Лемарен, подбоченясь, взмахнул соломенной шляпой. Его
глаза, с острой улыбкой, были обращены к девушке.
— Привет Молли!—сказал он.—Прекрасная Молли, сделай-
те милость, обратите внимание на то, что я пришел навестить
вас в вашем уединении. Взгляните, это я!
Я видел, что Дюрок сидит, опустив голову как бы безучастно,
но его колено дрожало, и он почти незаметно удерживал его ла-
донью руки. Эстамп, приподняв брови, отошел и смотрел сверху
вниз, на бледное лицо Лемарена.
— Убирайся!—сказала Молли.—Ты довольно преследовал
меня! Я —не из тех, к кому ты можешь протянуть лапу. Говорю
тебе прямо и на чистоту: я более не стерплю! Уходи!
Ив ее черных глаз разлетелась по комнате сила отчаянного
сопротивления. Все это почувствовали. Почувствовал это и Ле-
марен, так как широко раскрыл глаза, смигнул и, нескладно
улыбаясь, повернулся к Баррену.
з»
36
НОВЫЙ МИР,
— Каково?!—сказал он.—Ваша сестра сказала мне дерзость,
Варрен. Я не привык к такому обращению, клянусь костылями
всех калек этого дома. Вы пригласили меня в гости, и я пришел.
Я пришел вежливо, не с худой целью. В чем тут дело, я спра-
шиваю?
— Дело ясное,—сказал, глухо крякнув, толстый человек,
ворочая кулаки в карманах брюк.—Нас выставляют.
— Кто вы такой?—рассердилась Арколь. По наступатель-
ному выражению ее кроткого, даже в гневе, лица я видел, что
и эта женщина дошла до предела.—Я не знаю вас и не пригла->
шала. Это мое помещение, где я хозяйка. Потрудитесь уйти!
Дюрок поднял голову и взглянул Эстампу в глаза. Смысл
взгляда был ясен. Я поспешил забрать плотнее рукой револьвер,
бывший в моем кармане.
— Добрые люди,—сказал, посмеиваясь, Эстамп,—вам лучше
бы удалиться, так как разговор в этом тоне не доставляет реши-
тельно никому удовольствия.
— Слышу птицу!—воскликнул Лемарен, мельком взгляды-
вая на Эстампа и тотчас обращаясь к Молли.—Это вы заводите
чижиков, Молли? А есть у вас канареечное семя, а? Ответьте
пожалуйста!
— Не спросить ли моего утреннего гостя,—сказал Варрен,
выступая вперед и становясь против Дюрока, неохотно встав-
шего навстречу ему.—Может быть, этот господин соблаговолит
об’яснить, почему он здесь, у моей, чорт побери, сестры?
— Нет, я не сестра твоя!—сказала, словло бросила тяжкий
камень,Молли,—атыне брат мне! Ты—второй Лемарен, то-есть
подлец!
И, сказав так, вне себя, в слезах, с открытым, страшным
лицом, она взяла со стола книгу и швырнула ее в Баррена.
Книга, порхнув страницами, ударила его по нцжней губе,
так как он не успел прикрыться локтем. Все ахнули. Я весь горел,
чувствуя, что отлично сделано, и готов был палить во всех.
— Ответит этот господин,—сказал Варрен, указывая паль-
цем на Дюрока и растирая другой рукой подбородок после того,
как вдруг наступившее молчание стало невыносимо.
— Он переломает тебе все кости!—вскричал я,—а я пробью
твою мишень, как. только...
— Как только я уйду,—сказал вдруг сзади низкий, мрач-
ный голос, столь громкий, несмотря на рокочущий тембр, что все
сразу оглянулись.
Против двери, твердо и широко распахнув ее, стоял чело-
век с седыми баками и седой копной волос, разлетевшихся, как
сено на вилах. Он был без руки,—один рукав матросской куртки
висел, другой, засученный до локтя, обнажал коричневую пру-
жину мускулов, оканчивающихся мощной пятерней с толстыми
пальцами. В этой, послужившей на своем веку, мускульной ма-
лине человек держал пустую папиросную коробку. Его глаза,
А. С. ГРИН.	37
глубоко запрятанные среди бровей, складок и морщин, цедили
тот старчески-блестящий взгляд, в котором угадываются и отлич-
ная память и тонкий слух.
— Если—сцена,—сказал он, входя,—то надо закрывать
дверь. Кое-что я слышал. Мамаша Арколь, будьте добры дать
немного толченого перцу для рагу... Рагу должно быть с перцем.
Будь у меня две руки,—продолжал он в том же спокойном дело-
вом темпе, я не посмотрел бы на тебя, Лемарен, и вбил бы тебе
этот перец в рот. Разве так обращаются с девушкой?
Едва он проговорил это, как толстый человек сделал дви-
жение, в котором я ошибиться не мог: он вытянул руку ладонью
вниз и стал отводить ее назад, намереваясь ударить Эстампа.
Быстрее его я протянул револьвер к глазам негодяя и нажал
спуск, но выстрел, толкнув руку, увел пулю мимо цели. Толстяка
отбросило назад, он стукнулся об этажерку и едва не свалил ее.
Все вздрогнули, разбежались и оцепенели; мое сердце колоти-
лось, как гром. Дюрок с неменьшей быстротой направил дуло
в сторону Лемарена, а Эстамп прицелился в Варрена.
Мне не забыть безумного испуга в лице толстого хулигана,
когда я выстрелил. Тут я понял, что игра временно остается
за нами.
— Нечего делать,—сказал, бессильно поводя плечами, Ле-
марен.—Мы еще не приготовились. Ну, берегитесь! Ваша взяла!
Только помните, что подняли руку на Лемарена. Идем, Босс!
Идем, Варрен! Встретимся еще как-нибудь с ними, отлично
увидимся. Прекрасной Молли привет! Ах, Молли, красотка-
Молли!
Он проговорил это медленно, холодно, вертя в руках шляпу
и взглядывая то па нее, то на всех нас поочереди. Варрен и Босс
молча смотрели на него. Он мигнул им; они вылезли из комнаты
один за другим, останавливаясь па пороге; оглядываясь, они вы-
разительно смотрели на Дюрока и Эстампа, прежде чем скрытьсй.
Последним выходил Варрен. Остановись, он поглядели сказал:
— Ну, смотри, Арколь. И ты, Молли.
Он прикрыл дверь. В коридоре шептались, затем, быстро
прозвучав, шаги утихли за домом.
— Бот,—сказала Молли, бурно дыша,—и все, и ничего
более. Теперь надо уходить. Я ухожу, Арколь. Хорошо, что
у вас пули.
— Правильно, правильно и правильно!—сказал инвалид.—
Такое поведение я одобряю. Когда был бунт на «Альцесте»,
я открыл такую пальбу, что все легли брюхом вниз. Теперь
что же? Да, я хотел перцу для...
— Не вздумайте выходить,—быстро заговорила Арколь.—
Они караулят. Я не знаю, как теперь поступить.
— Не забудьте, что у меня есть лодка,—сказал Эстамп,—
она очень недалеко. Ее не видно отсюда и я поэтому за нее
спокоен. Будь мы без Молли...
П9ВЫИ МИР.
Зв
— Она?—сказал инвалид Арколь; увгрвмляя указательный
палец в грудь девушке.
— Да, да, надо уехать.
—• Ее?—повторил матрос.
— О, какой вы непонятливый, а еще...
— Туда?—Инвалид махнул рукой в а окно.
— Да, я должна уехать,—сказала Молли,—вот придумай-
те. Ну, скорее, о, боже мой!
— Такая же история была на «Гренаде» с юнгой, с юнгой,—
да, вспомнил. Его звали Санди. И он...
— Я—Санди,—сказал я, сам не зная, зачем.
— Ах, и ты тоже Санди? Ну, милочка, какой же ты хоро-
ший, ревунок мой! Послужи, послужи девушке! Ступайте с ней!
Ступай, Молли! Он твоего роста. Ты дашь ему юбку и,—ну,
скажем, платьишко, чтобы закутьть то место, где лет через десять
выростет борода. Юбку дашь приметную, такую, в какой тебя
видали и помнят. Поняла? Ступай, скройся и переряди человека,
который сам сказал, что его зовут Санди. Ему будет дверь, тебе
окно. Все!
XI.
— В самом деле,—сказал, помолчав; Дюрок,—это, пожа-
луй, лучше всего.
— Ах, ах!—воскликнула Молли, смотря на меня с смехом
и жалостью,—как же он теперь? Нельзя ли иначе?
Но полное одобрение слышалось в ее голосе, несмотря на
притворные колебания.
— Ну, что же, Санди?—Дюрок положил мне на плечо руку.—
Решай! Нет ничего позорного в том, чтобы подчиниться обстоя-
тельствам,—нашим обстоятельствам. Теперь все зависит оттебя.
Я воображал, что иду на смерть, пасть жертвой за Ганувера
и Молли, но умереть в юбке казалось мне ужасным концом. Хуже
всего было то, что я не мог отказаться. Меня ждал в случае отказа
моральный конец, горший смерти. Я подчинился е мужеством
растоптанною стыда и смирился перед лицом рока, смотревшего
на меня нежными черными глазами Молли. Тотчас произошло
заклание. Худо понимая, что делается кругом, я вошел в ком-
нату рядом и, слыша, как стучит мое опозоренное сердце, стал,
подобно манекену, неподвижно и глупо. Руки отказывались
бороться с завязками и пуговицами. Чрезвычайная быстрота
четырех женских рук усыпила и ошеломила меня. Я чувствовал,
что смещон и велик, что я—герой и избавитель, кукла и жертва.
Маленькие руки поднесли мне зеркало; на голове очутился пла-
ток, и, как я не знал, что с ним делать, Молли взяла мои руки
и забрала их вместе с платком под подбородком, тряся,чтобы я
понял, как прикрывать лицо. Я увидел в зеркале искаженное
расстройством подобие себя и не признал его. Наконец, тихий
А. С. ГРИН.
3»
голос сказал: «Спасибо тебе душечка»!—и крепкий поцелуй в
щеку вместе с легким дыханием дал понять, что этим Молли
вознаграждает Санди за отсутствие у него усов.
После того все пошло, как по маслу. Меня быстро вытолк-
нули к обществу мужчин, от которого я временно отказался.
Наступило глубокое, унизительное молчание. Я не смел поднять
глаз и направился к двери, слегка путаясь в юбке; я так и
ушел бы, но Эстамп окликнул меня:
— Не торопись, я пойду с тобой.—Нагнав меня у самого
выхода, он сказал:—Иди быстрым шагом по той тропинке, так
скоро, как можешь, будто торопишься из всех сил; держи лицо
прикрытым и не оглядывайся; выйдя на дорогу, поверни вправо,
к Сигнальному пустырю. А я пойду сзади.
Надо думать, что приманка была хороша, так как едва про-
шел я две или три лужайки среди светлого леса, невольно входя
в роль и прижимая локти, как делают женщины, когда спешат,
как в стороне послышались торопливые голоса.
Шаги Эстампа я слышал все время позади, близко от себя.
Он сказал:
— Ну, теперь беги, беги во весь дух!
Я полетел вниз с холма, ничего не слыша, что сзади, но,
когда спустился к новому под’ему, раздались крики:
— Молли! Стой или будет худо!
Эго кричал Варрен. Другой крик, Эстампа, тоже прика-
зывал стоять, хотя я и не был назван по имени. Решив, что дело
сделгно, я остановился, повернувшись лицом к действию.
На разном расстоянии один от другого по дороге двига-
лись три человека: ближайший ко мне был Эстамп,—он отсту-
пал в полуоборот к неприятелю. К нему бежал Варрен; за Вар-
реном, отстав от него, спешил Босс.
— Стойте!—сказал Эстами, целясь в переднего. Но как
Варрен продолжал двигаться, хотя и тише, Эстамп дал выстрел.
Варрен остановился, нагнулся и ухватился за ногу.
— Вот как пошло дело!—сказал он, в замешательстве огля-
дываясь на Босса, подоспевшего к нему.
— Хватай ее!—крикнул Босс. В тот же момент обе мои
руки были крепко схвачены сзади выше локтя и с силой отве-
дены к спине, так что, рванувшись, я ничего не выиграл,
а только повернул лицо взад взглянуть на вцепившегося в меня
Лемарена. Он обошел лесом и пересек путь. При этих движе-
ниях платок свалился с меня. Лемарен уже сказал:
— Мо...—но, увидев, кто я, рыл так поражен, так взбе-
шен, что тотчас, отпустив мои руки, замахнулся обоими кулаками.
— Молли, да не та!—вскричал я злорадно, рухнув ниц и
со всей силой ударив его головой между ног, в самом низу,—
прием вдохновения. Он завопил и свалился через меня. Я на
бегу разорвал пояс юбки и выскочил ив нее; потом, отбежав,
стал трясти ею, как трофеем.
40
НОВЫЙ МИР.
— Оставь мальчишку!—закричал Варрен,—а то она уде-
рет! Я знаю теперь: она побежала наверх, к матросам. Там что-
нибудь подготовили. Брось все! Я ранен!
Лемарен не был так глуп, чтобы лезть на человека с револь-
вером, хотя бы этот человек дер>кал в одной руке только что
скинутую юбку: револьвер был у меня в другой руке, и я соби-
рался пустить его в дело, если бы представилось нападение. Оно
не состоялось,—вся троица понеслась обратно, грозя кулаками.
Варрен хромал сзади. Я еще не опомнился, но уже видел, что
отделался дешево. Эстамп подошел ко мне с бледным и серьезным
лицом.
— Теперь они постоят у воды,—сказал он,—и будут так же,
как нам, грозить кулаками боту. По воде не пойдешь. Дюрок,
конечно, успел сесть с девушкой. Какая история! Ну, впишем
еще страницу в твои подвига, и... свернем-ка, на всякий случай,
в лес!
Разгоряченный, изрядно усталый, я свернул юбку и пла-
ток, намереваясь сунуть их где-нибудь в куст, потому что, как
ни блистательно я вел себя, они напоминали мне, что,—условно,
не по-настоящему, на полчаса,—но я был все же женщиной.
Мы стали пересекать лес вправо, к морю, спотыкаясь среди кам-
ней, заросших папоротником. Поотстав, я приметил два камня,
сошедшихся вверху краями, и сунул меж них ненатуральное
одеяние, отчего пришел немедленно в наилучшее расположение
духа.
На нашем пути встретился озаренный пригорок. Тут Эстамп
лег, вытянул ноги и облокотился, положив на ладонь щеку.
— Садись,—сказал он.—Надо передохнуть. Да, вот это дело...
— Что же теперь будет?—осведомился я, садясь по-турецки
и раскуривая с Эстампом его папиросы.—Как бы не произошло
нападения?!
— Какое нападение?!
— Ну, знаете... У них,.должно быть, большая шайка. Если
они захотят отбить Молли и соберут человек сто...
— Для. этого нужны пушки,—сказал Эстамп,—и еще, по-
жалуй, бесплатные места полицейским в качестве зрителей.
Естественно, наши мысли вертелись вокруг горячих утрен-
них происшествий, и мы перебрали все, что было, со всеми по-
дробностями, соображениями, догадками и особо картинными
моментами. Наконец, мы подошли к нашим впечатлениям от
Молли, почему этот разговор замялся, но мне, все-таки, хоте-
лось знать больше, чем то, чему был я свидетелем. Особенно
меня волновала мысль о Дигэ. Эта таинственная женщина не-
пременно возникала в моем уме, как только я вспоминал Молли.
Об этом я его и спросил.
— Хм...—сказал он.—Дигэ... О, это задача!—И он погру-
зился в молчание, из которого я не мог извлечь его никаким
покашливанием.
А. С. ГРИН,
41
— Известно ли тебе,—сказал он наконец, после того, как
я думал, что он совсем задремал,—известно ли тебе, что эту
траву едят собаки, когда заболеют бешенством?
Он показал острый листок, но я был очень удивлен его глубо-
комысленным тоном и ничего не сказал. Затем в молчании,
усталые от жары и друг от друга, мы выбрались к морской по-
лосе, пришли на пристань и наняли лодочника. Никто из наших
врагов не караулил нас здесь, поэтому мы благополучно переехали
залив и высадились в стороне от дома. Здесь был лес, а дальше
шел огромный, отлично расчищенный сад. Мы шли садом, аллеи
были пусты. Эстамп провел меня в дом черев одну из боковых
арок, затем по чрезвычайно путанной, сурового вида, лестнице—
в большую комнату с цветными стеклами. Он был заметно не
в духе, и я понял, отчего, когда он сказал про себя: «Дьявольски
хочу есть». Затем он позвонил, приказал слуге, чтобы тот отвел
меня к Попу, и, еле передвигая ноги, я отправился через блестя-
щие недра безлюдных стен в настоящее путешествие к библи-
отеке. Здесь слуга бросил меня. Я постучал, вошел и увидел
Попа, беседующего с Дюроком.
XII.
Как я вошел, Дюрок доканчивал говорить. Не помню, что
он досказал при мне. Затем он встал и. в ответ многочисленным
молчаливым кивкам Попа, протянул ему руку. Рукопожатие
сопровождалось твердыми улыбками с той и другой стороны.
— Как водится, герою уступают место и общество,—сказал
мне Дюрок,—теперь, Санди, посвяти Попа во все драматические
моменты. Вы можете ему довериться, обратился он к Попу,—
этот ма... человек—сущий клад в таких положениях. Прощайте!
Меня ждут.
Мне очень хотелось спросить, где Молли и давно ли Дюрок
вернулся, так как хотя из этого ничего не вытекало, но я от при-
роды любопытен во всем. Однако, на что я решился бы под откры-
тым небом, на то не решался здесь, по стеснительному чувству
чужого среди высоких потолков и прекрасных вещей, имеющих
свойство оттеснять непривычного в его духовную раковину.
Все же я надеялся много узнать от Попа.
— Вы устали и, наверное, голодны?!—сказал Поп.—В та-
ком случае пригласите меня к себе, и мыс вами позавтракаем.
Уже второй час.
— Да, я приглашаю вас,—сказал я, малость недоумевая,
чем могу угостить его, й не зная, как взяться за это, но, не
желая уступать никому ни в тоне, ни в решительности.—В самом
деле, идем, стрескаем, что дадут.
— Прекрасно, стрескаем,—подхватил он с непередаваемой
интонацией редкого иностранного слова,—но вы не забыли, где
ваша комната?
vz
НОВЫЙ МИР.
Я помнил и провел его в коридор второй дверью налево.
Здесь, к моему восхищению, повторилось то же, что у Дюрока:
потянув шнур, висевший у стены сбоку стола, мы увидели, как
откинулась в простенке меж окон металлическая доска и о отвер-
стием поровнялась никелевая плоскость, на которой были вино,
посуда и завтрак. Он состоял из мясных блюд, фруктов и кофе.
Для храбрости я выпил полный стакан вина, и, отделавшись,
таким образом, от стеснения, стал есть, будучи почти пьян.
Поп ел мало и медленно, но вина выпил.
— Сегодняшний день,—сказал он,—полон событий, хотя
все главное еще впереди. Итак, вы сказали, что произошла
схватка?
Я этого не говорил, и сказал, что не говорил.
— Ну, так скажите,—произнес он с милой улыбкой.—Же-
стоко держать меня в таком нетерпении.
Теперь происшедшее казалось мне не поразительным, и я
взял самый высокий тон:
— При высадке на берегу дело пошло на ножи.
И я развил этот самостоятельный текст в виде прыжков,
беганья и рычанья, но никого не убил. Потом я сказал:
— Когда явился Варрен и его друзья, я дал три выстрела,
ранив одного негодяя.
Такой путь оказался скользким, заманчивым; чувствуя,
должно быть, от вина, что я и Поп как-будто описываем вокруг
комнаты винтовой нарез, я хватил самое яркое из утренней
эпопеи:
— Давайте, Молли,—сказал я,—устроим так, чтобы я надел
ваше платье и обманул врагов, а вы за это меня поцелуете. И вот...
— Санди, не пейте больше вина, прошу вас,—мягко пере-
бил Поп.—Вы мне расскажете потом, как все это у вас там произо-
шло, тем более, что Дюрок, в общем, уж рассказал.
Я встал, засунул руки в карманы и стал смеяться. Меня
заливало блаженством. Я чувствовал себя Дюроком и Ганувером.
Я вытащил револьвер и попытался прицелиться в спинку стула.
Поп взял меня за руку и усадил, сказав:
— Выпейте кофе, а еще лучше—закурите при этом.
Я почувствовал во рту папиросу, а перед носом увидел чаш-
ку, и стал жадно пить черный кофе. После четырех чашек
винтообразный нарез вокруг комнаты перестал увлекать меня,
в голове стало мутно и глупо.
— Вам лучше, надеюсь?
— Очень хорошо,—сказал я,—и чем скорее вы приступите
к делу, тем будет лучше.
— Нет, выпейте, пожалуйста, еще одну чашку.
Я послушался его и, наконец, стал чувствовать себя прочно
сидящим на стуле.
— Слушайте, Санди, и слушайте внимательно. Надеюсь,
вам теперь хорошо?
А. С. ГРИН.
4В
Я был страшно возбужден, но разум и понимание вернулись.
— Мне лучше,—сказал я обычным своим тоном,—мне почти
хорошо.
— Раз почти, следовательно, контроль на месте,—заметил
Поп.—Я ужаснулся, когда вы налили себе целую купель этого
вина, но ничего не сказал, так как не видел еще вас в единобор-
стве с напитками. Знаете, сколько этому вину лет? Сорок восемь,
а вы обратились с ним, как с водой. Ну, Санди, я теперь буду вам
открывать секреты.
— Говорите, как самому себе!
— Я не ожидал от вас другого ответа. Скажите мне...—
Поп откинулся к спинке стула и пристально взглянул на меня.—
Да, скажите вот что: умеете вы лазить по дереву?
— Штука не хитрая,—ответил я,—я умею и лазить по нему,
и срубить дерево, как хотите. Я могу даже спуститься по дереву
головой вниз. А вы?
— О, нет,—застенчиво улыбнулся Поп,—я, к сожалению,
довольно слаб физически. Нет, я могу вам только завидовать.
Уже я дал многие доказательства моей преданности и было бы
неудобно держать от меня втайне общее положение дела, раз
требовалось уметь лазить по дереву. По этим соображениям
Поп,—как я полагаю,—рассказал многие обстоятельства. Итак,
я узнал, что позавчера утром разосланы телеграммы и письма
с приглашениями на сегодняшнее торжество, и соберется боль-
шое общество.
— Вы можете; конечно, догадаться о причинах,—сказал
Поп,—если примете во внимание, что Ганувер всегда верен
своему слову. Все было устроено ради Молли; он думает,
что ее не будет, однако не считав! себя в праве признать это,
пока не пробило двенадцати часов ночи. Итак, вы догадываетесь,
что приготовлен сюрприз?
— О, да,—ответил я,—я догадываюсь. Скажите, пожалуй-
ста, где теперь та девушка?
Он сделал вид, что не слышал вопроса; и я дал себе клятву
не спрашивать об этом предмете, если он так явно вызывает
молчание. Затем Пол перешел к подозрениям относительно
Томсон^"и Галуэя.
— Я наблюдаю их две недели,—сказал Поп,—и, на-
до вам сказать, что я имею аналитический склад ума,
благодаря чему установил стиль этих людей. Но я допускал
ошибку. Поэтому, экстренно вызвав телеграммой Дюрока и
Эстампа, я все-таки был не совсем уверен в точности своих
подозрений. Теперь дело ясно. Все велось и ведется тайно. Се-
годня, когда вы отправились в экспедицию, я проходил мимо
аквариума, которого вы еще не видели, и застал там наших го-
стей, всех троих; Дверь в стеклянный коридор была полу-
открыта,—в этой части здания вообще почти никогда никто не
бывает, так что я появился незамеченным. Томсон сидел на ди-
НОВЫЙ МИР.
44
ванчике, покачивая ногой; Дигэ и Галуэй стояли у одной из
витрин. Их руки были *опу щены и сплетены пальцами. Я отсту-
пил. Тогда Галуэй нагнулся и поцеловал Дигэ в шею.
— Ага!—вскричал я,—теперь я все понимаю. Значит, он ей
не брат?!
— Вы видите,—продолжал Поп, и его рука, лежавшая
на столе, стала нервно дрожать. Моя рука тоже лежала на столе
и так же задрожала, как рука Попа. Он нагнулся и, широко рас-
крыв глаза, произнес:—Вы понимаете? Клянусь, что Галуэй—
ее любовник, и мы даже не знаем, чем рисковал Гану вер, попав
в такое общество. Вы видели золотую цепь и слышали, что гово-
рилось при этом! Что делать?
— Очень просто,—сказал я:—немедленно донести Гануверу,
и пусть он отправит всех их вон в десять минут!
— Вначале я так и думал, но, размыслив о том е Дюроком,
пришел вот к какому заключению: Ганувер мне просто-на-просто
не поверит, не говоря уже о всей щекотливости такого об ’яснения.
— Как же он не поверит, если вы это видели?
— Теперь я уже не знаю, видел ли я,—сказал Поп,—то-есть
видел ли так, как это было. Ведь это ужасно серьезное дело. Но
довольно того, что Ганувер может усомниться в моем зрении.
А тогда что? Или,—я представляю, что я сам смотрю на Дигэ
глазами и расстроенной душой Ганувера,—что ж, вы думаете,
я окончательно и вдруг поверю истории с поцелуем?
— Это правда,—сказал я, сообразив все его доводы.—Ну,
хорошо, я слушаю вас.
Поп продолжал:
— Итак, надо увериться. Если подозрение подтвердится,—
а я думаю, что эти три человека принадлежат к высшему раз-
ряду темного мира, то наш план,—такой план есть,—развер-
нется ровно в двенадцать часов ночи. Если же далее не окажется
ничего подозрительного, план будет другой.
— Я вам помогу в таком случае,—сказал я,—я ваш.
Но вы, кажется, говорили что-то о дереве.
— Вот и дерево, вот мы и пришли к нему. Только это надо
сделать, когда стемнеет.
Он сказал, что с одной стороны фасада растет очень высокий
дуб, вершина которого поднимается выше третьего этажа. В тре-
тьем этаже, против дуба, расположены окна комнат, занимаемых
Галуэем; слева и справа от них, в том же этаже, помещаются
Томсон и Дигэ. Итак, мы уговорились с Попом, что я влезу
на это дерево после восьми, когда все разойдутся готовиться
к торжеству, и употреблю в дело таланты, так блестяще применен-
ные мной под окном Молли.
После этого Поп рассказал о появлении Дигэ в доме. Выйдя
в приемную на доклад о прибывшей издалека даме, желающей
немедленно его видеть. Ганувер явился, ожидая услышать скри-
пучий голос благотворительницы лет сорока, с сильными же-
А. С. ГРИН.
45
стами и блистающим, как ланцет, лорнетом, а вместо того встре-
тил искусительницу Дигэ. Сквозь ее застенчивость светилось
желание отстоять причуду всем пылом двадцати двух лет, силь-
нейшим, чем рассчитанное кокетство: смесь трусости и задора,
вызова и готовности расплакаться. Она об ’яснила, что слухи
о замечательном доме проникли в Бенарес и не дали ей спать.
Она и не будет спать, пока не увидит всего. Жизнь потеряла
для нее цену с того дня, когда она узнала, что есть дом с исчезаю-
щими стенами и другими головоломными тайнами. Она богата
и об 'ездила земной шар, но такого пирожного еще не пробовала.
Дигэ сопровождал брат,—Галуэй, лицо которого во время
этой тирады выражало просьбу не осудить молодую жизнь, тре-
бующую повиновения каждом^ своему капризу. Закоренелый
циник улыбнулся бы, рассматривая пленительное лицо со сказ-
кой в глазах, сияющих всем и всему. Само собой, она была теперь
средневековой принцессой, падающей от изнеможения у ворот
волшебного замка. За месяц перед этим Ганувер получил реши-
тельное письмо Молли, в котором она сообщала, что уезжает
навсегда, не дав адреса, но он временно уже устал горевать,—горе,
как и счастливое настроение, ходит волной. Поэтому все, пах-
нущее свежей росой, могло найти доступ к левой стороне его
груди. Он и Галуэй стали смеяться.
— Ровно через двадцать один день,—сказал Ганувер,—ваше
желание исполнится. Этот срок назначен не мной, но я верен
ему. В этом вы мне уступите, тем более, что есть, на что по-
смотреть.
Он оставил их гостить; так началось. Вскоре явился Том-
сон, друг Галуэя, которому тоже отвели помещение. Ничто
не вызывало особенных размышлений, пока из отдельных
слов, взглядов,—неуловимой, но подозрительной психической
эманации всех трех лиц у Попа не создалось уверенности,
что необходимо экстренно вызвать Дюрока и Эстампа.
Таким обрезом, в основу сцены приема Ганувером Дигэ
был положен характер Ганувера, его вкусы, представления
о встречах и случаях; говоря с Дигэ,—он слушал себя, выра-
женного прекрасной игрой.
Запахло таким густым пороховым дымом, как в битве Нель-
сона с испанским флотом, и я сказал страшным голосом:
— Как белка или змея! Поп, позвольте пожать вашу руку
и знайте, что Санди, хотя он, может быть, моложе вас, отлично
справится с задачей и похитрее!
Казалось, волнениям этого дня не будет конца. Едва я,
закрепляя свои слова, стукнул кулаком по столу, как в дверь
постучали и вошедший слуга об ’явил, что меня требует Ганувер.
— Меня?—струсив, спросил я.
— Санди! Это вы—Санди?
•— Он—Санди,—сказал Поп,—и я иду с ним.
(Продолжение в следующем номере).
А. С. ГРМН.
На перегоне.
Рассказ
77. Логинова-Лссняка..
I.
В сущности говоря, па этот пустяк не стоило внимания об-
ращать. Так себе, историческая мелочь, нечего и замаски-
ровывать ее.
Но предисполкома, товарищ Шумилов, думал иначе:
— Подальше от вопросов. Неинтересно товарищу из центра,
что вот, мол, сия дырка на стене от взрыва образовалась.
И сегодня утром Шумилов написал:
«Экстренно. В Политпросвет. Весьма необходимо прислать
художника. Треба нарисовать картину. Ровно в четыре».
Художественная студия помещалась в реквизированной
фотографии «Нозый Свет». И когда утром художник Осокин
пришел докончить декорацию для советского театра, влетел
к нему сам заведующий Политпросветом, товарищ Угаров. Ему
было тридцать лет и служил он раньше человеком в трактире
«Орел», а потом делегатом в профсоюзе народного питания.
За это получил от знакомой судомойки прозвище «Федька-Нар-
пит».
— Торжествуй, дружище! Сам Шумилов пишет. Это что?
Фунт изюму?
Угаров потрясал в воздухе бумажкой.
— Сочиняй и торжествуй! Ура, Осокин, треба нарисовать
картину! Ха!
Лаврентий Макарыч Осокин; в круглых очках на тонком
носу, высокий, длинноволосый, казался озадаченным и даже
испуганным немного.
— Позвольте, а что же я нарисую?
— Ну, понятно, пролетарии всех стран... Что-нибудь в этом
роде. Там поговоришь.
— Гм, а у меня есть идея. Изобразить божественность
революции, ее сокровенный... понимаете... смысл...
Федька-Нарпит нахмурился.
— Насчет божественности... Не надо. Ну ее!
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
Шумилов намедни нашей просвирне,—дом у нее отобрали—
прямо ответил: «не суйся ты со своим богом. Где он у тебя? Ты мне
его покажи, чтоб пощупать мог да понюхать, чем он пахнет». А,
здорово?
Лаврентий Макарыч хотел об’яснить что-то, и серые, по-
детски наивные глаза его уставились в невидимую точку на
пыльной стене. Но Угаров спешил.
— Ровно в четыре. Смотри, брат!
Наедине Осокин долго думал:
«Что же такое может понравиться Шумилову? И какой у него
должен быть взгляд на искусство? Чем оно пахнет?! Так, что ль?»
Ровно в четыре художник толкался в приемной Исполкома.
Было шумно от серой взбудораженной толпы мужиков. Двое
с винтовками стояли у дверей.
Ожидать пришлось долго. Не посмел Осокин проникнуть
в комнату, где Шумилов принимал мужиков. А потом в спер-
том воздухе конвойный зычно прокричал что-то, отчего еще
сильней взбудоражилась толпа.
— Выходи. Не задерживай. Н-ну!
Лаврентий Макарыч посторонился в угол.
— Я... командирован... Политпросветом...
— А? За хлебом? После, выходи!
— Мне к товарищу Шумилову...
— Нельзя, пропусков захлебом нету больше. Не задерживай!
Выручил неожиданно появившийся Угаров.
— Ну, что, был?
— Не пускают...
— Эх, ты! Да ведь шесть часов!
Федька-Нарпит потащил Лаврентия Макарыча за рукав
и смело толкнул его в дверь.
Шумилов сидел, облокотившись на стол, запустив пальцы
в пряди всклокоченных волос, усталый, утомленный.
— Можно? Вот, по вашему вызову. Художник Осокин.
Предисполком поморщился:—а все-таки мои просьбы не ис-
полняются. Седьмой час.
Угаров махнул* рукой.
— Он с четырех ждал. Не посмел войти.
— Ждал? Вот смешно. Не годится так, товарищ. Выходит—
мякина ты? А? Не сердись, брат. С художеством дело вообще
дрянь. Ничего не поделаешь, некогда.
Все трое поднялись на второй этаж, в зал заседаний. Встре-
чая жесткие взгляды предисполкома, Лаврентий Макарыч ни-
как не мог побороть внутреннюю робость.
«Я так и знал... С художеством некогда. Что же после
этого будет?»
Пришли. Темные стены. Знамена по углам. Прокопченный
потолок. Окурки на полу, под стульями и скамьями. Это после
вчерашнего заседания.
48
НОВЫЙ МИР.
С засунутыми в карман руками, слово за словом, отчекани-
вал Шумилов:
— Картину вот такого размера. Видите этот простенок?
Сроку даю неделю.
Лаврентий Макарыч молчаливо кивнул головой. Федька-
Нарпит вертелся вьюном. Он давно собирался делать доклад
о денежной субсидии Политпросвету.
— А что бы такое нарисовать, товарищ Шумилов?
Предисполкома прищуренными глазами повел по стенам .
комнаты, хрустнул челюстями на скуластом лице и, выпрямив
сутулую щирокоплечую фигуру, рукой указал на карниз, где
было намалевано: «Мы наш, мы новый мир построим».
— Изобразить надо согласно вот сему...
Только теперь Лаврентий Макарыч почувствовал нечто
особенное. «Целый мир... Какая дерзость! Да, это действи-
тельно нечто большое».
— А, построим?
На обоих посмотрел предисполкома упорным пронизываю-
щим взглядом.
Не растерялся Федька-Нарпит:
— Да здравствует красный строитель; товарищ Шумилов!
Тот круто повернулся и пошел вниз: вызывали по телефону
ив продкома.
— Ну, как дела?—Федька-Нарпит настойчиво сверлил
взглядом.
— Да, нечто большое...
— Решайся, брат. А то мякиной и останешься...
Лаврентий Макарыч вздохнул.
II.
О художнике Осокине знали не очень много, но вполне
достаточно по тому времени. К примеру, знали происхождение
из простого служилого звания; проведали одиночество, мяг-
кость характера, оклад по тарифу ответственных работников
Политпросвета и паек с полуфунтом хлеба на день. И еще знали,
что сквозь стеклышки своих круглых черных очков он смотрит
на все удивительно безмятежным взглядом. И больше ничего
не хотели знать, потому что с утра до вечера говорили о том,
где и что будут выдавать сегодня по карточкам и кто и как
удачно с'ездил в деревню за хлебом.
И когда прослышали, что сам предисполкома заказал Осокину
картину по случаю приезда в городок товарища из центра
(а на самом деле для того, чтоб замаскировать в вале заседаний
разбитый простенок), то новость эту оценили по достоинству.
— Слыхали? Осокин-то! Коммунистом записался.
— Как же, как же! Ив губпродкома паек выписан,.
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
49
Комнатка художника—небольшая, квадратная.
В переулке, куда выходит единственное окошечко, млела
тишина обывательских будней. В домике напротив по вечерам
всегда заводили граммофон. В сумерках сновали веселые парочки.
И тогда боялся чего-то Осокин. Чудилось ему, что вот-вот
потеряет он нечто большое, то, что принес от красных знамен
в Исполкоме.
— «Ерунда! Известно, новый мир... Рабочий с молотом
у наковальни, союз крестьян и пролетариев. И те же жесткие
углы, как в самой жизни. А если вот округлить их мягкими,
нежными чертами»?..
Через два и через три дня полотно оставалось еще без кра-
сок, а мысли художника расплывчатыми, смутными, как ми-
раж за городом в степях.
На четвертый день приключилось событие. Утром в сту-
дию, где занимался Лаврентий Макарыч, по обычному шумно
влетел Федька-Нарпит.
— Понимаешь? Новые войска прибыли. Получил бумажку—
помещение вот это отдать коменданту.
В сущности, о чем тут жалеть? Зачем студия одному чело-
веку? Но у Лаврентия Макарыча была особая причина. О ней
ни слова не сказал он Федьке-Нарпиту.
— А я еще не начинал рисовать. Ладно, сегодня переберусь
к себе на квартиру. Наедине займусь.
— Молодчага! А все же по-шумиловски ты—мякина!
Почему бы не сказать Лаврентию Макарычу, что вот он,
художник Осокин, чьи картины были на выставках, чей род
из простого служилого звания, а убеждения вполне лойяльные,—
почему бы не сказать, что в соседней квартире живет делегатка
Антонина, ткачиха с прядильни.
И если говорить до конца, то он, художник Осокин, задумал
нарисовать Антонину в нежных тонах, с букетом цветов впереди
рабочей группы. Она поет: «Мы наш, мы новый мир...»
Но Лаврентий Макарыч затаенно вздохнул и промолчал.
Вспомнил, что в студии, в Шкафу, забыт альбом. В сумерки,
когда успокоился кипучий от войск уездный городок, побрел
художник на улицу Карла Маркса.
В комнате делегатки были открыты двери настежь, а в сту-
дии их совсем сняли с петель. В накуренном воздухе—хоть
топор вешай, тяжелый, многоголосый гам. Сидели, стояли, рас-
хаживали красноармейцы. Смешались голоса песенников,вы-
крики, смех.
Антонина смеялась в лицо красноармейцу. Волосы ее были
потрепаны, грудь колыхалась, глаза сияли. Увидев Лав-
рентия Макарыча, она не тронулась с места. Понял он, что
Новый Мир, №9.	4
НОВЫЙ МИР.
5»
никому нет дела до его прихода и, понурившись, поплелся ра-
зыскивать свой альбом «Старая Венеция». А зеленые, серые,
черные гимнастерки кружились, кружились...
Половина картонных листов «Старой Венеции» оказалась
вырванной для покрышки жестяных котелков. Забрав остатки,
торопливо вышел Осокин на улицу.
В переулке гремел граммофон. По углам обыватели шепта-
лись, шушукались: На фронте... Сто пушек... Близко...
— Война-а-а-а...
Прогремел гром. К ночи собралась гроза.
Проспал Лаврентий Макарыч до десяти часов. Утренняя
свежесть бодрила. Ароматом дышала зелень в переулке.
На станцию шел грузиться отряд. Слушал Лаврентий Ма-
карыч военную музыку, «Интернационал», слушал топот ног,
лязг повозок, окрики команды. Посмотрел в серые ряды и точно
замер:
Антонина в серой шинели с винтовкой на круглых девичьих
плечах, в фуражке поверх остриженных за ночь волос шла
сбоку переднего ряда.
— «Мы наш, мы новый мир построим...»—задорно под-
певала она, округляя тонкие губы.
III.
В один день события перевернули кверх дном все планы
Лаврентия Макарыча.
Вчера в городском театре состоялся митинг. Он пришел
туда с запозданием. Партийный товарищ из центра только что
кончил свою речь. Пели «Интернационал». В полумрачном зале
лица всех казались похожими. У соседки, совсем молодой
девушки с шапкой завитушек на голове, вспыхивали огоньки
в глазах. Обернулся Осокин направо—и опять огоньки.
А впереди на сцене предисполкома Шумилов, заслоняя сзади
стоявших, страшно раскрывая рот, казалось смотрел на Осокина
прямо в упор. Или, может быть, это только так показалось
Лаврентию Макарычу. Может быть...
Утром Федька-Нарпит по телефону сообщил из Политпро-
света.
— Прощай, брат. Какое тут к чорту студийное дело! Нас,
коммунистов, почти поголовно на фронт мобилизуют. Насчет
тебя ужотка в парткоме скажу. Парень ты хоть и мякина,
а все-таки попутчик. Скорей всего секретарем в «Степной На-
бат». Газета нужна, потому проходящим войскам раздаем. Гляди
в оба. Редактор< м у нас Воронцов из укома. Ну, ладно, не-
когда, спешу. Смотри в оба.
К вечеру художник Осокин стоял в комнате секретаря
укома, точно так же испуганный, как в тот момент, когда не-
ПЛВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
51
делю тому назад предисполкома Шумилов заказывал ему кар-
тину. Товарищ Воронцов, сретарь укома, рыжий, весну-
щатый и рябой, в зеленой гимнастерке, отдавал распоряжения.
И когда он гсворил, то казалось, что одна мысль в его голове
догоняла другую, и слова не поспевали за ними.
— Два раза в неделю. Давать материал приноровительно
к проходящим эшелонам. Освещайте местную жизнь. Я веду
просмотр, делаю задания.	.
Стоявший поодаль прежний секретарь «Степного Набата»,
мобилизованный на фронт, мимоходом заметил:
— Наследство у меня небогатое осталось. Зато курьер
Павлик—парнишка—ого! А работать тебе, друя:ище, в десять
лошадиных сил придется.
— Как-нибудь,—скромно заметил Лаврентий Макарыч.
— Желательно не как-нибудь. Ступай!
Воронцов поспешно, порывисто зашуршал бумагами
на столе: стояла очередь мобилизованных коммунистов. Лав-
рентий Макарыч неуклюже повернулся и вышел.
По дороге заглянул он в помещение редакции. Была тут
раньше квартира булочника Агапова. В нижнем этаже на ок-
нах закрытого магазинчика все сплошь залеплено сегодняш-
ними сводками. Голубая краска расплывалась на желтой па-
кетной бумаге. Изредка останавливались одинокие прохожие,
читали.
Комнатка редакции—маленькая заваленная кипами газет,
листовками, свертками корректур. У окна стояли единственный
стол и табурет, а подойдя ближе Осокин увидел, что это вовсе
не стол, а столярный верстак. И тогда шевельнулось сомнение.
— Хватит ли сил?
Утром на другой день у дверей редакции дожидался ху-
денький мальчуган—курьер.
— Здравствуй, товарищ Осокин!
— Здравствуй. Помощником моим будешь?
— Так точно.
— Как зовут?
— Товарищ Апаршин.
Лаврентий Макарыч ухмыльнулся. И сразу поймал себя.
«Да, брат, товарищ Апаршин! Вот он новый гражданин. Не то,
что попутчик какой-нибудь. И даже не мякина. Пусть он ты-
чет тебя. Разве это важно?»
— Ты меня проще зови. Как в комсомоле—Павлик да
Павлик. А то еще зовут меня Степной звонарь. И тебя так будут
звать. Вот увидишь.
— Вот это мило. Какой же я звонарь?
— А ты не робей. Рыжий тебя не даст в обиду.
— Какой рыжий?
— Воронцов-то.
— Гм-м...
4*
52
НОВЫЙ МИР.
Тщательно, настойчиво рылся Осокин в кипе бумаг на сто-
лярном верстаке. Просидел долго, забыв про вчерашний паек
хлеба по карточке «Б».ч
— Ты бы, Макарыч, послал меня в продком.
— Зачем?
— Сводку насчет продовольствия. Дадут, что ли, хле-
ба-то?
— Ах, да, это в местную жизнь. Беги, Павлик, беги.
Опять взялся за старые нумера «Степного Набата». Вот
самый последний, от прошлой субботы. Крупным шрифтом
во всю страницу бросается в глаза: «Пролетарии! Сомкнем ряды
против натиска помещичьей своры. В ружье». Передовая в три
десятка строк. Красный фронт. Речь Троцкого на с’езде проф-
союзов в Москве. Резолюции, резолюции. По деревням и селам.
И все это собрано вот здесь, на этом столярном верстаке.
Опешил Лаврентий Макарыч. И еще так показалось ему,
что из тесной квартирки своей попал он в какой-то людской
кавардак, напоминающий базарную площадь. Кричат, со всех
сторон и шум и толкотня.
Зажмурив глаза, уперся локтями на стол.
— «Нет, не то. Вернее вот что. Уф, как быстро еду...
И все на этом перегоне: Россия старая—Россия новая...»
В ушах пронеслось:
— Позвольте осмотреть багажик!
Лаврентий Макарыч вздрогнул. Вспомнил, что это недавно
в поездке за хлебом испугал его продотрядчик. И, отгоняя
рой мыслей, опять принялся шелестить бумагами.
Павлик прибежал запыхавшийся, и на маленьком, как
воробьиное яйцо, личике его подергивались щеки и горели
глаза.
—В упродкоме-то што идет! Мужики на комиссара воло-
стного жалуются. Пьянствует, дебоширит. Вот бы протащить
его!
— Экий ты какой... звонарь!
— Чего же глядеть! Ты больно робкий. А рыжий обидится,
ежели не напишем. Ты бы сходил сам, послушал...
— Не могу, Павлик...
Мальчуган, слегка обиженный, отошел в угол и принялся
сосать селедочную голову.
— По два фунта овса дадут,—донеслось оттуда.—Жрать
как хочется, страсть.
К вечеру Воронцов прислал передовицу. Сводку принес
вестовой из штаба. Осталось собрать «рабочую жизнь», «по се-
лем и деревням».
В папке ничего не нашлось. Лаврентий Макарыч беспо-
койно заерзал на стуле. И как то невольно посмотрел на Пав-
лика.
— Ты чего, Макарыч?
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
53
— Скажи, кто раньше у нас сотрудничал, приносил вот
эти бумажки?
