/
Текст
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК
О РУССКОЙ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ЭМИГРАЦИИ в Лондоне
АКАДЕМИК И. М. МАЙСКИЙ
е ПРОШЛОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР MOCKBA-I96O
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие ...................
Три приезда......................................... 13
Великая могила .................. 25
Британский музей ................................... 29
Коммунистический клуб............................... 40
Герценовский кружок и его люди...................... 48
Российская политическая эмиграция................... 48
М. М. Литвинов................................... 59
Г. В. Чичерин.................................... 80
Ф. А. Ротштейн................................... 90
А. М. Коллонтай................................. 101
Петро Заречный.................................. 111
Ф. М. Степняк....................................117
П. А. Кропоткин..................................126
А. И. Зунделевич................................ 140
П. В. Карпович...................................148
Рассказ Ленсбери................................ 151
«Так проходит...»................................165
«...Но и рождается...»...........................166
На социалистическом конгрессе в Копенгагене . ... . 169
Среди англичан .................. 194
«Социалистический лагерь»......................... 194
Конгресс трэд-юнионов..............................204
Черные города......................................225
Скованный гигант...................................239
Похищение Сунь-Ят-сена.............................252
Падение царизма и возвращение в Россию..................262
Февральская революция.................. ... 262
Отклики в Англии................................. • 207
Социалистический лидер................................271
Борьба с британским правительством за возвращение эми-
грантов на родину................................... 280
Наконец-то домой!.....................................285
Конец путешествия в прошлое.............................293
Приложения..............................................295
Указатель имен...........................................ЗИ
Памяти старого друга М. М. Литвинова
ПРЕДИСЛОВИЕ
Когда идешь в гору, полезно время от времени оборачиваться назад. Тогда видно длину пройденного пути и глубину ущелий и провалов, оставшихся за плечами. Это создает чувство удовлетворения достигнутым и родит энтузиазм, необходимый для преодоления дальнейших препятствий при восхождении на вершину.
Нечто подобное происходит и в сфере общественной жизни. В борьбе за лучшее будущее, за коммунизм взоры советских людей естественно устремлены вперед. Однако время от времени им следует оглядываться на пройденный путь. Это в особенности нужно советским людям нынешнего поколения. Они с детства росли в обстановке могущественного советского государства. Они с молоком матери впитали в себя представление о коммунистической партии, как об единой, крепкой, дисциплинированной организации, руководящей этим государством. И у них невольно складывается впечатление, что такое нормальный порядок вещей, который существовал всегда. Они не знали царского режима, у них нет реального представления о капиталистической России и о тех трудностях, которые пришлось преодолеть для установления Советской власти. А отсюда у них подчас создается недооценка героизма масс в годы Октября и достижений советского строя на протяжении последующих десятилетий. Глубоко прав был
Н. С. Хрущев, когда, выступая на заводе «Электросила»,, в связи с 250-летием Ленинграда, сказал:
«Пусть знают молодые люди, какими трудными дорогами шагали по жизни их отцы и деды. Это тем более важно, что иные молодые люди думают, будто все блага жизни, которые дала и дает им Советская власть, пришли сами собой. Пусть не забывают они, что ради этого лучшие сыны и дочери нашего народа шли на каторгу, проливали кровь, сидели в казематах Петропавловской крепости. Молодежь должна знать обо всем зтом» *.
Долг людей старого поколения, лично переживших великий исторический перелом, честно и правдиво рассказать современникам, как было тогда — до революции и в период ее становления. Это даст возможность советским людям наших дней легче оценить разницу между «тогда» и «теперь», более наглядно измерить длину пройденного пути и серьезность побежденных преград. Это побудит их более правильно отнестись к тем трудностям, которые встречаются еще и сейчас. Это вдохнет в них новые силы и придаст им новую энергию для доведения до конца великой борьбы за коммунизм.
. Подходя к своей задаче мемуариста именно под таким углом зрения, я стремился возможно точнее передать то, что мне приходилось видеть и переживать в годы лондонской эмиграции (1912—1917).
Со времен Герцена в Англии всегда были политические изгнанники из России. Они нередко оказывали большое влияние на развитие событий внутри нашей страны. Достаточно напомнить роль герценовского «Колокола» в 50—60-х годах прошлого века.
Русская политическая эмиграция в Англии начала XX столетия тоже имела серьезное значение для судеб нашей страны: ведь одно время в Лондоне выходила ленинская «Искра». Из рядов лондонской политической эми-
1 «Правда», 7 июля 1957 г.
грации вышли также люди, ставшие в дальнейшем видными государственными деятелями СССР, в частности в сфере его внешней политики.
Читатель увидит на страницах моих воспоминаний М. М. Литвинова и Г. В. Чичерина, впоследствии народных комиссаров иностранных дел СССР, А. М. Коллонтай, впоследствии первую в мире женщину-посла, Ф. А. Ротштейна, впоследствии советского посла в Персии, П. А. Кропоткина, революционера, писателя и географа, именем которого названа одна из больших улиц Москвы.
Читатель познакомится на страницах моих воспоминаний и с некоторыми людьми совсем иного толка, по преимуществу англичанами. В те годы многие представители русской политической эмиграции, проживавшие в западных странах, особенно в Англии, Франции, Германии, Италии, считали своим интернациональным долгом поддерживать тесный контакт с рабочим движением этих стран. К их числу относился и я. Эмигранты данного типа либо прямо участвовали в местных рабочих организациях, либо, не участвуя прямо, стремились содействовать их борьбе, либо внимательно изучали историю и деятельность пролетарского движения на западе в расчете так или иначе использовать его опыт для России: одному подражать, против другого бороться. Этот контакт с местным рабочим движением являлся важным составным элементом их эмигрантского бытия и давал им возможность накопить много сведений о политике, экономике, психологии, быте и нравах тех стран, куда закинула их судьба. Весь этот материал в дальнейшем им очень пригодился, ибо как раз из числа таких эмигрантов вышло немало людей, сыгравших видную роль в строительстве советского государства. Разумеется, тесный контакт с местным рабочим движением приводил к знакомству эмигрантов с руководящими элементами социалистических партий и профсоюзов в
странах Запада. Я тоже знал ряд английских лидеров, и на последующих страницах читатель увидит некоторых из них — Рамсея Макдональда, впоследствии британского премьер-министра, Джорджа Ленсберл, впоследствии министра общественных работ, Джима Миддлтона, впоследствии секретаря исполкома Лейбористской партии.
Всех названных лиц я изображаю такими, какими они были тогда, в годы моей эмиграции, изображаю не как голые схемы, а как живых людей, с плотью и кровью. Об их последующем развитии я даю необходимые сведения в тексте или в приложениях.
Одно замечание о форме, в которую я облек мои воспоминания. Мемуары — жанр совсем особого свойства. Это не роман и не научная монография, от которых естественно требовать цельности и законченности. Это также не историческое исследование, где особенно необходимы полнота фактов и точность формулировок. Мемуары — это капризная .запись памяти о людях и событиях прошлого, запись пестрая и отрывочная, субъективная и многогранная. Собственный опыт, переживания, встречи и наблюдения, портреты, картины, письма, цитаты, документы, серьезные рассуждения — все может найти место в рамках мемуаров, нередко в очень причудливой и даже как будто бы нелогичной последовательности. Известное единство всему этому разнообразному материалу придает только личность автора, которая просвечивает сквозь ткань воспоминаний.
Величайший мемуарист в русской литературе А. И. Герцен в 1866 г. писал:
«Начиная печатать еще часть «Былого и дум», я опять остановился перед отрывочностью рассказов, картин и, так сказать, подстрочных к ним рассуждений... Спаять их в одно я никак не мог... Я решил оставить отрывочные главы, как они были, нанизавши их, как нанизывают картинки из мозаики в итальянских браслетах — все изображено
ния относятся к одному предмету, но держатся вместе только оправой и колечками» ’.
И однако «Былое и думы» заслуженно считается несравненным перлом мемуарной литературы.
Не скрою, что, работая над своими воспоминаниями, я вдохновлялся примером Герцена и в меру моих скромных сил старался идти по его стопам в смысле манеры письма. Чтобы придать своим воспоминаппям все-таки возможно большую цельность, я нередко прибегал к помощи «подстрочных к ним рассуждений». Однако это, конечно, не могло изменить и действительно не изменило существа всего произведения, как произведения мемуарного характера.
Считаю своим долгом выразить искреннюю благодарность академикам В. П. Волгину, С. Г. Струмилпну и К. А. Федину, которые читали мои воспоминания в рукописи и дали мне ряд полезных советов. Я воспользовался этими советами при окончательном редактировании книги.
Пусть советский читатель наших дней не удивляется, если в моих воспоминаниях он столкнется с фактами и событиями, которые с точки зрения сегодняшнего положения могут показаться ему странными и даже невероятными. Он никогда не должен забывать, что я пишу о 1912— 1917 гг., а с тех пор многое, очень многое в мире изменилось.
Оглядываясь сейчас на дни моей молодости, я особенно остро ощущаю всю неизмеримость происшедших с того времени перемен. За минувшие полвека нашему народу и вместе с народом мне лично пришлось пережить много горького и тяжелого, но еще больше — прекрасного и вдохновляющего.
В дни моей молодости Россия была отсталой, аграрной страной, «тюрьмой народов», которой управляли 130 тыс.
1 А. И. Герцен. Былое и думы, т. II, М., 1932, стр. 20.
помещиков. Сейчас Россия, превратившаяся в Союз Советских Социалистических Республик, является великой федерацией свободных и равноправных народов и самой передовой страной в мире, впервые запустившей спутников земли и космические ракеты.
В дни моей молодости Китай был застойным царством тысячелетнего сна, который безнаказанно грабили большие и малые империалистические хищники. Сейчас Китай, превратившийся в Китайскую Народную Республику,— могучая 650-мпллионная держава, быстро идущая вперед по пути социализма.
В дни моей молодости Европа была монархическим континентом: в ней тогда имелись лишь две республики (конечно, буржуазные республики) — Франция и Швейцария, в которых жило только 10% всего европейского населения. Сейчас картина обратная: Европа стала республиканским континентом. Правда, в ней еще сохранилось семь монархий: Англия, Бельгия с Люксембургом, Голландия, Дания, Норвегия, Швеция, но проживает в них только 15% всего европейского населения. И что особенно важно: 41% европейского населения ныне живет в социалистических республиках. В наши дни монархи — явно вымирающая профессия, а капитализм — явно уходящая система.
И, когда на склоне лет я подвожу итоги пережитому, то, несмотря на все трудности и опасности, окружающие сейчас человечество, я полон оптимизма и глубокой веры в будущее. Мне хочется воскликнуть:
Да здравствует жизнь! Да здравствует жизнь, идущая к коммунизму!
Декабрь 1959 г.
Автор
ТРИ ПРИЕЗДА
/ ерой известного произведения Г. Д. Уэллса «Ма-{ 1 шина времени», которого писатель называет путе-111 шественником по времени, приходит к выводу, что
11 время есть особый вид пространства, и конструируй V ет специальный аппарат, который дает ему возможность с волшебной быстротой двигаться в этом четвертом измерении, уносясь на сотни тысяч лет вперед или назад от сегодняшнего дня.
В жизни каждого человека бывают моменты, когда ему очень хочется уподобиться герою Уэллса и получить в свое распоряжение чудесную «машину времени». Такой момент я пережил осенью 1932 г., когда приехал в Лондон в качестве вновь назначенного посла Советского Союза. Два обстоятельства играли при этом особенно важную роль.
Первое обстоятельство состояло в том, что Лондон не был для меня незнакомым городом. В молодости я провел в нем около пяти лет как политический эмигрант из царской России. То был важный период в моем духовном (развитии, во многом определивший мой дальнейший путь. С этпм периодом у меня было связано много глубоких переживаний, много радостей и горестей, много увлечений и разочарований. Целая галерея далеких образов и картин всегда вставала в моем воображении при одном слове «Лондон». И теперь, когда я вновь очутился в Лондоне, он не был для меня лишь холодным и сухим географическим понятием. Лондон был для меня живым городом. Его улицы, площади, парки, даже отдельные дома то и дело будили во мне воспоминания прошлого и невольно влекли мою мысль к тем полузабытым временам, когда я еще почти юношей бродил вот по этим же самым каменным мостовым, и когда на голове у меня еще упрямо торчала густая шапка волос.
Второе обстоятельство, которое в немалой степени усугубляло действие первого, состояло в том, что в момент моего приезда английского короля не было в Лондоне. Он должен был вернуться в столицу через несколько дней. Между тем согласно дипломатическому порядку посол до вручения своих верительных грамот главе государства, при котором ин аккредитован, еще не посол в стране своего назначения. Он еще не может представлять свое правительство, не может официально сноситься с министерством иностранных дел этой страны, не может делать визитов и принимать у себя гостей, не может давать интервью пли выступать с речами. Таким образом, впредь до прибытия короля и оформления моего статуса как посла, я неожиданно оказался свободен. Конечно, я мог использовать и действительно использовал эту небольшую передышку для общей ориентировки в политической ситуации и для знакомства с советскими учреждениями в Лондоне. Однако день мой не был загружен с утра до вечера. Оставалось незанятое время. И, когда приходили часы спокойного раздумья, когда осенняя дымка лондонского тумана начинала будить элегические ноты в моей душе, у меня вдруг рождалось неодолимое желание совершить путешествие в прошлое и хотя бы мысленно восстановить тот мир, в котором я жил в годы моей эмиграции.
У меня не было для этого «машины времени». К моим услугам были только обыкновенные человеческие память и воображение. Но зато и желания мои были гораздо скромнее, чем у героя Уэллса: ведь я мечтал о путешествии не на 200 тыс., а всего лишь на 20 лет назад. Когда человек сильно хочет, он может. И я, действительно, совершил это путешествие в прошлое: несколько дней подряд, сбежав от своих секретарей и помощников, я один бродил по знакомым местам исполинского города, и люди, и события давно ушедшего времени вновь оживали перед моим мысленным взором...
* * &
...Чэринг-кросс —один из самых важных вокзалов Лондона. Через него Англия поддерживает связь с континентом Европы. Он считается также центром города, от которого отсчитываются его радиусы на север и на юг, на
М
восток и иа запад. Огромный, мрачный, закоптелый, вокзал этот похож на какое-то фантастическое чудовище, которое лапами крепко вцепилось в землю и посылает к небу столбы пара и дыма из своих ноздрей. Под темными сводами вокзала вечные шум и суета: грохот поездов, крики носильщиков, гудки автомобилей, звонки багажных тележек, торопливая беготня пассажиров, разноголосое жужжанье толпы — все это сливается в какую-то лихорадочную симфонию звуков и движения. Да и неудивительно: десятки тысяч людей ежедневно проходят через Чэринг-кросс.
Я стою перед этим черным, тяжелым, неуклюжим зданием, смотрю на снующий во все стороны человеческий муравейник, и память рисует мне далекие картины...
# # #
Ноябрь 1912 года. Мне 28 лет. Позади революция 1905 года, тюрьма, ссылка, невзгоды и лишения. Я эмигрант и еду в Англию изучать ее политику и рабочее движение. Денег у меня совсем мало. В Лондоне есть только один друг, который служит конторщиком в Русско-английском банке. Что я буду делать, как жить, неизвестно. Впереди все туманно и загадочно. Но я не унываю: в молодом теле много сил и здоровья, в душе много огня — как-нибудь устроюсь.
Небольшой пароход, поддерживающий сообщение между Булонью и Фокстоном, переполнен пассажирами. В барах за стойкой звенят деньги, хлопают бутылки. Пожилые англичанки с завернутыми в теплые одеяла ногами полулежат в шезлонгах на палубе. Молодые девушки в сопровождении щеголеватых кавалеров быстро ходят вдоль борта и чему-то весело смеются. Гудят снасти, и клочья морской пены то и дело брызгают мне в лицо.
Медленно покачиваясь на волнах, пароход с шумом разрезает глубокие темно-синие воды. Французский берег скрылся позади за горизонтом. Меловые утесы южного берега Англии быстро бегут навстречу. С каждой минутой они становятся все ближе и отчетливей. На их прежде ровных откосах постепенно вырисовываются выступы, изломы, провалы. На высоком холме над утесами, несколько
справа, начинают маячить башни й стены старинной Дуврской крепости...
Пароход замедляет ход и, описав красивый полукруг, осторожно подходит к пристани. Пассажиры собираются на одной стороне судна. По палубе громко топают тяжелые матросские башмаки: команда сносит багаж к месту разгрузки.
И вот я на английском берегу. Уже около четырех часов Дня. Легкий туман заволакивает даль и придает фантастические очертания людям и постройкам. Быстро темнеет. Недоуменно стою на мокрой пристани с двумя маленькими чемоданчиками, в которых сложено все мое имущество. Следуя за потоком людей, попадаю в таможню. Формальности кратки и просты, да и какие пошлины можно взимать с такого багажа, как мой?
Вдруг чиновник задает мне вопрос:
— Вы приехали третьим классом?
Я еще не знаю английского языка и прошу чиновника повторить свой вопрос по-немецки. Чиновнику это не нравится, но, видя, что иначе со мной не объясниться, он переходит на немецкий, язык.
— Да, я приехал в третьем классе,— отвечаю я.
— В таком случае,— продолжает чиновник,— благоволите предъявить 5 фунтов.
— Какие 5 фунтов? — изумленно спрашиваю я.
Чиновник быстро объясняет, что в Англии существует правило: каждый пассажир третьего класса при въезде должен предъявить 5 фунтов. Это считается доказательством того, что у него имеются средства к существованию, и что он не ляжет бременем на ту общину, где будет жить.
Меня охватывает тревога. Никто, решительно никто в Париже не предупредил меня о существовании подобного правила! И вот теперь такое неожиданное осложнение, ибо я совсем не уверен, что у меня сейчас найдутся эти злосчастные 5 фунтов.
Открываю кошелек, выворачиваю карманы, считаю свое состояние: увы! — всего лишь 3 фунта 15 шиллингов. Ни пенса больше. Лицо чиновника принимает суровое выражение. Он медлит мгновенье и затем официально изрекает:
— Сэр, вам придется с ближайшим пароходом вернуться во Францию.
— Как во Францию? — с отчаянием восклицаю я.
— Таков закон, сэр,— бесстрастно отвечает чиновник и хочет уйти.
Но я не даю ему уйти. Я начинаю бешено протестовать. Я говорю, что у меня есть важные дела в Лондоне. Я прозрачно намекаю, что имею «влиятельных друзей», которые меня ждут и должны встретить на вокзале. Это, однако, не производит на чиновника ни малейшего впечатления. Тогда я пробую подойти к таможеннику с другой стороны. Мне известно, что в XIX в. Англия являлась самым надежным убежищем для революционной эмиграции всех наций и направлений. Здесь долгие годы жили и работали Маркс и Энгельс, Герцен и Бакунин, Гюго и Луи Блан, Кошут и Мадзини. Здесь позднее, в 1902—1903 гг., около года провел Ленин. Здесь в 1907 г. состоялся пятый съезд РСДРП — после того, как правительства скандинавских стран, где первоначально предполагалось провести съезд, отказались его разрешить. Право убежища постепенно превратилось в прочную традицию английской жизни. И я апеллирую к этой традиции. Я заявляю чиновнику, что являюсь политическим эмигрантом из царской России и ищу убежища в Великобритании.
— Ведь у вас здесь,— взволнованно восклицаю я,— свыше тридцати лет прожил Карл Маркс... Эмигрант из Германии... Знаменитый эмигрант...
— Не знаю никакого Маркса, сэр! Никогда не слыхал, сэр!—равнодушно отвечает чиновник.
Затем он вновь делает движение в сторону своей комнаты, но на мгновение задерживается и нерешительно прибавляет:
— Если вы действительно политический эмигрант, сэр, то, может быть...
Чиновник не заканчивает фразы и неопределенно пожимает плечами. Он ничего не обещает, однако в моей душе вспыхивает надежда. И я еще более горячо восклицаю:
— Ну, конечно, я политический эмигрант!
Чиновник несколько скептически качает головой, но заявляет, что пойдет спросить своего начальника. Он исчезает в дверях какого-то сумрачного помещения, а я с замиранием сердца жду: пропустят или не пропустят? Проходит минут пять. Мое беспокойство все больше
2 И. М. Майский
17
Возрастает. Наконец вноВь появляется уже Знакомый чиновник и с ним еще двое постарше возрастом и рангом. Они с любопытством оглядывают меня и затем самый старший из пих по-немецки спрашивает:
— Вы утверждаете, что вы русский политический эмигрант,— чем вы можете это доказать?
Чем я могу доказать? В первый момент я не знаю, что ответить. Я чувствую себя ошеломленным. Мне до сих пор не приходило в голову, что я должен буду доказывать свою принадлежность к русской политической эмиграции. Наоборот, мне чаще приходилось скрывать этот факт, особенно в Германии. Что же делать? Как доказать?
Вдруг меня точно осеняет... Я лезу в карман и достаю оттуда полусмятую бумажку, которой накануне в Париже меня снабдили товарищи: это удостоверение Центрального Бюро заграничных групп РСДРП, гласящее, что я действительно являюсь политическим эмигрантом и состою членом РСДРП, и дальше печать и подпись секретаря Центрального Бюро т. Орнатского ’. Вчера я не хотел его брать — оно казалось мне ненужным. Товарищ Орнатский почти насильно засунул мне бумажку в карман. Как пригодилась опа мпе теперь!
Трое англичан принимаются внимательно изучать мое удостоверение. Потом они испытующе смотрят на меня. Потом опять погружаются в удостоверение. Наконец, старший с небрежным жестом бросает:
— All right! 1 2. Пропустите пассажира.
Я бережно прячу в карман драгоценную бумажку и судорожно хватаюсь за свои чемоданы...
Затем длинный громыхающий поезд в течение двух часов быстро несет меня из Фокстона в Лондон, упрямо прорезая все более густеющую пелену серо-желтого тумана. Мелькают города, местечки, станции, семафоры, мосты...
И вот, наконец, Лондон. Вокзал Чэринг-кросс. Лязг подкатывающего к перрону поезда. Людская суета. Едкая мгла противного тумана.
Меня встречает мой «влиятельный» друг, о котором я так много распространялся в Фокстоне. На нем мятая
1 В то время партийный псевдоним будущего Народного Комиссара по иностранным делам Г. В. Чичерина.
2 Все в порядке!
шляпа и выцветшее пальто. Мы долго обсуждаем, стоит ли брать такси? На подземке было бы дешевле. В конце концов, мы все-таки садимся в автомобиль и медленно едем к скромному жилищу моего друга, расположенному в одном из северных предместий Лондона. На душе смутно и тревожно: что-то даст мне Англия?
Таков был мой цриезд в Лондон в 1912 г.
* * *
А вот еще одна яркая картина из тех же дальних лет.
Август 1914 года. Я в Лозанне, в Швейцарии. Я только что попал сюда из Мюнхена, куда вернулся месяца за три перед тем после почти двухлетнего пребывания в Англии. В самый последний момент, когда уже загрохотали пушки первой мировой войны, мне удалось с помощью моих немецких социал-демократических друзей выбраться из Германии и пересечь границу нейтральной Швейцарии.
В моей голове буря и смятение. Социалисты тех лет давно уже предсказывали приближение войны. На своих международных конгрессах они уже не раз обсуждали этот величайшей важности вопрос и принимали по нему важные решения. Суть их сводилась к тому, что пролетариат, а в особенности его социалистический авангард, должен вести непримиримую борьбу против войны и в случае ее возникновения решительно выступить против своих правительств. И все-таки, когда война разразилась, она подействовала на социалистов, как страшное землетрясение. Все сразу смешалось и перепуталось.
Я очень хорошо помню свои переживания в первые недели после начала войны. Я был оглушен и потрясен, почва под моими ногами заколебалась. Сразу рухнули мои привычные взгляды и представления. Я верил в прочность социалистического Интернационала — он рассыпался на моих глазах, как карточный домик. Я верил в революционность германской социал-демократии — она вдруг сомкнулась с бесновато-воинствующим кайзером. Я верил в то, что традиции «Коммуны» живут во французском социалистическом движении, но в августе 1914 г. французские социалисты, даже старый марксист Гед, повели себя не лучше, чем их немецкие товарищи. Как все это могло случиться и почему?
Й лихорадочно искал ответа на проклятый вопрос. Долгими часами я бродил по берегу мирно голубого как всегда Женевского озера и думал, думал, думал без конца... Горячо обсуждал тот же вопрос с товарищами, находившимися в Лозанне и Женеве, но это мало помогало. Все они, как и я, были люди рядовые и все испытывали такие же смя-смятение и разброд *.
Война спутала и все мои личные планы.. Я жил в те годы литературной работой — писал из-за границы корреспонденции в русские газеты и журналы. Такая работа возможна, когда находишься в большой и важной стране, вроде Германии или Англии. Но какио корреспонденции я мог бы посылать из маленькой и мещански скучной Швейцарии?
Постепенно в моей душе созревает решение: бежать из Лозанны в Лондон. Там я по крайней мере буду иметь заработок. А сверх того, Лондон — это большая вышка, с которой легче охватить общую картину разыгрывающейся исторической драмы, легче понять ее сокровенный смысл...
Но как попасть в Англию? Немцы стоят на Марне, и сообщение между Швейцарией и Парижем прервано. Никто не может сказать ничего определенного о каких-либо других маршрутах. В Лозанне и Женеве ходят самые фантастические слухи о том, что сейчас творится во Франции, и каждый человек, с которым я заговариваю о своем намерении пробраться в Лондон, смотрит на меня, как на сумасшедшего. Но я твердо решил, что поеду. И так как никто не может сообщить мне ничего разумного о внутреннем положении во Франции, я начинаю возлагать свои надежды на собственный здравый смысл и на элементарную логику вещей.
Я рассуждаю так: чем ближе к линии фронта, тем больше должна быть нарушена нормальная жизнь страны, в том числе и нормальное функционирование транспорта. Наоборот, чем дальше от линии фронта, тем меньше должно быть расстройство нормальной жизни страны, в том числе и нормального функционирования транспорта. Отталкиваясь от этой исходной точки, я решаю избрать для своего пути через Францию возможно более западный маршрут и после тщательного изучения географических карт и железнодорожных расписаний намечаю узловые
1 См. приложение № 1.
пункты моего следования: Женева — Лион — Роан — Му-лэн — Бурж — Тур — Леман — Ренн — Сен-Мало. Мобилизовав все свои денежные ресурсы, с маленьким чемоданчиком в руках, в одно ясное августовское утро я покидаю Лозанну и, провожаемый добрыми пожеланиями друзей и товарищей, трогаюсь в путь.
До Лиона все идет сравнительно гладко. Но дальше начинаются трудности. Дороги заняты перевозкой войск. Станции забиты людьми и составами. Все ранее существовавшие расписания сломаны. Нормального движения поездов нет. Прямые линии сообщения прекратились. Через каждую сотню километров пересадка. Часами приходится ждать подачи паровозов. Продуктов в буфетах пет. Спать на остановках негде, ибо все помещения вокзалов и все отели в городах до отказу переполнены военными. Наш поезд то и дело останавливается среди чистого поля и подолгу ждет каких-то таинственных сигналов, прежде чем двинуться вперед. Повсюду атмосфера великого бедствия и сверхчеловеческого напряжения.
В течение целой недели я медленно двигаюсь по своему маршруту. Но все-таки двигаюсь. Наконец, па седьмой день рано утром убогий провинциальный «Максим» доставляет меня в Сен-Мало. Это уже берег Ламанша. Здесь я должен сесть на пароход, который доставит меня в Саутгемптон, в Англию. Справляюсь по приезде о расписании: оказывается, только вчера ушел такой пароход и следующий очередной рейс будет лишь через два дня. Приходится застрять в этом небольшом рыбачьем городке, но делать нечего. Устраиваюсь в дешевом, потемневшем от времени отельчике, больше похожем па захудалый постоялый двор. Предвкушаю 48 часов скуки.
Но нет, судьба милостива ко мне! Хозяин отеля, старый живописный бретонец с копной грязных седых волос, оказывается изумительным рассказчиком. В молодые годы он был рыбаком, занимался контрабандой и в памяти его застряли сотни самых удивительных историй о море, о контрабандистах, о пиратах, ибо в более отдаленные времена Сен-Мало был знаменитым разбойничьим гнездом. Трудно сказать, что в рассказах старого бретонца правда, что ложь, что игра воображения, по все так интересно, так увлекательно, что его можно слушать часами не уставая. II я слушаю.
Есть еще одна причина, почему мне здесь не скучно. Уже через полчаса после моего приезда живописный хозяин вдруг спросил:
— А могилу Шатобриана вы видели?
— Шатобриана? — с недоумением переспросил я.
— Да, да, Шатобриана! — откликнулся старик... Непременно сходите па его могилу!
Имя Шатобриана, одного из классиков французской лите<ратуры, известно мне с детства.
И вот теперь оказывается, что я нахожусь в городе, где он похоронен! Впрочем, нет, я выразился не совсем точно: Шатобриан похоронен не в городе, а в море.
Высокий угрюмый утес вырвался далеко в океан. Вокруг него всегда свистят ветры и пенятся бешеные волны. Точно дикие чудовища, они прыгают вверх, лижут его голые отвесы и, не доплеснув до вершины, в бессильной ярости падают вниз. С берегом утес связан длинной и узкой каменной грядой. Во время прилива эта гряда уходит под воду, тогда высокий угрюмый утес превращается в крохотный скалистый островок. Как одинокий часовой, он сторожит вход в гавань Сен-Мало.
На самой вцршине утеса похоронен Шатобриан. Его останки скрыты в каменной груди скалы. А снаружи над ними возвышается железная решетка, обглоданная временем и непогодой, да высокий черный крест, на котором можно прочитать:
Франсуа Рене Шатобриан.
Родился 4 сентября 1768 г.
Умер 4 июля 1848 г.
Я подолгу сижу на могиле Шатобриана, прислушиваюсь к шуму набегающих волн, слежу за кораблями, постепенно скрывающимися за горизонтом, и думаю:
— Какая романтическая могила! ...Как великолепен, как могуч океан! Никогда не устанешь его слушать...
К концу второго дня с английского берега приходит, наконец, столь нетерпеливо ожидаемый мной пароход. Ночью вместе с другими пассажирами погружаюсь па него. На этот раз, однако, я умнее и во избежание каких-либо осложнений в Саутгемптоне покупаю себе билет второго класса. Никаких виз, к счастью, еще не требуется. Перед
1914 г. их вообще не существовало. В то время в Западной Европе при переезде границ не нужно было предъявлять даже никаких документов. Институт виз родился во время первой мировой войны и укрепился уже после нее.
Итак, самое трудное позади. Я на борту английского корабля. И хотя среди пассажиров идут тревожные толки о минах, о подводных лодках, о быстроходных германских крейсерах, нападающих на мирные торговые суда, я только усмехаюсь, и, как бывало в гимназические годы беспечно говорю себе:
— Кривая вывезет!
В глухую полночь пароход отдает концы. Ложусь спать и даже раздеваюсь. Под мерную качку судна быстро проваливаюсь в небытие...
К полудню следующего дня мы уже в Саутгемптоне. Все обошлось благополучно: не было пи мини, ни подводных лодок, ни крейсеров. По узкому трапу быстро сбегаю на берег и, пройдя почти без задержки через таможню, сажусь в стоящий у перрона поезд.
Наконец-то я снова в Англии!
Таков был мой приезд в Лондон в 1914 г.
Сколько лет прошло с тех пор, как я впервые ступил на английскую землю?.. Прошло всего лишь два десятилетия, но какие два десятилетия! В них уложилось столько мировых событий, столько великих исторических перемен, сколько в другую, более «органическую» эпоху хватило бы на два столетия. Гигантская четырехлетняя война. Грандиозная революция в России. Рождение Советского государства. Глубокие экономические и политические изменения в Европе и на других континентах. И в связи со всем этим какие изумительные превращения в судьбах отдельных людей! Зачем далеко ходить за примером?
Два дня тому назад я вновь приехал в Лондон, но уже не в качестве политического эмигранта, преследуемого царизмом, а в качестве полномочного посла Союза Советских Социалистических Республик!
В Дувре капитан парохода сбросил для меня и моей жены специальный трап и сам проводил пас на берег. Там нас уже ждали начальник порта, местные военные и мор
ские власти. Они приветствовали нового посла СССР с прибытием в страну его аккредитования. Минуя таможню и паспортный контроль, нас сразу провели в роскошный пульмановский вагон лондонского поезда, который стоял уже под парами. Спустя несколько минут, носильщики принесли наш багаж, пропущенный, конечно, без досмотра. Все местное начальство провожало пас до вагона и с учтивыми поклонами пожелало нам счастливого пути. Еще мгновение, и ярко освещенный огнями поезд мощно рванулся в серо-желтую мгл-у быстро густеющего тумана (туман остался без перемен!)...
В Лондоне на вокзале меня приветствовал начальник протокольной части английского министерства иностранных дел г. Монк и встречала вся советская колония в полном составе. Было много корреспондентов. Без устали щелкали фотографы. Начальник станции привел пас к ожидавшему у перрона посольскому автомобилю. Полисмены сдерживали с обеих сторон сильно напиравшую толпу любопытных. Мы сели в машину и в сопровождении многих других машин, где разместились наши советские товарищи, медленно двинулись по направлению к посольству. Был легкий туман. Огни гигантского города тихо возносились к далекому потемневшему небу. Я смотрел на этот Лондон, с которым у меня было связано столько разнообразных воспоминаний, и невольно думал:
«А что было двадцать лет назад?...»
И дальше я думал:
«Почему произошла эта сказочная перемена? Почему я, скромный эмигрант, которого в 1912 г. английские таможенники пе хотели пропустить из-за каких-то несчастных 5 фунтов, теперь удостоился столь пышного приема? Только потому, что на одной шестой мира, в бывшей царской России, победил пролетариат и построил первое в мире социалистическое государство, посланцем которого я возвратился в Англию».
Таков был мой приезд в Лондон в 1932 г.
ВЕЛИКАЯМОГИЛА
долго бродил по Хайгетскому кладбищу (Highgate I f/ Cemetery), прежде чем нашел то, что искал. Долж-'"XI но быть, память изменила. И вот, наконец, я у ве-/‘I ЛИКОЙ могилы.
(S S Маленький земляной холмик, одетый в длинную прямоугольную раму из старинного белого мрамора. Внутри прямоугольника зеленая трава и небольшой куст цветов. На верхней части рамы мраморная подушка с пологим скатом вниз, а на ней простая, но столь красноречивая надпись:
Jenny von Westphalen
The beloved wife of
Karl Marx
Born 12 February 1814
Died 2 December 1881
And Karl Marx
Born May 5, 1818, Died March 14, 1883
или по-русски:
And Harry Longuei Their grandson Born July 4, 1878, Died March 20, 1883
And Helene Demuth
Born January 1, 1828, Died November 4, 1890.
Жеиии фои-Вестфален
Возлюбленная жена Карла Маркса Родилась 12 февраля 1814, Умерла 2 декабря 1881,
И Карл Маркс Родился 5 мая 1818, умер 14 марта 1883,
И Гарри Лонге их внук Родился 4 июля 1878, умер 20 марта 1883,
II Елена Демут Родилась 1 января 1823, умерла 4 ноября 1890 г.
Я не люблю лондонских кладбищ. Они так же скучны и прозаичны, как улицы лондонских предместий. В них нет романтики смерти. Могилы жмутся друг к другу, как темные, закоптелые домики в узком переулке. В изголовки каждой могилы высокая с полукруглым верхом доска из грубого серого камня с именем погребенного. Все доски одинаковы. Все стоят перпендикулярно, как часовые на параде смерти. Красивых надгробных памятников мало, да для них в этой тесноте и места нет. Зелени, цветов, тоже мало, а те, что есть, тощи и убоги. Редко встретишь широкую аллею, обсаженную высокими задумчивыми деревьями. Ходишь по такому кладбищу и с каким-то невольным раздражением думаешь:
«Нет, это не обитель вечного успокоения, а тесно забитый покойниками деловой двор!»
Но к Хайгетскому кладбищу у меня всегда было особое теплое чувство. Это было не просто лондонское кладбище, как две каплп воды похожее на десятки других кладбищ. Это было кладбище, на котором похоронен Маркс. В моем сознании оно было окружено каким-то сияющим ореолом, и в годы эмиграции я часто здесь бывал. Я приводил сюда всех приезжавших в Лондон друзей и знакомых. Я участвовал в возложении венков на великую могилу в день Первого мая. Я навещал эту могилу и один — всякий раз, когда у меня была свободная минута. В те годы я много работал над произведениями Маркса и много думал о нем. Присев на край могилы, я любил мысленно переживать его жизнь: его молодость в Германии, его борьбу в 1848 году, его эмиграцию в Лондоне, его гор-??
Могила Маркса (1910 г.)
дую пужду в повседневном быту и его бессмертную работу по идеологическому вооружению пролетариата. В те годы эта могила часто рисовалась моему воображению, как пламенный мировой факел, который горит ослепительным светом и разбрасывает огненные искры во все концы земли. И мысль о таком факеле всегда рождала в моей душе глубокое вдохновение...
Сейчас, 20 лет спустя, я стоял перед той же великой могилой и с грустью отмечал всеразрушающую силу времени. Мраморная подушка потемнела и облупилась. Земляной холмик осел и полуосыпался. Прямоугольная рама покосилась и в одном углу дала трещину. Зелень потускнела, цветов совсем не было. Видно никто не заботился о могиле изо дня в день, пикто не вел постоянной, систематической борьбы с силами смерти и разрушения.
И еще одно бросилось мне в глаза. Тогда, в годы моей эмиграции, вокруг могилы Маркса еще было немало свободного места. Опа являлась как бы островком па ярко зеленой поляне. Теперь все свободное место было «заселено» новыми могилами. Остался лишь маленький кусочек
полянки справа от мраморной рамы. Я посмотрел па могильные надписи: все чужие, ничего не говорящие, неизвестные имена.
В узкой щели между мраморной рамой и землей торчали заткнутые чьей-то рукой визитные карточки. Я вынул их и посмотрел.
Индиец... чех... аргентинец... немец... француз... китаец... А вот полузасохший русский венок, оставленный группой советских моряков...
Какой интернационал! Но разве это не естественно? Разве это не то, что соответствует духу учения Маркса? Я присел на край могилы и задумался. В памяти невольно пробежали события этих 20 лет. Какая изумительная эпоха! Какие великие пере'мены .в политическом климате мира! И среди всего этого важного и замечательного, самое важное и замечательное — рождение на одной шестой мира первого в истории социалистического государства. Да, одна из тех огненных искр, которые разносились во все стороны от этой могилы, зажгла Россию! И теперь я склоняю голову перед великой могилой уже не как преследуемый царизмом бездомный эмигрант, а как полномочный посол моей родины, ставшей светочем человечества Ч
1 После второй мировой войны могила Карла Маркса была перенесена в другое место на том же Хайгетском кладбище, и на могиле был поставлен памятник великому основоположнику научного коммунизма.
БРИТАНСКИЙ МУЗЕЙ
—г" очти в самом центре Лондона на Грэт Рассел-стрит / / / в03вышается огромное, массивное здание знамени-• / / того Британского Музея (British Museum). Оно по-// f строено в классическом стиле и украшено 44 ан-V I тичными колоннами. Архитектору хотелось, видимо, придать Музею красоту и легкость, свойственные эллинскому гению, но климат и время оказались победителями. Сейчас здание Музея, обветренное и закопченное, сумрачно смотрит на мир из-за железной ограды.
Если через главный подъезд вы войдете в Музей, то справа и слева увидите длинные залы, содержащие величайшие исторические и художественные ценности. Тут и греко-римская скульптура, и египетские мумии, и ассирийские древности, и коллекции редких монет, и священные предметы индийских религиозных культов, и выставки оружия тихоокеанских племен, и женские украшения пятитысячелетней давности, и многое, многое другое. В эти залы Музея каждодневно вливается широкий поток людей, желающих что-то узнать о прошлом человеческого рода. Вход туда свободный и бесплатный.
Однако прямо перед собой вы увидите стеклянную дверь, охраняемую сторожем, с надписью: «только для читателей». Здесь ворота в знаменитый читальный зал (Reading Room), которым по праву гордится не только Британский Музей, но и вся британская нация. Из любого путеводителя вы узнаете, что этот круглый куполообразный зал был открыт в 1857 г., что его творцом был итальянский эмигрант Антонио Паницци, начавший в качестве «читателя» и кончивший в качестве директора библиотеки Британского Музея; что высота зала 106, а диаметр 140 футов; что вмещает он около 500 человек; что в самом
§але имеется справочная библиотека в 20 тыс. томов и что весь Книжный фонд Музея насчитывает много миллионов книг, занесенных в каталог, состоящий из тысячи огромных фолиантов. Все это очень внушительно и производит впечатление. Но ничто не может передать той атмосферы, которая царит в этой замечательной лаборатории человеческого духа.
Когда, предъявив сторожу свой читательский билет, вы пройдете через узкий коридор, отделяющий читальный зал от входа, и попадете под его полукруглые своды, то сразу почувствуете, что вступили в какой-то особый мир. Над головой высокий и красивый купол. Под ним два десятка больших продолговатых окон, и под каждым окном имя кого-либо нз великанов английской культуры. Всюду масса воздуха и света.
В центре зала три концентрических круга из желтых деревянных стоек: внутри первый, самый маленький круг — цитадель администрации, второй, несколько больше,— каталог музыкальных произведений, третий, самый большой,— знаменитый общий каталог с его тысячей томов. От этих кругов по радиусам, как спицы в колесе, через весь зал разбегаются длинные черные столы для читателей, помеченные буквами латинского алфавита. Посредине каждого стола перпендикулярная стенка такой высоты, что человек, сидящий по одну ее сторону, не может видеть своего визави. Каждая сторона разделена на нумерованные прямоугольники такой величины, что на территории прямоугольника может свободно расположиться один человек с книгами, рукописями и т. п. Для облегчения работы в каждом прямоугольнике есть выдвижной пюпитр для книг, чернильница, промокательная бумага, два пера: одно стальное, другое гусиное. Стальное для пользования, гусиное — в знак уважения к духу прошлого. Впрочем, иногда можно видеть, как гусиным пером пишут и некоторые из нынешних читателей. Перед каждым прямоугольником стоит удобное, солидное кресло, которое точно приглашает вас сесть и немедля приступить к работе. Все окружающее: и этот обширный светлый зал, и эти бесчисленные полки с книгами по стенам, и эти черные столы с мягким светом электрических ламп, и эти великие имена, начертанные под окнами — все как-то невольно настраивает на труд, на поиски истины, на служе-
но
Читальный зал Британского музея
ние развитию человеческой мысли. А бесшумный служащий, вводящий вас в это святилище мысли, тем временем шепчет на ухо:
— Если вам нужна какая-либо книга, вы выписываете из каталога на особый листок ее заглавие и номер, ставите на листке букву стола и номер прямоугольника, за которым вы сидите, и бросаете листок вон в ту урну. Минут через 20—25 нужная книга будет доставлена вам на место.
И затем, точно доверяя вам какую-то особую тайну, служащий еще тише добавляет:
— Если в течение одного дня вы не успеете прочитать взятую вами книгу, то можете оставить ее до следующего дня и дальше, сдавая книгу при уходе вон за той стойкой. Она будет сохраняться для вас тут же, в этом зале, так что на следующее утро вы получите книжку сразу, без новой выписки и лишней потери времени.
Таков тот знаменитый читальный зал Британского музея, в котором я стал работать сразу же после своего приезда в Лондон в 1912 г. Признаюсь, у меня сильно билось сердце, когда я в первый раз сел за длинный черный стол и получил первую заказанную мной книгу. Еще бы! Ведь этот обширный зал вошел неотъемлемой составной частью в духовную историю нашей эпохи. Ведь здесь, в этом зале, работали Карл Маркс и В. И. Ленин, здесь бывали Луи Блан и Мадзини, позднее — П. А. Кропоткин и С. М. Степняк-Кравчинский. Здесь черпали вдохновение такие корифеи английской литературы, как Вальтер Скотт, Тенпссон, Диккенс, Теккерей, Бернард Шоу и многие другие. Здесь собирали материал и писали свои произведения десятки крупнейших вождей народных движений во всех концах земли. Великие тени прошлого со всех сторон обступали меня. В душе невольно вставал вопрос: окажусь ли я хоть в самой малой степени достойным тех людей, которые до меня склоняли головы над этими столами?
Потом первое волнение прошло. Человек ко всему привыкает, привык и я к читальному залу, привык, стал оглядываться и осматриваться в новой обстановке. Постепенно я сделался его завсегдатаем. Пять лет (1912—1917) я провел за этими черными столами и в конце концов изучил все детали жизни и работы в этих стенах.
Обычно каждый день к 10 час. утра я уже сидел на своем месте. Усердно работал до часу дня и затем делал перерыв для «ленча» 1 и отдыха до 3 часов. Закусывал я всегда в одном и том же месте — в маленьком демократическом ресторанчике компании «Ляйонс», в двух шагах от Музея, где за шиллинг можно было с грехом пополам заморить червячка. На большее у меня тогда пе хватало денег. После ленча я делал небольшую прогулку в окрестностях Музея, знакомясь с различными достопримечательностями центрального Лондона, или просто рассматривая витрины многочисленных магазинов. Затем я вновь возвращался в читальный зал и оставался за своим столом до 7 час. вечера, когда зал закрывался и все посе-
1 «Ленч» — второй завтрак между 1 и 2 часами дня.
Жители его расходились по домам. Так шло изо дня в день. Я привык к регулярной работе в Британском Музее и, когда какое-нибудь непредвиденное обстоятельство выбивало меня из этой колеи, я чувствовал себя как-то странно и неловко.
Предметы моих занятий в читальном зале не всегда были одинаковы. Они менялись в зависимости от времени и обстоятельств. До начала первой мировой войны я изучал главным образом английское рабочее движение: чартизм, тред-юнионизм, лейборизм и все, что с этим было связано. Помню, с каким глубоким волнением я перелистывал пожелтевшие листы старых чартистских газет, со страниц которых неслись пламенные слова чартистских вождей — Стефенса, О’Коннора, Эрнста Джонса. Позднее, когда разразилась гроза 1914 г., мое внимание было отвлечено в другую сторону: я стал лихорадочно изучать сферу международных отношений, так резко и болезненно напомнивших о себе человечеству. Это изучение по сути дела явилось моей первой школой в подготовке к будущей дипломатической деятельности. Однако чем бы я ни занимался, читальный зал неизменно оставался главным местом моей работы. Моя комната на Мильтон Роод в Хай-гете лишь дополняла его. Читальный зал был моей библиотекой, моим кабинетом, моей умственной лабораторией. Здесь я читал, собирал материалы, писал статьи и корреспонденции для русской прессы. Отсюда ведут начало некоторые лучшие, наиболее дорогие мне мысли, одушевлявшие меня в дальнейшем на моем жизненном пути. Вот почему я никогда не мог и до сих пор не могу думать о читальном зале без чувства теплоты и признательности.
В данной связи мне хочется сказать слово благодарности человеку, который дружески ввел меня в жизнь и атмосферу читального зала и оказывал мне на протяжении работы в нем всяческое содействие. Это был старый лондонский эмигрант Ф. А. Ротштейн, о котором подробнее речь будет ниже. Ротштейн сам много лет работал в Британском Музее и часто рассказывал мне очень интересные вещи об его истории, его нравах, его посетителях — прошлых и настоящих.
3 И. М. Майский
33
$ & $
С большим вниманием я приглядывался к посетителям читального зала, ко всем тем, кто на официальном языке этого своеобразного учреждения именовался «читатели». То был очень своеобразный мир, со своими нравами, обычаями, оценками, традициями. Всех «читателей» я подразделял тогда на три главных группы или «курии» и каждой из них я дал свое особое имя: 1) однодневки; 2) кочевники; 3) оседлые.
Однодневки — были случайные гастролеры, попадавшие в читальный зал на один-два дня для какой-либо специальной цели и затем исчезавшие надолго или навсегда. Сюда относились такие люди, как журналисты, искавшие в Британском Музее материалы для очередной газетной статьи, или секретари политических и общественных деятелей, почерпавшие здесь какие-либо сведения для ближайшего выступления своих патронов, или старшие клерки торговых фирм из Сити, составлявшие исторические справки и отчеты для своих директоров. Количественно однодневки составляли самую большую группу, но их общественный статус в читальном зале был очень низок: большинство настоящих «читателей», да и администрация зала относились к ним, как к «париям», изощряясь в различных насмешках и остротах по их адресу.
Кочевники были те «читатели», которые работали в читальном зале систематически в течение недель и месяцев, потом на известный срок исчезали, затем опять появлялись на несколько недель и месяцев, потом снова исчезали и снова появлялись на значительный срок и т. д. Сюда относились различные научные работники — профессора, доценты, преподаватели высших школ, писавшие труды, готовившие курсы лекций, производившие изыскания и исследования. Сюда относились также более серьезные представители литературного мира, собиравшие материалы для каких-либо новых произведений. Среди кочевников часто встречались иностранцы, приезжавшие для временной работы в читальном зале со всех концов земли. Это была очень ценная и продуктивная группа «читателей». Много образов встает в моей памяти, когда я думаю о ней, но здесь я упомяну только А. М. Коллонтай. Зимой 1913/14 г. она готовила большой труд «Общество и материнство», который несколько позднее, в 1915 г.,
3i
йыл опубликован в России. Для своей работы Коллонтай нужно было собрать материалы, и Британский Музей оказался наилучшим местом, где это могло быть сделано. Александра Михайловна села за длинный, черный стол и на несколько месяцев превратилась в одного из аккуратнейших «читателей». Здесь я встретился с ней и возобновил наше первое, несколько случайное знакомство, происшедшее за три года перед тем на Международном социалистическом конгрессе в Копенгагене. Как, однако, ни была общественно полезна группа «кочевников», в читальном зале она играла роль «второго сословия» в государстве.
«Первым сословием» были вне всякого сомнения оседлые, т. е. те, кто работал в читальном зале непрерывно, годами. Они тут обживались, пускали корни, становились «своими людьми» друг для друга и для администрации, делались законодателями мнений и блюстителями нравов в этой своеобразной республике читателей. Обычно они даже имели за столами свои постоянные места, которые тщательно сохранялись для них администрацией.
Из кого состояли оседлые?
Эта «курия» складывалась в основном из двух главных элементов: глубоких ученых и плохо устроенных интеллигентов.
Помню, одно время недалеко от меня постоянно сидел древний старик с большой шапкой совершенно седых волос. Я как сейчас вижу его благородную голову, вечно склоненную над фолиантами китайских иероглифов. Кто он был? Один из служащих зала сообщил мне, что заинтересовавший меня старик — профессор в отставке. Всю жизнь он провел где-то в британских колониях на Востоке, жил сейчас на свою пенсию и готовил многотомный труд по истории китайской философии. Я как-то познакомился с этим синологом, и иногда мы перебрасывались с ним короткими фразами. Я узнал при этом, что старик работает в Британском Музее уже три года, и что ему понадобится еще по крайней мере столько же времени для того, чтобы вчерне закончить свое произведение.
Когда разразилась первая мировая война, профессор был страшно потрясен и расстроен. Он сразу как-то лет на десять постарел, опустился и — чего с ним раньше никогда не бывало — стал даже пропускать дни в читальном зале. Приходя в Британский Музей, я теперь
часто видел место профессора незанятым. Однажды утрой служащий, принеся мне оставленную с вечера пачку книг, на минутку задержался и полушопотом произнес:
— А ведь профессор-то наш умер.
— Как умер? — оторопел я.
— Два дня назад умер,— повторил служащий,— от разрыва сердца. Так его труд и остался незаконченным. Ну, что ж, он пожил на свете... Ему ведь было, пожалуй, за восемьдесят...
Весь тот день я оставался под впечатлением полученного известия. Мне было как-то не по себе, точно я лишился кого-то близкого, привычного, без кого мне трудно было обходиться...
Таких седовласых, целиком ушедших в пауку «читателей» было довольно много, и они придавали очень своеобразный колорит читальному залу.
Однако более многочисленную и активную группу составляли плохо устроенные интеллигенты. Среди них было много интересных, энергичных, порой талантливых людей, беда которых заключалась лишь в том, что они имели мало средств, прозябали в сырых мансардах и не располагали деньгами для покупки необходимых им книг и материалов. Что оставалось делать таким плохо устроенным интеллигентам? Они шли в читальный зал и проводили здесь целые дни, ибо в читальном зале было светло, тепло, уютно, а кроме того — и это было самое главное — в читальном зале к их услугам имелась богатейшая коллекция всевозможных книг и периодических изданий, которой они могли пользоваться, не платя ни копейки. Я сам относился к категории таких плохо устроенных интеллигентов. Многие из моих коллег по «оседлой» группе, англичан и иностранцев, тоже относились к ней. Все мы усердно трудились, сидя за длинными, черными столами и не даром: некоторым из курии «оседлых» в дальнейшем удалось использовать накопленные здесь знания в интересах трудящихся масс, в интересах счастья всего человечества...
Жизнь пестра. В ней перемешивается великое и мелкое, серьезное и смешное. Британский Музей не составлял исключения из этого правила. Здесь во все времена наряду с действительно большими людьми, вписавшими свое имя в золотую книгу истории, за черными столами сидели
иногда и жалкие ничтожества, и больные фантазеры, и просто ненормальные люди. Не иначе было и в годы моей эмиграции. Вот один характерный случай.
В одном из дальних углов читального зала всегда можно было видеть миниатюрную старушку, со всех сторон окруженную большими нотными тетрадями. Одета она была очень бедно и на лице ее ясно отпечатались следы нужды. Глядя со стороны, трудно было понять, чем она занимается. Обычно старушка сидела, откинувшись на спинку кресла и держа в руках широко раскрытую нотную тетрадь. Она медленно переворачивала лист за листом и глаза ее то закрывались, то открывались. В таком состоянии старушка проводила весь день. Случайно я встретился с ней в раздевалке и разговорился. Старушка оказалась француженкой. С словоохотливостью, свойственной лицам ее нации, старушка сама открыла мне тайну своих занятий.
— Я очень люблю музыку и когда-то хорошо играла на рояле. Но сейчас я бедна, я ужасно бедна, и у меня нет инструмента. Не хватает денег и на концерты... Вот я и прихожу сюда каждый день, беру произведения моих любимых композиторов и мысленно их переживаю... Нота за нотой, такт за тактом... Все равно, как если бы я была па концерте... Ни с чем несравнимое наслаждение!.. И потом здесь так тепло и уютно, а в моей мансарде так сыро и холодно...
Так вот в чем было дело!
Как-то однажды я не нашел старой француженки на привычном месте. Прошло несколько дней,— опа не появлялась. Я обратился с вопросом к служащему и получил неожиданный ответ:
— Не знаем, что делать... В последнее время эта француженка ходила совсем как нищенка: платье в лохмотьях, ботинки в дырках, и притом везде разводила ужасную грязь. В конце концов, директор запретил ей появляться в читальном зале. Но у старухи оказались влиятельные знакомства: когда-то она была гувернанткой у одной знатной леди, которая занимает сейчас видное положенно. Эта леди просит допустить старуху опять в читальный зал... Видно, придется разрешить.
Действительно, дня через два после этого разговора старая француженка снова появилась на своем месте, и я
опять видел знакомую фигурку с зажмуренными глазами и открытой нотной тетрадью в руках.
Прошло около года. Как-то я пришел в читальный зал позже обыкновенного. Знакомый служащий, увидев меня, прямо ринулся к моему столу и в тоне сдержанного возбуждения полушопотом воскликнул:
— Вы знаете старую француженку?
— Конечно, знаю,— отвечал я,— ведь мы с вами не раз о ней говорили... А что?
— Так вот,— с еще большим возбуждением продолжал служащий,— случилось нечто совершенно необычайное... Она умерла...
— Ах, вот что! — с жестом сочувствия откликнулся я.
— Не в этом дело! — все сильнее волнуясь, закончил служащий.— Все мы рано или поздно должны умереть... Нет, вы представьте, что произошло!.. Вы помните, какой ободранкой она всегда ходила, мы даже хотели запретить ей посещение читального зала... Так вот, у этой жалкой старухи после смерти нашли 100 тысяч франков зашитыми в матрац! Каково!
Сто тысяч франков по тем временам составляли крупную сумму: они равнялись почти 4 тыс. фунтов. Одинокая женщина могла безбедно существовать только на одни проценты с этого капитала. А между тем старая француженка прикидывалась нищенкой. Тут несомненно был психоз сродни психозу гоголевского Плюшкина...
Впрочем, эта странная «читательница» была, конечно, редким (хотя и весьма красочным) исключением.
* * *
И вот теперь, много лет спустя, я вновь стоял на тротуаре Грэт Рассел-стрит, пристально всматриваясь в тяжелую громаду Британского Музея. Нет, в нем ничего не изменилось! Все те же черные камни, все те же античные колонны, все та же лондонская копоть на стенах.
Я медленно прошелся по окрестностям Музея. Вот Бьюри-стрит, вот Музеум-стрит, вот Монтегю Плэс, вот Блумсбюри Сквер. И здесь все по-старому. Те же букинисты с пожелтевшими томами старинных книг на полках. Те же витрины с дешевыми репродукциями картин знаменитых художников. Те же пестрые лавочки со всевод-
можными сувенирами для иностранцев. Никаких перемен. Как устойчива жизнь в Англии!..
Я взглянул на часы. Приближалось священное время ленча. Куда бы зайти для подкрепления своих сил? Вдруг одна неожиданная мысль мелькнула у меня в голове.
Я сделал несколько поворотов в маленьких улочках, примыкающих к Британскому Музею, и остановился перед небольшим крыльцом. На белой вывеске золотыми буквами было выведено: «Ляйонс и К0»... Да, это был тот самый дешевый ресторанчик, который я так хорошо знал в годы моей эмиграции. Он был на том же самом месте и выглядел совершенно так же, как тогда.
Я вошел внутрь и огляделся. Все было по-старому: вот тут касса, вот тут стойка с печеньями, а вон там, в углу, столик, за которым в те годы я любил «ленчевать». Он был сейчас как раз свободен, и я опустился на стул возле него. Кругом ели и пили десятки лондонских клерков, приказчиков, стенографисток. Раздавался стук вилок о тарелки. Слышался гул сдержанных голосов.
Ко мне подошла молодая девушка в строгом черном платье с белой наколкой на голове и спросила, что мне угодно? Я пробежал меню и заказал Welsh Rarebit (зажаренный сыр на сухарях),— блюдо, которое мне так нравилось в годы эмиграции. Спустя несколько минут девушка принесла кушанье и скромно отошла в сторону.
Я взялся за вилку и невольно задумался.
Прошлое возвращалось...
КОММУНИСТИЧЕСКИ!! КЛУК
St Л / арлотт-стрит. 107... Этот адрес был хорошо изве-у / ftд стен всем нам, эмигрантам. Он играл важную роль • t/t/l в нашей скудной жизни тех времен. Здесь в од-ш ш/ 1 ной из боковых улиц центральной части Лондона, “ “ • в двух шагах от франко-итальянского квартала «Сого» (Soho) в те годы находилось «Коммунистическое рабочее просветительное общество» («Kommunistischer Аг-beiterbildungsverein»), которое сокращенно именовалось «Коммунистическим клубом». Предание гласило, что К. Маркс был его членом и что название его было связано с знаменитым «Коммунистическим Манифестом», опубликованным Марксом и Энгельсом в начале 1848 г.1 Предание гласило также, что в течение полувека после того Коммунистический клуб являлся центром разнопле-
1 В те годы нам, эмигрантам, приходилось довольствоваться преданиями и легендами о прошлом Коммунистического клуба. Сейчас, благодаря усилиям главным образом советских ученых, имеются более точные, но все еще недостаточно полные, сведения об истории этого любопытного учреждения. Основано оно было 7 февраля 1840 г. двумя немецкими революционными эмигрантами, членами тайного Союза Справедливых, Карлом Шаппером и Иосифом Молем. Официальное название его было «Просветительное общество немецких рабочих», а видимая деятельность состояла в мирной пропаганде идей социализма. Одновременно «Просветительное общество» являлось легальным прикрытием для тайной общины Союза Справедливых. Первоначально «Просветительное общество» развивалось довольно медленно и в 1844 г. имело только около 30 членов; в последующие годы число его членов значительно увеличилось, и оно создало даже свою типографию. В июне 1847 г. в Лондоне состоялся первый, а в ноябре того же года — второй Конгресс Союза Справедливых, переименованного теперь в Союз Коммунистов. На этих конгрессах был принят новый устав и новая программа организации, формулировка которой была поручена Марксу и Энгельсу. Результатом явился знаменитый «Манифест Коммунистической Партии». Лозунгом организа
ценной революционной эмиграции, которую политические бури европейского континента время от времени прибивали к английским берегам.
Однако в годы, когда я жил в Лондоне на положении изгнанника, европейской эмиграции здесь уже не было. Давно умерли Маркс, Энгельс, Вильгельм Либкнехт, Шап-пер и другие немецкие эмигранты. Давно сошли со сцены Луи Блан, Ледрю-Рол-лен, Кошут, Мадзини и другие лидеры буржуазно-революционных движений, нахо-
дившие в XIX в. убежище в
Англии. Давно вернулись ЦО- Членский билет Коммунисты-мой все те французы, немцы, чес к ого клуба
итальянцы, венгры, австрийцы. которые в свое время
жили па британских островах в ожидании конституционных перемен в своих отечествах. Новых эмигрантских пополнений с европейского континента не было. Только Россия составляла исключение: как раз с конца XIX столетия российская политическая эмиграция в Англии стала расти — количественно и качественно. Но о российской эмиграции речь будет ниже.
В силу указанных причин состав нерусских членов и посетителей Коммунистического клуба постепенно все больше изменялся. Исчезли крупые имена, видные
ции было избрано также исходящее от Маркса и Энгельса изречение: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» «Просветительное общество немецких рабочих» имело ближайшее отношение к обоим Конгрессам, а «Манифест Коммунистической Партии» впервые был напечатан в его типографии. В декабре 1847 г. Маркс и Энгельс выступали в «Обществе» с докладами (см. Е. П. К а н д е л ь. Маркс и Энгельс — организаторы Союза Коммунистов, М., 1953). В дальнейшем, когда Маркс прочно поселился в Лондоне, он поддерживал (хотя и с перерывами) отношения с «Просветительным обществом» и не раз выступал в его стенах.
ц
европейские фигуры, и их место занимали обыкновенные, рядовые люди. К началу XX в. этот процесс человеческой нивелировки можно было считать законченным.
В мое время главными завсегдатаями Коммунистического клуба из иностранцев были германские социал-демократы, по тем или иным причинам оказавшиеся в Англии. Среди них можно было встретить лондонских корреспондентов немецких социал-демократических газет, немецких служащих и рабочих, занятых в английских предприятиях, левых немецких интеллигентов, приезжавших в Лондон для работы в Британском Музее, демократических немецких туристов, знакомившихся с достопримечательностями британской столицы, и т. и. Немепких политических эмигрантов в собственном смысле слова, т. е. лиц, по политическим причинам преследуемых германским правительством и, потому, не имеющих возможности вернуться на родину, среди всей этой массы не было.
Коммунистический клуб занимал довольно большой дом английского типа, имел главный зал для собраний на 200 человек, залы несколько меньше — для собраний групп и кружков, библиотеку, биллиард, игры и, наконец, дешевый ресторан, где за шиллинг или даже за девять пенсов можно было просто, но сытно поесть и вдобавок еще выпить кружку настоящего немецкого пива. В пашей эмигрантской жизни этот ресторан имел немаловажное значение.
В Коммунистическом клубе всегда было людно и шумно. Здесь созывались собрания, организовывались дискуссионные вечера, устраивались любительские постановки, давались концерты музыкальных и хоровых кружков. Здесь работали группы по изучению иностранных языков и по ознакомлению с Англией. Здесь за кружкой пива встречались друзья и знакомые, горячо обсуждая последние политические новости. И здесь же обычно выступали приезжавшие в Англию левосоциалистические лидеры тех лет.
Помню, однажды в середине 1913 г. Лондон посетил Карл Либкнехт. Его пригласили в Коммунистический клуб, и он произнес сильную, яркую, горячую речь о том, что тогда нас больше всего волновало,— о быстро надвигавшейся угрозе войны. Главный зал клуба 6ujj
Дом, где помещался Коммунистический клуб (среднее крыльцо)
переполнен до отказу. Сидеть было негде. Все стояли, тесно прижавшись друг к другу. Люди примостились на окнах, на столах, даже на каминах. Жара и духота были невыносимые. Напряжение в аудитории с каждой минутой росло. Речь оратора то и дело прерывалась бурными рукоплесканиями. А он, атот оратор,— яркий брюнет, с живыми движениями — бросал в толпу, точно пули, острые, колючие слова, которые в каждом сердце зажигали гнев и протест против правителей, влекущих свои народы в бездну кровавой бойни...
Карл Либкнехт говорил очень хорошо. В его словах было не только ораторское искусство — в них чувствовалась также глубокая искренность, которая подкупала и очаровывала. Это ощущение не было обманчивым: всего лишь через год с небольшим Карл Либкнехт, единственный из 110 социал-демократических депутатов рейхстага, выступил против войны, в развязывании которой кайзеровская Германия сыграла такую крупную роль. И затем дальше, в ходе этой войны, он открыто стал на путь решительной борьбы против германского империализма, борьбы, приведшей его в январе 1919 г. к смерти от руки контрреволюционного убийцы.
Тогда, после окончания собрания, Либкнехт вместе с несколькими товарищами зашел в ресторан Коммунистического клуба. С Либкнехтом была его жена, молодая, интересная брюнотка, русская по национальности. Мы сидели все за двумя сдвинутыми столами, и Либкнехт, еще не остывший от только что испытанного ораторского возбуждения, все время разговаривал и шутил. Кто-то из товарищей спросил, как поведет себя германский пролетариат, если кайзер вздумает объявить войну.
— О, германский пролетариат сумеет сказать свое слово! — убежденно воскликнул Либкнехт.
И потом, повернувшись ко мне, он спросил:
— А как поведет себя русский пролетариат?
— Русский пролетариат будет против войны,— ответил я.
История внесла серьезные поправки в наши тогдашние ожидания, но русский пролетариат более чем исполнил свой долг: под руководством ленинской партии он совершил величайшую из всех великих революцию, открывшую совершенно новую эпоху в развитии человечества.
Ц
Карл Либкнехт
& & *
Была уже полночь, когда, проводив Либкнехта, мы стали расходиться по домам. Стояла тихая, летняя ночь, огромный город отходил ко сну, лишь кое-где на центральных улицах еще слышался постепенно замиравший рокот дневной сутолоки. Со мной была молодая немецкая социал-демократка Тони Гофман — живая и интеллигентная девушка, мало похожая на типичную немку. Я предложил проводить ее домой. По дороге мы много говорили о только что прослушанной речи Либкнехта, о грозной опасности войны, о роли пролетариата в ее предупреждении.
Когда, наконец, я расстался с Тони у порога ее дома, была половина второго ночи. Я невольно свистнул: это значило, что подземка уже закрыта, а трамваи и омнибусы перестали ходить. Правда, имелись такси, но они мне были тогда не по карману. Что оставалось делать? Только одно: возвращаться домой, в Хайгет, где я тогда жил, пешком.
И вот начался мой ночной тур по Лондону. Я шел длинными, скучными улицами, слабо освещенными подслеповатыми газовыми фонарями, пересекал пустынные площади, которые мыли и чистили рабочие. Я переходил безлюдные мосты, под которыми смутно поблескивали черные затененные воды. Я видел «чрево Лондона» — огромные столичные рынки, которые во мраке ночи готовились к утренней суете и человеческому гомону. Я слышал крики проституток и наглый смех их пьяных спутников. Я натыкался на тела бездомных нищих, спящих на ступенях закрытых церквей. Несколько раз я останавливался у передвижных ларьков и за пару пенсов подкреплялся чашкой крепкого чая и куском остро пахнущей рыбы. Когда я уставал, то садился отдохнуть в каком-либо парке по пути и подолгу смотрел на усыпанное звездами небо. Вся жизнь ночного Лондона разворачивалась передо мной, как на экране, и я пристально вглядывался в нее, почти физически ощущая ее болезненные гримасы.
Время шло. Темный купол неба на востоке стал понемногу светлеть. Подул легкий утренний ветерок, который каким-то чудом проникал даже в узкие щели этого исполинского каменного лабиринта. Брызнули первые лучи te
Satpii, §асверкав!пйё огйяМи в СТёКЛах Домой. А я всё шей, шел, без конца шел. Только когда солнце уже совсем встало над горизонтом и на какой-то дальней колокольне пробило семь, я оказался наконец на знакомом тротуаре моей улицы...
Я шел всю ночь, возвращаясь к себе в Хайгет! А ведь мне не приходилось пересекать столицу по диаметру. Я двигался по хорде пз северо-восточной в северо-западную часть города.
Вот каковы размеры Лондона! Вот что значит здесь провожать молодых девиц до дому!..
ГЕРЦЕНОВСКИЙ КРУЖОК II ЕГО ЛЮДИ
РУССКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭМИГРАЦИЯ
о 70-х годов XIX в. русские политические эми-Z Я 1, гранты в Англии насчитывались единицами. Обыч-// 'п° это были крупные одиночки: Герцен, Огарев, /У Бакунин. 80-е и 90-е годы прошлого столетия принесли некоторые изменения: число русских эмигрантов стало возрастать. Это были уже не единицы, а десятки. Вербовались они главным образом из народнических и анархистских кругов. Наиболее яркими среди них были П. А. Кропоткин и С. М. Степняк-Кравчинский. Двадцатый век принес дальнейшие изменения. С расширением и углублением революционного движения в России прилив русской политической эмиграции в Англии стал усиливаться. Пошли уже не десятки, а сотни и тысячи, среди которых иногда попадались (пользуясь выражением Герцена) настоящие «горные вершины». Известно, что в 1902—1903 гг. в Лондоне жили В. И. Ленин и Н. К. Крупская.
Когда в конце 1912 г. я поселился в Англии, общее число политических эмигрантов из России едва-ли превышало 4—5 тыс. человек (точной статистики ее не было). Территориально политическая эмиграция была разбросана по всей стране, но главное скопление ее естественно находилось в Лондоне. Среди политических изгнанников преобладали интеллигенты, по имелось и значительное количество рабочих. Крестьян почти не было.
Я не могу здесь подробно касаться всех сторон жизни лондонской политической эмиграции тех дней — это не специальное историческое исследование об эмиграции — остановлюсь лишь на самом важном и существенном.
Как правило политическая эмиграция тогда состоя
ла из людей, которые бежали из тюрем и ссылок и которые преследовались царским правительством. Эмиграция была очень пестра. Прежде всего в национальном отношении: в ее рядах можно было встретить латышей, эстонцев, поляков, украинцев, грузин, армян, евреев, финнов, но главную массу составляли русские. Далее эмиграция была пестра и в политическом отношении: в ее рядах имелись представители всех тогдашних партий и группировок: большевики, меньшевики, социалисты-революционеры, польские социал-демократы, латвийские социал-демократы, еврейские бундовцы, анархисты всех толков и т. д. Я не случайно ставлю «и т. д.». Когда летом 1914 г. Международное Социалистическое Бюро устроило в Брюсселе совещание российских социал-демократов различных направлений, где Каутский якобы сделал попытку восстановить между ними единство (а фактически стремился подрезать крылья быстро усиливавшимся в России боль шевикам), оно разослало приглашения одиннадцати организациям. И это только в рядах одной социал-демократии *.
Была еще одна категория эмигрантов — беспартийные левые. Сюда относились прежде всего народники конца XIX века. Их было не так много, но в силу своего революционного прошлого они пользовались большим уважением и симпатией в эмигрантской колонии. Некоторых из них я покажу в ходе моего рассказа (см. главы «Ф. М. Степняк» и «А. И. Зунделевич»). Эти люди не имели определенной политической программы, хотя и являлись горячими врагами самодержавия. В годы реакции, наступившей после поражения революции 1905—1907 гг., немало социал-демократов, социалистов-революционеров и других стали «менять вехи» и покидать свои прежние партии — фактически или даже формально. Лишь очень немногие из них перешли к большевикам, остальные превратились в левых одиночек. Одного такого одиночку (см. главу «П. В. Карпович») читатель увидит ниже на страницах моих воспоминаний***
Как показала история, из всех упомянутых выше партий, группировок и течений только большевики держали в руках ключ к подлинно революционной истине. Все прочие ошибались, и в дальнейшем, когда победила
1 См. Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. М., 1957, стр. 220.
4 И. м. Майский
Октябрьская революция, слишком многие Из них перебежали в лагерь контрреволюции. Но тогда, за исключением большевиков-ленинцев, лишь немногие отдельные единицы понимали или предчувствовали, как будут развиваться события.
Каждая партия или каждое направление имели в Лондоне местные группы, которые устраивали собрания своих членов, вели пропаганду и агитацию, старались вербовать себе новых сторонников. Группы различались по своей численности и активности. Самой крепкой и дисциплинированной в Лондоне была большевистская группа, во главе которой стоял ее секретарь М. М. Литвинов, будущий Народный комиссар иностранных дел СССР. Она была наиболее активна в откликах на события, происходившие в России, а также в борьбе за проведение большевистской линии внутри эмигрантской колонии. Другие группы, в частности меньшевистская и эсеровская, далеко уступали большевикам во влиянии и энергии и в случае каких-либо столкновений, которые между ними нередко бывали, обычно отступали перед напором большевиков. Однако число членов большевистской группы было ограничено и увеличивалось довольно медленно, так как здесь к каждому новичку, желающему вступить в ее ряды, подходили гораздо строже, чем в других группах. М. М. Литвинов ни в коем случае не хогел жертвовать качеством за счет количества.
Основные линии, по которым тогда проходила борьба между различными группами, и в первую очередь между большевиками, с одной стороны, и всеми остальными, с другой, естественно вытекали из общих позиций различных партий и течений, о которых мы знаем из истории КПСС. Мне нет надобности на этом здесь останавливаться. Следует, однако, сказать, что в годы моей эмиграции деятельность групп и борьба между ними в Лондоне не отличались особой яркостью и напряженностью. Это объяснялось отчасти тем, что к концу 1912 г., когда я попал в Англию, размежевание между отдельными партиями и течениями зашло уже очень далеко, и количество колеблющихся, из числа которых каждая группа могла рассчитывать на новые пополнения, сильно сократилось. Но было тому и другое основание, коренившееся в особом характере Лондона, как эмигрантского центра.
В годы между двумя революциями столицей российской политической эмиграции вне всякого сомнения был Париж. Здесь концентрировалась главная масса эмигрантов (их было так много, что слово «масса» не является преувеличением), здесь находились руководящие центры тогдашних партий и группировок, здесь выходил целый ряд партийных и эмигрантских органов печати. Известно, что в 1909—1912 гг. в Париже жил Ленин с Н. К. Крупской, жили также известные большевики: Семашко, Владимирский, Луначарский, Инесса Арманд, Сталь, С. Голнер и другие. Только в середине 1912 г. Ленин, чтобы иметь более живую связь с быстро нараставшим в России рабочим движением, переселился в Краков и позднее в Поронино, находившееся в австрийской Галиции, а во время первой мировой войны вынужден был искать убежища в Швейцарии.
В Париже жили также тогдашние лидеры меньшевиков, социалистов-революционеров, бундовцев, поляков и др.
При таких обстоятельствах вполне естественно, что именно в Париже развертывалась наиболее шумная и кипучая жизнь политической эмиграции. Именно здесь часто устраивались крупные собрания и дискуссии по текущим вопросам дня; здесь разыгрывались особенно острые столкновения между представителями различных точек зрения; здесь в постоянной борьбе оттачивались конкретные политические формулы и требования. И вся эта борьба в конечном счете выливалась в длительный поединок между большевиками-ленинцами, с одной стороны, и всеми остальными, с другой. Перед войной особенно остро стоял вопрос о характере и судьбах партии, во время войны — о природе войны и о том, как надо вести борьбу против нее.
Глядя сейчас назад, в свете полувековой исторической перспективы, особенно отчетливо видишь, что главный, основной поединок, шел, конечно, между большевиками и меньшевиками. Большевики олицетворяли собой все самое революционное, самое умное, самое прекрасное и благородное, что было в пролетариате, они были провозвестниками его будущего. Меньшевики напротив олицетворяли собой все то, что было в пролетариате и его непосредственном окружении самого отсталого, мещанского, близорукого, связывающего его с прошлым эксплуататорского общества;
Wffl отражали вчерашний день истории и являлись русской разновидностью европейского реформизма, в те годы бернштейниапства, который сыграл после Октября, играет и сейчас столь контрреволюционную роль в борьбе пролетариата за свое освобождение.
Однако за честь считаться столицей российской политической эмиграции Парижу (или точнее парижской эмигрантской колонии) приходилось платить тяжелой ценой. Среди эмигрантов свирепствовала безработица, тысячи людей страшно бедствовали и даже просто голодали, заедали совершенно излишние сутолока и суета. Разыгрывалось много склок, ссор, личных конфликтов, в которых, правда, нередко находили какое-то отражение события классовой борьбы, происходившей в России, но которые гем не менее сильно отравляли атмосферу в парижской эмигрантской колонии. Отрицательно действовало также французское окружение: холеричность французского характера, жизнь в кафе и на улице, суматошпость политической обстановки. Все это вместе взятое сильно осложняло ту серьезную и действительно важную борьбу мнений, которая тогда происходила между различными партиями и группировками.
Н. К. Крупская в своих «Воспоминаниях о Ленине» то и дело возвращается к этой теме. Вот несколько ее характерных высказываний: «склоки, свары было больше, чем достаточно...» «В Париже жилось очень толкотливо» 1 «...Совещание (имеется в виду расширенное заседание редакции «Пролетария» в июле 1910 г.— И. М.) взяло немало сил у Ильича, и после совещания необходимо было поехать и ему куда-нибудь пожить на травке, гуда, где не было эмигрантской склоки и сутолоки» «...Склока вызывала стремление отойти от нее. Лозовский, например, целиком ушел во французское профессиональное движение. Тянуло и нас поближе стать к французскому движению...» «Пожить бы еще годика два в атмосфере склоки, да эмигрантщины, можно было бы надорваться» 1 2 и т. д.
Подводя итоги парижскому периоду эмиграции Владимира Ильича, Н. К. Крупская пишет:
1 Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. М., 19э7, стр. 136, 155.
2 Там же, стр. 160, 168, 173.
«В Париже пришлось провести самые тяжелые годы эмиграции. О них Ильич всегда .вспоминал с тяжелым чувством. Не раз повторял он лотом: «И какой черт понес нас в Париж!» Не черт, а потребность развернуть борьбу за марксизм, за ленинизм, за партию в центре эмигрантской жизни. Таким центром в годы реакции был Париж» В
Да, Париж являлся тогда главным центром российской эмиграции. Эта роль его стала ослабевать начиная с 1912 г., когда Ленин переселился в Галицию (бывшую тогда частью Австро-Венгрии), а затем, после начала первой мировой войны, попал в Швейцарию. Глядя сейчас назад ретроспективным взглядом, ясно видишь, что в годы этой войны именно Швейцария, благодаря пребыванию в ней Ленина, стала той замечательной умственной лабораторией, из которой вышли идеи, оказавшие величайшее влияние не только на историю нашей партии, но и на дальнейшие судьбы всего человечества. В этом смысле Берн и Цюрих в 1914—1917 гг., когда там жил Владимир Ильич, сыграли роль столицы социалистической мысли, чего никогда не забудет история. Однако в смысле более обыденном и практическом Париж даже и во время войны сохранял свое положение главного эмигрантского центра со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Не то Лондон! Лондон как эмигрантский центр всегда был сравнительно скромной провинцией по сравнению с Парижем. Тут играла роль не только относительная малочисленность его эмигрантской колонии, но и целый ряд других обстоятельств. Лондон — это город-левиафан, не только в смысле числа жителей, но и в смысле занимаемой им территории. Население Лондона в годы моей эмиграции было вдвое больше населения Парижа, а занимаемая им площадь превосходила площадь, занимаемую Парижем, по крайней мере в 3—4 раза, ибо за вычетом Сити и нескольких центральных кварталов британская столица состояла тогда из гигантского скопления одно-и-двухэтажных коттеджей. Это требовало места, много места. Диаметр Лондона достигал 50 км, количество улиц — 25 тыс., а число домов доходило до 1,5 миллионов. В течение веков город рос путем слияния десятков городков и селений с Сити, рос стихийно, бес
1 Там же, стр. 154.
порядочно, разбегаясь вширь. 4—5 тыс. русских политических изгнанников как-то незаметно распылялись, рассасывались в этом исполинском человеческом муравейнике. Уже одни расстояния тут ставили преграду для слишком частого скопления эмигрантов в одном месте. Далее, в противоположность Парижу безработицы среди лондонских эмигрантов было мало, обычно люди так илп иначе устраивались. Особенно это относилось к рабочим, которые сравнительно легко находили занятие на фабриках и заводах. Наконец, спокойствие и хладнокровие англичан, их размеренный и домашний образ жизни, их традиционно уравновешенные формы политической жизни создавали вокруг российской эмиграции совсем иную местную атмосферу, чем то было во Франции. Все это вместе взятое порождало в эмигрантской колонии более спокойные и устойчивые настроения. Конечно, склоки, ссоры, личные конфликты имелись и здесь, по они никогда не доходили до таких геркулесовых столпов, как по ту сторону канала.
Очень важно было также, что в Лондоне не жил никто из лидеров тогдашних партий и группировок, не было никаких политических центров и не издавалось никаких газет и журналов. В Лондон даже крайне неохотно приезжали со столь обычными в то время докладами и рефератами руководящие фигуры политической эмиграции. За пять лет моей эмигрантской жизни в Англии там ни разу не был Ленин. В последний раз Владимир Ильич посетил Лондон в 1908 г., когда собирал в Британском музее материалы для своей известной работы «Материализм и эмпириокритицизм». При мне ни разу не был в Лондоне даже такой мастер и любитель рефератных турнэ, как А. В. Луначарский, возглавлявший тогда группу «отзовистов». Не выступали с докладами и лидеры других партий и группировок. Рядовые эмигранты также старались избегать Англии: их отпугивало незнание английского языка, который в царские времена был мало распространен в России, отпугивали также очень популярные тогда в нашей стране рассказы об английском климате, об английских туманах, о замкнутости и «инсулярности» англичан. В конечном счете лондонская эмигрантская колония чувствовала себя как бы на «острове» и имела мало связей с другими эмигрантскими колониями и еще меньше с Россией. В Лондон не приезжали, как в Па
риж, члены социал-демократической фракции Думы й уполномоченные российских организаций для информации вождей и получения от них директив. В Лондон редко заглядывали видные представители русской интеллигенции — писатели, художники, артисты, общественные деятели. В свою очередь и лондонская эмиграция, за вычетом нескольких человек, сотрудничавших в русских газетах и журналах, тоже мало что могла дать политической борьбе на родине. Конечно, она очень интересовалась этой борьбой, она живо реагировала на внутрироссий-ские события тех лет: царские репрессии, ленские расстрелы, подъем рабочего движения и т. д.,— но лишь очень редко имела возможность проявить более активно свои настроения. Об одном таком редком случае я расскажу ниже (см. главу «Петро Заречный»).
Из сказанного видно, что лондонская эмигрантская колония жила гораздо менее яркой и шумной жизнью, чем парижская. Та борьба между различными партиями и группировками, которая велась и в Лондоне, принимала там иные формы, чем во французской столице. Было очень мало больших собраний и дискуссий, на которых встречались бы представители различных мнений. Лондонские партийные группы вербовали себе новых сторонников преимущественно путем углубленной обработки отдельных лиц или кружков.
Первая мировая война явилась для лондонской эмигрантской колонии таким же потрясением, как и для всех других. После нескольких недель смятения и разброда здесь, как и повсюду, вступил в силу процесс постепенной дифференциации и кристаллизации сил. Характерным для этого процесса было то, что глубокие разногласия обнаружились внутри каждой партии или группировки, за исключением большевиков. Большевистская группа в Лондоне под руководством М. М. Литвинова сразу стала на ленинскую позицию. В других группах дело обстояло иначе. Так, например, в меньшевистской группе оказались сторонники и противники войны. То же самое случилось и в группе социалистов-революционеров, в группе бундовцев и т. д. К началу 1915 г. в вопросе о войне картина в основном была такая: на одном полюсе — большевистская группа, значительно пополнившая свои ряды благодаря занятой ею твердой принципиальной позиции; падру-
гом полюсе — «оооронцы», пестрое, расплывчатое и слабо дисциплинированное объединение, в состав которого входили меныпевики-«оборонцы», эсэры-«оборонцы», анар-хисты-«оборонцы» плюс «оборонцы» всех других мастей и направлений. А между этими двумя полюсами располагалась главная масса эмигрантов, занявших среднюю позицию или, вернее, средние позиции. Ибо среди центристов, в свою очередь, имелось много различных течений — одни ближе к большевикам, другие ближе к «оборонцам».
Влияние большевистской группы было тем более сильным, что, во-первых, число «оборонцев» в лондонской эмиграции оказалось очень невелико (правда, среди них была такая крупная фигура, как П. А. Кропоткин), и что, во-вторых, среди центристов преобладали более «левые» течения. Так, например, меньшевистская группа, во главе которой находился будущий народный комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин, стала на позицию меньшевиков-интернационалистов и решительно отказалась как-либо поддерживать Антанту.
В дальнейшем по мере развертывания первой мировой войны все большее число центристов начало открыто признавать эту войну империалистической и переходпть с позиции отказа ее поддерживать на позиции борьбы против нее. Однако все это проделывалось с большими колебаниями, с зигзагами, оговорками и, за исключением отдельных единиц, никто из центристов так и не смог подняться до единственно революционной, единственно правильной ленинской позиции, требовавшей полного разрыва с оппортунистами всех мастей и превращения войны империалистической в войну гражданскую с целью развязывания социалистической революции. Поэтому, хотя среди центристов имелось немало людей, которые субъективно были вполне искренни в резко отрицательном отношении к войне, объективно они делали вредное дело. Характерной в этом отношении была, например, «интернационалистская» газета «Наше слово», издававшаяся в Париже в 1915—1916 гг. Касаясь ее писаний, В. И. Ленин в мае 1915 г. на страницах «Социал-демократа» говорил: «Оно (т. е. «Наше слово».—Я. М.) поднимает против социал-национализма восстание на коленях, ибо опаснейших защитников этого буржуазного течения
(вроде Каутского) «Наше слово» не разоблачает, войны оппортунизму не объявляет, а напротив молчит о нем, никаких реальных шагов к освобождению социализма от позорного патриотического пленения не предпринимает и не указывает» *.
Такая позиция «Нашего слова» и стоявших за ним элементов среди эмиграции только лила воду на мельницу социал-шовинистов и, стало быть, на мельницу империалистической буржуазии. А эту позицию разделяли и очень многие из лондонских «интернационалистов» .
* * *
Незадолго до первой мировой войны среди лон
Членский билет Герценовского к ружка
донских эмигрантов роди-
лась мысль о создании какого-либо единого межпартийного центра, который удовлетворял бы общие нужды всей русской колонии в целом. Около 1910 г. эта идея действительно была претворена в жизнь, и в Лондоне возникла большая эмигрантская организация, которая по имени ве дикого русского изгнанника XIX в. получила официальное наименование «Русского кружка имени Герцена в Лондоне» и которая в нашем эмигрантском просторечии называлась более кратко «Герценовский кружок». Активную роль в создании этой организации сыграл М. М. Литвинов, с самого начала ставший ее секретарем.
Герценовский кружок помещался в здании Коммунистического клуба и имел здесь особую комнату, где хранилась его несложная канцелярия и происходили засе-
1 В, И, Ленин. Сочинения, т. 18, стр. 157,
дания его правления. Если кружок устраивал общие со-брания своих членов, или театральные постановки, или лекции, или музыкальные вечера, он снимал у Коммунистического клуба большой зал и пользовался его рестораном. Деятельность Герценовского кружка, как вытекало из его состава, не могла носить, и, действительно, не носила политического характера. Герценовский кружок был культурно-бытовым центром эмиграции. Это было место, где люди разных партий и убеждений, объединенные лишь горечью хлеба изгнания и тоской по родине, могли в непринужденной обстановке встретиться, поиграть в шахматы или домино, посидеть вместе за чашкой чая или кружкой пива, найти русскую книжку или газету, послушать русскую песню или музыку. При Герценовском кружке имелась касса взаимопомощи, оказывавшая материальную поддержку наиболее нуждающимся из эмигрантов. Здесь же время от времени устраивались любительские спектакли, всегда вызывавшие какое-то особенное волнение в колонии: любит русский человек театр!
Помнится, я тоже как-то выступал здесь в «Женитьбе» Гоголя, исполняя роль капитана Жевакина. Герц'е-иовский кружок давал эмигрантам немножко того родного тепла, которого всем нам так недоставало в холодной громаде каменного Лондона. И потому Герценовский кружок или точнее помещение Коммунистического клуба всегда было полно русскими изгнанниками, которые здесь в табачном дыму, среди разноязычного шума, пили ели. курили, обменивались новостями, спорили, ссорились, мирились, строили планы па будущее.
* * *
Когда сейчас, совсем в иную эпоху, я обращаюсь мыслью к тем далеким дням, в моей памяти три имени Герценовского кружка встает длинная вереница фигур, слегка затуманенных дымкой времени. Почти все они уже ушли туда, откуда нет возврата. Я не могу здесь дать зарисовки всех этих образов, но па некоторых из них мне хочется остановиться и показать их такими, какими они были тогда, в годы моей эмиграции.
М. М. ЛИТВИНОВ
...Ооклей-сквер (Oakley Square) — маленькая, узкая площадь в северной части Лондона. Несколько чахлых деревьев, немножко зеленой лужайки с осевшей на траве копотью, две-три скамейки, два ряда однообразных потемневших домов, тесно прилепившихся друг к другу, кусочек серого тусклого неба, с которого вечно сыплется какая-то мокрая мгла — такова картина этого места. В черном, окутанном туманами Лондоне, Ооклей-сквер п окружающие ее кварталы одни из самых мрачных и неприютных. Они заселены рабочими, трамвайщиками, железнодорожниками, низшими категориями служащих. Здесь мировая столица смотрит на вас не блестящим ликом своих банков и министерств, а бледным ликом нужды и лишений. Нет, в Ооклей-сквер нет решительно ничего замечательного! И все-таки эта захудалая площадь говорит так много моей душе...
$ * »
Был конец 1912 г., когда я впервые попал в Лондон.
Время было трудное и опасное. Европа быстрыми шагами неслась к ужасной катастрофе. Все великие державы несли ответственность за такой ход вещей, но простым людям было от того не легче. Уже шла резня на Балканах — эта непосредственная предшественница первой мировой войны. Уже громкий топот германских батальонов оглашал улицы немецких городов в ожидании верховного приказа об ударе на восток и на запад. Уже ФрашЩя и Россия, связанные военным союзом, готовили мобилизацию своих сил для осуществления империалистических целей на Балканах и в Африке. Уже лоскутная Австро-Венгерская монархия, в которой, по тогдашнему крылатому выражению, господствовал «деспотизм, смягченный лишь халатностью», начинала свою последнюю азартную игру на Балканах, приведшую к Сараево. Уже Англия, управляемая либеральным кабинетом Асквита — Ллойд-Джорджа, стала терять надежду нажить политический капитал, оставшись в стороне от надвигающегося европейского конфликта, и лорд Холдэн. ее военный министр, спешно подготовлял экспедиционный корпус для
переброски на континент, а сэр Эдуард Грей, ее министр иностранных дел, наводил последний лак на англо-франко-русскую Антанту. Немногие — даже среди государственных людей и политиков — ясно сознавали тогда, что происходит в мире, но все смутно чувствовали, что дела идут плохо, что тучи на горизонте сгущаются, что всеобщее напряжение растет, что евронейская атмосфера все больше насыщается грозовым электричеством...
А на востоке, за Вислой и Днестром, царский колосс не менее быстро катился к своей жалкой гибели. Уже гремели выстрелы его опричников на Ленских приисках, уже подымалась новая, могучая волна стачек, митингов, демонстраций, восстаний во всех концах страны; уже шла глубокая раскачка крестьянских масс, задавленных нуждой, теряющих терпение и вековую покорность; уже выходила на авансцену истории руководимая гениальной рукой Ленина железная фаланга коммунистов, которой вскоре суждено было стать во главе величайшей из великих революций. И одновременно все больше загнивала, разлагалась п дряхлела тупая, жестокая, гнусная, продажная, эксплуататорская система царизма. В последних предсмертных конвульсиях она старалась задушить молодого гиганта — революционный пролетариат и, видя тщетность своих усилий, с тем большей охотой бросалась в кровавые авантюры империалистической экспансии...
Таков был общий исторический фон. А на нем индивидуальные жизни выписывали свои отдельные индивидуальные узоры.