— Кто приносил? Ежели насчет рабочих, то Васька со стан-
ции, а то Белкин ив профсоюза, маслобойщик. Хочешь, я к ним
сбегаю?
— Беги, дружище,—обрадовался Осокин.—Так и так,
скажи,—давайте, мол, материал для газеты.
— Ладно, я уж знаю. А в земотдел когда?
— Зачем?
— А насчет деревни.
— Ах, да... Ну. эго после.
Живо, с разбега, толкнул Павлик в дверь и быстро-быстро
застучал по коридору.
Из типографии звонили по телефону—старший мастер.
— Скоро материал будет?
— Вероятно, завтра.
— Тянете долго. А потом будете погонять. Когда при-
шлете муку?
— Что? Муку? Извиняюсь, товарищ, мне неизвестно.
Я первый день.
— По два пуда с каждого нумера» Не знаете? Рабочие
и так уж галдят. Все равно без муки печатать не станем.
Осокин позвонил Воронцову:—Из типографии требуют
муку. Иначе не берутся работать.
— Успокойте их. Публика известная. Да не забудьте
напомнить, что город на военном положении. Крупным шриф-
том поставьте: «Привет доблестным звездоносцам». В город
прибывают новые войска.
Быстро записал Осокин на клочке бумаги «привет доб-
лестным звездоносцам». И представилось ему молодое, безусое
лицо красноармейца. Он читает эти слова в грязной теплушке.
Загорелое лицо расплывается в улыбке.—«Братва, глядь-ко,
привет!» Тянутся к серому листку. А он, художник Осокин,
робко стоит в с.ороне. Он все еще чужой. Но он тоже едет,
едет... На своем перегоне...
Вернулся Павлик с таким видом, как будто в дороге по-
терял очень ценную вещь.
— Уехали и Митька, и Белкин. На фронт. Тебе самому
нужно итти...
— Куда?
— К рабочим...
— Зачем?
— Толковать с ними. У них вчера собрание было.
— Как же я это смогу?
— Утречком завтра со мной. Ты смелее с ними. Оттуда—
в земотдел.
54
НОВЫЙ МИР.
IV.
Дни шли своим чередом.
Прислали в редакцию машинистку, семнадцатилетнюю
девушку. А потом еще новый человек стал постоянным гостем
в редакции.
В первый раз пришел он туда несмелым, неуклюжим.
Робко озирался по сторонам, а ростом парень до потолка
и косая сажень в плечах. Мальчишеское лицо чуть побелее
темнобурых босых ног, и на линючей рубашке, без пояса,
с расстегнутым воротом, следы дорожной пыли и соломенного
сидения.
— Редакция тут?
— Здесь. Я редактор.
Сразу сообразил парень: раз сидит человек за столярным
верстаком вместо стола, то говорить тут можно по душам.
Очень все просто, как в бедном комитете. Стесняться нечего.
Вот разве только эта барышня. Но ничего, девченка кажется
простецкая и даже стул подвигает.
— Як вам, товарищи.
Подошел ближе, искоса взглянул на курьера-мальчу-
гана,—сейчас мол рассмеется над ним: «му-ужик!»
— Я по такому, значит, делу. Може, пропечатаете?
— Давайте.
С трудом развернул парень бумажный сверток и в крючко-
ватых пальцах зажал угол исписанной четвертушки.
— Нащет, значит, того... Раз мы ежели советская власть
и почему, спрашивается, Сорокинский клин у старосты преж-
него, у Потапа Миколаича. Тут поле вот наше, тут значит
река, тут...
— Ладно, товарищ, я прочту. Напечатаем. Немного по-
дождать придется. Бумаги сейчас нет для газеты.
Парень усердно заскреб за плечом. Это хорошо, что с ним
разговор ведут. А Сорокинский клин все же надо достать.
— Оно бы для газетины серой бумаги можно, вроде как для
пакетов. Такая есть.
— Где же такое?
— У Федула Ягорыча. Все наши устинские лавочники
пакеты у него забирали. Как же, своя мастерская пакетная!
Сам видал. На целый воз бумаги осталось.
— Не отдаст он...
Рассмеялся парень задорным, веселым смехом.
— Но будь я Митька, да еще который писатель! За рупь
не помирюсь.
— Надо посмотреть.
— Чаво смотреть, надо лошадь брать. Чай, не дарма сюда
ехал.
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
55
— Все-таки... Нельвя...
— Нельвя-то, говорят, на небо влевть. Этак, значит и клин
у Миколаича нельзя? Вот те и Митька, который писатель...
Прощевайте!
Круто повернулся парень и скрылся за дверью.
Редактор тяжело вздохнул—много хлопот с газетой, день
ото дня больше. А бумагу надо бы использовать.
И Павлику обидно. Привык он бегать, суетиться и не было
для него большего счастья, как утром в субботу бегом мчаться
на станцию с «Степным Набатом» для воинских эшелонов.
Проворно выбежал он вслед за Митькой, догнал его
на улице, остановил.
— Пойдем бумагу смотреть.
— Неча смотреть, лошадь взять нужно. За мое.почтенье
в редакцию доставлю.
— Мы бумажку в Исполком напишем.
— Кхы1 Исполком. Этакой мелочью утруждать. Кхы1 Больно
вы тут дураками живете в городе. Чаво ты такой замореныш?
А редактор твой—баба!..
— Ладно, пойдем.
Прошли два переулка, обогнули городской собор, спусти-
лись в лощину к речке.
— Вот тут,—указал Митька на одноэтажный, деревянный
домик.
Постучали в калитку. Тявкнула собаченка во дворе.
Митька огрызнулся.
— Ишь, пес, знает, за что кормят. Эй, кто там, отворяй!
Показались встревоженные лица в окнах, чьи-то робкие
шаги послышались на крылечке.
— Кто там?
— Отворяй. Из редакции!
Федул Егорыч, старый, угрюмый, заспанный, исподлобья
посмотрел на гостей. Сзади двора, возле пакетной мастер-
ской, нагромождены были баррикады из порожних ящиков.
— Даешь бумагу!
— Какую бумагу? Что вы, господа?..
— Я тедам «господа». Сам видал. Не узнаешь Митьку устин-
ского? Хвалил меня, старый чорт, гривенник на чай давал.
Выноси ключи!
— Позвольте, как так? По какому праву?
На крыльце визгливым голосом ругалась хозяйка.
— Пашка, окаянный, куда тебя леший пригнал с разбой-
ником с этим? ^Распустила тебя мать. Я ей, чертовке, кажный
день подаю...
— Сды-ышь!—во всю глотку крикнул Митька:—к чорту
ступай!
И поднялась пыль столбом. Словно вихрь степной ворвался,
закрутил на дворе, всколыхнул стоячее болото. Мигом наскочил
56
НОВЫЙ МИР.
Митька к груде ящиков, раскидал их по сторонам,1—застучало,
застонало кругом. Где-то раздобыл он оглоблю, одним ударом
вышиб дверь в мастерскую.
— Ну, редакция, идем!
Первым вошел в мастерскую Митька. Там, в углу, раскопал
кипы серой пакетной бумаги и загоготал от удовольствия.
— Рыквизиция по случаю того, что Митька, писатель ко-
торый . Го-го-го!
Из одной кипы вынул он несколько листов, щелкнул паль-
цем 110 ним.
— Курить не годится, дьявол, жесткая... Ребятишкам
на змейку возьму.
Павлик тоже взял лист—редактору образец показать.
— Скажи—Митька гостинец прислал!
Лаврентий Макарыч слушал Павлика с изумлением, время
от времени повторяя:
— Ах, разбойники. Да разве так можно?..
Машинистка, Дарья Петровна, дочь станционного сторожа,
хохотала до упаду.
— Вот этот Митька писатель! Молодец! Да конечно же
можно, Лаврентий Макарыч! Почему нельзя?
— Но... Позвольте! Это—своеволие.	Редакция попадет
з неприятную историю.
Лаврентий Макарыч не знал, как быть дальше. С одной сто-
роны из-за отсутствия бумаги газета может Закрыться. Опять
придется приспосабливаться к новой должности, а должность могут
дать такую, что и не очухаешься. Поистине трагична судьба ху-
дожника в уездном городке. Сегодня рисуй декорации для со-
ветского театра, завтра назначают секретарем газеты, а потом
сунут в какой-нибудь собез...
— «Придется написать бумажку. Так и так, мол, по имею-
щимся сведениям есть запасы бумаги. Конечно, законное возна-
граждение владелец получит...»
Лаврентий Макарыч, робея и внутренне оправдываясь
законным вознаграждением, сел писать. Писал долго, подыски-
вая уважительные причины к из’ятию бумаги.
На другой день бумагу перевезли в типографию, а владелец
сидел в тюрьме за сокрытие от учета...
На следующий день Лаврентий Макарыч холодно встретил
устинского писателя. Дарья Петровна расспрашивала Митьку
о деревенских делах. Вместе с Павликом вышла провожать
в коридор. Митька хвастал проделками устинских ребят и при-
вольем степей.
— Вот бы тебе к нам,—покраснев до ушей, сказал он
Дарье Петровне.
ПАВ, ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
57
— Что же, возьму дай приеду,~со смехом убегая, ответила
девушка. Митька нахмурился.
— Смеется?:—спросил он Павлика.
— Плюнь ты на нее,—валяй лучше в добровольцы.
V.
«Все-таки это что-нибудь да значит».
Мысль завести дневник влетела ко мне в голову сегодня
утром, когда я окончательно решил:
— «Надо жить, чорт возьми».
И очень даже нужно. Вот, к примеру, взять Дарью Пет-
ровну. Спросишь ее:—«Товарищ Темская, как вы это революцию
пережили? —И она очень спокойно ответит:—А что ж? Больше-
вики, по-моему, очень хорошие люди!
Конечно, это слишком простое, примитивное об’яснение.
Я иначе все оцениваю, как подобает интеллигенту в захолустном,
степном городке . Но это неважно. А вот важно то, что Дарья Пет-
ровна всем своим существом и гибким упругим телом хватается
за жизнь, за всю радость бытия. Как будто есть радостное в том,
что революция и война всколыхнули наш городок».
Так начал в одно прекрасное утро писать свой дневник
Лаврентий Макарыч.
Всего неделю назад прислали в редакцию Дарью Петровну.
Лаврентий Макарыч немного смущен был ее присутствием. Он
успел привыкнуть к столярному верстаку, служившему ему
письменным столом, и, не стесняясь, беседовать с Павликом
о таких вещах, которые даже при большевистском режиме не-
приличны для барышни. А ей всего восемнадцать лет, она.—
очень недурна, и у ней живой характер.
На обед Дарья Петровна приносит не какую-нибудь гнилую
картошку в мундире, а ломтики настоящего белого хлеба о мас-
лом. Когда она кладет по ломтику перед Лаврентием Макары-
чем и Павликом, то оба они отказываются: один—по своей дели-
катности, другой—по невежливости.
— Не хочу. Сама ешь!
Спросил однажды Лаврентий Макарыч:
— Павлик, зачем ты грубиянишь?
- Ну ее! Знаю я!
— Чего ты знаешь?
— Откуда хлеб с маслом берется.
И Павлик сосал ржавую селедку, а Лаврентий Макарыч
садился к верстаку и рылся в бумажках. Товарищ Воронцов
не оставлял своего помощника без дел. Еще утром сегодня он
звонил:
58
НОВЫЙ МИР.
—• Оставьте местечко... как это называется... некролог.
Тьфу, дурацкое слово. Напищешь «памяти погибшего борца
за коммунизм». Сведения пришлю...
Сумерки.
Над городом в закатных лучах солнца золотистая пыль.
Душно. Слева свинцовый полог грозовой тучи.
Дарья Петровна ждет работы, скучает, смотрит через окно
на сонную мостовую.
«В сущности говоря, передо мной совершенно сырой мате-
риал»,—складывается мысль Осокина, и эти бумажки, и эта де-
вушка. Какая великая задача—быть творцом новых форм!
Павлик шевельнулся в уголке.
— Товарищ Темекая, нужно тебе по карточке получить?
Я в лавку иду.
Голос у Павлика совсем мальчишески-грубый.
— Милый Павлинька, карточку дома забыла!
— Вот тот-то и оно. Знаю я. Тебе ещо Митька поклон при-
слал. Вон их сколько у тебя...
И убежал, унося с собой непонятную враждебность.
Лаврентий Макарыч недоумевал. «Знаю я... А чего он знает?»
Искоса провел взглядом по коричневым завитушкам на ма-
ленькой головке.
— Дарья Петровна, у вас семья?
— Нет. Я приемной дочерью, и у меня только один отец
в семье.
— Трудно жить по нынешним временам?
Она сразу оживилась.
— Я, Лаврентий Макарыч, выхожу замуж. Ну, значит,
поддержка есть... от жениха. Он ответственный работник. Ком-
мунист. Такой симпатичный человек. Я вас познакомлю... Хо-
тите?
— Пожалуй.
Молчание. Казалось, мысли обоих сталкиваются в воздухе,
как электрические волны. Он заговорил первым.
— Вы, вероятно, понимаете, что я очень неважный степной
звонарь. Что делать! Ведь я хоть и начинающий, а все-таки ху-
дожник. И я мечтаю об огромных полотнах, где будет запечат-
лена наша мятущаяся жизнь...
Она слушала с детски-восторженным вниманием. И вдруг
оживилась.
— А почему вы одинокий? Вам надо жениться!
Этот вопрос показался Лаврентию Макарычу совершенным
пустяком, но когда ему захотелось дать искренний откровенный
ответ,—слова не сразу нашлись... И пока он упорно настойчиво
искал их, резкий звонок телефона перебил напряженную тишину.
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
59
— Слушаю.
Говорил Воронцов очень жоепешке, как бы задыхаясь и боясь
потерять лишнюю минуту. Лаврентий Макарыч еле-еле улавли-
вал сущность отрывистых редакторских поручений. Карандашом
он записывал их на клочке бумаги. И самое большое, важное
написать вот эту статейку: «Беспощадная расправа»...
— Хорошо, товарищ Воронцов. Все сделаем.
— Ну, то-то же.
Лаврентий Макарыч прошелся раза два-три по тесной ком-
натке редакции и решился диктовать.
— Готово, Дарья Петровна?
Ее пальцы белели на черном регистре. Она слегка вздохнула
и сидела, втянув голову в узкие худенькие плечи.
— Ну-с,так... Озаглавьте: «Беспощаднаярасправа».
Жесткий равномерный стук напоминал Лаврентию Мака-
рычу ружейную трескотню, где-то слышанную раньше.
— Дарья Петровна, почему красный шрифт?
— Такая лента.
— Гм-м...
Он чуть не сознался, что буквы на ленте ему напомнили кровь.
Стало совестно. Что же она подумает после его недавних сме-
лых слов? Нет, надо показать, что ему в самом деле нестрашно...
Громко отчеканил первую фразу:
— Пособникам контр-революции нет места в нашей проле-
тарской семье...
Еще совсем недавно, когда говорили в городке о больше-
вистских ужасах, о Чека, Лаврентий Макарыч как-то поддавался
общему настроению, и даже высказался однажды, что он не
сторонник жестокости. Дарья Петровна, конечно, такого же
мнения о нем. И вдруг...
«Ерунда. Раз она сошлась с коммунистом, то должна пони-
мать»...
А Дарья Петровна смотрела на него вопросительным взгля-
дом.
— В пролетарской семье... Дальше?
— Кровью и страданием купил пролетариат...
— Пролетариат...
— Пролетариат свое освобождение...
Машинка стучала, стучала. Дарья Петровна внимательно
осматривала ровные красивые строчки/ подправляла что-то
и снова ожидающими глазами встречалась с его глазами... А он
смотрел на нее бессознательно-влюбленно, как будто из нее чер-
пал мысли и слова.
И казалось, что она прощает ему эту жестокую расправу
над приговоренным к расстрелу преступником.
— Всякий, пренебрегший великой идеей борьбы, не достоин
быть в наших рядах.
— ...Великой...
6>
НОВЫЙ МИР.
— Великой идеей борьбы... Написали?
Она молчаливо кивнула и рукой отбросила назойливые
темно-каштановые пряди.
— Лаврентий Макарыч, а вы помните Митьку-писателя?
— Ах да... Ведь этакую штуку выкинул, разбойник!
— Он мне нравится.
Лаврентий Макарыч почувствовал усталость... О чем же
еще писать. Довольно. Кончать...
— Приговор вынесен справедливый: преступник расстре-
лян. И пусть всякий знает, что таким мародерам, как продкомис-
сар Залесской волости Терентьев...
Машинка замолкла. Вскрикнула Дарья Петровна, схвати-
лась за грудь, да так и осталась, прислонившись к стене....
Лаврентий Макарыч не помнит ничего: так он страшно суе-
тился, и так много говорил.
Дарья Петровна успокоилась.
А через полчаса они сидели друг перед другом и она такая
молчаливая, покорная, слушала его речь, похожую на исповедь.
— Ну, что поделаешь! Ведь это же стихия. Чорт знает,
она всех, всех нас подмывает! И если хорошенько вдуматься,
то получается вот что. Я, художник Осокин, который имею склон-
ность к нежным краскам, к голубым небесам и березовым ро-
щицам, вдруг утверждаю этот жестокий закон! И даже больше,
чем утверждаю: я проповедую! To-есть, действую так же, как
Митька...
Она повернулась к нему покрасневшим слегка опухшим
лицом.
— Зачем это вы?
— Зачем? Так просто это нельзя об’яснить. Невозможно.
Самому мне представляется вот что. Движущийся поезд...
Со всех сторон напирают массы. Тот, кто не хочет или боится
впрыгнуть в вагон, падает в грязь... В самую мутную отврати-
тельную грязь! А иные прямо под колеса. Меня какой-то силой
впихнуло в вагон. И вот я мчусь, мчусь. Теряю весь свой ста-
рый багаж...
Вечером, когда было хорошо на улицах городка и в про-
хладном воздухе, освеженном грозою, со свистом ныряли про-
ворные стрижи, шли они вместе до переулка, где была его квар-
тира. И плечом своим она касалась его локтей.
— «Зачем она идет? Почему ко мне?»
Лаврентий Макарыч вспомнил два часа тому назад продик-
тованную фразу: «всякий, пренебрегший идеей борьбы»... Ах,
если б остаться в стороне от этой борьбы. И ему представилось,
что сейчас, вот в эту самую минуту, останавливается тот самый
поезд на великом перегоне. Он отрекается от своей беспощадной
расправы. Он испугался своих же собственных слов, когда
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
61
увидел вот эту девушку — невесту расстрелянного же-
ниха.
— «Что будет с ней дальше? Какое несчастье для нее».
Они молча разошлись.
VI.
Через неделю художник Осокин вновь писал в своем днев-
нике:
«Вчера похоронили Павликову мать, нищенку-старуху.
В больнице было вскрытие. Оказалось, что она с'ела лепешки,
которые ей подали в доме бумажного торговца Егора Федулыча.
Стало всем ясно и понятно. Егор Федулыч считал Павлика ви-
новником реквизиции. Теперь он сидит в Чека, а дня через два
ляжет в песчаной могиле за вокзалом. Ночью кто-нибудь (может-
быть, я сам) услышит выстрелы, догадается и в страхе скроется
за калиткой дома...
У меня на каждый случай соответствующие выводы. Вот,
например, Дарья Петровна ходит теперь чуть ли не босиком,
в линючем платьице, с красным бантиком на груди. Я все это ясно
понимаю.
— Молодость, которая ищет подвига для себя... И дурное
Митькино влияние—добавок...
Или вот насчет Павлика.
— Ежели бы не расстреляли Федулыча, я бы сам его
сжег,—заявил он мне однажды.
Что я ему мог ответить на это?
Но вот коммунист Воронцов тому же самому Павлику
сказал:
— Подрастешь—учись крепче держать винтовку. Тогда
тебя никто не обидит.
Кажется, и маленький Павлик и большой Воронцов успели
органически срастись с революцией. У них не просто одни слова,
а как-будто что-то нутряное выпирает.
Ну, а Дарья Петровна? Ведь она пока ни туда, ни сюда.
Она живет лишь слегка затронутая нахлынувшей навстречу
волной. Ударит волна сзади—удержится ли девушка? Вот точно
такое же положение у меня на перегоне. На каждом шагу пу-
гаешься и невольно подаешься в сторону, пусть лучше пробе-
жит волна где-нибудь стороной...
А тут еще этот «писатель»—Митька устинский; он все чаще
заходит в редакцию. Поджигатель барской усадьбы, он хвастает
своими разбойничьими выходками. Разрушитель культуры—
ни более ни менее! А вот поди ж ты, тоже горделиво заявляет:
«Какая ни на есть правда, а ее нужно завоевать. Так-то рай-
зя што дается? Поди-кась! За Миколаичев клин и то пришлось
в драку лезть».
62
НОВЫЙ МИР.
И хуже всего то, что Дарья Петровна слушает его с раскры-
тым ртом. Митька, оскалив зубы, подойдет к ней и с любопыт-
ством дикаря разглядывает пишущую машинку. И мужицким
плечом своим касается худеньких плеч Дарьи Петровны.
— Гы! Забавная штука. Чок-чок! и—готова!
Она—как цветок перед этим чертополохом. Даже со стороны
боязно: подхватит ее Митька на руки,—вчок-чок»... и—готова...
А Дарье Петровне как-будто нравится эта стихийная степ-
ная сила. И тоже вслед за ним повторяет:
— Правильно, Дмитрий Савельич, завоевать надо. Браво,
браво!..—Конечно, я бы мог убедить Дарью Петровну в неоснова-
тельности ее восторгов. Но после моих признаний в тот памят-
ный вечер, после моих горделивых заявлений: «Надо жить, чорт
возьми»... «Я утверждаю этот жестокий закон»,—что ей скажешь
после всего этого? Ведь, она просто-напросто уличит меня
во лжи.
И тогда вот что я начинаю думать о себе. Живет в захуда-
лом городке несчастный интеллигент Лаврентий Осокин...
Рисовал когда-то картины на потребу чистой публики. Все
текло гладко, без сучка и задоринки. Даже мужики в лаптях
удавались на полотне. И вот как-то наша братия не досмотрела,
что под кумачевыми рубахами, синими блузами сжимались
мускулы тела перед прыжком. Думалось, — зачем мужику,
по звериному прыгать, когда мы сами,—мы, цвет всего народа,—
благополучно приведем его к молочной реке в кисельных бере-
гах! Да еще от неосторожного прыжка можно расплескать
молоко. А все-таки мужик прыгнул! Каналья, он не только рас-
плескал молоко, а еще изволил пригласить нас последовать
этому примеру...
— Нет, мы так не согласны. Извольте вернуться на старое
место!
...Но может быть, я и в самом деле мякина? Ведь, делегатка
Антонина в серой шинели, в фуражке поверх подстриженных
волос, все же задорно Шла в рядах красноармейцев! Кто мог
ее остановить? Большевики расстреляли жениха Дарьи Пет-
ровны... А она, как ни в чем не бывало, вторит вместе с ними
со всеми, вместе с головотяпом Митькой: «завоевать надо»!..
?а, нелегко быть попутчиком!
ак что же делать? Куда итти дальше?..
Сколько же еще будет остановок, приключений, раскаяний
и порывов на этом великом перегоне: «Россия старая—Россия
новая»?..
VII.
Вечером Митька устинский был в городе. Он искал квар-
тиру Дащи и ему нужно было переночевать где-нибудь. Бес-
покойно дергал парень вожжами и телега громыхала по мосто-
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
63
вой. Женщина с ведрами шла ва водой. Митька спросил дом
нумер шестнадцать. Ему указали низенькую мазанку с двумя
подслеповатыми окошечками.
Парень стукнул в калитку. И в ту же минуту у окна по-
явилась Дарья Петровна.
— Выходи,—махнул рукой Митька.
Даша тотчас же очутилась на крыльце.
— Здравствуйте, Дмитрий Савельич. Как вы опоздали!
— Насилу нашел. '
— Я же вам говорила: улица Маркса, шестнадцать.
— Вишь... марксова. Я думал шестнадцатая изба с краю.
Поедем—прокачу! ,
— Что вы, Дмитрий Савельич, отдохните. Самоварчик по-
ставлю. Папа до утра дежурит.
— Некогда...
— Что это значит—некогда?
— А как же? Лошадь-то, чай, надо подкормить?
Даша заперла комнату на ключ, накинула шаль и забралась
на телегу. Митька сразу пустил лошадь крупной рысью.
Приехали к маленькой рощице у реки. Звездная ночь подо-
зрительно сторожила тишину степей. Митька закинул вожжи
на спину потного вороного, обошел его кругом, потрепал
по крутой шее..
— Тебе не страшно... Дарья... Петровна?..
— Не-ет...
— А чего ты такая задумчивая?
— Так...
Митька неспеша стал свертывать цыгарку. В темноте лица
обоих потеряли резкость контура.
— Присядем,—предложила Даша.
Разостлали рогожу и сели на нее, подобрав ноги.
— Больно я рад, что Терентьевского комиссара прикоко-
шили.
— Почему ты рад?—глухо спросила Дарья Петровна.
— А то бы нам, устинским, отвечать за него пришлось.
Не стерпели бы.
Дарья Петровна тяжело вздохнула. Как быть? Признаться ли
вот сейчас или подождать? Она выпрямилась, подняла голову.
— Знаешь, что... Дмитрий... Этот комиссар... был моим
женихом! Да!
Митька не шевельнулся даже. Казалось, он не то остолбе-
нел от этой новости, не то остался совсем-совсем спокойным.
И вдруг расхохотался.
— А тебе его жалко? Хо-хо-хо! Вдовушка ты несчастная!
Еле сдерживаясь от волнения, глотая слезы, Даша тихо
молвила:
— Чего ты смеешься? Какой вы... грубый!..
— Ничего. Не знал, что ты комиссарша.
64
НОВЫЙ МИР.
— Я уйду, Митя. Тяжело... Прощай!..
Даша стала подниматься. Митька быстро вскочил на ноги.
Слышно было, как учащалось его дыхание, как стукало сердце
под пестрядинной рубашкой.
— Не сердись!.. Даша, брось!..
Его руки поднялись вровень с плечами девушки.
— Любишь меня, скажи? Ну, говори...
Не помнит Даша, какая сила толкнула ее на грудь парня.
Чувствуя себя в его могучих руках, она не могла ни слова ска-
зать ему в ответ. Да и не нужно было слов...
Долго подслушивала степь их несвязный тихий говор. Рас-
пряженная лошадь с хрустом щипала сочную росистую траву.
Уходила в туманный полог и вновь возвращалась.
Митька поднялся, потянулся.
— Ты спишь?
— Нет, ночь очень хорошая.
Митька полез за кисетом.
— Оно, конешно. Лошадь у меня умная. Никуда не уйдет.
И чтоб доказать это, он свистнул слегка, и крикнул в тем-
ноту:
— Мальчик! Мальчик!
Послышалось ржание, быстрый бег, и «Мальчик», громко
храпнув, остановился возле телеги.
— Гуляй, дурашка, гуляй!
Голос Митьки ласковый, и в движеньях у него, таких же
угловатых, но уверенных, чувствуется спокойствие, счастье
победы. Он снова сел около Даши.
Даша играла кудряшками на Митькиной голове! засматри-
вала в его темные глаза, в темные степные дали.
— Мы с тобой избу построим, Митя... Построим?..
Проходила ночь незаметно—минута за минутой. Степь
молчала. Город, скрытый в тумане, откликался гудками дежур-
ного паровоза. И когда узкой полоской света забелело на во-
стоке, Митька запряг «Мальчика» и оба поехали в город.
VIII.
Лаврентий Макарыч неожиданно получил место в прежнем
барском музее,—это в шестидесяти верстах от города. На-
половину разгромленное именье не существовало. Из остатков
его строился совхоз. Музей, помещавшийся в одном из фли-
гелей барского дома, частично уцелел. В нем сохранились
кое-какие картины, предметы старины, часть библиотеки. Те-
перь Лаврентию Макарычу поручили до поры до времени хра-
нить эти остатки барской усадьбы.
— Как это подходяще для меня,—думалось ему* не то
с горечью, не то с сожалением.
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.
65
Добраться до места назначения было делом нелегким.
Лучше всего ехать по железной дороге, но поезда ходят от слу-
чая к случаю. Итти пешком Лаврентий Макарыч ни в коем слу-
чае не мог решиться. Из этой беды мог бы выручить Митька
устинский. Как раз усадьба находится не так далеко от их
села и, кроме Митьки, никто из тамошних мужиков не наезжал
в город.
— Придется ехать по железной дороге,—решил Лаврен-
тий Макарыч.—Неужели быть Митькиным попутчиком? Ни
за что!
Павлик рано утром зашел на квартиру Макарыча, чтобы
проститься с ним и проводить его на станцию.
— А что, Павлик, говорят, только одни воинские эшелоны
ходят? Это плохо.
— Доедете, Макарыч.
— Страшновато немного. Мне вот недавно рассказывали;
как один эшелон таких наделал делов, что потом мужики
за версту не подходили к чугунке.
— Это зря болтают. Не верь, Макарыч. Всякие слухи, зна-
ешь, там распускаются? Белогвардейцами!
Забрал Лаврентий Макарыч свой чемодан, в последний
раз оглядел свою уютную комнату, вдвоем с Павликом пошли
к вокзалу.
Городок по обычному смотрел сонливым, нахохлившись
серыми убогими домишками.
Но удивительно,— Лаврентий Макарыч чувствовал себя
вольготно, и настроение у него было приподнятое, торжествен-
ное, как будто он шел на очень важное и приятное свиданье.
Павлик что-то рассказывал, толкаясь под ногами художника.
Со стороны можно было подумать, что отец с сыном отпра-
вились на прогулку.
— А что, Павлик, не слышно, как поживает товарищ Тем-
ская?
Мальчуган просопел носом, искоса взглянул на своего
спутника и пренебрежительно заметил:
— Что ей делается? Заместо комиссара теперича Митька
устинский у ней. В деревню с ним собирается. Нонче, наверно,
уедут.
Лаврентий Макарыч никак не мог понять—что путного
выйдет из того, что Митька-головотяп связался с этой девушкой?
Он жалел молодую жизнь Дарьи Петровны. Зачем она об-
жигает крылья свои на огне революции? Комиссары, Митьки,
красноармейцы,—все они готовы растоптать этот цветок...
А она так легко, так легко поддается им. Она с ними, как
в родной стихии. Не лучше той делегатки Антонины, которая
на его глазах обнималась, целовалась с красноармейцами...
Новый Мир, №9,	5
66
НОВЫЙ ШИР.
— Нет, маже «ваети ату молодую жизнь! И пусть она будет
тихой моей попутчицей... Пусть вихрь мчится—мы вдвоем
останемся в стороне, потому что надо сберечь себя ради боль-
шого будущего...
Думалось так Лаврентию Макарычу, что расскажет он ей
о своей счастливой жизни в усадьбе, куда не долетят брызги
взбаламученной жизни, где так хорошо и приятно думать о пре-
красном будущем.
И Дарья Петровна сама поймет, как тяжело ей будет жить
в деревне. Она с отвращением оттолкнет этого степного мужика.
Через десять минут оба—Осокин с чемоданом в руках
и Павлик—подошли к вокзалу.
На станции было необычно тихо и кругом встречались
подозрительные взгляды.
Одинокий часовой сторожил сзади воинского эшелона
товарный вагон.
У водокачки плескались и фыркали красноармейцы.
А на противоположной стороне в тесную кучу сбились сторожа,
сцепщики, стрелочники, кочегары и машинисты, и вели разго-
вор,—то порывисто-страстный, то лениво-спокойный.
Сегодня они бастовали. Движение остановилось.
Лаврентий Макарыч остался сидеть в палисаднике, сзади
вокзала, а Павлик бегал по путям. Подбегал и сообщал раз-
говоры и слухи.
— Вот дела-то, Макарыч!..
— Да, поезд—увы,—не поедет! Не пойдет наш поезд!
Из вагонов эшелонов то и дело доносились крики.
— Эй, Таврило, крути, дьявол!
Десяток красноармейцев гурьбой ходили по вокзальной
слободке, под окнами кривых приземистых мазанок. В про-
улках визжали дивчата, старушки беспокойно загоняли кур
и поросят.
Из предпоследнего вагона начали раздавать хлеб к завт-
раку. Выспавшись под сенью теплушки между рельс, пришел
вихрястый, длинноногий взводный.
— Когда поедем, братва?—сумрачно зачесал он в затылке.
— Кучер твой с кухаркой спит, ха-ха-ха!
— Эй, Журавь, чего сгрезил?
Журавь, узнав, что нет командира, принял важныйи хло-
потливый вид.
— Слущай, братва, не расходись!
— Чего такое?
— Которые, значит, враги нашего советского отечества,
и если они в такой час бастуют, то значит...
— Ну?
— Я говорю и буду говорить,—Журавь возвысил голос и
потряс выцветшими вихрами!—всякая которая есть контр-
революция и защита красного фронта! Если они не выполнят
ПАВ. ЛОГИН ОВ-ЛЕСН ЯК.
67
долг и помещичья свора, без сопротивления, значит, наших
жен и детей против завоеваний пролетариата, то будут уничто-
жены! Транспорт, который существует, и чтобы предатель-
ство? И я говорю: изменникам нет пощады!
Молча и угрюмо стояли красноармейцы.
— Мое предложение, значит,—раздирал глотку Журавь:—
поставить главарей к стенке... Голосую!
Лаврентий Макарыч охнул и широко раскрыл глаза. Павлик
сосредоточенно слушал.
Со стороны вокзала крупно шагал командир эшелона,
за ним секретарь уездного парткома, товарищ Воронцов.
На путях они пошли в разные стороны: один к кучке рабочих,
другой к эшелону.
Было видно, как со всех сторон плотной стеной окружили
Воронцова внезапно ожившие синие блузы. Он что-то говорил,
а они прерывали его речь.
— Речами не накормишь, товарищ!
Командир эшелона, в шапке набекрень, статный, плечи-
стый, подергивал тонкие завитушки черных усов. И после
короткой речи секретаря укома, после охрипших его слов,
спокойно добавил:
— Получено сообщение из штаба о новом маршруте. Спе-
щить некуда, ребята. Предлагаю осмотреть детский дом имени
Розы Люксембург.
Красноармейцы зашевелились, зашумели. Стали обдерги-
вать замызганные грязные гимнастерки, точно готовились
к смотру. Журавь старательно нахлобучивал фуражку на упря-
мые вихры и подтягивал ремень на тонком животе.
Оба—Павлик и Лаврентий Макарыч, который почему-то
прятался от Воронцова,—пошли вслед за оживленной гурьбой
красноармейцев.
— Как думаешь, Павлик, пойдет поезд?
— Пойдет! Беспременно пойдет!
Осокин замешкался в саду. Потом вышел на улицу и от
устали присел на скамейку, положив свой чемодан под ноги.
Павлик куда-то скрылся, и когда мальчуган вновь показался,
Лаврентий Макарыч торопливо начал собираться на вокзал. Но
Павлик, запыхавшийся от беготни, возбужденный, взял его
за рукав и потащил, указывая по направлению косогора, через
который была дорога в степь.
— Они там тебя дожидаются. Идем!
— Кто—они?
— Митька, Даша. Идем!
— А на поезд?
— Э-э. Давно ушел!
— Поезд ушел? Ну? Как же я думал, что не пойдет он....
5*
68
НОВЫЙ МИР.
— Ладно, идем скорей!
Оба чуть не бегом поднялись на косогор, спустились пере-
улком на край городка, ближе к вокзалу. Справа серой лентой
извивалась дорога в степь, слева—по чугунке далеко-далеко
гремел поезд, недавно ушедший со станции.
— Никудышник я... Трус. Чего испугался давеча?
На телеге сидела Даша с узелком в ногах. Митька по-
правлял упряжку на вороном.
— Товарищ Осокин, едемте с нами!
Веселым, смеющимся лицом смотрела Даша в упор на Лав-
рентия Макарыча. А он стоял смущенный, растерянный, не зная,
что делать.
— Жаль... поезд ушел...
— Не жалейте! С нами доедете.
Митька скалил белые широкие зубы.
— Ttf-то и оно! Журавь молодец. Беспременно в ихнюю
часть пойду добровольцем. Как ты думаешь, Павлик?
— Так и надо!
Даша рассмеялась.
— Ну, и вояки вы все собрались! Павлик, а ты как будешь
жить в городе?
Мальчик отвернулся/ с'ежился—плечи его вздрогнули,
он вдруг расплакался, ухватившись за полы пальто Лаврен-
тия Макарыча. Тот растерялся еще более. Подскочил Митька,
схватил Павлика, как игрушку, и усадил на просторную дере-
венскую повозку.
— Какая ему жизнь без матери? По крайности, хлеба
вдосталь покушает.
— Слышь, Павлик,—обернулась к нему Даша,—ты согласен?
Мальчуган, с невысохшими еще на ресницах слезинками,
но такой радостный, успокоенный, ответил:
— Я буду рыбу ловить тебе, а ты ребятишек учить...
— Правильно!—похлопал Митька по спине мальчугана.—
Не тужи! Устинские тебя прокормят.
Даша опять к Лаврентию Макарычу:
— Ну, товарищ Осокин, на телегу—айда!
— Право, я не знаю...
Митька снисходительно-веселым голосом приглашал:
— Довезем, Макарыч, садись. Телега справная!
Павлик тоже:
— Без нас не уедещь, Макарыч. Спужаешься.
Лаврентий Макарыч нерешительно поднял свой чемодан
и положил его на повозку. Сесть ему пришлось рядом с Павли-
ком, свесив ноги. Даша и Митька примостились на передке.
— Ну, трогаемся, держись, Макарыч!
«Значит, суждено... примириться», — пронеслось в со-
знании Осокина. «Мне ли по пути с ними? Пусть жизнь отве-
чает! Пусть!»
ПАВ. ЛОГИНОВ-ЛЕСНЯК.	69
Й не сдержался Лаврентий Макарыч—откуда взялась сила,
где зародились слова:
— Братцы, эх кабы с вами да на весь перегон!
Одна Даша знала, как, спотыкаясь, бредет «умственный
попутчик» на перегоне: «Россия старая—Россия новая». Ничего
она не ответила, молча с приветливой улыбкой взглянула
на Лаврентия Макарыча.
Быстро покатила телега вниз по косогору.—Через пять
минут город остался позади, а впереди широко-широко, на-
сколько хватал глаз, морем зеленым раскинулась степь, вся
залитая солнцем.
Пае. Логинов-Лесняк.
Тамга Сарымсака.
Рассказ Сытина,
Глава 1-я.
Тайна Сарымсака.
От перевала Джяргарт, возле Китайской границы, начинается
предгорье великого Памира. На север подымаются ровные
каменные глыбы и тянутся на тысячу верст до Кащгара,
а к востоку горные хребты пересекают друг друга, образуя
темные пропасти и снеговые вершины; по которым еще не сту-
пала нога европейца. Между скал встречаются ровные плато
и по ним кочуют разбросанные роды кара-киргиз, отделенные
навсегда друг от друга непроходимыми пропастями. Еще дальше
к востоку горы подымаются до самого неба, там—крыша мира,
Памир, но здесь, на Джяргарте, только по слухам знают, что
там живут люди. С края небольшого Джай-Лау (горного паст-
бища) вверх к ночному небу поднялись темные скалы. Они на-
валились друг на Друга, свесились над темной пропастью, и
когда яркая луна выглядывает из-за тяжелых свинцовых туч,
над изломанными скалами бродят гигантские тени; и кажется,
что уродливые остроконечные утесы двигаются.
Сверху холодом дышит ледник, и ночной ветер гудит внизу,
по ущелью. В ложбине, между скал, приютилось несколько юрт,
и в углублении около большой скалы, где почти нет ветра,
сбилось в кучу большое стадо. Из темноты иногда раздается
хриплый лай косматых сторожевых псов или отдаленный пла-
чущий вой шакалов, и—снова молчит хмурая ночь, и тяжелые
тучи разрываются, цепляясь за скалы, и обрывки тумана клу-
бятся, как дым, в провале ущелья, когда на них падает яркое
сияние луны. В углублении скалы трещит утлый костер, бро-
сая красные блики на белые кошмы юрт, и вспышки пламени
освещают быков и баранов, которые медленно жуют жвачку и за-
думчиво глядят на огонь.
Возле огня—двое людей. Рослый пастух; сидя на корточках,
скоблит баранью голову и, надев ее на палку, палит надогнем.
СЫТИН.
71
Рядом с ним сидит древняя старуха и почти беспрерывно
вертит скрипучее деревянное колесо, на которое намотана
пряжа. Пастух запахнул дырявый халат, стараясь защититься
от ветра, и, повернув баранью голову над огнем, обратился
к старухе:
— Файлли-ханум, мне очень страшно; с тех пор, как умер
Халибек, мне все кажется, что он стоит сзади меня, хотя я знаю,
что он—мертвый и лежит сейчас вон в той юрте.
— Да1—печально отвечала Файлли-ханум,—теперь нам
всем будет плохо. Халибек —глава рода—умер, завтра приедут
родственники и разделят все имущество. Завтра, Сарымсак,
ты в последний раз будешь пасти твое стадо.
Некоторое время оба молчали, и пастух печально смотрел
в огонь, потом обернулся к старухе и сказал:
— Может быть с завтрашнего дня мы уйдем в разные сто-
роны и никогда не встретимся. О, Файлли-ханум, расскажи
мне, как произошло наше племя, ты всегда мне об этом рас-
сказываешь. Я очень люблю.
Старуха ласково улыбнулась, пододвинула к огню свое
колесо и поправила седло, на котором сидела.
— Сарымсак, ты происходишь от великого племени кара-
киргизов,—почти нараспев заговорила старуха.
— Отец нашего племени был Сагым (мираж). У великого
султана, имя которого осталось тайной, сорок девиц (кырк кыз)
стерегли дочь от дурного глаза. Она была красива, как летний
день на горах, но отец держал ее в темной комнате, и никто
не смел на нее посмотреть. Случайно луч солнца проник в ком-
нату, и дочь султана стала беременной.
Разгневанный султан приказал бросить ее в воду, но когда
евнухи исполнили приказание, девицы побежали к потоку
спасти свою любимицу. В это время из пены потока Сагым
(мираж) сказал громовым голосом: «Анталхак менде ак» (ты прав
и я прав), и все девицы стали беременны. Султанпонял, что при-
шло время великих людей, и простил всех.
У его дочери родился Чингиз-хан, а от сорока девиц про-
изошло великое племя кара-киргизов.
Чингиз был велик. Весь скот на свете принадлежал ему.
Самый большой орел, поднявшись в небо, видел по всем доро-
гам только караваны Чингиза. Его батыры (богатыри), которых
было сорок человек, покорили Чингизу всех эмиров, ханов и
беков и ушли туда, где садится солнце. Там они и умерли,
но от каждого из них произошел целый род. Сарымсак! Тебя
покарал великий пророк и ты не знаешь своего рода. Я говорила
тебе адат (обычай). Отступник тот, кто не знает семь поколений
предков, и только глупец забудет место, где он родился. Ка-
ждый бала (мальчик) знает семь своих предков,но ты, Сарымсак,
не знаешь даже своего отца. Это произошло потому, что тебя
нашли на той дороге.
72
НОВЫЙ МИР.
И старуха показала рукой вниз в ущелье, в темную ночь.
— Ты был маленьким и плакал, а на правом плече у тебя
был выжжен знак 7. Глава рода Халибек был добрым человеком,
а не то ты умер бы возле дороги. Он приказал мне выкормить тебя
грудью. Я тогда была молода. Через два года, кек ты знаешь,
мой муж, пастух Халибека, упал со скалы и разбился на смерть.
С тех пор ты играл с шишаками (ягнятами), а когда вырос—стал
пастухом. Может быть, твой родной отец был преступник и ка-
кой-нибудь эмир или бек приказал отрубить ему голову, а тебе
выжгли клеймо.Может быть, добрые л юди увезли тебя оттуда и бро-
сили на дороге, когда проезжали мимо. Хотя ты без рода, но у тебя
глаза и волосы кара-киргиза, и потому Халибек тебя пожалел.
Алла Акбар! Ты делаешь женскую работу, Сарымсак. Ты чистишь
посуду, помогаешь мне разбирать шерсть и до тех пор, пока ты
не найдешь свою тамгу (родовой знак) и не услышишь свой клымчь
(боевой клич рода), ты будешь презрен, как женщина, и бес-
приютен, как шакал, вой которого ты сейчас слышишь, и у тебя
не будет ни одной жены, и ни одной юрты.
Сарымсак грустно понурился и перестал чистить баранью
голову. Небо стало светлее, костер потускнел и теплые пегие
коровы вставали, покачиваясь от сна, лизали своих телят и ози-
рались по сторонам, выбирая место для дневного пастбища. Са-
рымсак тяжело вздохнул, взял свою длинную палку и пошел
к стаду в последний раз, но старуха его остановила.
— Сарымсак! Сегодня приедут наследники Халибека. Если
никто из них не даст тебе хлеба, иди искать свою тамгу. Даже
мудрый Халибек, глава нашего рода Телеу, никогда не видел
этой тамги, но когда я была еще девочкой, проезжие совда-
геры (купцы) рассказывали, что есть клынчь тамга (знак шашки),
что это родовой знак Сунаков, доблестного и любимого рода Чин-
гиза, но они живут очень далеко, там, где горы до неба. Эти горы
совдагеры называют крышей всего мира—Памир. Самая тоже
никогда не видала этой тамги. Прощай, Сарымсак, я иду спать,
так как я окончила свою работу и успела спрясть погребальный
шнур для одежды Халибека.
Она повернулась и' пошла в юрту спать.
Глава II.
Похороны Халибека.
Солнце ослепительно брызнуло на серые и красные скалы
гранита, и разноцветные мхи и лишаи, покрытые каплями росы,
загорелись всеми цветами радути. Розовые полосы утренней
зари протянулись по снеговым вершинам и зажгли красным
полымем яркий снег, а в глубокие впадины и отроги легли си-
ние тени. Далеко внизу, где начинался лес, клубился фиоле-
товый туман. Порыв ветра разорвал дымящуюся завесу, и в де-
СЫТИН.
73
лине сверкнула извилистая нить реки и засияло, как серебря-
ное блюдо, зеркало озера. Несколько сот баранов, толкая друг
друга, теснились в узком проходе между скал, торопясь выйти
на широкое пастбище, и важный козел шел впереди, потряхивая
бородой, в которой застряли репейники. Сарымсак взобрался
на скалу и стал считать проходивших баранов, но в это время
у юрты Халибека раздался гомон родственников покойного.
Сарымсак обернулся и от неожиданности испугался. На вы-
соком верблюде важно сидел мертвый Халибек в белоснежной
чалме и белом саване. При лучах восходящего солнца Халибек
собирался в последний путь к могиле, которая была вырыта
в мягкой земле между утесами внизу. Какой-то старик подвел
молодому постуху с левой стороны оседланного коня и, когда
тот хотел сесть, старик важно сказал:
— Халибек, хозяин коня, умер.—Потом он завел коня с пра-
вой стороны, подал пастуху повод и сказал нараспев:—Вот от тебя
конь по правую сторону, ты не можешь на него сесть, как Хали-
бек не может жить, возьмешь ли копя со всеми грехами Халибека,
чтобы облегчить верблюда Халибека для далекого пути по тро-
пам неба? Помоги, ты человек добрый.
— Возьму!—отвечал пастух, и старик отдал ему повод.
— Владей конем!
Вся толпа двинулась вниз по тропинке, а позади всех
шел пастух с пустым конем в поводу.
Стадо Сарымсака рассыпалось по пастбищу, и огромные
овчарки подбегали и ласкались к пастуху.
Сарымсак их гладил, и они y6ei али вперед, потому что иногда
дерзкие волки нападали даже днем, и испытанные псы привыкли
вступать в бой один на один. Сарымсак пошел вперед, но со сто-
роны скалы до него донесся рыдающий женский голос, и он при-
бавил шагу. Сегодня третий день плача, и у перепутья дорог,
согласно адату (обычаю), сидит и плачет молодая и красивая
ханум Халибека. Ее волосы распущены, голова посыпана пеплом
и ни одной серебряной: монеты нет ни в платье, ни в волосах. В
ее юрте не готовят еду, и третий день она ничего не ест от утрен-
ней зари до вечерней. Сердце Сарымсака сжалось, потому что
молодая Фатти-ханум искренно любила Халибека и была добра
к пастуху. Она всегда заботилась о нем, давала ему вдоволй» мяса,
а теперь для нее настанут тяжелые дни. Бедную ханум отдадут
кому-нибудь младшей женой. Ее будут бить, заставят много
работать и до конца дней не сделают ни одного подарка. Сарымсак
вспомнил, как давно Халибек внизу, в долине, потерял от засухи
гурт скота, несколько юрт и пять сундуков имущества. Кысмет!
(судьба)—все это пригодилось бы теперь для Фатти-ханум. Она
пела, и полныйтоски грудной, низкий, красивый голос разносился
по скалам. Иногда посреди песни раздавались рыдания и слезы
навертывались пастуху на глаза. Сарымсак осторожно пробрался
к скале, на которой сидела Фатти-ханум, и стал слушать:
НОВЫЙ МИР.
74
Когда вынесут за порог,
Оказывается, человек был гостем:
Имущество твое осталось в пыльней степи,
На пороге дома вырос ковыль.
Дни жизни—золотые тилли,
Но пришел день и они упали с твоей ладони.
Жена твоя осталась по правую сторону,
И никто не сможет управлять твоим домом.
Взявши в руку деревянную чашу,
В какой город пойду я собирать милостыню?
Сарымсак не выдержал и побежал назад к юртам. Тут шел
дележ имущества. Все галдели, толкались и ссорились. Стадо
Сарымсака разделили на пять частей и угнали вниз по разным
дорогам.
Кто-то бросил ему новый халат. Пастух взял его в руки и
остался стоять. Сундуки Халибека были вытащены из юрты,
и все платья, медные кумганы (кувшины) и утварь разошлись
по рукам. Юрты также наследники поделили между собой. Чужие
незнакомые пастухи варили сразу трех баранов в огромном котле
для гостей с дальних стоянок. Какой-то пастух провел турк-
менского скакуна с серебряной сбруей. На этом коне Фатти-ханум
в день своей свадьбы приехала в юрту Халибека, н^теперь на коня
вскочил новый муж Фатти-ханум. Молодая вдова приблизилась.
Всадник нагнулся с седла и сказал:
— Я твой новый муж, иди в юрту и жди, что прикажу дальше.
Фатти-ханум сгорбилась и пошла. Все наследники и гости
вощли в большую юрту и сели в круг.
Пастухи притащили к юрте огромный казан и разместились
по старшинству.
Сарымсак не мог опомниться от горя и стоял, держа в ру-
ках новый халат, о котором раньше он так много думал. Самый
старый из родственников подошел к котлу, вытащил самый почет-
ный кусок—кабырга (ребро) и подал его новому мужу Фатти-
ханум, который сидел на почетном месте против входа. Потом
он достал умуртак (позвонок), который надлежало давать муж-
чинам, и жодал какому-то старику. После этого он насмешливо
улыбнулся и достал кюйшмак (хвост), который всегда отдается
женщинам и детям, и насмешливо протянул его Сарымсаку, че-
ловеку без рода и племени. Вся юрта громыхнула от хохота.
Круги пошли перед глазами Сарымсака, он уронил хвост и вышел
наружу. Гордая Фатти-ханум, забыв, что она больше не хозяйка,
вступилась за Сарымсака, но новый муж так ударил ее камчей
(плетью), что у нее на спине лопнуло платье и, шатаясь от голода
и обиды, Фатти-ханум вышла из юрты. Она с'ела две лепешки,
потом подошла к чужому пастуху, прянула, как тигр, на своего
коня, и добрый скакун в несколько прыжков унес оскорбленную
Фатти-ханум, и исчез за обломками скал. Пастух закричал, гости
вскочили, собираясь в погоню, но молодой муж остановил всех;
и обед продолжался. В юрту внесли чанач кумысу и два чанача
СЫТИН.
75
бузы (браги). Сарымсак сидел у погасшего костра. Ему предстояла
голодная смерть. К вечеру наследники свернут юрты, развезут
их в разные стороны, и от становища Халибека останутся только
примятая трава, черный круг от костра на земле и несколько об-
глоданных костей.Сарымсакнадел новый халат,завернул в платок,
которым был подпоясан, коробку спичек и вошел в юрту. Он по-
добрал в полу халата брошенный хвост, несколько необглодан-
ных костей и шмыгнул вон, как шакал, провожаемый общим
хохотом. Надо итти в ту сторону, где никогда не бывает солнца.
Тем, за снежными перевалами, жаркая долина и есть шагарда
(город). Так говорил мудрый Халибек. Там надо искать ^тамгу,
там проходят все караваны,и Сарымсак, не оглядываясь, пошел
в гору, в ту сторону, где подымались ледники к самому небу.
Глава III.
На перевале.
День окончился, зашумел горный холодный ветер, завтра
будет хар (снег). За один день надо будет перевалить через вер-
шины, а пока Сарымсак развел костер из веток кустарника и сел
к огню. Недалеко в темноте послышался лай, и самая боль-
шая овчарка стада Сарымсака выбежала из темноты. Сарымсак
не успел удивиться, как она облизала ему лицо и стала пры-
гать и визжать от радости. Сарымсак вытащил одну кость из-за
пазухи и отдал собаке, оставив две про запас. Овчарка разгрызла
кость, как волк, а потом свернулась около Сарымсака. Пастух
подбросил в огонь веток, лег рядом с собакой и накрыл халатом
ее и себя. Так они спали, грея друг друга, но по временам пес
начинал рычать, чуя волков, и Сарымсак подбрасывал веток
в огонь. Утром оба проснулись от холода и пастух пошел в гору.
Через учьчакрым (расстояние в три голоса) стал падать крупный
снег, и Сарымсак начал спешить. Снег залеплял глаза, дороги
не было никакой, но и горы и метель были родными, и Сарымсак,
карабкаясь по обледенелым уступам серых скал, смотрел только,
чтобы не выпали из-за пазухи последние две кости и коробка спи-
чек. Иногда он останавливался на уступе, чтобы передохнуть и
глотнуть снега, и пес, моргая от хлопьев, заглядывал ему в глаза,
виляя хвостом. Когда поднялись еще выше, ветер забушевал так,
что по узкому карнизу над пропастью пришлось ползти на четве-
реньках. Собака припала на брюхо, а сбоку—мутная бездна
выла на разные голоса, и мокрые хлопья снега стремительно
летели куда-то вниз.
Сарымсак прополз до уступа, руки у него совсем побелели
от холода и оц стал тереть их одну об другую. Он оглянулся и по-
мог собаке, но пес с лаем рванулся вперед и бросился в сторону
76
НОВЫЙ МИР.
к маленькой ложбинке. Там лежал человек, которого сверху всего
замело снегом. Сарымсак подбежали наклонился над замерзшим
человеком. Это была Фатти-ханум. Собака лаяла, визжала и ли-
зала руки и лицо своей хозяйки. Сарымсак стал трясти Фатти-
ханум за плечо. Она слабо улыбнулась и кивнула головой. Са-
рымсак дышал ей в лицо, тер руки и ноги, а потом вспомнил,
улыбнулся и вытащил из-за пазухи кость с остатками мяса. По-
лузамерзшая Фатти-ханум вяло подняла ко рту кость, потом
глаза ее оживились,и она стала грызть кость и глотать мясо, почти
не пережевывая. Сарымсак стоял и улыбался. Ии одного слова
они не сказали друг другу. Потом пастух стал серьезным и мол-
чаливым, потянул за руку Фатти-ханум, указывая вверх. Жен-
щина встала, шатаясь^ и Сарымсак, вздохнув, поддержал ее на
уступе, чтобы она не слетела вниз. Кое-как, цепляясь за выступы
и поддерживая друг друга, они побрели по карнизу. Часа через
два они поднялись до вершины. Дальше опять пришлось ползти.
Встать было нельзя,—ветер сорвал бы обоих, и Сарымсак, при-
падая лицом к земле и задыхаясь от бури, придерживал Фатти-
ханум за платье, так как от снега он дальше своей руки ничего
не мог разобрать.
Инстинкт пастуха и кара-киргиза подсказал ему, что они
двигаются не туда, кудо надо, и, решив переменить направле-
ние, Сарымсак удержал на месте Фатти-ханум. Он дополз и лег
рядом с ней.
Теперь совсем близко он увидел ее лицо. Она не понимала
ничего. Мутные глаза так посмотрели на Сарымсака, что бедняге
стало страшно. Руки были синие и из них шла кровь. Фатти-
ханум израниласебе все пальцы, хватаясь за острые края гранита
и колючие кусты.
— Фатти-ханум!—кричал пастух и дышал ей в лицо, но она$
желая спокойно умереть, ласково отстранила пастуха и отрица-
тельно покачала головой. Сарымсак достал из-за пазухи по-
следнюю кость и поднес мясо к ее рту. Она есть не стала. Пастух
с'ел мясо, отдал кость собаке и пополз вперед, волоча за собой
бесчувственную Фатти-ханум. Вот последний уступ. Эггг-а! Впе-
реди ничего нет, со всех сторон воет снежная бездна. Сарымсак
занес ногу через уступ и, упершись на узенькой площадке, снял
вниз Фатти-ханум, как ребенка. Теперь он скользил вниз, под-
держивая безжизненное тело. Скоро стало теплее и около боль-
шой скалы он передохнул от ветра. Снова пастух стал растирать
руки и ноги Фатти-ханум, и собака лизала ее лицо. Женщина
скоро очнулась, и оба стали спешить, чуть не падая с уступа
на уступ. Спуск шел быстрее под’ема, и через полдня на небе
сверкнуло солнце. Уф! Сарымсак лег на проталину и дышал,
как аю (медведь). Нигде снега не было, и Сарымсак пошел
искать дикие корни, а свою спутницу вастазил есть какие-то
кислые ягоды.
СЫТИН.
Г)
Глава IV.
Жители долины.
Выжженная, раскаленная степь тянулась во все стороны
и белой лентой уходили вдаль караванные дороги. Полуденное
солнце жгло неподвижный воздух и раскаленную землю, и пыль
на дороге была мягкая и мертвая, как зола от костра. Ни одной
птицы в небе, ни одного насекомого на земле, и от молчания
бесплодной ровной степи дорога казалась бесконечной, а иду-
щему думалось, что он топчется на одном месте. Далеко, на го-
ризонте, синей полосой тянулся кишлак—там была вода и жизнь.
В ту сторону, с утра, погружая босые ноги в белую раскален-
ную пыль, плелись изможденные мужчина и женщина. На них ви-
сели пестрые цветные лохмотья. Это были Сарымсак и Фатти-
ханум. Часто она начинала кашлять, и тогда пастух ее вел,—
итти сама она не могла, ноги ее были покрыты струпьями, а на ру-
ках открылись раны, так как на перевале она отморозила себе
все пальцы. Вог уже три неде ли одинокие дети гор шли от кишлака
к кишлаку, в надежде дойти до города. Все для них было ново
и неизвестно. Они с трудом понимали язык людей долины, ко-
торые жили всегда на одном месте, в глиняных плоских, сто-
явших рядом, домах. На базарах был такой крик и столько
людей, что, когда попадешь в толпу, не знаешь, куда надо итти.
Все толкаются и бегут, как-будто что-то случилось. А в лавках
разложено столько хлопка, мяса, ковров, риса, лепешек, что
даже богатый Халибек не мог бы купить и половины всего этого,
и Фатти-Ханум удивлялась, зачем они имеют столько, что сами
не могут с ’есть. До первого кишлака оба шли спокойно; по адату
гор путник не должен пройти мимо юрты голодным или раздетым,
и потому оба спокойно вошли и сели в первую попавшуюся чай-
хану, но им никто не дал есть, и когда Сарымсак сказал, что
чайханщик яман адам (дурной человек), то их обоих выгнали вон.
Тут только они узнали, что жители долин любят одно се-
ребро, и у них нет адата в сердце. Сегодня горцы шли с самого утра
и недалеко уже виднелись глиняные дувала неизвестного киш-
лака. Скоро потянуло прохладой и легкий порыв ветерка принес
запах цветущих садов и визгливый скрип арбы. Когда они дошли
до арыка, Фатти-ханум села в тень и стала пить воду, а Сарым-
сак пошел на базар. Он протолпился к толстому совдагеру (купцу)
в зеленом шелковом халате и протянул руку за подаянием. Так
делали все голодные байгуши (бедняки) долины. Купец поло-
жил ему в руку кусок лепешки и начал стыдить по-киргизски.
Пастух стал говорить, что он кара-киргиз, что отец его племени
Сагым (мираж), но купец сказал, что Сарымсак—ахмак (дурак),
и скрылся в толпе. Какой-то старик с длинной бородой засмеялся
и сказал Сарымсаку:
— Если ты будешь чарикером (батраком) на моем рисо-
вом поле, я буду тебя кормить.

НОВЫЙ МИР.
Сарымсак со страхом ждал, что старик заговорит о тамге,
но он снова спросил:
— Что яс, пойдешь, или нет?
— Пойду, пойду,—отвечал Сарымсак, и они направились
к чайханщику.
Там старик купил лепешек и чашку плова и отдал все пастуху.
Сарымсак, не дотронувшись до пищи, чуть не бегом направился
к Фатти-ханум. Она сидела, закрыв глаза, около журчащего
арыка и изнемогала от голода и жары. Последнюю неделю она
часто кашляла и изо рта у нее шла кровь. С каждым днем она
делалась все слабее и слабее. Сарымсак сел на землю, разостлал
свой платок и поставил чашку холодного плова. Фатти-ханум
взяла горсточку риса, но так закашлялась, что лицо ее потем-
нело, а Сарымсак смотрел на нее и не замечал, что на глазах
у него были слезы. Фатти-ханум грустно улыбнулась и заставила
его есть, а половину лепешек отдала собаке.
— Сарымсак,—сказала Фатти-ханум,—кем я была для тебя
всегда?
— Ханум (госпожа),—почтительно сказал Сарымсак и встал
с места.
— Я знаю,—продолжала Фатти-ханум,—что ты должен найти
свою тамгу, но кругом чужие люди. Жители долин любят пуль
(деньги) и мне страшно быть одной, когда ты уходишь. Сарымсак,
ты мне спас жизнь на горах, а теперь я—больная и слабая, ты—
байгуш (бедняк). Если ты хочешь, я буду твоей женой.
Сарымсак сидел и думал, а потом ввял ее руку и прижал
к своему лбу.
— Фатти-ханум, наш народ говорит, что иная вдова лучше
девицы, и я буду тебе верным мужем, но мы, наверно, умрем
и не найдем нашу тамгу. Сегодня я пойду на рисовое поле, и мы
будем сыты, но у нас нет коней и серебра, а старик, который дал
лепешки, сказал, что крыша мира очень далеко отсюда. Туда полго-
да пути на хорошем коне. Я опять осмотрел всех верблюдов
и коней на базаре, но не видел тамги Сунаков.
— Все равно: я буду с тобой,—сказала Фатти-ханум.
Они встали и пошли к старику. Во дворе была глиняная кле-
тушка, крытая кукурузной паей, в ней было душно, но чисто.
Сарымсак разостлал лохмотья халата и остался в одной длинной
рубашке и штанах, как ходят все чарикеры. Фатти-ханум легла
на земляной пол, а пастуха мальчик отвел на рисовое поле,и в пер-
вый раз в жизни Сарымсаку дали в руки кетмень (заступ). Зеленое
вонючее болото тянулось длинными квадратами, и хотя солнце
жгло, как огонь, в болоте по пояс в грязи копошились люди. Го-
рец со страхом посмотрел на них и у него закружилась голова
от гнилого зловония, однако он вспомнил о Фатти-ханум и му-
жественно сошел с берега. Надо, чтобы завтра Фатти-ханум была
сыта. Пастух попал на глубокое место и работал по грудь в грязи.
Скоро грязь забрызгала ему все лицо и у него на лице ничего
СЫТИН.
79
не было видно, кроме глаз, как и у остальных чэрикеров. Какие-то
болотные жуки стали обжигать ноги, целая туча комаров облепила
л:ицо и спину, а Сарымсак нагибался и, зачерпнув целый пуд жид-
кой грязищ вываливал ее на берег. Скоро вся спина покрылась
кровью от комаров и один из чарикеров посоветовал пастуху выма-
заться жидкой грязью, чтобы не умереть от лихорадки. Сарымсак
продолжал работу и послушался совета. Эти полдня казались бес-
конечными. Когда перед глазами пошли красные пятна, он вылез
на берег и намочил голову водой из арыка, который непрерывно
орошал болото. День закончился и стало почти темцо, когда ча-
рикеры вылезли из болота и стали мыться в арыке. Сарымсак
оторвал пиявок, которые налились кровью и болтались на но-
гах, и смыл всю грязь. Ему казалось, что все тело стало легким,
но руки и ноги горели, как в огне, и, одевшись, он поспешил
домой. Фатти-ханум спала, а возле нее стоял свежий плов и го-
рячий чай,—это позаботился старик, и пастух с невольной
гордостью посмотрел на свои руки.
Глава V.
Тамга! Тамга!
Потянулись одинаковые монотонные дни. До зари Сарым-
сак просыпался, разводил на дворе огонь, грел чай, кормил боль-
ную Фатти-ханум, а потом брал тяжелый кетмень и шел в поле.
Заря освещала желтую степь и начинали петь птицы, когда он
подходил к своему болоту. В полдень,когда даже узбеки и таджики
не могли работать от жары, все вылезали на берег, мылись и ели
хлеб, а Сарымсак шел на базар. Кишлак лежал на перепутьи
двух великих караванных дорог в Кашгар и Китай. Редкий день
через него не проходили медлительные караваны, позванивая
своими медными колокольчиками.Два раза пастух видел малень-
ких желтых людей в широких шелковых халатах. Они были по-
хожи на женщин. У них были длинные косы до колен, а в руках
бумажные веера. Они были очень веселы и когда говорили, то все
время улыбались и кивали головой, а их погонщики рассказали
Сарымсаку, что эти люди живут очень далеко, там, откуда утром
приходит солнце. У них на родине есть черное, липкое, как
мед, тесто и если его жечь на огне и дышать дымом, то человек
делается счастливым и к нему приходят любимые сны. Сарым-
сак жадно слушал рассказы, чтобы передать все потом Фатти-
ханум, но никто из караванбащей не говорил о Сунаках, а рас-
спрашивать пастух не решался. Он осматривал всех коней
и верблюдов, но своей тамги не находил. Иногда караваны де-
лали дневку и открывали торговлю. Совдагеры развертывали
целые тюки пестрых ковров и раскидывали вороха такого лег-
кого щелка, что он был, как дым, и грубые руки Сарымсака
не чувствовали его на ощупь. Солнце уходило в сторону от высо-
ких тополей и пастух опять шел на работу.
80
НОВЫЙ МИР.
Перед вечером в поле приходил старик, и Сарымсакполучал
бир сумм (один рубль). Он шел к мясникам, где на железных
крюках, вбитых в балки, висела кунак гош (баранина), потом
покупал ширмон нон (сдобные лепешки) и несколько конфет
или кусочек халвы, потому что Фатти-ханум любила сладкое.
Половину денег он прятал, а кроме того, несмотря на гнев своей
ханум, работал по ночам три раза в неделю, помогая мясникам
свежевать бараньи туши, или раскалывая дрова для чайханщика
при свете коптилки. Зато, когда приходила джума (пятница)
праздник, Сарымсак с низким поклоном клал к ногам Фатти-
ханум новый подарок и рассказывал чудесные истории кара-
ванбащей. Ханум разводила костер на дворе и они сидели
у огня. Это напоминало им родные горы. Возле костра, положив
голову на передние лапы, лежал верный пес, и, казалось, слу-
шал всякое слово. В три недели ханум была одета, на полу лежал
палас, а сверху одеяла и подушки. Пастух принес даже малень-
кую серебряную монету с отверстием на краю и ленточкой, чтобы
ханум заплела ее в волосы, но, несмотря на уход и ласку, ей
становилось все хуже. Она дышала, закрывая рот материей и,
когда кашляла, у нее шла кровь. Сарымсак вместе с чайханщи-
ком привели старого седого дувану (святого). Он принес на же-
стянке горячие угли и стал жечь священные травы. Он окуривал
дымом Фатти-ханум, бормотал какие-то заклинания, прогоняя
шайтана, но на другой день больной стало еще хуже и оба поняли;
что она скоро умрет. Все время перед ней лежал виноград, ин-
жир й стояла киса каймека (чашка сливок), но она ничего не ку-
шала. Как-то ночью Сарымсак, шатаясь от усталости, шел
от чайханщика. На базаре кто-то развел костер, и в стороне
от огня лежали расседланные дромадеры. Пастух по привычке
подошел к одному верблюду и взглянул на его правое плечо.
При свете костра он отчетливо увидел знак 7.
— Маныки тамга (моя тамга)!—закричал Сарымсак и бро-
сился к костру, около которого сидели люди.
— Брадалляр (братья)!—рыдая, закричал пастухи обнажил
свое правое плечо.
— Клынчь тамга (знак шашки)!
— Сунак! Сунак!—на перебой закричали кара-киргизы,
сидевшие около костра, и обступили пастуха со всех сторон. Его
гладили по лицу, совали в руки куски холодного вареного мяса,
посадили к костру, пододвинули зажженный чилим, а он кивал
головой и твердил:
— Мен Сарымсак (я Сарымсак)!
И слезы струились по его лицу.
Через некоторое время толпа расступилась, и важный
голос сказал ив темноты:
— Где тот, который говорит, что он нашего рода?
. К костру подошел высокий старик Имам в зеленей чалме,
с длинной седой бородой.
СЫТИН.
81
Сарымсак вскочил на ноги, низко поклонился и сказал:
— Меня зовут Сарымсак, с детства я вырос у Халибека, рода
Телеу, и всю жизнь искал свою тамгу.
Он нагнулся к огню и показал свой знак на правом плече.
•— Я любимого рода Чингиза, я Сунак,—гордо повторил
Сарымсак и выпрямился, закинув голову назад.
Старик побледнел и спросил:
— Сколько тебе лет, сын мой?
— Егерма учь (двадцать три).
— Где жил Халибек?—еще более побледнев, спросил ста-
рик.
— Там,—показал рукой Сарымсак в ту сторону, где солнце
бывает’ посреди дня.
Старик подошел и обнял Сарымсака.
— Ты правду сказал, сын мой, ты—нашего рода.
— Клынчь! Клынчь (шашка)!—закричали Сунаки боевой
клнч своего рода.
— Жена брата моего Акр-хана, твоя мать,—важно заговорил
старик,—полюбила Едйгея и убежала с ним в Китай от своего
мужа. Пастух ее бросил и ушел к барантачам (разбойникам).
Она умерла в нищете, и мы не знаем, где ее кости, но она из Ки-
тая несла тебя домой, а когда ослабела, выжгла тебе нашу тамгу
и оставила тебя на дороге. Это было около становища Халибека,
главы рода Телеу. Перед смертью она рассказала все двум ка-
раванбашам, которые шлг к Памиру, но караваны свернули в Ки-
тай и прошло егерма кышь (двадцать лет),прежде чем весть о тебе
пришла к нам. Три года назад я уже знал, что ты живешь у Ха-
либека, но Акр-хан не хотел видеть тебя до самой смерти. А я,
Акбар-Али, глава рода Сунак, беру тебя в род, сын мой.
И Сарымсак склонился до земли.
— Ты—мой брат! Ты—мне дядя! Ты—наш родич!—заго-
ворили кара-киргизы, кланяясь Сарымсаку. Он провел рукой
по лбу, боясь, что все это сон.
— Ата (отец),—сказал Сарымсак,—Халибек умер, его жена—
моя жена, но сейчас она очень больна.
Старик хлопнул в ладоши. Все расступились, и несколько
погонщиков верблюдов, низко кланяясь, подошли к Акбар-Али.
— Дать ему коня.
Сарымсак низко поклонился своему дяде и прыгнул в седло*
а следом за ним понеслись его сородичи.
Скоро он был дома и, подхватив на руки умирающую Фатти-
ханум, вынес ее, не оглядываясь, и посадил на коня впереди
себя.
По небу вспыхнули красные полосы и солнце осветило цвет-
ные изразцы высокого минарета, когда Сарымсак вернулся с ней
к каравану. Фатти-ханум умирала. Возле нее сидел Акбар-
Али и неутешный Сарымсак твердил, заглушая рыдания:
— Ата! Ата, иншаллах, я хотел бы умереть вместе с ней.
Новый Мир, эд э.
6
82
НОВЫЙ МИР.
— Так. Так; сын мой,—печально говорил Акбар-Али и гла-
дил Фатти-ханум по лицу.
Ханум улыбалась, но уже землистые тени шли по ее лицу
и, когда она взяла руку своего мужа, то еле могла гово-
рить.
— Сарымсак,—тихо сказала Фатти-ханум,—ты знаешь адат.
Глупец—кто забудет место своего рождения, и потому, согласно
адату, когда я умру, прикажи мои кости отделить острым но-
жом и похоронить на Джай-Лау рода Телеу.
— Обещаю тебе, дочь моя!—торжественно сказал старый
Акбар-Али, подняв правую руку.
Фатти-ханум хотела что-то сказать, взглянула на мужа, но по-
следняя дрожь пробежала по ее телу, и она осталась неподвиж-
ной.
— Кысмет (судьба),—тихо сказал Акбар-Али и, выпустив ее
руку, встал е места.
Горе подломило Сарымсака, и он закачался, как сосна в го-
рах во время снежной бури. В его голове промелькнуло что-то
знакомое и страшное.
Он протянул руки над трупом .Фатти-ханум и, рыдая,
проговорил:
— Дни жизни—золотые тилли, но пришел день и они упали
с твоей ладони...
СЫТИН.
НА ЗЕМЛЕ.
Тридцатая весна.
1.
Ты—простая радостная сила,
Чую зов, и мой привет тебе,
Тридцать лет качала и носила
На тяжелом каменном горбе.
Но как-будто не старею, право,—
Зрел и наливался не в тепле,—
Не хочу ни золота, ни славы,
Только быть побольше на земле.
Точно юнга на высокой мачте,
Точно птица в океан лечу,
Не жалею никогда, не плачу—
Зубы стисну и молчу.
2.
Земля, земля! Она все та же, та же—
Широкая, душистая, как сот,
На старый лад про новое расскажет
И новое по-старому споет.
День прожитый уходит без оглядки,
Но не о днях угасших говорю,
Хоть иногда забьется сердце сладко,
Приветствуя тридцатую зарю.
Хоть иногда предвестье замечаю
И от любви седеет голова,
Но не грущу—без горечи встречаю,
Чему вступить должно в права.
3.
Уже тридцатая весна
Глаза сияньем напоила,
Душа по-прежнему ясна,
В груди взволнованная сила.
84
НОВЫЙ МИР.
fl не жалею ни о чем,
Напрасно плакаться не смею,
Как бьется сердце горячо—
Бесперебойно и полнее.
Бегу скорее на завод,
Где все друзья, где все „ребята',—
Тридцатый год, тридцатый год!
А кажется, что лишь десятый...
Евгений Приходченко.
БЕЗ КРОВА.
Колеблющийся голос не похож
На прежний голос. Смотрит дикой серной,
И сердце глухо, точно ржавый нож,
Тупым концом стучит неравномерно.
Как страшно здесь! И вспышки фонарей,
И суетня, и улицы, и крики.
Все снится ей простор родных полей,
Звенящие овсы, душистый мед гвоздики...
И кружится от солнца голова,—
Пора косить,—хлеба уже созрели...
...Бред. Липкий бред. Вокруг нее Москва,
Толпящаяся, жадная до зрелищ.
Горят глаза. Язык тяжел и сух.
Попасть бы на вокзал и там упасть на плиты,
А дни бегут подобно колесу
По жизни, преждевременно разбитой.
В. Александровский.
*
* *
Как-будто из моих очей
И эта синь,
И облако седое.
И так легко
На маленьком плече
Нести очарованье золотое.
Что города,
Их неумолчный шум!
Слух ветру,
Пьяному от сини.
В нем плеск волны
И скрип цейлонских шхун
И сонный звон бубенчика
В пустыне.
СТИХИ.
85
А в резвом дуновеньи—
Шорох нив.
Над нивами
Веселым криком—
Ржанье.
Вот почему
Я на ветру счастлив,
Вот отчего—
Люба его игра мне!
В. Наседкин.
РОЗОВЫЙ ЛОТОК.
Тебя не мучит одиночество,
С тобою бродит гул и гром.
Ты вместо имени и отчества
Надела шапку „Моссельпром".
До ночи бродишь грязью липкою
С тяжелой кладью папирос,
И отвечаешь всем улыбкою
На грубо кинутый вопрос.
Но я заметил: вдаль туманами
Сползают улиц голоса,
Когда в бульвары океанами
Ты льешь вечерние глаза.
На том углу, где ноги, шаркая,
Несут червонных главарей,
Дымлю и я твоей цыгаркою
В разлив зеленых фонарей.
На те ж панели ставлю ноги я
Навстречу бешеной толпе,
И, как нередкие и многие,
Мечтаю нынче о тебе.
Ушла, ушла такая звонкая
И унесла плакаты грез,
А мне осталась струйка тонкая
Твоих пахучих папирос.
Но я хочу сегодня лучшего,
Волнует кровь—живая прыть.
О, разреши от сердца жгучего
В тени бульваров прикурить.
А чуть румяной позолотою
Зардеет утренний восток,
Не буду помнить за работою
Глаза и розовый лоток.
86
НОВЫЙ МИР*
*
* *
Я люблю пустыри и рощи,
Аромат васильковых жит,
Оттого, что звончей и проще
Их всегда молодая жизнь.
Я люблю отдыхать все чаще
Вдалеке от лесных просек.
В настоящей еловой чаще
Не встречается человек.
Ой, товарищи, тяжко, тяжко!
Как же мне не любить лесов,
Если ваши глаза—ледяшки,
А лицо—циферблат часов.
Если вы у рассудка в лапах
Погасили свои глаза,
Если даже и цвет, и запах
Потеряли для вас леса.
Называйте меня заблудшим,—
Не боюсь никакой молвы.
Все равно я не стану лучшим,
Если лучшие—это вы.
Борис Ковынев.
УТРОМ РАННИМ.
Утром ранним, лишь солнце засветится,
Зацелует ржаные поля,
Моя жатка трескучая мечется,
Режет, чешет полей куделя.
А в груди песнь щеглиная просится,
И звенит у реки коростель,
А жатка певучая носится
И стрижет голубую кудель.
Долго нежно расчесывать буду
Ваши кудри, хмельные поля...
Никогда, никогда не забуду,
Землю давшую дни Октября.
Долин.
Восстание на броненосце
„Потемкин".
(Из воспоминаний.)
X. Раковского.
Накануне восстания.
Известно, что бунт на < Князе Потемкине» не был фактом случайным и неожи-
данным; это частичный, преждевременный взрыв обширного, смело заду-
манного плана всеобщего восстания, которое должно было охватить огнен-
ным кольцом весь русский черноморский флот. Овладев приморскими крепостя-
ми, русская революция приобрела бы неприступную базу дальнейших завоева-
ний. Бомбардируя побережье, организуя высадку войск, она могла бы поднять
весь юг, а отсюда распространиться на остальную часть обширного государ-
ства. Это восстание должно было вспыхнуть в июле, во время больших мор-
ских маневров. По условному сигналу (две ракеты, пущенные одна за дру-
гой с палубы броненосца «Екатерина II») участвовавшие в заговоре матросы
должны были арестовать или убить своих офицеров, «именем народа» овла-
деть всеми судами и принять на них команду. Как известно, несчастный инци-
дент с тухлым мясом преждевременно вызвал бунт на «Князе Потемкине»
и разрушил весь план.
Из числа других мало подготовленных и не предупрежденных судов в дви-
жении могли принять участие лишь «Георгий Победоносец», оставшийся вер-
ным революции всего в течение 24 часов, и учебное судно «Прут», которое
безуспешно искало «Князя Потемкина», чтобы соединиться с ним. Надо упо-
мянуть еще о «Синопе»—он также присоединился бы к «Потемкину», но внезап-
ный приказ Кригера отступить к Севастополю удалил это судно из Одессы
раньше, чем революционное меньшинство смогло побороть колебания нереши-
тельного' и трусливого большинства матросов. Печальнее всех была участь
броненосца «Екатерина II» или «Кати», как его фамильярно звали матросы.
•В самом деле, в то время, как на «Потемкине» вспыхнул бунт, между офице-
рами и матросами «Екатерины И» произошел ничтожный конфликт, жалкий
в сравнении стой ролью, которую мог бы сыграть броненосец два дня спустя;
большая часть экипажа была высажена на берег. Вот отчего наиболее рево-
люционный броненосец должен был остаться в Севастополе в то время, когда
остальные были отправлены в Одессу против «Князя Потемкина». Вот отчего
88
НОВЫЙ МИР.
последнему пришлось одному, или почти одному, вести борьбу, преждевре-
менно им начатую.
Однако, возникает вопрос, удалось ли бы всеобщее восстание, если бы
не случай с «Потемкиным»? Могли флот рассчитывать на успех в своей попытке
овладеть прибрежными городами и поднять рабочее население?
Когда подробно знакомишься с потрясающей, полной драматизма, историей
борьбы матросов-революционеров; когда узнаешь, как близок был успех
в известные моменты, хотя в распоряжении имелось одно лишь судно, то
является почти полная уверенность в победоносности всеобщего восстания.
Тот факт, ашр., что отсутствие сигналов заставило матросов прекратить
бомбардировку Одессы и, значит, потерять все плоды такой бомбардировки,
показывает, какую роль играла случайность во всем этом деле. Попытк. вос-
стания черноморского флота, кроме влияния, которое она имела па дальней-
ший ход русской революции, представляет еще значительный интерес в исто-
рическом отношении. G чисто военной и технической точки зрения необхо-
димо признать, что идея восстания флота—положить начало всеобщего воен-
ного восстания, была идеей очень удачной не только потому, что матросы,
благодаря специальному подбору, являются наиболее восприимчивыми из
всех военных к социалистической пропаганде, но, главным образом, потому,
что восставший флот может держаться и давать отпор гораздо дольше, чем
всякая другая часть войска. Предположим, что поднялся весь флот; трудно
представить, какими средствами правительство могло бы его подавить. Если
< Князю Потемкину» легко было доставать провизию даже в т^ких укреплен-
ных городах, как Одесса, то целому флоту это было бы еще легче. Не трудно
понять, что он господствовал бы на всем побережья. Да, поистине победонос-
ное всеобщее восстание флота создало бы положение беспримерное в истории
гражданских войн. Русский абсолютизм со всей своей армией оказался бы
бессильным в борьбе с горстью людей. Правящая Россия оказалась бы в та-
ком же смешном положении, в каком очутилось Румынское правительство,
кйгда оно узнало, что «Потемкин» явился в Констанцу; оно отдало приказ
мобилизовать весь гарнизон, не исключая и... кавалерийского полка. Не без
иронии офицеры недоумевали, какую же функцию будут исполнять лошади
в сражении с броненосцом.
Но истинный исторический интерес восстания «Князя Потемкина» и дру-
гих судов раскрывается только при изучении причин, его вызвавших. Рус-
ская соц.-демократа ческа я рабочая партия, преимущественно крымская орга-
низация (крымский соц.-дсмократаческий союз), много способствовала вы-
работке революционеров среди матросов, но величайший учитель, пробу-
дивший их умы, научивший их понимать революционные и социалистические
идеи,—это русский государственный строй в его целом, русский казармен-
ный режим, в частности. Упуская из виду последнее обстоятельство, мы ни-
когда не пашля бы истинных причин революционного движения во флоте и дру-
гих аналогичных движениях.
В этой главе мы задаемся целью описать на основании имеющихся до-
кументов роль сознательных факторов, т.-е. социалистической пропаганды,
в подготовке к происшедшему бунту, и факторов бессознательных, т.-е. рус-
ского военного режима. Казарменный режим являлся отражением всего
политического и социального строя страны; также и условия внутренней
X. РАКОВСКИЙ.	№
жизни, сложившиеся на «Кн. Потемкине», совершенно одинаковы с условиями
во всем нашем флоте. Офицерство везде одинаково проявляло бессмысленную
жестокость, одинаковое непонимание необходимости в более человеческом
обращении с матросами. Всякое стремление последних к более сносной жизни
вызвало со стороны начальства лишь упрямую решимость пускать в ход стро-
гости и наказания. При этом отношении матросы, очевидно, це могли питать
особенно нежных чувств к своему начальству. Послушание было чисто внешнее,
из страха перед наказаниями; в глубине души они ненавидели и презирали
этих «драконов и скорпионов», как их называли, и, не стесняясь, высказы-
вали это в глаза, когда представлялся удобный случай. Во время мятежа
3 ноября матросы преследовали своих офицеров, бросали в них камнями
и кричали -вслед самые оскорбительные ругательства. В разговорах между
собою матросы любили сообщать все подобные случаи, издеваясь яад сла-
бостью и трусостью начальства. С каким удовольствием матросы «Князя По-
темкина» рассказывали, напр., историю о молодом мичмане, загнанном 3 ноября
матросом во двор казармы; не пайдя лучшего оружия в свою защиту, он
кричал: «Ой, мама, мама!» Матросы, очевидцы этой сцены, покатывались со
смеху и забрасывали несчастного офицера саркастическими замечаниями:
«Ага, каналья, здесь ты прячешься, а на броненосце умеешь быть храбрым!»
А другой добавляет: «Если он бежит от матроса, то что же он сделает, если
встретится с японским броненосцем?». Нужно сказать, что офицеры сделали
все, чтобы укрепить среди матросов ненависть к себе. Во время бунта они
прятались по всем углам. Сам адмирал Кригер, после неудачной попытки
скрыться во дворе, должен был отступать под градом камней под защитой
Матюшенко -), а главный адмирал Чухпин благоразумно направил свой путь
в херсонесский монастырь. До какой степени матросы не доверяли пи в чем
своему начальству, можно судить по следующему факту. В конце мая или
в начале июня командир «Кн. Потемкина» приказал раздать матросам бро-
шюры о предохранительных мерах против холеры. Я впоследствии имел в ру-
ках экземпляр брошюр популярной гигиены, изданных «Обществом русских
врачей». Раздача этой брошюры была делом вполне естественным в виду шума,
поднятого возможным появлением холеры. Но матросы, видя от начальства
только надругательства, н на этот раз об’яснили распоряжение совсем дру-
гими мотивами. Офицеры-де хотели во что бы то ни стало убедить матросов
в неизбежном появлении холеры, чтобы дурной-де пишей искусственно вызвать
болезни среди экипажа и тем сломить энергию к сопротивлению матросов.
Несчастное совпадение укрепило в головах матросов эти подозрения: во время
распространения названной брошюры на броненосце свирепствовала дизен-
терия а). Рядом с этой историей стоит упомянуть о легенде, которая распро-
странялась тогда в Севастополе оставшимися в живых офицерами с «Князя
Потемкина»: они уверяли, что матросы, пошедшие за провизией, нарочно
купили мясо дурного качества, чтобы вызвать бунт среди товарищей. Из-
*) Будущий герой «Кн. Потемкине» был в этот день дежурным: от
него мы узнали большую часть фактов, относящихся к буьту 3-го но-
ября.
•) Показания Шестидесятого, члена революционного комитета на
«Князе Потемкине».
90
НОВЫЙ МИР.
вестно между тем, что провизию покупал один из офицеров, лейтенант Мака-
ров х).
Мы почти не встречали матроса с «Кн. Потемкина», который не подвер-
гался бы наказанию под тем или другим предлогом: один запачкал палубу,
другой поздно вернулся, третий прочитал безобидную книжонку, не про-
смотренную начальством, пятый был недостаточно расторопен и т. д. Для ил-
люстрации, напомню случай с машинистом Резниченко, которому за чтение
непросмотренной брошюры в течении 3 месяцев сокращали жалованье с 12 ру-
блей до 55 коп. в месяц (как выражались матросы,—«переводили па оклад»).
Ковалев, также машинист, за тот же «проступок» должен был тридцать часов
стоять под ружьем.	'
Другое зло, вызывавшее жалобы матросов, была пища. Не раз она слу-
жила поводом к протестам и заявлениям, между прочим, и во время смотра
вице-адмирала Верховского. Этот смотр происходил в начале русско-японской
войны; матросы различных экипажей, в том числе и потемкинцы, изложили
свои требования и жалобы. Они не стеснялись, так как вице-адмирал к ним
явился один, сопровождаемый своим ад’ютантом. Кроме пищи, матросы жало-
вались еще на скверное обращение и плохую одежду. Многие из них, в при-
сутствии Верховского, без малейших усилий обрывали подошвы на новой
обуви, чтобы показать дурное качество материала, йз которого она сшита.
Ученики машинной команды «Синопа», из которых многие перешли
позднее на «Потемкин», помимо прочих жалоб выставляли еще нечестность
своего командира. Его обвиняли в присвоении жалованья, назначенного им
«Обществом русского торгового добровольного флота» за то время, когда они,
по приказанию начальства, временно заменяли забастовавших механиков
эуого общества 8). Я слышал, что матросы «Кн. Потемкина» в том же обвиняли
и собственного командира. «Это из экономии на нашей пище он себе выстроил
три хорошеньких домика в Севастополе», говорили многие из них. Больше всего
они страдали от ругательств и оскорблений всякого рода, унижавших их че-
ловеческое достоинство. Они негодовали при мысли, что юный «молокосос-
офицеришко», едва выскочивпшй из школы, позволяет себе кричать, оскорблять
словами и действиями старых матросов. Нужно было видеть, с какой надмен-
ной гордостью так называемые аристократы третировали подчиненных, чтобы
понять всю силу ненависти, которую последние питали к начальству.
В некоторых общественных садах была варварская надпись: «Вход строго
воспрещается собакам и... нижним чинам». Адмирал Чухнин сумел приду-
мать для севастопольских матросов правила, ставившие их еще ниже собак.
Приказом за № 184 от 29 апреля 1905 года матросам запрещалось, «под стра-
хом заключения в тюрьму», ходить по двум бульварам, двум аллеям и одной
улице. Несколько дней спустя, группа увечных матросов, вернувшихся
из Порт-Артура, отправилась на один из этих бульваров—Исторический—
где находился памятник осады Севастополя в 1855 г. Они здесь наткнулись
*) Эгу странную версию, данную офицерами «Кн. Потемкина» на
следствии о деле последнего, передаст сам Фельдман, отважный побег
которого из военн й тюрьмы в Севастополь, куда он был брошен до суда
над «Потемкиным», был описан в газетах.
•) Показание Шевченко, члена революционного комитета «Кн. По-
темкина», старого матроса с «С шопа».
X. РАКОВСКИЙ.
91
на офицера, обратившегося к ним с грубым окриком: «Как вы смеете здесь
гулять? Вы знаете, что на этот бульвар вход нижним чинам воспрещен?». Один
из более смелых возразил: «Разве мы не имеем права ходить по родной земле,
за которую мы проливали свою кровь?—«А! ты еще разговариваешь, каналья!»
И несколько звонких ударов дали почувствовать вернувшимся на-днях «ге-
роям-матросам» вс° прелести благородной родины.
В короткий промежуток, в 5—6 лет, чувство собственного достоинства
сильно выросло у матросов. Я имел возможность убедиться в этом, благодаря
близкому знакомству с матросами различных наборов ва «Кн. Потемкине».
Старые матросы 5-го и 6-го годов отзывались о молодых товарищах первого
и 2-го года с некоторым недоверием. Такое отношение было справедливо лишь
к некоторой части и вызывалось тем взглядом, который они имели сами, когда
поступали на службу во флот. Но часто случалось, что из молодых новобран-
цев иные принимали уже участие в той или другой стачке, и поступали в армию
с другими взглядами и чувствами, чем их предшественники. Могучий толчек,
данный рабочим движением, пробудил в матросах надежду на новую жизнь,
лучшую и свободную. По условиям труда броненосец, в сущности, тот же
плавающий завод: матросы ближе всего стоят к рабочему классу.