* * *
На первых порах Лондон оглушил и подавил меня. Без знания языка, без денег, без какой-либо постоянной работы я чувствовал себя потерянным и одиноким в этом исполинском каменном океане. У меня случайно сохранилось мое письмо к матери, относящееся как раз к тому времени (оно датировано 28 декабря 1912 г.), и в нем имеются такие строки:
«Скоро два месяца, как я нахожусь в Лондоне, и хотя, разумеется, я не могу утверждать, что знаю его очень хорошо (этакую махину не скоро узнаешь), однако общее впечатление от города и его жизни я себе уже составил,
й должен откровенно сказать, что впечатление это йё слишком-то благоприятное. Конечно, для меня Лондон очень интересен — с политической и социально-экономической точек зрения, и я нисколько не жалею, что проведу нынешнюю зиму здесь. Однако остаться надолго в этих краях я совсем не хотел бы. Одна мысль о возможности застрять тут на постоянное жительство нагоняет на меня леденящую тоску. Нет, Лондон мне решительно не нравится! Громадный, темный, неуютный, со скучными рядами однообразных маленьких домов, вечно окутанный черным туманом. Здесь солнца не видишь педелями, и это действует страшно удручающе на настроение. Я понимаю теперь, почему сплин называется английской болезнью, и понимаю также, почему Гейне так не любил страну гордых бриттов. Океан давно уже проглотил бы Англию,— однажды сказал он,— если бы не боялся расстройства желудка. И, пожалуй, он не совсем неправ: переварить такой «орешек», как Англия, не так-то просто.
Случалось так, что вопреки моим тогдашним настроениям я «застрял» в Лондоне надолго. Мне пришлось провести в его стенах, правда, в несколько приемов и в разных качествах, целых 18 лет. И мое «ощущение» этого города с годами стало меняться. Под конец я даже почувствовал какой-то особый «шарм» Лондона. Но тогда, в первые месяцы моего знакомства с британской столицей, мне было здесь холодно и неуютно. Я искал хоть немножко дружбы и тепла, которые согрели бы мое замерзающее сердце. И я нашел их на этой бедной и закопченной Оок-лей-сквер.
В двух шагах отсюда в доме № 30 по Харрингтон стрит (Harrington Street) жил тогда Максим Максимович Литвинов, тоже русский изгнанник. Ему было 36 лет, и он имел уже за плечами богатый и разнообразный революционный опыт, который создавал ему особое положение и особый авторитет в эмигрантской среде. Я был лет на восемь моложе и я смотрел на Максима Максимовича снизу вверх. Когда я приехал в Лондон, Литвинов был уже здесь «старожилом»: попав в Англию еще в 1908 г., он успел за минувшие четыре года хорошо овладеть английским языком, приобрести много местных связей, ориентироваться в деловой и политической обстановке столицы. Он был «своим» человеком в этом семимиллион-
ЙОМ Муравейнике *. И ка -то само собой вышЛо, ЧТО, несмотря на разницу во взглядах (Литвинов был большевик-ленинец, а я в то время был меньшевиком), в первые, наиболее трудные месяцы моей жизни в Англии Максим Максимович стал моим руководителем и патроном. Он оказывал мне содействие по изучению языка и страны, знакомил с людьми и учреждениями, давал полезные советы и указания. Эта дружба с Максимом Максимовичем сохранилась у меня и в дальнейшие годы, но с особенной теплотой я ее вспоминаю, когда думаю о конце 1912 г., ибо тогда она была для меня особенно ценна.
Оба мы, и Максим Максимович, и я, в те годы жили бобылями. Обоим нам было скучпо и неуютно в наших одиноких промозглых комнатах. Ведь русского человека всегда как-то тянет к домашней обстановке, к столу с самоваром и закусками. Если самовара нет, так хоть чайник с кипятком пожалуйте. Мы оба искали такого «семейного дома», в котором могли бы находить отдых и отвлечение от повседпевного холода нашей холостяцкой жизни. Такой «дом» мы открыли в доме № 72 на Ооклей-сквер.
Это был «дом» большевика Платона Михайловича КерженЦева, который подобно мне и Максиму Максимовичу, тоже был эмигрантом и незадолго перед тем перебрался в Лондон с континента. Впрочем, выражение «дом» было не совсем точно. Фактически у Керженцева был не дом, а большая темновато-сырая меблированная комната вс втором этаже закопченного лондонского дома. Однако Керженцев был женат и это создавало совсем иную атмосферу в его апартаментах. Правда, самовара в «доме» Керженцевых не водилось, но зато чайник с кипятком, кусок хлеба и дешевая колбаса всегда радушно встречали приходящего товарища. К тому же жена Керженцева Марья Александровна была гостеприимной хозяйкой и умела придавать теплоту собиравшемуся около ее стола обществу.
Был и еще один «аттракцион» в квартире Керженцевых — «балкон». Собственно, это был не совсем балкон: просто из комнаты Керженцевых через окно можно было вылезать на маленький кусочек огороженной крыши и
1 Таково было количество населения Большого Лондона в 1912 г.
М. М. Литвинов времен эмиграции
61’туДа, под грохот ломовиков и рев автомобильных гудков, наблюдать несложную жизнь этого бедного квартала. Говорить здесь о свежем воздухе было чем-то вроде святотатства. По мы были невзыскательны и не избалованы судьбой. Часто в сумерки, когда торопливые человеческие фигурки на бегу зажигали газовые фопари, Максим Максимович, Керженцев и я вылезали на «балкон» и, устроившись с максимумом возможного комфорта, вступали в длинные дискуссии.
О чем мы тогда говорили?
Больше всего, чаще всего и теплее всего о России, о борьбе с царизмом, о быстро подымающем голову рабочем движении, о видах и перспективах на революцию Мы не всегда сходились во мнениях, но всегда дискуссировали со страстью и волнением.
Наряду с этим мы также нередко разговаривали об Англии, об ее жизни и нравах, об ее учреждениях и институтах, о борьбе ее партий и путях ее экономического развития. Максим Максимович уже тогда хорошо знал все, что касалось внутренней и внешней политики Великобритании, и имел прочные связи в руководящих кругах английского рабочего движения (это ему так пригодилось позднее, когда он стал народным комиссаром по иностранным делам), и служил нам, Керженцеву и мне, еще новичкам в Лондоне, гидом и истолкователем английской современности.
И уже тогда мне бросились в глаза те качества Максима Максимовича, которые в дальнейшем сделали его одним из крупнейших государственных деятелей Советского Союза: сильный и трезвый ум, твердый характер, уменье быстро и глубоко схватывать сущность вопроса, не теряясь в мелочах, острая саркастическая складка, глубокая ненависть к фразе и на редкость организованная деловитость. В противоположность многим эмигрантам, страдавшим от хронической безалаберности. Максим Максимович как-то успевал делать все: и зарабатывать на жизнь, и заниматься общественной деятельностью, и читать книги, и следить за политикой, и по воскресеньям ездить на велосипеде за город, и даже выступать в качестве актера на любительской сцене. Я прекрасно полшю, как однажды Максим Максимович играл роль татарина в горьковском «На дне», поставленном драматическими
силами нашей эмигрантской колонии. При всем том Максим Максимович никогда не жаловался на «перегрузку» и на заедавший его недосуг. II всегда вы чувствовали, что перед вамп стоит крепкий, последовательный большевик, полный упорства, активности и энергии.
Из этих вечеров «на балконе» мне особенно запомнился один. Сведения, поступавшие с континента, становились все тревожнее, политическая атмосфера Европы все более накалялась, призрак близкой войны все отчетливее вырисовывался на горизонте. Максим Максимович был как-то необычно взволнован. Он нарисовал мне и Керженцеву яркую картину тогдашней расстановки сил на международной арене и под конец сказал:
— Если дело дойдет до большой войны, мир станет неузнаваем. Революция в России победит... II тогда — кто знает, какие откроются перспективы пред Россией, пред российским пролетариатом?...
Никто ему не ответил. Но, глядя на последние лучи солнца, медленно догоравшие на бледном лондонском небе, я невольно повторил про себя:
— Да, кто знает?
Рука истории уже писала слова, предвещавшие великие перемены. Глухие подземные толчки, сигнализировавшие начало конца пережившей себя системы, уже сотрясали Европу...
# # &
Потом побежали годы, эмигрантские годы. Максим Максимович все время поддерживал тесную связь с Лениным, переписывался с ним, получал от него директивы и указания. Он много работал в лондонской большевистской группе, секретарствовал в Герценовском кружке. Он неослабно следил также за политической жизнью Англии и за развитием европейских событий. Когда вспыхнула первая мировая война, Максим Максимович, как уже указывалось, стал на ленинскую позицию и упорно боролся в эмигрантской колонии за большевистскую линию. По поручению Владимира Ильича он выступал от имени большевиков на международной социалистической конференции (или точнее, на конференции социалистических партий стран Антанты), происходив-б И. М. Майский
шей в Лондоне в феврале 1915 года. Здесь Литвинов пытался огласить большевистскую декларацию и, когда руководство конференции отказалось это допустить, он демонстративно покинул собрание. Декларация затем была опубликована в печати.
Около того же времени в моих отношениях с Максимом Максимовичем произошло некоторое охлаждение. Оно было вызвано политическими причинами. Я уже упоминал, что в годы лондонской эмиграции я был меньшевиком. Когда разразилась первая мировая война, я занял позицию тех межеумочных «интернационалистов», которых так жестоко и так справедливо критиковал Ленин. Я никогда не сочувствовал «оборонцам» и даже не раз выступал против них устно и в печати. Однако я не принимал и ленинской линии. Я все искал какой-то средней позиции и в результате иногда попадал в социал-шовинистический капкан. Ярче всего это проявилось на только что упомянутой социалистической конференции стран Антанты, происходившей в Лондоне в феврале 1915 г.
На данную конференцию в качестве представителя меньшевиков должен был приехать из Парижа Мартов, но в последний момент английские власти отказали ему в визе. Тогда М?ртов прислал мне декларацию, которую он собирался огласить на конференции, и просил меня сделать это за него. Хотя декларация меньшевиков была выдержана в духе того, что Ленин называл «восстанием на коленях», она вызвала большой гнев со стороны французских делегатов (Вайяна, Компер-Мореля, Самба, Лонге, Тома), настроенных крайне шовинистически, и не была оглашена на конференции, а только приобщена к ее материалам. Я был раздражен поведением руководства конференции, но все-таки не ушел с нее, чем наглядно проявил ту межеумочность, которая была свойственна всем «меньшевикам-интернационалистам».
Разумеется, участие в названной конференции было большой политической ошибкой, вытекавшей из ошибочности моей общей позиции в вопросе о войне, но тогда я этого не понимал. Всю порочность моей «интернационалистской» концепции в годы первой мировой войны я осознал позднее, когда в 1919—1920 гг. порвал с меньшевизмом — сначала фактически, а потом официально путем опубликования письма в редакцию «Правды».
Ё феврале 1921 г. я был принят в ряды РКП (б).
Все причины и обстоятельства моего разрыва с меньшевизмом и перехода к большевикам подробно изложены в моей книжке «Демократическая контрреволюция», опубликованной ГИЗ’ом в Москве в 1923 г.
Возвращаюсь, однако, к моим отношениям с Литвиновым. Различие политических позиций в столь острый момент, как первая мировая война, не могло, конечно, не отразиться на них. Полного разрыва, впрочем, не случилось, и когда в 1916 г. в личной жизни Литвинова произошла большая перемена, мы опять стали встречаться. Перемена эта состояла в том, что Максим Максимович женился. Литвиновы поселились «по-семейному» в Хэмпстеде (северо-западный район Лондона), и я несколько раз бывал там у них.
Старая дружба между Литвиновым и мной была полностью восстановлена уже в СССР, когда в январе 1922 г. я приехал в Москву из Сибири, где работал в качестве председателя Сибирского Госплана. Я привез с собой первый народнохозяйственный план Сибири на 1922 год для утверждения его центральным Госпланом и по старому знакомству зашел к Максиму Максимовичу в Нарко-миндел. Помню, я был одет по моде того времени: кожаная куртка, высокие сапоги, на плечах барнаулка с высотам меховым воротником, которую я небрежно сбросил перед входом в кабинет Литвинова. Максим Максимович встретил меня очень дружественно, но бросил несколько иронический взгляд на мой костюм. В конце разговора, который состоял в основном из воспоминаний о прошлом, вдруг неожиданно спросил:
— Вы еще не забыли иностранных языков?
— Нет, не забыл,— отвечал я, несколько удивленный вопросом Литвинова.
— А вы не хотели бы перейти на работу в Наркомин-дел? — продолжал Литвинов.
Я стал заверять Максима Максимовича, что моя работа в качестве председателя Сибирского Госплана мне очень нравится и что я не хотел бы менять ее на что-либо другое. Литвинов промолчал, но как-то странно усмехнулся. Неделю спустя я получил выписку из постановления ЦК о моем назначении на должность заведующего отделом печати НКИД. Итак, я был опять с Литвиновым! Наша друж-
6а с годами все более крепла. Эта дружба навсегда останется одним из лучших воспоминаний моей жизни.
В мае 1917 г., вскоре после Февральской революции, я уехал в Россию. В силу установленной между эмигрантами очередности в использовании скудных и трудных средств транспорта военного времени (о чем подробнее смотри ниже) Максиму Максимовичу пришлось задержаться в Лондоне больше, чем ему хотелось. А когда подошел срок его отъезда, обстоятельства резко изменились.
4 января 1918 г. в лондонских вечерних газетах появилось радиосообщение из Петрограда о том, что советское правительство назначило М. М. Литвинова своим полпредом в Англии. Теперь о возвращении в Россию уже нельзя было думать.
Международная ситуация в тот момент носила весьма острый характер. Буржуазный мир принял только что родившуюся Советскую Республику в штыки. Сделанное советским правительством предложение о немедленном окончании войны путем заключения общего демократического мира без аннексий и контрибуций было отвергнуто обеими воюющими коалициями. Как результат, в Брест-Литовске шли переговоры о мире между германским блоком и Советской Россией. В странах Антанты и прежде всего в правящих кругах Англии быстро нарастали настроения, которые в дальнейшем привели к интервенции и поддержке белогвардейской контрреволюции. Вместе с тем широкие массы британского пролетариата явно сочувствовали Октябрьской революции и искали лишь конкретных форм для выражопия этого сочувствия. В такой обстановке советское правительство крайне нуждалось в человеке, который, зная язык и страну, имея связи в пролетарских кругах, мог бы использовать настроения демократических масс для борьбы с попытками насильственного подавления Советской Республики. Литвинов был как будто специально создан для такой цели. Вот почему В. И. Ленин провел его назначение через Совнарком. В результате Литвинову пришлось распаковать чемоданы, на которых он уже сидел, и сразу же приняться за очень важную и вместе с тем очень сложную и совершенно непривычную для него работу.
На другой день после своего назначения, 5 января 1918 г., М. М. Литвинов направил британскому министру
иностранных дел А. Бальфуру ноту с уведомлением о своем назначении и с просьбой о свидании,— первую советскую ноту в Лондоне. Несколько дней спустя он получил от английского Министерства иностранных дел вежливый ответ, в котором сообщалось, что, поскольку советское правительство официально не признано Англией, принять М. М. Литвинова А. Бальфур не может, однако он желает поддерживать с ним контакт и выделяет для этой цели одного из чиновников своего министерства — Рекса Липера, через которого М. М. Литвинов сможет передавать А. Бальфуру все, что найдет необходимым.
Чем объясняется эта относительная корректность английского министерства иностранных дел в отношении советского полпреда?
Для понимания ее необходимо иметь в виду следующее.
Уже к концу 1917 г. Ллойд-Джордж, бывший в то время премьером, пришел к выводу, что находившийся еще в России британский посол при царском правительстве сэр Джордж Бьюкенен абсолютно непригоден ни для поддержания отношений с новой властью, ни для выполнения других более «деликатных» функций, которые британское правительство могло бы возложить на своего дипломатического представителя в Советской России. Он был отозван домой. Вместо Бьюкенена Ллойд-Джордж хотел послать в Россию другого человека, более молодого, гибкого, изворотливого. Его выбор пал на Р. X. Брюса Локкарта, бывшего английского вице-консула в Москве, который вернулся из России в Лондон накануне Октябрьской революции. Британское правительство искало возможности направить Локкарта в Россию, и назначение М. М. Литвинова советским полпредом в Англии являлось удобным поводом для реализации этого замысла. Действительно, Локкарт поспешил войти в контакт с М. М. Литвиновым и встретился с ним в одном из демократических ресторанчиков компании «Лайонс», расположенном на Стрэнде. Здесь было договорено, что, хотя пока официальных дипломатических отношений между британским и советским правительствами установлено не будет, тем не менее Литвинов в Лондоне и Локкарт в Москве будут пользоваться известными дипломатическими привилегиями, включая право шифра и посылки дипломатических курьеров. Здесь же, на грубой скатерти
ресторанного столика, М. М. Литвинов написал письмо народному комиссару иностранных дел, которое и вручил Локкарту. Это письмо должно было служить для последнего визой. 14 января 1918 г. Брюс Локкарт покинул Англию и направился в Советскую Россию.
* * *
Много лет спустя я услышал из уст самого Максима Максимовича рассказ о деятельности его полпредства — первого советского полпредства в Англии, так тесно связанного с годами эмиграции Литвинова. Случилось это так. В 1933 г. Максим Максимович, в ту пору народный комиссар иностранных дел СССР, приехал в Лондон на созванную здесь Мировую экономическую конференцию. Я был тогда послом СССР в Англии и также принимал участие в работах конференции. В свободные часы (а такие бывали, ибо члены конференции не любили себя слишком перегружать) мы с Максимом Максимовичем много гуляли по лондонским паркам. Как-то раз он подвел меня к уединенной скамейка, стоявшей под вековыми дубами в одном из этих парков, и с усмешкой бросил:
— Вот здесь начиналась моя дипломатическая карьера. — Как так? — с недоумением спросил я.
— А вот так...— ответил Максим Максимович, опускаясь на скамейку.
И дальше он рассказал мне историю, такую яркую и замечательную, что, вернувшись домой, я сразу же ее записал. Потом я дал свою запись Литвинову, он прочитал ее и внес несколько небольших поправок. В окончательном виде рукопись была перепечатана в двух экземплярах,— один взял себе Максим Максимович, другой, с его разрешения, взял я. Я позволю себе воспроизвести здесь текст моей тогдашней записи.
«Итак, я стал полпредом,— рассказывал М. М. Литвинов,— но у меня ничего не было: ни директив из Москвы, ни денег, ни людей. Излишне говорить, что у меня не было ни опыта, ни подготовки к дипломатической работе. Пришлось начинать буквально с пустого места.
Прежде всего необходимо было установить какой-либо контакт с Москвой. Я воспользовался возвращением в Советскую Россию одного из товарищей по эмиграции для того, чтобы отправить с ним в только что родившийся Народный комиссариат иностранных дел письмо с просьбой
об инструкциях и деньгах. С тем же товарищем я послал в НКИД шифр, составленный мной с помощью одного из симпатизировавших нам служащих бывшей царской военно-закупочной миссии в Лондоне. До того у НКИД шифра со мной не было, и все сношения между нами велись клерными телеграммами. Посланный мной шифр в Москве был несколько переделан и в дальнейшем разослан для пользования всем имевшимся тогда за границей полпредам. Когда, таким образом, была создана возможность шифрованной переписки между мной и НКИД, наши отношения несколько укрепились, но именно только «несколько». Приведу один характерный пример.
После долгих настояний с моей стороны в марте 1918 г. мне, наконец, было сообщено из Москвы, что НКИД посылает ко мне первого дипломатического курьера. Легко себе представить, с каким нетерпением я ожидал его! С напряженным вниманием я следил за различными этапами его долгого и сложного пути (ехать приходилось через Финляндию, Швецию и Норвегию) и сам отправился встречать его на вокзал. Курьер прибыл с большим чемоданом, запечатанным надлежащим количеством дипломатических печатей, и я с величайшим волнением вез этот чемодан с вокзала на свою квартиру. С еще большим волнением я стал вскрывать драгоценный чемодан, который, как мне казалось, должен был заключать в себе все нужные мне инструкции и указания. Каково же было мое разочарование, когда, распаковав чемодан, я нашел в нем лишь кучу последних московских газет и ни одной директивы! Правда, Г. В. Чичерин, который в то время являлся заместителем наркома по иностранным делам, вложил в кипу газет небольшое письмо, адресованное мне. Однако письмо это носило общий характер и не давало никаких определенных директив по интересовавшим меня вопросам. Тогда я был сильно рассержен, но теперь прекрасно понимаю, что иначе и быть не могло. В марте 1918 г. тысячи самых неотложных проблем, включая вопрос о Брестском мире, брали советское правительство за горло. От их решения зависело в буквальном смысле слова «быть или не быть» советскому государству. Руки у Ленина не доходили до выработки директив лондонскому полпреду, а Народный комиссариат иностранных дел, только что организованный и делавший первые робкие шаги в своей деятельности,
конечно, не мог самостоятельно руководить моей работой. По-прежнему я был предоставлен самому себе.
Впрочем, в одном отношении почта разрешила мои трудности: я получил с ней около 200 тыс. рублей ц'ар-скими кредитками, которые в то время еще принимались в Лондоне, и успел обменять их на фунты, правда, по весьма низкому курсу. Теперь я мог по крайней мере приступить к организационному оформлению первого советского полпредства в Лондоне. Я снял для полпредства специальное помещение по адресу Викториа-стрит, 82 (82, Victoria Street, S. W.) — до того полпредство находилось в моей частной квартире — заказал бланки и печати и пригласил на работу несколько человек. Секретарем полпредства была моя жена, которая вела всю английскую переписку; кроме того, в полпредстве работали еще три-четыре человека из числа товарищей эмигрантов и бывших служащих царской военно-закупочной миссии.
На дверях полпредства была вывешена табличка с надписью «Russian People’s Embassy» («Русское народное посольство»). Тут же помещалось консульство, которое именовалось «Russian People’s Consulate» («Русское народное консульство»). Сам я присвоил себе титул «Russian People’s Ambassadar» («Русский народный посол»). Все эти наименования были моего собственного изобретения, ибо, повторяю, никаких указаний из Москвы, в том числе и указаний о моем официальном титуле, я не имел.
Каковы были мои отношения с английским правительством и английской общественностью? В этом отношении резко различаются два периода: до и после заключения Брестского договора. До заключения Брестского мира отношение ко мне со стороны официальной и неофициальной Англии было, учитывая время и обстоятельства, сравнительно благожелательно».
Рассказав далее об обмене вышеупомянутыми нотами с английским министерством иностранных дел, Максим Максимович продолжал:
«Связь со мной английское МИД в дальнейшем действительно поддерживало через молодого чиновника этого ведомства Рекса Липера ’. Липер был знаком со мной
1 Рекс Липер сделал в дальнейшем большую дипломатическую карьеру и после второй мировой войны занимал посты британского посланника в Греции, а затем британского посла в Аргентине.
Дом по Виктории-стрит, 82, где М. М. Литвинов снял помещение для «Русского народного посольства.}/
раньше. Я встретился с ним в первый раз у испанского эмигранта Мадарьяга (впоследствии представителя Испании в Лиге Наций), а позднее, еще до революции, давал ему уроки русского языка. Теперь МИД решило использовать мое старое знакомство с Липером для дипломатических Целей. Первоначально мои деловые встречи с Липером были не лишены некоторого «романтизма»: мы виделись с ним то где-либо в кафе или ресторане, то в каком-либо из лондонских парков».
Литвинов кивнул на скамейку, на которой мы сидели, и с улыбкой прибавил:
— Вот и здесь мы как-то имели с Липером разговор... Позднее Липер стал приезжать ко мне на квартиру, под конец я сам стал ходить к нему в министерство.
Возвращаюсь, однако, к моей записи.
«Само собой разумеется,— говорил Максим Максимович,— что, получив от Бальфура признание де-факто, я решил сделать попытку ликвидировать еще продолжавшее существовать в Лондоне старое царское посольство. Я написал письмо Константину Набокову, числившемуся тогда поверенным в делах *, и потребовал от него прекращения этой комедии и передачи мне Чешем-Хаус (здание посольства). Я направил к Набокову с письмом одного из моих сотрудников. Набоков принял его и в довольно вежливой форме ответил, что, если бы советское правительство было официально признано британским правительством, он не замедлил бы уйти в отставку и сдать мне царское посольство, но пока такого признания нет, он считает мои притязания необоснованными. Аналогичное письмо я направил также еще остававшемуся в Лондоне царскому генеральному консулу г. Ону. Консул оказался человеком гораздо более грубым, чем Набоков, и предложил моему посланцу поскорее убраться восвояси. Зато в другом отношении я имел больший успех: я отправил в Английский банк письмо с требованием наложения ареста на все суммы, внесенные туда царским правительством для выплаты своему посольству и царской военно-закупочной
1 Последний царский посол в Англии граф Бенкендорф умер в январе 1917 г., нового посла Временное правительство не назначило, и во главе посольства оказался советник К. Набоков (брат управляющего делами Временного правительства В. Набокова) в качестве поверенного в делах.
миссии в Лондоне. Банк принял мое письмо к исполнению, и Царское посольство и военно-закупочная миссия перестали получать деньги.
Что касается отношения ко мне печати и общественного мнения, то в первый период (до подписания Брестского мира), опять-таки с учетом условий и обстоятельств у меня не было оснований особенно жаловаться. Меня без конца интервьюировали и снимали, подробно описывали родственников моей жены и сравнительно мало ругали и поносили.
Еще лучше было отношение ко мне со стороны английских рабочих и руководящих кругов английского рабочего движения. Примерно в середине января 1918 г. я разослал лидерам Рабочей партии и тред-юнионов письма, в которых уведомлял их о своем назначении и выражал твердую уверенность в том, что найду полную поддержку в своей работе со стороны британского пролетариата. Вслед за рассылкой писем я стал делать личные визиты лейбористским лидерам. В общем они оказали мне хороший прием. Однако имелись исключения в обе стороны. Так, например, тогдашний лидер печатников Бауэрман отнесся ко мне с явной враждебностью. Наоборот, лейбористский лидер Андерсон отнесся ко мне с особенной дружественностью и в дальнейшем постоянно оказывал мне большую поддержку...
С первых же дней моей деятельности как полпреда я повел широкую разъяснительную работу в печати и на собраниях по вопросу об Октябрьской революции и решительно выступил против продолжения войны. Я опубликовал ряд статей в еженедельнике Независимой рабочей партии «Лейбэр Лидер» и некоторых других органах прессы, отпечатал и распространил большое количество всякого рода листовок, памфлетов 1 и т. п. Я выступил с речью на 17-й конференции лейбористской партии в Ноттингеме. Неоднократно мне приходилось сражаться с противниками Октябрьской революции на больших
* Из этих произведений М. М. Литвинова наибольшее значение имела вышедшая весной 1918 г. на английском языке брошюра «The Bolshevic Revolution, ite rise and meaning» («Большевистская революция, ее происхождение и значение»),® составлении которой ему помогали некоторые лондонские эмигранты-большевики, главным образом Ф. А. Ротштейн.
митингах. Особенно мне запомнилось собрание, устроенное в Какстон Холл. История его была такова. Летом 1918 г. в Лондон приехал Керенский, произнесший погромную речь против большевиков на конференции лейбористской партии, где председательствовал Артур Гендерсон. Я присутствовал на этой конференции, но мне не дали слова для ответа Керенскому, несмотря на громкие требования аудитории. Тогда несколько дней спустя левые лейбористы совместно с некоторыми радикальными депутатами парламента (Джозеф Кинг и др.) созвали специальное собрание в Какстон Холл, где я был главным оратором *. Зал был битком набит народом, настроение было чрезвычайно приподнятое, цринятые резолюции весьма резки»
С переходом Англии к открытой политике интервенции положение советского полпредства в Лондоне стало быстро ухудшаться. Это выражалось в самых разнообразных формах.
«Явившись однажды утром в полпредство,— рассказывал М. М. Литвинов,— я нашел его запертым на замок. Оказалось, что хозяин дома на Викториа-стрит, 82 решил раз навсегда ликвидировать столь опасное учреждение, как советское полпредство, и нарушив заключенный между нами контракт, самовольно повесил замок на двери. Я обратился в суд. Суд разбирал мою жалобу и нашел, что владелец дома действительно нарушил подписанный им контракт. Этот последний оправдывал свой поступок тем, что я-де занимаюсь в Англии опасной «пропагандой против короля и отечества». Суд открыто стал па сторону владельца дома и в решении признал, что, хотя заключенный контракт был односторонне нарушен хозяином дома, но все-таки в иске мне надлежит отказать. На меня же были возложены судебные издержки. Апеллировать против этого решения в высшие судебные инстанции при сложившихся обстоятельствах я считал бесполезным и потому дальнейшее ведение дела прекратил. В результате «Русское народное посольство» на Викториа-стрит, 82 перестало существовать и мне пришлось перевести его в собственную квартиру на Бигвуд Авеню, 11, Голдере Грин1 2 (11, Bigwood Avenue, Golders Green N. W.).
1 Кроме того, M. M. Литвинов опубликовал в «Лейбер Лидер» за 4 июля 1918 г. уничтожающий «Ответ Керенскому».
2 Северо-западный район Лондона.
Мое положение как полпреда в Англии с каждым днем становилось все более затруднительным. Консервативная печать бесновалась, а правительственные круги все труднее мирились с наличием в Англии хотя бы полуофициаль= ного дипломатического агента Советской России... Общая обстановка враждебности оказала, конечно, влияние на лейбористских лидеров. Одни из них быстро охладели ко мне, другие стали колебаться. Однако нашлись среди них и такие, во главе с уже упоминавшимся Андерсоном, которые несмотря на изменившуюся атмосферу, продолжали меня твердо поддерживать.
Летом 1918 г. у меня сложилось убеждение, что главный центр интервенционистских стремлений переносится в Вашингтон. В связи с этим я написал Владимиру Ильичу письмо, в котором указывал, что в создавшейся обстановке я, пожалуй, мог бы принести больше пользы советскому правительству, будучи не в Англии, а в США. Владимир Ильич согласился с этой точкой зрения, и я был назначен советским полпредом в Вашингтон. Владимир Ильич даже прислал мне в Лондон с курьером все необходимые документы, в том числе и дипломатический паспорт за надлежащими подписями и с приложением надлежащих печатей, которые в то время почему-то носили треугольную форму. Я сообщил о своем назначении американскому посольству в Лондоне и просил выдать мне визу на Вашингтон. В американском посольстве ко мне отнеслись сравнительно доброжелательно, но Вашингтон посмотрел на дело совершенно иначе. В визе мне было отказано, и моя поездка в США не состоялась. Мне пришлось остаться в Лондоне и продолжать свою работу в качестве советского полпреда в Англии.
Когда Брюс Локкарт за свою контрреволюционную деятельность был 3 сентября 1918 г. арестован в Москве, английское правительство в виде ответной репрессии 6 сентября произвело обыск в моей квартире и арестовало меня. Одновременно со мной были обысканы и арестованы почти все работники моего полпредства. Посажен я был в Брикстонскую тюрьму. Обращение со мной в тюрьме было вполне приличное, а низший тюремный персонал (сторожа, дворники и т. и.) относился ко мне с нескрываемой симпатией. Все они наперебой старались оказать мне какую-либо услугу, и потому мне нетрудно было
СйоСйтьсй с Юродом через тюремные стены. Помню, одий сторож в момент моего освобождения из тюрьмы убедительно просил меня взять его с собой для работы в Советской России.
Спустя несколько дней после моего ареста ко мне в тюрьму явился Липер. Причина его визита была такова. До моего заключения английское МИД имело возможность сноситься с советским правительством через меня. Никаких других способов сношения с Москвой в тот момент у него не было (ведь Локкарт уже сидел в тюрьме). Со дня моего ареста эта единственная ниточка между Лондоном и Москвой была оборвана. А между тем в связи с арестом Локкарта Лондон вынужден был начать какие-то переговоры с Москвой — прежде всего в целях освобождения Локкарта. Как это было сделать? Тогда в английском МИД вспомнили обо мне и прислали ко мне Липера. Липер просил меня послать в Москву шифровку и передать предложение британского правительства обменять меня на Локкарта. Я ответил Липеру, что никакой шифровки из тюрьмы посылать не буду. Одно из двух: или британское правительство считает меня представителем советского правительства — тогда я должен быть на свободе, или же оно считает меня арестантом — тогда незачем обращаться ко мне с просьбой о посылке шифровки. Надо сделать выбор. Липер ушел от меня, не добившись ничего.
Моя постановка вопроса в конце концов возымела свое действие. Через 10 дней после ареста я был выпущен из тюрьмы и вновь вернулся на свою квартиру. Вместе со мной по моему категорическому требованию были освобождены и другие работники полпредства. После моего выхода из тюрьмы ко мне, правда, были приставлены агенты Скотланд Ярда, которые неотступно следовали за мной по пятам, но все-таки я был на свободе и теперь согласился передать советскому правительству предложениз английского МИД. Предложение это Москвой было принято, и вопрос о моем отъезде из Англии был, таким образом, принципиально решен.
Однако при практическом проведении этого решения встретился ряд весьма серьезных трудностей. Локкарт был в Москве, я был в Лондоне, сношения железнодорожные, телеграфные, телефонные и всякие другие между обеими столицами в то время были, если не совсем пор-
ВайЫ, то йо всяком случае крайне осложнены. Устройтй при таких условиях переход советской границы Локкартом и английской границы мною в один и тот же день и час было просто невозможно. В конечном счете вся операция обмена уперлась в вопрос, кто должен первым перейти границу: я или Локкарт? В течение довольно долгого времени мы никак не могли договориться. Тогда я сделал английскому МИД такое предложение: я выеду из Англии первый, но не поеду сразу в Советскую Россию, а останусь в Христиании (ныне Осло) и буду в Норвегии дожидаться выезда Локкарта из Советской России. С тяжелым сердцем Бальфур, в конце концов, принял мое предложение.
Дело происходило в сентябре 1918 г. Сношения между Англией и Советской Россией шли в то время через Скандинавию и были чрезвычайно затруднены блокадой Англии германскими подводными лодками, а также громадным количеством мин, переполнявших Северное море. Практически мне надлежало из Лондона проехать в Абердин, сесть там на пароход, который под охраной двух миноносцев совершал более или менее регулярные рейсы по линии Абердин — Берген, и затем уже через Христианию и Стокгольм искать доступа в Советскую Россию. Как раз в момент моего отъезда из Лондона на английских железных дорогах разразилась стачка. Тогда английское МИД решило отправить меня и моих товарищей (со мной уезжало около 40 большевиков, находившихся еще в Лондоне) на автобусах. Я согласился. Липер поехал сопровождать меня до Абердина. Кроме того, с нами был еще норвежский вице-консул в Лондоне, который тоже принимал некоторое участие в моей эвакуации из Англии. Путь от Абердина до Христиании я совершил вполне благополучно.
Прибыв в норвежскую столицу, я явился к норвежскому министру иностранных дел, изложил обстоятельства, при которых произошел мой отъезд из Англии, и заявил ему, что нахожусь всецело в его распоряжении. Норвежский министр иностранных дел оказался в большом затруднении. Он сказал, что мое соглашение с английским МИД его совершенно не касается, и что я могу поступать дальше, как мне заблагорассудится. После норвежского, министра иностранных дел я сделал визит британской
Мйссии в Христиании и сообщил ей, что во Исполнение моего соглашения с МИД я остаюсь в столице Норвегии до тех пор, пока не будет получено сообщение о выезде Брюса Локкарта из Советской России.
С освобождением и эвакуацией Локкарта произошла известная задержка и только в первых числах октября он пересек, наконец, русско-финскую границу. На этом мое соглашение с английским МИД кончилось, а вместе с тем кончилась и история первого советского полпредства в Лондоне».
Но кончилось не только это. Пришла к концу повесть эмигрантских лет М. М. Литвинова. Перед ним теперь открывалась новая и самая важная страница его жизни... 1
Г. В. ЧИЧЕРИН
Еще раз Ооклей-Сквер...
Тучи, сгущавшиеся на политическом горизонте Европы, наконец, разразились страшной грозой. Вспыхнула первая мировая война. Германские батальоны ворвались в Бельгию и Францию. Волна беженцев с континента хлынула на английский берег. С этой волной в Лондон принесло Г. В. Чичерина. В момепт нападения немцев он отдыхал у моря, на одном из маленьких бельгийских курортов. Лавина германских войск отрезала ему отступление в Париж — его постоянную резиденцию,— а жить «под немцем» он не хотел. Пришлось спешно, с последним пароходом, эвакуироваться туда, куда еще можно было попасть,— в Англию. Так Чичерин оказался в столице Великобритании. Он поселился на той же Ооклей-Сквер, в доме № 12, и здесь, в маленькой мансардной комнате на четвертом этаже, прожил свыше трех лет, вплоть до своего ареста и последующего возвращения в Россию.
* * *
Г. В. Чичерин был яркий и оригинальный человек. Уже самая внешность его обращала на себя внимание: высокий, плотный шатен с рыжеватой бородой клином; умное, интеллигентное лицо с большим лбом и слегка начи-
1 См. приложение № 2.
Дающейся лысиной; во всей фигуре какая-то прирожденная выхолепность. Самым замечательным в Чичерине были его глаза: острые, беспокойные, ищущие. И движения были нервные, быстрые, неожиданные. Все вместе оставляло .впечатление какого-то особого «шарма», и в то же время, глядя на Георгия Васильевича, невольно думалось: «какой интересный человек, что-то в нем есть особенное и необычное!»
II действительно, Г. В. Чичерин, был очень своеобразным человеком.
По происхождению и воспитанию Чичерин сильно отличался от всех пас, эмигрантов-плебеев - он был дворянином, аристократом. Георгий Васильевич никогда не говорил об этом. У меня даже было впечатление, что он старается забыть это. Но я сам как-то поинтересовался его родословной и, порывшись в разных справочниках и энциклопедиях, нашел там немало любопытного материала.
Когда в 1453 г. турки завоевали Константинополь, последний византийский император Константин XI бежал в Рим, где жил субсидиями папы и распродажей вывезенных с родины церковных реликвий. Римский престол, стремясь вовлечь Россию в свои международные комбинации, выдвинул проект женитьбы овдовевшего Ивана III на племяннице последнего византийского императора Зое Иалеолог, воспитанной в католической вере. Москва, со своей стороны, считая себя после падения Константинополя наследницей Византии, искала способов видимого установления этой преемственности. В такой обстановке Зоя Палеолог в 1472 г. в сопровождении большой свиты прибыла в Россию и стала здесь московской царицей под именем Софьи. В составе ее свиты находился итальянец Афанасий Чичерини, который и положил начало роду Чичериных.
На протяжении последующих веков из этого рода выш. по немало видных представителей царской администрации: здесь были дьяки, стольники, клирики, воеводы, судьи, генералы, советники. Имена некоторых из них остались в истории. Так, сын основоположника рода Иван Афанасьевич Чичерин в начале XVI века носил монашеский чин и оказывал большое влияние на правительство. Столетием позднее, в 1611 г., Иван Иванович Чичерин в качестве дум-6 И. M. Майский о;
Його дьяка поместного приказа подписался под грамотой об избрании Романовых на царство. Еще столетием позднее полковник Иван Андреевич Чичерин был комендантом Полтавы и в 1709 г. пал в знаменитой битве под Полтавой. В эпоху Наполеона и первой Отечественной войны генерал от кавалерии Петр Александрович Чичерин принимал участие во многих важных сражениях тех дней. И, наконец, во второй половине XIX столетия Борис Николаевич Чичерин, профессор государственного права в Московском университете, московский городской голова, юрист и философ, стал идеологическим вождем русского либерального дворянства.
Сам Георгий Васильевич был сыном дипломата и племянником только что упомянутого Б. Н. Чичерина. Он родился в 1872 г. в Тамбовской губернии, в богатой семье, получил прекрасное образование и с детства говорил на нескольких языках. По окончании историко-филологического факультета в Петербурге Г. В. Чичерин в 1897 г. поступил в министерство иностранных дел, собираясь пойти по стопам отца. Изумительная память и широкая образованность должны были облегчить ему достижение успеха на этом пути. Казалось, перед ним открывалась блестящая карьера...
И вдруг с Чичериным что-то произошло. Неожиданно для всех он отрекся от всего, чем жил до того, и ...стал толстовцем. Потом из толстовца он превратился в революционера. Какие психологические процессы привели Чичерина из лагеря непротивленцев в лагерь марксистов, не знаю. Я несколько раз пытался это выяснить, но Георгий Васильевич не любил говорить на данную тему и обычно искусно уклонялся от ответа. Однако остается фактом то, что в 1904 г. Чичерин бросил работу в министерстве иностранных дел и уехал в Берлин, где вступил в тесный контакт с русскими социал-демократическими организациями, а в 1905 г. он стал членом РСДРП, примкнув к ее меньшевистскому крылу.
В конце 1907 г. Чичерин был выслан прусскими властями из Германии и поселился в Париже. Здесь он принимал активное участие во французском социалистическом движении, а также играл крупную роль в кругах русской политической эмиграции.
Г. В. Чичерин времен эмиграции
Вспоминая сейчас духовный облик Чичерина, я склонен думать, что в его характере было что-то, роднившее его с революционерами 70—80-х годов прошлого столетия. Поставив крест над своим прошлым, Георгий Васильевич с какой-то необузданной страстностью отдался тому новому миру, в который он вступил. Оп стал фанатиком и ригористом в своих действиях, мыслях, поведении, образе жизни. В прошлом Чичерин любил изысканно и богато одеваться — теперь он стал носить только дешевые рабочие костюмы. В прошлом Чичерин любил хорошо поесть, понимал толк в дорогих винах — теперь оп стал вегетарьянцем и абсолютным трезвенником. В прошлом Чичерин любил театр, оперу, балет — теперь он совершенно отказался от каких-либо увеселений. В прошлом Чичерин прекрасно играл на рояле — теперь он перестал даже думать о музыке. В прошлом Чичерин тратил много денег на себя — теперь он стал жить по-пролетарски, а все свои средства передал партии. После вступления в РСДРП Чичерин считал, что революции, только революции должна быть отдана каждая минута его 24 часов. Свой аскетизм Чичерин проводил так строго, последовательно, прямолинейно, что иногда просто поражал пас, эмигрантов плебейского происхождения: до таких крайностей в бытовой и личной жизни мы никогда не доходили, да и не считали нужным доходить.
Как сейчас вижу Чичерина тех дней. Его полутемная мансарда глядела своим единственным окном на закопченные лондонские крыши. В ней было сыро и неуютно. Посредине стоял простой четырехугольный стол без скатерти, на котором в каком-то фантастическом беспорядке перемешивались книги, газеты, письма, тарелки, чашки, объедки колбасы, недопитые бутылки лимонада. В углу находилась небрежно застланная кровать, на которой Чичерин любил сидеть во время разговоров с посетителями. На полу, вдоль стен, подымались горы сваленных в кучу бумаг, газет, тетрадей, памфлетов, листовок, толстых словарей, пузатых справочников, многотомных энциклопедий. Горы эти были так высоки, что доходили до подоконника, и так широки, что между ними и столом едва можно было протиснуться человеку. Печатные материалы буквально затопляли комнату, их шелестящие волны все больше захлестывали даже чичеринскую постель. Все это
конечно, было покрыто густым слоем пыли и лондонской копоти, заставлявших чихать каждого гостя. Хозяйка дома вначале пыталась вести борьбу с хаосом, царившим в комнате странного постояльца, но, убедившись в тщетности своих усилий, скоро махнула на Чичерина рукой.
Впрочем, дома Георгий Васильевич бывал мало: только ночью и утром. Уже тогда у Чичерина развилась привычка работать очень поздно, до двух-трех часов ночи, привычка, еще более усугубившаяся позднее, в годы его деятельности на посту народного комиссара иностранных дел. Около полудня Чичерин обычно покидал свою мансарду и начинал путешествие по Лондону. Он был очень активен, секретарствовал в меньшевистской группе, участвовал в разных организациях и кружках, всегда что-то устраивал, всегда кому-то помогал, всегда о чем-то совещался с товарищами. Дела было много, и день уходил незаметно. Поздно вечером Чичерин возвращался в свою мансарду и, наскоро поужинав, принимался за ночную работу.
А работы было уйма. Опа как-то самопроизвольно рождалась и множилась, вытекая из особенностей его натуры. В характере Чичерина было много благородства и страстной преданности делу. Чем бы Чичерин пи занимался, он всегда хотел получить лаплучшее из всех возможных решений. Он всегда старался все предусмотреть, обо всем позаботиться, ко всему быть готовым.
Помню, как-то в начале 1913 г. я совершил довольно обычное в те, времена «рефератное турнэ» по эмигрант ским колониям Бельгии п Франции. Устраивал это «турнэ» Чичерин, живший тогда в Париже. Надо отдать ему справедливость, все было организовано прекрасно, и мои доклады на собраниях колоний происходили в срок и при переполненных залах. Но какой энергии это стоило Чичерину! Сколько писем л телеграмм он отправил в связи с моей поездкой! Сколько самой трогательной заботы он проявил в отношении меня, аккуратно извещая о расписании пароходов и поездов, которыми я должен был пользоваться, об адресах квартир, где я должен был останавливаться! Георгий Васильевич не гнушайся никакой черной работой, если то было необходимо в интересах дела.
В Лондоне эти свойства Чичерина не только не ослабели, а, пожалуй, еще более усилились. Покидая утром
Свою мансарду, Чичерин надевал длинную, широкую крылатку, купленную им, видимо, в Баварии. Когда-то крылатка была красивого темно-зеленого цвета, но в лондонские дни она выглядела сильно выцветшей и поблекшей. Однако Георгий Васильевич по принципиальным соображениям не считал возможным купить новую. Карманы крылатки всегда были туго набиты письмами, отчетами, справками, газетными вырезками и всякими иными материалами. Кроме того, Чичерин носил с собой довольно большой коричневый чемоданчик, т. е. английский эквивалент портфеля, в котором у него хранились блокноты, копирки, бумаги, грифельная доска для вычислений, и, наконец, «стило» или стеклянная палочка в форме карандаша, с помощью которой можно было через копирку писать сразу в 5 экземплярах. Сколько раз бывало, он заходил ко мне, в мое скромное обиталище, и, сообщив какую-нибудь очередную новость, вежливо спрашивал:
— Я вам не помешаю?
И, когда я отвечал, что, конечно, не помешает, Чичерин тут же выгружал содержимое своих глубоких карманов, открывал чемоданчик и принимался за работу. Я сидел и читал или писал, а Чичерин рядом занимался своими делами: просматривал письма и документы, с помощью «стило» размножал ответы, сочинял листовки или готовил материал для речей и докладов. Потом Чичерин надевал свою крылатку и отправлялся на какое-нибудь следующее свидание, где повторялось то же самое.
В те годы некоторые товарищи любили подтрунивать над изумительной сосредоточенностью, пад феноменальной работоспособностью Чичерина. Но как эти качества ему пригодились позднее, когда он стал наркомом иностранных дел!...
Из вопросов, которые в дни моей эмиграции больше всего занимали Чичерина, мне особенно запомнились два.
Первым вопросом был английский Комитет для помощи политическим каторжанам в России. Своим появлением он был всецело обязан Чичерину, который выдвинул эту идею. Ее поддержали все эмигрантские организации. Чичерин нашел англичан, которые вошли в Комитет. Среди них были социалисты, радикалы, даже либералы. Чичерин весьма ловко и тактично руководил деятельностью Комитета. Главной помощницей его тут была
некая Бриджес-Адамс, одна из тех англичанок, которым в жизни не повезло, и которые поэтому всю свою страсть и все свое упорство вкладывают в какое-нибудь «cause» (дело, идею), лэчему-либо воспламенившее их воображение или тронувшее их сердце. В годы, предшествовавшие первой мировой войне, Бриджес-Адамс была ярой суфражисткой *, била стекла магазинов и нападала на депутатов парламента. Теперь, когда она встретилась с Чичериным, образы героических борцов революционного движения России захватили ее воображение. Бриджес-Адамс загорелась этим новым ‘cause» и стала душой Комитета помощи политическим каторжанам.
Официальной задачей Комитета были сборы и пересылка денег революционерам, томившимся в ц'арских тюрьмах. Однако под искусным руководством Чичерина Комитет очень быстро вышел за эти узкие рамки и постепенно превратился в политический орган, ведущий систематическую агитацию против царизма. Комитет собирал и публиковал материалы о зверствах тюремщиков и жандармов, устраивал митинги протеста против жестокого обращения с заключенными в различных «предварилках» и «централах», организовал в парламенте запросы по поводу массовых арестов и репрессий в России. Царское посольство в Лондоне нервничало и выражало английским властям недовольство тем, что они допускали существование Комитета, но Чичерин и Бриджес-Адамс только посмеивались и удваивали свои усилия. Штаб-квартирой Комитета был большой пустынный дом на Лексэм Гарденс, 96, Кенсингтон (96, Lexham Gardens, Kensington), каким-то чудом уцелевший у Бриджес-Адамс среди обломков ее жизненного крушения. Так как у хозяйки не хватало денег для его содержания, внутри дома всегда было холодно, пыльно, неуютно. Но это не отражалось на работе Коми-
1 Суфражизм (происходит от английского слова «suffrage» — избирательное право) в начале XX в. был распространенным движением среди английских женщин буржуазных классов, добивавшихся предоставления им избирательного права в палату общин. В своей борьбе суфражистки не ограничивались только устной и письменной агитацией, они нападали на депутатов парламента, разбивали зеркальные витрины магазинов и т. п. В этом они усматривали формы протеста против лишения женщин избирательных прав, которые способны были привлечь к данному вопросу внимание общественного мнения.
тета. Мне часто приходилось бывать в доме Бриджес-Адамс, и в памяти моей, как на фотографической пластинке, запечатлелась типичная картинка...
Зимний промозглый вечер... На улице пронизывает до костей... В доме Лексэм Гарденс, 96 полутемно и сыро. В гостиной у слабо теплющегося камина стоит круглый стол, на котором ярко горит настольная лампочка. Это единственное хорошо освещенное место в царящей вокруг полумгле. За столом, накинув на плечи пальто, сидят Чичерин и Бриджес-Адамс и сочиняют очередную листовку против царского правительства...
Другим вопросом, которым в эмигрантские годы также очень много занимался Чичерин, была борьба против привлечения политических изгнанников в английскую армию, развернувшаяся в 1916 г. Происхождение этой борьбы было таково.
Как только началась война, царское правительство возымело «счастливую» идею использовать ситуацию для того, чтобы нанести тяжелый удар русской политической эмиграции. Проводя мобилизацию армии, оно хотело распространить призыв в ее ряды также па российских подданных, бежавших за границу по политическим причи нам. Под этим патриотически звучавшим предлогом царское правительство надеялось добиться выдачи в его руки хотя бы тех эмигрантов, которые проживали в союзных с ним странах. Однако скоро выяснилось, что понятие о праве убежища слишком глубоко укоренилось в умах англичан и французов, и что поэтому осуществление плана департамента полиции невозможно.
Тогда петербургские хитроумцы выдвинули другой проект: пусть русские политические эмигранты будут призваны не в царскую, а в английскую м французскую армии и хотя бы таким путем внесут свой вклад в общее дело. Мысль, положенная царским правительством в основу этого проекта, сводилась к тому, что в случае его реализации большинство активных эмигрантов уйдет на фронт, и это подорвет проводимую ими в Лондоне и Париже антицаристскую агитацию.
Данный план, ловко поданный под соусом общесоюзнического патриотизма, был хорошо встречен в правящих кругах Англии. Началось его обсуждение в различных министерствах. Были намечены практические шаги для
его осуществления. Политические эмигранты решительно протестовали против проекта (среди русских изгнанников в Англии в то время преобладали элементы, считавшие войну 1914—1918 гг. войной империалистической и выступавшие против какой бы то ни было поддержки войны, в частности путем участия в вооруженных силах союзников) .
Чичерин стал во главе борьбы против привлечения политических эмигрантов в английскую армию. Я энергично помогал ему в этом деле. И опять пошли митинги протеста, запросы в парламенте, беседы с депутатами (среди которых мне особенно вспоминается Джосайа Веджвуд), памфлеты, листовки, письма в редакции газет... Нам удалось на время затормозить издание соответствующих распоряжений, но все-таки в конце концов они были сделаны. Однако тут в дело вмешалась история: в феврале 1917 г. в России произошла революция, эмигрантская масса сразу хлынула домой, и весь вопрос о призыве русских политических изгнанников в союзные армии потерял свою остроту.
* *
Я уехал из Лондона в Россию в мае 1917 г. За несколько дпей до отъезда я был у Чичерина в ого мансарде и у нас был большой разговор по большим вопросам, главным образом о ходе и перспективах только что начавшейся революции. Мы оба рвались в Россию, ио я оказался счастливее Чичерина: я покидал Англию через несколько дней, а Георгий Васильевич по решению эмигрантских организаций должен был еще на некоторое время задержаться в Лондоне для налаживания более быстрой репатриации русских политических изгнанников. Из этого разговора мне очень запомнились слова Чичерина:
— В эпоху революции па до быть горячим или холодным, нельзя быть теплым... Я все больше прихожу к убеждению, что меньшевики это жирондисты русской революции, и их ждет судьба жирондистов... Мне с ними нс по пути, хотя в прошлом я был связан с меньшевиками... Но война меня многому научила, и сейчас все мои симпатии па стороне русских якобинцев...
Чичерин на мгновение запнулся и затем решительно прибавил:
— т. е. большевиков.
Я не могу утверждать, что в тот момент, когда происходил наш разговор, Георгий Васильевич уже был вполне законченным большевиком. Это чувствуется и в только что приведенных его словах. Однако не могло быть сомнений, что он стоял очень близко к большевикам. Во всяком случае его последующее вступление в ряды РКП (б) явилось естественным выводом из предшествующих идейно-психологических процессов.
В огне первой мировой войны сгорел меньшевизм Чичерина. Осталась его страстная преданность делу пролетариата, его яркий талант, его энциклопедическое образование, его изумительная память и работоспособность. Неудивительно, что партия широко использовала способности Чичерина в интересах советского государства.
Впрочем, это случилось не сразу.
Оставшись после моего отъезда в Лондоне, Чичерин занимался не только репатриацией русских эмигрантов, но также резко выступал среди английских рабочих против войны за демократический мир. В результате британские власти арестовали его и посадили в Брикстонскую тюрьму, ту самую Брикстонскую тюрьму, с которой годом позже познакомился М. М. Литвинов. В течение нескольких месяцев Чичерин сидел под замком. Только когда в январе 1918 г. М. М. Литвинов стал де-факто полпредом советского правительства, он добился освобождения Георгия Васильевича и разрешения для него уехать в Россию.
В конце января 1918 г. Чичерин прибыл в Москву и сразу же был назначен заместителем народного комиссара иностранных дел.
В жизни Чичерина также начиналась новая и чрезвычайно важная страница, чреватая многими событиями и переменами... 1
Ф. А. РОТШТЕЙН
Федор Аронович Ротштейн тоже был членом Герценов-ского кружка и эмигрантом, по в некоторых отношениях он сильно отличался от большинства русских политических изгнанников, проживавших в то время в Лондоне.
1 См. приложение № 3.
Ф. А. Р о т штей н времен эмиграции
Обычно эти изгнанники попадали сюда уже после того, как прошли значительный революционный стаж: редкий из них был моложе 30 лет. Далее многие из них сторонились контактов с английским окружением и жили своей замкнутой русской колонией. Даже когда нужда заставляла таких эмигрантов работать где-либо у англичан, дело сводилось к механическому отбыванию горькой повинности и стремлению возможно меньше соприкасаться с чужой средой. Эмигранты данного типа говорили только по-русски, читали только русские книги и газеты. Нередко о важнейших событиях английской жизни они узнавали лишь несколько дней спустя, когда в Лондон приходили петербургские или московские газеты. Был в те годы в Лондоне старый эмигрант Теплов, проживший на берегах Темзы свыше 20 лет. Он содержал русскую библиотеку и был очень популярен в эмигрантской колонии. Но английский язык оставался для Теплова книгой за семью печатями: у булочника или мясника он объяснялся больше жестами, чем словами. Не все эмигранты болели столь сильной антипатией к английскому языку, как Теплов, однако лишь немногие из них действительно хорошо владели этим языком.
Ф. А. Ротштейн не был похож на других эмигрантов. Первое отличие состояло в том, что в 1891 г. он явился в Лондон 20-летним юношей, не имея за плечами еще никакого серьезного революционного стажа. Сын провинциального аптекаря, он навлек на себя подозрение тем, что, будучи гимназистом в Полтаве, поддерживал связь с местным кружком народовольцев (Бунин, Сардинский, Присецкий и др.). В результате перед Ротштейном стал выбор: либо арест, либо исчезновение из Полтавы. Он решил исчезнуть. Но куда направить свои стопы? Ротштейн был в таком возрасте, когда естественно вставал вопрос о высшей школе. Из-за подозрения в «неблагонадежности» русский университет был для него закрыт. Оставалась только заграница. И Ротштейн поехал в Лондон. Почему именно в Лондон? Почему не в Швейцарию, где обычно в те времена училась русская молодежь радикального толка? Да просто потому, что молодому Ротштейну очень импонировали имена Спенсера, Бокля, Джона Стюарта Милля, и он хотел вкусить от древа познания в их отечестве.
Впрочем, метод, избранный Ротштейном для достиже
ния своей цели, был довольно оригинален. Вместо того, чтобы поступить в лондонский пли какой-либо иной ан глийский университет, Ротштейн пять лет просидел в Британском музее, подготовляя большой труд по истории Римской империи. Его увлекала мечта создать марксистский противовес (Ротштейн уже был знаком с учением Маркса) известной книге английского историка Гиббона «Закат и падение Римской империи». Эту мечту реализовать не удалось: для окончания работы не хватило средств на жизнь. Зато в популярной серии Ф. Ф. Павленкова в Петербурге «Жизнь замечательных людей» появились биографии Цицерона, Сократа и Платона, принадлежавшие перу Ротштейна. Так, перед молодым эмигрантом открылись пути в русскую литературу.
Второе отличие Ротштейна от обычного типа русского эмигранта состояло в том, что оп был тесно связан с английской жизнью. Произошло это так. В первые годы по прибытии в Лондон Ротштейн находился в контакте с «Фондом вольной русской прессы», основанным в конце 80 х годов прошлого века известным народником С. М. Степняком-Кравчинским. Около «Фонда» тогда группировались люди разных политических направлений, но благодаря Степняку общая линия «Фонда» оставалась весьма левой.
— Степняк был большой человек,— не раз слышал я от Ротштейна,-— умный, талантливый, настоящий революционер... Он, пожалуй, единственный из старых народников сумел развиться в хорошего социалиста. Остальные народники по большей части превратились в простых либералов.
Однако в 1895 г. Степняк умер, и к руководству «Фондом» пришли иные люди. В России одерживал победы марксизм. В 1896 - 1897 гг. разразились знаменитые стачки петербургских ткачей. Все это способствовало процессу расслоения в среде лондонской эмиграции, и Ротштейн оказался в лагере марксистов в то время, как большинство членов «Фонда» не хотело отойти от народничества. Это оторвало Федора Ароновича от «Фонда» и привело его в ряды английской Социал демократической федерации — в то время единственной в Англии социалистической организации, разделявшей взгляды Маркса и Энгельса. В 1895 г. Ротштейн стал членом Федерации. Лидером
Этой организации был Гайндман, представлявший собой очень своеобразную фигуру, возможную лишь в обстановке конца прошлого века. Выходец из крупнобуржуазных кругов, Гайндман в молодые годы «увлекся» марксизмом и в 1884 г. создал Социал-демократическую федерацию. Человек способный и энергичный, политический карьерист, он много сделал для разоблачения язв капитализма внутри Англии, но сохранил в своем сознании немало пережитков консерватизма, к которому принадлежала его семья. Всегда изящно одетый, с шелковым цилиндром на голове, Гайндман создал в Федерации режим диктатуры и не терпел никакой оппозиции. Товарищи по организации окрестили его именем «тори-социалиста», и это было не случайно. Ибо во многих вопросах Гайндман мало отличался от своих буржуазных сородичей, а в сфере внешней политики являлся настоящим британским националистом. Энгельс в письме к Бебелю от 30 августа 1883 г. характеризовал Гайндмана, как «архиконсерватора и крайнего шовиниста» 1, и таким по существу он остался до конца своих дней. Как показательно в самом деле, что Гайндман предлагал Дизраели, этому столпу и пророку британского империализма, принять социалистическую программу.
И вот, вступив в Социал-демократическую федерацию, Ф. А. Ротштейн очень быстро превратился в крупнейшего противника Гайндмана. Впервые с особой яркостью это обнаружилось во время англо-бурской войны 1899— 1902 гг. В течение примерно двух лет после начала этой грабительской войны Социал-демократическая федерация вела против нее энергичную борьбу. Созываемые ею митинги и собрания нередко срывались бандами джингоистских хулиганов; ее деятели, ораторы, организаторы подвергались нападениям со стороны разнузданных «патриотов»; ее печатные произведения сжигались и уничтожались империалистическими охотниками за черепами. Однако члены Федерации героически сносили все эти испытания. И вдруг в июле 1901 г. Гайндман выступил в газете Федерации «Justice» («Справедливость») с письмом, в котором предлагал прекратить антивоенную борьбу, и заявив, что федерация уже выполнила свой интернационалистический
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 27, стр. 329.
Долг, реКОМейДОвал ей верйутЬсй к мйрно-НовСеДНевной пропаганде социализма. Ротштейн опубликовал на страницах той же газеты резкий ответ Гайндману, положивший начало ожесточенной борьбе по этому вопросу внутри Федерации. Очень быстро обнаружилось, что огромное большинство рядовых членов поддерживает Ротштейна. Для Гайпдмана создалось столь трудное положение, что он вынужден был снять свою кандидатуру на ближайших выборах в исполком Федерации. А Ротштейн на этих выборах пришел в исполком, собрав максимальное число голосов. В дальнейшем Ротштейн еще несколько раз переизбирался в исполком.
С указанного времени Федор Аронович становится признанным лидером левого крыла Социал-демократической федерации, а впоследствии, с образованием в 1911 г. Британской социалистической партии, в которую влилась Федерация, лидером левого крыла и этой последней. Он много и продуктивно работает в годы, предшествовавшие первой мировой войне. Публикует статьи ,в английской и иностранной социалистической прессе, редактирует с 1906 г. «Социалистические ежегодники» — сборники цепных политических и статистических материалов о международном рабочем движении, является лондонским корреспондентом органа египетского национального движения «The Egyptian Standard» («Египетский штандарт»), участвует в съезде египетской молодежи в Женеве в 1909 г., выпускает в 1910 г. на английском языке свою известную работу «Разорение Египта», ведет борьбу против Гайпдмана, поддерживающего лозунг «большого флота» в порядке соперничества британского империализма с германским. С началом первой мировой войны Ротштейн организует бунт местных отделений Британской социалистической партии против Исполкома с Гайндманом во главе, который занял «оборонческую позицию». Этот бупт имел результатом то, что на конференции партии в апреле 1916 г. 80% голосов было подано за интернационалистическую позицию Ротштейна. После этого Гайндмап вышел из Британской социалистической партии и вскоре затем вообще сошел с политической сцены. Огромную роль сыграл Ротштейн в процессе формирования и первоначального становления Коммунистической партии Англии.
Надо ли при таких обстоятельствах удивляться, что
Федор Аронович был тесно связан с английской средой, с английской жизнью?
Было еще одно побочное обстоятельство, действовавшее в том же направлении. В погоне за «хлебом насущным» Ротштейн с 1907 г. стал техническим работником либеральной газеты «Дэйли Ньюс», в свое время основан ной Диккенсом. Здесь он читал иностранную прессу и делал сводки из нее для сотрудников по международным вопросам. Как пригодились Федору Ароновичу накопленные при этом сведения и знания позднее, когда уже в советские времена он был послом в Тегеране, а затем работал в качестве члена коллегии Народного комиссариата иностранных дел! Работа в «Дэйли Ньюс» естественно создавала Ротштейну связи в леворадикальных кругах Великобритании.
* * *
В годы моей эмиграции Ротштейн был уже вполне сложившимся человеком. Он занимал определенное положение на левом фланге английской общественности. Он прь -надлежал к тем очень немногим русским изгнанникам, которые прочно устроились в Лондоне и имели по нашим тогдашним понятиям хороший и обеспеченный заработок. Ротштейн жил в Хайгете (Северный район Лондона), снимал коттэдж, имел хорошую библиотеку и воспитывал троих ребят: двух мальчиков — Андрюшу и Женю и девочку Наташу.
По субботам или воскресеньям я иногда заходил к Федору Ароновичу. Попав в эмиграцию, я поставил своей задачей использовать пребывание за границей для основательного ознакомления с политическими и профессиональными организациями Германии и Англии. Четыре года (1908 1912), проведенные мной в Германии, дали мне в этом отношении очень много. Теперь я хотел изучить британское рабочее движение, и Ф. А. Ротштейн с данной точки зрения являлся для меня настоящей находкой. От него всегда можно было услышать много любопытного по интересующим меня вопросам, он мог также дать полезные рекомендации к различным деятелям английского пролетариата. Кроме того, в доме Федора Ароновича я каждый раз встречал кого-либо из англи-
Чан — то социалиста, то левого лейбориста, то радикального писателя, то передового деятеля трэд-юнионов. Это помогало мне правильнее ориентироваться в многообразных явлениях британской жизни и естественно притягивало меня к дому Ротштейна в Хайгете.
Впрочем, было еще одно обстоятельство, которое действовало в том же направлении.
Как пи много сил и внимания Федор Аронович уделял английским делам, он никогда не отрывался от дол российских. В 1901 г. Ротштейн вступил в РСДРП, и после раскола па втором съезде партии в 1903 г. оп примкнул к большевикам. В дальнейшем он принимал участие в работе российских социал-демократических организаций, ниже я опишу (см. главу «Рассказ Ленсбери»), какую существенную роль Федор Аронович сыграл в урегулировании финансового кризиса пятого съезда РСДРП, происходившего в Лондоне в 1907 г. ’.
Ротштейн был также живой летописью событий из истории лондонской политической эмиграции почти за целые четверть века и любил рассказывать о наиболее интересных случаях и людях, с которыми ему приходилось встречаться. Из рассказов Федора Ароновича мне особенно запомнился один, имевший прямое отношение к В. И. Ленину.
Как-то раз, встретив Ротштейна в читальном зале Британского музея, я спросил ого:
— Вы, кажется, были в Лондоне, когда здесь жил Ленин?
— Да, был, - ответил Ротштейн,— Ленин провел в Лондоне около года в 1902—1903 годах, когда здесь издавалась «Искра».
— Приходилось вам с ним встречаться?
— Приходилось, и не раз,— живо отозвался Ротштейн,—- главным образом в читальном зале. Ведь Ленин иг соображений конспирации жил в Лондоне очень замкнуто. ...Но, поскольку мы оба работали в читальном зале, мам нередко приходилось здесь видеться.
Ротштейн повел меня по залу и стал показывать места ;за черными столами, где обычно любил сидеть Ленин. По-'том он сказал:
1 См. приложение № 4.
7 И. М. Майский
— Меня всегда поражала изумительная работосйдйоб-ность Ленина: он работал не только упорно, по и очень быстро, по крайне мере втрое быстрее меня... Администрация зала относилась к Ленину с большим уважением и служащие зала нередко с удивлением говорили: «этот читатель просто проглатывает книги... Такого количества книг не заказывает никто другой».
Я поинтересовался, работал ли Ленин дома.
— Работал,-- ответил Ротштейн,— но все-таки больше в Британском музее. По двум причинам: во-первых, здесь были нужные ему книги и материалы, во-вторых, квартира Ленина, и в особенности вся окружавшая ее обстановка мало располагала к серьезной умственной работе.
— Что вы хотите сказать? — с недоумением спросил я.
— Это требует довольно длинных разъяснений,— заметил Ротштейн,— давайте лучше выйдем из читального зала, тут неудобно много разговаривать, надо соблюдать тишину.
Когда несколько минут спустя мы очутились в одном из общих залов Британского музея и присели на диван против каких-то мраморных древностей античного Рима, Ротштейн стал рассказывать.
Ленин жил в Лондоне по адресу дом № 30 на Холфорд сквер, Клеркенвел, в северной части города. Жил не под собственным именем, а под именем мистера Рихтера. Снимал две небольших комнаты в нижнем этаже обычного английского коттеджа. Одна комната выходила на улицу, другая во двор. Комнаты были сданы без мебели за 1 фунт в неделю и Ленину самому пришлось их меблировать. Кажется, ему в этом помогали некоторые товарищи. Однажды по просьбе Ленина я занес ему на дом какие-то материалы и таким образом имел случай увидеть его квартиру. Все было спартански просто: стол, несколько стульев, две железные кровати, маленький шкаф для посуды... Помещение было тесное, негде было по-настоящему расположиться с книгами, выписками и т. п. Но, главное, окружение, в котором находились комнаты Ленина... Оно способно было только расхолаживать серьезную работу мысли.
— Какое окружение? — с удивлением спросил я.
— Видите ли,— пояснил Ротштейн,— Клеркенвел — это цитадель мелкой буржуазии и отчасти рабочей аристократии. Быт, нравы, психология людей этого района сугу
бо мещанские. Хозяйка, у которой Ленин снимал комййть!, была типичной представительницей Клеркепвела, да еще с сильным налетом «викторианских традиций». Фамилия у нее была странная — Ио. Семья состояла из матери Эммы-Луизы, дочери портнихи и трех сыновей типографщиков. И вот эта-то семья, а пуще всего «викторианская» матушка то и дело вмешивалась в жизнь Ленина и его жены со своими мещанскими рецептами. На этой почве происходило немало курьезов. Ну, вот, например...
Ротштейн усмехнулся и затем продолжал:
— Как-то в воскресенье, вскоре после переезда Ленина на Холфорд Сквер, миссис Ио увидала из окошка картину, которая ее потрясла: мистер Рихтер (т. е. Ленин) шел по улице и нес под мышкой булку, не завернутую в бумагу. На следующий день миссис Ио разъяснила Надежде Константиновне, что в их квартале пе принято делать покупки в воскресенье, это надо делать в будни, и что купленные продукты нужно обязательно нести завернутыми в бумагу. Миссис Ио просила Надежду Константиновну и ее мужа непременно соблюдать этот обычай.
— Однако! — невольно вырвалось у меня.
— А вот другой пример,— улыбнулся Ротштейн.— Миссис Ио спустя короткое время заметила, что в комнатах, снятых мистером Рихтером и его женой, на окнах нет занавесок. Ее «викторианское» сердце было шокировано, и она заявила опять-таки Надежде Константиновне, что в их квартале принято окна занавешивать. Надежда Константиновна обещала исполнить просьбу хозяйки. В ближайшее воскресенье миссис Ио вдруг услышала стук молотка из комнат Рихтеров — это Ленин прибивал занавески. Миссис Йо пришла в ужас, немедленно вызвала Надежду Константиновну и объяснила ей, что воскресенье — день отдыха и стучать молотком в этот день не полагается. Пришлось прибить занавески на другой день.
Я невольно рассмеялся — от такой «викторианской» респектабельности можно было сойти с ума.
— Миссис Ио,— далее рассказывал Ротштейн,— очень смущало, что Надежда Константиновна не носит обручального кольца. Она даже долго колебалась: не отказать ли ей Рихтерам из-за этого? Но Рихтеры платили очень аккуратно, и миссис Ио не хотела терять столь выгодных квартирантов. В конце концов она решила: «они иностранцы, кто
знает, какой у них закон». На этом миссис Йо успокоилась,— тем более, что любезность и сердечность миссис Рихтер очень располагала в ее пользу. Постоянной темой разговоров в семье Йо была «дружба» Надежды Константиновны с их кошкой, которую она научила подавать лапку и здороваться. Миссис Йо только не совсем нравилось, что миссис Рихтер слишком мало занимается кухней и слишком много «пишет»...
Ротштейн еще раз улыбнулся и прибавил в виде пояснения:
— Вы ведь знаете, что Надежда Константиновна в то время была секретарем «Искры».
Он помолчал мгновение и затем закончил:
— Очень изумляло семью Йо, что, несмотря на явную скромность средств, которыми располагали Рихтеры, к ним по вечерам нередко приходило много народу и при том какого-то необыкновенного пароду... Как выражалась миссис Йо, «в тяжелых пальто и с меховыми воротниками» 1... Еще больше семью Йо поражало, что на подобных сборищах ничего не ели и не пили, а только разговаривали...
Я еще раз рассмеялся, живо представляя себе, как чужды и непонятны были английским обывателям «викторианского» стиля нравы и обычаи русских революционеров. Это были два полярно противоположных .мира.
А Ротштейн между тем резюмировал:
— Вот, если вы конкретно представляете себе то окружение, в котором находилась домашняя квартера Ленина, окружение, постоянно и назойливо напоминавшее о себе, то вам станет яснее, почему Ленин так охотно проводил целые дни в читальном зале Британского музея.
Много лет спустя я прочитал в воспоминаниях И. К. Крупской о Ленине следующие слова, относящиеся к их пребыванию в Лондоне в 1902—1903 гг.:
«Всепоглощающее засилие мещанства мы могли наблюдать в семье нашей квартирной хозяйки — рабочей семье» 1 2.
В моей памяти невольно воскрес тот рассказ, который я слышал от Ф. А. Ротштейна в годы моей эмиграции 3.
1 Это бььти товарищи, приезжавшие к Лепину из России.
2 Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине, стр. 59.
3 Рассказ Ф. А. Ротштейна о квартире Ленина в Лондоне находит подтверждение и в других источниках. В частности, в начале
A. M. КОЛЛОНТАЙ
Александра Михайловна Коллонтай не принадлежала к числу оседлых лондонских эмигрантов. Она бывала в Англии лишь наездами. Однако всякий раз, как судьба забрасывала ее в наши края, к ней невольно обращались взоры всей эмигрантской колонии Лондона. К тому были вполне достаточные основания.
Первое основание состояло в том, что Александра Михайловна была очень яркой и талантливой личностью. По происхождению и воспитанию опа являлась редким исключением в нашей революционной среде. Отец ее Домонто-вич был генералом царской службы. Мать, очень красивая женщина, происходила из буржуазных кругов, связанных с Финляндией. Под Выборгом Домонтовичи имели небольшое поместье. Семья не принадлежала к высшей аристократии, по ее никак нельзя было также причислить к кругам разночинной интеллигенции. В детстве Александра Михайловна воспитывалась дома. Только в 16 лет опа экстерном сдала экзамен за гимназию. С детства же она говорила на французском, немецком и английском языках. Молодой девушкой Александра Михайловна вышла замуж за инженера Коллонтай, но скучная мещанская жизнь «домашней хозяйки» не могла удовлетворить живую, одаренную женщину, и через три года она разошлась с мужем.
Была середина 90-х годов прошлого века. Массовое рабочее движение в России начинало подымать голову. Марксизм одерживал своп первые победы в широких кругах русской интеллигенции. Еще дома, живя с родителями, Александра Михайловна впитала в себя многое из духовного арсенала тогдашней прогрессивной мысли. Ее отец был — по масштабам времени и с учетом его положения — либералом и находился в оппозиции к царизму. Ее
40-х годов, когда я был послом СССР в Англии, моя жена, А. А. Майскай. работавшая в качество лондонского корреспондента НМЛ, разыскала детей миссис По (сама миссис По к тому времени умерла) и пригласила их в посольство, где было застеногра-с})ировано все, что они помнили о пребывании «супругов Рихтер» в их доме. Эта стенограмма была тогда же отправлена А. А. Майской в НМЛ. Сообщения детей миссис По во всем существенном совпадали с тем, что я за много лет перед тем услышал от Ф. А. Ротштейна.
учительница М. И. Страхова являлась радикалкой, носительницей взглядов 70-х годов. Александру Михайловну как-то стихийно потянуло к рабочему движению. Сначала она участвовала в различных культурно-просветительных организациях, занимавшихся распространением знаний среди фабрично-заводского населения. Но знаменитые стачки петербургских текстильщиков, разыгравшиеся в 1896—1897 гг., толкнули Александру Михайловну на революционный путь. Ей не хватало выучки и образования для новой деятельности, и в 1898 г. она уехала в Цюрих, где поступила в университет и стала слушать лекции известного в то время профессора Геркнера, специалиста по социально-экономическим вопросам.
За границей Александра Михайловна провела около полутора лет, изучая марксизм и знакомясь с пролетарским движением Западной Европы. Она побывала в Англии, где встретилась с известными лейбористскими деятелями супругами Вебб, и в Германии, где познакомилась с Бебелем, Каутским, Карлом Либкнехтом, Розой Люксембург. В Швейцарии она вошла в контакт с некоторыми лидерами русской социал-демократии. Все это оказало сильное влияние на духовное формирование Александры Михайловны — дочь генерала превратилась в революционную социал-демократку. Когда в 1899 г. А. М. Коллонтай вернулась в Россию, ее дальнейший путь был окончательно определен.
Другое — и, пожалуй, самое главное — основание, привлекавшее всеобщее внимание к Александре Михайловне, было связано с ее революционной деятельностью, которая распадалась па два основных периода: в России и в Европе.
В России Александра Михайловна работала в 1899— 1908 гг. Чем она тут только не занималась? Вела пропаганду в рабочих кружках, писала прокламации, выступала на нелегальных собраниях за Невской заставой, участвовала в организации подпольной газеты, была казначеем Петербургского Комитета партии, публиковала статьи в русском социал-демократическом журнале «Заря» и в немецком органе социал-демократов «Nene Zeit» («Новое время»). Параллельно Александра Михайловна сотрудничала в легальных марксистских ежемесячниках «Образование» и «Научное Обозрение», а в 1903 г. выпустила серьезное ис
следование «Жизнь финляндских рабочих», стоившее ей трех лет упорного труда.
Революция 1905 г. открыла перед Коллонтай широкое поле деятельности. Обладая большими ораторскими способностями, она быстро приобрела популярность в рабочих и демократических массах. Ее выступления на митингах тех дней часто превращались в политические события. Особенно сильное впечатление она производила на женщин-работниц. Очень скоро Коллонтай организовала первый клуб работниц в Петербурге. Крепче всего были ее связи с текстильной промышленностью, где женщины играли важную роль в производстве. Ведя решительную борьбу с буржуазным феминизмом ’, Александра Михайловна стремилась привлечь массы женщин-работниц в партию. В 1906 г. в качестве делегатки от России она участвовала в Международной конференции работниц в Мангейме.
Отлив революционной волны и все усиливавшаяся ре-акция положили конец деятельности Коллонтай в России. Ее брошюра «Классовая борьба», направленная против ревизионизма Бернштейна, была конфискована. Другая ее брошюра «Финляндия и социализм» послужила поводом для привлечения Александры Михайловны к суду по обвинению в призыве к вооруженному восстанию. Почва явно начинала гореть под ее ногами. В 1908 г. в Петербурге был созван Всероссийский съезд женского равноправия, организованный сторонницами буржуазного феминизма, на котором присутствовала рабочая группа, возглавляемая Коллонтай. После выступления Александры Михайловны полиция устроила облаву и хотела захватить ее «на месте преступления». Это не удалось: помогли друзья и товарищи. Однако стало совершенно ясно, что оставаться в Петербурге Коллонтай больше не может. Прямо со съезда ей пришлось нелегально уехать за границу.
Так открылся второй период ее деятельности — в Европе. Оказавшись за рубежом, Александра Михайловна сразу с головой ушла в революционную агитацию среди
1 Феминизм — движение за установление женского равноправия, широко распространенное в те годы среди женщин буржуазных кругов. Оно сознательно отгораживалось от борьбы рабочих женщин за равноправие, являвшейся частью общей борьбы пролетариата за свое освобождение. Женщпны-работницы стремились использовать съезды и собрания, созываемые феминистками, для пропаганды своих взглядов.
иностранных рабочих. Вот когда ей особенно пригодились ее ораторский талант и превосходное знание европейских языков!
Первым этапом был Берлин. Тут она возобновила свое старое знакомство с вождями германской социал-демократии и по предложению Каутского и Вурма объехала Рейнскую область и Пфальц с докладами о русской революции.
В следующем, 1909 году, Коллонтай вместе с Кларой I {еткин была послана немецкой социал-демократией в Лондон для поддержки руководимого Гайпдманом левого крыла английского женского движения. В течение шести недель Коллонтай и Цеткин выступали па бесчисленных собраниях в закрытых помещениях и под открытым небом — в Альберт-Холле и в Гайд-Парке, упорно ведя кампанию против узости и однобокости английского суфражизма.
Затем Александра Михайловна посвятила себя агитационной работе среди германского пролетариата, игравшего в то время ведущую роль в Европе. По приглашению местных социалистических организаций Коллонтай не раз выступала также во Франции, в Бельгии, в Голландии, в Швейцарии, в Швеции, в Норвегии, в Дании, па Балканах. В 1911 году она участвовала в организации стачки парижских пролетарок против дороговизны и милитаризма, а несколько позднее — в руководстве стачкой бельгийских горняков в Барианаже. Из года в год в день 8 марта Александра Михайловна появлялась па трибуне международных женских митингов, обращаясь с горячим призывом к миллионам работниц во всех концах земли.
Так продолжалось около трех лет. Но в 1912 году неожиданно разразилась буря. Коллонтай опубликовала па русском языке книгу «По рабочей Европе», в которой в ряде живых и интересных очерков подводила известный итог своим наблюдениям над пролетарским движением Запада тех лет. В этой книге крепко досталось немецким оппортунистам, засилие которых в германской социал-демократической партии становилось тогда все более очевидным. Результаты этого процесса в полной мере обнаружились 4 августа 1914 г.1 Однако уже за два года перед тем Александра Михайловна отметила в CBoeii работе некоторые
1 День голосования социал-демократической фракции рейхстага за войну и расходы на войну.
/1. М. К о л л о н т а И времен эмиграции
симптомы той политической гангрены, которая в конце концов погубила германскую социал-демократию. Разразился большой скандал. Оппортунисты пришли в ярость. Они кричали, что «пригрели змею на своей груди», что «Коллонтай — русская шовинистка, а не социал-демократ-ка» и в заключение требовали... высылки Александры Михайловны из Германии! Особенно неистовствовали Шейде-ман и Легин ’. Каутский умыл руки. Защищали Коллонтай только Карл Либкнехт и Клара Цеткин. Конечно, выслать Александру Михайловну оппортунистам не удалось, но работе ее в германской социал-демократии после того пришел конец.
Теперь Александра Михайловна вновь ближе подошла к русским делам. Она не забывала их и раньше, она не раз встречалась с Лениным. Работая в Германии, Коллонтай иногда объезжала русские эмигрантские колонии с рефератами и докладами на различные текущие темы. В 1907, 1910 и 1912 гг. она участвовала в качестве члена русской делегации на международных социалистических конгрессах в Штутгарте, Копенгагене и Базеле. В 1911 г. в качестве «русского гостя» она присутствовала на конгрессе английских тред-юнионов в Кардифе. Однако после разрыва с германскими социал-демократами отношения Коллонтай с русской эмиграцией и вообще с русскими революционными делами стали особенно тесными. И как раз в этот период в ее внутрипартийной ориентации начался важный и чреватый большими последствиями поворот.
Александра Михайловна от природы была очень эмоциональным человеком, может быть, даже слишком эмоциональным. Это сказывалось в ее отношениях с людьми. Это сказывалось также в ее политической деятельности. Когда в 1903 г. в Российской социал-демократической рабочей партии произошел раскол на большевиков и меньшевиков, Александра Михайловна примкнула к большевикам и работала под руководством Ленина в эпоху «пятого года». Одно время, как упоминалось выше, она даже была казначеем Петербургского комитета большевиков. Но в 1906—1907 гг. у нее обнаружились расхождения с большевиками по вопросу о Государственной Думе и о профессиональных союзах. В эмиграции Александра Михайловна
1 Вождь профсоюзов, председатель Генеральной комиссии германского профессионального движения.
первоначально сблизилась с меньшевиками. Однако, чем напряженнее становилась международная обстановка, чем грознее нависала над горизонтом опасность европейской войны, тем меньше удовлетворяла ее позиция русских оппортунистов. Конфликт с германскими оппортунистами только ускорил развитие этого процесса. И когда началась первая мировая война, Александра Михайловна стала под ленинское знамя.
В самый момент объявления войны она находилась в Берлине. В числе других членов местной русской колонии, Коллонтай была интернирована. Однако с помощью Карла Либкнехта ей удалось добиться освобождения и уехать в Швецию. Здесь Александра Михайловна сразу же приняла активное участие в кампании по разоблачению характера войны, организованной левыми кругами шведской социал-демократии. Ее арестовали и посадили в тюрьму —сначала в Стокгольме, потом в Мальме. Это вызвало большое волнение в прогрессивных кругах шведской общественности. В риксдаге был сделан запрос. Чтобы избавиться от лишних хлопот, шведское правительство выслало Коллонтай в Данию. В Копенгагене Александра Михайловна попала в очень трудное положение: полиция ходила за ней по пятам, отели и домашние хозяйки отказывали ей в комнате. Приходилось кочевать с места на место, рискуя все время угодить в датскую тюрьму.
Но политическая линия Александры Михайловны уже была определена. Это укрепляло ее мужество и твердость в борьбе с повседневными невзгодами жизни. С сентября 1914 г. Коллонтай вступила в переписку с Владимиром Ильичем, находившимся тогда в Цюрихе. По его указаниям она вела энергичную работу среди левых элементов скандинавской социал-демократии, отстаивая позицию Ленина в отношении войны. Она помогала Владимиру Ильичу в подготовке Циммервальдской конференции, организовала транспортировку корреспонденции через Скандинавию от Ленина к большевикам Петрограда и обратно. Дважды на протяжении войны, в 1915 и 1916 годах, по поручению Ленина Александра Михайловна ездила в США для пропаганды большевистских взглядов среди американских социалистов. Во время второй поездки она выступала с докладами и речами в 80 городах, и в Бостоне способствовала оргнизации левой «Циммервальдской Лиги». Деятель-
пость Коллонтай обратила на себя внимание реакционных элементов Америки, и против нее здесь началась озлобленная травля. А в 1917 г., сразу же после Февральской революции, Александра Михайловна прибыла в Россию в качестве курьера Владимира Ильича, привезя от него директивы для петроградских большевиков.
Надо ли удивляться, что женщина таких качеств и с такой биографией всегда была в центре внимания русских заграничных колоний тех лет?
зН *
В годы моей эмиграции Коллонтай была в Англии только один раз: зимой и весной 1913—1914 гг. Я уже упоминал, что главной целью ее приезда в Лондон было желание поработать в Британском музее в связи с подготовкой книги «Общество и материнство». Но она занималась не только этим.
Александра Михайловна прежде всего восстановила свои старые контакты с английскими социалистами и часто бывала у них. Опа активно участвовала в антицаристской кампании, которая в то время проводилась в Англии в связи с делом Бейлиса ’, и я слышал, как с парапета колонны Нельсона на Трафальгарской площади Александра Михайловна обращалась с горячей речью к многотысячной английской толпе, пришедшей протестовать против изуверства царского режима. Она выступила с докладом о женском движении на континенте в Герцеповском кружке. Очепь скоро опа стала душой нашего эмигрантского общества. Многие члены колонии ходили к пей «домой» - в маленький дешевый пансион поблизости от Британского музея — на Гренвилл-стрит, 2 (Grenville Street, Guilford
1 В 1913 г. царское правительство инсценировало в Киеве судебное дело против еврея Бейлиса по ложному обвинению в убийстве для религиозных целей. Бея прогрессивная русская общественность в связи с этим выступила с разоблачением правительства. Для защиты Бейлиса в Киев приехал В. Г. Короленко. Антицаристская кампания по тому же поводу велась в это время за границей, в частности в Англии, где организаторами ее выступили социалисты и радикалы. Па одном из митингов, со званных в дни названной кампании, выступала и А. М. Коллонтай.
Street, W. С.), где она поселилась, и вели с пей оживленные споры и дискуссии на различные текущие темы. Я сам был несколько раз у нес и встречался здесь с Литвиновым, Керженцевым и другими знакомыми товарищами. Александра Михайловна была точно светлый, приветливый огонек, который хоть до некоторой степени разгонял хмурую мглу нашей лондонской жизни и около которого каждому хотелось немножко обогреться и приободриться...
* * *
Из тех далеких дней у меня в памяти осталась одна яркая картина.
В северо-западной части Лондона есть огромный, на много километров протянувшийся парк Хэмистэд-Хис. Это кусок настоящей природы. Здесь есть и поля, и рощи, и холмы, и пруды, и животные, и птицы. По воскресеньям его посещают десятки тысяч людей из окрестных кварталов, населенных в большинстве небогатым трудящимся людом. Поблизости от Хэмпстэд-Хис, в узких улочках и переулках ютились в то время и многие из русских эмигрантов.
В юго-восточном углу парка имеется красивый! зеленый холм, носящий имя «Парламентский холм». Предание гласит, что во время революции XVTI в. здесь стояли войска Кромвеля, сражавшиеся за парламент против короля. Отсюда и самое название холма. Впрочем, в годы моей эмиграции решительно ничто не напоминало о революционновоинственном прошлом «Парламентского холма». В те годы это было излюбленное место прогулок для лондонской детворы, и еще — здесь была Ривьера русской эмиграции.
По субботам и воскресеньям сюда собирались русские изгнанники в поисках свежего воздуха, солнца и природы. Приходили семьями, брали с собою бутерброды и пиво, шахматы и книжки. Устраивались на целый день. Дети бегали и играли, взрослые, расположившись на траве, читали, обменивались новостями или просто лежа на спине подолгу смотрели в небо, по которому бежали легкие облака. В свое время закусывали, в свое время дремали, надвинув шляпу на лицо. Потом бродили по окрестностям «Парламентского холма», кормили птиц на Хайгетских прудах, слушали какого-нибудь оратора, выступавшего под деревьями парка, любовались чудным видом на Лондон,
Сокрывавшимся с 100-метровой высоты этого холма. Действительно, весь огромный 7-миллнонный город с его красной черепице!! и закопченными домами, с его башнями и колокольнями, с его узкими улицами и зелеными парками, с его Святым Павлом и мостом Тауэр, с его зубчатым зданием парламента — все, все тут было как на ладони. Исполинское каменное море разбегалось во все стороны до самого горизонта.
Ближе к вечеру начинались игры взрослых. Играли в пятнашки, в горелки, в лапту, в разные другие простые русские игры, впитанные дома чуть не с молоком матери. Мужчины и женщины, нередко отцы и матери семейств, в будни тяжело работавшие па английских предприятиях и в конторах, теперь превращались в шумливых и веселых подростков. Бегали, кричали, возились, хохотали. Многим в эти минуты так ярко вспоминалась милая и далекая родина. С заходом солнца все как-то затихали, собирали свои пожитки и постепенно расходились по домам. Этот импровизированный клуб на открытом воздухе прочно вошел в быт лондонской эмиграции, его любили, о нем говорили, к нему готовились в течение целой недели.
Однажды в воскресенье па «Парламентском холме» появилась Александра Михайловна. Был теплый, тихий день. Белесоватое низкое небо было ясно, неяркое солнце лениво посылало вниз снопы своих светлых, но не очень горячих лучей. В нашем эмигрантском клубе все шло, как обычно: дети бегали и резвились, взрослые отдыхали и разговаривали. Александра Михайловна и здесь очень быстро оказалась в центре внимания: к ней как-то невольно тянулись люди, около нее закипали самые интересные и оживленные дискуссии.
Под вечер начались игры. Играли в горелки. Александра Михайловна и тут была одна из первых. Все выстраивались парами по склону Парламентского холма и при громком возгласе
Гори, гори ясно, Чтобы не погасло, Глянь-ка на небо, птицы летят!
бросались бежать как сумасшедшие. Потом ловили друг
друга, терялись, находили й вновь выстраивались по склону холма. Так продолжалось довольно долго.
И вот вышло так.
Я сбежал со своей партнершей вниз и поймав ее, остановился у подножья холма передохнуть и стереть пот со лба. В следующей паре была Александра Михайловна. По данному сигналу она побежала вниз очень быстро, вся раскрасневшись п выбросив руки вперед и в сторону, точно крылья. Широкое платье развевалось, и лучи вечернего солнца, навстречу которому она неслась, обливали красноватым золотом ее фигуру, ее разметавшиеся волосы, ее распростертые руки-крылья. Картина была до того феерична, что стоявший рядом со мной товарищ — эмигрант, не выдержал и, протянув руку в сторону Коллонтай, вдруг порывисто воскликнул:
— Посмотри! Посмотри! Она вся пронизанная солнцем!
С тех пор прошло много лет. В шуме борьбы, в грохоте событий мне не раз приходилось сталкиваться с Александрой Михайловной иа разных жизненных перекрестках. И всякий раз, кода это случалось, в памяти у меня мгновенно вспыхивала далекая, яркая картина — склон пологого холма, день, склоняющийся к вечеру, женщина, бегущая по склону с руками, раскинутыми, как крылья — сказочная фигура, охваченная сиянием золотых лучей, и громкий возглас: «она вся — пронизанная солнцем!»
Так крепко эта картина спаялась в моем сознании с именем Александры Михайловны Коллонтай *.
ПЕТРО ЗАРЕЧНЫЙ
Однажды, зайдя в Герценовский кружок, я заметил в углу комнаты какого-то неизвестного человека, читавшего газету. Он сидел спиной ко мне, и я не мог рассмотреть его лица. Покончив со своими делами, я уже собирался уходить, как вдруг незнакомец повернулся и... с распростертыми объятиями бросился мне на шею.
— Иван!.. Ты?
На мгновение, только па одно мгновение я остолбенел.
1 См. приложение № 5.
— Петро!.. Ты?
Мы крепко обнялись и расцеловались. И вот, что мне сразу вспомнилось...
1903 год. Волга. Самара. Мне 19 лет, и я только начинаю свою революционную деятельность. Настроения у меня юношески восторженные. Весь мир кажется окутанным розовой дымкой и полным необыкновенно интересных людей. Я состою членом местной социал-демократической организации, веду кружки среди рабочих и учащихся, пишу прокламации, печатающиеся на гектографе, и выполняю целую кучу всяких иных обязанностей, связанных в те годы с подпольной работой.