Многие матросы слышали уже о социал-демократии, когда они работали
при постройке судна в Николаевской верфи. Работая под одной крышей, они
неизбежно соприкасались с вольными рабочими, из которых многие уже были
затронуты социалистической пропагандой. Но в непосредственнее сношение
с соц.-демократической партией 36-й экипаж—служивший на «Кн. Плен-
кине»—вступил в Севастополе, где организации пустили уже прочные корпи
в военном флоте ]). Вполне попятно, что сравнительно немногие матросы могли
поддерживать непосредственную связь с революционерами. Среди потемкин-
цев мне насчитывали не более 15—20 матросов, посещавших изредка тайные
социалистические собрания, специально организованные для матросов. На
этих собраниях,—в революционной терминологии называвшихся летучками,
если опп малы, и массовками, если они более многочисленны,—присутство-
вали матросы всех пятидесяти военных судов, находившихся в Севастополе.
Сначала редкие, они становились все чаще; последние четыре месяца перед
восстанием они происходили почти каждое воскресенье (с 10 ноября до
25 марта было 11 собраний). Число матросов, принимавших в них участие,
с 30 возросло до 300—400. Чтобы избежать неприятных неожиданностей,
собирались за городом, в лесу, на возвышенности, близ Малахова кургана.
Матросы отправлялись туда маленькими группавш, шли сначала по Большой
Инкерманской дороге, а затем расходились по узеньким тропинкам. Рас-
ставленная повсюду стража возвещала, свободен ли путь. Наконец, добрав-
шись до известной полянки, располагались, как хотели. Начинались речи.
Ораторы, нередко женщины, об’ясняли матросам причину существования
невыносимого, гнетущего строя, указывали средства его уничтожения, сред-
ства к освобождению всей страны. За. речами шли прения, беседы, рассказы,
и, наконец, приняв обычную резолюцию, собрание расходилось с пением
революционных песен. Чтобы иметь представление о вопросах, которые об-
*) С циалистам-революцисн^рам в самом начале удалось органи-
зовать несколько кружков среди матросов, ио ватем вто дело перешло,
главным образом, к социал-демократам.
92
НОВЫЙ МИР.
суждались на таких собраниях, достаточно привести текст одной из резо-
люций:
«Мы, матросы черноморского флота,—начинается резолюция, помечен-
ная 20 марта,—собравшиеся в количестве 194 человек, присоединяем свой
голос к голосу русских рабочих, представленных их передовым отрядом—
русской социал-демократической рабочей партией, и требуем отмены само-
державного режима и замены его демократической республикой. Мы убеждены,
что только созыв учредительного собрания на основе всеобщего,' равного,
прямого избирательного права тайной подачи голосов может утвердить само-
державие народа. Мы знаем, что правительство предприняло войну, имея
в виду личные интересы. Вот почему мы требуем ее немедленного прекраще-
ния. Присоединяя свой голос к голосу России, пробудившейся к политиче-
ской жизни, мы уверены, что вашему примеру, примеру протеста черно-
морского флота, последует вся русская армия. Должно, наконец, знать,
что последняя его опора рушится. Наше освобождение близко, и мы зовем
в наши ряды, в ряды нашей партии, всех, кого преследует и давит самодер-
жавие. Борьба наша не прекратится до тех пор, пока человечество не осво-
бодится от эксплоатации капиталистов-пауков. Мы боремся за социализм.
Долой самодержавие! Долой войну! Да здравствует учредительное собрание!
Да здравствует демократическая республика! Да здравствует российская
социал-демократическая рабочая партия! Да здравствует социализм!»
К этой резолюции присоединилось еще 150 матросов, не присутствовавших
на собрании.
Пропаганда среди остальных матросов велась путем брошюр и, главным
образом, прокламаций.
Нужно заметить, что матросы обращались в севастопольский комитет
с просьбой о прокламациях, написанных специально для них. Комитет охотно
исполнял просьбу. Как только было замечено, что пропаганда среди матро-
сов идет успешно, комитет старался освещать каждый более или менее важный
случай из жизни флота. Так, спустя 2—3 дня после бунта, когда матросы утром
встали и вышли во двор, они нашли его усеянным печатными листками, ка-
савшимися последнего события. Севастопольский комитет убеждал матросов
придать своему протесту определенный политический характер. Эта прокла-
мация была разбросана в числе 1.800 экземпляров. В общем, с начала ноября
до начала апреля комитет распространил всего 12.000 экземпляров листков.
Вот заглавия некоторых из них: «Пора кончать», «Солдатская памятка» (в
2.800 экземпляров), «Две Европы»,« Кто победит», «Смерть тиранам», «Царский
манифест» (9-го января) и т. д., и т. д. Как видно, часть этих прокламаций от-
носилась к русскому режиму вообще, другие касались специально матросов.
В них рисовали условия жалкого существования матросов в противовес пре-
имуществам и удобствам, которыми пользовались их офицеры.
Специальные листки были разбросаны по поводу от’езда 800 матросов
в Либаву, другие—во время процесса 30 матросов, арестованных в качестве
«зачинщиков» во время бунта 3 ноября. Одновременно с этими частными
случаями, выдвигались и общие вопросы: о войне, о положении рабочих и
крестьян, о русском политическом строе и т. д. Немедленное прекра-
щение войны—это был, как мы уж говорили, один из самых популяр-
ных лозунгов социалистической пропаганды среди матросов. Наиболее сме-
X. РАКОВСКИЙ.
93
лые из пих советовали, в случае призыва, отказываться ехать на Дальний
Восток. Особенно сильное впечатление произвел на матросов листок с «требо-
ванием матросов», напечатанный социал-демократическим комитетом, ио по-
ставленный и подписанный «матросами и учениками броненосца «Екате-
рина И», соединенными с русской с.-демократической рабочей партией».
Это был уже сигнал к более решительным действиям, явившийся в результате
Цусимского поражения.
Выдвигались требования гарантировать матросам права человека и гра-
жданина. Во главе этих требований стоит отмена титулов, с которыми сол-
даты должны обращаться к своим офицерам, и отмена обычая отдавать честь
офицерам. Все проступки матросов подлежат обычным судам. Если суще-
ствуют военные суды, они должны состоять наполовину из офицеров, наполо-
вину из матросов, выбранных товарищами.
Право выбора судей должно быть неприкосновенно. Судьи-матросы поль-
зуются теми же правами, как и судьи-офицеры. Целый экипаж, как коллек-
тив, подобно отдельному солдату, имеет право привлечь к суду своих офи-
церов. Эта и другие прокламации были распространены в сотнях экземпляров.
Когда матросы находились на судах, листки разбрасывались и здесь. В день
Рождества потемкинцев ожидал сюрприз: просыпаясь, все нашли на одеялах
и под койками социал-демократические прокламации. Каждый стал соби-
рать «голубей»,—как они их называли, «искать укромного уголка», чтобы
прочесть их. Потом начали собираться кучками и в продолжении несколь-
ких дней толковали о прочитанном. Быть может, не всегда все понималось.
Даже иногда,—на что потемкинцы жаловались в письме, о котором речь
будет дальше,—они говорили, что в листках много выражений, совсем не-
понятных для большинства матросов, и просили заменить их другими. Но
эти листочки, маленькие, незначительные, часто неразборчивые, напечатан-
ные в тайных типографиях, на примитивных станках, делали свое револю-
ционное дело. Они были живым доказательством существования таинствен-
ной, неуловимой партии, вставшей перед одинокими, забитыми матросами,
чтобы выслушивать их жалобы и сочувствовать их страданиям. Люди этой
партии братски протягивали руку матросам, как равным себе, отдавали
им свои средства, время и жизнь и звали их на общую борьбу против врага
всего рабочего класса. Нельзя требовать от пропаганды, обладающей такими
ограниченными средствами, чтобы опа превратила матросов в сознательных
социалистов. Она сделала много, придав их неопределенному недовольству
политический характер, популяризируя среди них лозунги социалистиче-
ской программы-минимум.
Прежняя беспорядочная борьба матросов стала теперь сознательной.
Они признали над собой партию и ее программу. «Нас здесь 300 соц.-демокра-
тов, готовых умереть». Этими словами меня встретил Матюшенко, когда я в
Констанце взошел на «Князя Потемкина». Эти 300 соц.-демократов, быть
может, даже не знали всего, чего хочет их партия, но тот факт, что они могли
считать себя членами партии, давал им безграничную веру в собственные силы.
Вступив на этот путь с пробудившейся энергией и инициативой, матросы
находили в себе самих то, чего им не могли дать прокламации. Они пополняли
свое политическое воспитание наблюдением фактов окружающей жизни,
чтением газет, брошюр и книг, дозволенных их офицерами. Руководимые
94
НОВЫЙ МИР.
ненавистью к деспотизму, они открывали революционные идеи даже в ре-
лигиозных книгах. Кто ближе знал повседневную жизнь на «Кн. Потемкине»,
слышал речи, которыми обменивались, вопросы, которые дебатировались,
тот вынес бы впечатление интенсивней духовной жизпл. Это был улей трудо-
любивых пчел, деятельности которого каждый способствовал по мере своих
сил. На судне находилось около 30-ти штундистов; они здесь проповедывали
пассивное" уклонение от войны, отказ стрелять в «существа, сотворенные
Богом». Почти каждое воскресенье между ними и командиром Голиковым,
который нарочно держал их на юте, происходили назидательные разговоры:
«Ну, что, подумали ли вы об обязанностях солдата? Поняли ли вы теперь,
что нужно стрелять в врага, если начальство приказывает?».—«Нет, нам нельзя
убивать людей».—«Кто научил вас этим глупостям?».—«Наш учитель—сам
Иисус Христос».—«Я спрашиваю, гдевы этому научились?».—«В евангелии».—
«Зачем же вы носите ружье, если решили никого не убивать?».—«Только для
упражнений»х). И Голиков ухсдил от «евангелистов», рассерженный, что
разговоры ни к чему не привели. Беседы эти происходили в присутствии
матросов и вызывали среди них горячие споры.
Среди матросов были выдающиеся характеры, не игравшие видной роли,
только благодаря социальным и политическим условиям страны. Первое
место среди матросов принадлежало Никишкину пе только потому, что он
героически погиб в Феодосии, а, главным образом, за его огромное влияние
на товарищей. На судне он был кочегаром, но, в действительности, Никиш-
кин имел призвание проповедника иля народного трибуна. Обладая замеча-
тельной памятью^ он пересыпал свою речь цитатами из различных авторов.
Это он ввел в моду такие проповеди, которые начинались стихом из еван-
гелия и кончались революционным гимном. Иной раз его товарищи бывали
принуждены останавливать его ораторские порывы,—настолько он увлекался
своим творческим талантом.
В другом роде тип встречаем в лице Звенигородского, механика-ученика
практической школы, наиболее развитого среди матросов. Сын журналиста,
он сам сочинял газету, в которой описывал бедствия и страдания матросов,
и читал ее вслух товарищам. Благодаря его деятельности, многие из луч-
ших матросов, как, напр., Резниченко, сделались революционерами. «Как
часто,—рассказывал мне Резниченко,—мы спорили целыми часами, прислонив-
шись к борту корабля и устремив взоры на тихую поверхность воды». Но,
кроме этих двух, мы можем перечислить целый ряд деятельных людей, как
Матюшенко, Резниченко, Курилов, Дымченко, Макаров, и еще много дру-
гих. Этот мир обсуждал и интересовался теми же фактами и событиями, ко-
торые взволновали всю Россию.
«Идите, идите, есть интересные новости»,—кричал в одно утро Никишкин,
бывший накануне в городе. Когда вокруг него образовалось около 40 матро-
сов, он открыл евангелие и стал, как с ним часто случалось, читать совсем
не из божественного. На этот раз у него была вырезка из либеральствующей
газеты «Рассвет», аккуратно заложенная между листами евангелия. Кор-
респондент газеты из Мукдена рассказывал случай, как молодой офицер бра-
*) Показания Степана Воронко, евангелиста, служившего в артиллерии
ва «Кн. Потемкине».
X. РАКОВСКИЙ
95
нил на вокзале генералов за их трусость. Это был удобный случай для матро-
сов нападать на начальство и издеваться над их ничтожеством. Другой раз
Нлкипткин прочитал из пьесы Горького «На дне» революционные рассужде-
ния одного из жителей кабака Василисы: «Ваш закон, ваша истина, ваша
справедливость другие, чем наши» и т. д. Различные новости, отрывки из
разных авторов слышались во всех углах и закоулках броненосца, при чем
всех слушателей Никишкина волновали одинаковые чувства. Слова пере-
ходили в действия, коллективные протесты сделались частым явлением; их
подавали обыкновенно вечером, после молитвы, перед сном. После этой це-
ремонии, происходящей на юте, матросы не расходились, несмотря на ко-
манду вахтенного офицера. Начинался общий ропот; тогда один из более
смелых, в задних рядах, решался поднять голос и выкрикивал те или иные
требования. Когда все было сказано, матросы расходились.
3 ноября протесты матросов в первый раз приняли угрожающую форму
мятежа. Фонари во дворе (это было вечером), окна казарм, контор и офицер-
ских квартир, расположенных во дворе, в минуту превратились в осколки.
Офицерам, спрятавшимся повсюду, даже в ватер-клозетах, удалось усколь-
знуть от гнева матросов. Солдаты, призванные из соседних казарм, отказались
стрелять. Наконец, матросы и унтер-офицеры, ученики судна «Память Мер-
курия», несколькими залпами рассеяли бунтовавших. Тогда, в наказание,
порешили всех матросов посадить на суда, что и было исполнено через 2—
3 дня после бунта. Но здесь, на судах, конфликты возникали еще чаще. Ма-
тросы «Екатерины II» грозили утопить броненосец, если им не уплатят поло-
винное жалованье по военному времени, которое полагается матросам на
судах. Это требование, впрочем поддерживалось экипажем всех других бро-
реносцев, в том числе и «Потемкина». Они выиграли дело. Точно так же было
исполнено и другое требование—переменить качество хлеба. Матросы-рево-
люционеры, поддерживающие требования об улучшении в режиме матросов,
в результате этим увеличили и укрепили свое влияние. Обычно они бывали
инициаторами всяких протестов и увлекали своим примером нерешитель-
ных и несознательных. Некоторый достигнутый ими успех и относительная
безнаказанность, которой они пользовались, ободряли их следовать дальше
по начатому пути.
Но более всего их поощряла война, обнаружившая бесчисленные де-
фекты в армии и во флоте. Матросы, как и следовало ожидать, сваливали их
всецело на неспособность и трусость «начальства». Потеряв всякий авторитет,
последнее перестало внушать страх и уважение. Для матросов стало ясно,
что решимость ведет к победе, и они сделались смелы. Возражения на заме-
чания командира или другого офицера, серьезный проступок против дисци-
плины сделались делом обычным. Акты неповиновения были нередки и—что
еще более характерно—матросы старались шумно обнаруживать свое одо-
брение неповиновавшимся. Подобный случай был при заключении в карцер
матроса Фурсаева, новобранца, которого другой новобранец назвал владель-
цем найденной у него прокламации во время обыска, сделанного команди-
ром Голиковым. Фурсаев притворился безграмотным, отрицал, что знал о со-
держании прокламации, и наотрез отказался назвать товарища, который
ему ее дал. Он был посажен в карцер на судне, но все матросы, перед носом
Голикова, ходили его навещать, носили ему папиросы и маленькие подарки.
96
НОВЫЙ МИР.
В атмосфере, в которой уже носился дух мятежа, при полном упадке дисци-
плины, родилась мысль о всеобщем восстании. Кем, где и когда она была
высказана впервые? Как все популярные идеи, она не имеет ни автора, ни
места, пи времени возникновения. Очень вероятно, что относительная лег-
кость и большая надежда на успех, которую представляло восстание на судне,
при наличности горсти сплоченных матросов, внушили одновременно не-
скольким матросам мысль о восстании. Уже во время бунта 3 ноября матросы
обращались в соц.-дем. комитет с вопросом, будет ли своевременно превра-
тить мятеж в организованное восстание. Комитет советовал отложить восста-
ние до более благоприятного момента. Итак, идея революционного выступле-
ния матросов возникла уже год тому назад. Позднее, когда поднялся слух
о еврейском Погроме, организованном в Севастополе полицией, в город ушли
самовольно 150 вооруженных матросов и об'явили, что присоединятся к 500
рабочим для защиты евреев.
Дальнейшие события еще более укрепили в умах матросов мысль о вос-
стании. События 9—12 января в Петербурге вызвали сильное волнение в их
среде. Многие из них рассуждали, что если бы у них явился такой поп Гапон,
то правительство так'легко не отделалось бы. И мысль о восстании стала
дебатироваться и пропагандироваться на все лады. «Матросская централка»,
т.-е. центральный комитет матросов, во главе с представителями от револю-
ционеров всех судов, начал серьезно вырабатывать план восстания. Это было
дело нелегкое. Проект вызывал множество практических вопросов: как быть
с офицерами? убить ли их, или арестовать? какие последствия будет иметь
восстание в случае победы и в случае поражения? не вызовет ли оно раздробле-
ния России? Каждый матрос высказывал свои соображения. В письме, отпра-
вленном потемкинцами в севастопольский комитет, за несколько дней до от'езда
на остров Тендер, они требовали ответа на все вопросы, вызывавшие сомне-
ния. Но поражение при Цусиме, особенно, известие о казни 40 матросов эскадры
Небогатова у Шанхая—сообщение из русских газет—переполнили чашу
терпения матросов. Все говорили: «Если нам суждено умереть, то, вместо того,
чтобы пасть от руки начальства, или японцев, пожертвуем жизнью за осво-
бождение России». И идея восстания приобретала все больше сторонников.
Здесь возникает вопрос: сколько на «Кя. Потемкине» было матросов,
посвященных в план заговорщиков? По крайней мере, половина. Действи-
тельно, матросы-революционеры вовсе не держали в секрете своего плана: они
соблюдали только известные предосторожности. По следующему факту можно
судить о их смелости: однажды, когда все офицеры одного небольшого воен-
ного судна уехали в город на свадьбу, матросы устроили на нем революцион-
ный митинг.
Я обращался к некоторым, наименее сознательным матросам, желая узнать,
был ли им заранее известен план восстания и как они о нем узнали. Ответ
был один: «Я слышал от товарища по службе, а он от другого товарища». В сущ-
ности, главная трудность заключалась в том, чтобы приучить умы матросов
к мысли о восстании, а это достигалось намеками следующего рода: матрос,
напр., жалуется на грубое обращение «чорта» Голикова; ему отвечают: «от
тебя зависит избавиться от него». При этих словах матрос широко открывает
глаза.—«Конечно»,—продолжает собеседник,—«если мы все сговоримся, то
справимся живо с нашим драконом».
X. РАКОВСКИЙ.
41
Весьма вероятно, что и офицеры слыхали о затеваемом; достоверно из-
вестно, что среди матросов имелось около тридцати шпионов. Они получали
вознаграждение от Голикова, сообщая ему все, что знали и слышали. По Го-
ликов был бессилен. Трудно было найти членов потемкинского революцион-
ного комитета. Как сильно Голиков к этому стремился, видно по настойчиво-
сти, с какою он добивался признания от Фурсаева, откуда тот взял прокла-
мацию. Он даже обещал ему сто рублей, если он укажет, кто ему дал листок.
Не будучи в состоянии поймать кого-либо из членов, он нередко жестоко
преследовал случайно подозреваемого матроса. Так, напр., он высадил матроса.
Бородина и 5 его товарищей по подозрению в пропаганде; он грозил сделать
то же с другими матросами, но неуверенность мешала Голикову действовать
решительно.
Все попытки командира «Кн. Потемкина» обычными мерами водворить
дисциплину па броненосце кончались неудачно. Некоторые из мер были
просто смешны, другие—бесполезны, или вызывали совершенно обратное
действие. Чтобы заручиться симпатией матросов, он великодушно разрешал
музыкантам устраивать оркестр, думая старыми песнями о героях-матросах,
получивших за послушание и храбрость георгиевские кресты, отвлечь и усми-
рить мятежников. Эти затеи вызывали среди матросов смех, а меры стро-
гости их раздражали. Последние заключались, главным образом, в лишении
матросов свободного времени. Обычно матросы имели обеденный отдых в три
часа (от 11 до 2 час.) и в неделю два свободных дня на стирку белья. Коман-
дир лишал их этих двух дней, а обеденный отдых сокращал на половину.
Чтобы найти время для стирки, матросам приходилось сокращать время сна
на несколько часов.
Какую же цель преследовала эта мера? Очевидно, лишить матросов воз-
можности собираться и рассуждать. В виду этого, им даже запрещали чи-
тать газеты и журналы, и с большим трудом разрешали уходить в город. Го-
ликов, ночевавший раньше часто в городе, теперь не покидал судна. Часто
он ночью обходил все спальни, чтоб посмотреть, чем заняты матросы. «Отчего
этот гамак пустой? Где матрос X.?» «Он—дежурный, в. в.»—отвечает его со-
сед (а матрос X. беседует с товарищем в темном углу). Драконовские меры
командира вызывали нередко протесты; особенно шумный произошел за 2—3
дня до праздника Троицы. В самый праздник Голиков счел нужным покон-
чить этот скандал речью о дисциплине, произнесенной, когда матросы, после
утренней обедни, находились на юте. В своей филиппике против неповино-
вения, намекая на день злосчастного бунта, Голиков рассказал матросам
о мятеже, происшедшем лет 20 тому назад, на крейсере «Светлана», на ко-
тором он в то время сам находился; мятеж окончился смертной казнью мно-
гих из матросов. «Вот что ждет матросов, забывших дисциплину»,—закончил
Голиков. «Боже, боже, как он глуп!»—сказал один из офицеров о Голикове,—
«Действительно»,—заметил другой,—«разве теперь время произносить такие
речи?» В самом деле, после поражения при Цусиме, легкомысленны были
такие слова. Приучая матросов к мысли о возможности смертной казни, он
сам же смягчал их страх перед результатами и последствиями восстания.
«У нас, па судне, все заражено революционной пропагандой, все, включая
и унтер-офицерских чинов»,—озабоченно говорил Голиков жандармскому
полковнику, явившемуся на «Потемкина» по поводу истории с новобранцем
Новые мир, N 9.	1
98	НОВЫЙ МИР.
Фурса евым, происшедшей за несколько дней до от’езда на Тендер. Все по-
пытки искоренить революцию кончились у Голикова так же неудачно, как
и у других начальников, в том числе и у Чухнина. Последний даже пробовал
воздействовать па матросов патриотическими проповедями, но не имел успеха.
Однажды, 16 февраля, портовые рабочие освистали его и столкнули с импро-
визированной трибуны, с которой главный адмирал и в то же время коман-
дующий всеми черноморскими портами разносил социалистов и «космопо-
литов». Он должен был поспешно скрыться, преследуемый криками: «Долой
Чухнина! Долой двух орлов!»*). Он написал целый ряд статей в «Севасто-
польском Вестнике» об основах христианства и монархизма, но матросы осмеи-
вали наивные разглагольствования старого прислужника абсолютизма. Узнав,
что прокламации в большом количестве ходят по рукам у матросов, он при-
казал сделать обыски, главным образом, в казармах учеников-механиков.
Обыск существенных результатов не дал так же, как и попытка открыть место
собраний матросов.
По этому поводу Резниченко рассказывал характерный случай, происшед-
ший на одном собрании, где он лично присутствовал. «Когда мы только что
хотели начать, является вдруг многочисленный патруль, с офицером во главе,
и хочет нас всех арестовать. Один из нас подходит к офицеру и, отдав ему
честь,спрашивает: «Вам что угодно, в.в.-?» «Я вамприказываюрасходиться!»—
«Почему?»—«Потому что я приказываю!»—«Но, в. в., мы ничего преступного
здесь не делаем».—«Расходитесь, или я прикажу стрелять».—«Прикажите,
но никто вас не послушает. Если я сегодня здесь, то завтра я могу оказаться
в патруле под вашим начальством и выстрелю в вас первого, если вы, как
сегодня, прикажете стрелять в товарищей». Не говоря ни слова, офицер при-
казал повернуть назад и удалился вместе с патрулем»* 2).
Матросы попрежнему продолжали собираться, выбрав только новое место.
По поводу этих собраний командир судна «Прут», Барановский, также про-
изнес речь. Назвав «жидов» причиной всех смут во флоте, он добавил, что
у него не дрогнула бы рука подписать смертный приговор всем матросам,
посещающим тайные сходбища социалистов. «Это—ты правду сказал»,—го-
ворилось в прокламации, появившейся через несколько дней после речи:—
«мы знаем, что ты—палач, но близок час, когда и наши руки без содрогания
затянут петлю на твоей шее. Близится час расплаты».
(Окончание в след. №).
X. PAKBBQKit.
х) Зчак на эполетах главного адмирала.
2) С чгд тельство Резничгико.
Наши друзья и наши враги.
П. Шубин.
I.
В последние месяцы с исключительной отчетливостью определилась линия,
отделяющая два непримиримо-враждебных лагеряна земном шаре: лагерь
труда и лагерь капитала. И может быть, еще никогда не выступало так
резко, что эта линия водораздела между громадным большинством человечества
и командующей капиталистической верхушкой определяется отношением
их к СССР. Подводя итоги этому периоду международной жизни, необходимо
поэтому в центре внимания поставить борьбу между различными классами
и различными странами, которая делась вокруг вопроса о Советском Союзе.
Последние два месяца характеризуются обострением враждебного отно-
шения международного капитала к советской власти. Был момент, когда это
наступление приняло настолько резкие формы, что разрыв дипломатических
сношений буржуазных правительств с СССР казался вопросом ближайшего
будущего. Однако, эта волна враждебности в последние дни как будто на-
чинает спадать. Изучение тех сил, которые вызвали стремительный под’ем,
а затем временное падение этой волны, покажет нам, что надо готовиться
к новому приливу активной вражды и агрессивности со стороны капитала
против Советского Союза.
Характерная особенность последнего наступления заключается в том,
что во главе его демонстративно открыто стояло консервативное правитель-
ство Англии. Правда, и в предшествующих интервенциях роль Англии, как
интригующей и подстрекающей силы, была чрезвычайно велика. Но раньше
во всех стадиях интервенции Англия предпочитала действовать скрытно,
оставаясь формально в стороне или последней вступая в коалицию против
СССР."Эта тактика соответствовала общей дипломатической системе Англии,
стремящейся выждать, выиграть время, заставить другие заинтересованные
стороны начать первыми, чтобы оставить за собой свободу действий, а следо-
вательно возможность выторговать для себя максимальные выгоды с наимень-
шим риском в случае провала выступления. При проведении последней
кампании против СССР Англия отказалась от своей обычной, чрезвычайно
выгодной для нее системы международных интриг, совершенно явно для всех
она выдвинулась вперед, взяла на себя инициативу, зарвалась. Ниже мы
увидим, что такой характер выступления Англии, несвойственный ее обычной
7*
100	НОВЫЙ МНР.
выдержанной, рассчет ливой политике, обгоняется объективными факторами,
действия которых и впредь будут сказываться с наростающей силой.
В том, что Англия является организатором и вдохновителем антибольше-
вистского фронта, вряд-ли кто-нибудь сомневается. Недавно в германской
печати был опубликован документ, с которым формально связана работа Англии
по подготовке единого антисоветского фронта. Речь идет о меморандуме, с ко-
торым в м<.рте 1925 г. обратился Чемберлеп к французскому правительству
с целью подчеркнуть те выгоды, которые даст союзникам вступление Германии
в Лигу Наций. Победив на выборах при помощи подложного документа (зна-
менитого «письма Зиновьева»), консервативное правительство начало свою
международную политику с организации похода против Советского Союза.
Английская дипломатия взяла на себя почин в этом святом деле, и Чемберлен
в качестве вояжера отправился по столицам Антанты, предлагая на исклю-
чительно выгодных условиях антибольшевистский товар.
Меморандум от 2-го марта заключает в себе ту программу создания анти-
советского фронта, над проведением которой Англия в течение последнего
полугода усердно работает. Как представляет себе Англия большевистскую
опасность, или, вернее, как она старается представить ее тем, которых она
завлекает в свою контрреволюционную игру?
Прежде всего, меморандум начинен страхами и запугиванием по поводу
роста Красной армии. Не обходится и без вздорных и бессмысленных спле-
тен о «красном империализме». Все это нужно английской дипломатии для
того, чтобы сделать свою политику, хотя бы с внешней стороны, «приличной».
Но, разумеется, при оценке действительных мотивов Англии эти лживые, лице-
мерные побрякушки следует отбросить. И тогда смысл меморандума будет
заключаться в следующем. Советский Союз растет. Его хозяйство крепнет.
Трудящиеся массы обнаруживают большое уменье в использовании исклю-
чительно богатыми ресурсами, какими располагает Советский Союз, освобо-
див свое хозяйство от оков частной собственности. Но с хозяйственным разви-
тием Советского Союза растет и его влияние, как международного фактора.
Последний момент английская дипломатия считает для себя особенно опасным.
Народы Востока, пробуждаясь, видят в-Советском Союзе своего естественного
друга. Колониальное могущество Англии оказывается под ударом. Со-
вместное выступление держав против Советского Союза представляется англий-
ской дипломатии тем более необходимым, что внутри самого Советского Союза
она не видит сил, способных взорвать ненавистную ей государственную сис-
тему. Ждать, таким образом, бесцельно. Но вместе с тем—ждать и рискованно:
чем дальше, тем больше укрепляются в Союзе и вокруг него те силы, которые,
с точки зрения буржуазии, являются опасными. Вот почему Англия считает
необходимым, не возлагая надежд на внутреннюю катастрофу, организовать
л при этом быстро единый фронт против Советского Союза.
Меморандум, как указано выше, относится к началу марта 1925 г. Он
предшествует таким образом борьбе, которая разгорелась в Китае, в Марокко
и которою империалисты пользуются сейчас, как предлогом для об’яснения
своей агрессивной политики по отношению к Советскому Союзу. В тот период,
когда английская дипломатия подготавливала заговор, не была еще в развя-
занном состоянии война в Марокко и Китае, тем не менее английский капи-
тал не мог не предвидеть, что подобные войны, связанные непосредственно
И ШУБИН.
101
с системой господства капитализма, неизбежны. Таким образом, содержание
меморандума показывает: 1) что обвинения против советской власти, выдви-
нутые империалистами в последней кампании, только повод, придирка, пред-
лог; 2) что буржуазия, именно в сознании неизбежности конфликтов с ко-
лониальными и полуколониальными народами, считает самый факт суще-
ствования Советского Союза особенно для себя угрожающим.
II.
Как же представляет себе Англия будущее наступление на Советский
Союз? Какие силы считает она ударными при проведении интервенции? Само
собой разумеется, что правительство Болдуина не может рассчитывать, даже
при самых благоприятных обстоятельствах, двинуть рабочие массы Англии
на авантюру интервенции. Вот почему кампания английского правительства
с первых шагов получила характер подготовки международной организации,
целого ряда блоков, союзов, соглашений, конвенций, цель которых заклю-
чается в том, чтобы найти рессурсы человеческого материала для предстоя-
щей войны.
Не будем останавливаться подробно на тех блоках, которые сколачивает
сейчас Англия в целях интервенции. Отметим только главнейшие. На первом
месте должен быть поставлен польско-балтийский блок, назначение которого
об’единить Финляндию, Латвию, Эстонию, Польшу для борьбы против совет-
ской власти. Балтийская дипломатическая конференция, совещание предста-
вителей генеральных штабов, наконец, посещение английской эскадрой Бал-
тийского моря,—все это шаги, направленные на то, чтобы примирить эти
страны на общей ненависти к советской власти и подбодрить их к активным
выступлениям. Правда, не все члены этой группировки одинаково готовы
броситься с головой в опасную прежде всего для них самих авантюру. Но
лондонские интриганы спекулируют на том, что правительства вассальных
стран сознают свою неустойчивость, что хозяйственное их положение без-
выходно, что, наконец, обостряющаяся классовая борьба отнимает у этих
правительств надежду продлить на более или менее продолжительное время
свое существование. Англия рассчитывает, что при полном отсутствии исто-
рических перспектив правительства этих стран в известной комбинации не
устоят против соблазна отвлечься от внутренних конфликтов при помощи
внешней войны.
Другая группировка, пытающаяся об ’единиться против Советского Союза
под влиянием добрых советов и мудрых наставлений Лондона,—Балканский
блок (в который входит также Румыния). «Моральную» поддержку этому блоку
английское правительство оказало тем, что оно покрыло исключительную
далее в современной Европе кровавую реакцию Цанкова. Превращение Бол-
гарии в страну виселиц и убийств из-за угла вызвало в первые дни возмущение
общественного мления Англии. Английская буржуазия пустила в ход всю
ловкость своих лакеев-реформистов, чтобы потушить это возмущение и не
помешать болгарской реакции довести до конца физическое истребление луч-
шей части крестьян и рабочих. На этой крови вырос Балканский блок. Его
программа—об’единить черные силы на Балканах для усмирения рабочих
и кресть/Ш в каждой из этих стран. Роль палачей балканская конференция
102
НОВЫЙ МИР.
возложила на Румынию и Югославию, обладающих наиболее мощным аппа-
ратом насилия и вполне благонадежных с точки зрения антантовской ориен-
тации. Программа внешней политики Балканского союза целиком направлена
против Советского Союза.
Наконец, под влиянием английской дипломатии, которая поддерживается,
хотя и в более скрытой форме, правительством Франции, Малая Антанта за-
нимает все более вызывающую, провокационную позицию против СССР. Проис-
ходящие в последние месяцы нападения польских бело-бандитских отрядов
на отдельные участки нашей границы, наглое поведение чехо-словацкого
правительства по отношению к советскому полпредству,—все это отражает
перегруппировку сил внутри Малой Антанты. В военной конвенции между
Чзхо-Словакией и Польшей, первая обязуется, в случае военного конфликта,
занять австрийские железные дороги, чтобы обеспечить Франции возмож-
ность бросить войска па помощь своему вассалу—Польше.
Но международные хищники достаточно опытны, чтобы не возлагать
слишком больших надежд на реальные силы, которыми располагают упомяну-
тые выше блоки и группировки. Крупные хищники знают, что мелкие страны
в борьбе против советской власти нуждаются в постоянной поддержке, под-
порке, что антисоветский фронт, составленный только из этих неустойчивых
группировок, может оказаться прорванным в решительную минуту. Вот по-
чему английская дипломатия считает настоятельно необходимым вовлечь
в борьбу против СССР страну, которая: 1) психологически была бы подгото-
влена к тому, чтобы броситься, очертя голову, в любую, сулящую междуна-
родный успех, авантюру, 2) которая располагала бы достаточным количеством
человеческого материала и достаточно высокой техникой для того, чтобы дей-
ствительно оказаться способной вытащить из огня каштаны для антантовского
капитала.
Такой страной, по расчетам империалистов, является Германия.
III.
Как могло случиться, чтобы Германия, обессиленная, разоренная, опо-
зоренная антантовским капиталом, Германия, интересы которой неразрывно
связаны с Советским Союзом, чтобы эта страна стояла в центре империалист-
ского плана против Советского Союза? Ответ заключается в экономиче-
ском положении, в распределении социальных сил, характеризующих совре-
менную Германию.
В результате соглашения между союзными и германскими капиталистами,
соглашения, получившего свое выражение в так называемом плане Дауэса,—
буржуазия стран-победительниц помогла Германии временно потушить финан-
совый и денежный кризисы, наложив свою руку на госудапственное имущество
Германии, на ее железные дороги, кредит и т. д. План Дауэса означает, что
львиная доля той прибыли, которую буржуазно-юнкерский пресс выжимает
из рабочих и крестьян Германии, должна теперь перекачиваться в Нью-Йорк,
Лондон, Париж. Что же остается на долю германских капиталистов? На что же
рассчитывают они? Они рассчитывают на то, что, пользуясь поддержкой ино-
странного насилия, они выколотят, выжмут из рабочих масс, вообще из тру-
дящихся, добавочную сверхприбыль. Осуществление плаца Дауэса означает
п. ШУБИН.
103
поэтому для германского рабочего двойное иго: он подвергается эксплоата-
ции, как рабочий—раз, он подвергается добавочной эксплоатации, как рабо-
чий хозяйственно порабощенной страны—два.
Ни в какой другой стране, как в Германии, не выступает так ясно,что
все расчеты буржуазии на преодоление хозяйственной разрухи основаны
на увеличении эксплоатации рабочего класса. До сих пор германская бур-
жуазия еще только приспосабливает этот аппарат двойной эксплоатации. Тот
нажим, который в настоящее время производится на пролетария Германии—
только цветки; ягодки будут впереди, когда этот станок двойной эксплоата-
ции будет пущен в ход полным темпом.
Предвидя необходимость самой жестокой, самой беспощадной борьбы
с трудящимися, буржуазия признала уже (в 1925 г.) излишним и вредным
участие социал-демократии в составе правительства. Раньше, когда план
Дауэса только подготовлялся, когда перед буржуазией стояла задача—захва-
тить рабочий класс врасплох, убедить, что этот план необходим для восста-
новления хозяйства страны, одним словом, в тот период, когда главным
орудием буржуазии являлся обман, участие социал-демократии в составе
правительства соответствовало целям капитала. Вот почему в первый под-
готовительный период проведения плана Дауэса, в течение 1924 года, бур-
жуазия, при всех происходящих в составе правительства переменах, делила
«тяготы» государственного управления с социал-демократией.
Но после того, как первая стадия плана Дауэса была закончена, когда
рабочий класс был загнан в хозяйственные окопы, буржуазия получила воз-
можность отогнать социал-демократию от кормила правления. С этой точки
зрения чрезвычайно поучительна перемена той роли, которую буржуазия возла-
гает на социал-демократию, превратив последнюю из партии правительствен-
ной в партию оппозиции. Как известно, социал-демократия сделала все воз-
можное, чтобы не переходить в оппозицию: не было той уступки, той гнусности,
от которой опа бы отказалась, лишь бы сохранить формальное сотрудничество
с буржуазией. И если социал-демократия сейчас находится в ссоре с прави-
тельством Лютера, то потому, что для него эта добрая ссора сс-деками лучше
худого мира. Помощь, которую теперь с.-демократия оказывает капиталу,
заключается именно в том, что, изображая из себя оппозицию, она тем самым
получает возможность стать во главе того недовольства, возмущения, которое
охватывает трудящиеся массы. И, действительно, в течение всего 1925 года
борьба, которую германская социал-демократия якобы ведет с кабинетом
Лютера, не менее ценна для буржуазии, чем та помощь, которую она ей
оказывала раньше участием в составе правительства.
План Дауэса, как указывалось выше, предполагает ожесточенную борьбу
со стороны рабочих масс, над которыми проделывается жесточайший опыт
двойной эксплоатации. Буржуазия не может не знать, что рабочие будут бо-
роться за сохранение 8-часового рабочего дня, за минимально сносную зара-
ботную плату, против нестерпимого налогового бремени, против грабительских
пошлин, которые необходимы и помещикам, и капиталистам для проведения
плана Дауэса. Предвидя неизбежность этой борьбы, буржуазия заинтересована в
том, чтобы во главе части пролетариата в момент его выступлений находилась та
сила, которая сумела бы эту борьбу направить в тупик, пара лизовать ее, предать
в наиболее критическую минуту. Такой силой и является социал-демократия.
НОВЫЙ МИР.
104
Забастовки неизбежны. Предупредить их, проводя план Дауэса, герман-
ская буржуазия не может. Следовательно, ее интересы требуют, чтобы во главе
этих неизбежных забастовок стояла социал-демократия и реформистские
союзы, которые тормозили бы ее до последней возможности, развязали бы
ее в момент, наименее выгодный рабочему классу, предали бы ее раньше, чем
она добьется победы. Руководство реформистами забастовкой в данной обста-
новке оказывается буржуазии выгоднее, чем их участие в составе правитель-
ства. Мнимая оппозиция, разыгрываемая социал-демократией сейчас против
правительства Лютера, является поэтому одной из составных частей плана
Дауэса.
IV.
Такое соотношение между правительством и влиятельной оппозицией
облегчает задачу империалистов—превратить Германию в инструмент своей
разбойной политики. С другой стороны, хозяйственное положение буржуа-
зии Германии делает ее падкой ко всякого рода авантюрам. План Дауэса оста-
вляет ее па полпути. Развивающаяся германская промышленность жадно
ищет рынков. Переоборудованная промышленность, в особенности металлур-
гическая и угольная, увеличившая во много раз свою производительность,
задыхается, не имея сбыта. Кризис, разгромивший концерн Стиннеса, является,
с этой точки зрения, явлением показательным. Между тяжелой индустрией
Германии и ее обрабатывающей промышленностью существует разрыв, кото-
рый растет под влиянием результата плана Дауэса.
Германская буржуазия со всей настойчивостью закупоренного импе-
риализма стремится разорвать сдавливающую ее оболочку.. Конечно, новые
рынки могли бы дать германской промышленности прежде всего союз с СССР.
Но этот союз предполагает определенную систему отношений, искреннюю
готовность германской буржуазии руководствоваться в своей политике не
мелким, слепым эгоизмом рассвирепевшего собственника, а действительными
хозяйственными интересами своей страны. На этот путь германская бур-
жуазия тем менее обнаруживает склонность стать, чем больше английская
дипломатия соблазняет ее возможностью возобновить политику империализма
хотя бы третьего сорта. Чтобы добиться ее, германская буржуазия готова итти
на любую авантюру.
Что такое представляет собой гарантийный пакт, связанный с вступлением
Германии в Лигу Наций? Если отвлечься от отдельных, хотя и очень сущест-
венных, частностей, то в основном он сводится к следующему: Германия берет
на себя целый ряд новых тяжелых обязательств и по отношению к Франции
и Бельгии, и по отношению к Польше и Чехо-Словакии. Ценой этих жертв
она приобретает право сидеть за тем столом, за которым победители и их вас-
салы производят дележку награбленного. Германское правительство ведет
сейчас торг с Англией и Францией об условиях этой сделки: оно старается
меньшим пожертвовать и большего добиться в смысле империалистических
возможностей. Но независимо от результатов этого торга—действительное
значение вступления Германии в Лигу Наций вскрыто в тайном меморан-
думе английского правительства, который мы цитировали выше.
Но не только меморандум, все тайные переговоры, которыми сопрово-
ждается торг по гарантийному пакту, не оставляют совдепий, что вступление
П. ШУБИН
105
в Лигу Наций на условиях, на которых добиваются Франция и Англия, воз-
лагает на Германию обязательство поставлять союзному капиталу армии
ландскнехтов для борьбы против Советского Союза.
Поэтому отнюдь не случайно, что нажим, который пыталась произвести
в июне и июле английская дипломатия на Советский Союз, сопровождался
таким же нажимом со стороны буржуазной и социал-демократической печати
Германии. Как известно, в качестве предлога для нажима Германия исполь-
зовала якобы несправедливый приговор советского суда над тремя фашистами
террористами. Характерно, что в этой клеветнической кампании против СССР
первую скрипку играли даже не фашистские организации, пославшие непо-
средственно Киндермапа и Вэлыпта на террористические акты, а социал-
демократия, отдельные члены которой в свое время как будто подверглись
нападению со стороны тех же фашистов.
Эта перемена ролями об’яспяется тем, что вожди социал-демократии не
столько были заинтересованы в безнаказанности фашистских террористов,
сколько в том, чтобы провоцировать разрыв с Советским Союзом. Таков при-
говор истории:став на путь поддержки международного капитала, голосуя
за план Дауэса, убеждая рабочих в спасительности этого плана, германская
социал-демократия, подчиняясь логике событий, покатилась так далеко и
упала так низко, что в решительный момент оказалась самой реакционнй силой,
какой располагал английский империализм для нападения на советскую власть.
Обстоятельства дела фашистов хорошо известны и мы не будем на нем
останавливаться. Необходимо, однако, отметить, что именно теперь, когда
процесс кончился, когда кампания, вызванная им, затихла, когда комедия
розыграна германской социал-демократической и буржуазной печатью до
конца, выступает еще отчетливее чем раньше, тот факт, что всбесившаяся
печать преследовала своей кампанией исключительно политические провока-
ционны^ цели.
Обоснованность приговора с фактической стороны не мог отрицать даже
представитель германского правительства, адвокат Фрейд, посланный на
процесс со специальной целью спасать подсудимых. Если выбросить из статьи
Фрейда дипломатическую ложь, необходимую, чтобы выгородить скомпроме-
тированных делом фашистов официальных учреждений и лиц, то останется
признание, что улики против подсудимых были серьезны и полновесны. Но,
печатая статью Фрейда,«Форвертс», «Берлинер Тагеблатт» и другие газеты про-
должали твердить, будто процесс инсценирован, будто подсудимые—невинные
агнцы, будто советский суд стремится найти мнимо виновных, чтобы обменять
коммунистов, осужденных по Лейпцигскому делу.
И лишь после того, как клеветническая кампания была кончена и поли-
тические купоны были с нее срезаны, в журнале «Колокол», издающемся пра-
вым крылом германской социал-демократии, была напечатана статья, открыто
заявлявшая, что подсудимые заслуживают приведения приговора в исполне-
ние, что они представляют собой отбросы реакции. Социал-демократический
журнал разлиберальничался до признания, что если бы германская республика
в свое время поступала с фашистами так, как советский суд, то она не была бы
теперь так опозорена.
Эти трескучие фразы понадобились социал-демократии на закуску, чтобы
несколько прикрасить позорнейшую роль, сыгранную ею во время кампании •
106	НОВЫЙ МИР.
Но ови лишь подчеркивают значение того факта, что в критический момент
германская социал-демократия явилась самым ярым проводником анти-совет-
ской политики. Таким образом расчеты Англии па включение Германии в армию,
ведущую интервенцию, в известной степени уже оправдались.
V.
Выше мы говорили о силах,организовавших новый нажим интервенции.
Чем же вызвано падение этой волны? Почему международная реакция, несмотря
на активную поддержку реформизма, вынуждена была в решительную минуту
отступить и заняться перегруппировкой своих сил? Почему Англия, заявляв-
шая устами своей официозной печати, что опа готовит дипломатический разрыв
с Советским Союзом, в последнюю минуту колебнулась? События, разыграв-
шиеся в самой Англии в течение этого периода, дают достаточный материал для
ответа на этот вопрос.
В самый разгар антисоветской кампании буржуазная Англия оказалась
перед лицом грозной опасности—забастовки горняков. Значение этой забастовки
тем больше, что, готовясь к ней, обе стороны подсчитали свои силы, и даже
произвели маневры предстоящих боев. Результаты этих маневров были таковы,
что английское правительство вынуждено было капитулировать и пойти на
компромисс, от которого оно раньше категорически отказывалось.
Уголь в Англии принадлежит, по словам английских экономистов, к числу
тех «китов», беспокойство которых угрожает устоям империи. Показательный
характер последнего угольного кризиса состоит в том, что в нем проявилась
общая болезнь всего английского хозяйства, болезнь, развивающаяся с возра-
стающей силой. Угольный кризис показал: 1) что все хозяйство Англии пора-
жено болезнью; 2) что эта болезнь прогрессирует и 3) что опа не может быть
устранена в рамках нынешней капиталистической системы. План Дауэса,
„который якобы должен излечить современное хозяйство, только обострил
эту болезнь.
Забастовка в угольной промышленности, как известно, была вызвана
тем, что шахтовладельцы потребовали удлинения рабочего дня и сокращения
заработной платы рабочих, заявляя, что при существующей оплате добыча
угля убыточна, и цена его настолько высока, что’делает’его неспособным кон-
курировать на международном рынке. Английские министры, не стесняясь,
говорили в палате общин, что только во время оккупации Рура угольная
промышленность могла свободна дышать, после ясе прекращения пассивного
сопротивления в Руре кризис дошел до нестерпимых размеров.
Но что означает это утверждение? Прежде всего то, что английская про
мышленность чувствует себя сносно только тогда, когда угольная промышлен-
ность Германии парализована. Другими словами, английскаяпромышленность
при нынешней системе не подвергается ударам кризиса только в том случае,
когда разрушена промышленность ее конкурента. Но ведь план Дауэса обещает
восстановить промышленность Германии.'Ведь в основании лежит утвержде-
ние, что восстановленная промышленность Германии в состоянии будет вы-
платить без катастрофы колоссальную контрибуцию, которую требуют с нее.
Получается заколдованный круг: союзному капиталу нужно восстановление
германской промышленности, ибо иначе та не может платить; но, с другой
п. ШУБИН.
107
стороны, первые результаты этого востановления сказываются в Англии
в катастрофической для нее форме.
Это противоречие, столь ярко проявившее себя в угольной промыш-
ленности, сказывается, хотя пока с меньшей отчетливостью, в других отрос-
лях промышленности. Как известно, английское адмиралтейство признало
более выгодным заказывать несколько крупных пароходов на германских
верфях в Гамбурге, вместо того, чтсбы готовить их в Англии. Владельцы
английских верф й впали по этому поводу в великую панику. Оли указы-
вали, что при такой конкуренции германской промышленности они вынуж-
дены будут сократить свое производство. Но где же тогда план Дауэса?
Ведь он обещает возможность примирения интересов Англии с восстанов-
лением германской промышленности.
Эта болезнь английского хозяйства получает явное выражение в пассив-
ности ее баланса. Ц1фры, которые вынужден был опубликовать в палате
общин министр торговли, показывают, что этот рост пассивности сделал осо-
бенно резкий скачок за последние полгода. С министерской трибуны были
произнесены роковые для Англии слова:страна живет за счет своего основного
капитала, пожирая его.
Выход один: новые рынки. Как их найти? Английская промышленность
подобно германской может пойти путем восстановления нормальных отно-
шений с Советским Союзом, через него со всем Вэстоком. Но такое решение
находится в противоречии со всей внешней политикой Англии.
Совпавшие с английским кризисом угольной промышленности перебои
в промышленности текстильной еще резче подчеркнули источники этих спаз-
матических схваток. Кризис в текстильной промышленности особенно обо-
стрился благодаря тому, что разбойная политика Англии в Китае вызвала
бойкот со стороны китайского населения и отказ от покупки английских то-
варов. Английский губернатор Гонгконга, как подобает носителю буржуазной
цивилизации, процедил сквозь зубы, что он будет кнутом и кошкой выкола-
чивать из китайцев вредные идеи. Английская дипломатия сначала расстре-
ливала сама, а теперь руководит генеральской реакцией, расстреливающей
Рабочих и революционную интеллигенцию в Шанхае, Кантоне, Тянь-Цзине,
[ондону кажется, что он ведет в Китае беспроигрышную игру—ведь льется
только кровь китайского народа, борющегося за свободу. Но жизнь показала,
что победа английского оружия угрржает прежде всего хозяйству Англии.
Китайский народ уже не является безмолвным рабом, над которым можно
безнаказанно издеваться. Китайский народ успел выделить рабочий класс,
который, защищая свои интересы, защищает вместе с тем интересы всего народа
в целом. Англия натолкнулась в Китае на сопротивление, о размерах кото-
рого она не могла полагать и подозревать. Текстильный кризис явился, таким
образом, лишь отражением той опасности, которая угрожает Англии со сто-
роны колониальных народов, не желающих больше оставаться в рабстве.
VI.
Разрушительные силы английского империализма выступили так явно,
что рабочие массы, несмотря на влияние старых традиций реформизма, не
могли не всколыхнуться. Безработица растет. Английские угольные короли
108
ПОВЫЛ МИР.
заявляют: пусть погибнет все, но наша прибыль не должна упасть ниже 13%.
Правительство ведет политику провокации, исключающую возможность вос-
становления нормальных сношений с советской страной и с Востоком. И вот
рабочий класс Англии производит переоценку своих методов и приемов борьбы.
За короткий, сравнительно, промежуток времени происходила передвижка
рабочих масс Англии с правого фланга на левый. Та часть вождей тред-юнио-
нов и рабочей партии, которые упорствовали в своем предательстве, оказалась
отброшенной в сторону (характерна потеря Макдональдом своего влияния
даже в собственной партии). Та часть реформистских вождей, которая поняла,
что им угрожает опасность полной изоляции, поплелась за движением масс.
Наконец, представители левого крыла тред-юнионов, еще недавно подвергав-
шиеся самым бешеным нападкам, были подхвачены движением и отнесены
так далеко влево, что они искренно почувствовали себя коммунистами. Выбор-
ный успех Перселя в горном районе тем более показателен, что лидер рабочей
партии Макдональд, вопреки традициям, не поддержал кандидатуры Перселл
рекомендательным письмом перед избирателями.
Рост революционного настроения создал новые организационные формы
рабочего движения. Английское профдвижение обессилено вследствие своей
раздробленности, разорванности, эгоистической замкнутости отдельных про-
фессий. Поражение, которое в течение последних лет понес английский проле-
тариат в борьбе с буржуазией, было вызвано, главным образом, тем, что
в решительную минуту борющаяся часть рабочих была предоставлена соб-
ственным силам и не получала поддержки со стороны других профсоюзов.
И вот последние события обнаружили сильное стремление рабочих устра-»
нить эти обессиливающие их недостатки, обнаружили сильную тягу англий-
ских масс к единству. Готовясь к новой борьбе, пролетариат принял меры,
чтобы избегнуть опасного раздробления сил. Образование блока горняков,
транспортников, машинистов и железнодорожников явилось, с этой точки
зрения, грозным предзнаменованием для английской буржуазии. Он свиде-
тельствовал о том, что борьба на этот раз будет вестись об’единенными силами
по всему фронту. Экстренный с 'езд тред-юнионов представлял в этом отношении
чрезвычайно поучительную картину.
Не преувеличивая значения уступок, которые английское правительство
сделало шахтерам, поддержанным в своей борьбе всем рабочим классом, надо,
однако, отметить, что эти уступки, как правильно указал председатель союза
горнорабочих Кук, направлены лишь на то, чтобы выиграть время. И цель
заключается в том, чтобы завлечь рабочих в правительственную комиссию
расследования, которая всегда и неизменно приходит к выводу, что требования
рабочих невыполнимы. Но на этот раз правительство ошибется: настроение
рабочих масс таково, что от их имени никто не осмелится согласиться на со-
кращение зарплаты и на удлинение рабочего дня. Между тем всякое иное
решение не может быть приемлемо для шахтовладельцев, для которых 13%
прибыль составляет основную мудрость всего хозяйства.
При таком стечении обстоятельств английское правительство вынуждено
было в последнюю минуту отказаться от пред’явления ультиматума СССР.
Мэбнлизация рабочих масс Англии для защиты от наступления капитала
происходила под знаком решительного требования отказа от агрессивных
танов по отношению к СССР и надажения нормальных отношений с советской
Й ШУБИН.	109
страной. Так как основной болезнью английского хозяйства является отсут-
ствие рынков, то это требование оказалось понятным для самого отсталого ра-
бочего.
Консервативное правительство Англии, прийдя к власти под знаком борь-
бы с революционным рабочим движением, сулило однако избирателям проведе-
ние целого ряда социальных реформ, утверждая, что оно на опыте докажет,
что «для улучшения положения трудящихся социализм не нужен». Социальное
реформаторство в форме взаимопомощи безработным, общественного призре-
ния и т. д. составляло приманку в избирательной программе консерваторов.
Вместо всех этих обещаний кабинет Болдуина и в этой области режет рабочих.
Это значит, что английский империализм уже вышел из того привилегиро-
ванного положения, когда он мог за счет излишков своей сверхприбыли
покупать верхушки рабочих. В одном из последних зареданпй палаты общин
при обсуждении поправки к проекту о страховании безработных, умеренные
представители рабочей партии заявили, что этот проект представляет собой
«грабеж у беднейших из бедных», а делегат шотландских рабочих откровенно
напомнил правительству о том, что бывают моменты, когда конфликты пра-
вительства с народом решаются не путем голосования, а соответствующими
операциями на фонарных столбах.
Но отсрочка ультиматума, который Чемберлен собирался пред’явить
Советскому Союзу, не означает еще отказа от этой политики. Есть основание
предполагать,что этот план,рассчитанный прежде всего па вступление Германии
в Лигу Наций, будет возобновлен осенью, когда руководители буржуазной
дипломатии встретятся на очередной сессии Лиги. Трудящимся СССР надо
быть, следовательно, готовыми к тому, что осенью обнаружится новый под'ем
волны, которая идет под знаком наступления на СССР. Но столь же несо-
мненно и то, что пролетарии всех стран и угнетенные народы всего мира встре-
тят этот натиск с возросшей стойкостью.
VII.
Если мы говорили до сих пор об английском капитале и английской бур-
жуазии, то это не означает, что только они участвуют в заговоре против СССР.
В этой кампании роль, хотя и менее откровенную, но в достаточной степени
активную, играет правительство Франции. Если же оно предпочитает действо-
вать скрыто, то это об'ясняется тем, что классовая борьба парализует силы
империалистов во Франции еще больше, чем в Англии.
Франция залезла сейчас в марокканскую авантюру, представляющую
собой репетицию будущей империалистической войны. В Марокко, как в малой
капле,отражаются:!)силы империализма, приводящие к захватным войнам,
2) раздор внутри империалистов, который превращает местный конфликт
в начало всемирной войны, 3) наконец, революционные силы, которые при
своем развитии уничтожат капиталистический строй и предотвратят самую
возможность империалистических войн.
То, что наступление французской армии на племя Риффов—открытый
колониальный грабеж—уже ясно во Франции для всякого, кто не заинтере-
сован непосредственно в этом грабеже. Столь же ясно, что на этом клочке
земли столкнулись аппетиты Франции, Испании, Италии,—мы не говорим
НОВЫЙ МИР.
110
уже об интересах английского империализма, который с исключительным
вниманием следит за тем, что происходит сейчас па северном берегу Африки,
где находится ключ, открывающий путь в Средиземное море и Индию.
Нэ если в Марокко завязан узел империалистического конфликта, то,
с другой стороны, здесь же и обнаружились силы, препятствующие империа-
листам в осуществлении их планов. В первые дни войны казалось, что руки
у французского правительства совершенно ргзвязаны, что расправиться
с повстанцами ему никто не помешает. Сразу выяснилось, что социал-демо-
краты берут на себя обязанность обеспечить военной клике порядок и безо-
пасность в тылу, как они это сделали в 1914 году. Но вскоре обнаружилось,
что одной готовности реформистских вождей пойти на любое предательство
еще недостаточно. Рабочий класс настолько властно поднял свой голос против
войны, что социал-демократия, чтобы открыть предохранительный клапан,
вынуждена была разрешить своему левому крылу разыграть мнимую оппо-
зицию против правительства по образцу германской социал-демократии.
Но этот жульнический ход социал-демократии не удался уже по одному
тому, что возмущение рабочих вырвалось из-под влияния играющих в оппози-
цию вождей реформизма, что в 1925 году рабочий класс обнаружил гораздо
более высокую степень сознательности, чем в 1914 г.
Борьба с войной во Франции с неизбежностью приведет к борьбе за власть.
Показательна, в этом отношении, неделя войны, проведенная хотя и с неоди-
наковым успехом во всех странах Европы. Кампания против войны этого
года по сравнению даже с 1924 годом показывает, что массы сознают опасность
войны не в далекой перспективе, а как факт, уже наложивший отпечаток
на всю современность.
В прошлом году реформисты и часть буржуазии имели возможность играть
в пацифизм, изображая из себя Маниловых. Общая обстановка была тогда
такова, что маниловские иллюзии буржуазного пацифизма казались настолько
сильными, что коммунисты должны были в своей антивоенной кампании
специально отмежевываться от социал-демократов. За один год обстановка
изменилась до неузнаваемости. Пацифизм ликвидирован. От пышных одеяний
остались грязные лохмотья. Война то здесь, то там вспыхивает. Она разго-
рается в Марокко, опа находится в состоянии постепенного нарастания в Китае,
опа угрожает Советскому Союзу, являющемуся главным препятствием на ее
пути. Вайна угрожает катастрофами, превосходящими все то, что знало до сих
пор человечество.
Но когда война началась, пацифистские болтуны вынуждены умолкнуть.
Пацифизм выродился в откровенную буржуазную комедию, неспособную уже
обмануть рабочего. Правда, буржуазные лицемеры еще приглашают на свои
заседания свадебных генералов в лице секретаря Амстердамского Интерна-
ционала Удегеста или председателя германского рейхстага, социал-демократа
Леве. Но дело от этого ни капельки не меняется. Пацифисты уже не решаются
выступить на улице, пацифисты уже не осмеливаются пойти со своими лозун-
гами на предприятия, пацифисты уже не надеются, что их обман может оканать
влияние па массы. Коммунистам нет необходимости развивать специальной кам-
пании против этих Маниловых. Достаточно было грубого соприкосновения
жизнью, чтобы из-под маниловской оболочки выглянул открыто Собакегич.
На такого Собакевича достаточно указать пальцем, достаточно назвать
П. ШУБИН.
Ill
факты, ве оставляющие сомнения, что вожди социал-демократии уже
участвуют в войне, чтобы о пацифистских иллюзиях больше не нужно было
разговаривать.
Благодаря тому, что пацифизм потерял свою власть над массами, Франция
не смеет, не решается принять активное участие в открытом наступлении на
СССР. Запутанность ее финансовой системы, стесненное состояние промыш-
ленности, невозможность грабить с Германии столько, сколько нужно для
утоления жадности капитала—все это факторы, подтачивающие устойчивость
нынешней Франции. В такой обстановке решиться на повторение опыта интер-
венции 1919 года не так-то легко.
VIII.
Число наших союзников во всех странах растет. Тесамые факты, которые
заставляют буржуазные правительства ставить в повестку дня вопрос об интер-
венции, а именно: рост могущества нашего Союза; успехи, достигнутые нами
в области восстановления нашего хозяйства, как хозяйства советского,т.-е.
путем, гарантирующим союз рабочих и крестьян и руководства пролетариата
в этом Союзе: наконец, разрешение национального вопроса в таком направле-
нии, которое делает Советский Союз центром притяжения для всех угнетенных
народов,—все это факты, которые заставляют буржуазию торопиться с интер-
венцией. Но с другой стороны те же факты способствуют тому, что рабочие
массы во всех странах, независимо от их партийности, обнаруживают стихий-
ную тягу к Советскому Союзу. Об этой тяге красноречиво говорят результаты
пребывания различных рабочих делегаций в нашем Союзе. Первая делегация
английских тред-юнионов вызвала в буржуазной и социал-демократической
печати кампанию клеветы и лжи. Но эта кампания оказалась бессильной
и привела только к тому, что у рабочего, находящегося под властью буржуа-
зии, появилась потребность своими глазами присмотреться, изучить то, что
происходит в советской стране. И то, что увидели французские, германские,
бельгийские, шведские рабочие, будет занесено ими в самую глубину рабочей
массы. Эти семена дадут скоро революционную жатву.
Подведем итоги. Международная обстановка, в которой живет наш Союз,
полна опасностей. Наступление капиталистических правительств вызывается
тей бесперспективностью их развития, стремлением найти выход из экономи-
ческих кризисов в развязывании грабительских сил империализма, неизбежно
ведущих к войне, к ряду войн. Советский Союз является на этом пути
главнейшим препятствием,—отсюда все более распаляющаяся ненависть
к нему. Мы должны быть поэтому готовы к тому, что наступление, на-
чатое против пас и затихшее в течение августа, в ближайшее время возоб-
новится.
С другой стороны, при трезвой, лишенной тени самообмана оценке мы
видим нарастание сил рабочих, крестьян и угнетенных народов, выступающих
в нашу защиту. Мы знаем также и то, что самым действительным средством
для об'единения этих сил, для их организации, для их одушевления является,
прежде всего, развитие успехов, достигнутых нашим Союзом. Эти успехи
обеспечиваются каждодневной работой рабочего, крестьянина, учителя, инже-
нера, врача. Каждый новый шаг вперед в хозяйстве, в нашем строительстве,
112
НОВЫЙ МИР.
в крупной промышленности, в деревне, в школе, в области культуры—есть
вместе с тем новый шаг вперед по пути мобилизации масс, считающих дело
Советского Союза своим, родным.
Мы имеем все основания отнестись к интригам ваших врагов с полным
спокойствием. Провокация врага не отклонит нас от задач хозяйственного
и культурного строительства. Мы будем продолжать эту работу с удесятерен-
ной энергией, стремясь использовать каждый д₽нь мирной, творческой работы
и будучь каждый час готовыми всеми средствами отстоять завоеванную нами
возможность строить социализм в нашей стране.
П. ШУ вин.
Константин Федин.
(Литературный портрет).
Статья В. Веишва.
I.
Конст.Федин—писатель довольно зыбкий. Все у него еще неустойчиво:
и темы, и язык, и сюжет. И если можно говорить о вкусах, о приемах,
о наклонностях Федина, то как о сыром и текучем материале. Правда,
этот материал богат, заключает чреватые возможности, дает повод для широкой
и сложной характеристики. Но эта характеристика может быть условной,
предположительной, большей частью—в догадках и предчувствиях.
Кажется, что автор сам пробует себя на разных жанрах и подходах, темах
и приемах. Кажется, что он сам еще только прислушивается и присматривается
к тому спектру художественных линий, которые скрестились в его творческо
сознании. Но в своих старательных пробах и зорком и деятельном созерцани
литературных путей, лежащих позади и впереди; Федин хотя и не дал боль-
шого ассортимента вещей, но проявил в них и разнообразие средств и свое-
образие их индивидуального применения.
Прежде всего—его темы. Может показаться, что у него, в сущности, только
одна тема—об одиноких людях, об одиночестве несчастия. Несчастна и оди-
нока Анна Тимофеевна в единственной его повести. Одинок садовник («Сад»,.
Одинока даже собака в рассказе «Песьи души». Одинок Порфирий Мзксимыч
(«Конец мира»). Одинок палач («Рассказ об одном утре»). Одинок главный герой
романа «Города и годы»—Андрей Старцов. Одинок бывший помещик в рас-
сказе «Тишина». И, действительно, все эти герои несчастны и одиноки в своем
несчастии, почти все они—и люди и собака—кончают скверно. Автор рас-
сказывает о них не бесстрастно, а элегически, не скрывает своей грусти,
всю свою изобразительность проникает лиризмом жалости.
И с первого взгляда можно заключить, что автор—пессимист, мрачно смот-
рит на этот божий мир видит в нем только одиноких и несчастных людей. Для
них он не видит выхода в этом отвратительном мире. Какие бы города и годы
ни взять, всюду и всегда царит одно: безысходность судьбы, безотрадность
судьбы одиноких и несчастных людей мира сего. Федин не удовольствовался
НовыА Мир, J4 9.	8
114
НОВЫЙ МИР.
многими нежными повествованиями о таких людях—он даже сложил о них
мрачную притчу («Пустырь», стр. 38).
Конст. Федину очень жалко своих героев и с каждым он готов вдовояь
наплакаться. До такой степени Федин жалостливый писатель, что, можно
подумать, ведет свое происхождение от «Антона Горемыки» Григоровича и
«Живых мощей» Тургенева. Кажется, вот-вот ляжет на мостовую, будет биться
головой о камни и вопить:
— Ах, вы мои несчастненькие! Ах, да какие же вы, боже мой, несчаст-
ненькие!..
Но Федин не только сам очень добрый и жалостливый человек, но и всех
людей готов почитать за таковых же. Вот, например, описывая смертную
казнь, о каждом из присутствующих не забывает рассказать, что он чувство-
вал. Все эти прожженные и продувные соучастники потрясены видом казни.
У надворного советника, который упросил полицеймейстера по знакомству
допустить его присутствовать при смертной казни, «широкополая шляпа
сползла на затылок, рот открылся и челюсти не играли мускулами, а тряслись
мелкой дрожью». Кандидат на судебную должность «мелко и часто, словно
старуха в позевоту, крестился». Товарищ прокурора делал вид, что чистит
ножичком ногти. И вообще—«никто ни на кого не смотрел, точно все были
голые». Страшно и конфузно сделалось этим жалостливым людям. Один только
полицеймейстер не сдрейфил. Но зато, какой же это отрицательный, какой отвра-
тительный тип! Все же остальные—весьма прпятные, весьма милые люди...
Итак, может казаться, что Федин—поэт одиноких людей и продолжает
примитивную жалостливую традицию старой русской литературы. Но бы-
ло бы ошибочно так думать.И, несмотря на все мои доказательства—а я мог бы
и еще их привести,—Федин не столь примитивен и мы сейчас повернем его
и другой стороной. Постепенно мы подойдем к основной и более сложной тен-
денции творчества Федина.
Все страдающие герои Фгдипа пользуются его сочувствием. Но не ради
и не во имя их страданий. А ради и во имя той цели, из-за которой они стра-
дают. Анна Тимофеевна переносит все свои унижения, всю свою постылую
и невыносимую жизнь ради своей уродливой дочки. Жизнь всех его героев
осмыслена беззаветной и бескорыстной целью. Садовник живет ради сада.
Садовник сжигает усадьбу, ибо сада больше пет, ибо оп в нем больше не ра-
ботник. Больше ему ничего не нужно. Порфирий Максимыч согласен жить
ради семьи. И даже всеми отверженный палач, забитый и темный человек,
вышедший из народа, ненавидящий свое гнусное ремесло, прикованный к нему,
как каторжник к тачке, не мог отказаться от жизни, ибо у него была слабость:
птички певчие,—«не мог отказаться от единственной страсти, которая питала
жизнь, от последней страсти, которая оправдывала жизнь и ради которой
стоило молиться». И у палача эта маленькая личная цель принимает беско-
рыстный и благородный характер—в этом рассказе лирика Федина достигает
высокой напряженности.
В сконцентрированном виде эту свою идею—каждый человек должен
страдать и жить ради какой-нибудь своей, хотя и личной, но беззаветной
радости—Федин передал в прекрасной сказке «Еж». Чтобы не удлинять выпи-
сок^ позволю себе делать пропуски и, для связи, некоторые перемены в сло-
вах,—благо, что подобный прецедент дал еще Белинский,
В. ВЕШНЕВ.
115
Всю жизнь мужик прожил без радости. Схмурился совсем, только и твердит:
— Нет на земле человеку радости.
И вот однажды на базаре купил ежа. Стал мужик ежа кормить, привя-
зался к зверушке, который совсем домашним стал, вроде шавки—«на зов бе-
жит, коготками по полу постукивает, иглами шуршит, носом острым крысиным
пофыркивает». С наступлением зимы, еж пропал. Мужик затосковал. По все-
таки отыскал ежиное логово. Видит—свернулся еж колобком и точно умер.
Довольствовался мужик только тем, что ежа пальцем потронет, перевернет,
положит опять по-старому, вылезет из-под печки, отряхнется и вздохнет.
По весне на мужика налетела хворь. В огневище мечется, кончины дожидается.
Вдруг слышит—в его руку еж носом своим тычется. Мужик залопотал, чуть
не захлебнулся:
— Радость ты моя, ежинка мой, проснулся!
А как начал еж сметану есть да перемазал себе все рыльце, мужик зака-
тился нутряным смехом радостным, первым смехом своим детским, счаст-
ливым, закатился так, да и отдал богу душу. Так на утро нашли его в мрачной
горнице: лежит мужик на полу, скрючился весь, на лице застыло сияние ра-
дости.
Само собою разумеется, что весь художественный аромат сказки в этих
нескольких строчках я не передал, скупо прибегая к авторским словам. Сейчас
мне нужна для моей цели самая идея сказки: человек живет для радости, без
радости нет для человека душевного благополучия. Именно этой мыслью
оправдывается и получает, так сказать, направленность сочувствие автора
своим героям. Именно ею определяется лиризм Федина.
Но нужно сказать, что этот лиризм по своему содержанию ле высокого
качества. Содержание его слишком личное, индивидуальное, ограниченное.
Скажем прямо: мещанское. Оно имеет несколько ступеней. Любовь садовника
к саду, как к символу любимого труда—наивысшая его ступень. Родитель-
ская страсть к уродливой дочке, любительская—к птичкам певчим,—это уже
разного рода «ежи». И так постепенно можно дойти до «блинков».
Сказкой своей «Блинки» К. Федип стихийно скатился до изображения
гиперболического чревоугодия, вызывающего и отвращение, и жалость, и
смех, и страх за человека. Этой сказкой как бы подведен некоторый итог. Она
поставлена последней вещью в сборнике его рассказов «Пустырь» и, кажется,
написана последней перед романом—самым крупным и самым значительным
его произведением.
Была у бабки Анисьи одна только страсть, только одна радость: поесть.
И до чего ко всякой еде вкус имела—прямо не верится. На субботу родитель-
скую кутью истребляла мисками, со всеми украшениями: монпасье щелкала,
словно каленые подсолнухи, чернослив глотала прямо с косточками. Но всякой
снеди предпочитала блин. Увидит блин—даже слеза ее прошибет, и вся-то
она умилится, тронется. Глазки совсем под лоб закатит, морщинки на щеках
соберет в сладчайшую улыбочку, а сама аж стонет. К святому причастию не
приступала с такой сладостью и будто трепетанием, как к блинам, и уж за
неделю до масленой—икать начинала: нетерпеж. Но ни разу во всю жизнь
непришлось Анисье поесть блинов так, чтобы ужболыпенеточтоврот сунуть—
смотреть бы на блины эти самые не хотелось. Поесть и отвалиться. И стало
это мечтой Анисьи. Собрала деньги, накупила всего, что надо, все приго-
8*
НОВЫЙ МИР.
114
то та, а кончилось так: не дожила до того, как надо печь блины. Залегла
спа >, пока опара квасилась, увидела сон, как ест блины до отвала, да и скон-
чале л>. Не все ли равно, как достигла цели—во сне или наяву? Достигла и
кончилась.
И эту сказку я передал в ее внутреннем смысловом разрезе. Она указывает
конечную цель, до которой—вольно или невольно—дошел автор в изобра-
жении маленьких личных радостей маленьких людей. Социальное положение
его героев производственно-ничтожно. Социальное значение их личных ра-
достей мещански-мелко. Если к этому прибавить, что вся жизнь его героев
находится как бы вне нашего времени, его интересов и знамени, то можно
сделать вывод, что Федин в социальном круге нашего времени искусственно
вырезал свой личный сектор, обнеся его стеной неведенья и равнодушия.
Но и этот вывод будет неправильным. Здесь интересно обратиться к его
автобиографии. Некоторые факты его автобиографии в сопоставлении с твор-
чеством должны вызвать недоумение. В самом деле: был другом Балмашева;
после октября 1917 года, при помощи друзей-спартаковцев, был принят на
службу в первое наше после войны посольство в Берлине, за что немецким
правительством был выслан на Восточный фронт; по приезде в Россию, посе-
лился в Сызрани, редактировал советскую газету, был лектором, учителем,
метранпажем, секретарем Городского Исполкома, агитатором, собирал добро-
вольцев в красную конницу, сам пошел в кавалеристы, вступил в партию и
был отправлен на фронт. Об этом революционном годе Федин пишет: «Этот
год—лучший мой год. Этот год—мой пафос» («Литературные записки» № 3,
1922 г.). Во время империалистической войны из’ездил всю Германию, жил
в Нюренберге, Берлине, Эрлангене. Как много видел и как бурно, деятельно
прожил эти годы! Отразилось ли это хоть как-нибудь на его произведениях,
написанных в 1921—22 годах и об’единенных в одном сборнике под заглавием
«Пустырь»?
Нет, не отразилось. Его маленькие герои с узко-индивидуальными
радостями, одинокие и несчастные, несмотря на свои радости, словно действи-
тельно окружены пустырем. «Пустырь»—прекрасное заглавие, символически
об’единяющее эти его первые произведения. Это заглавие—глубоко не слу-
чайное.
И в личной жизни талантливого и наблюдательного автора, обогащенного,
как увидим дальше, огромным социальным материалом, образовался «Пу-
стырь». В конце своей автобиографии он пишет: «1Иоя революция, кажется,
прошла. Я вышел из партии, у меня тяжелая полка с книгами, я пишу. Гово-
рить ли об этом?» (курсив К. Федина). И дальше он упоминает только о двух
датах: «В 1920 г. я познакомился с Максимом Горьким. В 1921 г.—подру-
жился с серапионовцами».
Итак, его революция прошла, он вышел из партии в начале нэпа. Он вы-
шел из партии под влиянием разочарования в нэпе. Нэп заставил его уйти
в «пустырь». Мы знаем, что для многих—увы, очень многих,—нэп оказался
гораздо оолее тяжелым испытанием, чем гражданская война с голодом и тифом.
Многие восприняли нэп, как поражение революции. И только теперь начи-
нается общепринятое, всеобщее отношение к нэпу, как к временному и мудрому
отступлению для лучшего разбега «вперед и выше». Но для того, чтобы понять
И почувствовать революционное значение нэпа, для многих нужен был целый
В. ВЕШНЕВ.
117
исторический период, воочию оправдавший его классово-пролетарскую целе-
сообразность.
Когда спадает революционный под’ем, затихают классовые битвы и на-
ступает усталость, реакция, то это отражается и в литературе—писатели ухо-
дят в прошлое, в мистику, в «авантюрную» и «приключенческую» фантастику,
в детектив, в порнографию. Конст. Федин тоже отступил, но отступил, сохра-
нив меру. Он ушел в лирику личного несчастия и личной радости, поплакать
с маленькими героями, в поэзию сентиментальных и жалостливых мотивов.
От книги «Пустырь» веет нежной и грустной лирикой чеховского и бунинского
образца. А наблюдения страшных, но счастливых годов, того победоносного
времени, которое было личным «пафосом» Федина, последний не забыл, они
осели нетленным драгоценным осадком в душевной заводи,—осадком, который
боялся ворошить автор «Пустыря», пока не настанет для этого время.
И вот время для этого настало. Гримасы нэпа оказались не так страшны.
Мы взобрались на новый исторический перевал. Настало для Федина время
романтической раскраски своих богатых революционных воспоминаний. И он
пишет свой роман «Города и годы», к которому мы и перейдем.
II.
О художественных качествах К. Федина я еще не говорил. Об этом мне
придется говорить в конце. Но уже и сейчас я должен несколько изменить
свое изложение. Мне придется сбиваться на параллельность, говоря о содер-
жании романа, касаться и его формы, ибо роман так построен, что трудно
говорить об одном, не касаясь другого.
Материал романа него об’ем точно обозначен заглавием: «Города и годы».
Города: Берлин и Москва, Эрланген и Семидол, Ленинград и Бишофсберг,
Нюренберг и граница. Города и места смешаны. В романе нет пространствен-
ной последовательности. Нет последовательности и временной: роман начи-
нается с конца, а кончается началом. Есть только последовательность в сре-
дине, да и то неровная. Первая глава предваряет читателя об особенностях
построения уже своим названием: «Глава о годе, который завершил роман».
Есть особая глава, которая называется «главой отступлений». И, наконец,
предпоследняя названа совсем витиевато: «Глава вторая о девятьсот девятна-
дцатом, которая предшествует первой». На протяжении всего романа читатель
перебрасывается из города в город, из одного года в другой. Роман полон
движения. Организованные массы и толпы, отдельные лица, случайные и
главные, война и революция, личные драмы, вклиненные в социальные ката-
строфы—вот его материал. В смысле сюжетном в романе не чувствуется поряд-
ка. В конструктивном отношении он как-будто рассыпается. Читателю трудно
следить за основной линией, но он охотно мирится с этим, так как чувствует,
что дело не в основной сюжетной линии, а совсем в другом.
Кажется, что действующие лица—почти все без исключения—попали
в роман случайно, и случайно взаимно соединены. Главный герой—Андрей
Старцов—легко может сойти за эпизодического. Если его совсем удалить
из романа, то тоже ничего не изменится. Да и любого героя с его личными
переживаниями можно удалить, всех героев можно сделать совсем бледными,
тусклыми, а роман, останется—выразительным повествованием о городах и
118
НОВЫЙ МИР.
годах—таких, которые никогда не забудутся. Действующими лицами ока-
зываются в романе не столько человеческие фигуры, сколько города и годы
со своей неизгладимой исторической индивидуальностью.
Вот город Эрланген, город немецкий, но он сжато и содержательно обоб-
щен. Это город буржуазно-европейской провинции довоенного времени. Его
можно назвать Тулузой, Неаполем или Эдинбургом—изменится только при-
родная декорация, но сущность останется та же.
Автор вводит нас в университетский музей тихого, сытого бюргерского
Эрлангена. Как все здесь бесподобно солидно д добросовестно-научно! Но
самое изумительное отделение это—эмбриологическое: первое во всем мире
по числу препаратов! И даже есть такой препарат: в одном из зал «мутнели
на солнце куски мозга, и, за ними, под особым стеклянным футляром осела
на дно широкой банки человеческая голова. Она была низколоба и через весь
лоб шли стежки небрежного шва. Карие глаза были открыты, зрачки расши-
рены и устремлены в какую-то цель, стоявшую, наверно, прямо перед ними.
Под футляром стояла дощечка:
Голова знаменитого убийцы Карла Эберсокса (Последняя публичная казнь
в Нюренберге)».
Из университетского музея ведет нас автор па предместную гору, где на
ее вершине в длину аллей кучились балаганы, будки, лавчонки и киоски,
которые предлагали все виды развлечений и спорта, до каких только могла
дойти изобретательность европейского торгаша XX века.
Какие чудесные, захватывающие и, в то же самое время, глубоко полезные,
возвышенно-нравственные развлечения! В особенности одно: тир из челове-
ческих голов. На расстоянии восьми—девяти шагов от барьера, насаженные
на железные прутья торчали всклокоченные, избитые человеческие головы.
Над каждой из них были нацеплены дощечки с именами преступников, головы
которых покарало когда-то правосудие, а теперь воплотила в чучела гневная
рука балаганщика. Игра была очень несложной. Надо было попасть в голову
большим тряпичным мячОм. И вот опять: голова, торчавшая в центре мише-
ней, привлекала особую симпатию публики и в нее летели мяч за мячом.
А она, запрокинувшись, скрывшись, снова и снова подымалась на упругом
железном пруту и тупо вперяла свой карий, безумный взор в гогочущую,
потную толпу. И над ней висела доска:
Зверский убийца, страшный бандит, дневной грабитель и знаменитый
истязатель женщин Карл Эбереокс. Негодяю оттяпали башку в Нюренберге.
В этом тире из человеческих голов скрыт особый смысл. Это—не пустое
развлечение. Всякое развлечение обладает значимостью социальной функции,
но не всегда легко ее вскрыть. Недурно ее вскрыл один из студентов города
Эрлангена:
— Спорт, как известно,—физическое воспитание. Но сколько мудрости
проявил балаганщик, соединив полезное с возвышенным! Восхитительно!
Таким способом вы не только разминаете мускулатуру застоявшемуся ланд-
штурму, но и оттачиваете его моральное чувство, укрепляете правосознание и
прочее. А чтобы все это не было до смерти скучно, пилюлю золотят пикант-
нейшим намеком: истязатель женщин, да еще не просто, а—знаменитый! Вот
она—змеиная мудрость! Какой простор воображению приказчика от Тица!
Ни одна японская картинка не раззадорит так его фантазии, как эта коро-
В. ВЕП1НЕВ.
119
тенькая строчка: знаменитый истязатель женщин. Главное—вся эта история
проникнута патриотической идеей, идеей воспитания граждан в духе госу-
дарственности.
Студент города Эрлангена вполне прав. Отрубленная голова преступ-
ного гражданина Карла Эберсокса послужила символом об’единения ученого,
балаганщика, законодателя и патриотической государственности. Буржуазное
государство умеет концентрировать с наименьшей тратой сил мощный удар
на одной и той же цели. Мало того: дух классовой цели господствующего
меньшинства проникает как ядовитый газ, во все щели общественной
постройки.
Благословенный город Эрланген, город патриотических полнокровных
человеческих туш, столь благородно упражнявших свои низменные инстинкты
и едва сдерживавших их до поры до времени, город бюргеров и мещан,
живший столь сытно, легко, уютно и покойно—где ныне твое благополучие?
Как все в нем было патриотично! И в нем, и в городе Бишофсберге, и в го-
роде Нюренберге и во всех тихих и сытых немецких городах, так же, как и
во французских, и итальянских, и английских! Классовые трещины были
залиты прекраснейшим цементом—социалистическим патриотизмом. Этот
европейский социалистический патриотизм или патриотический z социализм
получил в романе тонкую характеристику. Когда под Скагерраком морская
Англия победила морскую Германию и морская Германия победила морскую
Англию и побежденной в этой битве оказалась логика—держава, повсюду
признанная самой слабой, и победу надвей справляли обе победившие страны—
Англия и Германия, за исключением тех английских и германских моряков,
которых Гольфстрем унес из Скагеррака в Норвежское море, то город Бишофс-
берг устроил празднество, которое совпало «с посещением его королем. Среди
. делегатов, приветствовавших короля, был и социал-демократ Пауль Генниг,
которого король удостоил несколькими словами. Он сам так об этом расска-
зывает:
— Он спросил: «От парикмахерского цеха?»и подал руку. Я ответил:
Такточно, ваше величество, от цеха парикмахеров», и полгал ему руку.
«У вас сильный голос, вы хорошо прочли адрес», сказал оп. Я ответил, что
состою в Обществе Друзей Хорового Пения и пел сегодня в ратуше.
Тогда он спросил:« Может быть вы состоите еще в каком-нибудь обществе?»
Я прямо заявил: «Ваше величество, я—социал-демократ».
— И он ничего?—спросили его.
— Он без всяких предрассудков, наш король,—снисходительно заметил
герр Генниг.—Он поклонился и отошел. Я ему тоже поклонился. Потом я
отправился выпить с нашими ребятами, и они одобрили, что я так прямо заявил
королю, кто я.
Короли защищают свои отечества, социал-демократы тоже защищают
отечества, а потому короли должны остаться королями, социал-демократы
могут остаться социал-демократами. II если короли иногда летят вверх
тормашками, а социал-демократы остаются, то при удобном случае социал-де-
мократы в той или иной форме (форма зависит от обстановки) выразят свое
крайнее сожаление и искреннее огорчение (напр., Эберт на известном про-
цессе),—конечно, не по поводу второго обстоятельства, а по поводу первого.
Вообще выражения Пауля Геннига чрезвычайно интересны. Например,—
120
НОВЫЙ МИР.
можно ли лучше выразить непорочность и невинность немецкой социал-демо-
кратии, как следующими словами:
— Само понятие интернационала предполагает существование различ-
ных наций! О я знаю, что говорю. Это есть у Бебеля (стр. 167).
Хотя в этих словах и во всех предыдущих отрывках социал-патриотизм
получил выразительность курьеза, однако они вполне точно соответствуют
действительности. К. Федин столиц почти не изображает. Он взял провин-
циальные города и через них отразил великие годы. Провинциальное отра-
жение он взял как прием. Он поступил правильно. Свет и тени своего времени
провинция отражает резко. Провинция типичнее столиц. Она отражает мед-
ленно, но глубоко. Даже преходящее там запечатлевается и остывает. То, что
для столиц часто проходит бесследно, в провинции откладывается стойко.
Провинция определяет об’ем и темп жизненных процессов.
Филистерство, ограниченность, пошлость, жирное самодовольство бюр-
герства, охватившее, как стихийная эпидемия, все классы европейского до-
военного общества, заразившие даже огромные пласты пролетариата, нахо-
дившиеся под влиянием социал-демократического кретинизма, нигде не
получили таких стилизованно-четких и упрощенных линий, как в провинции.
Провинция подсказывает сатирическое изображение.
И, действительно, роман «Города и годы» является жуткой сатирой. Сатира
всегда преисполнена трагичности. Не даром сатира и трагедия родились
вместе,—они не только сестры, но и близнецы. Весь трагический материал
воспоминаний о городах и годах идеологически собран в сатирический фокус.
Этот фокус вышел из той социальной линзы, которая, невидимому, составляет
самую сущность творческой одаренности автора. Его сатира—не пустое зубо-
скальство и не любительская регистрация трагических курьезов, могущих
вызвать не только слезы, но и смех.	।
Я приведу пример.
Совремейная литература проявила особенную любовь к собиранию ужа-
сов войны, ее трагических анекдотов. И очень часто это собирание обнару-
живало беспринципность любительства или намерение эпатировать читателя.
Война хищников преисполнена ужасов, но и гражданская война тоже
их не лишена. Собирание и нагромождение ужасов, как таковых, без социаль-
ного анализа и классового освещения, служит либо ложному мещанскому
пацифизму, либо садизму. Само по себе констатирование факта беспринципно
и приобретает смысл только в узоре социальных условий. Разница ужасов
империалистических войн и ужасов классовых войн—принципиально-ка-
чественная. И эта принципиально-качественная разница определяется тем,
во имя чего, во имя кого приносятся кровавые жертвы. Эту разницу может
дать почувствовать тем сильнее тот художник, который наименее склонен
отмахиваться от социальной функции своего образного творчества.
Конст. Федин сознательно наполняет свои изображения социальной целе-
сообразностью. Взять хотя бы ужасы империалистической войны, которых
немало в его романе. Но автор не стремится эпатировать ими читателя, не
намерен претендовать на исключительность своих случаев. Он каждый случай
обводит социально-сатирической оправой.
Дело происходит в германском госпитале. Лежит немецкий солдат, кото-
рый на войне: 1) ослеп, 2) оглох, 3) лишился ног и рук. Он просит написать
В. ВЕШНЕВ.
12i
своей жене Марте, чтобы приехала повидать его перед смертью. Она приез-
жает, но видеть раненых запрещено даже самым близким родным. Но Марта,
как вихрь, ворвалась в госпиталь, неудержимо пронеслась через коридоры,
влетела в палату и, подбежав к постели своего мужа, Альберта, позвала его.
Но он не мог услышать ее голоса. Он не мог ее увидеть. Она кричала всегромче
и громче, не зная, что с ним, не понимая его молчания. И вдруг в ответ на
свой крик услыхала:
— «Напишите жене, напишите же-не! Марте Бирман, в Тейфельсмюле,
в Лаузице, жене! Чтобы приехала жена, Марта, Марта!
— Альберт, Альберт! Я здесь, здесь, Аль-берт!
— Жене, Марте Бирман, в Тейфельсмюле, в Лаузице!
— Альб-е-ерт! Ты слышишь, ты видишь меня? Альбе-е-ерт!
— Жене, напишите, слышите? Марте Бирман, в Тейфесмюле...
Она кинулась перед ним на колени, теребила его голову, глотая слезы,
лившиеся в рот, задыхаясь, кашляя, икая, визжала:
— Альберт! Я здесь, здесь, я, твоя Марта, Мерхен, твоя, твоя, здесь,
здесь...
Он вопил разодранным криками голосом, кружа распахнутыми черно-
синими, как старая эмаль, глазами без зрачков.
— Жене, напишите жене.
Тогда она припала к его лицу мокрыми губами и стихла.
И он, обессиленный, шептал ей:
— Темно, совсем темно. Не вижу. Напишите жене, прошу вас, жене
Марте Бирман, я скажу вам адрес. Напишите, чтобы приехала. Перед смертью.
Если согласны, ущипните меня два раза, чтобы я знал, два раза. У меня нет
ног, пет рук. Перед смертью, прошу вас, жене... Ущипните два раза...
Женщина вскинулась на ноги, быстро сдернула с мужа одеяло. Он лежал
плотно увитый бинтами, короткий, круглый, как боченок» (стр. 205).
Мастер подошел к картине, дотронулся до нее чуть-чуть и дал ей то, что сде-
лало ее настоящей картиной. Вот в этом «чуть-чуть»,—говорил Л. Толстой,—
и заключается искусство. Это «чуть-чуть» имеется в переданном эпизоде. Оно
выражено в трех словах: ^ущипните два раза». Эпизод построен так, что тра-
гизм нарастает постепенно в целях обострения внимания читателя к нему.