В одно ясное летнее утро в Самаре неожиданно появляется новый человек. Его зовут Петро. По профессии он токарь по металлу. На вид Петро года 23. Кто он, откуда, неизвестно. Сам про себя он ничего не говорит, а мы, самарские работники, считаем неудобным расспрашивать. Таковы законы конспирации. Тем более, что, как мы знали, Петро «нелегальный» (т. е. профессиональный революционер, живущий под чужим именем). Лишь по выговору Петро мы догадываемся, что он приехал откуда-то с юга России.
Очень скоро Петро становится центральной фигурой в нашем небольшом подпольном мирке. Он не теоретик (хотя политически грамотен), он практик, прирожденный организатор. Петро все знает, везде поспевает, со всем управляется, а самое главное — обладает редкой способностью держать организацию в руках и обеспечивать функционирование всех ее рычагов и трансмиссий. К тому же Петро уже имеет значительный опыт партийной работы в других местах. Большинство же из нас, самарцев, еще новички. Это сильно повышает авторитет Петро в наших глазах.
Под его влиянием в структуре самарском организации производится ряд внутренних «реформ»: создается строго засекреченный социал-демократический комитет, возглавляющий организацию (в него входим, между прочим, Петро и я); возникают «районы», объединяющие рабочих по отраслям производства — мельничный, железнодорожный, металлический и др.; выделяется в особую функцию агитационно-пропагандистская деятельность и т. д. Настроение в организации крепнет, работа идет бодро п споро, связи
йа фабриках и Заводах растут, прокламаций, Приводя в отчаянно жандармов, появляются регулярно каждую неделю.
И как-то в йогу с революционными успехами все теснее становятся мои личные отношения с Петро. Несмотря на разницу происхождения, натур, воспитания, мы как-то легко находим общий язык. Правда, Петро иногда подшучивает над моей «теоретичностью» и безжалостно разрушает мои розовые иллюзии в отношении дел и людей; правда, в отместку я иногда подшучиваю над его «практичностью» и настойчиво доказываю, что без теории не может быть революции. Однако в различных внутриорганизацион-ных спорах, которых тогда было немало, мы с Петром почти всегда оказываемся вместо, как бы наглядно иллюстрируя необходимость тесной связи между «теорией» и «практикой». Мы часто беседуем с Петро на темы, не относящиеся непосредственно к партийной работе, находя и тут много общего в наших вкусах, взглядах и стремлениях. Изредка, в свободную минуту, мы вместе уезжаем за Волгу, купаемся, ловим рыбу, варим уху и лениво жаримся на солнце. Петро мне нравится все больше и больше, и иногда я думаю: «Как было бы хорошо, если бы мы с Петро были братьями!»
И вдруг Петро внезапно исчезает из Самары — так же внезапно, как за несколько месяцев перед тем он появился. На его след напала полиция. Он получает приказ от партии немедленно сменить паспорт и место работы. В день отъезда он сообщает мне об этом. Я глубоко потрясен и огорчен. Петро тоже кажется расстроенным. Но делать нечего. На прощанье мы крепко жмем друг другу руки, обнимаемся и целуемся. Мы горячо обещаем не забывать ДРУГ друга...
& & &
Десять лет прошло с тех пор... И вот теперь судьба совершенно неожиданно свела нас в Лондоне. Это кажется почти чудом.
На другой день, сидя в большой полутемной комнате Петро, где-то в районе Бейсуотер (Bayswater), я узнал историю моего друга за годы нашей разлуки. Это была очень типичная для того времени история.
8 И. М. Майский лло
Уехав из Самары, Петро на положении «нелегального» продолжал бродить из города в город. 1905 год он провел в Екатеринославе. Здесь, в рядах большевиков, оп принимал самое активное участие в революционных событиях и дрался па баррикадах во время восстания в Горловке. После торжества контрреволюции был арестован и сослан в Сибирь. Здесь женился на местной крестьянской девушке. Потом бежал из Сибщри и снова перешел на «нелегальное» положение. Опять бродил из города в город, работая в большевистском подполье, но в конце концов попал в поле наблюдения полиции. Шаг за шагом сжималось кольцо вокруг Петро, п арест казался неизбежным. В последний момент, однако, Петро удалось перехитрить жандармов, и в начале 1912 г. он пересек границу. Сначала был в Швейцарии, потом в Париже и вот теперь оказался в Лондоне. С Петро была его жена — тихая, приятная женщина, всегда занятая хозяйством, и двое маленьких детей: мальчик п девочка. Ближайшей задачей Петро было найти работу п обеспечить семье кусок хлеба.
Я пустил в ход все мои связи и знакомства, и недели через две Петро поступил токарем на один лондонский механический завод. Будучи хорошим специалистом, он быстро пошел в гору. Уже через три месяца Петро стал зарабатывать 3 фунта в неделю — сумму весьма солидную по тем временам. Он переселился в лучшую квартиру, семья его оделась и обулась, есть все стали досыта. После стольких лет нужды п лишений фортуна улыбнулась Петро и, пожалуй, можно было ожидать, что он постарается покрепче ухватиться за ее колесо. Но не таков был Петро.
Как-то в начале 1914 г., зайдя к моему другу, я застал его в крайне удрученном и взволнованном состоянии. Дети спали, жена пошла навестить одну знакомую эмигрантскую семью. Мы были с Петро вдвоем, и я стал расспрашивать о причинах его беспокойства.
— Пойми, не могу я так больше жить! — с горечью отвечал Петро.— Ну, да, я хорошо устроился, имею деньги, снял две комнаты, могу прилично содержать семью... Все это прекрасно... Но душно мне... В мещанина я превращаюсь. Каждый день задаю себе вопрос: что ты делаешь для русского пролетариата? Чем ты помогаешь революции в России?.. И... И — черт! — нет у мепя удовлетворительного ответа на этот вопрос.
Я начал говорить Петро, что за граийцу он Пойал не йо своей охоте, что в жизни каждого революционера могут быть моменты передышки, что подобные моменты должны быть использованы для оттачивания его теоретического оружия и что такая возможность сейчас полностью открыта перед моим другом. Петро слушал меня с явным нетерпением. Потом он прервал меня и с раздражением воскликнул:
— Ты все меряешь по себе... Ты теоретик, книжный человек, писатель... Помнишь наши стычки по этому поводу в Самаре?.. Очень хорошо, что ты используешь эмиграцию для своего теоретического укрепления... Это потом пригодится партии. Я сделан из другого теста! Я не теоретик, а практик. У меня натура такая. Да и образования мало. Навыков к книжной работе тоже не хватает... Я могу служить партии и пролетариату организационной хваткой, умением понимать рабочего и говорить с ним. Это совсем иное дело. А его-то, такого дела, у меня здесь нет. И совершенствоваться в нем я в Лондоне не могу. Вот почему я сам не свой. Чувствую, что иду неправильным путем...
— Что же ты собираешься делать? — спросил я Петро.
— Что делать? — откликнулся Петра.— Искать, где бы я мог, даже живя в Лондоне, приносить пользу революции!
Петро произнес своп слова без всякой аффектации. Он был прост и скромен, как всегда. Но видно было, что душа Петро все время занята этим проклятым вопросом.
Возвращаясь домой, я думал: «Хорошо, если бы Петро нашел то, чего ищет, но найдет ли?».
Это казалось почти невозможным в Англии.
И все-таки Петро нашел!
Несколько недель спустя после описанного разговора Петро неожиданно явился ко мне и спросил, не могу ли я одолжить ему 5 фунтов. Мои финансовые дела были в состоянии относительного благополучия (я состоял тогда лондонским корреспондентом «Киевской мысли»), и я охотно исполнил просьбу товарища. Тут Петро поделился со мной своими планами. Он бросал завод и переходил на работу в лондонский порт. Материально Петро проигрывал (вот почему ему понадобился заем), но зато вопрос о служении революции получал свое удовлетворительное разрешение. В лондонский порт часто црпходилп русские пароходы. Петро поставил своей задачей связаться
Ь командами этих судов и развернуть среди них большевистскую работу.
Спустя несколько дней я был у Петро на новоселье. Чтобы легче осуществить свое намерение, он переселился в район доков. Это была бедная и грязная восточная часть Лондона. Условия жизни были здесь гораздо хуже, чем в в том районе, где Петро снимал квартиру до сих пор, но какое это имело значение, раз душа его была удовлетворена?
Замыслы Петро стали быстро вызревать и материализоваться. Его организаторский талант еще раз показал себя в полпэй силе. В течение каких-нибудь двух-трех месяцев Петро сумел не только установить связи с командами русских пароходов, приходивших в Англию, но и создать на многих из них свои группы, которые он снабжал революционной литературой и среди которых вел пропаганду. Петро также выступил в качестве инициатора борьбы команд за улучшение условий труда. На нескольких судах вспыхнули забастовки во время их пребывания в лондонском порту. Эти забастовки перекликались с мощным стачечным движением, которое разворачивалось в России. Дом Петро постепенно превратился в настоящее «гнездо революции», в котором вечно бывали русские моряки, получая здесь ободрение и руководство в борьбе с царскими властями. Петро стал неузнаваем. Куда девалась его недавнее раздражение, недовольство, самоедство! Вся его фигура теперь налилась какой-то внутренней силой, голос окреп, в глазах сверкали искорки вдохновения.
— Помнишь, Иван,— говорил он мне,— как я руководил «мельничным районом» в Самаре? А сейчас вот у меня «морской район» в Лондоне, и работа тут будет покрупнее, чем на Волге.
Скоро Петро сделал дальнейший шаг вперед: через своих моряков он наладил транспортировку издававшейся за границей революционной литературы в Россию. Десятки пудов ее поплыли из Лондона на русских судах в порты Балтийского и Черного морей. Петро торжествовал и, встречаясь со мной, радостно восклицал:
— Вот теперь я хорошо знаю, что служу делу революции!
Война 1914 года одним взмахом прекратила всю эту работу. Германские подводные лодки блокировали Англию.
Сообщение с Россией было почти прервано. Русские суда больше не приходили в Лондон, и Петро пришлось прикрыть свое «революционное гнездо». Но в отношении войны Петро сразу занял чисто ленинскую позицию. Работая на одном из военных заводов, он вел антивоенную пропаганду среди англичан и за это не раз подвергался репрессиям.
Когда разразилась Февральская революция, Петро одним из первых уехал в Россию, и, почти не задерживаясь в Петрограде, сразу махнул на столь милый его сердцу юг. В горячке тех дней я не имел возможности следить за всеми перипетиями его дальнейшей жизни. Изредка он присылал мне вести о себе. Потом они вдруг прекратились.
Много позднее я узнал, что Петро геройски погиб во время гражданской войны на Украине.
Ф. М. СТЕПНЯК
Глядя на эту стройную, энергичную, подвижную женщину с умными, черными глазами и шапкой пепельно-серых волос, я всегда вспоминал древнегреческий миф о «мойрах» (богинях судьбы), нередко игравших такие жестокие шутки с человеком.
Муж Фанни Марковны Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский 1 был одной из самых блестящих фигур среди революционеров 70-х годов прошлого века. В молодости он был артиллерийским офицером, но скоро примкнул к революционному движению той эпохи. В 1872 г. Кравчин-ский стал членом известного «Кружка чайковцев».
В 1873—1874 гг. иод видом пильщика он «ходил в народ». Отличаясь большой физической силой и редким умением разговаривать с простыми людьми, Кравчпнскпй импонировал деревенским жителям. Он знал наизусть все Евангелие и любил выводить необходимость революционных действий из толкования текстов от Матфея или Луки. Это производило на крестьян чрезвычайное впечатление. Обаяние личности Кравчипского было огромное. Полиция тщетно гонялась за неуловимым «агитатором», но пе
1 Настоящая фамилия Сергея Михайловича была Кравчинскнй, но оп гораздо шире стал известен под своим литературным псевдонимом «Степняк»,
могла его поймать. Был случай, когда Кравчинского арестовали, однако крестьяне освободили его. В конце концов, жандармы все-таки напали на след Степняка и ему пришлось временно скрыться за границу.
В начале 1875 г. Кравчинский приехал в Швейцарию. Как раз в этот момент вспыхнуло восстание славян против турецкого ига в Боснии и Герцеговине. Кравчинский пошел туда волонтером и в течение многих месяцев сражался бок о бок с инсургентами. Когда восстание было подавлено, он бежал в Италию и здесь вместе с группой бакунистов организовал восстание в провинции Беневент (Южная Италия). Захваченный с оружием в руках, Кравчинский был брошен в итальянскую тюрьму, где провел 10 месяцев, в совершенстве изучив за зто время итальянский язык. Военный суд приговорил Кравчинского к смертной казни, но счастливый случай спас его от гибели: как раз накануне исполнения приговора умер итальянский король Виктор-Эммануил; новый король Гумберт объявил амнистию, и Кравчинский совершенно неожиданно очутился на свободе. Знакомых у него в Италии не было, денег тоже, и весь путь из Беневента до Швейцарии — несколько сот километров — ему пришлось проделать пешком.
В самом начале 1878 г. Кравчинский оказался в Женеве. Здесь вместе с Драгомановым, Жуковским и другими он принял активное участие в только что возникшем революционном органе «Община». Но 24 января 1878 г. прозвучал выстрел Веры Засулич в петербургского градоначальника Трепова, отдавшего приказ о сечении розгами политического заключенного Боголюбова, и Кравчинский больше не мог сидеть за границей. Он нелегально вернулся в Петербург. В июле 1878 г. в Петропавловской крепости началась голодовка политических заключенных, протестовавших против репрессий шефа жандармов Мезенцева. Кравчинский решил действовать: 4 августа на одной из самых людных площадей столицы он убил Мезенцева ударом кинжала в грудь и скрылся.
Это невероятно смелое покушение поставило на ноги все правительство. Жандармы и полиция неистовствовали. За Кравчпнскпм была организована бешеная погоня. Петля вокруг него затягивалась все туже. Но он ни за что не хотел уезжать из Петербурга. Как ни в чем не бывало, он расхаживал по улицам города. Только через три месяца
Q. M. Степняк-Rpae ч и некий
после убийства Мезенцева друзьям, наконец, удалось отправить его за границу, да и то пустив в дело хитрость: Кравчинскому было поручено изучить в Европе простейшие способы изготовления динамита.
В ноябре 1878 г. Кравчинскнй вновь появился в Женеве. И тут в его жизни произошел крутой перелом, сыгравший решающую роль в его дальнейшей судьбе. В то время на Западе много писали и говорили о русском «нигилизме». Уже тогда ложь, клевета, извращение были обычным оружием европейских реакционеров, когда речь заходила о революционном движении в России. Боевая натура Крав-чинского не могла мириться с таким положением, он решил ответить ударом на удар и, уехав в Италию, паписал там по-итальянски свою первую книжку «Подпольная Россия». Это произведение давало яркую галерею образов русских революционеров и правдивое описание их героической борьбы против царского самодержавия. «Подпольная Россия» имела огромный успех и сразу же была переведена на различные европейские языки. Литературное выступление Кравчинского оказало большую услугу тогдашнему революционному движению и вместе с тем открыло перед ним новые пути и возможности. Сергей Михайлович впервые по-пастоящему ощутил в себе писательский талант и решил поставить его на службу революции.
В начале 80-х годов Кравчипский переселился в Лондон. Здесь он задался целью создать в Англии общественное течение, враждебное царизму. В глухую ночь реакции, наступившей с воцарением Александра III, Кравчинскнй целиком отдался литературной и пропагандистской деятельности. Он популяризировал русское революционное движение в европейских и англо-американских странах, выступал с лекциями и докладами, публиковал статьи, брошюры, книги, завязывал лпчные связи с лучшими представителями радикальной и социалистической мысли своей эпохи. Кравчинскому удалось основать в Лондоне английское общество «Друзей русской свободы». Благодаря его усилиям возник также «Фонд вольной русской прессы». Одновременно Кравчинскнй создавал талантливые произведения о делах и людях революционного движения 70-х годов, такие, как «Домик па Волге», «Штупдист Павел Руденко», «Андрей Кожухов» и др., произведения, вошедшие в тот «железный фонд» революционной литера
туры, па котором воспитывалась передовая молодежь моего поколения. С полным основанием можно уверждать, что Кравчинский был продолжателем традиций Герцена и в конце прошлого века делал в Лондоне, конечно, с неизбежными поправками па время и условия, то самое дело, которое Герцен делал здесь тридцатью годами раньше.
И вот эта яркая, талантливая, многообещающая жизнь вдруг неожиданно оборвалась в возрасте всего лишь 43 лет! II как нелепо оборвалась!
23 декабря 1895 г. на станции Бедфорд-парк (Западный Лондон), переходя в густой туман железнодорожный путь, Кравчинский погиб под колесами налетевшего паровоза...
Уцелеть в десятках отчаянных боев с царским, турецким, итальянским правительствами и умереть в расцвете сил от несчастного случая в мирном и благоустроенном Лондоне — какая злая ирония судьбы! Какое издевательство над здравым смыслом и логикой!..
* * *
После смерти мужа Фанни Марковна осталась одна Опа больше никогда не вышла замуж и не покинула Лон-. дои. В дни моей эмиграции Фанни Марковна жила в северо-западной части города (Finchley Rood, 747в), хранила богатый архив Кравчинского, поддерживала старые связи с английскими друзьями (особенно с лейбористской семьей Пизов) и часто появлялась па собраниях и вечерах Герце-иовского кружка. В молодости Фанни Марковна принимала активное участие в парэдпическом движении и имена большие революционные заслуги — теперь она отошла от народнических взглядов и как-то инстинктивно стала тянуться к социал-демократическим. Настоящей соцпал-де-мократкой она не стала, но сочувствовала этой партии п ниже я расскажу, как в 1907 г. она участвовала в группе эмигрантов, подготовлявшей проведение заседаний V съезда РСДРП в Лондоне. В годы моей эмиграции Фании Марковна была одним из представителей тех «бесиар тинных левых» в среде нашей колонии, о которых речь была выше.
Чтобы несколько скрасить свое вдовье одиночество, фаннп Марковна воспитывала дочь одного лондонского
эмигранта, женившегося на англичанке. Я довольно часто встречался с Фанни Марковной, бывал в ее квартире, рылся в библиотеке, оставленной ей покойным мужем, и любил слушать ее рассказы о делах и людях прошлого. Из Этих рассказов старой революционерки мне особенно нравился один — об ее встречах с Фридрихом Энгельсом, и я хочу воспроизвести его здесь *.
Как сейчас, предо мной встает маленькая, скромная квартирка Фанни Марковны... Тихо потрескивают полу-догоревшие угли в камине... И в полумраке комнаты ровный голос хозяйки вдумчиво и неторопливо передает захватывающую повесть дальних, дальних лет...
— Однажды после нашего поселения в Лондоне,— вспоминала Фанни Марковна,— мой муж получил письмо от Г. В. Плеханова, находившегося тогда в Швейцарии. Плеханов, с которым Сергей Михайлович был хорошо знаком, писал, что в Лондоне живет Энгельс, и настоятельно советовал нам навестить его. Мы решили последовать совету Плеханова тем более, что и нам самим было очень интересно встретиться с Энгельсом. Устроить это было легко. Энгельс был человек чрезвычайно доступный. В будни он много работал и жил довольно уединенно, но по воскресеньям любил видеть людей. В праздник дом Энгельса был открыт для всех желающих: каждый запросто приходил и садился за длинный стол, стоявший в самой большой комнате квартиры.
Фанни Марковна поправила уголь в камине, и, когда огонь вновь ярко запылал, продолжала:
— Вот в одно из таких воскресений мы с мужем отправились к Энгельсу. С памп пошла дочь Маркса Элеонора, бывшая замужем за английским социал-демократом Эвелингом. Эвелинги были своими людьми в доме Энгельса. Когда мы вошли, за столом сидело уже человек двадцать — все социалисты, писатели, политики. Компания была очень интернациональная, говорили на разных язы-
1 Много лет спустя, в 30-х годах, когда я был советским послом в Англии, моя жена А. А. Майская, бывшая корреспондентом ИМЛ в Лондоне пригласила Ф. М. Степняк в посольство, и здесь Фанни Марковна повторила свой рассказ о встречах с Энгельсом. Он был застенографировав и в свое время послан в ИМЛ. Часть этой стенограммы появилась в книге «Воспоминания о Марксе R Энгельсе», выпущенной Госполитиз датой в 1956 г.
ках. На одном конце стола, в роли председателя, восседал Энгельс, который мне очень понравился с первого взгляда. Он был душой общества. Между присутствующими шли горячие споры. Они шумели, кричали, обращались к Энгельсу за разрешением вопросов. Энгельс охотно отвечал,— то по-английски, то по-немецки, то по-французски. На другом конце стола сидела домоправительница Энгельса — Ленхен ’, полная немка, с очень милым и приятным лицом, которая только тем и занималась, что каждому вновь пришедшему накладывала побольше мяса, салата и других яств. Не скупилась Ленхен и на вино. Вся атмосфера в доме Энгельса была простая, товарищеская, немножко богемистая, но вместе с тем высоко интеллектуальная. Вы чувствовали, что находитесь в гостях у большого человека, который живет и интересуется большими проблемами.
Фанни Марковна остановилась на мгновенье, и затем, с легкой улыбкой на лице, вновь заговорила:
— В то время я еще не знала ни одного иностранного языка. Это меня очень стесняло и делало застенчивой. Случилось так, что Энгельс, желая оказать внимание Степняку, посадил нас рядом с собой: меня справа от себя, а Сергея Михайловича слева. Я была в отчаянии и старалась как можно ближе жаться к Элеоноре Маркс, сидевшей с другой стороны от меня. Больше всего я боялась, как бы Энгельс не заговорил со мной,— что я тогда стану делать?.. Вдруг Энгельс обратился ко мне и стал декламировать по-русски. Хотя с тех пор прошло много времени, я точно помню, что он декламировал.
Мы все учились понемногу, Чему-нибудь и как-нибудь: Так воспитаньем, слава богу, У нас немудрено блеснуть. Онегин был по мненью многих (Судей решительных и строгих) Ученый малый, но педант...
1 Ленхен — это та самая Елена Демут (Helene Demuth), которая в течение многих десятков лет вела хозяйство семьи Маркса и которая похоронена на Хайгетском кладбище в Лондоне в одной могиле с Марксом и его женой. После смерти Маркса Ленхен вела Хозяйство Энгельса. Ленхен умерла 4 ноября 1890 г.
— Энгельс продекламировал еще две строфы,— продолжала Фанни Марковна,— и вдруг, лукаво посмотрев на меня, закончил:
...Зато читал Адама Смита И был глубокий эконом, То есть умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет. Отец понять его не мог И земли отдавал в залог.
— Произношение у Энгельса было прекрасное,— говорила Фанни Марковна, •— декламировал Пушкина он чудесно. Я захлопала в ладоши и восклинула: «Да Вы отлично владеете русским языком, давайте говорить по-русски», Однако, Энгельс покачал головой и с улыбкой ответил «Увы! — на этом кончаются мои познания в русском языке».
Фанни Марковна снова остановилась и некоторое время сидела с таким видом, как будто бы опа унеслась куда-то далеко, далеко от сегодняшнего дня. Я не нарушал ее молчания. Потом она тряхнула головой, точно сбрасывая с себя чары неведомого волшебства, и уже более обыкновенным голосом воскликнула:
— Ведь вот, почти тридцать лет прошло с тех пор, а я вижу паш первый визит к Энгельсу, как если бы все это происходило вчера!
Я спросил Фанни Марковну, что было дальше.
— Дальше? — откликнулась она.— Ну, вскоре после того Энгельс зашел к пам в гости с ответным визитом. Видно было, что знакомство может наладиться, и оно действительно наладилось. В дальнейшем Сергей Михайлович не раз встречался с Энгельсом. Они много беседовали, нередко спорили, бывали между ними и недоразумения. Мне лично, однако, с Энгельсом пришлось сталкиваться не так часто... Глубоко врезалось мне в память последнее свидание с ним. Это было уже много позднее, в середине 90-х годов, незад-алого до смерти Энгельса.
Фапни Марковна подбросила угля в камин л, помешав его железной клюкой, вновь села на свое место.
— Когда умерла Ленхен,— продолжала опа,— стал вопрос, кто будет теперь заботиться об Энгельсе. Ему было уже под семьдесят, он часто болел, за ним требовался хорошей уход. Вскоре место Лепхен заняла Луиза Каутская которая к тому времени разошлась со своим мужем. Когда я познакомилась с Каутской, то как-то сразу почувствовала к ней антипатию. Мои чувства вполне разделяла Вера Засулич, которая тогда жила в Лондоне и часто бывала у Энгельса. В дальнейшем мы с горечью должны были убедиться, что наше отношение к Каутской ею вполне заслужено. Каутской не хватало мягкости и деликатности, в которых нуждался Энгельс. Она слишком много думала о себе и слишком мало об Энгельсе. Это с особенной силой обнаружилось, когда в начале 1894 года Каутская вторично вышла замуж. Вскоре у Каутской родилась дочка. Вместе с мужем и дочкой она жила у Энгельса, но интересовалась не столько Энгельсом, сколько своей семьей. В один прекрасный день Каутская решила, что дом, который до того занимал Энгельс1 2, теперь чересчур мал, что Энгельса надо перевезти на новую квартиру. Энгельсу этого страшно не хотелось. Он жил в своем доме 25 лет, привык к нему, знал в нем каждый уголок и легко находил здесь все нужные ему книги, материалы, рукописи... А самое главное — в этом доме Энгельс принимал Маркса. Не трудно представить себе чувства Энгельса в связи с проектом переезда на новое место. Но он был болен, беспомощен, деликатен — и Каутская в конце концов добилась своего: она перевезла-таки Энгельса в другой дом3. Энгельс старался крепиться, но для нас с Засулич было ясно, что переселение только расстроило Энгельса и усугубило его тяжкую болезнь: у него ведь был рак горла. Мы с Верой готовы были плакать, но ничего не могли поделать.
Фанни Марковна вздохнула, опять немного помолчала и затем закончила:
— Последний раз я видела Энгельса при очень грустных обстоятельствах. Как-то раз к нам заходит Каутская
1 Луиза Каутская — жена К. Каутского, с которой он разошелся в 1888 г. В 1894 г. Луиза Каутская вышла замуж за австрийского врача Фрейбергера.
2 Адрес старого дома — 122, Regent’s Park Road, N. W.
3 Адрес нового дома — 41, Regent’s Park Road, N. W.
Й говорйт, что вечером ей нужно уити, а Дома никого йёт, не пойду ли я подежурить у постели больного Энгельса? Конечно, я охотно согласилась. Тот вечер я действительно провела с Энгельсом. Он очень обрадовался мне и начал рассказывать о дорогих ему вещах: показывал кресло, на котором обыкновенно сидел Маркс, давал мне читать письма Маркса, достал фотографии, на которых он был снят вместе с Марксом. Вообще, все существо Энгельса было переполнено глубочайшей любовью к Марксу, он без конца вспоминал о различных эпизодах его работы с Марксом, об их встречах, беседах, совместных поездках или прогулках за город. Я слушала Энгельса почти с благоговением, но сердце у меня разрывалось от горя. Я видела, что Энгельс очень болен, и что за ним нет того ухода, который ему так нужен. Ушла я от Энгельса в тот вечер со слезами на глазах. Спустя несколько недель Энгельс умер... Мы с Сергеем Михайловичем были на его похоронах.
Я слушал рассказ Фанни Марковны, затаив дыхание. Мне казалось, что ее устами говорит сама история1.
П. А. КРОПОТКИН
Это была, конечно, самая популярная фигура среди лондонской политической эмиграции моих дней. Петру Алексеевичу Кропоткину в то время было уже около 70 лет, и за плечами у него была длинная, интересная, богатая событиями жизнь...
* * *
Кропоткин родился в 1842 г. в старинной княжеской семье, род которой восходил к началу Русского государства. В революционной среде 70-х годов шутили: «Кропоткин имеет больше прав на царский престол, чем Александр II». Как сын высокого аристократа, Кропоткин поступил в Пажеский корпус в Петербурге, где и провел
' См. приложение № 6.
пять лет (185?—1862). Учился Кропоткин прекрасно й йай выдающийся ученик весной 1861 г. был назначен камер-юнкером при особо самого царя. Это открывало перед ним легкую, блестящую военно-придворную карьеру. Но тут произошла первая «странность» в жизни Кропоткина: вопреки воле отца, к общему изумлению друзей и знакомых, Кропоткин записался в только что созданное тогда Амурское казачье войско и уехал на Дальний Восток.
В чем было дело?
Конец 50-х и начало 60-х годов прошлого века проходили под знаком зарождения и борьбы русской революционной демократии. Герцен, Чернышевский, Добролюбов, а также Некрасов, Писарев являлись властителями дум людей тех дней. Кропоткин, будучи в Пажеском корпусе, жадно поглотцал их произведения. Внимание Кропоткина больше всего привлекали декабристы. Он почти молился на них. Позднее Кропоткин стал увлекаться Вольтером и другими французскими энциклопедистами. Результат всех эти влияний понятен: в душе Кропоткина начало все ярче разгораться пламя протеста против царского самодержавия. Именно поэтому он отказался от придворной карьеры и поехал на Дальний Восток: здесь он рассчитывал приложить свои силы в той, как казалось ему, великой перестройке жизни, которая открылась отменой крепостного права.
Однако на пути в Сибирь старый мир, точно желая удержать будущего революционера на своих стезях, послал ему тягчайшее из всех возможных испытаний — испытание любовью. Произошло это, как в сказке. Перед отъездом на Дальний Восток Кропоткин заехал на несколько дней в родную усадьбу. Здесь он познакомился с молодой девушкой, дочерью богатого соседа-помещика, страстно в нее влюбился. Девушка отвечала взаимностью. Роман развивался стремительным темпом. Дни шли за днями, а Кропоткин никуда не двигался. В его голову полезли предательские мысли: а стоит ли вообще ехать в далекую глушь? А не проще ли пойти навстречу судьбе? А не лучше ли жениться на этой прелестной девушке и зажить вместе с ней так, как все жи^ут?..
Тут произошла вторая «странность» в жизни Кропоткина. В своем дневнике, под датой 3 июля 1862 г., он записывает:
Когда б не смутное волненье Чего-то жаждущей души, Я б здесь остался — наслажденье Вкушать в неведомой глуши, Забыл бы всех волнений трепет, Мечтой бы целый мир назвал, И все бы слушал этот лепет, Все б эти глазки целовал...1
«Жаждущая душа» Кропоткина все-таки победила: с болью в сердце он разбил нежные узы, и уехал па Дальний Восток.
Здесь его ждали тяжелые разочарования. Будучи адъютантом Забайкальского генерал-губернатора, а также секретарем комитетов по преобразованию городского самоуправления и по реформе тюрем и ссылки, молодой энтузиаст очень скоро почувствовал, что старый мир ни за что не хочет уступать своих позиций.
Это привело Кропоткина почти в отчаянье. Он искал отвлечения от невзгод административной деятельности в географических исследованиях. В сопровождении дюжины солдат, с томиком «Фауста» в кармане, Кропоткин совершил ряд смелых экспедиций по Лене, по Олекмо-Витим-ской системе, по Уссури, но Сунгари, по Северной Манчжурии, пройдя в общей сложности до 70 тыс. верст. Кропоткин собрал при этом богатейшие материалы по орографии 1 2 и геологии Дальнего Востока, на основании которых несколько позднее, в 1873 г., опубликовал новую карту физического строения Азии, поколебавшую авторитет знаменитого Гумбольдта. Однако географические исследования не могли примирить Кропоткина с жестокой действительностью царской России, тем более, что во время своих скитаний по Сибири он близко столкнулся с «миром отверженных», воочию увидел беспощадную эксплуатацию труда па Ленских золотых приисках, на каждом шагу наблюдал спаивание «инородцев» русскими купцами. Все это вызвало в Кропоткине чувство глубокого протеста, и в 1867 г. он решил вернуться в Петербург.
1 Дневник П. А. Кропоткина. Изд. Центроархива, 1923, стр. 6.
2 Орография — описание гор, их рельефа, высоты, протяженности и т. п.
Здесь он вЫШеЛ в Отставку и стал серьезно думать, что же ему делать в дальнейшем?
Старый мир еще раз поманил его своими соблазнами. В 1871 г. Кропоткину было предложено занять пост секретаря Императорского Географического Общества — пост важный в научном и много обещающей в служебном отношении: ведь почетным председателем Географического Общества был родной брат царя. Перед 29-летним талантливым аристократом еще раз открывалась широкая карьера ученого и просветителя, карьера, не требовавшая риска и в то же время придававшая смысл жизни.
Но тут в жизни Кропоткина произошла третья и последняя «странность», окончательно определившая его последующий путь. Кропоткин отказался от должности секретаря Географического Общества.
Почему?
Решающую роль сыграли Парижская Коммуна и ее судьба. Эти события глубоко потрясли Кропоткина и воспламенили его дух. Размышляя о них, Кропоткин пришел к следующим выводам:
«Наука — великое дело. Я знал радости, доставляемые ею, и ценил их, быть может, даже больше, чем многие мои собратья... Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда вокруг меня гнетущая нищета и мучительная борьба за черствый кусок хлеба? Когда все истраченное мной, чтобы жить в мире высоких душевных движений, неизбежно должно быть вырвано изо рта сеющих пшеницу для других и не имеющих достаточно хлеба для собственных детей?» *.
В начале 1872 г. Кропоткин совершил первую поездку за границу и провел несколько месяцев в Бельгии и Швейцарии. Здесь он проглотил массу социалистической и анархистской литературы и стал сторонником Бакунина.
Затем Кропоткин вернулся в Петербург. Теперь жизнь его раздвоилась. Как князь Кропоткин, он продолжал усердно работать в Географическом Обществе, писать ученые труды и вращаться в аристократических кругах столицы. Под революционной кличкой Бородина он участвовал в только что возникшем тогда «Кружке чайковцев» и,
1 П. Кропоткин. Записки революционера. М., 1933, стр. 149—150.
9 и. м. майский 1пп
переодевшись в рабочую блузу, вел пропаганду в подпольных фабричных кружках за Невской заставой. Весть о новом замечательном пропагандисте разнеслась среди питерских пролетариев. Узнала о нем и полиция. Началась бешеная погоня за неуловимым Бородиным. Долгое время все усилия царских охранников оставались тщетны. Но в конце концов провокация сделала свое дело, и в 1874 г. Кропоткин был арестован. Его посадили в Петропавловскую крепость. Следствие тянулось свыше двух лет. Суро-ровый режим царского застенка пагубно отразился на здоровье Кропоткина и весной 1876 р. его перевели в тюремную больницу при Николаевском военном госпитале. Отсюда 30 июня 1876 г. Кропоткин, при помощи друзей, совершил отчаянно смелый побег и после целого ряда мытарств и приключений попал за границу. Так началась долгая эмиграция Кропоткина, затянувшаяся более чем на 40 лет.
В противоположность многим другим изгнанникам, которые вянут и блекнут, оторвавшись от родной почвы, Кропоткин, попав в Европу, стал быстро превращаться в величину международного значения. Кропоткин вошел в близкие отношения с европейскими анархистами,— особенно с человеком родственного ему типа, крупным французским географом и анархистом Элизе Реклю, редактировал анархистскую газету «Бунтовщик» (Le Revolte), писал и публиковал много статей, памфлетов, листовок, брошюр и т. д. Три года Кропоткин провел во французских тюрьмах. В 1886 г. он попал, наконец, в Лондон и здесь окончательно бросил якорь. В Англии он прожил свыше 30 лет, вплоть до революции 1917 года. Именно в этот период появилась большая часть важнейших произведений Кропоткина: «Речи бунтовщика», «Записки революционера», «В русских и французских тюрьмах», «Государство и его роль в истории», «Великая французская революция» и другие. И именно в этот период он превратился в общепризнанного лидера мирового анархизма, а вместе с тем — как это, может быть, на первый взгляд ни покажется странным — приобрел большую популярность в кругах буржуазно-либеральной Англии.
П. А. Кропоткин (1914 г.)
* ± 4=
В годы моей эмиграции Кропоткин находился в расцвете своей славы. Влияние его в Англии было очень велико. К словам Кропоткина прислушивались даже «министры Его Величества». Жил он постоянно за городом, в Брайтоне, на берегу моря, и держался несколько особняком от нашей эмигрантской колонии, лишь изредка появляясь на собраниях Герценовского кружка. Авторитет Кропоткина был громаден. Конечно, «принципиальное» отношение к нему у разных групп и лиц было различно: оно естественно вытекало из их партийно-политических воззрений. Однако все единодушно признавали, что Кропоткин большой человек и большой революционер.
По рекомендации старого народовольца А. И. Зунделе-вича я познакомился с Кропоткиным и несколько раз бывал у него в Брайтоне. Он занимал здесь довольно большой дом английского типа и усердно работал в своем заваленном книгами кабинете. Меня сразу поразила внешность Кропоткина: огромный голый череп с пучками вьющихся волос по бокам; высокий, мощный лоб; большой нос; умные, острые глаза под резко очерченными бровями; блестящие очки, пышные седые усы и огромная, торчащая во все стороны белая борода, закрывающая верхнюю часть груди. Все вместе производило впечатление какой-то странной смеси пророка и ученого.
Дом Кропоткина в Брайтоне походил на настоящий Ноев ковчег: кого, кого тут только не бывало?! Революционер-эмигрант из России, испанский анархист из Южной Америки, английский фермер из Австралии, радикальный депутат из палаты общин, пресвитерианский священник из Шотландии, знаменитый ученый из Германии, либеральный член Государственной думы из Петербурга, даже бравый генерал царской службы — все сходились в доме Кропоткина по воскресеньям для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяину и обменяться с ним мнениями по различным вопросам.
Эта крайняя пестрота собиравшегося у Кропоткина общества объяснялась, конечно, прежде всего мировой известностью старого революционера и огромным разнообразием его интересов. Но дело было не только в этом. Большую роль здесь играла и общая позиция Кропоткина.
Она делала и мое личное отношение к нему двойственным.
С одной стороны, Кропоткин мне очень нравился. Мне импонировали его огромные знания, его многообразные таланты, его мировая слава, его мужество, его благородный характер, вся великолепная история его жизни. Особенно я любил смотреть на Кропоткина, когда он говорил. Мне не довелось наблюдать Петра Алексеевича на больших собраниях. Я только слышал от других, как необычайна бывала в этих случаях сила его слова. Массовая аудитория всегда пьянила Кропоткина и придавала необыкновенный блеск его красноречию. Самому мне пришлось видеть Кропоткина в гораздо более скромной обстановке — дома, за чайным столом, или в гостиной перед ярко пылающим камином. Но даже и здесь речь Кропоткина была на редкость обаятельна и проникновенна. Он обладал особым искусством так изложить вопрос, так предвосхитить возможные возражения аудитории, так затронуть какие-то глубокие струны в душе слушателя, что сопротивляться силе его мысли и чувства было чрезвычайно трудно — не только для сочувствующего, но даже и для инакомыслящего. Слушая Кропоткина в Брайтоне, я хорошо понимал, почему лекции Бородина за Невской заставой пользовались таким огромным успехом среди рабочих.
С другой стороны, я никогда не мог преодолеть чувства какого-то смутного недоверия к Кропоткину, чувства, которое питалось двумя главными источниками.
Прежде всего, между мной и Кропоткиным лежало основное противоречие анархизма — марксизма. Это противоречие, как известно, с чрезвычайной остротой обнаружилось еще в годы Первого Интернационала. И, хотя на протяжении последующих десятилетий Кропоткин, Реклю и некоторые другие идеологи анархизма постарались в известной мере перекрасить свое старое знамя, тем не менее в годы моей эмиграции острота принципиального конфликта между обоими лагерями нисколько не ослабела.
Помню, как однажды, придя вместе с А. Зунделевичем к Кропоткину, я застал его излагающим сущность своего «кредо» небольшой компании русских и английских гостей. Кропоткин сидел в кресле перед камином и, точно пророк, поучающий непросвещенных, яркими, сильными мазками рисовал основные контуры своей идеологической
концепции. Я присел в сторонке и прислушался. Ход мыслей Кропоткина был типично анархистский, и все изложение было пропитано резко отрицательным отношением к марксизму. Мне показалось даже, что полемический задор Кропоткина значительно усилился, когда в числе своих слушателей он заметил меня. Закончив свою речь, Кропоткин, обращаясь в мою сторону, с усмешкой бросил:
— Ну, конечно, вы сейчас станете атаковать меня.
Я не заставил себя долго просить и с слегка бьющимся сердцем — ведь приходилось выступать против мировой знаменитости! — начал возражать Кропоткину. Несколько минут он слушал молча, с видом Юпитера, взирающего на лающего щенка, но потом мои слова, видимо, стали раздражать громовержца. По лицу Кропоткина прошла какая-то тень, и, несколько невежливо прервав меня, он громко воскликнул:
— Ну, давайте, выпьем по чашке чая!
Гости шумно задвигались, дискуссия была закончена.
Однако противоречие анархизма — марксизма было только одним источником моего недоверия к Кропоткину. Другим источником было ощущение, что, несмотря на разрыв со своим классом, несмотря на замечательную историю своей жизни, Кропоткин все-таки никогда не смог полностью сбросить с себя «ветхого Адама» своего происхождения и воспитания. Мне всегда казалось, что, вопреки всем сознательным усилиям интеллекта, в крови Кропоткина все-таки осталось несколько капель того самого «барства», которому он еще в молодые годы объявил такую беспощадную войну. В этом отношении Кропоткин мне сильно напоминал Л. Толстого.
Присутствие «ветхого Адама» сказывалось в манерах Кропоткина, в личных вкусах и привычках, в бытовом укладе его жизни. Впрочем, все это были, конечно, мелочи. Гораздо опаснее тот же «ветхий Адам» выявлял себя в позиции Кропоткина по отношению к некоторым важнейшим проблемам политического порядка — и прежде всего, в его позиции по отношению к войнам начала XX столетия.
В самом деле, возьмите «теорию» Кропоткина: он — анархист, он — проповедник мировой революции, он — отрицатель всяких государственных и национальных границ, мечтающий о великом братстве всего человечества,
А какова «практика» Кропоткина?
Во время русско-японской войны 1904—1905 гг. он был ярым «русским патриотом», хотя в те дни не только социалисты всех направлений, но даже многие либералы были противниками этой войны и вели борьбу против царского правительства.
А во время войны 1914—1918 гг.?
Мне вспоминается такой эпизод: как-то летом 1916 г. мы с Г. В. Чичериным были у Кропоткина по делам Комитета помощи политическим каторжанам в России, о котором я рассказывал раньше. Комитет хотел привлечь в свои ряды нескольких видных англичан и просил Кропоткина обратиться к ним с письмами по этому поводу. Петр Алексеевич охотно согласился исполнить нашу просьбу, и мы уже было поднялись, чтобы откланяться, но как раз в этот момент Кропоткину принесли вечернюю газету. Оп взглянул на нее и вдруг громко выругался.
— В чем дело? — невольно спросил я.
— Да вот опять на русском фронте неудачи!
Это послужило искрой. Сразу вспыхнул острый разговор. Г. В. Чичерин не без ехидства заметил:
— Неужели вы хотите победы русскому царизму?
— Что значит русскому царизму? — с раздражением воскликнул Кропоткин. — Речь идет не о судьбах русского царизма, а о судьбах человечества... Я прекрасно сознаю все язвы капиталистического общества и, кажется, сделал в своей жизни достаточно для их разоблачения... Но... если германский империализм победит, путь к освобождению человечества от капиталистической скверны сильно удлинится... Поэтому я за победу Англии и Франции, несмотря на то, что их союзником сейчас является царизм.
Чичерин в то время еще не был большевиком. Он еще не порвал формально с меньшевизмом. Но он был решительным противником войны, ибо считал ее империалистической. Чичерин стал возражать Кропоткину, доказывая, что истинный социалист и революционер должен вести бэрьбу как против германского, так и против англо-французского империализма. Спор с минуты на минуту делался все острее. Лица Кропоткина и Чичерина покраснели, голоса повысились, глаза загорелись враждебными огоньками. Я вмешался и в духе моих тогдашних настроений сказал;
— Пролетариат не заинтересован ни в германской, ни в англо-французской победе, пролетариат заинтересован в своей собственной победе... Вот из чего надо исходить при определении нашей стратегии и тактики!
Кропоткин страшно вскипел и, повернушись ко мне, резко ответил:
— Все вы больны марксистским догматизмом... Пролетариат, конечно, заинтересован в своей победе, но для этого сначала нужна победа Англии и Франции над Германией... Это необходимая и неизбежная ступень... Поэтому я за войну до конца!.. До конца германского милитаризма!
Дальше спорить было явно бесполезно. Мы с Чичериным встали и холодно простились.
Да, перед нами был настоящий «анархист-шовинист», как в те дни именовал Кропоткина В. И. Ленин.
Что все это означало? Это означало, что, по красочной французской поговорке, мертвый хватал за горло живого. Прошлое и будущее как-то причудливо перемешивалось в его груди, создавая резкие колебания, свойственные человеку, находящемуся между двух берегов.
Таков был Кропоткин.
Я все это чувствовал и понимал, и потому-то мое личное отношение к нему было проникнуто внутренним раздвоением, не дававшим мне полного удовлетворения от знакомства с этим действительно замечательным человеком.
* * *
Когда разразилась Февральская революция, Кропоткин сразу вернулся в Россию. Путешествие от Лондона до Петрограда было тогда трудно и опасно и невозможно без содействия официальных властей. Кропоткин, однако, не захотел — сказалась старая закваска! — воспользоваться помощью русского посольства в Лондоне и обратился прямо к британскому правительству. Его просьба была немедленно удовлетворена. Английские министры предоставили Кропоткину все возможности для проезда в Россию. Они считали, что его присутствие в Петрограде в столь критический момент может быть только полезно для Антанты, парализуя или по крайней мере нейтрализуя «интернационалистское» влияние Ленина и его сторонников,
Ж'.
Действительно, все действия Кропоткина в 1917 г. логически вытекали из позиции, занятой им в вопросе о войне. Он поддерживал Временное правительство. Он участвовал в августовском Государственном совещании, где призывал «весь русский народ» раз и навсегда порвать с «цим-мервальдизмом» и продолжать войну «до победного конца». Он защищал тесный союз с Англией и Францией.
Октябрьская революция привела Кропоткина в состояние внутреннего смятения. Он был слишком благороден для того, чтобы опуститься до антисоветских заговоров и восстаний, в которых тогда принимали участие многие анархисты. Однако он не смог также полностью понять и принять диктатуру пролетариата. Да и как он мог бы? Вся его политически-сознательная жизнь прошла под знаком борьбы с идеей такой диктатуры, а в 75 лет люди не меняют своего мировоззрения. И все-таки... Хотя Кропоткин называл большевиков «якобинцами» русской революции, хотя их пути и методы нередко вызывали у него возражения, он считал, что революция, русский народ и все человечество многим обязаны большевикам.