Художественный эффект этого эпизода: читатель почувствовал во всей силе
то, что стремился сам автор ему внушить. Достигнут же этот художественный
эффект преимущественно конструктивным принципом. Ряд трагических эле-
ментов, из которых состоит эпизод, расположен с большой психологической
тонкостью и архитектонической сознательностью. Он расположен как бы
ступеньками:
1)	Сначала Марта не знает, что Альберт оглох и думает, что он спит. Чита-
тель начинает ее сожалеть и тревожится за нее, как бы она не узнала непод-
готовленной, слишком скоро.
2)	Потом Марта узнает, что он ослеп, оглох и лишился рук и ног, но не
верит этому, пока не видит.
3)	И, наконец, Марта убеждается в этом только тогда, когда сбрасывает
с Альберта одеяло, когда она видит его тело, которое своим ужасным обрубком
внушило ей смысл его и ее несчастья: «он лежал плотно увитый бинтами, ко-
роткий, круглый, как боченок». Только после этого и читатель и Марта не
122
НОВЫЙ МИР.
только понимают, но и чувствуют, но и видят то, что случилось: «круглый,
как бочонок». Но Марта не хочет с этим мириться, впадает в отчаянйе.
Можно разбить эти элементы на более мелкие, но я для краткости неко-
торые соединил и обобщил. Так автор искусно и сознательно сложил траги-
ческое впечатление и постепенно подвел к нему читателя.
Но это еще не все. Не все ступени. Последняя высшая ступень—это со-
циальный вывод, который он представил, не выходя из художественных
приемов.	?
Передаю этот вывод словами автора:
«В этот вечер старший ординатор городской хирургической больницы
имени городского гласного Отто-Мозеса Мильха, как всегда, зашел в табачный
магазин и купил две сигары. Потом, как всегда, посидел на Бисмарковой аллее
и одну сигару выкурил. Потом, придя домой, как всегда снял пиджак, ворот-
ничок, надел розовый шлафрок, набил фарфоровую трубку, сел за стол. Открыл
толстую переплетенную тетрадь и мелко написал:
«Опыт изыскания системы сообщения с инвалидами войны, совершенно
‘ утратившими:
1)	все конечности;
2)	зрение;
3)	слух».
Откинулся на подушку, подвешенную к спинке кресла, пыхнул трубкой,
закрыл глаза» (стр. 206).
Изображение этого тупого и пошлого филистера в «розовом шлафроке»,
задача которого заключалась в том, чтобы сладеньким реформизмом врачевать
раны, наносимые катастрофой, является контрастным образом, невольно
вызывающим у читателя саркастическую усмешку по отношению к этим жал-
ким попыткам отвести глаза от истинной причины гибели обманутых. Вот
этот социально-сатирический штрих внушает единственно возможный и неиз-
гладимый смысл данной трагической сцене.
Тема романа—война. О войне написано много, но из всего написанного—
немного пролетарски значительного. Нам кажется, что роман Конст. Федина
и в художественном и в идеологическом смысле является незаурядной вещью
и по силе эмоционального заражения может быть сравним с известным «Огнем»
Барбюса. Каждый его отрывок, непосредственно относящийся к войне—полно-
ценный золотой слиток, дающий повод для плодотворного анализа. И я теряюсь
в выборе этих отрывков. Характеристика буржуазного быта перед роковой
датой 1914 года,—быта, постепенно наполнявшегося предчувствием и жаждою
войны, дана, как сатиро-идиллическое вступление к роману. Дальше идет не-
прерывная цепь об’ективно нарисованных, реальных эпизодов, освещающих
со всех сторон лицо войны. И, наконец, через все поры романа просвечивает
надежда, что обман неизбежно должен обнаружиться. Это особенно ясно ста-
новится на стр. 223, когда мы узнаем, что начальник полиции из провинциаль-
ной газеты с негодованием вычитал, что обман начинает разоблачаться как бы
сам собою. В этой газете было напечатано сообщение в виде иронического
фельетона, что в Берлине показывают панораму-автомат, дающий вполне
точное представление о происходящей войне, кто ее не видит. В этом сообще-
нии самое интересное—комментарии фельетониста, сделанные весьма тонко.
Фельетонист передает содержание панорамы-автомата (излагаю с пропусками,
В. ВЕШНЕВ.
123
не искажающими смысла). Французики в синих сюртуках и красных шта-
нишках защищают крепость. Против них, по траншеям и окопам, рассыпались
серые карапузы. Прелесть, ей-богу 1 Особенно, если подумать, что всякий
прохожий может легко убедиться, как собственно мила мировая война. За
десять пфеннигов каждый может иметь собственную небольшую войну. Брось
в отверстие маленькую никелевую монетку,—в один миг заработает лавочка:
пушки захлопают своими пробками, солдаты примутся колоть, рубить, стре-
лять,—прямо восторг! Не успеешь оглянуться,—все французы перебиты,
захвачены в плен, а немцы вступают в крепость. А потом—что же это был бы
за автомат?—все становится по своим местам. Приятно, что эта история всегда
может начаться сызнова. Так было, так могло бы быть долго. В Париже, на-
верно, тоже есть такой автомат, потому что во время войны хороший вкус
интернационален. Только там все, конечно, наоборот: там расстреливают и
берут в плен немцев, а потом все становится по своим местам. Недавно один
солдат, приехав с фронта, осмотрел автомат и, так как привык на фронте к креп-
кому слову, выругался. Но так как, кроме того, он был журналистом, стало
быть, по профессии своей человеком любопытным, то он и бросил в автомат
никелевую монетку. И случилось чудо! Сражение... не началось. Автомат
был сломан. Какой-то прохожий настаивал па своей маленькой, оплаченной
другим, войне, он хотел неппеменно видеть кровь! Но опустивший монетку
отклонил это. Ибо хотя он и был журналистом, стало быть человеком, по своей
профессии не верящим в чудо, все же от пристального всматривания пока-
залось ему, будто бы французы и немцы посмотрели друг на друга совсем
дружелюбно.
— Оставьте,—проговорил он серьезно,—когда-нибудь должно же это
случиться...
В этой выдержке змеиное жало сатиры присутствует в каждой строчке.
Для автора характерно, что он не только неравнодушен к своему материалу,
но и всячески старается обнажить это свое неравнодушие. Он прибегает к ли-
рике, к сатире и даже иногда к риторическому пафосу, который, однако, не-
смотря на риторичность, не лишен искренности и непосредственности. Это
разнообразие эмоциональной окраски—то приемом лирики, то сатиры, то ри-
торики—придает авторскому почерку темпераментность и страстность. Его не
прельщает поза постороннего наблюдателя своего времени со скрещенными
на груди руками и со спокойной скептической усмешкой на устах. Он чужд
кафе-ресторанному снобизму заграничной марки, получившему отчетливое
выражение в романах Ильи Эренбурга. Конст. Федин стремится согласовать
ритм своего творчества с сердцебиением эпохи, с темпом тех жизненных про-
цессов, которые ведут к социальному освобождению современное челове-
чество.
Нам еще необходимо несколько остановиться на собственно художествен-
ных качествах последнего произведения Конст. Федина.
III.
Художественные качества романа значительны. Значительность их вы-
ражается прежде всего в оригинальности. Оригинально построен роман. Ори-
гинальны описания. Своеобразен стиль. Но обо всем этом мне придется огра-
124
НОВЫЙ МИР.
ничиться краткими замечаниями, так как я не намеревался дать исчерпываю-
щую характеристику приемов мастерства Конст. Федина, а дать лишь только
введение к ней, тем более, что автор, как писатель, только лишь складывается.
Прежде всего я считаю необходимым коснуться фабулы и сюжета, так как
они являются основными художественными моментами, помимо того, что
у Федина они, несомненно, «бросаются в глаза». По первой книге рассказов
можно было бы думать, что Федин—бесфабульный писатель, у которого дра-
матическая выразительность и острота ситуаций не играют главной роли.
Его рассказы отличаются спокойным, мало интригующим ходом развития.
В них преобладают лирика и элегичность, поэзия психологических нюансов,
часто обведенная рамкой статических описаний. Но роман дает иной мате-
риал , заставляющий внести существенную поправку в морфологию его приемов.
Оговорюсь относительно того, что я разумею под фабулой и сюжетом.
Мне кажется, что формальная школа достаточно точно определила эти два
понятия. Б. Томашевский в своей «Теории литературы» так определяет их:
фабула это то, что было на самом деле, сюжет—то, как узнал об этом чича-
тель (стр. 137). Конечно, выражение «на самом деле»—неудачно, потому что
фабула может быть и фантастической, по Б. Томашевский и не отрицает этого
и хотел другую мысль выразить, но не выразил. Фабула есть совокупность
событий—реальных, бывших в действительности или не бывших, совершенно
невероятных,—тем или иным способом между собою связанных. А сюжет
есть совокупность способов и приемов, посредством которых автор в извест-
ном порядке передал фабулу читателю. Только так можно понять определение
сюжета, .как «художественной конструкции».
В чем состоит фабула романа «Города и годы»? В событиях личной жизни
героев романа и в общественных событиях «годов». Эти два ряда событий пере-
плетены между собою на протяжении всего романа. Через весь роман проходят
как-будто две темы, как два основных события: любовь Старцова к Мари и
война. Но в сущности тема одна—война. Война взята, как событие, подавляю-
щее все остальные, индивидуальные. Любовь Старцова к Мари—это просто
интрига, так сказать, для обмана читательского интереса. Надо было развить
тему войны, но чтобыо на была вполне беллетристической и художественно зани-
мательной, пришлось ввести романический момент, хотя можно было бы ввести
и какой-нибудь другой, например, приключенческий. Романический момент
взят не спроста: он должен был показать, что вся личная жизнь обывателей
и не обывателей исключительно окрашивалась войной в те «годы». Во всем
господствовали «годы». От них никто не ушел, не мог уйти. Течение и развязка
романической интриги всецело зависели от «годов». Вот эта гегемония, этот
деспотизм «годов» является одной из идей, окрашивающих фабулу романа.
Этим об’ясняются самодовлеющие военные отступления, не имеющие непо-
средственного отношения к канве личных событий героев: сцена в немецком
лазарете, газетный фельетон об автомате и многие другие. Этим отступлениям
уделено очень много творческой напряженности, ибо этого требовали «годы»,
являющиеся фабулой романа.
Такова фабула романа с ее идейной окраской. Фабула ясна, но сюжет
запутан. Об этом я уже говорил. С первой же главы читатель узнает,чем кончит
герой. С самого начала романа—в сущности он еще и не начинался—читатель
узнает, что Старцов расстрелян, а потом Старцов цояв.1яется, действует и...
В. ВЕШНЕЕ.
12:
не умирает, ибо он умер, еще не появившись. Автору было угодно, чтобы чи-
татель сначала узнал о расстреле героя, а потом о тех событиях, которые при-
вели его к расстрелу. Вот этот порядок узнавания читателем того, что слу-
чилось, благодаря особым приемам построения, и относится к сюжету, а приемы
построения относятся к сюжетостроению.
Автор в своем сюжетостроении применил прием временной непоследо-
вательности. После расстрела Старцова, о котором дан таинственный намек,
сообщаются события—личные и общественные,—относящиеся к девятна-
дцатому году, и лишь только на 64 странице начинается приблизительная
временная последовательность изложения фабулы с 14 года, ведущая посте-
пенно к годам, которыми открывается роман: в начале дана революция, а потом
предвоенное время и, наконец, уже война. Следовательно, общественная эво-
люция дана в том же обратном порядке, как и личная судьба главного героя,
Андрея Старцова. И та и другая получают кольцевой замкнутый характер.
Именно этим кольцевым характером оправдываются все многочисленные
отступления—описательного, драматического и рассказанного вида,—которые
не имеют непосредственного отношения к личной судьбе отдельных героев
романа. Он является как бы обручем, наброшенным на все клепки отступле-
ний. И, несмотря на все эти отступления, роман оказывается «круглым, как
боченок». Мне кажется, что весь центр тяжести романа заключается именно
в этих отступлениях, а все человеческие фигуры с их главным героем и их
личные судьбы являются необходимыми традиционными аксессуарами. Это-
вторая сюжетная особенность, несомненно, придающая новизну и оригиналь-
ность роману. И автор достаточно употребил усердия, чтобы подчеркнуть свою
сюжетную тенденцию.
Прежде всего, он обескрасил своего главного героя. Автор к своему роману
поставил эпиграф из Виктора Гюго: «Что касается вина, то он пил воду». Из
Старцова, как главного героя, по литературной традиции, должно было полу-
читься вино, а получилась вод?., так как суть-то как раз не в нем. Суть также
и не в других героях. Почти все герои романа могут о себе сказать словами
другого эпиграфа, взятого из Чарльза Диккенсе: «У нас было все впереди,
у нас не было ничего впереди». To-есть у них могло бы быть все впереди, но
автор сделал так, что у них ничего не оказалось впереди. Ибо суть не в них.
Суть, великая и жуткая суть, была в «годах»: чтб пред ними личная судьба
отдельных людей. И вот эту великую и жуткую суть «городов и годов» автор
с большой силой выявил в своих отступлениях, а героев с их личными судь-
бами оттеснил на второй план. Так идея романа—социальная трагедия «го-
дов»—сочеталась с определенным сюжетопостроительным смыслом.
Замечательно, что многие критики этого не почувствовали и даже такой
вдумчивый критик, как тов. А. Лежнев. В своей рецензии на роман («Печать
и Революция» № 2, 1925 г., стр. 271) он пишет: «Точно так же, как отдельные
лица, выпадают из сюжетной конструкции целые сцены и главы, например:
длиннейшие описания Эрлангена и эрлангенского праздника, Вишофсберга,
монолог Андрея, начинающий роман, сцены ночных работ в Питере, сцены
со стариком Щеповым, большая часть главы «Враг у ворот» и др. Но дальше,
считая, что автор в основном потерпел неудачу, он производит положительную
оценку этим сценам и главам: он называет их «превосходными частностями»,
написанными «очень сильно». И перечисляет их: «копанье окопов в Питере,
126
НОВЫЙ МИР.
Эрланген, описание Бишофсберга в солнечное утро, когда и часы отзвани-
вают «Зон-не», сцена в штабе, «Салават», госпиталь, пленные итальянцы,
ослепленные газами и т. д.» (стр. 272). Все зависит от того, как понимать ху-
дожественную конструкцию романа, что в ней считать главным, основным
и что второстепенным. Все «превосходные частности», о которых говорит
т. А. Лежнев, и по количеству, и по качеству, и по смыслу, и по значению
составляют основной художественный стержень романа. Их нельзя отнести
ни к публицистике, ни к лирике—они представляют своеобразный художе-
ственно-повествовательный материал, необычно, но законно и оправданно
подчеркнутый в ущерб литературно-традиционным элементам. Кроме того,
эти описания выполнены исключительно образными средствами.
Однако все-таки нужно сказать, что Конст. Федин в сюжетном отношении
перегнул палку. Сюжет только тогда удовлетворяет, когда он не разбрасывает
и не отягощает читательского внимания. Он может быть сложным, но он обя-
зательно должен быть ясным. Если при чтении приходится возвращаться на-
зад, чтобы восстановить, связать и понять развивающиеся и переплетающиеся
отдельные линии, то впечатление цельности и стройности развития фабулы
теряется и вызывает у читателя только досаду в силу излишнего напряжения
и потери времени. Пропорция между отступлениями, которые являются, как
я сказал, основным стержнем романа, и личной судьбой героев вполне соблю-
дена. Но не следовало вводить временной непоследовательности, искусственно
перемешивать годы.
Конст. Федин несомненно интересный стилист. Обладая сочностью и
полнозвучностью волжского говора, его язык отличается красочной просто-
той, лексическим богатством, четкостью и ясностью фразы, своеобразием
сравнений и эпитетов. Вот почему, говоря о Федине, как о художнике слова,
нельзя обойти молчанием его стиль.
Лексическое богатство дает ему возможность с достаточной гибкостью
применять словесный материал в самых разнообразных жанрах: новелле,
сказке, в лирических отступлениях и в статистических описаниях. Нужное
слово он, невидимому, находит легко, ибо оно почти всегда уместно и метко.
Краткая содержательность найденного слова приближает его к художествен-
ной выразительности Бунина, который этим качеством больше отличался
в прозе, чем в стихах.
Бросаются в глаза некоторые особенности его эпитетов. Он обнаруживает
склонность к употреблению живописных эпитетов. Постараюсь ограничиться
немногими примерами. «Через старое зеленое1) оконце глядит Анна Тимо-
феевна на пустынную площадь, глядит широкими желтыми глазами на снеж-
ные воронки, на замки лабазные, на звезды куполов золоченые, и в желтых
глазах ее раскрыт испуг» («Пустырь», стр. 12). Характерно, что в этой цитате
на-ряду с прямо живописными эпитетами употреблены и такие, которые кос-
венно ведут к зрительному ощущению: «снежные», «золоченые». «На могильной
горке, уползшей по весне в землю, пучеглазят лимонно-желтые одуванчики.
Кружевными пальцами показывает во все стороны осока. Из черной холодной
трещины у креста неслышно выполз? ет змееголовая зеленая ящерица. Ртут-
ной каплей перекатывается на соседнюю могилу, кальковыми, как у курицы,
*) Курсив всюду мой. В. В.
В. ВЕШНЕВ.	125
веками затягивает глаза. Шустро дышит чешуйно-белым, ярким животом, вся
в солнце, вся в осоке, вся точно сотканная из осоки, солнца и лимонно-жел-
тых одуванчиков» (там же, стр. 66). Ов почти никогда не забывает сообщить
о цвете глаз своих героев. Если же у героя нет определенного цвета глаз, то
он это отметит: «Лукаво ловит выцветший глазок просвирни потупленный
взор Анны Тимофеевны» (тем же, стр. 14). Он даже подметит, как окрашиваются
предметы в разное время дня: описывая виллу Урбах, он упоминает о соснах,
они были —«лиловые по вечерам, рыжие в полдень» («Города и годы», стр. 104).
Он улавливает, казалось бы, совершенно неуловимые оттенки: «Как-то по-утру
он прохаживался у себя в гостиной, в смуглой тени опущенных занавесей»
(«Русский Современник» № 4, 1924 г., стр. 66). Такая одухотворенная чут-
кость зрения углубляет сосредоточенность читателя на авторском слове.
Большею частью предметы и явления он берет в движении и потому у него
часты динамические эпитеты, нередко выраженные глаголом. «...Жарким но-
жом вспорет солнце ледяной живот реки» («Пустырь» стр. 20). «Прикроют
город сумерки пухлой шалью»... «...в душных комнатах постлался клейкий
звон ...»«альт надтреснутого колокола сосут сонливые сумерки» (там же,стр. 18).
Даже тоска и та «взбалтывалась» приездом новой партии пленных («Города
и годы», стр. 241). Даже «тишина невидным покрывалом колебалась над окру-
гой» («Русск. Совр.» № 4, стр. 73).
Но то, что усиливает впечатление, создает определенное настроение, это—
его эмоциональные эпитеты, в которых он проявляет нередко изысканность вы-
бора. «С рассветом небо очищалось, дни стояли знойные, тпг/гие, по вечерам
проплывали тучи и ночью, разодранные грозою, валились на землю»... («Города
и годы», стр. 86). «Зимы проходили одинокие, скудные и молчаливые» («Русск.
Совр.» № 4,1924, стр. 59). «Лес принимал его тихо и просто» (там же, стр. 60).
К сравнениям он прибегает часто. Заметна одна их особенность: вели-
- чинная непропорциональность сравниваемых предметов. Фельдшера, напри-
мер, сравнит с шлагбаумом («Пустырь», стр. 59). «Гора, увязанная, как го-
лова,—платком, липовой, березовой, кленовой чащей, кружилась в живой
воронке звуков» («Города и годы», стр. 68). В этой одной фразе целых два не-
пропорциональных сравнения: гора—с головой, чаща—с платком. Иногда
он сравнивает совершенно несоизмеримые вещи, соединяет их вместе и умуд-
ряется уместить в ничтожном об’еме: «Сверху, с круглой, похожей на грудь,
вершины Лауше, долина, шоссе, полотно дороги, станция—уместятся в горсти»
(там же, стр. 104). Рассерженным воробьем чирикает у него локомотив (там же,
стр. 123). Скалы навалены по гребням гор, как ломаная мебель (там же,
стр. 129). Комната, в которой жил Андрей Старцов, была похожа на манеж
(там же, стр. 142).
Конечно, из этих стилистических замечаний делать какие-либо выводы
преждевременно. Я ограничиваюсь здесь описательной характеристикой,
только подмечаю и указываю на те или иные особенности литературной манеры
К. Федина.
В. Вешнее.
Искусственное золото.
Проф. В. П. Федоров.
Не странно ли, что мечте средневековых алхимиков все-таки суждено
сбыться? И даже не иносказательно, а буквально: именно золото, и
именно из ртути. Таково новейшее открытие немецкого проф. Митэ,
утверждающего, что на стенках его ртутной лампы (стеклянная или кварцевая
трубка, заполненная разреженными парами ртути) после продолжительного
пропускания чрез нее электрического тока высокого напряжения отлагается
в виде темного налета золото.
Каких-нибудь 25 лет назад никому бы не пришло в голову усомниться,
что с алхимией все кончено, в ту пору любой здравомыслящий человек не мог
не считать мечты о возможностях превращения вещества чистейшим бредом.
Но тогда-то открытие супругами Кюри радия, работы Томсона, Резерфорда
и Бора по вопросу о внутреннем строении атомов и обнаружение Содди изо-
топических (одноместных) элементов сразу перевернули все наши, казалось, так
прочно сложившиеся, представления: выяснилось,что, по меньшей мере, 40 из из-
вестных нам химических элементов подвержены непрерывному, равномерному
и самопроизвольному распаду,—явлению, протекающему в трех основных
рядах превращений. Вот отчего в наши дни для знакомых с новейшими дости-
жениями физики и химии открытие Митэ, если оно подтвердится, отнюдь не по-
кажется чем-то совершенно неожиданным и исключительным, а только допол-
нительным звеном в цепи твердо установленных законов внутреннего строения
вещества.
Перенесемся мысленно на несколько столетий назад и воскресим в пашей
памяти мечты и работы алхимиков, этих неутомимых тружеников, маниакаль-
ных фантастов и истинных пионеров современной химии.
Средневековые алхимики.
Самое название «алхимия», будучи образовано из арабской приставки
«ал» и слова «кима», означающего нечто скрытое, тайное, подразумевало тай-
ную науку. Книги по алхимии, написанные на всех языках, в наших больших
библиотеках насчитываются сотнями; поскольку можно разобраться в их ту-
манном, заполненном часто совершенно невероятными бессмыслицами, содер-
жании, самая сущность алхимии представляется заложенной не в плоскости
человеческого разума, а в метафизической области «духа»; в ее задачи входило
усовершенствование не веществ, а самого человека, по отношению к которому
ПРОФ. В. П. ФЕДОРОВ.
129
трансмутация (превращение) служила символом «спасения души на пути бес-
смертия». Однако, параллельно со столь «возвышенной» задачей большинство
алхимиков преследовало и весьма земную практическую цель: искусственное
приготовление золота из более распространенных и дешевых материалов,
в частности, из ртути.
В старинных летописях и мемуарах об алхимиках сообщаются удивитель-
ные истории,—так, о некоем Люлли, жившем в XIII веке, рассказывают, что
он превратил в чистейшее золото 1.000 пудов мусора и пожертвовал его в го-
сударственную казну, за что ему было выдано исключительное право на про-
изводство «философских камней». Говорят, что в 1404 году массовое изготовле-
ние золота достигло таких угрожающих размеров, что пришлось обнародовать
специальный декрет, запрещающий золотых и серебряных дел мастерство.
Алхимик Магнус, по словам одного из «очевидцев», однажды превратил нена-
стный зимний день в летний солнечный, а в другой раз, по словам тоже
«очевидца», этот же Магнус,получив в подарок бронзовую статую, превратил
ее с помощью жизненного элексира в живую женщину и назначил ее своей
кухаркой, но так как она оказалась ужасной сплетницей, то Магнусу пришлось
отослать ее для переплавки.
У Парацельса находим описание лаборатории алхимика: мрачное и тем-
ное сводчатое местонахождение таинственных банок, печей и плавильных
тиглей; свешивающиеся с потолка металлические шары и части скелетов; пол
завален глиняными кувшинами, перегонными кубами и испещренными иеро-
глифами манускриптами; громадный раздувальный мех для печи с надписью
«дышу и надеюсь»; песочные часы и измерительные приборы, все покрыто
пылью и копотью; на стенах надписи: афоризмы, легенды и символические
знаки; а в центре—сам алхимик, одетый обычно в широкое кожаное платье
с большим карманом и фартуком для вытирания рук, постоянно запачканных
в глине, кислотах и саже.
Обоснование превращаемости.
Научное обоснование, из которого исходили алхимики, было позаимство-
вано ими у Аристотелевской теории четырех элементов: земли, огня, воздуха
и воды, из которых (учил Аристотель) построена вся окружающая нас дей-
ствительность. Возможность превращаемости элементов представлялась весьма
правдоподобной: вода, испаряясь, превращается в воздух, а замерзая, в твер-
дый лед, так почему бы ей и не превращаться в металл, который, предпола-
галось, состоит из тех же элементов, только в иной пропорции содержания,
и почему бы этому металлу, в свою очередь, не превращаться в другой металл,
характеризуемый другими пропорциональными содержаниями? На этом
соображении и строились попытки превращения ртути в золото. Неудачи такого
рода попыток приписывались необычайной сложности самого процесса, ко-
торый представлялся состоящим из 12 последовательных стадий: обжигания,
растворения, выделения, соединения, гниения, застывания, поглощения, воз-
гонки, брожения, возбуждения, умножения и выхода; предполагалось, что ма-
лейшая погрешность в одной из стадий уже губит все дело.
Желание удержать в секрете те или иные достижения вынуждало алхими-
ков пользоваться символическим языком обозначений, в чем они уподоблялись
Новые Мир, н 9.	9
130
НОВЫЙ МИР.
астрологам; в одном итальянском манускрипте ртуть обозначена 22 различ-
ными символами и 33 разными названиями.
Теперь от средневековых алхимиков перейдем к современным. Явления
радиоактивности и исследование внутреннего строения атомов—вот основания
современной алхимии.
Строение атомов.
Лед представляет собой воду в твердом состоянии; нагревая его, получаем
воду; если продолжим нагревание, в среднем, до температуры 100° и выше,
то вода перейдет в газообразное состояние. Так—всякое тело. Воздух при
—250° Ц. обращается в жидкость, а при еще более низких температурах стано-
вится твердым телом. Об’ясняется это тем, что все тела обладают не сплошным,
а зернистым строением,—состоят из мельчайших, невидимых даже с помощью
сильных микроскопов, частиц—атомов. При повышении температуры тела
движение составляющих его атомов усиливается, все с большей и большей силой
отталкиваются они друг от друга, при чем каждый отдельный атом, испытывая
бесчисленные толчки при столкновениях с соседними, приходит в некоторое
колебательное состояние, вследствие чего и увеличивается об’ем нагреваемого
тела. Твердое тело трудно сломать: его атомы притягиваются друг к другу
сильнее, чем отталкиваются; жидкости разделяются легко: в них силы притя-
жения между отдельными атомами почти равны силам отталкивания. В газо-
образном состоянии атомы уже настолько отделены друг от друга, что силы
притяжения ничтожны, а отталкивания—велики, оттого всякий газ стремится
расшириться, занять возможно больший об ’ем. Таким образом, мы предста-
вляем себе атомы в виде необычайно плотных упругих шариков, вроде бил-
лиардных.
Если бы мы могли взглянуть на частичку (скажем для примера, золота) чер ез
сверхмикроскоп, доводящий увеличение в 30 миллионов раз, то увидели бы про-
странственное решетчатое расположение
атомов этого вещества (рис. 1) и могли
бы проследить за упругими колебаниями
отдельных атомов, т.-е. «видеть» темне-
ратуру.
Вообразим себе, что с помощью еще
более сильного микроскопа мы рассма-
триваем отдельный атом, увеличенный в
240 миллионов раз; тогда нам предста-
вится планетарная система, состоящая
из солнца или ядра, несущего на себе
положительный электрический заряд, и
из быстро вращающихся вокруг него
планет, или, как их называют, элек-
тронов,т .-в. атомов отрицательного элек-
тричества. Если бы это был атом меди,
то мы насчитали 5ы 29, электронов; у атома золота в нормальном состоя-
нии их было бы 79.
Полный вес, т.-е. ься масса любого атома, сосредоточен в его ядре; окру-
жающие его электроны практически ничего не прибавляют к этой основной
Рис. 1.
ПРОФ. В. П. ФЕДОРОВ.
131
массе, и, несмотря на это, ядро все же столь мало, что даже при нашем уве-
личении оно показалось бы едва заметной точкой. Отметим, что все физические
и химические свойства атома зависят от его электронов, вращающихся цр
внешним орбитам; ими же предопределяется и обыкновенный спектр данного
вещества. А электроны, вращающиеся по внутренним орбитам, дают начало
икс-лучевому спектру (икс-лучи, или рентгеновские лучи, отличаются от лучей
обыкновенного света более короткой длиной волны, вследствие чего они и
невидны человеческим глазом).
Положительный заряд того или иного ядра элемента численно измеряется
атомным номером, т.-е. местоположением данного элемента в периодической
системе Менделеева; так, для водорода, как стоящего на первом месте, он ра-
вен 1, и т. д.,напр., для золота он—79, и для самого тяжелого, последнего члена
в этой системе, урана—92.
Однако, и самое ядро еще не является конечной, неразложимой больше,
единицей, оно тоже обладает весьма сложным устройством, тоже представляет
собой планетарную си-
стему, состоящую из во-
дородных и гелиевых
ядер и электронов. Ка-
ково строение этой систе-
мы у ядер более тяжелых
элементов, вроде золота,
мы пока еще не знаем.
Что касается ядра атома
гелия, то при увеличении
его в 4.000 биллионов раз
мы увидали бы 4 малень-
ких водородных ядра
(ныне им присвоено на-
звание протонов) и два
сравнительно больших
электрона (рис. 2). Воз-
можно, что ядро атома
золота состоит из 49 гелиевых ядер, одного водородного и 20 электронов, со-
средоточенных в об’еме Узо биллион-биллион-биллион-биллионной доли куби-
ческого сантиметра.
Современная алхимия и занимается явлениями, связанными с распадом этих
миниатюрных ядерных солнц.
Самопроизвольное превращение элементов.
В природе постоянно происходит пр евращение элементов, но впервые узнали
мы об этом в 1896 году при открытии радиоактивности. Вскоре удалось выделить
до 40 радиоактивных атомных видов, каждому из которых свойственны те
или иные физические и химические качества и отличительный способ ра-
диоактивности, т.-е. распада. Атомные веса их лежат между 200 и 238, т.-е.
они наиболее тяжелые- среди известных нам элементов.
Наиболее популярен среди них радий—элемент, очень похожий на
барий и помещающийся во 2-й группе периодической системы. Атом радия
9*
132
НОВЫЙ МИР.
обладает планетарной системой из 88 электронов; ядро его несет положитель-
ный заряд из 88 единиц (рис. 3). На рисунке это ядро означается едва за-
метной точкой в центре: оно'слишком
мало, чтобы можно было рассмотреть
все его строение в данном увеличении.
Для каждого атома радия наступает
момент, когда он самопроизвольно вы-
брасывает из своей ядерной структу-
ры частицу, носящую название альфа-
луча, вылетающую из атома со ско-
ростью 15 тысяч километров в секунду
(с такой скоростью частица облетела
бы земной шар вокруг в 254 секун-
ды!), т.-е. в 20 тысяч раз быстрее
полета пули из винтовки. Энергия
движения такой частицы, если при-
Рис. з.	равнять массы, больше энергии летя-
щей пули в 400 миллионов раз.
В этом и заключается распад радия. Выбросив альфа-частицу, он превра-
щается в атом газа нитона (радиевая эманация), относящегося к группе редких
газов (гелия, неона, аргона и др.). Положительный заряд ядра атома нитона
измеряется 86 единицами, столько же у него и планетарных электронов. Стало
быть, у нитона на две электричеких орбиты меньше, чем у радия. Такие две ор-
биты атома радия можно уничтожить просто химической реакцией, но тогда
радий не превращается в нитон (остается положительно заряженным атомом
радия), так что истинное различие между нитоном и радием зависит от событий,
совершающихся исключительно в самом ядре атома.
В свою очередь, взрываются и атомы нитона, выбрасывая тоже альфа-
частицу (но с другой скоростью) и превращаясь при этом в атом нового твер-
дого материала, химические свойства которого заставляют отнести его
к 4-й группе периодической системы.
Альфа-частицы.
Альфа-частицы мы узнаем по присущим им свойствам: 1) удар их о фо-
тографическую пластинку вызывает потемнение на ней, 2) удар их о флуорес-
цирующий экран (бумага, покрытая цинком) вызывает на нем вспышку света—
«сцинтиляцию» и 3) пролетая в газах, они сообщают им способность проводить
электричество («ионизирует» газы). Пользуясь этими свойствами, удалось из-
учить природу альфа-частиц: 1) каждая альфа-частица несет двойной заряд поло-
жительного электричества, вследствие чего,попадая в поле действия электри-
ческих и магнитных сил, она испытывает опр еделенные отклонения; 2) скорость
вылета альфа-частицы из радиоактивного ядра для одного и того же элемента
всегда одна и та же; у различных элементов она различная, так что по скорости
альфа-частиц мы можем определять, с каким из элементов приходится нам иметь
дело; 3) принимая массу кислорода равной 16, для массы альфа-частицы полу-
чаем 4, т.-е. ее масса одинакова с массой гелия; 4) во время своего пролета (про-
бега) в той или иной среде альфа-частица захватывает два электрона, вследствие
ПРОФ. В. П. ФЕДОРОВ.
133
чего теряет свой двойной положительный заряд и становится незаряженным
(нейтральным) атомом гелия, о чем мы узнаем по спектру. На рис. 4 приведен
такой атом; точка в центре обозначает собой гелиевое ядро, как оно показано
на ранее приведенном рисунке.
Атомный вес радия 226;
превращаясь в нитон, атом ж х
радия выбрасывает альфа- v\'''x/\
частицу и, стало-быть, те-
ряет 4 единицы массы, вслед-
ствие чего атомный вес ни-
тона оказывается равным	"
222; нитон тем же порядком
превращается в радий А с
атомным весом 218, а этот	\ч \\
последний в радий В с атом-
ным весом 214. Радий В то-	/
же распадается, превра-	/
щаясь в радий С, только это	Рис. 4.
превращение сопровождается
выбрасыванием не альфа-частицы, а ядерного электрона (бэта-частицы), т-е.
единицы отрицательного электричества; так как масса электрона практически
ничтожна (она равна View массы водородного атома), то атомный вес ра-
дия С равен весу радия В.
Из этого примера мы видим, что существует два различных способа пре-
вращения элементов, в зависимости от toro, выбрасываются ли альфа- или бэта-
частицы. Так как альфа-частица несет две единицы положительного заряда,
то заряд превратившегося атома уменьшается на 2 и, следовательно, его атом-
ный номер меньше номера материнского атома на 2 единицы; тем самым этот
продукт распада, как химический элемент, попадает в периодической системе
в группу, отстоящую от группы распавшегося атома на две колонки влево.
Когда распад сопровождается выбрасыванием бэта-частицы, новый атом те-
ряет единицу отрицательного заряда, т.-е. его положительный заряд увеличи-
вается на единицу, что повышает на единицу же атомный номер, и продукт рас-
пада попадает в периодической таблице в соседнюю группу направо.
F Радиоактивные семейства.
Самый радий является не начальным звеном, а одним из последующих
продуктов распада основного исходного вещества—элемента урана. Самопро-
извольного распада свинца мы не наблюдаем, и природа предоставляет совре-
менным алхимикам изыскивать искусственные способы для продолжения этого
ряда превращений, пока свинец не станет золотом или иным каким-либо
элементом.
Отметим: размещение продуктов распада в периодической таблице элемен-
тов вынуждает нас в одну и ту же клетку помещать по нескольку разных эле-
ментов. Такие одноклеточные (одноместные) элементы получили название
изотопов; в химическом отношении они совершенно схожи друг с другом, но
У них различные атомные веса.
134
НОВЫЙ МИР.
Помимо уранового существует еще два семейства: одно, возглавляемое
ягорн&и, другое—актинием. Конечными продуктами их распада является
тоже свинец; так образуется несколько изотопов свинца.
Данных относительно превращаемости других, более легких, элементов
мы не имеем. Возможно, что и они радиоактивны, но в столь слабой степени,
что мы этого не в силах заметить. Исключением являются только калий и руби-
дий, относительно которых определенно установлено явление распада путем
весьма слабого бэта-излучения. Продуктов этого распада нам но удается распо-
знать (вследствие необычайной слабости процесса),—вероятно, превращаются
они в кальций и стронций.
Быстрота распада.
Необходимо подчеркнуть, что скорости распада отдельных представителей
радиоактивных семейств весьма различны; так,напр., любое количество радия
распадается наполовину в течение 2.000 лет, аналогичный половинный распад
урана требует уже 5.000 миллионов лет (5Х109), в то время как нитон распа-
дается наполовину в четверо суток, а радий С-прим—в одну стотысячную долю
секунды. В нашем распоряжении нет никаких средств повлиять на скорости
распада, т.-е. мы не можем ни ускорить, ни замедлить их. Однако, есть основа-
ние думать, что в иных условиях, неосуществимых на нашей планете, в иных
звездных мирах, эти скорости значительно выше. Таким образом, перед совре-
менными и будущими алхимиками выдвигается очередная задача: изыскать спо-
собы овладения скоростями атомного распада и их регулирования.
Искусственное превращение элементов.
Вернемся к строению атомов и посмотрим: нельзя ли теми или иными спо-
собами вызвать явление искусственного распада, взрыва ядра хотя бы неко-
торых из элементов? Повидимому, Митэ удалось осуществить это относительно
атомов'ртути, в результате распада которой и получилось золото.
Вспоминая, что распад радиоактивных элементов протекает с выбрасы-
ванием из ядра гелиевых ядер и электронов, мы приходим к мысли, что ядра
атомов состоят из гелиевых ядер, сцементированных ядерными электронами.
С этой точки зрения все атомные веса различных элементов должны были бы де-
литься нацело на 4, т.-е. на атомный вес гелия. По отношению к целому ряду
элементов это и наблюдается. Однако, существуют элементы, атомные веса ко-
торых выражаются числами 4п+1, 4п+2 и 4п+3, где под п подразумевается
целое число. Такое явление дает повод думать, что помимо гелиевых ядер и элек-
тронов в строении ядер атомов принимают участие и водородные ядра, т.-е.
протоны.
Заметим, что, согласно с данными так называемого анализа по способу
положительных лучей, в последнее время установлено: атомные веса всех эле-
ментов—целые числа; если в периодической таблице, для ртути, напр., атомный
вес показан равным не целому, а 200,6, то это только потому, что в обычной
ртути мы имеем дело со смесью из нескольких изотопов ртути с атомными
весами, равными 197, 200,202 и 204; оттого-то средний атомный вес ока-
зывается дробным.
ПРОФ. В. И. ФЕДОРОВ.
135
Таким образом, можно считать, что ядро атома лития, обладающего
атомным весом 6, состоит из одной альфа-частицы, т.-е. гелиевого ядра, двух
протонов и одного электрона; для натрия с атомным весом 14 получаем 3 гелие-
вых ядра, 2 протона и один электрон, для кислорода (16)—четыре гелиевых
ядра и т. д.
Возникает вопрос: нельзя ли выбить из ядра какого-либо атома, если
не гелиевое ядро, то хотя бы протон, и, таким образом, вызвать искусственное
превращение элемента?
Опыты Резерфорда.
Ответ на этот вопрос—и положительный—дан опытами Рёзерфорда,который
первый сумел разрушить атом сперва азота, а впоследствии—натрия, алюми-
ния и фосфора. Удалось это Резерфорду путем сильной бомбардировки выше-
названных элементов самыми мощными альфа-частицами, излучаемыми ра-
дием С, при чем было обнаружено появление ядер водорода. То, что эти водо-
родные ядра являются действительно продуктами распада элементов,
неопровержимо доказывается их скоростями,значительно превышающими ско-
рости бомбардирующих альфа-частиц. Кинетическая энергия этих водородных
ядер, стало-быть, больше кинетической энергии альфа-частиц (часто на 37%).
Заключаем, что эту энергию они черпают в самом ядре. Отсюда вывод:
альфа-частица, встречая на своем пути атом легкого элемента, случайно попа-
дает прямо в его ядро и производит такое сильное нарушение внутриядерных
сил, что они оказываются уже неспособными удерживать совместно отдель-
ные строительные единицы ядра, вследствие чего ядро взрывается, освобождая
мощный запас скрытой в нем энергии. Опыты такого взрыва с выбрасыванием
водородного ядра над углеродом и кислородом Резерфорду не удались,что только
подкрепляет наше предположение,—ведь атомные веса этих элементов, 12 и 16,
показывают, что они составлены только из гелиевых ядер, без участия водо-
родных.
Пока еще Резерфорду не удалось выяснить, каковы продукты распада ис-
кусственно взрываемых им атомов элементов (взорвано слишком ничтожное ко-
личество атомов), но теоретически мы уже можем предугадать, в чем здесь дело.
Потеря одного водородного ядра должна понижать атомный вес на единицу,
на единицу же должен при этом уменьшаться и его атомный номер. Таким об-
разом, продукт распада, если он устойчив, должен оказаться элементом из со-
седней группы налево. Заключаем, что фосфор превращается в кремний
(ат. вес 30), алюминий в магний (ат. в, 26), натрий в неон (ат. в. 22), бор
в берилий (ат. в. 9), фтор в изотоп кислорода.с атомным весом 18 и азот в изо-
топ углерода с атомным весом 13. Поскольку существование таких двух
изотопов нами не обнаружено, надо думать, что распад продолжается дальше:
так, азот, может быть, выбрасывает 2 протона и одно гелиевое ядро, превра-
щаясь, таким образом, в берилий.
Теоретические возможности превращений.
Теперь применим результаты опытов Резерфорда к заданиям средневеко-
вых алхимиков по искусственному получению золота, а кстати и других
136
НОВЫЙ МИР.
драгоценных металлов. Обратимся к элемента м и их изотопам с атомными
номерами от 77 до 84 и отметим их атомные веса.
ЭЛЕМЕНТ.	Атомный номер.	Группа.	Атомный вес.	Массы изото- . пов.
Осмий		76	8	190,9	
Иридий 		77	8	193,1	193 (?)
Платина. .			78	8	195,2	194 (?), 196 (?)
				198 (?)
Золото		79	1	197,2	197 (?)
Ртуть 		80	2	200,6	(197—200)
				202,204
Таллий 		81	3	204,0	
Свинец 		82	4	207,2	206
Висмут 		83	5	209,0	
Полоний		84	6	210,0	
иридия по есте-
Разберемся в возможном получении золота, платины и
ственному способу излучения альфа-частицы и по искусственному, рёзер-
фордовскому, выбиванием водородного ядра. Выбивая из ядра ртути (с ат.
в. 198) протон, получаем золото; если выбьем из ядра золота альфа-частицу,
будем иметь более дорогой металл—иридий. Платина в опыте Рёзерфорда
дала бы тоже иридий. Выбивая из трех изотопов ртути (198, 200 и 202) по
альфа-частице, приходим к трем изотопам платины (194, 196 и 198). Свинец,
206, последовательной потерей двух альфа-частиц дал бы платину (198).
Целый ряд таких теоретических изысканий легко можно продолжить
по отношению ко всей периодической таблице без всяких затруднений, стоит
только для этого воспользоваться данными Астона для атомных весов изотопов,
атомными номерами и группами. Отсутствие места не позволяет нам проделать
этого здесь, а потому предоставляем это самому читателю.
Помимо рассмотренных здесь способов возможных превращений элементов
различными авторами были предположены и превращения другого типа. Так,
Вэйд полагает, что таковые, возможно, осуществимы воздействием необычайно
высоких температур, при чем он ссылался на температуру в 50 тысяч гра-
дусов, осуществимую в современной технике путем взрыва металлической про-
волоки при мгновенном действии мощного электрического тока очень высокого
вольтажа; так, по словам Вэнда, в одном опыте удалось взорвать вольфрамовую
проволоку, при чем, будто бы, появился гелий.
Своеобразный способ Митэ как будто близок к названному: он основан
также на воздействии электрическим током высокого напряжения.
Вообще для всевозможных догадок всегда открыто очень широкое поле,
но, желая оставаться в строгих рамках осуществленного на опытах, мы можем
сделать только одно заключение: превращение некоторых элементов нам уда-
лось, но количественная продукция пока еще столь ничтожна, что слишком
рано было бы строить какие-либо обобщения, как бы они ни казались заманчи-
выми.
Внутриатомная энергия.
В заключение— небольшое соображение, вытекающее из одной простой
формулы, данной Эйнштейном для уяснения связи между энергией и массой,
ПРОФ. В. П. ФЕДОРОВ,
07
согласно которой Е (энергия) равна СаМ, где С—скорость света, a jtf—масса.
Поистине, в одной этой формуле скрыто алхимии больше, чем во всех сотнях
томов, написанных со времен Гермеса до первого химика Лавуазье.
Поясним: зная, что ядра атомов составлены из протонов, электронов и ге-
лиевых ядер и вспоминая, что гелиевое ядро (альфа-частица) обладает массой,
равной 4, т.-е. само составлено из 4 водородных ядер, сцементированных двумя
электронами, мы за конечные строительные единицы всех атомов должны считать
только протоны (атомы положительного электричества?) да электроны, т.-е.
атомы электричества отрицательного. Стало быть, любая масса по природе своей
оказывается чисто электрического происхождения; она может уничтожаться,
т.-е. переходить в энергию и обратно—энергия, вообще говоря, может конденси-
роваться в массу.
Обратим внимание на то, что атомный вес гелия равен 4, а водорода 1,0077.
Стало быть, 4 водородных ядра должны весить 4,031, т.-е. на 0,031 больше, чем
в том случае, когда они упакованы вместе и образуют атом гелия. Следова-
тельно, водород, конденсируясь в гелий, должен освобождать энергию в размере
(С2 М—9 х102ОХ 0,0077) 6,9х1018 эргов; иначе говоря, превращение в гелий
водорода, содержащегося в одной чайной ложке воды, освободило бы сто ты-
сяч киловатт-часов энергии (это соответствует 10 тысячам золотых р у б лей). И это
еще весьма умеренная реакция, потому что при соединении водородного ядра
с электроном, т.-е. одного положительного и одного отрицательного электри-
ческого заряда, когда заряды должны взаимно нейтрализоваться и том самым
водородное ядро должно перестать существовать как масса, т.-е. совершенно
исчезнуть, нацело пер ейти в энергию, этой энергии должно выделиться в 130 раз
больше, чем при постройке гелиевого атома.
Оттого-то, если средневековые алхимики стремились к искусственному
созданию золота, то современные должны мечтать о нахождении способов к его
уничтожению, потому что при полном исчезновении, скажем, одного фунта
золота, должно освободиться 10 тысяч миллионов киловатт-часов энергии;
ясно, что осуществление подобной реакции оказалось бы началом новой эры
для человечества, представление о которой в настоящее время бессильна со-
ставить даже самая пылкая фантазия романиста!
ПРОФ. В. П. ФЕДОРОВ.
Р. S. Моя статья была написана в конце 1924 г., за последнее время открытие
проф. Митэ привлекло к себе в научном мире большое внимание. Результаты анализа
его трубок, произведенного проф. Габером (изобретателем особого способа фиксации
азота и крайне точного способа определения содержания золота в минимальных дозах,
напр., в морской воде) подтвердили присутствие в трубках золота, а в некоторых
случаях и серебра, в количестве от 1 до 52 частей на биллион частей ртути. Помимо
проф. Митэ, я независимо от него, о появлении аналогичного золотого осадка в таких
же ртутных трубках сообщено а проф. Токийского университета японцем Гантаро
Нагаока, опубликовавшим фотографический снимок с осадка золота, полученного
в ртутной лампе после 200-часовой экспозиции лампы при 226 вольтах и высоком
ваггаже. Количественное содержание золота, по Нагоака, достигает 1 мм., Нагоака
утверждает, что кроме золота появляется также платина.	_
В настоящее время опыты повторяются еще проф. Шельдоном в Нью-Йоркском ун-те.
Подчеркнем:—практически добывание золота по Митэ и Нагоака коммерческого значе-
ния иметь не может вследствие необычайно высокой дороговизны процесса, во научный
интерес—в смысле возможности разложения атомов ртути—очень большой.
Интересующихся теоретической стороной возможного разложения элементов я
позволю себе направить к последней статье Резерфорда, переведенной на русский язык
в последней книжке «Успехи физических наук» в изд. Госиздата.
Авг. 1925 Г.
В. Федоров»
По Советской земле.
«Пролетарская мануфактура».
(ОРЕХОВО-ЗУЕВО).
Очерк В. Шарко.
Орехово-Зуево, расположенное в 80-ти верстах от Москвы по Ниже-
городской ж. д., представляет собой один из наиболее крупных цент-
ров нашей хлопчато-бумажной индустрии, где в настоящее время
находится огромная хлопчато-бумажная мануфактура всей Респуб-
лики, известная под названием «Пролетарской Мануфактуры* *. Она
создалась из слияния самой большой в предреволюционное время
по совместному числу прядильных веретен и ткацких станков хлопча-
то-бумажной мануфактуры, которая раньше называлась «Никольской
Мануфактурой Саввы Морозова», с немного уступающей ей по вели-
чине оборудования мануфактурой бывшей «Викула Морозова».
Орехово-Зуево с пятидесяти-тысячной армией ткачей и пря-
дильщиков в настоящее время крупнейший, чисто рабочий центр
всего Подмосковья. В истории же второй половины XIX века оно
являлось оплотом Российского капитализма. Здесь, около 80-ти лет
назад, произошло превращение старовера-полукустаря Саввы Моро-
зова в крупного, в мировом масштабе, представителя хлопчато-бумаж-
ной индустрии. К 40-м годам XIX ст. в центральной России уже
утверждался капитализм. Кроме переработки английской хлопчато-
бумажной пряжи русская фабрика уже оборудовала машинное изго-
товление самой хлопчато-бумажной пряжи. Представитель англий-
ского капитала Кнопп строит в 1842 году для Саввы Морозова пер-
вую в России бумаго-прядильню на 30.000 веретен, оборудованную
первоклассными английскими машинами, с английскими мастерами
и с англичанином-директором. Тем самым, до того времени мало кому
известный гусляк*) старовер Савва Морозов был приобщен к лику
мирового капитала и начал в своем лице династию русских хлопчато-
бумажных королей •).
*) До 1842 года в Англии существовал закон запрета под страхом
смертной казни вывоза мгшин эа-границу. Но с коло этого времени капи-
талисты-машиностроители настаивали на его снятии, доказывая, что в это
время торговля машинами с континентом Европы может быть уже более
выгодной для А.» глии, чем торговля лгшь пряжей.
•) Гуслякгми в этой местности зовут староверов (от Гуслиц. вол., Бо-
город цк. у.) гусляк—синоним хитрого продувного мужика.
•) Сыновьями и внук? ми Саьвы Морозова были осжвчьы кргмэ Оре-
хове-Зу< вс ких фабрика щ> крупнейшие хлопчато-бу'лгжные Мануфактуры
центрального района: в Вогородске, Твери и дер. Саввине, в 20-ти вер,
от Москвы,
В. ШАРКО.
139
Именно здесь, в восьмидесяти верстах от Москвы, впервые всту-
пил на русскую почву английский сельфактор х) и стал прясть длин-
ную, бесконечную, тонкую хлопчато - бумажную нить, опутывая ею,
как тенетами капитала, веси и села дореформенной России: «мужиков
и ребят» и баб деревенских сгоняя из родных Палестин, из черных
пол ураз валившихся изб в красные каменные казармы и корпуса фаб-
рик Орехово-Зуева, затем Иванова, Александрова, Шуи, Кинешмы,
Вичуг и дальше на заводы и. верфи, ибо у нас, как и в Англии, хло-
пчато-бумажная индустрия явилась ядром капиталистической кри-
сталлизации страны, т.-е. только после того, как хлопчато-бумажное
производство пустило глубокие корни в стране, понадобились и ме-
ханические заводы и верфи и проч.
Являясь в настоящее время уездным городом Московской гу-
бернии (предполагается быть областным центром), Орехово-Зуево
расположено в низине по долине р. Клязьмы, которая здесь неудобна
для пароходного сообщения, но по которой ходят барки с дровами
и сеном *). По прежнему административному делению Клязьма здесь
как раз протекает на границе между Московской и Владимирской губ.
По правому низменному берегу Клязьмы (по-прежнему во Владимир-
ской губ.) находится село Орехово, Чугуновская земля и местечко
Никольское, где расположены собственно фабрики и кварталы рабочих
казарм. По левому же, более возвышенному, оерегу (по-прежнему в Мо-
сковской губ.),село Зуево, д. Дубровка и с. Крестовоадвиженское.
Все эти части в далеком прошлом представляли собой отдельные по-
селки, но уже лет тридцать назад слились в одно целое с общей за-
селенной площадью приблизительно в 10 кв. верст.
По левому берегу, со стороны Зуева и Дубровки, идут огром-
ные смешанные леса из ели, сосны и березы, которые дальше на се-
вере переходят в леса Костромские и Ярославские. В 8-ми верстах
от Зуева, параллельно железной дороге, этот лес пересекает Москов-
ское шоссе—знаменитая «Владимирка». Со стороны «Орехов^» и Ни-
кольских фабрик, которые пересекает линия Нижегородской железной
дороги, идут также леса и за ними, иногда подступая к самой линии
железной дороги, тянутся необозримые площади торфяных болот,
местами на десятки верст переходящие в пределы другого уезда и дру-
гой губернии (Рязанской). Эти болота в настоящее время являются
для фабрик источником силы, давая им десятки миллионов кирпичей
торфа, изготовлением которого здесь каждое лето занято от фабрик
до 5.000 «торфяников» и «торфянок», приезжающих с мая по июль-
август на болото из степных уездов Рязанской и Тамбовской губ. Де-
сятки квадратных верст площади болот изрезаны карьерами, канавами
и узкой колеей под’ездного пути, по которому курсируют целые по-
езда с паровой и конной тягой, груженных торфом вагонеток с болот-
ных складов к котельным Никольских фабрик.
Когда вы под’езжаете из Москвы к Орехову, с левой стороны
линии перед вами из-за редкой изгороди леса открывается далекий
вид—верст на пять, на заливные, так называемые, Малиновские луга
Клязьмы и там, вдали, на противоположном берегу ее, видны Дубровка
и Крестовоздвиженское с бумаго-ткацкой фабрикой (быв. «Подгорной
мануфактуры Зимина» с числом рабочих до 800 человек) с двумя шелко-
ткацкими фабричками (до 300 человек рабочих) и с заводом «Карболит»
*) Сельфштор или Мюль-машина выпрядает нить и является как в
прошлом, так и в настоящее время наиболее слсжой машиной во вс<й
индустрии. Как русскими так и германскими хлопч <т« -бумаж ыми фабри-
ками эта машина выписывалась до последнего времени почти исключи-
тельно ив Англии.
я) Вода в Каязьме покрыта наполовину реки синеватой пленкой нефти
и краски, и пойманные рыбы сильно отдают керосином.
140	НОВЫЙ MHP9
(до 1000 рабоч.) изготовляющим изоляционный материал. Затем
по левую же сторону, у самой железной дороги, рядом с вокзалом,
на краю заливных лугов большая белая церковь и за ней широкая
мощеная улица с асфальтовыми тротуарами богатого торгового села,
с солидной двух-и трех-этажной полукаменной стройкой и дальше
к Клязьме, еще несколько более грязных улиц; этой есть так назыв.
Старое Орехово. По правую сторону, несколько в стороне от линии,
за деревянным дощатым забором, несколько коротких улМц такого
же типа,—это так называемое Новое Орехово, заселенное исключи-
тельно рабочими фабрик, живущими здесь на «вольных» квартирах.
От вокзала «Орехово» через Новое Орехово идет узкая колея к г. Егорь-
евску. Эту линию называют здесь «гусляком», так как она «дет через
Гуслицкую волость, через ряд фабричных местечек, тяготеющих
к Орехову: Ликино, Дулево (фарфоровый завод), Куровская и ряд
других.
Далее по обе стороны полотна железной дороги перед вами от-
крывается картина, на которую вы, хотя бы и человек видавший виды,
невольно обратите сугубое внимание, ибо здесь неожиданно из чащи
леса и необозримых подмосковных болот вырастает сплошной лаби-
ринт гигантских, красного кирпича корпусов, среди которого вы едете
на протяжении двух с половиной верст; это и есть Никольские фаб-
рики и примыкающие к ним кварталы рабочих казарм. Прежде всего
по правую сторону, против старого Орехова слева, вы видите огром-
ное одноэтажное здание со стеклянной крышей, имеющее контур в виде
правильной ломаной линии—это ткацкдя фабрика, т. н. шедовского
типа. Затем по левую сторону идет бесконечный ряд огромных, крас-
ного кирпича пятиэтажных корпусов-бумагоПрядилен (с общей чис-
ленностью до 500.000 веретен), с их восьми-и девятиэтажными баш*
нями бассейнов; корпуса крутильных, ниточных, ткацКих, красильных
отделочных фабрик, механический завод, деревообделочный завод,
хлопковые амбары, лесные склады, баки с нефтью и т. д. А по правую
сторону вы видите бесконечные вереницы трех-и четырехэтажных ка-
зарм рабочих и служащих быв. «Никольской мануфактуры» и несколь-
ко в стороне, на границе леса и площади болот, здание силовой элек-
трической станции на 10.000 килловат. Там и сям среди лабиринта
фабричных корпусов по ту и другую сторону железной дороги, вы-
лезая из него, высятся до тридцати фабричных труб, выпускающих
из своих жерл длинные, как исполинские змеи полосы дыма, видимые,
как маяки, из окружаюп(их деревень через леса и болота верст за трид-
цать.
Там, где кончаются корпуса фабрик, слева от дороги идет другой
квартал казарм рабочих и служащих, состоящий, приблизительно,
из двух десятков трех-и четырехэтажных зданий красного же Ыир*
пича, частью соединенных между собой арками и крытыми галлереями:
это так назыв. «Крутое», жилой квартал быв. Викуловской фабрику.
Здесь, как и в казармах правой стороны, живет приблизительно две
трети той трудовой армии, которая обслуживает все корпуса Ни-
кольских фабрик и дает жизнь всей сложной системе наполняющих
их машин. С полотна же железной дороги можно видеть в разных
концах города два здания училищ первой ступени, очень напоминаю-
щих свбим стилем и размерами окружающие корпуса фабрик. Каж-
дое из них вмещает по полторы тысячи детей.
Внутри этого лабирНнта находится два больничных квартала,
два огромных лабаза с пищевыми припасам^, именуемых харчевыми
лавками, где трудовая армия получает все необходимое для своего
питания: от хлеба, мяса, крупы и селедки до чая и сахара в прошлом
и плюс колбасы и конфект в настоящем, все это отпускается и отпуска-
лось в кредит, сообразно заработку рабочего. Затем два кооператив-
ных универсальных магазина, торгующих от колониальных товаров,
мануфактуры и готового платья до велосипедов, граммофонов и ра-
В. ШАРКО.
141
диоаппаратов включительно. Годовой оборот одного из них перед вой-
ной достигал до миллиона рублей. В нем около ста человек служа-
щих. Этот кооператив имел три филцальных отделения и, будучи
основан в 1884 году, является одним из первых кооперативов в России.
Другой кооператив имел перед войной годовой оборот около
300.000 рублей и основан в 1894 г. Кроме того, в Кварталах рабочих
казарм имеются два здания бань, каждая вместимостью на 500 че-
ловек 1) и на окраинах кварталов два больших четырехэтажных зда-
ния: дома для инвалидов труда. На окраине же, рядом с одним
из домов инвалидов, находится площадь около десяти десятин рас-
чищенного соснового леса, окруженного досчатым забором—так назыв.
«Народное гулянье*, где два театра с открытой и закрытой сценой, ка-
чели, гигантские шаги, кегельбан, приборы для гимнастики, группа
чайных столиков. За кЬарталам-и казарм Крутого в настоящее время
на расчищенной от леса площади строится рабочий поселок нового
типа пока из 20-ти деревянных домиков, каждый в среднем на четыре
квартиры—по типу коттеджей рабочих поселков Англии.
Местами среди хаоса гор красного кирпича вы видите несколько
красивых домов, утопаюпйгх в зелени: это были жилища генералов служ-
бы кайЙтала—т£иректоров и управляющих. Сейчас здесь помещаются
детдома и ясли. В центральной части этого фабричного города, направо
от железной дороги, выделяется еще стильное красивое здание зимнего
театра, вместимостью на 1.400 человек, построенное в 1912 г. Вся эта кар-
тина прежде всего красноречиво говорит, что перед вами одна из ми-
ровых цитаделей капитала, пожирающая и выбрасывающая на рынок
колоссальное количество ценностей; что это колоссальное богатство,
этот колоссальный производственный аппарат создан не одним поколе-
нием рабочих масс, связавших своим трудом и потом горы красного
кирпича в стройные гигантские корпуса фабрик.
Все улицы с залитыми асфальтом тротуарами обсажены то-
полями и освещаются электричеством. Всюду водопровод, питаемый
восемью артезианскими колодцами, которые берут воду из глубины
35 сажен. Ежедневно приходят сюда целые транспорты хлопка из Тур-
кестана, Америки, Индии, Египта; транспорты нефти, леса, мине-
ральных масел, пищевых продуктов. Все эти богатства рассасываются
папозой и конной тягой по целой системе под‘ездных путей в специаль-
ные хоанилища. и оттуда ежедневно несколько тысяч пудов хлопка по-
дается. ппи помощи особых под емников. в пятые и четвертые этажы бу-
магопрядилен. где он поступает в зубчатые пасти машин, там он вна-
чале разрыхляется и очищается от орешков, затем, претерпевая целый
ряд изменений в процессе обработки—падая собственным весом из верх-
них этажей в нижние, скатываясь в широкие и толстые одеяла, вытяги-
вается в ленты, в ровницу, в тонкую нить пряжи. Далее пряжа, скру-
чиваясь и сращиваясь переплетается в ткани. И, таким образом, пе-
реходя из отделения в отделение, из корпуса в корпус хлопок превра-
щается, наконец, в целые горы мануфактуры: ситца, миткаля, кретона,
бумазеи, славянского полотна, бязи, салфеток, платков и т. д„ в коли-
бестве до 3 миллионов кусков в год. Поступая далее на внутренний
и внешний рынок, к эти фабрикаты часто попадают в те места, откуда
был вывезен хлопок.
Всякого попадающего сюда свежего человека поражало и пора-
жает прежде всего строгий ритм, строгая согласованность всего
окружающего. Вам представляется, что вы наблюдаете стройный
социальный организм, все отправления которого точны, строго рас-
считаны. начиная хотя бы с подачи в котельные фабрик целых поез-
дов торфа, а в пятые и четвертые этажи прядилен ежедневно сотен
1) В одной из этих 'бань, как в термах древнего Рима в 1905 году
происхщили митинги и читались лекции на политические темы.
142
НОВЫЙ МИР.
кип хлопка до ритмического движения через каждые четыре-пять
часов потоков рабочих от казарм к корпусам фабрик и обратно.
Лозунг здесь—экономия сил и времени. Десятки тысяч людей
в определенные часы, по определенным сигналам встают, идут спло-
ченными рядами на фабрики и обратно, в строго определенное время
едят, пьют, отдыхают с тем, чтобы завтра, ни на йоту не отступая, повто-
рить то же самое: и так изо дня в день, из года в год. И вместе с тем
вы сознаете,что совершающийся кругом вас процесс—процесс коллектив-
ной воли; что каждый из этих десятков тысяч рабочих не марионетка:
он носитель элемента этой коллективной воли, что именно он вносит
частицу жизни в эти горы красного кирпича и металла и вызывает
к жизни созидающую энергию napaii электричества. И целые дни над
этим фабричным городом раздается несмолкаемая, могучая и моно-
тонная песня труда, издаваемая аккордом из сотен тысяч прядиль-
ных веретен и нескольких тысяч ткацких станков, которая несется
далеко кругом по лесам и болотам.
Всего в фабричной части гор. Орехово-Зуева, т.-е. по прежнему
в мест. Никольском, находится до 500 огромных строений под корпу-
сами фабрик, рабочих казарм, домов для служащих и зданий разного
другого назначения. При этом в фабричных помещениях перед войной
жило до 35 тысяч человек и на вольных квартирах в Старом и Новом
Орехове, в Зуеве на Чугуновской земле жило еще до 20 тысяч человек
(та и другая цифра рабочие с членами их семьи).
Чугуновская земля находится между старым Ореховым и Николь-
скими фабриками—в низине, на правом берегу Клязьмы, и представ-
ляет собой наиболее антисанитарную часть города, застроенную двух-
и одноэтажными деревянными домиками, скорее напоминающими
какие-то сараи и бараки, чем помещения для постоянного человече-
ского жилья. Здесь живет почти исключительно фабричный люд, ко-
торому нехватило «хозяйской квартиры*: это в прежнее время или
разные штрафные или же еще «прозелиты* год или два только жи-
вущие на фабрике и ждущие своей очереди поселения в казармах.
Почти ежегодно весной Чугуновская земля заливается Клязьмой и тогда
здесь поистине бывал плач и скрежет зубовный. В это время Чугу-
новская земля превращается на две, на три недели в лгуземную Ве-
нецию. Надо сказать, что здесь нет даже улиц и дома настроены без
всякой системы и попядка. На Чугуновской земле до 60 домов и всего
жило здесь свыше 2.000 человек.
Зуево было изстари одним из больших торгово-промышленных
сел Московской губернии и представляет собой самую старинную
часть города. В настоящее время в Зуеве находятся три фабрики, из ко-
торых одна ситце-печатная и красильная—быв. Зимина,—имела до
1.000 рабочих, и две других—красильная и ткацкая фабпичкй, каждая
меньше 100 человек. Зуево расположено на возвышенном берегу Клязьмы
и потому уже гораздо чище Чугуновской земли. Всего в Зуеве до войны
было до 800 домов, с населением до 15 тысяч, человек, половина из ко-
торых рабочие Никольских фабрик.
• Что касается всего населения Орехово-Зуева, то в нем перед вой-
ной считалось до 70 тысяч человек, причем, как уже указано, до 35 ты-
сяч жило в фабричном районе Никольского и около 16 т. в Старом и Но-
вом,Орехове. Небезынтересно также отметить рост населения Орехово-
Зуева в течение XX века. Так в 1902 году всего населения считалось
44.100 ч., в 1906 г.—50.478 ч. и в 1912 —66.125 ч. Этот рост населения
об’ясняется непрерывным из года в год разрастанием Никольских
фабоик. Что же касается числа рабочих на той и другой из Никольских
фабрик, то в 1912 г. на Никольской мануфактуре было 15.000 рабочих
(из них 55% мужчин, и 45% женщин) и плюс 2.600 ч. на торфу в летние
месяцы, следовательно в это время всего до 18 т. чел. На мануфак-
туре быв. «Викула Морозова» до 12 т. чел. (также приблизительно 55%
мужчин и 45% женщин) и на торфу 2.500 человек, следовательно в лет-
В. ШАРКО.
143
ние месяцы всего до 15 т. чел. С членами же семей на Никольских фабри-
ках проживало перед войной до 60 т. чел.
Мужчины и женщины на Никольских, как и на других хлопчато-
бумажных фабриках, в некоторых отделах работают вместе, участвуя
в одном и том же прецессе, часто сменяя друг друга на одной и той же
машине, как, например, на ткацких станках. Но есть много отделов,
где работают или исключительно мужчины или исключительно жен-
щины. Исключительно мужчины работают на прядильной фабрике в от-
деле мюлей, или так-назыв. сельфакторов, и в чесальном отделении.
Исключительно женским царством являются отделения: ватеров, бан-
коброш, мотальное, крутильное, ниточное, где, особенно в нижней части
машины нет обнаженных частей с быстро двигающимися зубчатыми ко-
лесами, рычагами, билами и ремнями, куда работница могла бы легче
чем мужчина попасть своим платьем.
После Октябрьской революции обе Никольские мануфактуры
об’единены в одну «Пролетарскую мануфактуру». Рабочие и служащие
всех фабрик Никольского слиты вместе. Соединены проходной аркой
и главные, так называемые, «Никольские конторы» обеих фабрик в одну
общую главную контору при фабриках. Административным центром
города, где сосредоточены все его учреждения, в настоящее время
является так наз. «Бугровский дом», трех-этажное огромное здание,
одна из. новых казарм для служащих быв. Никольской мануфактуры
между Старым Ореховым и Никольским.
Лет за десять до войны в Орехово-Зуеве возникли мужская и жен-
ская гимназия, в настоящее время преобразованные в школы П-ой
ступени. В 1923—1924 уч. году в Орехово-Зуеве возник рабфак, но в сле-
дующем году был закрыт в вицу близости Московских рабфаков. С осени
1924 г. поставлен вопрос об открытии в Орехово-Зуеве Текстильного
Техникума, что имеет, конечно, прямой смысл. Надо сказать, что в да-
леком прошлом при Никольских фабриках когда-то существовало низшее
прядильно-ткацкое училище.
Силовыми аггрегатами на Никольских фабриках являются несколь-
ко паро-турбин заводов Броун-Бовери в Швейцарии постановки 1902 г.,
и завода Вестингауз в Манчестере с 1908 г., общей мощностью
до 12.000 киловатт и, кроме того, около 10 паровых машин заводов
Зульцера в Вйнтертурле (в Швейцарии) завода Герлица завода Мос-
грева в Манчестере, общей мощностью до 15 т. лошадиных сил. Но
в первые годы войны было констатиоовано, что ток, покупаемый у
«Электропередачи» из-под города Богородска обходится дешевле
эксплоатации своих силовых установок и в настоящее время значи-
тельная часть Никольских фабоик приводится током, получаемым
за 40 верст с «Э дектпопередячи».
Контингент рабочих на Никольских фабриках был всегда более
или менее постоянный и в большей своей части состоял из бывших кре-
стьян смежных с фабриками уездов Владимирской, Московской и Ря-
занской губ., но можно было встретить также немало выходцев из Смо-
ленской. Тульской, Орловской, Тамбовской, Нижегородской, Яро-
славской, Костоомской, Витебской и др. губ. Еще в 1897 г. фабричному
инспектору Кузьминых-Ланину путем анкетного обследования заводов
и фабрик Владимирской губернии удалось установить, что у 37,7% муж-
чин и у 36.3% женщин родители работали также на фабрике. Но с этого
времени прошло 25 лет, и, с другой стороны, в то же, время на круп-
ные фабриках этот процент был выше, чем средний для всей Влади-
мирской губ. Поэтому перед войной на Никольских фабриках фабричных
второго поколения можно было смело уже считать около 70%, немало
среди них и таких, у которых на фабрику пошли их деды и прадеды.
История Никольских фабрик являет собой яркий пример того
самобытного явления, имевшего место у нас в первой половине прош-
лого века, как из кустарничества и мелкой крестьянской фабрички
выросла и окрепла крупная капиталистическая организация, в то время,
144
НОВЫЙ МИР.
как в прошлом все потуги власти и всесильного дворянства в этом на-
правлении—в виде насаждения посессионных и вотчинных фабрик оста-
вались безрезультатными.
В начале XIX века, т.-е. приблизительно 120 лет назад, суще-
ствовало лишь село Зуево, да на месте Старого Орехова небольшой
погост. Там же, где сейчас корпуса Никольских фабрик, не было ничего
кроме леса. В то время в Покровском и в Богородском уездах огром-
ная площадь под болотами, лесами и пашнями с селом Зуевым, не-
сколькими другими деревеньками и с сотнями душ крепостных при-
надлежала богатому именитому помещику Рюмину. Главная же вотчина
Рюминых с прекрасным дворцом находилась в 18-ти верстах от Москвы
на берегу речки Пахры, теперь вблизи Нижегородской ж. д. В Зуеве,
у крепостного Рюмина, Василия Морозова, по преданию рыбака,
в 1770 г. родился сын Савва, которому суждена была крупная роль
в истории этого места. Чем занимался Савва в дни своей юности и мо-
лодости и какими трудами праведными были заложены палаты камен-
ные,—история документальных сведений не оставила и по этому во-
просу существовал не один вариант предания. Но факт тот, что в 1797 г.
Савва на берегу Клязьмы в Зуеве имел уже кустарное шелко-ткацкое
и красильное заведение по выработке шелковых лент, которые он, как
гласит то же предание, пешим путем по Владимирке сбывал в Москве.
До этого, по тому же преданию, Савва был несколько лет ткачем в Зуеве
на ручной фабричке Кононова, получая пять рублей ассигнациями
в год. В десятых годах XIX века Савва кончает выработку шелковых
лент и начинает в том же Зуеве ручное крашение шелковых и шерстя-
ных тканей и в своем новом заведении пользуется уже наемной силой
и таким образом из кустаря переходит в деревенского фабриканта. В это
время Савва имел уже пятерых сыновей:Елисея, Захара, Абрама,Ивана
и Тимофея, впоследствии не менее известных, чем их отец, в истории
русской хлопчато-бумажной индустрии.
Чем дальше катилось колесо истории, тем Савва все больше
и больше богател и входил в славу далеко за пределами Зуева и от-
правлял уже целыми возами товары в Москву и в Нижний на ярмарку.
Но вместе с ростом богатства Саввы начинается и стрижка его золотой
шерсти со стороны помещика Рюмина, экономическое могущество ко-
торого стало уже заметно меркнуть. В 1820 г., после долгих переговоров
с барином, Савва со своими четырьмя сыновьями откупается от него
на волю за 17 тысяч рублей ассигнациями. Но младшего Тимофея, как
залог дальнейшей эксплоатации, Рюмин не отпустил и, по преданию,
Тимофея Саввича не раз еще барин приглашал на свою конюшню
для угощения березовой кашей и Савве немало, говорят, стоило денег
спасать в таких критических обстоятельствах своего любимого сына.
Выкупить Тимофея Савве удалось значительно позднее и, говорят,
за еще более крупную сумму.
После своего выкупа на волю. Савва записывается в купцы и, кроме
красильного дела начинает крупную торговлю бумажной пряжей, ко-
торую он частью раздает^ от себя по деревням для выработки нанки и, та-
ким образом, он уже переходит к так называемой домашней системе ка-
питалистической промышленности. В начале тридцатых годов Савва
в городе Богородске—ближе к Москве—открывает небольшое кра-
сильное и отделочное заведение. В 1837 г. старший его сын и помощник,
Елисей, больше известный в истории Никольского под именам «Елиса»,
открывает на Владимирском берегу Клязьмы собственное неболь-
шое красильное заведение и, тем самым, кладет основание Никольскому
или «мызе», как еще лет тридцать тому назад в округе называли Ни-
кольское.
Затем, приблизительно в 1840 г., Савва, как один из крупных
покупателей английской пряжи у Московской фирмы Джерсей (о кото-
рой была уже речь раньше), знакомится с только что приехавшим
в Россию Кноппом и, как уже сообщалось, в 1842—44 г. г. Кнопп строит
В. ШАРКО.	1<5
Савве Морозову на Владимирском берегу против Зуева и рядом с за-
ведением его сына «Елиса»—знаменитую в истории русской хлоп-
чато-бумажной индустрии бумагопрядильню на 30 тыс. веретен. Из ту-
манной Англии на службу, 20 лет назад бывшему крепостным, к Савве
Васильевичу едут «хитрые англичане», привозят с собой сложные и гро-
моздкие машины и производство Саввы из мелкой ручной фабрички
переходит в крупную капиталистическую организацию. На оерегу
Клязьмы из года в год растут, как мачтовый лес, громадные фабричные
трубы и, как дозорные стражи капитала, стягивают со всей округи
тысячи свободных рук. И глухие владимирские леса оглашаются тя-
желым и мерным стуком и грохотом паровой машины, зовущей эти,
до того времени сонные, дебри к новой жизни.
В истории рабочего движения в России Никольские фабрики из-
вестны знаменитой стачкой 1885 года. Стачка протекала удивительно
дружно и организованно. Администрация обеих мануфактур была со-
вершенно терроризована. Приехали воинские команды из Москвы
и Владимира, которые пробыли здесь несколько месяцев, раз ’езжая
дозорами и пикетами по всей «мызе». Но им уже нечего было делать:
на десятки лет здесь снова водворился наружный покой. Результатом
этой стачки был процесс в Московской Судебной палате, на котором
одним из виновных был признан Шорин и пострадало много рабочих.
В настоящее время активные участники этой стачки получают в Ни-
кольском по 75 р. пенсии. Эта историческая стачка явилась гроз-
ным предостережением для правящих сфер того времени и положила
начало русскому фабричному законодательству по охране труда:
в 1886 г. вышло положение об учреждении фабричной инспекции.
Фабричные рабочие живут в казармах. Вдоль этажа жазармы
идет коридор, освещаемый в концах большими итальянскими окнами
и по обе стороны ряд дверей-каморок, числом от 20—35 на каждую
сторону. Величина каморок в старых казармах такая:—8 арш.—длина
ширина—4 ар., высота—4 ар., об’ем 41/» куб. саж., величина каморок
в новых казармах бывшей Никольской мануфактуры.:—длина—6 ар., ши-
рина—3 ар., высота—4 ар., об’ем 3 куб. саж. Эта разница об’ясняется
тем, что до 1905 года в старых казармах каморка полагалась на две
рабочих семьи, а новые казармы (постройки с 1900 г.) строились уже
из расчета на одну семью по целой каморке. Во всех казармах паровое
или водяное отопление, водопровод с артезианской водой и электрич.
освещение, раньше только в коридорах, а в настоящее время и в ка-
морках. Для заварки чая и других надобностей в казармах с раннего
утра и до позднего вечера кипят кубы. Из «хозяйской» мебели в ка-
морке на каждую семью полагалось: железная кровать, простой кра-
шеный стол, висячий шкафчик для посуды и штуки две-три табуреток.
У большинства рабочих, живущих не первый год на фабриках, а таких
было около 90°/о, кроме этой казенной обстановки, можно было видеть,
как обычную принадлежность каморки: комод, пару сундуков (как
здесь называют «укладок»), три или четыре венских стула и часто бу-
фет или горку для посуды, граммофон где-нибудь в углу, под образами,
нередко этажерку с книгами или даже книжный шкафчик.
Заработки на Никольских фабриках были перед войной такие:
прядильщик и ткач получали в среднем в месяц по 30 р., банкоброш-
ница и ватерщика по 18—20 руб. В настоящее время рабочие полу-
чают несколько больше в связи с дороговизной. Вычетов за хозяйскую
квартиру ни в прошлом ни в настоящем нет. Следует отметить, что в прош-
лом особенностью здесь рабочего быта было стремление хорошо одеться
в праздник. На буднях летом многие ходили в опорках или босиком,
мужчины нередко, как и в деревне, в одном нижнем белье. Но в воскре-
сенье одевали чистый костюм, сорочку, шляпу, и блестящие, как зеркало,
щиблетц. Задачей большинства было завести непременно «майское»
пальто, осенний «дипломат» и зимнее меховое пальто с каракулевым
воротником. Понятно, что все это при довольно скромном бюджете
Новый Мир, Не 9.	19
146
НОВЫЙ MHPt
рабочего требовало больших затрат и нередко отражалось в сторону
ухудшения его питания. Немало рабочих страдало туберкулезом лег-
ких. До 1897 г. рабочий день равнялся 12-ти часам, с этого года после
стачки рабочий день был сокращен до 9-ти часов, а с 1917 г. фабрики
перешли на 8-часовой рабочий день. Работа на Никольских
фабриках велась посменно. До 1917 г. первая смена выходила на за-
работку» в 4 ч. утра и работала до 8-ми часов утра. Ее сменяла вторая
смена и работала до 12-ти часов дня. Затем с 12-ти часов дня до 5-ти ча-
сов вечера работала вновь первая смена, наконец, с 5-ти час. ве-
чера и до 10-ти час. веч. работала второй раз вторая смена. С 10-ти
час. вечера до 4-х часов утра фабрика останавливалась. До 1897 г.,
когда рабочий день был 12 часов, фабрика работала непрерывно целую
небелю и рабочие были на смене непрерывно по 6 часов. Выход на «за-
работку» чередовался сменой через каждую неделю.
В тяжелые 1919—1920 годы интервенции и военной разрухи фабрики
Орехово-Зуева застыли: черными мертвыми пятнами зияли окна ог-
ромных фабричных корпусов; лишь кое-где около фабрик одиноко и си-
ротливо’, как тени, бродили фигуры рабочих. На всем лежала печать
голода и смерти.
Но вот с 1921 г. фабрика ожила: задымились вновь фабричные
трубы, затеплились паровые котлы, раздался вновь мерный ритмиче-
ский стук паровой машины, пробежал ток по электрическим проводам,
загудели на разные тона трехфазные моторы, и десятки тысяч веретен
вновь запели великую и могучую симфонию труда; оглашая леса,
поля и болота, призывая к жизни крестьян и рабочих. И наполнились
вновь громкими голосами детей и взрослых каморки и коридоры
рабочих казарм: раскрылись в них окна, с красными и белыми зана-
весками, с видом на Клязьму, на железную дорогу и лес; захлопали
вновь со скрипом тяжелые двери казарм и фабрик, и с каждым меся-
цем, как выздоравливающий тяжело больной, фабрика оживала и шу-
мела все больше и больше. Все новые и новые тысячи прядильных ве-
ретен и сотни ткацких станков вливались своими голосами в великую
симфонию труда; все больше и больше разгорались электрическим
светом гигантские корпуса фабрик и оживали одна за другой рабочие
казармы.
В настоящее время (1925 г.) Орехово-Зуевские фабрики достигли
уже свыше 8О°/о своей довоенной нагрузки и через год, когда будет
больше хлопка и будут изжиты последние следы разрухи, фабрики
Орехово-Зуева будут вновь покрывать своими прекрасными ситцами,
бязью и славянским полотном и прочей мануфактурой десятки тысяч сел
и деревень великой страны.
В. Шарко.
Библиография.
Ив. Кйсаткин. Деревенские рас-
сказы. Госиздат., Л. 1925. Стр. 238.
Двадцать рассказов, составляю-
щих отчетный сборник, охватывают
почти 15-летяий период литератур-
ной деятельности их автора. Самый
ранний рассказ датирован 1909 го-
дом, самый поздний—1923-м. И это
характерно для Ив. Касаткина: он
пишет медленно,видимо, с большими
перерывами, тщательно накопляя ху-
дожественный материал и нигде не
форсируя его естественного роста и
развития. В результате—все каче-
ства медленной, вдумчивой, орга-
нически развивающейся художе-
ственной работы: отчетливость, закон-
ченность и чистота литературной
отделки при тщательном отборе
подлинно необходимого и стили-
стически ценного материала.
Еще в первом сборнике нашего
автора «Лесная быль» эти свойства
сказывались в полной мере. В новой
книге, посвященной исключительно
крестьянскому быту, тщательная на-
блюдательность художника и лю-
бовное отношение его к своему
изобразительному труду приобре-
тают особый интерес. В серии не-
больших очерков и в двух—трех
повестях перед нами разворачи-
вается деревня последних десятиле-
тий, своеобразно и самобытно пере-
живающая великий исторический
кризис нашей эпохи. Этот сдвиг
и медленный процесс смены старины
новизною сказывался еще накануне
империалистической войны. В этом
отношении характерен написанный
в 1911 году очерк «Богомаз», умело
фиксирующий поворот, вызванный
в крестьянском сознании 1905 го-
дом. Старый иконописец Кузьма
Озцын, слава о котором доходила
до уральских лесов, совершенно
забыт новым крестьянским поколе-
нием. Товар его не идет. «Есть в
народе что-то нцвое, размашистое,
пока туманное. Хочет Кузьма по-
нять это новое, дать ему имя. И не
может понять». И жадно прислуши-
вается к об ’яснению соседа, рассу-
дительного мясника Шарова: «Что
толковать про народ... Из старой-то
лунки вышибло его в пятом году,
вот и колесит он теперич так и эдак...
Его к малому-то, к дедовскому,
теперь не при лепишь, не-ет!.. Он
вольготу себе пронюхивает, а ты
ему—ико'ну!..» И только после того,
как старый мастер переживает лич-
ную драму—арест сына за участие
в восстании и ссылку его на глухой
север—он начинает понимать смысл
великого сдвига. И с предчувствием
наступления новых времен всматри-
вается старый богомаз в картину
«избиение младенцев», присланную
ему из тундр ссыльным сыном.
«Это для старика было не полотно,
не краски, а живая рана, живой крик
об убитой в пятом году правде,-—
вот'каК понимал картину старый
мастер... И множился в нем рой
новых мыслей, пока неясных, ко-
леблющихся, как предрассветный
туман над рекой».
В других очерках отражено то
близкое, пребывающее «быть может,
вот уже тут, за порогом», чего так
томительно ожидает Кузьма Овцын.
10*
148
НОВЫЙ МИР.
«Эпизоды гражданской войны (<•Ле-
тучий Осип»), деятельность парти-
занских отрядов («Вражья сила»),
новый деревенский быт («Райпросвет
и Гришка»),—все это разворачивает
в дробных очерках огромную рево-
люционную эпопею новой деревни.
Рассказы Касаткина отличаются
простотой композиции. Драма от-
дельного героя служит им обычно
’сюжетным стержнем. Фабула не
уклоняется в авантюрность и не ищет
архитектонических эффектов. Со-
зерцание и изображение действи-
тельности в авторе «Деревенских
рассказов» господствует над комби-
нированием различных элементов
беллетристической интриги.
Эта композиционная сдержан-
ность искупается изобразительной
силой живописи и энергичной вы-
разительностью языка. «Караван-
ные мачты вытянулись остриями к яс-
ному впрозелень месяцу, и в оснаст-
ке мачт, как в струнах, запута-
лись звезды»... Или: «Весна нача-
лась сразу, вдруг, как шапкой
накрыла... На пригорках мурава
так и прыснула щеточкой. Но в ло-
щинах еще грязь, жиделяга, из гря-
док на огороде ногу не вытащишь,
гумно взбухло пирогом...». Такие
свежие, красочные, почти осязатель-
ные картины служат автору фоном
для изображения личных драм
и широкого развертывания эпизодов
современного деревенского эпоса.
»Язык книги написан отзвуками
народной речи и живет подлинными
отголосками крестьянского говора.
Недаром в рассказе «Осенний ветер»
с такой любовью изображен «пер-
вый в уезде прибауточник», который
«ладит сказать всегда в рифму».
В частности, здесь собрано немало
материалов для изучения языка
эпохи гражданской войны («броне-
вик—по-нашему жук» и проч.).
Зоркость взгляда, уверенность и
четкость рисунка, психологиче-
ская проникновенность рассказа,
крепкая органическая связанность
автора с изображаемым бытом, глу-
бокое ощущение революционных
брожений крестьянства и—главное—
любовное изображение этих новых
ростков молодой, бодрой и бурно
растущей жизни, — таковы основ-
ные свойства беллетристической
манеры Ив. Касаткина. Л. Г.
М. Горьким. Воспоминания. Заметки
из дневника.
Verlag Knigi M.B.H. Berlin 1924 г.
Стр. 213.
М. Горький характеризует походку
Блока: «Походка егона первый взгляд
кажется твердой, но, присмотрев-
шись, видишь, что он нерешительно
качается на ногах». Этим Горький
хочет сказать о раздвоенности Блока,
о его горе от ума, о неизбывных,
огромных муках поэта «незабыва-
емых лет», поэта переходного вре-
мени, И несомненно, что Горький
правильно ухватил существо Блока,
его раздвоенность; ибо Блок был
распят меж двух эпох—меж «Прек-
расной домой» и «Двенадцатью».
И не потому ли Блок, несмотря на
всю инакость его мировоззрения,—
все-таки был Горькому «очень по-
нятным и близким?». Йе в том ли
глубинная, органическая причина
этой близости, что и Горький тоже
фактически раздвоен: раздвоен и как
художник, и как человек?
И нам кажется, что об этой разд-
военности с особой отчетливостью
говорит рецензируемая книга—эти
«заметки из дневника», «воспомина-
ния», эта — творческая мастерская
писателя.
Ь В книге 30 отрывков с самостоятель-
ными названиями,—30 как бы от-
дельных рассказов с послесловием.
Но самостоятельных эпизодов, ти-
пов, набросков в этой книге го-
раздо больше. Правда, часто э^и
типы, эпизоды, сцены даны лишь
мельком, эскизно, несколькими сло-
вами, но от этого, обыкновенно,
их ценность не уменьшается. Горь-
кий остается большим, интересней-
шим художником даже в набросках,
даже в отрывистой, недоработанной
еще, незаконченой вполне прозе; ибо
он умеет и имеет, что сказать и по-
этому его книга, независимо от био-
графической и творчески-психоло-
гической ценности остается большой
художественной ценностью. «Новый
Горький»—вторая, великолепная его
молодость—налицо.
Но эта вторая молодость, этот вто-
рой расцвет не сопровождается уже
той здоровой, яркой, бодрой уди-
вительной верой в силы, в победу,
какой отличался ранний Горький.
Человек перестал звучать гордо, бу-
БИБЛИОГРАФИЯ.
149
р<*вестник перестал радоваться буре.
И в этом усталом безверии—центр,
самое существенное в новом Горь-
ком.
Три мотива, три основных идеи
проходят через все эпизоды, запечат-
ленные Горьким. Роковым образом
он ухватывает их в каждом явле-
нии, в каждом русском человеке, во
всей России... Это—темнота и грязь
русской жизни, зоологические ин-
стинкты русского человека и, как
следствие отсюда, человеческая то-
ска, беспутье, часто переходящие в
богоискательство.
Можно было бы подумать, что
Горький нарочно подобрал удиви-
тельный человеческий зверинец,
искусно выволок перед читатель-
ским взором из бесчисленного ко-
личества наблюденных им жизней
самое дикое и скверное, что вид^л и
знал. И в самом деле, свыип, чем
200 стр. посвящены воспоминаниям
о России, о русских людях, и с
первого взгляда, перед нами как-
будто все разновидности человече-
ской природы: дураки и умные, до-
бряки и жзетокис тупицы, тихие и
бунтовщики. Но так кажется только
с первого взгляда. Скорое какой-то
непонятной и роковой необходи-
мостью все хорошее исчезнет, оно
окажется миражем: из тихого, скром-
ного «учителя чистописания» пока-
жет свое липо скрытый убийца (отры-
вок «Учитель чистописания»;) луч-
ший народолюбец, какого, по собст-
венным уверениям, Горький только
видел,—окажется идиотом, основыва-
ющим свое народолюбие на исследо-
вании человеческих экскрементов (от-
рывок «Ветеринар»); добрые, челове-
ческие нравы извозчика Меркулова
и банщика Прохорова («Испытатели»)
оголят свои зоологические инстинкты
убийцы (Меркулов) и вора (Прохо-
ров); наконец, подлинно добрые, лю-
бящие, энергичные люди окажутся
невыразимо темными («Знахарка»),
или опустошенными и, следовательно,
энергичными лишь по инерции, или
по недоразумению (Н. А. Бугров)
и т. д.
А рядом с этими, как будто уже
положительными типами, сколько
невыразимо тупых, неизбывно-жесто-
ких, сугубо-темных людей! Людей-
зверей по природе: убийц («Палач»,
»Горой», «Из письма»), поджигателей
(«Пожары»), жестоких тупиц, иди-
отических фанатиков, лгунов, хитре-
цов и т. п. («Шмит». «Паук», «Пас-
тух», «Смешное», «Мечта» и т. д., и
т. д.). Подлинно-жестокая книга!
Подлинно-ужасная, темная, грубая,
азиатская Россия! И только две не-
больших заметки, только полторы
странички из 213 говорят о чем-то
светлом, о каких-то иных людях:
«Митя Павлов»,— рабочий, безымян-
ный герор 1905 г. и рабочий Скоро-
ходов. Но эти две заметки грустно то-
нут во всем остальном, подавляющем
и жестоком материале.