Эти настроения особенно окрепли, когда началась интервенция «14-ти держав» в пользу российской контрреволюции. Кропоткин был ярым противником такой интервенции. В июне 1920 г. по просьбе английской рабочей делегации, приезжавшей в Москву, он обратился с «Открытым письмом» к европейским рабочим, в котором нашла прекрасное отражение его тогдашняя позиция.
«Прежде всего,— говорил Кропоткин в этом любопытном документе,— рабочие люди цивилизованного мира и их друзья среди других классов должны заставить свои правительства совершенно отказаться от мысли о вооруженном вмешательстве в дела России — вмешательстве открытом или замаскированном, в форме военных действий или в форме субсидий различным нациям» *.
Указывая, что русская революция исторически является продолжением английской революции XVII в. и французской революции XVIII в., Кропоткин заявлял:
«Россия пытается сделать дальнейший шаг, по сравнению с тем, на котором остановилась Франция, когда она стала осуществлять то, что тогда называлось настоящим
1 См. «British Labour Delegation to Russia 1920» Report. London. 1920, p. 89,
равенством,— Россия пытается осуществить экономическое равенство».
«Русская революция,— далее писал Кропоткин,— отнюдь не является случайным эпизодом, вызванным борьбой партий». Нет, русская революция является продуктом «почти целого столетия коммунистической и социалистической пропаганды, начиная с Роберта Оуэна, с Сен-Симона и Фурье». Идею Советов рабочих и крестьян, управляющих политической и экономической жизнью страны, Кропоткин считал прекрасной идеей. Он не хотел лишь согласиться — тут уж сказывался анархизм Кропоткина — с таким положением, когда в Советах господствует только одна партия.
В заключение Кропоткин еще раз призывал европейских рабочих сделать все, что в человеческих силах возможно, для немедленного прекращения интервенции в русские дела.
Это был последний взлет великого духа. Смерть уже стояла за плечами Кропоткина. В начале 1921 года старый революционер заболел воспалением легких. Сначала были надежды на его выздоровление, но скоро обнаружился резкий перелом к худшему. Да и неудивительно: ведь Кропоткину было уже больше 78 лет. В. И. Ленин отправил в Дмитров, где тогда находился больной, группу лучших врачей с наркомздравом Н. А. Семашко во главе. Начался долгий и упорный поединок между наукой и смертью. Борьба шла с переменным успехом, но в конце концов, сердце Кропоткина не выдержало: 8 февраля 1921 г. его не стало.
Специальный поезд доставил останки Кропоткина в Москву. Гроб с телом был установлен в Доме Союзов. Московский Совет устроил торжественные похороны старому революционеру...
* * *
Я находился в Омске, когда умер Кропоткин. Моя основная работа была в Сибирском революционном комитете, но по вечерам, в порядке совместительства, я писал статьи для «Советской Сибири».
Времена были суровые. Гражданская война и интервенция только что кончились. Октябрьская революция победила, но в стране царила глубокая хозяйственная разру-138
ха. Было голодно и холодно. Редакция «Советской Сибири» не отапливалась: не было дров. Сотрудники сидели в 1пубах. Чернила замерзали в чернильницах. Газета выходила на оберточной бумаге, шрифт был побитый, печать бледная и слепая. Но что все это значило? В душе у нас цвела весна, и перед нашим умственным взором открывались какие-то пьянящие дали: ведь революция восторжествовала над всеми своими врагами!
9 февраля вечером я, как всегда, пришел в газету. Меня сразу вызвал к себе Е. Ярославский, редактировавший тогда «Советскую Сибирь», и молча протянул телеграмму РОСТА: это было сообщение о смерти Кропоткина. Потом Ярославский сказал:
— Вы, кажется, лично знали Кропоткина... Может быть, вы что-нибудь напишете о нем?
Я ушел в соседнюю комнату и сел за стол. Воздух в комнате был ледяной, но голова у меня горела. Тысячи образов и воспоминаний вспыхнули в моем сознании. Я долго не мог приняться за работу. Наконец рука сама потянулась к карандашу (в чернильнице была ледышка)...
Полчаса спустя я зашел в комнату Ярославского и протянул ему исписанный листок бумаги. Он быстро пробежал его и, вызвав верстальщика, сказал:
— Немедленно в набор.
На следуютцее утро, 10 февраля, на первой полосе «Советской Сибири» в траурной рамке было напечатано следующее:
«Умер Кропоткин.
В мировом революционном движении второй половины XIX века, подготовившем великую социалистическую перестройку нашей эпохи, он представлял одну из наиболее ярких, интересных и красочных фигур. Родовитый русский князь, казачий офицер, талантливый географ, смелый путешественник, блестящий писатель, выдающийся революционер, глава европейского анархизма — он прошел много ступеней, испытал много положений, но всегда и везде оставался большим человеком и смелым борцом за угнетенных и обиженных.
Мы во многом, в очень многом расходились и расходимся с Кропоткиным. Мы иначе, чем он, представляем себе конечные цели, к которым стремится великое движение, охватившее в наши дни весь мир. Мы иначе, чем он,
понимаем пути и средства, которые должны обеспечить этому движению победу. При жизни Кропоткина мы не раз долго и горячо спорили с ним и его сторонниками по вопросам идеологии, программы и тактики. Порой эти споры принимали острый и резкий, почти враждебный характер. Но даже в моменты самой ожесточенной полемики мы никогда не забывали, что перед нами великий дух, инакомыслящий, но революционный.
Теперь Кропоткин мертв. Великий дух угас. Одна из наиболее ярких фигур XIX столетия отошла в прошлое. И перед раскрытой могилой старого революционера мы, его идейные противники, невольно обнажаем голову, потому что, несмотря на все свои заблуждения и ошибки, Кропоткин всегда был и до последних дней остался храбрым солдатом на войне за освобождение человечества от ига политической и социальной тирании...»
Москва увековечила память П. А. Кропоткина: его именем названа одна из больших улиц столицы.
А. И. ЗУНДЕЛЕВИЧ
«Старый Зунд»... Так сокращенно ласкательно звали в эмигрантской колонии известного революционера 70-х годов Арона Исаковича Зунделевича, которому Степняк-Кравчинский посвятил в своей «Подпольной России» такие прочувственные строки.
В молодые годы Зунделевич был фанатиком нелегальной печати. Его целью было создать хорошо работающую тайную типографию в Петербурге. Друзья и товарищи смеялись над ним и считали его мечтателем. Такой невероятной казалась в то время возможность регулярно выпускать революционные издания в столице, под самым носом у полиции и жандармов. Но Зунделевич с этим не соглашался и упорно доказывал свою правоту. После долгих споров и дискуссий ему наконец удалось получить 4 тыс. рублей на устройство тайной типографии — и он ее действительно устроил. Это было в 1877 г.
В течение четырех лет типография Зунделевича безотказно работала, аккуратно выпуская в свет довольно крупные брошюры, а впоследствии печатая даже нелегальную газету. Шпики и полицейские были в отчаянии: несмотря на все усилия, они никак не могли открыть этой J40
Типографии. Только глупая случайностъ погубила ее: спутав фамилии жильцов, полиция по ошибке явилась именно в ту квартиру, где помещались народовольческие печатные станки. В результате этого провала Зунделевичу пришлось бежать за границу. Здесь он обосновался в Лондоне, да так и застрял в нем до конца своих дней.
Когда я встретился с Зунделевичем в стенах Коммунистического клуба, он был уже закоренелым лондонским старожилом. Наружность его была замечательна: невысокого роста, полный, с огромной седой бородой, доходившей до пояса, с маленькими острыми глазками, с добродушной улыбкой на губах он походил на сказочного гнома из детской феерии. Душа у этого гнома была чудесная: добрая, отзывчивая, кристально чистая. Зунделевич всегда кому-нибудь помогал, всегда о ком-нибудь заботился. Это я испытал на собственном опыте. «Старый Зунд» был холост и ютился в сырой, полутемной комнате поблизости от Шарлот-стрит. Я не знаю, сколько лет было Зунделевичу,— он всегда деликатно обходил этот вопрос,— но, во всяком случае, немало... Несомненно, за 60 лет, а может быть, и все 70. Я не знаю также, каково было мировоззрение Зунделевича в молодости, но в дни моего знакомства с ним он был одним из «беспартийных левых» и являлся вполне законченным воплощением какого-то «потустороннего» оппортунизма. И это сказывалось как в больших, так и в малых вещах.
Когда мы беседовали с Зунделевичем о русских делах, я никак не мог понять его отношения к существовавшим тогда партиям и течениям. Для него все они — большевики, меньшевики, социалисты-революционеры, анархисты — были совершенно равноценны. Все они, по его мнению, являлись необходимыми составными элементами революционного движения, из компромисса между которыми должен сложиться новый порядок в России. Поэтому Зунделевич относился с усмешкой превосходства к тем политическим и идеологическим боям, которые тогда разыгрывались между социал-демократами и социалистами-революционерами, между большевиками и меньшевиками. А когда мы беседовали с Зунделевичем об английских делах, которые он знал хорошо и о которых я узнавал от него немало интересного, передо мной оказывался типичный лейборист, да к тому же еще не очень левого толка.
Всеми своими мыслями, чувствами, рассуждениями Зун-делевич как бы хотел сказать:
— К чему излишние волнения и нетерпения? Жизнь идет своим железным шагом. Ускорить его нельзя. Надо ждать и надеяться на лучшее, а пока давайте делать свое повседневное будничное дело.
Таков был Зунделевич в больших вещах. А в маленьких...
Однажды я застал его с повязкой на щеке. Оказалось, у Зунделевича сильно болели зубы. Я сразу же порекомендовал ему пойти к знакомому зубному врачу, но старик ответил:
— К чему? Природа — лучшая целительница. Она сама себе помогает. Надо и сейчас подождать, пока она сделает свое дело.
Как я ни убеждал Зунделевича, ничего не вышло: к дантисту он так и не пошел. Недели через две зубная боль, в конце концов, прекратилась. Встретив меня в Коммунистическом клубе, Зунделевич с торжеством воскликнул:
— Вот видите, я был прав! Природа сделала свое дело. Надо было только дать ей время.
— Но зато вы совсем без нужды измучились,— возразил я.
— Что значит измучился? — впадая в философский тон откликнулся Зунделевич.— Вся наша жизнь есть мучение. Если бы у меня не случилось боли, была бы какая-нибудь другая неприятность,— может быть, еще хуже, чем зубная боль. Природа пустоты не терпит.
Я ничего не ответил Зунделевичу, но про себя подумал «Неужели он был когда-то крупным революционером?»
И на память мне невольно пришло слышанное как-то от Ф. А. Ротштейна замечание, что к началу XX века почти все уцелевшие народовольцы по существу превратились в обыкновенных либералов.
Однако мое знакомство со «старым Зундом» продолжалось и даже крепло. Этот сказочный гном мне нравился как человек, а сверх того он был изумительный рассказчик о прошлом, в особенности о делах и людях 70-х годов, и часто затрагивал во мне чувство «исторического», которое было сильно во мне с ранней юности. Из рассказов
«старого Зунда» особенно врезалась Мне fe йАМЯТь одна далекая драма, почти легенда, и я хочу ее здесь воспроизвести...
Как-то раз я зашел к Зунделевичу в его убогое стариковское жилище. Тут был обычный холостяцкий беспорядок: постель плохо прибрана, на столе какие-то бумажки и объедки, по углам книги и газеты, сваленные в кучу и покрытые слоем пыли. От нечего делать я нагнулся над одной из этих куч и стал перебирать ее содержимое. В руки мне попала небольшая серенькая брошюрка, на обложке которой стояло: «Николай Иванович Кибальчич, С.-Петербург, издание Вл. Распопова, 1906, ц. 12 коп.».
— Что это такое? — спросил я хозяина.
Имя Кибальчича мне было известно из истории нашего революционного движения, но я никогда до того не видал ни одного произведения, специально посвященного ему.
— Любопытный материал,— ответил Зунделевич.— Воспоминания о Кибальчиче, отрывки из его судебного дела, его последнее слово... Кому-то удалось это издать в дни революции 1905 г. ...
Старик вздохнул, на лице его появилось выражение, которое, как я знал уже из опыта, предвещало интересный рассказ, и, чтобы скорее заставить его говорить, я задал вопрос:
— А вы знали Кибальчича?
— Знал, и даже очень хорошо...
— Расскажите о нем,— попросил я.
Зунделевич погладил свою широкую бороду, зачем-то переложил на столе бумажки и затем начал:
— История Кибальчича — это история о том, как царизм губил гениальных ученых...
— Не только ученых,— возразил я,— но и писателей, художников, мыслителей... Мы это хорошо знаем...
— Да, но в данном случае речь идет об ученом, о гениальном ученом... О человеке, преждевременная смерть которого явилась большой потерей не только для России, но и для всего мира...
Обычно спокойный Зунделевич был явно взволнован и раза два даже прошелся по своей маленькой комнатке, неловко задевая за расставленную в ней скудную мебель.
— Так расскажите же скорей! — воскликнул я, еще
более заинтересованный поведением и словами хозяина.
— Извольте,— согласился Зунделевич, садясь на стул и приготовляясь, видимо, к длинному разговору.— Я познакомился с Кибальчичем не то в 1874, не то в начале 1875 г., когда он был студентом Медико-Хирургической академии в Петербурге. Сначала он не произвел на меня большого впечатления. Внешность у него была довольно заурядная: темнорусый шатен с маленькой бородкой, бледное лицо, средний рост, ничего бросающегося в глаза... Как пишут в паспортах: «особых примет не имеет»... И происхождение и воспитание Кибальчича тоже ничем чрезвычайным не поражали: сын священника из Черниговской губернии, родился в 1854 г., учился в семинарии, в 17 лет поступил в Институт инженеров путей сообщения, а два года спустя стал студентом-медиком...
— Значит, Кибальчич был одним из мятежных поповичей,— прервал я Зунделевича.
— Что вы имеете в виду? — с недоумением спросил Зунделевич.
— Я имею в виду,— ответил я,— тот любопытный факт, что в 50—70-х годах прошлого века у нас появилось немало сыновей и дочерей священников, которые порвали со своей средой и перешли на прогрессивный, даже на революционный путь... Вспомните, Чернышевский и Добролюбов были поповичи... Мой собственный дядя, М. М. Чемоданов, радикальный каррикатурист 80-х годов, тоже был поповичем... Но продолжайте, пожалуйста!
— Да, так вот,— вновь заговорил Зунделевич,— на первый взгляд казалось, что Кибальчич самый обыкновенный, рядовой человек, да вдобавок еще медлительный, рассеянный, непрактичный... В организационных вопросах он ничего не понимал, да и не любил ими заниматься... Никаких определенных политических взглядов, когда мы познакомились, у него не было. Правда, Кибальчич много возился с разными образовательными кружками среди студентов, но кружки эти не имели какой-либо определенной политической физиономии... Члены кружков просто знакомились с волновавшими тогда молодежь проблемами из разных областей знания и прежде всего из сферы естественных наук... Помню, очень много разговоров было о физиологии, о Молешотте, Вирхове, Пастере... Короче го-144
воря, в течение нескольких месяцев я мало интересовался Кибальчичем. Мне только бросилось в глаза, что он аскет и бессеребренник и что его очень интересуют вопросы теоретического характера. В таких вопросах он разбирался хорошо, куда лучше большинства студентов...
Зунделевич еще раз погладил свою огромную бороду и затем продолжал:
— Вдруг в 1875 г. Кибальчича арестовали... Как потом я узнал, дело было пустяковое: летом он жил в деревне у своего брата, дал кому-то из крестьян почитать очень популярную в то время нелегальную брошюрку «Сказка о четырех братьях», брошюрка эта довольно долго ходила по рукам и наконец попала к жандармам; наряжено было следствие и в результате Кибальчич попал под замок... Положение его было осложнено одним случайным обстоятельством: так как Кибальчич политикой не занимался, то революционеры считали его квартиру «вне подозрений», и как раз накануне ареста одна знакомая девица дала ему на хранение запечатанный тюк с подпольными изданиями, только что привезенными из-за границы... Кибальчич даже не знал его содержимого... Теперь этот тюк стал серьезной уликой против пего.
— Ну, а дальше? — невольно вырвалось у меня.
— А дальше произошло то, что часто в те годы происходило... Кибальчич провел почти три года в тюрьме под следствие и в результате Кибальчич попал под замок... сроком... на один месяц! Подумайте!.. Весной 1876 г. Кибальчич оказался опять на свободе, и я вновь встретился с ним... Но это был уже совсем другой Кибальчич! З'а три года он прошел длинный путь, в тюрьме он массу читал (в том числе «Капитал» Маркса), много думал, много разговаривал и спорил с товарищами по заключению... Взгляды его претерпели большую эволюцию, и теперь передо мной стоял вполне законченный социалист и революционер. Из тогдашних революционных группировок Кибальчич больше всего сочувствовал террористам, которые в конце 1879 г. создали «Народную волю». Кибальчич все обдумал, сидя в тюрьме, и решил оказать им помощь, но как? Не как организатор, не как метальщик бомб или стрелок из револьвера, а как ученый... Да, да, именно как ученый! Это очень характерно!... С чего он начал? С тщательного изучения теории и практики
10 И. М. Майский л лк
ВЗрЫвчатых веществ. Перечитал всю литературу об этом на русском языке, потом изучил английский, французский и немецкий языки и перечитал всю литературу об взрывчатых веществах, имевшуюся на этих языках. Далее он проделал массу опытов с изготовлением взрывчатых веществ в домашних условиях. Особенно увлекался он нитроглицерином. В конце концов Кибальчич стал великолепным специалистом по взрывчатым веществам, и когда позднее на суде ему пришлось спорить с царскими экспертами по техническим вопросам, он без труда положил своих противников на обе лопатки... Да, да, Кибальчич был замечательный ученый, гениальный ученый!
Говоря это, «старый Зунд» так разволновался, что у него даже лицо покраснело, и в спокойных, несколько скептических глазах зажглись какие-то несвойственные им искорки.
— Когда вся подготовительная работа была закончена,— продолжал Зунделевич,— Кибальчич в 1879 г. через народовольца Квятковского предложил свои услуги «техника» исполнительному комитету «Народной воли». Предложение было принято, и в течение последующих двух лет Кибальчич стоял во главе лаборатории, изготовлявшей взрывчатые вещества, бомбы, мины и другие смертоносные орудия революционной борьбы. Он стал настоящим виртуозом в этой области. У него всегда были в голове десятки химических и технических комбинаций, он мог легко приспособиться к любым условиям, знал, что можно легче достать, что занимает наименьший объем, что больше годится для воды, что больше годится для земли и т. д. Особенно Кибальчич заботился о том, чтобы во избежание лишних жертв разрушение не превышало сферы, абсолютно необходимой для достижения поставленной цели. Как «техник» он принимал участие в целом ряде покушений на жизнь Александра II, в частности в Одессе, Александровске, Москве и, наконец, в Петербурге 1 марта 1881 г., когда царь был, наконец, убит... И ведь что особенно замечательно: несмотря на то, что условия, в которых жил Кибальчич, были крайне неблагоприятны для чисто научной работы, он этой научной работой все-таки занимался!
— Да что вы? — недоверчиво вырвалось у меня.— Неужели у Кибальчича хватало времени и спокойствия духа интересоваться чем-либо, кроме бомб и нитроглицерина?
— Представьте, хватало!..— с необычайной горячностью воскликнул Зунделевич.— Я имел случай сам в этом убедиться. Как-то в начале 1880 г. я случайно встретил Кибальчича на улице... Обычно мы не поддерживали контакта, так как оба были заняты очень секретной работой: я в тайной типографии, а Кибальчич — в тайной лаборатории, но тут вдруг неожиданно мы столкнулись носом к носу. Никаких шпиков поблизости не было... Ну, мы и поговорили... Я между прочим спросил Кибальчича, чем он сейчас занят? Каково же было мое удивление, когда Кибальчич ответил: «обдумываю проект летательной машины»... Помню, я тогда подумал: «уж не заговаривается ли он?» Мне показалось, что Кибальчич несколько «не в. себе», и я объяснил это трудностями нелегальной жизни и революционной борьбы. Но, оказывается, Кибальчич совсем не заговаривался. Это обнаружилось год спустя, уже на процессе по делу 1 марта... Слушайте, что произошло!..
Зунделевич еще больше покраснел, а голос у него приобрел какой-то совсем чуждый ему металлический оттенок.
— 17 марта 1881 г. Кибальчич был арестован, а 3 апреля того же года он был казнен — вместе с Желябовым, Перовской, Михайловым и Рысаковым... Умер он с философским спокойствием. Чем же был занят Кибальчич эти роковые 16 дней, которые он провел в Петропавловской крепости? Собственным делом? Подготовкой к суду? Организацией защиты?.. Ничего подобного!... Эти роковые 16 дней Кибальчич был целиком занят проектом летательной машины, о которой он мне говорил. Адвокат Герард, который защищал Кибальчича на процессе, рассказывал потом, что Кибальчич совершенно не интересовался предстоящим судом, и когда Герард задавал ему какие-либо вопросы, касающиеся предстоящего разбирательства, Кибальчич нетерпеливо отмахивался и говорил: «Ах, это вы уж решите как-нибудь без меня!» Сам он думал только о летательной машине и не хотел тратить пи минуты на что-либо, кроме изготовления ее проекта... Невольно вспоминается старик Архимед с его кругами... И представьте, Кибальчич изготовил-таки свой проект! Он передал его тюремной администрации с просьбой срочно направить на рассмотрение технических специалистов, но что сталось
С &тйМ проектом, никто не знает... Я лично, однако, твёрдо уверен, что в проекте Кибальчича скрывалось великое изобретение и что царская охранка скрыла его от человечества, т. е. попросту ограбила человечество...
«Старый Зунд» подошел к маленькому окошку, единственному окошку в его комнате, открыл его и высунул голову наружу, точно желая освежиться. Потом он вернулся на свой стул и в качестве заключения сказал:
— Вы видите, во всем виноват царизм... Царизм отвлек Кибальчича от его настоящего пути, пути гениального ученого. Царизм лишил мир его изобретения... Царизм убил его...
— Царизм должен быть уничтожен, и он будет уничтожен! — откликнулся я.
Зунделевич вздохнул и с глубоким волнением в голосе сказал:
— Хоть бы дожить до этого времени ’.
П. В. КАРПОВИЧ
Петр Владимирович Карпович был героем нашумевшего в свое время покушения па министра народного просвещения Боголепова.
Конец XIX века ознаменовался в России быстрым нарастанием массовой революционной энергии, приведшим к взрыву 1905 г. Одним из проявлений этого был широкий подъем студенческого движения. То и дело вспыхивали забастовки учащейся молодежи, на недели и месяцы пара-лизовывавшие работу высших школ. Ца улицах Петербурга, Москвы, Киева, Харькова, Одессы происходили студенческие демонстрации, жестоко усмирявшиеся казаками и жандармами. Особенно серьезный характер носило массовое избиение студентов 8 февраля 1899 г. в Петербурге. Сотни и тысячи представителей учащейся молодежи арестовывались и ссылались в «отдаленные места Российской Империи». Этот поединок между студенчеством и царизмом захватил внимание всей страны, причем симпатии широчайших кругов народа были на стороне студенчества. Напряжение с каждым месяцем росло. Формы борьбы обострялись. И так как представители интеллигентских
1 См. приложение № 7.
та
движений всегда легко хватаются за оружие индивидуального террора, то нисколько не удивительно, что и теперь такие настроения стали крепнуть среди учащейся молодежи,— тем более, что как раз около этого времени начала формироваться партия социалистов-революционеров, официально включившая в свой арсенал убийство виднейших представителей царской администрации.
Первым ярким проявлением таких настроений был выстрел Карповича. 14 февраля 1901 г. под видом просителя-студента он явился на прием к особенно ненавистному тогда министру народного просвещения Н. П. Боголепову и несколькими пулями из револьвера смертельно ранил его. Карпович был схвачен на месте, приговорен к 20 годам каторги и посажен в Шлиссельбург, где в тяжелых условиях провел ряд лет. Революция 1905 г. принесла амнистию, и срок заключения Карповича был значительно сокращен. Из Шлиссельбурга его перевели в Акатуй и в 1907 г. выпустили на поселение. Выйдя из тюремных стен, Карпович сразу же бежал за границу и вступил в «Военную организацию» эсеровской партии. Однако разоблачение провокатора Азефа, стоявшего в центре террористической деятельности эсеров, произвело на него потрясающее впечатление и оттолкнуло от террора и вообще от партии социалистов-революционеров. После различных приключений Карпович попал в Лондон и здесь обосновался в качестве эмигранта.
Высокий, плечистый, с темными волосами и карими глазами Петр Владимирович был воплощением физической силы и здоровья. Его нельзя было назвать красивым, но в лице у пего было много благородства и интеллигентности. Карпович жил холостяком, ютился в каком-то дешевеньком пансионе и добывал себе средства к жизни работой массажиста Когда я встретился с Петром Владимировичем, ему было под 40’, и его прежние террористические увлечения к этому времени сильно выветрились и потускнели. Он не порвал официально с эсерами, имел много знакомых в эсеровских кругах, однако к партии социалистов революционеров Карпович относился в высшей степени критически и обнаруживал большое понимание социал-демократических идей. В частности, он считал,
1 Ц. В. Карпович родился в 1875 г.
что основой революции должно быть массовое движение рабочих и крестьян. Карпович был одним из тех «левых» одиночек в эмиграции, о которых я выше говорил.
Как человек, Петр Владимирович был очень симпатичен: прямой, честный, скромный, трудолюбивый, с приятным налетом добродушного украинского юмора. Он хорошо пел и обладал несомненным сценическим талантом. Помню, в январе 1917 г., почти в самый канун Февральской революции, Герценовский кружок поставил популярную в то время комедию-фарс «Иванов Павел», изображавшую гимназические злоключения великовозрастного балбеса. Карпович исполнял роль Иванова Павла, и притом с таким блеском, что все зрители помирали со смеху.
Карпович мне нравился, и мы часто встречались с ним то в Герцеповском кружке, то дома или у общих знакомых. Иногда мы совершали совместно прогулки за город или к берегу моря. Мы все ближе сходились друг с другом, и втайне я лелеял надежду, что своим влиянием я облегчу Карповичу переход на рельсы марксизма. Весьма вероятно, что так оно в конце концов и вышло бы, если бы не роковая случайность.
Когда в России пал царизм, одно страстное желание охватило всех эмигрантов: домой! Домой, на родину!.. Но как это сделать? Англия в то время была блокирована германскими подводными лодками, морские сообщения между ней и другими странами были ограничены и опасны. Однако эмигранты не хотели сдаваться. Они упорно искали путей для возвращения в Россию, искали и находили, к сожалению, не всегда удачно... Карпович вытащил в этой жестокой лотерее несчастливый номер и проиграл...
Я хорош помню мою последнюю встречу с Петром Владимировичем. Была середина апреля 1917 г., и солнце уже начало пригревать по-весеннему. Туманы исчезли. Над Лондоном все чаще стало появляться голубое небо. Однажды днем я носом к носу столкнулся с Карповичем па перекрестке Оксфорд-стрит и Тоттенхэм Коурт Роод. Оп радостно сообщил мне, что на следующий день уезжает в Россию.
Я стал расспрашивать его о подробностях предстояще?
щего путешествия. Оказалось, Карповичу через одного из своих английских пациентов удалось договориться с капитаном небольшого грузового судна, шедшего из Лондона в Норвегию: капитан соглашался взять Карповича на борт в качестве случайного пассажира и доставить его в Берген. Судно, о котором шла речь, отправлялось на свой страх и риск, без всякой охраны, правда, оно было вооружено одной небольшой пушкой.
Рассказ Карповича вызвал у меня большие сомнения. Я стал отговаривать его от поездки, указывая, что в самое ближайшее время ожидается другая, более верная возможность возвращения на родину (подробнее об этом я расскажу ниже), однако Карпович ничего не хотел слушать. Горячий патриот своей страны, он рвался в Россию со всей страстью и силой своей недюжинной натуры. Он считал почти преступлением оставаться на чужбине хотя бы лишнюю минуту после того, как дома произошла революция. В ответ на все мои убеждения Карпович упорно повторял:
— Не могу я сидеть сложа руки в Лондоне, когда в Петербурге восстал народ! Будь, что будет! Еду!
Мы крепко расцеловались на прощанье. На другой день Петр Владимирович действительно отплыл из Лондона.
А неделю спустя из Бергена пришла телеграмма: судно, на котором находился Карпович, было торпедировано немецкой подводной лодкой и пошло ко дну. Никто из команды и пассажиров не спасся...
РАССКАЗ ЛЕНСБЕРИ
Как-то в начале 1914 г. я зашел в ресторан Коммунистического клуба. За одним из столов сидел старик А. И. Зунделевич и усердно угощал какого-то англичанина. Оба они над чем-то добродушно смеялись. Увидав меня, Зунделевич поднялся и представил меня своему собеседнику. Это был Джордж Ленсбери (George Lansbu-гу). Я присел к их столику, и в течение четверти часа мы вели непринужденную, ни к чему не обязывающую беседу на разные текущие темы. Потом Ленсбери попрощался и ушел. Когда мы остались с Зунделевичем вдвоем, старый народоволец сказал:
— Очень интересная фигура, и при том чисто английская.
И затем рассказал мне о Ленсбери так много любопытного, что я решил ближе с ним познакомиться. В последующие месяцы я осуществил свое намерение и не имел оснований раскаиваться: для понимания духа английского рабочего движения, которое я тогда изучал, встречи и беседы с Ленсбери дали мне очень много.
В то время Ленсбери было лет за пятьдесят, но выглядел он очень моложаво. Высокий, плечистый, с открытым лицом, с ясными светлыми глазами, он производил впечатление добродушного медведя, загримированного под английского проповедника. И это не было случайностью.
Ленсбери происходил из среднебуржуазных кругов. В молодости он был радикалом. В начале 90-х годов стал социалистом и позднее вступил в ряды Независимой рабочей партии, вместе с которой в 1900 г. вошел в состав возникшей тогда лейбористской партии. В годы борьбы за женское избирательное право Ленсбери был ярым «су-фражистом». Беднота восточного Лондона послала его депутатом в парламент, где со скамей лейбористской фракции он страстно отстаивал ее интересы. В годы эмиграции я не раз слышал выступления Ленсбери на рабочих собраниях и всегда меня поражала его манера говорить: это были не столько политические речи, сколько морально-социалистические проповеди. Сначала я удивлялся, но потом понял, что иначе и не может быть. Ибо, когда я присмотрелся к Ленсбери несколько ближе, мне стали яснее источники его верований.
Да, именно верований! Ленсбери был необыкновенно ярким представителем эмоциональной струи в английском социализме. Он жил не столько головой, сколько сердцем. И сердце Ленсбери, большое, благородное сердце, болело всеми болями лондонской бедноты и готово было сделать для этой бедноты все в силах человеческих возможное, но оно толком не знало (да и может ли сердце знать?), что нужно сделать. Оттого в мировоззрении Ленсбери было чрезвычайно много путаницы, а в практических действиях много странностей и противоречий.
Ленсбери был глубоко религиозен и вдохновлялся моралью раннего христианства. Бсди бы вы попытались свр-
сти его взгляды к самой основе основ, то получилось бы евангельское: «возлюби ближнего, как самого себя». Отсюда Ленсбери выводил свой социализм. Он нападал на буржуазию, но разве Христос не изгнал бичом из храма ростовщиков и менял? Он требовал устранения социального неравенства и ликвидации крупного капитала, но разве Христос не сказал, что легче верблюду пройти в игольное ухо, чем богатому войти в царствие небесное? Эти и подобные образы оказывали сильнейшее влияние на психологию Ленсбери и определяли направление и формы его борьбы.
Впрочем, борьбу он понимал очень своеобразно. Классового принципа Ленсбери не признавал. Революция его пугала. Оп был последовательным пацифистом как во внешних, так и во внутренних делах. Ему были сродни толстовские идеи непротивления. Что же тогда оставалось? Оставалось лишь убеждение инакомыслящих — убеждение словами и собственным примером. И Ленсбери действительно старался убеждать. В своей парламентской деятельности он больше всего ценил как раз эту возможность убеждать противника со столь высокой и авторитетной трибуны. В своей частной жизни Ленсбери старался быть образцом тех добродетелей, которые особенно сильно влияют на массовое воображение. Ленсбери не пил, не курпл, был образцовым семьянином. Двери его скромного жилища были открыты для всякого, кто нуждался в помощи или совете. Он всегда о ком-то хлопотал, кому-то оказывал содействие, с кем-то ходил к сильным мира сего. Одно время Ленсбери очень увлекался идеей создания Рабочей церкви, которая использовала бы религиозное чувство масс для борьбы за социальные преобразования, но в конкретных условиях тогдашней действительности из этой попытки не получилось ничего серьезного *.
Излишне говорить, что в сфере теоретической между мной и Ленсбери была пропасть. Мы часто спорили, по никогда не могли прийти к соглашению. Однако мое знакомство с Ленсбери продолжалось, ибо в практических вопросах дпя он часто занимал весьма левую позицию. На это обращал внимание и В. И. Ленин. Так, в своей
1 См. приложение К?
статье «Конгресс английской с-д партии», опубликованной в 1911 г. в «Звезде», Ленин с явным сочувствием к Ленсбери писал:
«...Член парламента Джордж Ленсбери (Lansbury) выступил с резкой критикой политики парламентской «рабочей» группы за ее зависимость от либералов, за ее боязнь «повредить» либеральному правительству. «Я чувствовал себя не раз — говорил Ленсбери — настолько пристыженным поведением рабочих депутатов, что подумывал о сложении мандата... Я сижу в палате общин, и передо мной стоят образы рабочих, мужчин и женщин, которые изо-дня в день трудились в трущобах Боу и Бромли (кварталы нищеты в восточной части Лондона. — II. М.), проводя меня в парламент. Они работали, выбирая меня, потому что они думали, что я не похож на либералов и на тори. Они послали меня, чтобы я поставил вопрос о бедности, бедности, бедности... Я призываю вас — обращался оратор к съезду (Независимой рабочей партии.— И. М.) — образовать крепкую партию,., абсолютно чуждую всякой уступчивости к либералам и к тори... Рабочие, которые трудятся и бедствуют, ничего не ждут ни от либералов, ни от тори; их единственная надежда, их единственное спасение — их собственные организованные усилия» '.
Для меня Ленсбери представлял интерес еще потому, что он охотно помогал мне в изучении британского рабочего движения, и я часто пользовался его помощью для получения тех или иных нужных мне данных.
Однажды Ленсбери спросил меня:
— Хотите посмотреть на социалистическую церковь?
Конечно, я хотел. В те годы я хотел все видеть, все знать, что имело какое-либо отношение к английскому рабочему движению. На следующий день мы с Ленсбери отправились. Церковь, о которой шла речь, была расположена в северо-восточной части Лондона на Саусгэт Роод (Southgate Road) и называлась «Церковь Братства» (Brotherhood Crurch). Мы долго кружили по темным и грязным улицам рабочих кварталов, прежде чем, наконец, попали на место. Я окинул быстрым взглядом здание церкви. Оно было похоже на десятки других таких зда-
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 17, стр. 149, 154
чЦерковъ Братства», где происходил V съезд РСДРП (1907г.)
ний столицы: почерневшие от копоти стены, узкие стрельчатые окна, почерневшая крыша с башенкой на переднем крае, подымающаяся острым углом к небу. Через небольшую боковую дверь мы вошли внутрь. Нас встретил один из руководителей социалистической общины, которой принадлежала церковь, и, дружески пожав руку, повел в алтарь. Это был простой, почти бедный зал человек на 200, в одном углу которого имелось небольшое возвышение, а в другом стоял деревянный крашеный стол с несколькими стульями. Ленсбери был здесь своим человеком, и между ним и встретившим нас социалистом сразу же завязался оживленный разговор на интересующие пх темы. Мы присели у стола и немножко отдышались. Потом я стал расспрашивать моих собеседников о церкви и ее задачах.
Оказалось, что церковь являлась собственностью довольно многочисленной социалистической общины, которая содержала ее на свои средства и устраивала здесь регулярные богослужения. При церкви имелась «воскресная
школа», в которой обучались дети членов общины. Задачей церкви, как явствовало уже из ее названия, была проповедь идей братства между людьми всех рас, религий, положений и мирная перестройка человеческого общества на социалистических началах. Слушая эти объяснения, я невольно подумал:
— Как велика власть религии над английским рабочим! От нее здесь никуда не уйдешь.
Когда разговор окончился, наш собеседник предложил осмотреть здание церкви. Мы вышли из алтаря в главный зал, где совершались службы. Это помещение было больше — человек на 300—400. На полу стояли ряды скамеек для молящихся. Справа и слева шли хоры с длинными скамьями, разделенными узкими проходами. В одном месте возвышалась кафедра, с которой произносились проповеди. Все было тут так же, как и в других церквах, но только все было проще, беднее и суровее. По лестнице мы поднялись па хоры. Я взглянул оттуда вниз, на стулья, на кафедру, на амвон.
Вдруг Ленсбери, стоявший рядом со мной, добродушно рассмеялся и воскликнул:
— А вы знаете, я как-то целых три часа просидел вот здесь, на этих скамьях, следя за работой вашего партийного съезда!
— Какого съезда? — с недоумением спросил я.
— Съезда 1507 г.— пояснил Ленсбери и прибавил: — Ах, это была замечательная история!.. Я должен вам ее рассказать.
Для того чтобы дальнейшее было попятно читателю, мне придется здесь сделать небольшое отступление.
❖ >’• *
V съезд РСДРП, собравшийся в 1907 г., происходил в очень тяжелых условиях: в России шел отлив революционной волны, и царская реакция все выше подымала голову; внутри партии шла острая борьба между различными фракциями, в первую очередь между большевиками и меньшевиками. Созвать партийный съезд было крайне необходимо, но сделать это в России оказывалось невозможным: полиция не допустила бы съезда. Поэтому решено было устроить его в Скандинавии, тем более, чтр 156
§й год перед тем (в 1906 г.) в Стокгольме происходил IV съезд партии. На этот раз съезд предполагалось провести в Копенгагене, где датские социал-демократы обещали ему всяческое содействие.
В апреле 1907 г. около 300 делегатов и гостей, нелегально перешедших границу России, через Швецию прибыли в Копенгаген. Однако здесь их ждало большое разочарование. Политическая ситуация 1907 г. значительно отличалась от политической ситуации 1906 г. Тогда революционная волна в России стояла сравнительно высоко, царизм чувствовал себя еще не очень уверенно, и Швеция в такой обстановке сочла возможным разрешить устройство съезда РСДРП на своей территории. Теперь соотношение сил в России изменилось к невыгоде революции, и Дания (да и другие скандинавские государства) не хотела слишком явно дразнить «восточного соседа». К тому же Дания в те времена была тесно связана с Россией по династической линии (мать Николая II Мария Федоровна была датская принцесса), и влияние царского правительства тут было очень велико. В результате датское правительство не только запретило устройство съезда в Копенгагене, но даже стало грозить выдачей делегатов съезда царскому правительству. Попытка перенести съезд в Швецию или Норвегию также не увенчалась успехом по той же причине. Тогда было решено устроить заседание съезда в Англии, куда в первой половине мая и прибыли все делегаты. Здесь, в Лондоне, между 13 мая и 1 июня по новому стилю и состоялся наконец V съезд РСДРП. На нем присутствовали почти все руководители партии и очень многие из ее виднейших деятелей: Ленин, Сталин, Ворошилов, Литвинов, Ярославский, Лядов, Ногин, Роза Люксембург, Мархлевский, Потресов, Дейч и некоторые другие. В течение почти трех недель шли упорные дискуссии между представителями различных фракций и течений и в результате был принят ряд резолюций, о которых мы знаем из истории партии.
Впрочем, я не собираюсь здесь останавливаться на политической работе V съезда. Мне хочется осветить лишь некоторые моменты организационного и бытового характера, имевшие отношение к этому съезду.
Когда делегаты прибыли в Лондон, их материальное положение было крайне затруднительно. На расходы,
связанные с устройством съезда, партией были собрань! специальные средства. Их безусловно хватило бы, если бы съезд состоялся, Как предполагалось, в Копенгагене. Однако непредвиденные задержки и переезды с места на место истощили партийные фонды, а на новые крупные поступления в ближайшее время было трудно рассчиты вать. Поэтому уже из Копенгагена руководители съезда сообщили в Лондон, что организационные расходы по проведению съезда должны быть сведены к самому крайнему минимуму. Технической подготовкой съезда в Лондоне занималась группа проживавших здесь русских эмигрантов (в том числе и не социал-демократы), в которую, между прочим, входили Ф. Л. Ротштейн, Ф. М. Степняк, Р. Надель, Б. И. Каган, А. И. Зунделевич, Н. А. Алексеев и другие. Получив такую установку, лондонские товарищи, естественно, стали изыскивать всевозможные способы для максимальной экономии партийных средств, и они, действительно, добились значительных результатов. В качестве помещения для заседаний съезда удалось получить «Церковь Братства», а для размещения делегатов найти большое количество добровольцев среди эмигрантов и английских социалистов, которые дали у себя приют русским революционерам. Однако число таких добровольцев оказалось меньше числа членов съезда, и потому известной части делегатов пришлось разместиться в дешевых и мало комфортабельных ночлежных домах восточной части Лондона.
Так получилось, что 13 мая 1907 г. V съезд РСДРП открылся в стенах той самой «социалистической церкви», куда меня привел Ленсбери.
Как, однако ни была жестка экономия (делегатам выдавалось по 2 шиллинга в день на все расходы), очень скоро выяснилось, что партии, уже истратившей на съезд около 100 тыс. рублей, все-таки не удастся свести концы с концами. Требовалось еще, по меныпей мере, 20 тыс. рублей для того, чтобы довести съезд до конца, покрыть все организационные расходы и обеспечить возвращение его делегатов домой (считалось, что обратный путь в среднем обойдется по 60 рублей на брата). Финансовое положение съезда час от часу ухудшалось. Делегатам приходилось все туже стягивать свои пояса. У некоторых фракций кассы совсем опустели, и они вынуждены были
Зал «Церкви Братства», где происходили заседания V съезда РСДРП
перебиваться мелкими займами у более зажиточных из эмигрантов. Среди меньшевиков пошли разговоры о том, что в связи с финансовыми затруднениями придется досрочно, не закончив работы, разъехаться по домам. Общее настроение делегатов становилось все более мрачным и раздражительным.
Надо было принимать какие-то героические меры для спасения положения, и руководство съезда в конце концов поручило хозяйственной комиссии, во главе которой стоял Л. Дейч, изыскать средства для получения займа в сумме 2 тыс. фунтов в английских буржуазных кругах1. Хозяйственная комиссия в свою очередь мобилизовала все возможности, имевшиеся у той группы содействия съезду, которая занималась подготовкой к его открытию.
1 В то время 1 фунт был равен приблизительно 10 рублям, так что 2 тыс. фунтов, т. е. 20 тыс. рублей, покрыли бы дефицит съезда.
Очень скоро при этом выяснилось, что реализация проектировавшегося займа мыслима лишь под поручительство кого-либо из участников съезда, пользовавшихся тогда европейскими именами, например, Горького или Плеханова. Оба они — и Горький, и Плеханов — были тоже привлечены к поискам денег. Эти поиски шли по разным линиям, велись разными людьми и наконец попали на тропинку, которая привела-такп хозяйственную комиссию к золотому источнику. Произошло это таким образом.
Я уже упоминал, что в числе членов группы содействия съезду находился Ф. А. Ротштейн, который добывал себе средства к жизни составлением сводок иностранной печати для сотрудников либеральной газеты «Дейли Ньюс». Там же работал и английский журналист Г. Н. Брейльсфорд, бывший тогда левым радикалом, а впоследствии перешедший в социалистический лагерь. Ротштейн, находившийся в хороших отношениях с Брейльсфордом, рассказал ему о затруднительном положении, в котором оказался V съезд, и спросил, не может ли он указать человека, который согласился бы ссудить партии необходимую ей сумму. Брейльсфорд принял близко к сердцу просьбу Ротштейна и после некоторого размышления ответил, что ему известно лишь одно лицо, которое, пожалуй, могло бы оказать помощь съезду. Таким лицом Брейльсфорд считал крупного мыловара Иосифа Фелса (Joseph Fels).
На этом я могу закончить свое отступление и вновь дать слово Ленсбери Г
❖ * ❖
— Однажды утром, 'в самом конце мая 1907 г.,— продолжал Ленсбери,— мне позвонил Иосиф Феле и просил немедленно приехать к нему в контору. В те годы я с ним часто встречался... Феле был очень своеобразный человек. Его родители, польские евреи, привезли Фелса мальчиком в Соединенные Штаты. Он вырос в Америке и сделал блестящую карьеру: стал главой крупной фирмы по производству мыла. Потом Феле переселился в Англию. Натура у Фелса была сложная, в ней как-то странно уживались
1 Любопытные подробности о финансовых затруднениях съезда и принимавшихся по этому поводу мерах можно найти в «Протоколах V съезда», изданных ИМЛ в 1035 г. (стр. 686—696).
жесткая, чисто американская деловитость и желание делать людям добро. Несмотря на свое богатство, Феле считал существующий мир несовершенным и нуждающимся в перестройке, но какой?.. Это Фелсу было не вполне ясно. В Америке Феле увлекался Генри Джорджем и одно время думал, что «единый налог» явится спасителем человечества *. Он сам писал и публиковал брошюрки об «едином налоге», всегда имел их запас при себе и неизменно вручал по экземпляру своего произведения каждому посетителю. Но когда Феле перебрался в Англию, у него появились сомнения насчет целительной силы «единого налога». Правда, по привычке он продолжал совать свои брошюрки в руки всем приходящим, но теперь стал давать деньги также на различные общественные и благотворительные цели. Давал он беспорядочно, часто под влиянием момента, не заботясь о какой-либо последовательности. Сегодня Феле жертвовал на борьбу с пьянством, на Армию спасения, на колонии для туберкулезных детей, а завтра — на Независимую рабочую партию или даже на Социал-демократическую федерацию. Так как расходы Фелса на «гуманитарные» цели в концов концов приняли довольно крупные размеры, то он пригласил меня быть при нем чем-то вроде советника. Когда Феле собирался на что-нибудь дать деньги, он предварительно спрашивал меня, стоит ли это делать.
Ленсбери опустился на переднюю скамью. Мы последовали его примеру. Затем он продолжал:
— Когда в то утро я приехал к Фелсу, то застал у него Брейльсфорда и Ротштейна. Они только что рассказали ему о затруднениях, возникших с вашим съездом, и просили ссудить съезду необходимую сумму. Феле был в нерешительности и хотел знать мое мнение. Конечно, я посоветовал дать деньги. Это произвело на Фелса значительное впечатление, но он все-таки колебался. Вдруг Феле сказал: «Прежде чем окончательно решить, я хочу посмотреть на этих людей». Сказано — сделано. Сразу же из конторы Фелса мы все четверо — Феле, я, Брейльс-
1 Генри Джордж (1839—1897) — американский буржуазный экономист, проповедовавший, что для уничтожения бедности необходимо покрывать все государственные и общественные расходы за счет «единого налога» на земельную ренту.