Ибо Горький почему-то (действи-
тельно так-ли?) убедился, что: «...За-
чем нужен город этот и люди, насе-
ляющие его? Я думаю, что нет
страны, где люди говорили бы так
много, думали бы так бессвязно,
беспутно, как говорят и думают в
России... Подсматриваю я за этими
людьми и мне кажется, что прежде
всего они живут глупо, а потому
уже—и поэтому—грязно, скучно,
озлобленно и преступно» (стр. 12).
И здесь именно выплывает, вскры-
вается та мучительная раздвоенность
Горького, о которой мы говорили
выше.
Горький уверен, что Россия—тем-
на, груба, преступна, зла,—но... но
«он не вполне определенно чув-
ствует: хочется ли ему, чтобы эти
люди стали иными» (!). «Я вижу
русский народ исключительно, фан-
тастически талантливым, своеобраз-
ным. Даже дураки в России глупы
оригинально, на свой лад, а лентяи—
положительно гениальны» (!?) (стр.
212).
Дальше Горький рисует преступ-
ную, дикую, азиатскую Россию—и
только (что могут исправить выше-
приведенные строки лирического из-
лияния?). Но если бы он был вполне
последовательным, он бы этого не
сделал; ибо, ведь. Горький сам го-
ворит: «На мой взгляд, правда не
вся и не так нужна людям, как об
этом думают. Когда я чувствовал,
что та или иная правда только же-
стоко бьет по Душе, а ничему не
учит, только унижает человека, а не
об‘ясняет мне его, я, разумеется,
считал лучшим не писать об этой
правде» (стр. 212).
К сожалению, в «Воспоминаниях»
Горький отступил от этого своего
150
НОВЫЙ МИР.
основного и, несомненно, прекрас-
ного принципа: он'«жестоко бьет по
душе», но совершенно ничему не
«учит», не дает, не показывает ни-
какого пути.
И здесь опять—непоследователь-
ность, раздвоенность.
И, наконец, последнее: зачем вдруг
Горькому, чуждому «национализма,
патриотизма и прочих болезней ду-
ховного зрения»,—зачем ему вдруг
понадобилось возводить русскую ту-
пость, лень, глупость—в дарование,
в гениальность? Эти милые качества
к сожалению, интернациональны, и
с ними надо всегда, всюду и беспо-
щадно бороться. И мы знаем и чув-
ствуем «вполне определ нно», что
темным русским крестьянам необхо-
димо стать «иными»; и мы думаем,
что здесь именно—еще одно, послед-
нее, самое, может, глубокое противо-
речие М. Горького: его ум тянется
к марксизму, к европейской цивили-
зации, к последнему слову науки.
Но где-то далеко, в глубине души,
еще тлеет, еще вспыхивает старое,
идущее от славянофилов: скор оный
и умиленный патриотизм, свойствен-
ный мещанину с «нерешительно
• качающейся походкой».
И. Веров.
Владимир Маяковский. (Влади-
мир Ильич Ленин», Поэма, стр. 95.
«Только новое», стихи, стр. 55.
ГИЗ. 1925 г.
Из всего, что имеет русская поэ-
зия о Ленине, поэма Маяковского
безусловно наиболее значительная
вещь. Автор вполне справился со
своей задачей. Сознательно, как
прием, он ввел в поэзию публици-
стику и художественно ее оправдал.
Ильич чувствуется в поэме всегда,
во всех событиях; небслыпсй штрих,
зарисовка подробностей—и перед чи-
тателем встает во весь рост тот, кто:
«как вы
и я,
совсем такой же,
только, может быть,
у самых глаз
мысли больше нашего
морщинят кожей,
и тверже губы,
чем у нас».
Поэт недаром посвятил свою
вещь Российской Коммунистической
Партии, писал ее «по мандату дол-
га»: каждая строчка убедительно
говорит о том, что ему действительно
удалось «причаститься к великому
чувству по имени класс», слиться
с теми, в «которых Ильич» и «о кото-
рых он заботился», и эта классо-
вость, конечно, еще более усили-
вает социальную значимость про-
изведения,
Поэма состоит из трех частей:
первая говорит о возникновении и
росте рабочего класса, о противо-
речиях капиталистическо го стро я, о
рождении «по всему этому» (т.-е.
этим подготовленному) в городе Сим-
бирске обыкновенного мальчика—Ле-
нина. Вторая часть рисует события
русского рабочего движения, фев-
ральской и Октябрьской революции,
нэпа, и во весь гигантский рост—
Ильича-организатора, носящего «в
черепе людей до миллиарда полу-
тора». Тема третьей части—смерть
Ильича, смерть, которая ни перед кем
«не умеет извиняться», но оказав-
шаяся в этом случае только вели-
чайшим коммунистическим органи-
затором жизни, призывом к актив-
ности новых масс рабочего класса.
Стих поэмы в совершенстве отче-
канен, отшлифован, насыщен, не
имеет ни одного пустого слова. Мно-
гие фразы (тут и уроки политграмо-
ты, и характеристики политических
деятелей) запоминаются, как алге-
браические формулы, напр.: «Капи-
тализм в молодые годы был ничего,
деловой парнишка»; 1905 год—«шко-
ла первой ступени в грозе и буре
грядущих восстаний»; в февраль-
скую революцию «мы, как доку-
ренный окурок, бросили их дина-
стию». Вот характеристика Керен-
ского:
«Премьер—
не власть—
вышивание гладью*
Это
тебе
не грубый Нарком.
Прямо девушка—
иди и гладь ее.
Истерики закатывает,
поет тенорком...».
Примеров можно привести беско-
нечное количество. Особенно сильное
впечатление производят картины
Октябрьской революции (из 2
БИБЛИОГРАФИЯ-
151
части) и траурная неделя в Москве
(3 часть), заставляющие вновь
во всей остроте переживать памятные
события*
Издана книга великолепно, на
очень хорошей бумаге.
Книгу «Только новое» составили
новые стихи 1924 года, сюжеты кото-
рых взяты, главным образом, из
поездки Маяковского на Кавказ и
Крым. (Как исключение—«Прочь
руки от Китая», «Пролетарий, в за-
родыше задуши войну» и «Юбилей-
ное: Александр Сергеич, разрешите
представиться»). Тематически все ве-
щи сборника ясно делятся на два
разряда—значимые в широком мас-
совом смысле стихи на острые соци-
альные темы («Прочь руки от Китая»,
«Пролетарий, в зародыше задуши
войну», «О деле 26») и стихи, паро-
дирующие быт, чаще литературный
быт (все остальные). Как всегда, Мая-
ковскийвполне достиг своей задачи—
отыскание «речи точной и нагой»;
упорная работа над словом дала
возможность поэту создать ряд но-
вых шедевров, в роде:
«Пора
эту свблочь сволбчь
со стен
Китая,
кидая»,
Или:
«В небе вон
луна
такая молодая,
что ее
без спутников
и выпускать рискованно».
Эта книга—не для массового чи-
тателя.
В. Красильников.
Мартин «Андерсен Нексэ. Великая
борьба (Пелле победитель). Иерев.
с датск. М. В. Коваленской Изд.
«Недра» 1925 г., 335 стр.
Один из наиболее ярких предста-
вителей современной пролетарской
литературы Запада, Мартин А. Нексэ,
свою эпопею «Пелле победитель», на-
писанную в 1906—1910 г., посвящает
изображению рабочего движения
в Дании.
Наиболее острый, напряженный мо-
мент извечной борьбы труда с капи-
талом, момент пробуждения классо-
вого самосознания рабочих масс,
с особой силой и страстностью об-
наруживающей личные переживания
автора, отражен в романе «Великая
борьба», являющемся 3-й частью
эпопеи, се кульминационным пунк-
том. Момент этот охарактеризован
автором следующим образом:
«Массы дрогнули, как бы внезапно
пробудившись, и уже не шли при-
вычным путем, слепо и терпеливо,
а блуждали по всем направлениям
в полном смятении. Со стремительной
быстротой исчезали старые привычки
и обычаи, все говорили про новые
времена, полусознательно старались
сейчас же приблизиться к ним; хо-
тели деятельности, но сами не знали
какой, собирались в маленькие груп-
пы, устраивали забастовки, которые
проваливались; другие, большей ча-
стью молодежь, устраивали клубы,
где энергично говорилось о необхо-
димости вести борьбу за новые нача-
ла, которые для них самих еще остава-
лись неясными».
Глухое, неясное брожение, охватив-
шее рабочие массы, искало себе вы-
хода и нашло его в об‘единении,
в организации профессиональных со-
юзов.
Душой организационного Движе-
ния, выразителем и деятельным про-
водником идеи единения трудящихся
масс страны и грядущего союза ра-
бочих всего мира является герой
романа П(лле, сапожник - кустарь,
одиночка.
Прибыв в столицу в поисках
счастья, которое в глазах наивного,
простодушного провинциала сводится
к возможности «поймать жар-птицу»
и каким-нибудь чудом разбогатеть,
Пелле попадает в известное в рабо-
чей окраине общежитие, так назы-
ваемый «ковчег», полуразрушенное
деревянное строение со множеством
пристроек, галлсрсй, полусгнивших
лесенок, подвалов и мансард и гряз-
ным, темным, сырым и тесным «ко-
ле дцем»двором. Картины ужасающей
нищеты, в которой проводят жизнь
обитатели'«ковчега» и вместе с тем
внимание и заботливость, которые
они взаимно проявляют друг к Другу,
впервые заставляют его задуматься
об источнике существования нищеты
и безжалостной эксплоатации труда
и придти к мысли о важности и не-
обходимости сплочения обездоленных
152
НОВЫЙ МИР.
для борьбы с капиталом и для осво-
бождения труда.
Первое столкновение с работода-
телем, в лице придворного сапожника
Мейера, предупредившего его о не-
совместимости работы у него с со-
стоянием в профессиональном союзе,
вызывает в нем проявление духа
протеста, повинуясь которому, он
немедленно вступает в профессио-
нальный союз кожевников и с этого
момента всей душой отдается рабо-
чему движению, деятельно вербуя
членов союза, и организует первую
забастовку кожевников, приведшую
к частичной победе и в то же время
лишившую его заработка.
Следует отметить исключительную
правдивость и искренность, с кото-
рой обрисован автором Пелле. Он
не является легендарным героем, без
труда и усилий преодолевающим все
преграды и наделенным сверхчелове-
ческой волей и энергией. Ему свой-
ственны колебания и слабости обы-
кновенного смертного ина тернистом
пути борьбы и конечной победы и над
противником, — угнетателем трудя-
щейся массы и над самим собой, ему
приходитсяпереживать периоды упад-
ка и сомнений. Дважды представи-
тели капитала пытаются парализо-
вать его работу и переманить его
в свой лагерь победителей, прельстив
его всеми соблазнами обеспеченной
жизни и буржуазного довольства.
Но Пелле не желает стать предателем
и находит в себе силы устоять пред
соблазнами. Но нелегко достается
ему эта победа, ему приходится пре-
одолевать пассивное сопротивление,
оказываемое его подругой жизни,
любимой женой Эллен, ради которой
он на два года уходит из рядов ак-
тивных работников профессиональ-
ного движения и отдается заботам
о семье.
В решительный момент великой
борьбы, когда вспыхивает забастовка
металлистов, Пелле пробуждается от
Дремоты, навеянной буржуазным
благополучием, порывает связь с
семьей и становится во главе актив-
ной группы, руководившей забастов-
кой. Капиталисты на забастовку
отвечают массовым увольнением ра-
бочих и возобновляют частично
работы, прибегнув к услугам штрейк-
брехеров и рабочих, выписанных из
Германии. Появление на охраняемом
полицией заводе переодетого и за-
гримированного Пелле, проникшего
под видом штрейкбрехера и его
страстная, негодующая, обличитель-
ная речь сыграли роль искры в по-
роховом погребе. Последний оплот
локаута рушился, и работы были
прекращены полностью, но враг
упорно не сдавался. Только дружная
поддержка рабочих других произ-
водств в виде всеобщей забастовки,
организованной Пелле, довершила
победу, выразившуюся в полнсм
удовлетворении требований рабочих.
Роман Нексэ, являющийся исто-
рическим документом профессиональ-
ного движения в Дании 1894-1898 гг.,
носит несомненный автобиографиче-
ский характер и читается с захва-
тывающим интересом. Давши в нем
поразительно реальные и потрясаю-
щие картины горя и нищеты, голода и
безработицы, неизбежных спутников
жизни пролетариата, автор в то же
время случайно или намеренно
уклонился от изображения жизни
и нравов представителей капитала—
промышленной буржуазии, выведен-
ной им с неменьшей художественной
изобразительностью в других произ-
ведениях, что делает данный роман
несколько односторонним. Тем не
менее художественная и идеологиче-
ская ценность его, как одного из
наиболее ярких и значительных по
замыслу и по сюжету произведений
пролетарской литературы, бесспорна
и обеспечивает ему популярность в
шлроких рабочих массах всех стран.
Несомненно, что промышленный
пролетариат Дании в незакончив-
шейся еще «великой борьбе» труда
с капиталом найдет в лице Мартина
А. Нексэ вдохновенного и блестящего
выразителя своих дальнейших побед-
ных достижений.
А. В-Э.
Андри де Ренье» «Загадочные
истории» Вс. Рождественского и
А А. Смирнова. Изд. «Academia».
ЛНГ, 1924, цена 1 р. 30 коп.
Ренье прекрасный рассказчик.
Его мастерство спасает читателя
от скуки несколько растянутых «За-
гадочных историй», излишние под-
робности которых воспринимаются
даже с некоторой приятностью.
БИБЛИОГРАФИЯ.
153
Загадочной исюрией в точном
смысле этого слова из трех напеча-
танных в книге можно назвать только
первую—«Встречу», меланхолически
повествующую о странном исчезно-
вении бюста одного венецианца из
городского музея Венеции.
Впрочем, общее заглавие всех этих
трех историй—и заглавие несовсем
удачное—дано не автором, а пере-
водчиками. Ренье называет их не
«загадочными», a Histories inccr-
t inet»; это, к сожалению, точно не-
переводимо, но может быть понятно,
как «неясные, недостоверные (невер-
ные, неточные) истории», что ближе
к содержанию их и более полно
выражает замысел автора.
В целом книга—занимательная,
написанная мастерски прекрасным
языком с тонко разработанной ком-
позицией (исключая «Запертый па-
вильон»).
Перевод «Историй», сделанный
Вс. Рождественским и А. А. Смир-
новым выполнен тщательно. Краткое
предисловие Смирнова написано
сжато и дельно.
Борис Анибал.
Альберт Эдвардс. Товарищ Иетта,
роман. М. 1925 г. Издательство
ВЦСПС. 136 стр., ц. 75 к.
Издательство ВЦСПС задумало
план издания серии книг рабочей
художественной библиотеки из про-
изведений русских и иностранных
Писателей, отражающих жизнь и
быт рабочих.
В центре романа молодая работ-
ница Иетта Раевская. Судьба ее уди-
вительна и чудесна. Как-то вечером
после работы Иетта случайно попа-
дает на бал-митинг, устроенный в
пользу бастующих рабочих швейни-
ков—ее товарищей по ремеслу, и
этот вечер решает ее судьбу. Впервые
услыхав о социализме, Иетта с горя-
чим увлечением отдается новому для
нее учению. Руководители рабочего
движения угадывают в ней недю-
ж инну ю работницу - организатора.
Ей поручают ответственную работу
по проведению плана забастовки ра-
ботниц, и она успешно выполняет ее.
Перед Иеттой развертываются бле-
стящие перспективы, с ней начинают
уже носиться. Одна из дам-патронесс
Лиги ЖенскогоРабочего Союза—мил-
лионерша—предлагает Дать ей сред-
ства на учение.
Общественная работа хорошо и
удачно далась Иетте. Сложней и
болезненней складывается ее личная
жизнь с неудовлетворенными чув-
ствами и порывами. Но цельная и
здоровая личность Иетты органи-
зует и эту область, подчиняя ее об-
щественному служению. В этой борь-
бе личного начала и общественного
долга особенно выразительно встает
целостный образ героини.
Роман в целом написан без притя-
заний на большую художественность
и без психологических тонкостей, но
живо и занимательно. Удачно даны
отдельные сцены (столкновения заба-
стовочных пикетов с полицией, борь-
ба рабочих с хозяйчиками). Книга
читается с интересом, и ее можно
рекомендовать в рабочие библиотеки.
Цена книги невысока.
77. Зайцев.
А.	Франс. Роман актрисы. Из-во
«Пучина». Ленинград — Москва.
1925 г. Стр. 235.
Под таким, достаточно бульвар-
ным заглавием издан роман А. Фран-
са «Histoire comique».
Думается, что даже к заглавиям,
если они проставлены рукой боль-
шого художника, следует относиться
с ббтьшим вниманием и не заменять
их безвкусными вывесками в наде-
жде на легчайший сбыт. Столь же
безвкусна и обложка. Издание опре-
деленно рыночное.
Предисловие, нужность которого
сомнительна, ничего существенного
не говорит ни об авторе, ни о романе.
Оно только гурмански подчеркивает
«несомненное удовольствие», ожи-
дающее того, кто займется медленным
чтением романа, да поругивает совет-
ского читателя за его неуместную
в утонченном эстетском обществе
манеру «глотать» книги.
Все это в достаточной мере бес-
содержательно. Франс имеет полное
право на то, чтобы появиться перед
нашим читателем без подобных реве-
рансов.
Его у нас любят и без того. Он
надолго останется нам памятен и
как большой художник и как заме-
154
НОВЫЙ МИР.
нательный ум, которому подлинная
культура не только не помешала, но
помогла протянуть нити сочувствия
р усскому рабочем у-рев олюционер у.
Таким образом, оправа, в которой
выпущен перевод «Комической исто-
рии»,—довольно дешевого вкуса.
Что же касается самого романа, то
он, полный тонких и лукавых мыс-
лей, ярких сатирических набросков,
острых нападений на условности так
называемого «общества» и лицемерие
буржуазного «порядочного» чело-
века, ценен, главным образом, этими
будирующими чертами. Сама же
любовная история, составляющая
его канву, задумана и проведена
далеко не так счастливо, как мы
вправе ждать от Франса. Образ
актрисы парижского театра «Одеон»,
бросающей своего любовника, акте-
ра-неудачника и сходящейся с дру-
гим, выписан, правда, с обычным
для Франса блеском. Тоже относится
и к другим фигурам, как централь-
ным, так и второстепенным. Послед-
ние как раз даже особенно четки,
характерны и разнообразны. Но
разрыв героини со своим новым
любовником только из-за того, что
первый возлюбленный покончил с
Собой, запретив ей перед смертью
продолжать связь с его счастливым
соперником, и не перестает появлять-
ся перед женщиной всякий раз, как
она нарушает запрет,—разве это не
искусственное навинчивание сюжета,
совершенно неубедительное, так как
никаких внутренних поводов для
разрыва нет (Фелиси не чувствует
к погибшему не только любви, но
даже жалости)? Получается просто-
на-просто патологический случай,
ни для кого не убедительный. При-
чина этой очевидной художественной
ошибки — упростительский взгляд
А. Франса на обусловленность внут-
реннего мира человека его физиче-
ской природой. Основываясь на том
очевидном для всех материалистов
факте, что наши переживания суть
не что иное, как обратная сторона
явлений, совершающихся в нашем
организме, писатель совершенно
неосновательно решает, что он вправе
Свести сложное внутреннее пережи-
вание к простому неврозу, навязчи-
вой идее или иной болезни нервных
и мозговых центров. Мысль эта,
характерная для недиалектического,
заимствованного Франсом от
XVIII в., материализма, сама по
себе не соответствует действительно-
му положению вещей, а потому и в
художественной практике не может
отразиться ни чем иным, как худо-
жественной ошибкой.
За вычетом этого крупного недо-
статка, роман представляет из себя
образчик мастерства почившего ху-
дожника.
Д Горбов.
Пьер Амп. «Больная промышлен-
ность}». С предисловием Б. Суворина.
Госиздат. Москва 1924 г. 341 стр.
Есть книги-документы, документы
эпохи. Такой книгой и является
работа Пьера Аида.
Пьер Амп—безусловно талантли-
вый человек и в той же степени та-
лант его, так сказать, разнобоен.
Пьер Амп принадлежит к тому числу
писателей, у которых, цо существу,
нет социологического стержня, и от-
сюда—страницы, иногда блестяще
написанные,—то насыщенные вея-
нием революции, то исполненные
любви к «прекрасной Франции».
Что он хотел сказать? Книга
Ампа — апология, нет, даже боль-
ше,—апофеоз труда:
«Праздность должна стать позор-
ной в обществе. Общественное ува-
жение должно придать высшее бла-
городство труду, Который до сих пор
был в пренебрежении и от которого
бежали...» (стр. 239).
Немного можно встретить, пожа-
луй даже в мировой литературе, та-
ких изумительных по силе и яркости
страниц, посвященных труду, как
вся, правде, коротенькая, глава:
«Искусство и труд».
Вот один небольшой отрывок:
«Рабочий каждый день своими ру-
ками осуществляет спасение мира.
Искусство ему обязано своею новой
жизнью. 'Картины любви и молитвы
уже исчерпаны для артиста. Скорб-
ная красота труда,—кто ей покло-
нялся? После всех затасканных об-
разов вот картина нового Возро-
ждения: доменная печь открывает
евс ю пасть, от куда вырывается огнен-
ный рев в лицо бесстрашным рабо-
чим; вагранка дышет в небо хохотом
искр, обгоняющих птиц. В глубине
белых паров появляется льнопря-
БИБЛИОГРАФИЯ.
155
дильщица, полураздетая, до влаж-
ном туманном кошмаре своей работы,
и волны пара окружают ореолом ее
бледное лицо».
Идет новый хозяин мира—челове-
ческий труд. И, охваченный этим
видением, охваченный экстазом мощ-
ности жизнетворящего человеческого
труда, автор невольно переходит
от человеческого труда, основан-
ного на одной только мышечной силе
человека, к гигантскому труду ги-
гантских машин. Перед автором от-
крываются новые видения—завоева-
ние человеком машинной мощи и по-
беды машинной техники. И только
влюбленностью автора в эту пер-
спективу, только Концентрацией всей
его мысли на разворачивающемся
торжестве труда—повелителя ма-
шин—обменяется своеобразность
его писания. Книга Ампа—зачастую
сборник технических указаний, за-
частую сборник технических доку-
ментов, описаний процессов труда
в той или иной отрасли промышлен-
ности. Оперируя воспоминаниями,
мимолетными встречами, разговора-
ми, наблюдениями, фактами, доку-
ментами, поэт труда пытается даже
в моменты художественного вдохно-
вения, даже тогда, когда его пером
водит только чувство и только тем-
перамент,—сообщить читателю ту
или иную деталь, то или иное сведе-
ние для усиления, для большей
целесоо бразности производственно го
процесса.
Что Амп сказал?
Человеческий труд—труд болею-
щих, страдающих и борющихся лю-
дей. И поэтому поэма о труде пере-
ходит, незаметно для автора, в по-
эму о рабочем классе. Вот перед
нами яркие и страшные картины
парижских, нантских, сент-этьен-
ских и проч, трущоб, где ютятся
безвестные, но единственные носи-
тели труда—французские рабочие.
Как живет французский рабочий?
«Кладбище разрешает квартирный
кризис» (стр. 200). А вот потрясаю-
щая картина тяготеющего на жен-
щине-работнице проклятия, осу-
ждающего ее—мать, жену, любовни-
цу, женщину — на без детство, на
аборты, на калечение и раннюю
смерть.
«Подсобный женский выработок»—
проституция, «опасные производ-
ства», вейна за заработную плату,—
вот те, вкратце, условия, в которых
совершает свое трудовое таинство
французский рабочий. И Амп,—ибо
факты вопиют к небу,—описывая
их, начинает говорить языком рево-
люционера и социалиста:
«Те, кто не хочет видеть в социа-
лизме самую возвышенную мистику,
мистику идеи справедливости, и кто
ей противополагает почтение к ренте,
те с торжеством хватаются за такое
утверждение: «Социализм ведет мир
к уродству. Он убил бы искусство».
В чем их искусство? Романы, в ко-
торых триста страниц нужны лишь
для того, чтобы сообщить, развле-
калась ли графиня с бароном, или
с маркизом, или с обоими, театраль-
ные пьесы, в которых в течение четы-
рех актов замужняя дама отыски-
вает мотивы своего желания ноче-
вать вне дома...
Этот мир больше не способен к
изобретательности. Нужно ли мно-
го размышлять, глядя на современ-
ное искусство, чтсбы понять, что и
для него тоже революция была бы
спасением? Его исчерпанная душа
по-старчески ищет порнографиче-
ских забав. Пусть же здоровый на-
тиск докончит его опустошение. Что
достойно смерти, должно умереть.
Мир должен снова родиться».
Но Пьер Амп—француз. И поэтому
его восторг адресуется только к
французскому труду и его душу ра-
нят те страшные условия, в которые
поставлен французский труд, ибо
французский труд — особый труд,
французский рабочий—особый ра-
бочий, французская работница—осо-
бая работница и, вообще, Франция—
особая страна—«прекрасная Фран-
ция».
Как помочь труду? Ассоциацией,
объединением производителей. Не-
даром прежние цехи дали блестящие
образцы, дэли шедевры «француз-
ского» труда. Спасение французско-
го труда— в синдикализме, туман-
ном, непонятном для автора, в син-
дикализме гуманитарном, в син-
дикализме, отреченном от револю-
ции. И здесь, когда художник Амп
переходит в мыслителя, мы наблю-
даем картину поразительной бес-
помощности. Мы читаем вновь дифи-
рамбы повышению производитель-
156
НОВЫЙ МИР.
ности труда, мы читаем страстные
тирады о том как надо беречь этот
великий французский труд, мы чи-
таем советы, обращенные к капита-
листам, так сказать, пожалеть этот
ТРУД-
Лучшее рабочее законодательство,
светлые и просторные жилища, бла-
гоустроенные фабрично - заводские
ясли, факультеты труда, классовый
мир—пути, долженствующие воз-
нести французский труд на истори
чески уготованный ему пьедестал.
— Реформы!
Мировая война, изуродовавшая
промышленное тело Франции, надор-
вавшая ее мощь, взявшая у ней ар-
мию наиболее сильных, здоровых
производителей, поставила во всей
остроте вопрос о наиболее полном
использовании всей трудово й энергии
нации. Нанесенные войной раны пре-
допределили исключительную роль,
павшую во Франции на долю ма-
шины" и техники,—восстановление
разрушенных департаментов.
Обогатившаяся саарским углем,
захватившая Эльзас - Лотарингию,
владеющая железом и углем, совре-
менная Франция превращается в
одну из мощнейших промышленных
стран. Война переродила Францию.
И вот на фоне этого исторического
перелома—перехода гуманитарной
мелко : буржуа зно й, «демо кратиче-
ской» Франции во Францию высоко
развитого капитализма—кисть Пьера
Ампа Получает полное освещений.
Боязнь германской конкуренции,
борьба за мировые рынки, мощь
просыпающегося крупного капитала,
порождающего, как своего антагони-
ста, новый французский пролета-
риат, нарастание классовых конфлик-
тов на фоне мощи промышленного
тРУДа,—все это вциталось в картину,
данную автором. И здесь—вся цен-
ность и весь глубокий интерес, пред-
ставляемый книгой Пьера Ампа.
Ее ценность—знамение времени,
знамение умирания старого француз-
ского рабочего движения, знамение
нарождающейся французской рево-
люции, знамение повышающейся
мощи французской промышленности,
и вдали, на горизонте,—смутное
ощущение разрушения старого капи-
талистического мира, победы про-
летариата .
A. Pt минский.
А. Луначарский. История западно-
европейской литературы в ее важ-
нейших моментах. Ч. I 244 стр.,
ч. II 236 стр.—ГИЗ Москва 1924.
В этой работе" автор—верный по-
следователь Г. В. Плеханова: в ка-
ждом исследуемом периоде он опре-
деляет прежде всего состояние про-
изводительных сил и обусловленных
ими экономических отношений, а от-
сюда и социально-политического
строя той страны, к которой при-
н длежит анализируемый писатель,
затем переходит к установлению,
вызываемой двумя последними фак-
торами, психики общественного че-
ловека, к классовой психологии, и
на этом научно-освещенном фоне,
набросанном уверенной и умелой
кистью мастера, отчетливо выделяет-
ся само 'творчество, произведение ис-
кусства. Автор не ограничивается
своей темой—литературой, но по-
путно освещает и живопись, и скуль-
птуру, и архитектуру; затрагивает
ряд вопросов, касающихся той или
другой идеологической надстройки.
Читателю открывается непрерывное
течение литературной мысли челове-
чества, постоянная смена идеологий.
Можно поставить в упрек авто-
ру, что на некоторых писателях
он фиксирует внимание читателя не
в силу исторической необходимости,
но в силу личных литературных
симпатий: так, незаслуженно высоко
возведены Гельдерлин, Рэмбо. На-
против, несколько урезано значение
Гейне. Это относится почти исклю-
чительно ко второму тому, в кото-
ром то же количество материала, что
и в первом, распределено между зна-
чительно большим количеством лите-
ратурных имен.
Во втором издании, которое, веро-
ятно, потребуется в самом непро-
должительном времени, следует ис-
править некоторые неточности и
опечатки: слова Маркса о Гете в из-
ложении автора противоречат под-
линному тексту (стр. 68, II)- У
Маркса: «в нем (Гете) происходила
непрерывная борьба между гениаль-
ным поэтом, которому убожество
окружающей среды внушало отвра-
щение, и патрицием, тайным совет-
ником, который был вынужден итти
на перемирие с этим убожеством...
Он не был в силрх победить немец-
БИБЛИОГРАФИЯ.
159
кое убожество: напротив, оно побе-
дило его».—Еще: над комедиями
Мольера «смеется вся вселенная» не
«около 400 лет» (стр. 257, I), а всего
около 300, ибо родился Мольер в
1622 г.—Далее: «так создался стиль
ампир. И потом (курсив наш) целый
ряд королей, вплоть до нашего Па-
вла и Александра I, старались по-
дражать... именно наполеоновскому
стилю», (стр. 39, II). История же
утверждает, что Наполеон I вступил
на престол в 1804 г., а Павел I был
удушен на 3 года ранее, а следова-
тельно подражать наполеоновскому
стилю вряд ли успел.—Рождение и
смерть Лессинга следует передвинуть
на столетие назад, иначе выходит,
что Лессинг был современником
Маркса (стр. 44, II).
Но, повторяем, погрешности эти
мало существенны: они неизбежны
в столь широко задуманной работе,
когда внимание автора сосредотачи-
вается не на деталях а на целых
творческих периодах. Автор вполне
достигает своей цели: «наметить
марксистский подход к литературе,
указать связь писателей и литера-
турных произведений с особенностя-
ми каждой данной эпохи и вскрыть
их классовую сущность... внушить
молодым слушателям любовь к лите-
ратуре, умение считаться с насле-
дием прошлого...» (Предисловие).—
Оба тома написаны достаточно до-
ступно даже для мало-подготовлен-
ного читателя и заслуженно «одо-
брены государственным ученым сове-
том в качестве пособия для ВУЗ‘ов».
Александр Гсрбстман.
В.	А. Апушкин. Генерал от пора-
жений В. А. Сухомлинов. 133 стр.
Д. О. Засловский. Рыцарь черной
сотни Б. Б. Шульгин. 72 стр.
С.	Б. Любош. Русский фашист
Владимир Пуришкевич. 56 стр.
Изд.-во «Былое». Ленинград. 1925 г.
Интересно задуманная серия «Цар-
ская Россия»—характеристика поли-
тических деятелей погибшего режи-
ма—должна бы служить подспорьем
новому читателю, знакомящемуся с на-
шим недавним прошлым, но по своему
выполнению стоит не на высоте
своей задачи. Авторы этих брошюр
сузили свою задачу до простого ком-
пилятивного изложения известных
материалов, при чем и последние-то
использованы односторонне. К этим
книжкам нельзя подходить, как
к занимательному чтению. Без опре-
деленного социологического подхода,
без характеристики, пусть весьма
краткой, классовых группировок, эти
книжки превращаются в собрание
анекдотов. Для нового читателя это
неинтересно, а современникам эти
анекдоты известны.
Из всей этой серии наиболее удо-
влетворительным является очерк
В. Апушкина о Сухомлинове. Порт-
рет бездарного царского военного
министра нарисован во весь рост,
и показана атмосфера правящего
класса, в зловонной духоте которой
вырастали махровые цветы, подобно
Сухомлинову. В книжке читатель
найдет биографические сведения о Су-
хомлинове, бытовые штришки и так-
же борьбу отечественной буржуазии
в лице Думы со ставленниками
крупнопоместного дворянства. Не-
полно только толкование борьбы
Думы с военным министром, как дано
это автором. По его словам, все дело
заключается в патриотизм е Думы,
с одной стороны, и легкомыслии и без-
действии власти—с другой. Это не
совсем точно. Русская буржуазия,
главным образом, ополчилась на воен-
ного министра за то, что он не то-
ропился привлечь ее к делу обороны
и игнорировал интересы русских
промышленников.
Книжка о Шульгине дающая закон-
ченную характеристику этого черно-
сотенца, перебежавшего при первых
раскатах революционной грозы в ла-
герь конституционной буржуазии,
страдает оттого, что автор идеали-
зировал личность Шульгина и обле-
нил его переход из крайне правого
крыла Думы в либеральный центр
патриотическими стремлениями. Это
неверно.4 Шульгин просто был до-
статочно умен, чтобы понять проис-
ходящее. Под‘ем промышленности
до войны и ее большое значение во
время войны выдвинули на полити-
ческую авансцену крупную бур-
жуазию. Это-то и учуял Шульгин.
Последнее замечание относится также
и к книжке о Пуришкевиче, наиме-
нее удачной из всех трех.
с: б.
158
НОВЫЙ МИР.
Г. В. Плеханов. Статья о Л. Н.
Толстом. ГИЗ. Стр. 94.
Собранные в настоящем сборнике
статьи Г. В. Плеханова («Заметки
публициста. Отсюда и досюда». «Сме-
шение представлений». «К. Маркс и
Л. Толстой» и пр.) посвящены
анализу философской теории Л.
Толстого; Толстой как художник
в сферу их изложения не входит.
Основная цель всех этих статей —
выявление подлинного марксистского
отношения к Л. Толстому—теоретику,
в противовес тем полумарксистским
эклектическим толкованиям Л. Тол-
стого-мыслителя, которые вскоре
поели смерти Толстого стали распро-
страняться журналом «Наша Заря»
в статьях Неведомского, В. База-
рова, примирявших толстовство с
марксизмом. В основе плехановских
отношений к Толстому лежит при-
знание, что Л. Толстой—«гениаль-
ный художник и крайне слабый мы-
слитель». В своих статьях Плеханов
четкими штрихами рисует главную
сущность философского мировоззре-
ния Толстого, выявляя его несоот-
ветствие с марксистским миросозер-
цанием. Плехановым констатируется
глубокая личная душевная опусто-
шенность Л. Толстого. Внутреннее
содержание его личности не напол-
нялось ни интимной, ни обществен-
ной жизнью. Толстой проходит мимо
шестидесятнического движения. Он
устремляется от земли к небу, в
нем оживают прежние религиозные
впечатления детства,и поэтому—когда
он склоняется к признанию необхо-
димости бороться за благо народа—
он не может в положительной части
своего учения создать философии
активного действия, а дает вместо
этого лишь учение о непротивлении
злу. Марксизм—философия реализма,
оптимизма, революционного акти-
визма—непримирима с толстовским
мировоззрением опустошенной души
с ее пассивным, антиобщественным,
религиозным характером. Л. Тол-
стой-теоретик и К. Маркс—антиподы.
Таков основной тезис плехановских
статей.
Заслуживает быть отмеченным за-
мечание Плеханова о глубоком соот-
ветствии толстовского поведения с
его учением о непротивлении злу,
вопреки мнению некоторых «крити-
ков» Л. Толстого, упрекавших его
за отсутствие «поступка» с его сто-
роны. Плеханов блестяще опровер-
гает это «общепринятое» мнение о
якобы несоответствии толстовского
учения и поведения. В моменты же
совершения «поступка», напр., в
момент написания знаменитого «Не
могу молчать» Толстой переставал
быть толстовцем, и только тогда он
становился близким к делу револю-
ции.
Рецензируемый сборник, отчетливо
выявляющий соотношение марксизма
и толстовства, заслуживает широкого
распространения, чему должен спо-
собствовать и его большой тираж.
Арк. Глаголев,
М. А. Яковлев. «Лермонтов? как
драматург». Изд. «Книга». Ленин-
град—Москва, 1924 г. Стр. 259.
В книге М. А. Яковлева есть все,
чему полагается быть в историко-
литературном исследовании. Драмы
Лермонтова рассмотрены с точки
зрения биографической, социологи-
ческой, композиционной, но больше
всего страниц отведено вопросу о
«влияниях» и «заимствованиях» Лер-
монтова. Тут — центральная часть
книги. Автор весьма добросовестен
и скрупулезен в выискивании мно-
гообразных связей Лермонтова-дра-
матурга с иностранной и русской ли-
тературной традицией, но анализ
его в этом направлении часто мело-
чен, дробен и по своим приемам старо-
моден. «Влияние» и «заимствование»
понимаются автором слишком упро-
щенно, преимущественно в плоско-
сти текстуальной, по существу, наи-
менее показательной. Сами эти сопо-
ставления в ряде случаев поверх-
ностны и неубедительны: например,
сопоставление «Маскарада» с «Ко-
варством и любовью» Шиллера. Та-
кого рода «совпадения», обнару-
женные автором, могут быть найдены
при сопоставлении любых двух ли-
тературных произведений, ни в какой
связи друг с другом не стоящих.
На всю работу лег отпечаток
ученичества, очень усердного и при-
лежного, но вместе с тем робкого,
несвободного. Это чувствуется и в
самом стиле работы, сухом, бес-
цветном, порой неуклюжем и не-
БИБЛИОГРАФИЯ.
159
правильном, фразы: «Оставим в сто-
роне биографические данные о Щеп-
кине и обратно:—набросаем общими
штрихами его артистический облик»
(стр 10). «Далее, Алварец изли-
вается в своем классовом превос-
ходстве» (стр. 49). «Лиговский смо-
трит под углом всепокоряемости ка-
питана» (стр. 73 и др.).
Надежды автора на то, что «мы
не преувеличим, если скажем, что
наш поэт-драматург был вполне до-
стойным учеником великого немец-
кого драматурга (т.-е. Шиллера,
Н. Г.), конечно, сильно преувели-
чены.
Н. Г.
И. И. Розанов. «И. А. Некрасов».
«Жизнь и судьба». Изд. «Колос»,
Ленинград, 1924 г. Стр. 112.
В конце XIX и нач. XX в. мы
являемся свидетелями воскрешения
Некрасова. Вознесенный на огром-
ную высоту в 60—70 гг.» Некрасов
позднее если и не был отодвинут в
тень, то, во всяком случае, часто
молчаливо обходился, как поэт эмо-
ционально и, так сказать, граждан-
ски насыщенный, но слабый, порой
немощный, как мастер. В таком роде
и известные приговоры о нем Тур-
генева и Толстого. И лишь к концу
века он вновь признан был как пер-
воклассный поэт-мастер,—и как раз
теми, кто мастерство русского стиха
подвинул сильно вперед—символи-
стами.
Наряду с пересмотром некрасов-
ской традиции в плоскости эстетики
И. Н. Розанов рассказывает о важ-
нейших этапах в жизни поэта, на-
блюдая, как эта жизнь с ее перипе-
тиями рождала те или иные поэти-
ческие мотивы в темы. Впрочем,
творчество Некрасова в книжке
И. Н. Розанова привлекается к рас-
смотрению лишь мимоходом. Интерес
книжки—в увлекательно написан-
ном повествовании о жизненной
судьбе поэта и в выпуклом, хоть и
сжатом, очерке суждений о Некра-
сове его литературного потомства и
русских поэтов после некрасовской
поры. Преднамеренно лишенная вся-
кого библиографического аппарата,
книжка несколько огорчит того лю-
бознательного читателя, который
заинтересовался бы важнейшими
источниками некрасовской биогра-
фии. Отсутствие библиографических
ссылок, кроме того, заставляет ве-
рить на слово автору в том, что он
всегда был достаточно критичен,
пересказывая различные дошедшие
до нас сведения о жизни Некрасова.
А, между тем, биография Некрасова,
как и всякая биография яркой лич-
ности, обросла долей апокрифиче-
ских эпизодов, и отделить достовер-
ное от вымышленного—задача ка-
ждого взыскательного биографа.
Так, думается,прежде чем оконча-
тельно высказываться о почти сверхъ-
естественной жестокости отца поэта
или об отношениях Некрасова к
женщинам, необходимо тщательно
разобраться, насколько заслуживают
доверия те показания, на основании
которых эти факты рисуются, как
достоверные. Без такой сугубо тща-
тельной проверки биографу Некра-
сова не обойтись.
Н, Гудзий.
Социализм Белинского. Статьи и
письма. Редакция и комментарии
П. Н. Сакулина. ГИЗ. 1925. Стр. 124.
Книга представляет собой хресто-
матию, умело составленную из пи-
сем Белинского и выдержек из его
статей, наиболее выявляющих отно-
шение Белинского к социализму.
Тексты сопровождаются коммента-
риями составителя хрестоматии проф.
П. Н. Сакулина.
Изложение открывается вступи-
тельной статьей П. Н. Сакулина,
выясняющей основной характер ран-
него русского социализма, одним из
видных представителей которого был
Белинский. Сущность этого раннего
социализма проф. Сакулиным сво-
дится к следующим трем основным
особенностям. Первая,—это утопизм
раннего русского социализма, его
отвлеченность от реальной действи-
тельности, его идеалистический, еще
ненаучный характер. Вторая осо-
бенность та, что в переживаниях
отдельной личности этот социализм
приобретает свою специальную
окраску. Третья особенность П. Н.
Сакулиным полагается в том, что,
несмотря на общую утопичность ран-
него русского социализма, все же
отдельным его представителям «не
чужда была мысль о насущных во-
160
НОВЫЙ МИР.
просах действительности». Все эти
специфические черты проявляются и
в социализме Белинского.
В этом последнем П. Н. Сакули-
ным намечаются три стадии разви-
тия. Первая, это—«психологическая
подготовка к социализму», прибли-
зительно 1840—41 г.г.; вторая—«пе-
риод увлечения социализм м» 1841—
46 г.г.; третья стадия это — «конкре-
тизация социальных проблем, как-
корректив к утопическому социа-
лизму» — последние годы жизни
Белинского. В соответствии с этим
находящиеся в книге тексты Белин-
ского и подразделены на три отдела.
Помещенные в рецензируемой хре-
стоматии тексты Белинского пред-
ставлены, главным образом,письмами
последнего к Боткину, из статей-
ного материала, рецензиями Белин-
ского на романы Ж. Занд, Е. Сю,
выдержками из его статей 1846 г. и
некоторыми другими.
Из всего приведенного в книге
особенно хочется вновь обратить
внимание на тексты Белинского вто-
рой и третьей стадий его отношения
к социализму. Тексты, относящиеся
ко второй стадии, великолепно вы-
являют социалистическую, если не
столько идеологию, то психологию
знаменитого критика. В третьей ста-
дии очень характерно ощущение не-
избежности развития в России капи-
талистического строя.
Не прибавляя чего-либо нового в
истолковывание идеологии Белин-
ского, хрестоматия может явиться
хорошим приложением к известным
плехановским статьям о Белинском,
давая в руки читателю необходимый
текстуальный материал для конкрет-
ной иллюстрации отношений Белин-
ского к социализму.
Арк, Глаголев.
I А В. Луначарский.
едакторы | Степанов-Скворцов.
Издатель: Издательство «Известий ЦИК СССР и ВЦИК».
ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОДПИСКА
на лптелатурнп-художвстввиный еженедельный журнал
JOI ШТ
под редакцией А.В. Луначарского и И И. Степанова-Скворцова.
В 1925 г. вдтш „КРАСНОЙ НИВЫ“ получат:
’ номера иллюстрированного журнала за 9 руб.
и кроме того за пониженную плату следующие
мВ	приложения:
2 альманаха для детей младшего и среднего возраста за 2 руб.
1 большой альбом „Искусство в быту": пособие для семьи,
школы и клуба, разм. 8x12 вершк. за 3 руб.
3 больш. многокрасочных картины: Заседание III Интер-
национала—И. Бродского. Вечерницы—И. Репина. Барри-
када— Е. Делакруа за 4 руб.
(Подписываться можно на журнал со всеми 4 прило-
жениями или на выбор — с 1. 2 и 3 приложениями).
Для годовых подписчиков ,,КРАСНОЙ НИВЫ“ с прило*
жениями допускается РАССРОЧКА ПОДПИСНОЙ ПЛАТЫ.
ПОДПИСНАЯ ЦЕНА пандан „КРАСНАЯ НИВА“ без ппнаоиенин (52 номера):
на 12 месяцев — 9 р., на 6 месяцев — 4 р. 75 К., на 4 ме-
сяца—3 р. 25 К.> на 3 месяца—2 р. 50 К., на 1 месяц—90 К.
Цена отдельного номера 25 коп.
ПОДПИСКА ПРНМИЙЙЕТСЯ:
В МОСКВЕ — Главной Конторой .Известий ЦИК", Тверская, 48,
и в гор. отдел.
В ПРОВИНЦИИ—Отделен, и контрагент. Гл. К-ры ^Известий ЦИК-.
ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОДПИСКА
и жшшый iw„ иаучао-попуоцн. впилчкиВ водно
„НОВЫЙ МИР“
(10 листов, 160 страниц в месяц)
« )Ц. В. В. ВЯНВРИОП в В. В. CTEBAHBBR - СНВОРЦВИ
подписная цвнА:
6 мес. 3 мес. 1 мес.
3 рГ50 к. 1 р. 80 н. 60 нГ
Цена отдельной книжки 90 коп.