11 И. М. Майский -jg]
форд и Ротштейн отправились сюда, в «Церковь Братства». Шло заседание съезда. Нас провели на эти хоры, мы сели вот тут, па передней скамье, где сидим сейчас, и стали смотреть вниз. Ротштейн давал необходимые пояснения. Феле весь превратился в слух и внимание. Он не понимал ни слова по-русски, но тем не менее пожирал глазами открывавшуюся перед ним картину. Его все интересовало. Один раз он воскликнул: «Какие они все молодые!» — и при этом нельзя было понять, нравится ли ему молодость участников съезда или нет *. В другой раз он сказал: «Какие они все сосредоточенные!» и опять было неясно, ставит ли Феле это делегатам в заслугу или осуждает. Мы просидели три часа на хорах, но Феле все не хотел уходить. Наконец, он поднялся и сказал: «Я дам им денег». Ротштейн немедленно сообщил об этом руководству съезда. К нам поднялись несколько человек и стали благодарить Фелса. Среди них я помню Плеханова, который своим видом и манерами произвел на Фелса очень благоприятное впечатление. Феле, конечно, остался верен себе, и сунул при этом Плеханову в руку свою брошюрку об «едином налоге». Потом мы уехали в контору Фелса, а часа два спустя туда явились уполномоченные съезда уже за получением денег. В последний момент вышло непредвиденное осложнение: Феле вдруг потребовал, чтобы съезд выдал ему вексель за подписью всех делегатов. Зачем это нужно было Фелсу, я никогда не мог понять. У него иногда бывали какие-то внезапные капризы и фантазии. Я пробовал отговорить Фелса, но безуспешно. Феле категорически настаивал на своем условии. Тогда уполномоченные заявили, что должны посоветоваться с товарищами, и уехали. Спустя некоторое время они вернулись и сообщили, что съезд готов выполнить желание Фелса. Феле сразу просветлел и в течение нескольких минут дело было закончено.
Итак, финансовый кризис V съезда был благополучно разрешен. Феле вручил 1700 фунтов Л. Дейчу, которого при этом сопровождали Ф. М. Степняк и Б. И. Каган, и в обмен получил документ следующего содержания:
1 Средний возраст делегатов съезда был около 28 лет (см. «Протоколы V съезда», стр. 661).
«Российская Социал-Демократическая Партия. Лондонский съезд. Май 1907 г. Церковь Братства, Саусгэт Роод, Лондон, 31 мая 1907 года.
Мы, нижеподписавшиеся, делегаты съезда РСДРП, настоящим обещаем вернуть мистеру Иосифу Фелсу к первому января 1908 г. или раньше семнадцать сотен фунтов стерлингов — сумму займа, любезно предоставленного без процентов».
И дальше следовали подписи всех трехсот с лишним участников съезда *.
За несколько часов до соглашения с Фелсом 300 фунтов были получены от Центрального Комитета Германской социал-демократической партии.
Таким образом, съезд имел теперь те 2 тыс. фунтов, которые ему были так нужны для завершения работы и для оплаты проезда делегатов домой.
* * *
Рассказанная выше история имела следующую замечательную концовку.
Когда минуло 1 января 1908 г., а вексель, выданный съездом не был погашен (да и как он мог быть погашен в обстановке все крепнувшей в России реакции?), Феле вдруг забеспокоился. Он стал жаловаться Ленсбери и Брейльсфорду на неаккуратность русских в денежных делах, грозил поднять кампанию в печати и просил их оказать надлежащее воздействие на лидеров РСДРП. Трудно понять, какие мотивы руководили при этом Фелсом. Должно быть, дала вспышку та жестко-деловитая сторона его натуры, о которой говорил Ленсбери. Ибо для Фелса с самого начала должно было быть ясно, что оказанный им кредит не имел ничего общего с обычной коммерческой операцией. Как бы то ни было, но по истечении срока векселя в Фелсе вдруг заговорил капиталист. Ленсбери и Брейльсфорд пытались убедить его не подымать ненужного шума, но особого успеха не имели.
Тогда Ротштейн написал о создавшемся положении Ленину. 29(19) января 1908 г. Владимир Ильич, находившийся тогда в Женеве, ответил Ротштейну, что немедлен-
1 См. «Протоколы V съезда», стр. 696 (вкладыш).
пая выплата долга крайне затруднительна, и заканчивал свое письмо такими словами:
«Следовало бы объяснить... англичанину, втолковать ему, что условия эпохи II Думы, когда заключался заем, были совсем иные, что партия, конечно, заплатит свои долга, но требовать их теперь невозможно, немыслимо, что это было бы ростовщичеством и т. д. Надо убедить англичанина. Денег он едва ли получить сможет. Скандал ни к чему не поведет»
Ротштейн оказался в весьма трудном положении, но вышел из него очень искусно, инстинктивно предвосхищая действительный ход исторических событий. Стремясь успокоить Фелса, Ротштейн заверил его, что, когда в России произойдет революция, и РСДРП придет к власти, то занятые деньги будут неукоснительно возвращены заимодавцу.
Заверения Ротштейна, видимо, произвели па Фелса впечатление, потому что после их получения он перестал интересоваться погашением русского долга и только иногда хвастался перед своими друзьями замечательным векселем — «единственным в мире», как говорил Феле,— который хранился в его сейфе. Феле тогда, конечно, не подозревал всего исторического значения этого документа...
Когда после торжества Октябрьской революции и восстановления отношений между Англией и СССР Л. Б. Красин прибыл в Лондон в качестве официального представителя Советского правительства, он имел поручение от Центрального Комитета РКП (б) разыскать Фолса и вернуть ему 1700 фунтов, занятые V съездом РСДРП в 1907 г.
Иосифа Фелса к этому времени уже не было в живых, но имелись его наследники. Красин вручил им деньги и получил в обмен заемное письмо съезда. Оно хранится теперь в Москве, как одна из партийных реликвий.
* * *
Всякий раз, когда моя мысль обращается к этому романтическому эпизоду из ранней истории нашей партии, сердце мое переполняется чувством необыкновенной гор
1 В. И. Ленин. Сочинения, 3-е издание, т. 28, стр. 514.
дости. Гордости за тот великий и победоносный путь, который партия прошла со времени V съезда! Гордости за ту верность своему слову, которая так ярко демонстрируется этим замечательным случаем!
«ТАК ПРОХОДИТ...» 1
Все эти и многие другие образы и картины теснились в моей голове, когда осенью 1932 г. я вновь попал па Шарлот-стрит. Здесь за протекшие 20 лет мало что изменилось: все те же старые, потемневшие от копоти дома, все те же грязные тротуары, все то же тусклое небо над головой. Вот и знакомый дом № 107... Но что это? Знакомый дом принял какой-то незнакомый облик: он перестроен и перекрашен; в его окнах, превращенных в витрины, стоят столы, стулья, кровати, а над входом в дом красуется вывеска мебельного магазина...
Меня разобрало любопытство, и я вошел внутрь. Здесь все было по-иному. Там, где прежде находился ресторан, теперь стояли прилавки и конторка для кассы. Большой зал, где мы когда-то устраивали собрания и театральные представления, стал складом для мебели. Компата, которую снимал Герценовский кружок, была занята бухгалтерией. Я невольно подумал:
— Так проходит...
Услужливый приказчик обратился ко мне с вопросом, чтэ мне угодно. В сущности мне ничего не было угодно, однако чтобы избежать неловкости, я ответил, что ищу хороший письменный стол. Приказчик оживился и начал делать мне различные предложения Я осмотрел штук пять столов, но ни один из них мне не понравился. Приказчик был в отчаянии. Особенно его огорчало, что я от верг большой письменный стол красного дерева, который казался продавцу верхом красоты и удобства. Когда я уже двинулся к выходу, приказчик загородил мне дорогу и с видом игрока, который бросает па стол свою последнюю, но зато уже бесспорно решающую карту, воскликнул:
1 Известное латинское изречение, в полном виде гласящее: «Sic transit gloria mundi»(«TaK проходит слава мира»).
— Помилуйте, сэр, ведь через сто лет этот стол станет настоящей музейной ценностью! А вы не хотите его брать...
Это было так по-английски. Но я все-таки остался непреклонен.
Прощаясь с приказчиком, я на мгновение задержался и спросил:
— Вам неизвестно, что было в этом здании раньше?
Приказчик вновь оживился и с видом человека, переходящего на дружескую ногу, ответил:
— Здесь раньше был какой-то немецкий клуб, но во время войны он был закрыт властями. Несколько лет дом пустовал, а потом мой хозяин снял его под мебельный магазин.
Так вот что случилось с нашей эмигрантской штаб-квартирой!
И опять мелькнула мысль:
— Так проходит...
...НО И РОЖДАЕТСЯ...
Да, конечно, проходит, но и рождается... Мощно, ярко рождается!..
Я вышел из мебельного магазина и медленно пошел по улице. Спускались сумерки. Легкий туман висел в воздухе. Очертания домов, церквей, фонарных столбов, палисадов чуть плыли в сероватой мгле. Я шел и думал:
— Коммунистический клуб... Он был, но его больше нет... Значит ли это, что он умер, не оставив следа?.. Нет! Тысячу раз нет!.. 80 лет жизни Коммунистического клуба не прошли даром для человечества... Да, да, для человечества! Я не боюсь этих больших слов!.. Разве в 1847 г. Маркс и Энгельс не выступали в его стенах с лекциями и докладами? Разве они не подготовляли здесь, в спорах и дискуссиях с товарищами, знаменитый «Манифест Коммунистической партии» — этот краеугольный камень всей марксистской идеологии? Разве первое издание его не было напечатано в типографии Коммунистического клуба? Разве в последующие десятилетия, когда Маркс в своей лондонской эмиграции ковал то великое теоретическое оружие, 'с помощью которого революционный пролетариат должен был завоевать мир, разве в эти долгие, 166
медлительные, тяжелые годы он не бывал в стенах Коммунистического клуба? Разве он не вдохновлял здесь так часто своих единомышленников? Разве он не спорил здесь так часто со своими противниками? И разве из этого интеллектуального скрещения мечей в его могучей голове не вспыхивали искры новых мыслей, догадок, представлен ний, которые затем пошли на оплодотворение великой работы всей его жизни, работы, которая воистину изменила течение времен?.. Конечно, так! А если так, то как много важного и ценного для человечества родилось в стенах Коммунистического клуба, которого уже больше нет!
Я шел дальше и думал:
— Через двадцать лет после смерти Маркса здесь, на берегах Темзы, появился другой человек — из другой страны, сын другого народа, но идущий по тому же пути, что и Маркс... Ленин... Он подхватил факел, который ярко горел в руках Маркса, и понес его дальше... Живя в иную, более зрелую эпоху, когда семена, посеянные Марксом в XIX веке, стали давать богатые всходы, Ленин не только ковал теоретическое оружие революционного пролетариата. Он взялся за решение еще иной задачи, задачи поистине всемирно-исторического значения — во главе революционного пролетариата претворить в жизнь те идеи, которые впервые были изложены в «Манифесте Коммунистической партии». И он сделал это! Сделал в великие дни Октябрьской революции в России!.. Я не знаю, бывал ли сам Ленин в лондонском Коммунистическом клубе, но если даже и не бывал, то через «Манифест Коммунистической партии», через учение Маркса, через самую жизнь Маркса он имел с ним крепкие духовные связи. А кроме того... как много учеников Ленина, соратников по борьбе, сотрудников по строительству первого в мире соцалистического государства годами являлось завсегдатаями Коммунистического клуба, годами они посещали его, встречались здесь с товарищами, спорили с противниками, знакомились с Англией, обсуждали события в России, читали газеты и журналы, изучали языки, слушали музыку, присутствовали на любительских спектаклях и постановках... И опять-таки, разве мысли, взгляды, чувства, настроения, надежды, ожидания, родившиеся у этих людей в стенах Коммунистического клуба, не
пошли потом на оплодотворение величайшей иэ великих революций — Октябрьской революции?..
Римляне той эпохи, когда появилось цитированное выше изречение, были большими пессимистами и имели к тому достаточные основания. Они говорили «так проходит слава мира» и на этом ставили точку. Мы, советские люди, напротив большие оптимисты и имеем к тому достаточные основания. Поэтому мы не ставим точку там, где ее ставили римляне, мы ставим там только запятую и продолжаем «но и рождается новая слава...» И эта «новая слава» для нас гораздо интереснее и увлекательнее, чем та, которая прошла...
НА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ КОНГРЕССЕ В КОПЕНГАГЕНЕ
/я) самом ЦентРе Лондона, в лабиринте кривых и узких / / J улочек в районе Холборна есть старинная закопче-// В ная таверна под красочным названием «Je Olde Ches-9/0 hire Cheese» («Старый чеширский сыр»). Ее любил Диккенс. Внутри таверны даже показывают место, где великий писатель обычно сидел. Я бывал здесь не раз в эмигрантские годы. Я зашел сюда и сейчас, двадцать лет спустя. Заказав дружку черного английского пива, я опустился на стул в дальнем конце небольшого, потемневшего от времени и копоти зала, и сразу в моей голове закружились образы и картины... Да, именно здесь в начале 1914 г. я провел велый вечер в горячей дискуссии с товарищем-эмигрантом о Международном социалистическом конгрессе в Копенгагене, на котором мы оба присутствовали в качестве журналистов. И вот, что я вспомнил *.
* * *
Это было осенью 1910 г. Я жил тогда в Мюнхене на положении эмигранта, изучая экономические науки в университете и германское рабочее движение вне университета. Я знал, что в конце августа в Копенгагене должен собраться восьмой Международный социалистический конгресс. Мне очень хотелось собственными глазами посмотреть на мировой съезд социалистов, и я твердо решил попасть в Копенгаген. Но как? В кармане у меня лежало несколько корреспондентских карточек от русских газет
1 При написании этой главы я пользовался, в подкрепление памяти, официальным отчетом о конгрессе, опубликованном в 1910 г. Международным социалистическим бюро в Брюсселе, и статьей В. И. Ленина «Вопрос о кооперативах на международном социалистическом конгрессе в Копенгагене» (См. В. И. Ленин. Сочинения, т. 16, стр. 249—257).
и журналов, в которых я тогда сотрудничал, и это представляло известный выход из положения. Мобилизовав свои скромные денежные ресурсы, я отправился на конгресс в качестве журналиста. Перо еще раз выручило меня, как оно неоднократно выручало меня в жизни — до Копенгагена и после Копенгагена. Быстро проскочив Германию с юга на север, 27 августа днем я прибыл в датскую столицу и устроился в мансарде какой-то третьеразрядной гостиницы поблизости от вокзала.
Открытие конгресса состоялось на следующий день — в воскресенье 28 августа. Праздничный день должен был облегчить местным рабочим участие в массовой демонстрации, которой датская социал-демократия встречала товарищей из других стран. Для заседаний был отведен большой и красивый «Дворец концертов», стены которого теперь были украшены социалистическими лозунгами и плакатами. В обширном зале дворца собралось девятьсот делегатов и свыше сотни представителей печати. Просторные хоры ломились от публики.
Сидя на балконе среди разноплеменной и разноязычной толпы журналистов, я пожирал глазами открывавшееся зрелище. Отсюда мне прекрасно была видна вся картина. Здесь были: Каутский, Ледебург, Эберт, Легин, Бемельбург, Клара Цеткин — от Германии; Виктор Адлер, Отто Баузр, Карл Реннер, Пернерсторфер — от Австрии; Жорес, Гед, Вайян — от Франции; Кейр-Гарди, Макдональд, Бен Тиллет, Квелч — от Англии; Вандер-вельде, Де-Брукер, Гюисманс — от Бельгии; Трульстра, Вибо — от Голландии; Хилквит — от США; Брантинг — от Швеции; Иглесиас — от Испании; Роза Люксембург, Карский, Дашинский —от Польши. Делегация России, насчитывавшая тридцать девять человек, включала не только большевиков и меньшевиков, но также социал-революционеров и представителей профсоюзов *. Среди российских делегатов я видел В. И. Ленина, несколько
1 Независимо от количества делегатов, каждая страна имела на конгрессе вполне определенное, заранее установленное количество голосов, а именно: Англия, Франция, Германия, Австрия, Россия — по 20 голосов, Италия — 15, США — 14, Швеция и Бельгия — по 12 и т. д. Двадцать русских голосов распределялись в Копенгагене так: социал-демократы всех направлений — 10, социалисты-революционеры — 7, профсоюзы — 3.
дальше — Плеханова, Луначарского, Коллонтай. Присутствовали также Мартов, Маслов, Чернов и другие. Впрочем, имелись на скамьях конгресса и пустые места, на которые все обращали сугубое внимание. Отсутствовал Бебель, который был не совсем здоров. Отсутствовал также Катаяма, которого на Международный съезд не пустило японское правительство. Телеграфное приветствие, полученное от Катаямы, было встречено на конгрессе бурными аплодисментами. Раздались громкие крики: «Долой японских милитаристов!».
Но вот зазвучала музыка. Оркестр копенгагенской оперы играл приветственную кантату, специально сочиненную для конгресса социалистическим поэтом и депутатом Мейером. Потом выступил датский рабочий хор в пятьсот человек, который прекрасно исполнил несколько социалистических и народных песен. Потом появились артисты копенгагенской оперы. После всего этого на трибуну поднялся Вандервельде и громко провозгласил:
— От имени Международного социалистического бюро объявляю восьмой Международный социалистический конгресс открытым!
Начались приветственные речи. Первым выступил Стаунинг — от датской социал-демократии. Он перечислял успехи своей партии за тридцать лет ее существования и не без гордости указывал, что партия располагает сейчас тридцатью тремя газетами, имеет двадцать восемь депутатов (из ста четырнадцати) в парламенте и половину городских советников в муниципалитете Копенгагена, число же профессионально организованных датских рабо-чих доходит до ста двадцати тысяч. Закончил Стаунинг свою речь возгласом:
— Капитализм — это рабство и война, социализм — это свобода и мир!
Конгресс бурно аплодировал речи Стаунинга. Я смотрел на этого высокого, грузного, уравновешенного датчанина с длинной, закрывавшей грудь бородой и невольно чувствовал какую-то неловкость. Революционные слова оратора и его сугубо мещанская внешность как-то плохо вязались друг с другом. Мое тогдашнее ощущение было не совсем беспочвенным. В последующие десятилетия Стаунинг выявился как один из самых оппортунистических социал-демократов Европы.
Потом говорил Вандервельде — один из златоустов II Интернационала — и приветствовал конгресс от имени последнего. В своей вступительной речи Вандервельде щедро рассыпал комплименты по адресу различных секций Интернационала и под конец заявил, что сейчас к мировой организации социалистов примыкают тридцать три страны и восемь миллионов человек. В наши дни, когда число членов Всемирной федерации профсоюзов доходит почти до ста миллионов, а число членов всех коммунистических партий мира превышает тридцать три миллиона человек, цифры 1910 года могут показаться более чем скромными. Но тогда, полвека назад, они казались очень внушительными.
Далее слово взял секретарь Интернационала бельгиец Гюисманс и сделал целый ряд организационно-административных предложений. Без прений был утвержден порядок дня конгресса из восьми пунктов, намечены пять комиссий и решено, что председательствовать на конгрессе будут поочередно представители Швеции (Брантинг), Норвегии (Иеппсен) и Дании (Клаузен). Собравшись в Копенгагене, конгресс хотел этим выразить свою благодарность скандинавским товарищам.
Так закончилось первое заседание конгресса, и все торопливо разошлись по ресторанам и кафе для подкрепления сил.
В четыре часа дня началась массовая демонстрация. Огромный кортеж рабочих выстроился на Западном бульваре, недалеко от вокзала. Лес красных знамен. Красные гвоздики в петлицах у мужчин, красные бутоньерки у женщин на груди. Тысячи молодых девушек в красных шапочках. На огромных плакатах горделивые лозунги: «Да здравствует международный пролетариат!» «Да здравствует международное братство трудящихся в борьбе против капитализма!»
Вот загремели пятнадцать больших оркестров, и гигантская демонстрация пришла в движение. Во главе ее — два социал-демократических бургомистра датской столицы Кнудсен и Йенсен,— зрелище, в те годы не мыслимое ни в какой другой столице! Еще более поразительно, что в рядах кортежа много солдат. Опять-таки сейчас, в наши дни, когда могущественные армии стоят под красным знаменем социализма, участие военных в народных демон
страциях кажется чем-то естественным, само собой разумеющимся. Но тогда, полвека назад, пигде в Европе нельзя было бы увидеть что-либо подобное. Не удивительно, что иностранные делегаты встречали каждую группу солдат шумными рукоплесканиями. По дороге тысячи голов высовывались из попутных домов, тысячи рук слали демонстрантам приветы.
Больше часа дробный топот рабочих батальонов оглашает улицы Копенгагена, и наконец весь кортеж вступает в большой пригородный парк Зондермаркеп. Здесь демонстрантов уже ожидает громадная толпа. Все смешивается и сливается в исполинское море голов. Народу не меньше ста тысяч. С четырех высоких трибун к нему обращаются известнейшие лидеры международного социализма. Гремит музыка, бурные рукоплескания и крики несутся к далекому голубому небу. Все взволнованны, все радостны и торжественны.
Наконец, официальная часть демонстрации закончена. Начинается большой, веселый народный праздник: все пьют, пляшут, бросают конфетти, пускают вверх разноцветные шары. Везде много смеха, много шума, много какого-то яркого, чисто юношеского подъема.
Когда поздно вечером я вернулся домой, в свою крохотную мансарду, сердце мое было переполнено бурным энтузиазмом и глубокой верой в будущее. Казалось, я увидел отблеск нового, грядущего мира...
* * *
На следующий день, 29 августа, начались деловые заседания конгресса. Сначала заседали рабочие комиссии, а затем — с 1 по 3 сентября — проходили пленарные заседания конгресса.
Я уже упоминал, что конгресс принял порядок дня из восьми пунктов. По существу внимание конгресса было сосредоточено па трех основных группах вопросов:
1. Укрепление сил международного пролетариата.
2. Борьба с опасностью войны.
3. Борьба с международной политической реакцией.
Теперь, много лет спустя, совершенно очевидно, что самой важной проблемой тех дней, воистину решающей проблемой был вопрос о быстро надвигавшейся опасности войны. Однако в Копенгагене проблема войны как-то
Странно отошла на второй план. Йе то чтобы ее формально недооценивали — пет! В принципиальных речах ей отводилось должное место. Однако вот что было примечательно: обсуждение проблемы войны заняло на конгрессе меньше времени и сопровождалось гораздо меньшим накалом страстей, чем дискуссия по такому сравнительно второстепенному вопросу, как единство профессионального движения в Австрии. Я отнюдь не преувеличиваю. Вот факты.
В то время в чешской социал-демократии произошел раскол на «централистов» и «сепаратистов» *. Централисты во главе с Тусаром считали, что в борьбе с австрийским объединенным капиталом австрийские рабочие также должны быть едины, и потому чешским рабочим полагается быть членами межнациональных профсоюзов, еще в конце прошлого века созданных австрийской социал-демократией. Наоборот, сепаратисты во главе с Немецом полагали, что, поскольку в Австрии существует особая чешская социал-демократия, должны существовать и особые чешские профсоюзы — иначе как же может быть осуществлен тесный контакт между партией и профессиональным движением, которого требовала резолюция Штутгартского международного конгресса 1907 года? Таково было формальное оправдание. По существу же дело обстояло так: чешской социал-демократии для работы нужны были деньги; деньги она надеялась получать от профессиональных союзов; но это можно было устроить лишь в том случае, если в Австрии будут существовать особые чешские профсоюзы. Сепаратисты не ограничились словами. Они на деле приступили к созданию национально-чешских профессиональных организаций и утверждали, что к моменту созыва конгресса в них насчитывалось сорок пять тысяч членов.
Противники сепаратистов — немецкая социал-демократия Австрии плюс чешские централисты — не без основания доказывали, что политика Немеца вносит раскол в ряды рабочего класса, и что она противоречит штутгартской резолюции, требующей соблюдения единства в профессиональном движении. Противники Немеца утверждали
1 В те годы в Австрии социал-демократические партии строились по национальному признаку — немецкая социал-демократическая партия, чешская социал-демократическая партия и т. д. 174
йри этом, что на их стороне находится большинство чешских рабочих и в доказательство приводили тот факт, что, несмотря на раскольническую деятельность сепаратистов, в межнациональных профессиональных союзах Австрии все-таки насчитывалось сто восемнадцать тысяч чешских рабочих.
Эта борьба внутри австрийского профессионального движения в конце концов приняла столь острый характер, что немецкая социал демократия Австрии решила вынести ее на арену международного социализма. В Копенгагене австрийская ситуация была рассмотрена со всех точек зрения. Комиссия по вопросам профессионального движения посвятила ей четыре длинных заседания. Выступили двадцать три оратора, представлявших тринадцать стран. Были горячие дебаты. Были резкие слова. В итоге группа Немеца оказалась полностью изолированной
Членом комиссии по чешским профсоюзам от русской делегации был Г. В. Плеханов. Он проявлял большую активность, выступал сам, задавал вопросы другим выступающим, подсказывал пункты подготовлявшейся резолюции. Плеханов находился в резкой оппозиции к Немецу, и это вызывало особое одобрение со стороны большинства комиссии: поскольку Плеханов был славянином, чешским сепаратистам трудно было объяснить его отрицательное отношение к их позиции националистическими мотивами, что они неизменно делали, когда речь шла об их противниках из числа немцев, французов или англичан. В конечном счете именно поэтому комиссия поручила Г. В. Плеханову сделать доклад по чешскому вопросу на пленуме конгресса.
Доклад Г. В. Плеханова явился одним из очень ярких моментов Копенгагенского съезда. На прекрасном французском языке он произнес сильную речь, в которой заявил, что последовательное проведение принципа, который защищает Немец, означало бы «самоубийство профессионального движения». В качестве иллюстрации он указал на тот факт, что в Австрии имеется восемь различных наций, и что если бы каждая из этих восьми наций стала создавать собственные профессиональные союзы, то австрийский пролетариат оказался бы совершенно безоружным перед объединенной мощью австрийского капитала. Еще хуже было бы положение в России, ибо при проведении принципа чешских сепаратистов здесь пришлось бы
строить не восемь различных профессиональных движений, как в Австрии, а несколько десятков. Поэтому Плеханов от имени всей комиссии, за исключением Немеца, предлагал безоговорочно высказаться за единство австрийского профессионального движения и тем самым дать общую руководящую установку для всего Интернационала.
Немецу был предоставлен содоклад, и он, не жалея сил и времени, тщетно пытался убедить конгресс в справедливости своей концепции. Затем последовали дебаты. Было много ораторов, много страсти, много острых столкновений.
Наконец перешли к резолюции, выдержанной в стиле доклада Г. В. Плеханова. Напряжение дошло до высшей точки. Даже на журналистской трибуне стало жарко. Голосовали по нациям. Потом объявили результат: за резолюцию было подано двести двадцать два голоса, против резолюции — пять, воздержались — семь. Пять отрицательных голосов принадлежали группе Немеца, а среди семи воздержавшихся были пять финнов и два представителя турецких армян. Зал огласился шумными аплодисментами. Острый вопрос был решен, и решен правильно и принципиально. Но какой огромной затраты страсти и энергии это стоило конгрессу!..
* * *
А вопрос о войне?
Здесь картина была совсем иная. Вопрос о войне тоже был передан в комиссию, но эта комиссия имела всего лишь два кратких и формальных заседания, потом была избрана подкомиссия для выработки проекта резолюции, который затем почти без прений был принят третьим и последним заседанием комиссии. На пленуме конгресса по вопросу о войне выступили восемь ораторов, но в их речах не чувствовалось той страсти и того возбуждения, которыми сопровождалось обсуждение чешского вопроса.
Чем объяснялось такое поведение конгресса?
Оно вытекало из тогдашнего соотношения сил на конгрессе, в котором явно (хотя и не вполне заметно для глаза современника) брало перевес оппортунистическое крыло социализма.
В самом деле, каково было положение?
Две отчетливые линии по этому вопросу обнаружились на конгрессе, две линии, которые в тогдашнем просторечии именовались: «немецко-австрийская» и «англо-французская».
Тактика немцев и австрийцев состояла в том, чтобы, ссылаясь на резолюцию Штутгартского конгресса 1907 года о милитаризме и войне, доказывать, что нет никаких оснований идти дальше принятых там решений.
Наоборот, англо-французы (от имени которых главными ораторами выступали лидер Независимой рабочей партии Кей|р-Гардц и француз Вайян) утверждали, что ввиду возросшей со времени Штутгарта опасности войны надо сделать дальнейшие шаги вперед. Но в сущности Вейр-Гарди и Вайян дальше пустозвонства не шли, ибо они были такими же опортунистами, как и их немецко-австрийские партнеры.
А в кулуарах конгресса происходили горячие дискуссии среди делегатов, и были такие — особенно из числа реформистов, которые доказывали, что большая война теперь вообще невозможна. В подтверждение приводились два главных довода: во-первых, что ткань мировых экономических связей слишком плотна и не может потерпеть разрыва, вызываемого войной: во-вторых, что психика современного человека слишком утончена и не в состоянии вынести ужасов войны.
И такие рассуждения велись накануне первой мировой войны!
Когда прения по вопросу о войне пришли к концу, перешли к решению. И что же оказалось?
Вандервельде от имени Бельгии внес предложение: «Конгресс постановляет передать дополнение Кейр-Гар-ди — Вайяна Международному социалистическому бюро для изучения и поручает ему составить отчет о содержавшихся в этом дополнении предложениях следующему Международному социалистическому конгрессу».
Бельгию поддержали Германия, Голландия, Австрия, США, Польша. К ней в конце концов присоединились и англичане. Конгресс приветствовал формулу Вандервельде. Единение, таким образом, было достигнуто, но за счет чего? За счет отказа что-либо решить.
Это было знаменательно. Четыре года спустя окончательно созрели плоды копенгагенских настроений. Пред 12 И. М. Майский
лицом великой исторической проверки, пришедшей в 1914 году, представители обеих линий — «немецко-австрийской» и «англо-французской» — оказались одинаково банкротами. В частности, Вайян в годы первой мировой войны стал одним из самых ярых социал-шовинистов.
* * *
Случайно у меня сохранилось письмо, которое я спустя несколько дней после окончания конгресса отправил своему брату, находившемуся в Москве. В нем я между прочим говорил:
«Очень поразил меня метод работы конгресса. Раньше я себе представлял, что все делается на пленарных заседаниях конгресса. Я знал, конечно, что в ходе работы таких конгрессов создаются комиссии и подкомиссии, но мне казалось, что они являются лишь подсобными техническими органами. Теперь я увидел, что сильно ошибался. На самом деле вся основная работа конгресса проделывается в комиссиях, здесь именно разыгрывается настоящая борьба мнений (если на очереди стоит спорный вопрос) и здесь определяется характер принимаемых решений... А пленум? Пленум, как правило, лишь утверждает выводы комиссий да служит ареной для состязания различных златоустов в красноречии».
Из такого метода работы вытекали и некоторые практические последствия. Я заметил, что все более активные люди среди делегатов, все те, кто хотел оказать действительное влияние на решения конгресса, а не только блеснуть красноречием перед международной аудиторией, — все такие люди шли в комиссии, выбирая для себя ту комиссию или те комиссии, которые они считали особенно важными. Не удивительно поэтому, что В. И. Ленин в Копенгагене сосредоточил свое главное внимание на работе в кооперативной комиссии. Почему именно в кооперативной? Да просто потому, что в тот момент данный вопрос представлял большую важность для дальнейших судеб международного рабочего движения как в теоретическом, так и в практическом отношении. Это было ясно для всякого, кто знаком был с тогдашним положением внутри социалистического Интернационала. Это было ясно также из характера той комиссии, которую конгресс
избрал для подготовки резолюции по вопросу о коопераций как одного из существеннейших элементов укрепления сил международного пролетариата. В комиссию входили семьдесят пять человек, представлявших двадцать различных стран, н в их числе Жорес и Гед от Франции, Вандервельде и Анселе от Бельгии, Эльм и Вурм от Германии, Грейлих и Гримм от Швейцарии, Роза Люксембург от Польши, Карпелес от Австрии, Балабанова от Италии, Вибо от Голландии. Россия была представлена здесь В. И. Лениным и А. В. Луначарским, выступавшим под именем Воинова. Впрочем, имелся еще Виктор Чернов от эсеров, но он оставался совершенно в тени.
Очень бросалось в глаза, что Англия — родина кооперации и страна, где уже в те времена существовало мощное кооперативное движение, — играла очень скромную роль в обсуждении вопроса. Ее главный представитель Уайтли выступил в дебатах только один раз и притом весьма бледно. Это, видимо, объяснялось тем, что английские делегаты в комиссии относились к типу кооперативных «business теп» («деловых людей»), не любили принципиально-теоретических дискуссий, да и были плохо подкованы для участия в них. А между тем именно вопросы принципиально-теоретические доминировали в дискуссии по данной проблеме.
Рассмотрение вопроса о кооперации концентрировалось на двух основных моментах:
1. О роли кооперации в классовой борьбе пролетариата.
2. Об отношениях между кооперацией и партией.
В комиссии сразу обнаружились два главных течения, которые сокращенно именовались как «бельгийское» и «немецкое». Бельгийцы, от имени которых выступал глава бельгийской кооперации Анселе, доказывали, что рабочие должны быть социалистами-кооператорами, а не кооператорами-социалистами, т. е. что они не должны рассматривать кооперацию как некое самостоятельное средство разрешения социального вопроса, а видеть в ней лишь один из видов оружия, который при надлежащем использовании может принести пролетариату значительные выгоды в его классовой борьбе (улучшение положения рабочих, выработка у них организационно-хозяйственных навыков и т. д.). Бельгийцы поэтому считали, что, всемерно
поддерживая кооперацию, социалисты должны изнутри пропитывать ее духом своего учения и что, с другой стороны, кооперация должна устанавливать возможно более тесные отношения с социалистическими партиями. Речам бельгийцев порой не хватало достаточной ясности и теоретической продуманности, но чувствовалось, что в данном вопросе «нутро» у них вполне здоровое и что стоят они на правильном пути.
Немцы, главным оратором которых был лидер германского кооперативного движения Эльм и которых с самого начала поддерживали французские реформисты во главе с Жоресом, заняли совсем иную позицию. Уклоняясь от четкого определения роли кооперации как одного из видов оружия пролетариата в его классовой борьбе (и притом более подсобного, чем профсоюзы), Эльм — Жорес пускали в ход туманно-подозрительные формулы, вроде того, что кооперация является «средством для демократизации и социализации общества». Одновременно они высказывались против тесной связи между кооперацией и партией, так как, по словам Эльма, кооперация заинтересована объединять в своих рядах «всех потребителей без различия их политических, экономических и религиозных взглядов». Было совершенно очевидно, что воззрения Эльма — Жореса являются чистейшим оппортунизмом и сродни теориям разных буржуазных «реформаторов», мечтающих о спасении человечества с помощью мирной, кооперативной самопомощи.
Между этими двумя течениями — бельгийским и немецким разгорелась борьба в комиссии и вообще па конгрессе. Все более левые, революционные элементы (Гед от французского меньшинства, Вурм — от немецкого меньшинства, Вибо — от голландских марксистов, Роза Люксембург — от Польши и др.) поддерживали бельгийцев. Все более правые, реформистские элементы (Тома — от французского большинства, Спарго — от американцев, Модрачек — от чешских сепаратистов, Сестрем — от шведов, Чернов — от эсеров и др.) поддерживали немцев. В качестве примирителя выступал австриец Карпелес. Жаркие прения шли в течение трех дней, страсти накалились в такой же степени, как в комиссии по вопросу о чешских сепаратистах, и позиции различных наций и течений в конечном счете определились с абсолютной ясностью.
Положение большевиков на конгрессе было очень трудным. Наибольший вес в Копенгагене, естественно, имели страны с сильно развитым рабочим движением — Германия, Англия, Бельгия, Австрия, Франция. Россия в то время к числу таких стран не принадлежала. Революция 1905—1907 годов была только что подавлена царизмом. Тысячи революционеров были казнены, сосланы, брошены в тюрьмы. Партийные организации ушли в подполье. Профсоюзные организации, сильно обескровленные, находились на полулегальном положении. Деревня, задавленная репрессиями, молчала. Царизм временно торжествовал свою победу. Правда, то была его последняя победа, но в 1910 году трудно было предвидеть, что семь лет спустя над Невой взовьется знамя Октября. Обстоятельства времени осложняли позицию русской социал-демократической делегации в Копенгагене, в том числе и ее позицию в кооперативной комиссии. А так как В. И. Ленин твердо отстаивал последовательно-революционную точку зрения в отношении кооперативного движения, то это создавало для него дополнительные трудности, ибо сталкивало не только с правыми реформистами, которых было много в комиссии, по и с колеблющимися центристами, которые слишком охотно шли на уступки Эльму — Жоресу. Однако В. И. Ленин был не такой человек, чтобы отступать перед препятствиями. Великий политический стратег, он с изумительным искусством маневрировал в этой сложной обстановке.
В. И. Ленин начал с того, что четко определил свою принципиальную позицию, внеся в комиссию собственный проект резолюции, излагавший точку зрения большевиков. В нем доказывалось, что хотя пролетарские потребительские товарищества «улучшают положение рабочего класса» и «могут получить большое значение для экономической и политической массовой борьбы пролетариата, поддерживая рабочих во время стачек, локаутов, политических преследований и проч.», однако их роль при господстве капитализма может быть очень ограниченной. Улучшения, достигаемые кооперацией, лишь «весьма незначительны». Вместе с тем, не будучи «организациями непосредственной борьбы с капиталом», кооперативы способны порождать иллюзии, будто бы они являются средством, при помощи которого социальный вопрос может
быть решен «без классовой борьбы и экспроприации буржуазии». Исходя из этой принципиальной установки, резолюция призывала рабочих всех стран всячески содействовать развитию пролетарской потребительской кооперации, вести в кооперативных организациях пропаганду «идей классовой борьбы и социализма» и стремиться к «возможно более полному сближению всех форм рабочего движения». Особо отмечалось, что производительные товарищества полезны для рабочего класса только в том случае, если они являются «составной частью товариществ потребительных ».
Конечно, для В. И. Ленина с самого начала было ясно, что при сложившемся в комиссии соотношении сил его резолюция не имеет шансов быть принятой. Он, однако, считал (и я слышал, как он это объяснял в кулуарах нашим товарищам), что для оказания максимального воздействия на комиссию мы должны не приспособляться к ее настроениям, а, наоборот, возможно острее выявлять свою собственную точку зрения. Только в этом случае нам удастся привлечь на свою сторону колеблющихся и вырвать уступки у оппортунистов.
Далее В. И. Ленин стал искать себе союзников. Делал он это замечательно. Сидя за столом комиссии, Ленин внимательно следил за ходом прений. От него не ускользала пи одна существенная деталь, ни один оттенок в высказываниях ораторов. Иногда он перегибался через стол и, приставив ладонь к уху, ловил каждое слово особо заинтересовавшего его выступления. Иногда с едкой усмешкой на лице он делал быструю запись в лежавшем перед ним блокноте. Вид его при этом был такой, точно он хотел сказать: «Ага, попался! Теперь уже не уйдешь!». И действительно, противнику трудно было уйти от ленинского удара. Ленин обладал редким умением найти слабое место в вооружении оппонента и, открыв его, уже бил сюда стремительно и беспощадно. В ходе прений в комиссии он узнавал своих врагов и друзей.
С друзьями или хотя бы с потенциальными единомышленниками В. И. Ленин поддерживал тесный контакт. Он вдохновлял и подталкивал на различные выступления Геда, Розу Люксембург, Вибо, Вурма и других. Маленькие беленькие записочки все время летали от Лепина к ним и обратно. Нередко можно было видеть, как где-ни
будь в углу зала Владимир Ильич, энергично жестикулируя или заложив большие пальцы рук за жилет, в чем-то горячо убеждал кого-либо из левых представителей европейского социализма.
Вся эта работа не была бесплодной. В. И. Ленину удалось создать прочный блок с делегатами польской социал-демократии и получить дружескую поддержку со стороны гэдистов и голландских марксистов. Хуже обстояло дело с Вурмом, который в то время считался одним из левых или, во всяком случае, лево-центристских марксистов в рядах германской социал-демократии. Под влиянием Ленина он пытался устраивать оппозицию против Эльма — Жореса, но проявил при этом так много бесхребетности, что полностью оправдал свое имя («Wurm» по-немецки значит «червь»).
Основная борьба в комиссии сосредоточилась вокруг принципиального вопроса о роли и значении кооперации. Эльм категорически возражал против содержащегося в резолюции Ленина утверждения, что социальный вопрос не может быть разрешен без «экспроприации буржуазии», и доказывал, что это вопрос «спорный» и что в программе германской социал-демократии говорится не об «экспроприации», а о «преодолении капитализма» без точного указания с помощью каких средств.
В свою очередь Жорес ультимативно настаивал на формуле о том, что кооперация подготовляет «демократизацию и социализацию средств производства и обмена». В. И. Ленин решительно выступил против этих оппортунистических теорий, обрушившись, в частности, на Жореса.
— Что такое,— говорил Ленин,— «демократизация средств производства и обмена»? Крестьянское производство «демократичнее», чем крупное капиталистическое; Значит ли это, что мы, социалисты, хотим создания мелкого производства? Что такое «социализация»? Под этим можно понимать превращение в собственность всего общества, но можно также понимать какие угодно частичные меры, какие угодно реформы в рамках капитализма, начиная '.от крестьянских товариществ и кончая муниципальными банями и писсуарами.
Вурм, которому тоже пе нравилась «социализация», беспомощно метался между правыми и левыми. Он сделал попытку несколько ослабить значение данной формулы
путем перестановки абзацев в резолюции, но Эльм немедленно пригрозил отказом от всякого компромисса. Вурм до смерти перепугался и поспешил взять свою поправку назад.
Затем была избрана подкомиссия из десяти человек, которая должна была составить проект резолюции. В этой подкомиссии В. И. Ленин, поддерживаемый Вибо, вел упорную борьбу за улучшение текста резолюции и достиг в этом значительного успеха. В частности, в окончательной редакции было резко подчеркнуто, что кооперация сама по себе «бессильна осуществить цель, преследуемую социализмом, то есть завоевание общественной власти в целях коллективного овладения средствами труда». Сверх того, резолюция специально предостерегала рабочих против влияния «тех, кто считает, что кооперация достаточна сама по себе». Тем не менее Эльму — Жоресу все-таки удалось протащить свою «социализацию», а по вопросу о взаимоотношениях между партией и кооперативами было решено, что хотя пролетариат кровно заинтересован в гармоничном сотрудничестве всех трех форм организации рабочего класса (партия, профсоюзы, кооперативы), одпако «каждая страна сама решает, в какой мере кооперативы будут оказывать прямую помощь своими средствами партии и профессиональным союзам».
В. И. Ленин не ограничился результатами, достигнутыми подкомиссией. Когда проект резолюции был внесен в комиссию, он вновь с необыкновенной энергией стал атаковать позиции оппортунистов. Делал он это весьма искусно, не от имени одной лишь русской социал-демократии, а все время стараясь сплотить вокруг своих требований возможно больше сторонников из других наций. Вместе с Гедом он внес две поправки: но вопросу о «социализации» и по вопросу об отношениях между партией и кооперативами. Эти поправки, как и следовало ожидать, были отвергнуты большинством комиссии. Но Ленни не сложил оружия. Он поговорил с Вурмом, и последний предложил новую формулу, более завуалированно рекомендовавшую тесный контакт между партией и кооперативным движением. Эльм и Жорес категорически выступили против Вурма. Вурм смешался и снял свое предложение. Тогда Ленин перекинулся несколькими словами с Вибо. Голландец немедленно подхватил поправ
ку Вурма и внес ее уже от своего имени. Большинство комиссии отвергло и эту поправку. Формулы о «социализации» и о связи между партией и кооперативами остались в том виде, как это было предложено оппортунистами. Тем не менее огромное политическое значение борьбы, проведенной Лениным, не подлежало ни малейшему сомнению.
Далее встал вопрос о том, как держаться на пленуме конгресса. В. И. Лепин имел но этому поводу совещание с Гедом, и оба пришли в выводу, что хотя резолюция имеет известные недостатки, но в общем и целом она дает пролетариату правильную линию в вопросе о кооперации. Поэтому нет смысла на пленуме развязывать большой бой по частным вопросам. В результате как большевики, так и гэдисты голосовали за резолюцию, и все решение о кооперативном движении было принято конгрессом единогласно.
Борьба около вопроса о кооперации целиком захватила меня. Я бывал на всех заседаниях комиссии и подкомиссии, следил за всеми ее этапами, внимательно прислушивался ко всем разговорам и дискуссиям, происходившим в кулуарах. И не подлежит ни малейшему сомнению, что если в конечном счете резолюция о кооперации оказалась неплохой, то это в огромной мере являлось заслугой Лепина. И это несмотря на все трудности положения российской делегации на Копенгагенском конгрессе! А резолюция для того' времени была действительно неплохой. В статье «Вопрос о кооперативах па Международном социалистическом конгрессе в Копенгагене» В. И. Ленин писал: «Подводя итог работам конгресса по вопросу о кооперативах, мы должны сказать, —не скрывая ни от себя, ни от рабочих недостатков резолюции,— что Интернационал дал правильное в основных чертах определение задач про летарских кооперативов» ’.
Тут же, на Копенгагенском социалистическом конгрессе, я впервые близко увидел Г. В. Плеханова. Ему в то время было пятьдесят четыре года, и он находился еще в расцвете своих сил. Имя Плеханова было широко известно в Интернационале, и для большинства европейских социалистов он являлся тогда олицетворением российской
1 В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 16, стр. 257.
социал-демократии. Внутри нашей партии авторитет Плеханова был уже далеко не так бесспорен, как на международной арене. Борьба между большевиками и меньшевиками не прошла бесследно для его престижа. Однако в описываемый период Плеханов возглавлял группу меньшевиков-партийцев и потому нередко блокировался с Лениным в борьбе против «ликвидаторов» типа Дана и Потресова. Действительно, в Копенгагене между ними существовал довольно тесный контакт, и известно, что как раз во время Копенгагенского конгресса Ленин обратился с письмом в Международное социалистическое бюро, в котором просил наряду с ним ввести в Бюро от российской социал-демократии также Плеханова. Самые тяжелые политические ошибки Плеханов совершил позднее — в эпоху первой мировой войны и в 1917 году.
Я уже упоминал, что Плеханов принимал активное участие в обсуждении вопроса о профсоюзном единстве в Австрии. Интересно было в это время наблюдать за ним. За столом комиссии Плеханов обычно сидел спокойно, неподвижно. В нем не было той живости, того неуемного динамизма, который так поражал в Ленине. В нем не было также и его подкупающей простоты и демократизма. Чувствовалось, что Плеханов смотрит несколько свысока на окружающих. Даже, когда Плеханов хотел быть очаровательным (а он умел быть очаровательным), это невольно выходило у него так, точно он оказывал честь своему собеседнику.
Говорил Плеханов прекрасно, чуть-чуть во французском стиле. Может быть потому, что лучше всего знал французский язык и часто выступал по-французски. Однако и на трибуне он держался так, что между ним и аудиторией всегда чувствовалось известное расстояние. Плеханов любил поразить слушателя эрудицией, остроумием, красноречием, которые у него действительно были, и принимал как должное шумные аплодисменты.
В противоположность В. И. Ленину, который в борьбе на конгрессе проявлял огромную инициативность, сам тормошил своих возможных единомышленников, сам искал и находил союзников, Плеханов отличался известной пассивностью и обычно выжидал, когда друзья сами придут к нему.
* * *
Еще одно яркое воспоминание осталось у меня от прений, происходивших на Копенгагенском конгрессе: оно было связано с вопросом о роли царской России в международных делах.
В те дни самодержавный режим стоял у порога своей гибели. Но именно поэтому он искал спасения в оргиях зверств и в империалистических авантюрах. Революция 1905 года только что была затоплена в крови. Страна превратилась в царство виселиц. Генерал-губернатор Бобриков усмирял Финляндию. Полковник Ляхов громил освободительное движение в Персии. Посланник Чарыков в Константинополе интриговал против младотурецкого переворота в Оттоманской империи. Щупальцы царизма протягивались к Германии, Франции, Швейцарии: петербургское правительство добивалось выдачи нашедших там убежище революционеров, и не совсем безуспешно. М. М. Литвинов в 1908 году был выслан из Франции, но, к счастью, нашел убежище в Англии; несколько большевиков было посажено под замок в Баварии; кое-кто был выдан царскому правительству из Швейцарии. В свою очередь реакционные силы Европы оказывали всемерную поддержку николаевскому правительству, снабжая его золотом, кредитами, оружием, продажными апологетами в мировой печати. Мрачная тень царской России падала через всю европейскую сцену, и Копенгагенский конгресс не мог пройти мимо этого угрожающего фактора тогдашней ситуации.
Действительно, конгресс уделил много внимания данной теме. Были внесены четыре резолюции, касавшиеся царизма,— о Персли и Турции, о Финляндии, о смертной казни и о праве убежища. Больше всего делегатов захватили вопросы о Финляндии и о смертной казни.
По первому вопросу выступил молодой финский социал демократ Виик. Худенький, скромный, он произнес сильную речь, в которой горячо протестовал против разгрома финской конституции, учиненного царским правительством.
— Царизм,— закончил он,— это подавление всех трудящихся, думающих и чувствующих людей. Царизм — это тюрьма, подземный карцер, Сибирь. Каждая победа
царизма — это поражение цивилизации... Царизм —- это смерть. И потому мы, борцы за жизнь, должны сопротивляться царизму до конца.
Конгресс бурно аплодировал Виику, а затем единогласно принял резолюцию протеста против царского правительства, в которой обязывал все социалистические партии во всех странах всеми доступными им средствами отстаивать свободу Финляндии.
Двадцать лет спустя судьба вновь свела меня с Винком, когда я был полпредом в Хельсинки (1929 - 1932), а Виик редактировал центральный орган своей партии «Суомен сесиаль-демократи». Мы часто виделись с ним, много беседовали, вспоминали Копенгаген. Положение Виика было очень трудное: в те годы у власти в Финляндии стояла черная реакция, а внутри социал демократической партии все сильнее становился Таппер. Тем не менее Виик вел упорную борьбу против черных сил в партии и в стране '.
По второму вопросу — о смертной казни — в качестве главного оратора выступил руководитель венского пролетариата Элленбоген. Назвав царскую Россию «классической страной смертной казни», Элленбоген обрушился всей силой своего негодования па петербургское правительство.
-— Если в настоящее время,— продолжал Элленбоген,— в любом уголке мира встретятся три приличных человека, они не смогут воздержаться от того, чтобы по крайней мере внутренне не протестовать против проклятого царизма. Пусть с этого конгресса, который стремится к освобождению и подъему всего человечества, повсюду разнесется дух глубокой, непримиримой, священной ненависти к русскому царизму!
Буря рукоплесканий прервала оратора, точно мощная волна вдруг всплеснулась из зала к трибуне и затем упала.
— Пусть отсюда,— еще более вдохновенно воскликнул Элленбоген,— прозвучит боевой клич не только к проле-
1 В дни второй мировой войны Виик оказался в рядах той части финской социал-демократии, которая нашла в себе достаточно смелости и принципиальности, чтобы поднять знамя борьбы против фашистских приспешников Германии. Виик был заключен в тюрьму, и только советско-финское перемирие 1944 года вернуло ему свободу.
тариям всех стран, по и ко всем честным и приличным людям, призывающий их принять участие в борьбе против этого проклятого режима, вернейшей опоры самой черной реакции во всех других странах!
Новый взрыв рукоплесканий огласил зал. Потом весь конгресс единогласно принял резолюцию, резко клеймившую действия царизма. А дальше, по докладу Кейр-Гарди, конгресс решительно подтвердил незыблемость права убежища для политических эмигрантов в западных странах...
•J-
Впрочем, конгресс не все время был занят серьезной работой. Датчане позаботились и о более «легкой» стороне жизни для делегатов: театры, концерты, цирковые представления, выставки, художественные галереи, экскурсии, прогулки в окрестности столицы — все было предоставлено к их услугам. И делегаты широко пользовались всеми этими возможностями.
Две картины особенно запечатлелись у меня в памяти.
В середине «социалистической недели» члены конгресса совершили поездку в фешенебельный датский курорт Клампенборг. Были сняты два больших парохода, па которых с трудом разместились делегаты и их датские хозяева. Во время пути все были необыкновенно веселы, приподняты, разговорчивы. Буфет работал на славу: хлопали пробки, звенела посуда, бегали официанты. Немцы подымали большие кружки черного пива и провозглашали: «За здоровье!» Французы и итальянцы чокались стаканами с бургундским и кианти. Англичане медленно пили эль и виски с содой. Нашлась даже водка для русских товарищей. Везде было шумно, тесно, немного угарно. Потом пошли песни и пляски. Каждая делегация старалась показать все лучшее. Происходило соревнование наций. Мы, русские, заняли тут далеко не последнее место. Особенным успехом пользовалась А. М. Коллонтай.
Б Клампенборге пестрая толпа делегатов разбрелась по улицам, паркам, набережным, кафе, ресторанам. Немцы немедленно! накупили торы открыток с видами Дании и, вытащив из кармана «вечные ручки», начали писать бесконечные «Gruss von Denmark» («Привет из
Дании»)—по десятку каждый. Представители Других наций купались, катались на лодках, слушали музыку, обозревали окрестности. Поздно вечером члены конгресса усталые, разморенные, довольные проведенным днем тем же путем вернулись в Копенгаген.
Другая картина связана уже с самим концом конгресса. В субботу, 3 сентября, конгресс завершил свою работу. На последнем заседании, как и на первом, опять зазвучали фанфары. Виктор Адлер предложил устроить следующий конгресс в 1913 году и созвать его в Вене. С радостными возгласами это предложение было единогласно принято делегатами. Затем говорил Жорес. Касаясь франко-прусской войны, он громовым голосом воскликнул:
— В тысяча восемьсот семидесятом году оба народа потерпели поражение, ибо демократия в обеих странах не справилась со своими задачами. Мы, французы, были побеждены, а вы, немцы, до сих пор страдаете от последствий победы тысяча восемьсот семидесятого года, установившей в Германии власть солдатского сапога.
Конгресс бурно реагировал на эти слова. Особенно шумно аплодировали немцы и французы.
Потом с заключительными речами выступили Моль-кенбург (Германия), Хилквит (США), Брантинг (Швеция), Клаузен (Дания), Вандервельде (Международное социалистическое бюро). В шесть часов вечера Вандервельде громко провозгласил:
— Объявляю восьмой Международный социалистический конгресс закрытым!
А Два часа спустя все делегаты собрались на большой прощальный вечер в здании копенгагенской ратуши. По тем временам это было так необычно, так вдохновляюще! Где, в какой другой стране представители мирового пролетариата могли 'встретиться на торжественном банкете в официальном помещении городских властей? Нигде! Ни в Лондоне, ни в Париже, ни тем более в Берлине!
Датские хозяева постарались на славу. Все помещение ратуши было залито ослепительными огнями, все залы широко раскрыты для гостей. Длинные столы ломились от аппетитно пахнувших яств и знаменитых скандинавских «закусок». Батареи бутылок предвещали веселье и непринужденность. Действительно, уже к десяти часам вечера вся пестрая, разноплеменная толпа делегатов чувствовала
себя в Здании ратуши как дома. Пили, плясали, разговаривали, подводили итоги, делились впечатлениями, клялись в дружбе и солидарности.
Я случайно зашел в тронный зал ратуши. Здесь в особо торжественных случаях король встречался с муниципальными советниками столицы. Около раззолоченного королевского трона шумела группа сильно подвыпивших немецких делегатов. Среди них я заметил известного в то время антирелигиозника Адольфа Гофмана, опубликовавшего популярную книжку «Zehn Gebote» («Десять заповедей»), В партийном просторечии его поэтому звали «Гофман десяти заповедей». Он был сильно на взводе, много смеялся, размашисто жестикулировал. Вдруг Гофман оторвался от своей группы, быстро взбежал по ступенькам трона и с размаху плюхнулся в кресло короля. Приняв затем самый «монархический» вид и надменно вздернув голову, Гофман во всю полноту легких воскликнул:
— Адольф Первый!
Этого ему, видимо, показалось мало, и он быстро поправился:
— Адольф Великий!
Все расхохотались. В следующую минуту, однако, немецким товарищам Гофмана, воспитанным в строгости монархических нравов Германии, стало как-то не по себе. Они торопливо пошептались между собой и поспешили увести Гофмана из тронного зала.
В другом помещении, недалеко от входа в ратушу, происходило нечто вроде перманентного текучего митинга. В середине стояла небольшая импровизированная трибуна, а около нее все время двигалась и шумела разноплеменная и разноязычная толпа. Одни приходили, другие уходили, но на месте всегда была сотня-другая людей, готовых послушать и поаплодировать оратору. Недостатка в ораторах не было. Говорили англичане, французы, немцы, русские, шведы, болгары, итальянцы. У всех души были полны, у всех чувства рвались наружу, и каждый старался сказать своим коллегам по конгрессу, как счастлив он видеть рост международного социализма и как рад он быть сегодня здесь, среди друзей и товарищей.
Помню, как на трибуне появился А. В. Луначарский. Веселый, задорный, опьяненный окружающей атмосфе
рой, оп обратился с речью к собравшимся делегатам. Говорил Луначарский па французском языке, говорил горячо, энергично, с красноречивой жестикуляцией. Слова его имели шумный успех. Потом выступала А. М. Коллонтай. Интересная, живая, талантливая, она пользовалась большой популярностью среди членов конгресса и теперь совершенно потрясла веселый митинг, произнеся подряд три речи на трех языках — английском, немецком, французском. Коллонтай была устроена настоящая овация.
Но самая эффектная сцена разыгралась, когда на трибуну поднялся Жорес. Сначала он говорил на родном языке, а потом перешел на немецкий язык. Он говорил по-немецки хорошо, но все-таки это был для него чужой язык. Сам Жорес явно страдал от своей лингвистической неполноценности. Проговорив несколько минут по-немецки, оп вдруг остановился, широкое лицо его расплылось самой очаровательной улыбкой и, ставши страшно похожим на ребенка, он весело воскликнул:
— Дорогие друзья! Сердце мое еще полно, но мой немецкий словарь уже истощился...
Здесь Жорес сделал такой жест, точно он прижимает к груди всех собравшихся, и с громким возгласом: «Да здравствует международный социализм!» — соскочил с трибуны. Делегаты устроили Жоресу бурную овацию и затем...
На середину вдруг выбежал Луначарский и во весь голос закричал:
— Качать Жореса! Качать!
Несколько русских делегатов подбежали к Луначарскому и схватили слегка перепугавшегося Жореса. К ним присоединились болгары, сербы и другие славяне. Потом увлеченные общим порывом в человеческий клубок вовлеклись австрийцы, французы, итальянцы. И вот...
Грузное тело Жореса вдруг поднялось и взлетело в воздух. Еще и еще раз. Кругом раздались бурные клики. Однако бедному Жоресу было не до шуток. На широком лице его отразились растерянность и беспокойство. Он не понимал, что это значит, и что с ним происходит.
Когда, наконец, Жорес вновь оказался в перпендикулярном положении и на твердой земле, он невольно вздохнул с облегчением. На лбу и висках у него проступили капли пота...
* * *
С тех пор прошло много лет, самых замечательных лет в истории человечества — бесконечно тяжелых и бесконечно прекрасных, глубоко разрушительных и глубоко созидательных. На протяжении этих лет через 1917 год прошел великий водораздел между двумя формациями — капиталистической и социалистической.
И когда сейчас я пробую ретроспективно осознать ход развития после Копенгагена, когда я пытаюсь определить то самое главное, самое основное, что совершилось за протекший с того времени период, предо мной встает величавая фигура Ленина. Да, минувшие полвека по праву могут быть названы ленинской эпохой!
Но на этом дело не кончается. Наоборот, с каждым новым годом знамя Ленина, как солнце, будет подыматься все выше, сплачивая вокруг себя все передовое человечество.
13 И. М. Майский
СРЕДИ АНГЛИЧАН
«СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ лагерь»
4^уекхэм Роод, 110... (110, Pakham Road, S. W.). I / Я стою перед этим большим, закопченным, угрюмым I I зданием, где помещается центральное правление / 11 знаменитого в истории британского тред-юнионизма
v «Объединенного общества механиков» («Amalgamated Society of Engineers»), зданием, где двадцать лет назад я так часто бывал, и опять длинная галерея образов и картин встает из глубины моей памяти...
Летом 1913 г. вышло так, что у меня неожиданно оказалось две недели свободного времени. Я решил поехать куда-нибудь к морю. Но куда?
Я уже не раз упоминал на этих страницах, что занят был в те годы изучением английского рабочего движения. И когда предо мной стал вопрос, как провести две свободные недели, я подумал, а нельзя ли найти такое место, где самый отдых обогащал бы мое представление об этом движении?
Опрос друзей — русских и иностранных — не привел меня к какому-либо определенному выводу. Каждый советовал что-то свое, и я был полон колебаний. Тогда я решил зайти на Пекхэм Роод, 110 и поговорить по душам с молодым веселым механиком Броуном, работавшим там в качестве одного из помощников секретаря союза. В течение предшествовавшей зимы мы довольно близко сошлись с Броуном, и он оказывал мне много самых разнообразных услуг в деле изучения английского профессионального дви-
Жииш. Я не сомневался, что и теперь Броун не откажется прийти мне на помощь в моем затруднении. Я не ошибся. Когда я рассказал Броуну, в чем дело, он весело рассмеялся и воскликнул:
— Я знаю, куда вам надо поехать... Отправляйтесь в «Социалистический лагерь Додда».
— А что это такое? — спросил я.
— Поезжайте и сами увидите,— ответил Броун,— Вы ищете знакомства с английской рабочей средой? Будете довольны.
Молодость любит приключения: я послушался веселого механика и не имел оснований раскаиваться в этом.
* * *
«Социалистический лагерь Додда» («Dodd’s Socialist Camp») находился на восточном берегу Англии, в Кестере на море (Caister on Sea), поблизости от рыбачьего городка Грэт Ярмус (Great Yarmouth). Это была зеленая полянка, кое-где поросшая деревьями, раскинувшаяся у «самого синего моря». Правда, море это — холодное Северное море — было не столько сипим, сколько серо-свин-цовым, но что за беда? Все-таки море есть море. В одном углу полянки возвышалось несколько легких построек барачного типа: столовая, кухня, кладовая. Все остальное пространство было покрыто пестрыми брезентовыми палатками, в которых размещались приезжающие гости: мужчины в одном конце, женщины — в другом, семейные пары — в третьем. В центре полянки стояла высокая мачта с вечно трепещущим на ней красным флагом. Внутренняя организация лагеря была построена на «полу-коммунистических» началах: жили по три-четыре человека в палатке. Ели, пили все вместе в общей столовой. Дежурили по очереди на кухне. Сами мыли посуду, сами убирали постели. Питались просто, но здорово. Воздуха и моря было сколько угодно. Немножно не хватало солнца, но на это в Англии не приходится обижаться.
Распорядок дня в лагере как-то своеобразно сочетал строгость со свободой. Вставали в 7 час. утра. Завтракали между 8 и 9 часами. Потом шли на пляж, валялись на песке, купались, плавали, грелись на солнце, если оно появлялось. Между часом и двумя весело уплетали «ленч», после которого отдыхали в палатках или на лужайке.
В 5 час. пили традиционный английский чай с «Тостами» (поджаренным хлебом) и джемом, а в 8 часов обедали. Во второй половине дня, перед чаем или между чаем и обедом, совершали прогулки по окрестностям: в старинный замок по соседству или на широкое устье реки Иер, или к берегам извилистого озера Ормесби, где так приятно было кататься на лодках. По вечерам после обеда устраивали танцы с музыкой или собеседования и дискуссии, или просто разбивались на группы и пары, сидели, курили, болтали, рассказывали сказки и необыкновенные истории. В 11 час. ночи все расходились по палаткам, и лагерь погружался в глубокий сон.
Мне очень нравился этот «Социалистический лагерь». Люди в нем были приятные и симпатичные, нравы простые и естественные, атмосфера бодрая и веселая. В такой обстановке можно было хорошо отдохнуть, и я действительно отдыхал и набирался сил. Однако в то лето на первом плане у меня было другое. Больше всего меня занимали обитатели лагеря, все эти мужчины и женщины, которые, подобно мне, жили в брезентовых палатках па берегу моря. Кто были они? Во что они верили? Чего они хотели?
Хозяин лагеря, мистер Флетчер Додд, принадлежал к категории людей, которых англичане называют «реформаторами» (Reformers) и в головах которых обычно царит невообразимая путаница. Хотя формально мистер Додд примыкал к Независимой рабочей партии, однако он был очень недоволен этой партией, да и всеми другими партиями, существовавшими в то время в Англии. Как истый индивидуалист, мистер Додд относился критически к самому принципу партии, ибо всякая партия, любил он говорить, накладывает внешние оковы на свободную человеческую личность, а это противоречит интересам всего общества. Вместе с тем, мистеру Додду многое не нравилось в окружающем его мире, и он желал различных улучшений в его устройстве. Поэтому мистер Додд охотно прислушивался ко всякому протесту против существующего порядка, откуда бы он ни исходил. Поэтому же мистер Додд готов был брать у каждой партии или течения то, что ему нравилось: немножко от Джона Стюарта Милля, немножко от Генри Джорджа, немножко от Кейр-Гарди, немножко от Макдональда, немножко от
«•фабианцев» *. Однако все это не было, да и не могло быть сведено в какое-то единое миросозерцание. Каждый кусочек мысли, взятый Доддом у кого-либо, жил своей особой жизнью и подчас было очень забавно наблюдать, как эти различные кусочки приходили в неразрешимое противоречие друг с другом или вдруг складывались в какие-то совершенно фантастические фигуры.
Однако, как это часто бывает среди англичан, из своей безнадежной теоретической окрошки мистер Додд умел делать довольно полезные практические выводы. В один прекрасный день он решил, что лучше всего послужит делу человечества, если организует «Социалистический лагерь», в котором за недорогую плату социалисты и «реформаторы» всех толков смогут проводить свои каникулы и путем дружеского обмена мнениями содействовать выработке правды-истины и правды-справедливости. Так он и сделал.
Гости, проживавшие в лагере, представляли все цвета и оттенки тогдашнего левого фланга. Тут были и марксисты из Социал-демократический федерации Гайндмана, и социалисты из Независимой рабочей партии Кейр-Гарди, и постепеновцы из Фабианского общества, и политические оппортунисты из лейбористской партии, и узколобые «экономисты» из тред-юнионов, и радикалы разных толков, и, наконец, «реформаторы» всех мастей и категорий. Поражало также большое количество чудаков (это было вообще типично для тогдашнего социализма в Англии): одни питались только сырыми овощами, другие отказывались от чая или кофе и пили только воду, третьи никогда не носили головного убора, четвертые ходили в любую погоду только в сандалиях на босу ногу и т. п. Помню, как однажды я был поражен, когда молодой интеллигентный тред-юнионист, цридя ко мне прощаться, заявил:
— Через две недели будет конференция нашего союза в Эдинбурге. Завтра я трогаюсь в путь.
— Почему так рано? — с удивлением спросил я.
1 Джон Стюарт Милль (1806—1873) — известный английский либеральный философ и экономист; Кейр-Гарди — основатель Независимой рабочей иартии и Р. Макдональд, один из ее лидеров — представители этико-христианского крыла английского социализма; «Фабианцы», т. е. члены так называемого «Фабианского общества» (см. примечание на стр. 241).
— Совсем не рано,— ответил мой собеседник.— Я ведь железной дорогой принципиально не пользуюсь. Всегда хожу пешком, здоровее и приятнее. В крайнем случае езжу на лошади. Если завтра выйду, попаду в Эдинбург как раз к сроку.
Общее число гостей, съехавшихся со всех концов страны, доходило до 200: судостроители из Шотландии, текстильщики из Ланкашира, металлисты из Бирмингама, горняки из Уэллса, приказчики из Лондона. Иногда встречались интеллигенты из начинающих — журналисты, учителя, врачи, помощники адвокатов.
Мой веселый механик оказался прав: трудно было придумать лучшую обстановку для знакомства с английской рабочей средой. И я с увлечением отдался этому знакомству.
Первое, что особенно привлекло мое внимание, были общественные дискуссии, которых устраивалось в лагере довольно много. Обычно дело происходило днем, перед чаем, или вечером, после обеда. Где-нибудь под деревом на открытом воздухе ставился стол, за него садился председатель, слушатели располагались вокруг на принесенных из столовой стульях или просто на лужайке. Ораторы выступали с маленького пригорка. Картина получалась почти библейская.
На обсуждение ставились самые разнообразные вопросы — от системы коммунального обложения в Англии до структуры будущего социалистического общества. Каждый мог брать слово и говорить, что угодно. Это было в духе воззрений мистера Додда, придававшего такое большое значение свободному обмену мнений между «реформаторами». Однако регламент был строгий и экономный: председателю для вводного слова давалось 5 минут, докладчику 15—20 минут, ораторам по 5 минут, на заключительное слово отводилось 5—10 минут, так что все собрание продолжалось не более одного — полутора часов. Соблюдался регламент строго и без всякого нажима со стороны председателя: ему не приходилось ни прерывать, ни тем более останавливать ораторов. Каждый говорящий как-то сам по себе свободно укладывался в отведенное ему время и притом,— это меня особенно изумляло,— успевал сказать все, что ему хотелось. Вот что значит вековая тренировка в навыках открытой политической жизни!
Английские социалисты, с которыми я теперь каждодневно сталкивался, были совсем не похожи на русских социалистов. Это был совершенно иной умственный, психологический и моральный тип, целиком выросший на британской почве, столь отличной от русской. Больше всего меня поражали в моих товарищах по лагерю три вещи: их душевный покой, их полная теоретическая беззаботность и их глубокая вера в эволюционный ход развития, через парламентаризм.
В те годы для русского имя «социалист» было почти равнозначно с понятием «мученик». От социалиста в России требовалась готовность жертвовать всем — комфортом, покоем, здоровьем, свободой, даже жизнью — во имя борьбы за идеал. Это должно было создавать и действительно создавало среди русских социалистов столь высокую душевную настроенность, что все, кроме «дела», начинало казаться им не заслуживающими внимания мелочами жизни. Тратить время на эти мелочи было недостойно серьезного социалиста, почти преступно.
У английских социалистов не было ничего подобного. Они хорошо спали, хорошо ели, беззаботно веселились и не «болели» по-фусски никакими «проблемами». Они очень любили танцевать — утром, днем, вечером, когда угодно. Взрослые люди нередко так по-ребячески дурачились, что я только пожимал плечами. Это, впрочем, не означало, что мои сотоварищи по лагерю не интересовались никакими большими вопросами. Нет, они интересовались ими, но только по-своему, по-английски, спокойно, деловито, без всяких душевных надрывов. Мотт сосед по палатке Аткинс как-то сказал:
— Я очень хочу социализма для Англии, но я думаю об этом только по воскресеньям, когда у меня есть немножко свободного времени, или во время выборов, когда мне нужно решить, за какую партию голосовать. В будни слишком заедает текущая работа.
Здесь в «Социалистическом лагере» на каникулах английские социалисты имели достаточно времени не только для того, чтобы «думать» о социализме, но также и для того, чтобы обсуждать его различные аспекты. Но, боже! Какая путаница обнаруживалась при этом в их головах!
Помню, однажды в лагере состоялась дискуссия по вопросу о путях развития Англии к социализму. Доклад
чик — молодой журналист из Социал-демократической федерации — с большим искусством изложил в краткой 20-минутной речи основные положения марксизма по этому вопросу. Я слушал его и восхищался: вот, казалось мне, как все ясно и бесспорно, неужели кто-нибудь еще может сомневаться в справедливости нашей великой теории?
Однако, когда докладчик кончил послышался град возражений. Только один из ораторов полусоглашался с докладчиком, все остальные, а выступало человек 10, атаковали его с разных позиций. Особенно часто повторялись два аргумента. Первый состоял в том, что в основе развития лежат не экономические моменты, а те «моральные начала», которые заложены в душе человека и которые нашли свое наиболее полное выражение в первоначальном христианстве. Второй аргумент сводился к тому, что в Англии не нужна революция, ибо переход к социализму здесь может совершаться в рамках нормальной парламентской легальности. Дело доходило до курьезов. Один оратор, например, заявил:
— И когда мы установим социализм, нам незачем менять существующую форму правления...
Кто-то из аудитории выкрикнул:
— А король останется?
— Конечно, останется,— с убеждением ответил оратор,— король в Англии делает то, чего хочет народ. Тогда он станет социалистическим королем.
Другой оратор, рабочий из Йоркшира, обращаясь к докладчику, сказал:
— По вашему выходит, что в социалистическом обществе хлеб будет доставляться всем из государственных булочных. Это нам, йоркширцам, не подходит. У нас каждый рабочий привык, чтобы жена пекла ему хлеб дома. Если социализм означает, что государство будет навязывать свой хлеб каждому человеку, то йоркширцы ни за что не согласятся на социализм.
Докладчику эти соображения показались заслуживающими внимания. Он на мгновение нахмурился, точно решая трудную задачу, и затем с просветлевшим лицом сразу ответил:
— Социалистическое правительство может выдавать желающим не готовый хлеб, а муку, и иоркширские жены будут по-прежнему дома печь хлеб своим мужьям.
Йоркширец встал и, вежливо поблагодарив докладчика, резюмировал:
— В таком случае я не имею возражений против социализма.
Вся эта дискуссия произвела на меня тогда ошеломляющее впечатление. Вечером в тот же день в моей палатке было продолжение дневной дискуссии. Со мной жили трое англичан — банковский клерк из Лондона — Аткинс, печатник из Глазго Макдугол и народный учитель из Йоркшира Дрэпер, оказавшиеся милыми и покладистыми людьми. Они очень дружественно относились к своему «русскому товарищу» по палатке, я с ними часто беседовал, и от них узнавал много интересных вещей об Англии и англичанах. На этот раз между нами произошел большой спор. Я долго разъяснял собеседникам марксистскую точку зрения на проблемы будущего общества и на методы перехода от капитализма к социализму, но мы не могли понять друг друга. Наконец, Дрэпер сказал:
— Позвольте мне рассказать вам одну историю, которая лучше, чем длинные рассуждения, покажет, каковы английские пути (разрешения спорных воцросов.
Когда я с удовольствием согласился, Дрэпер поудобнее уселся, закурил трубку и затем начал:
— Вы знаете город..?
Он назвал при этом один из крупных цромышлен-ных центров Англии. Я ответил, что знаю название, но никогда там не бывал.
— Так вот,— продолжал Дрэпер,— в конце XVIII в. на окраине зтого города находился большой королевский парк, окруженный высокой стеной и закрытый для публики. Однако с ростом либеральных тенденций население города стало выражать все большее недовольство по этому поводу, особенно потому, что король почти никогда не бывал здесь и не пользовался парком. Недовольство начало цринимать острые формы, когда по ту сторону парка выросли заводы и фабрики: для того, чтобы попасть на них, жителям приходилось делать большой крюк, а прямиком, через парк, дорога сокращалась бы примерно вдвое. Муниципальные власти начали хлопотать об открытии парка. Для этого нужен был специальный акт парламента. В городе собрали 5 тыс. фунтов — сумма по тому времени очень большая — для проведения такого
акта: нужно было кое-кого подкупить, кое-кому сделать «подарки»: в конце XVIII в. в парламентских кругах царила самая откровенная коррупция. Послали специальную делегацию в Лондон «хлопотать». Нашли депутата, который внес в палату общин билль об открытии парка. Но король был строптив, он страшно обиделся и повел контратаку. Три года шла борьба. В конце концов, палата общин приняла билль, но палата лордов его отвергла. Город, добивавшийся открытия парка, потерпел неудачу.
Дрэпер пыхнул несколько раз своей трубочкой и затем продолжал:
— Но город не унывал. Два года спустя он снова начал агитацию, снова собрал 5 тыс. фунтов, снова отправил специальную делегацию в Лондон. Борьба разгорелась жарче прежнего. Король и слышать не хотел об уступках. Билль об открытии парка ходил по разным инстанциям целых пять лет, был даже принят комиссией палаты лордов, но в последний момент король подкупил нескольких влиятельных пэров, и на пленуме палаты лордов билль вторично провалился. Но город и на этот раз не успокоился. Три года спустя он в третий раз добился рассмотрения билля об открытии парка в парламенте. Представители города «хлопотали» в Лондоне несколько лет, истратили при этом много денег... Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы во Франции не произошла революция. Король был испуган и не хотел раздражать массы. В конце концов, на пятый год после внесения третьего билля город одержал полную победу, и король должен был подписать акт об открытии парка, принятый обеими палатами.
— Наконец-то! — невольно вырвалось у меня.
— Да,— продолжал Дрэпер,— потребовалось почти 20 лет для того, чтобы город получил право на открытие парка, но на зтом дело не кончилось. Закон был издан, но король дал тайную инструкцию своему управляющему парка все-таки не открывать. Тот так и сделал. Даже еще завел свору злых собак для охраны парка. Жители города стали волноваться и протестовать. Собрался минуципали-тет, судили, рядили, и, в конце концов, решили дать королю еще год на размышление. Прошел год, а парк по-прежнему оставался под замком. Волнение в городе усилилось. Тогда нашелся один смелый гражданин, по имени
Хартли, хозяин небольшой механической мастерской, который сказал: «закон дал мне право гулять в королевском парке, но король с помощью насилия мешает мне осуществить мое право. Это незаконно!» Затем Хартли перелез через стену, окружавшую парк, и пошел гулять по заповеднику. Королевские сторожа поймали его, избили, предали суду, а судьи, которые тоже были подкуплены, приговорили его к трем месяцам тюрьмы. Хартли отсидел свой срок, вышел из тюрьмы и заявил: «А я все-таки хочу осуществить свое право!» С этими словами он опять перелез через стену и пошел гулять по королевскому парку. Сторожа опять поймали Хартли, опять его избили, а суд на этот раз приговорил Хартли к 6 месяцам тюрьмы. Хартли отсидел свой новый срок и, выйдя из тюрьмы, упрямо заявил: «Закон выше короля, поэтому я все-таки желаю гулять по парку!» Тем временем в городе поднялось большое волнение. Все находили, что Хартли совершенно прав и что король и судьи являются нарушителями закона. Когда Хартли в третий раз перелез через стену, он был уже не один: за ним последовало еще двое смельчаков. Королевские стражи поймали всех троих, и суд приговорил их к годичному заключению. Население города пришло в страшное негодование. Поднялась бурная волна протестов против жестокого и несправедливого приговора. Созывались митинги, произносились мятежные речи, собирались подписи под петицией с требованием пересмотра дела. Общественное возбуждение достигло таких размеров, что власти увидели себя вынужденными сделать что-либо для успокоения взволнованных страстей. Дело Хартли и его товарищей было передано в высшую инстанцию, которая вынесла компромиссное решение: срок наказания сократить на половину, а с зачетом уже отбытого обвиняемыми заключения немедленно их. освободить. По существу это означало победу горожан. Ликование было всеобщее. Хартли и его товарищи стали героями дня. На следующее утро несколько сот жителей города под предводительством Хартли перелезли через стену и пошли по парку. Теперь королевская стража уже не решилась трогать гуляющих... Многолетний спор между городом и королем был решен и решен окончательно. С тех пор никто не оспаривал права населения пользоваться королевским парком.
— Это очень интересная история,— заметил я, когда Дрэпер снова задымил своей трубкой,— но только я удивляюсь английскому терпению. У нас в России народ, вероятно, в самом же начале сломал бы стену и перебил сторожей.
Дрэпер взглянул на меня с видом превосходства и затем сквозь зубы процедил:
— Зато у нас демократия, а у вас царская автократия.
Слова Дрэпера кольнули меня, но ответить на них было нелегко. Ведь дело происходило в 1913 г. и того, что случилось в России четыре года спустя, тогда никто не мог предвидеть. Я чувствовал, что против рассуждени!! Дрэпера у меня еще нет аргументов от действительности, и, потому, я прибег к помощи аллегории.
— У русского народа,— сказал я,— есть сказка об Илье Муромце...
И я рассказал моим собеседникам содержание этого замечательного произведения народного творчества, так хорошо передающего дух русского человека.
— Илья Муромец,— закончил я,— сидел сиднем 33 года, но когда встал, то пошел такими шагами, что другим было за ним не угнаться. Вот то же самое будет и с нашей страной, когда пробьет час ее освобождения от царской тирании. Это время не за горами.
В тот момент я, конечно, не подозревал, до какой степени история оправдает мою аллегорию.
Дрэпер с сомнением покачал головой и резюмировал:
— Может быть, у вас, русских, другие методы действия — мы, англичане, завоевываем наши права медленно, но прочно. Нам не нужна революция, у нас есть парламент. Так же мы придем и к социализму.
В словах Дрэпера звучало непоколебимое убеждение. И таковы были они все — мои товарищи по лагерю, все, за очень редкими исключениями. Марксистские взгляды просто не доходили до их сознания...
КОНГРЕСС ТРЕД-ЮНИОНОВ
Осенью того же 1913 года я отправился в Манчестер, где должен был происходить 46-й конгресс тред-юнионов. Мне знакомы были германские партейтаги и съезды германских профессиональных союзов. Я присутствовал ца
Ж
Международном Социалистическом конгрессе в Копенгагене. Из зтого опыта я знал, что каждый подобный смотр пролетарских сил дает очень много для понимания рабочего движения — в национальном или интернациональном масштабе. И потому, когда я услышал, что 1—6 сентября в столице Ланкашира состоится очередной конгресс британских тред-юнионов, для меня было ясно, что нужно делать.
Лондонцы любят подсмеиваться над Манчестером. Они говорят, что Манчестер мокрый и грязный город, что Манчестер провинциальный город, что Манчестер отстал от времени и живет воспоминаниями о прошлом веке, что климат в Манчестере хуже, чем в любом другом месте Англии, и многое иное в том же духе. Мне, однако, Манчестер понравился с первого взгляда. Мне понравилась его крепкая каменная стройка, рассчитанная на века. Мне понравилось его строгое деловое движение, разгоняющее товарные волны по всей Англии и даже по всему миру. Здесь не было и следа того бесцельного фланирования, которое часто встречается в Лондоне,— здесь все работало, все кипело, как в котле. Мне понравились его улицы, площади, здания, магазины. Мне понравилась мрачная громада его муниципалитета (Town Hall). Мне понравилась даже черная копоть, лежавшая здесь на всем еще более толстым слоем, чем в Лондоне. Я как-то сразу стал патриотом Манчестера, и меня отнюдь не шокировало, когда местные жители, многозначительно подымая палец, то и дело повторяли: «Что Манчестер говорит сегодня, то Англия будет говорить завтра». Эта пословица сложилась в прошлом веке, когда текстиль был главной отраслью британской промышленности, а Манчестер основным экономическим центром страны. Тогда, действительно, все большие общественные движения: борьба за реформу избирательного права, чартизм, тред-юнионизм, свобода торговли и многое другое обычно выходили из Манчестера или находили там могущественную опору. В XX столетии, когда уголь, железо и сталь отодвинули текстиль на второй план, звезда Манчестера стала заходить. Однако человеческая психология более консервативна, чем факты хозяйственного развития, и в 1913 г. манчестерцы были так же уверены в своей духовной гегемонии, как во времена Пальмерстона и Каннинга.
Устроившись в дешевой гостинице, где также остановилось много делегатов конгресса, я сразу же стал знако
МиТЬся с .Положением. Оказалось, что заседания конгресса будут происходить в большом и красивом Мильтоновском зале (Milton Hall). Оказалось далее, что нынешний конгресс будет чем-то вроде юбилейного: как раз 30 лет назад здесь же, в Манчестере, тоже происходил конгресс тред-юнионов, но тогда на нем присутствовало 153 делегата, представлявших 509 тыс. организованных рабочих. А сейчас на конгресс прибыло 560 делегатов, посланных 2232 тыс. членов. Размах движения увеличился более чем в четыре раза. По тем временам такие темпы и цифры производили сильное впечатление. Это, естественно, очень подымало настроение конгресса. Оказалось, что представительство иностранных профессиональных организаций на этот раз богаче и разнообразнее, чем когда бы то ни было раньше: в Манчестер прибыли «братские делегаты» не только из Соединенных Штатов Америки (что случалось и прежде), но также из Канады, Германии и Франции. Это было впервые. Притом из Германии приехал сам Карл Ле-гин, крупнейший вождь немецких профсоюзов, в сопровождении целого десятка величин второго и третьего порядка, а из Франции явился виднейший лидер синдикализма и глава Всеобщей конфедерации труда Леон Жуо. В связи с быстро нараставшей тогда опасностью войны их присутствию на Конгрессе придавалось особо важное значение. Все это мне сильно импонировало и еще больше повышало мой интерес к предстоящему съезду.
* * *
Начался конгресс очень по-английски. Накануне в секретариате конгресса один знакомый работник мне сказал:
— Завтра утром приглашаю вас в манчестерский собор.
— В собор? — недоверчиво спросил я. — А что там делать?
— Как что делать? — в свою очередь удивился англичанин.— Там будет служба в честь конгресса...
Я был поражен, но, уже имея опыт «Социалистического лагеря», не стал дальше расспрашивать. На следующий день в главном храме Манчестера, действительно, состоялся торжественный молебен, на котором присутствовали
Почти все делегаты конгресса в-о главе с (председателем В. Д. Дэвисом и секретарем С. В. Бауэрманом. Служил настоятель манчестерского собора епископ Велдон. После окончания богослужения с ,проповедью выступил епископ Линкольнский доктор Хикс. Темой для нее он взял евангельский текст: «нас много, но мы едины <во Христе, и каждый является частью другого». Исходя из этой мысли, оратор произнес речь в пользу братской солидарности рабочих. Он говорил, что в разумно организованном человеческом обществе «нет места для бездельников, разгильдяев и паразитов». Он настаивал на необходимости обратить особое внимание на поддержку наиболее слабых звеньев среди трудящихся — сельскохозяйственных рабочих и женщин. Он признавал законность «коллективистичзско-го идеала» в целях преодоления болезненных явлений современности, но только заклинал, чтобы «движение вперед совершалось мягко». Больше всего доктор Хикс предостерегал против «застоя», подчеркивая, что в нем кроется «величайшая опасность». В заключение епископ горячо апеллировал к международной солидарности пролетариата. Он говорил:
«Чем больше общности между рабочими за границей и рабочими в Великобритании, тем лучше для человечества... Интерес рабочих всегда состоит в сохранении мира... Пусть организованный труд через моря и океаны протянет руки из страны в страну, чтобы принципы свободы, братства и прежде всего международного мира были признаны важными для блата человечества» \ ’
Члены Конгресса истово молились. Иногда они низко склоняли головы. Иногда становились на колени. Когда заговорил доктор Хикс, по рядам делегатов пробежала волна оживления. Чем дальше развивал он свою тему, тем более подымалось настроение присутствующих. Чувствовалось, что, если бы не церковная служба, речь епископа была бы не один раз прервана рукоплесканиями...
Я слушал, смотрел, удивлялся и... получал еще один урок в деле понимания психологии и идеологии английского рабочего движения.
1 «Trade Union Congress 1913». London, 1913, p. 44—46. При написании этой части моих воспоминаний в подкрепление памяти я пользовался также официальным отчетом о конгрессе.
* # *
На следующий день, 1 сентября, открылись деловые заседания в Мильтоновском зале. И тут все было тоже по-английски. Начали с приветствий, которых оказалось очень много. Читали письма и телеграммы, произносили речи. Артур Гендерсон передал Конгрессу наилучшие пожелания от лейбористской партии, Д. Джонстон — от кооперативного движения, Том Фокс — от манчестерского муниципалитета. Потом выступили два лейбористских члена парламента от Манчестера — Д. Кляйне и Д. Саттон, потом настоятель манчестерского собора Велдон. Все говорили то, что полагается говорить в таких случаях, и слова их не произвели на меня особенного впечатления, за исключением представителя церкви. Епископ Велдон закончил свою краткую речь таким заявлением:
— С великой надеждой смотрю я на развитие международной деятельности рабочего движения, ибо считаю, что именно вы гораздо больше, чем все другие политики, сможете положить конец войне между нациями Ч
Слушая Велдона, я невольно подумал о гибкости британской буржуазии и о своеобразной роли церкви в Англии, роли, совсем не похожей на то, к чему я привык в России, да и вообще на континенте. Когда все приветствия пришли к концу, текстилыцик В. Муллин от имени конгресса поблагодарил все те лица и учреждения, которые оказывали ему гостеприимство в Манчестере, а музыкант Д. Вильямс, родом манчестерец, поддерживая В. Муллина, воскликнул:
— Я хочу особенно подчеркнуть тот факт, что все великие движения вышли из Манчестера, и что все великие люди родились в Манчестере.
Громкий смех прокатился по рядам делегатов, а затем председатель Дэвис вручил каждому из ораторов... по хорошему большому кухонному ножу. То был подарок шеф-фильдских кооператоров конгрессу. Громкий смех еще раз прокатился по залу, но все были довольны. Даже епископ Велдон, неловко вертя нож в руках, широко и смущенно улыбался. Все это показалось мне очень своеобраз-
1 «Trade Union Congress 1913», р. 54.
пым. Но то были лишь цветочки. Ягодки пришли немного позднее, когда на третий день конгресса с приветствиями выступили «братские делегаты» из-за границы. По окончании их речей вдруг поднялся председатель Дэвис и с самой любезной миной на лице заявил:
А теперь мне предстоит выполнить приятную обязанность и вручить нашим друзьям из Америки по гарнитуру ножей и вилок...
И Дэвис с низким поклоном преподнес красивые ящики со столовыми принадлежностями двум представителям Американской федерации труда — С. Л. Брэну и Луи Кемперу. Конгресс бурно аплодировал. Оба американца растрогапно благодарили, по залу еще раз прокатилась шумная волна рукоплесканий.
Затем последовали подарки другим «братским делегатам». Канадцу П. М. Дрэперу вручили золотые запонки и золотую булавку для галстука, немцу Легину и французу Жуо — по золотому значку британского профсоюзного движения. Опять были слова благодарности. Опять конгресс шумно выражал свою радость. Однако настроение делегатов дошло до апогея, когда Дэвис надел на миссис Кемпер золотое ожерелье и золотые серьги, а миссис Дрэпер подарил красивую сумочку из серебра. Обе дамы были несколько смущены и хотели поскорее сбежать па своп места, но тут раздались оглушительные крики:
— Речь! Речь!
Щеки миссис Кемпер залил горячий румянец, и она поспешила незаметно шмыгнуть к своему супругу, но миссис Дрэпер оказалась смелее. Она вышла на трибуну и, поблагодарив конгресс за «прекрасный прием», оказанный ей и ее мужу, воскликнула:
— Я всегда душой была вместе с рабочими всего мира в их борьбе за улучшение своего положения, и я смею думать, что понимаю рабочее движение!
Миссис Дрэпер была устроена настоящая овация.
И еще одна вещь меня сильно поразила — это какая-то преувеличенная вежливость, проникавшая всю атмосферу конгресса. Я никогда не был сторонником грубости и неуважительности в отношениях между людьми. Я всегда считал, что даже в самые острые минуты энергию мыслей не следует заменять энергией выражений. Но все-таки то, что происходило на этом рабочем съезде, нередко 14 ц. м. майский 209
приводило меня в полное недоумение. Послушать делена тов, так выходило, что все речи, произносившиеся на конгрессе, непременно были «превосходные» пли «талантливые», вносимые резолюции — «пенные» или «продуманные», выдвигаемые предложения— «разумные» или «дальновидные». Страшно много было также «благодарностей», — чуть не каждого члена конгресса за что-нибудь благодарили. Иногда дело доходило до курьезов. Так, когда председатель Дэвис сделал очередной доклад конгрессу о деятельности его исполнительных органов за минувший год, доклад, продолжавшийся полчаса и не содержавший никаких особенных откровений, лидер ткачей Бен Тернер поднялся с своего места и сказал:
— Я счастлив, что могу внести предложение выразить благодарность нашему другу В. Д. Дэвису — есть только один В. Д. Дэвис, столп рабочего движения,— за его чрезвычайно ясное и поучительное изложение фактов.
Затем поднялся горняк Р. Смайли, один из наиболее передовых вождей того времени, и добавил:
— Имею удовольствие формально поддержать вотум благодарности нашему председателю за его доклад.
И затем конгресс единогласно принял резолюцию благодарности.
Я сидел и думал:
— Как странно! Ведь председатель обязан делать конгрессу доклад. За что же его благодарить?
Но англичане думали совсем иначе.
* * *
Впрочем, все это были аксессуары.
А сама работа конгресса?
Она представляла большой интерес, но и тут все было по-английски, очень по-английски.
По издавна установившемуся обычаю Парламентский комитет — главный исполнительный орган тогдашних конгрессов — представил довольно обширный печатный отчет о своей деятельности за минувший год, и этот отчет, раздел за разделом, обсуждался и принимался на съезде. Дополнительно рассматривались резолюции, внесенные на конгресс отдельными тред-юнионами. Так складывалась повестка дня. В ней было очень много разной
«вермишели» — мелких, дробных вопросов, которые отнимали массу времени, иногда будили пылкие страсти, но которые по существу играли ничтожную роль. Однако были на конгрессе и действительно серьезные вопросы, из которых мое внимание особенно привлекли к себе два.
Первый и центральный вопрос был связан с событиями в Дублине, представлявшими один из самых острых классовых конфликтов тех лет. Суть этих событий сводилась к следующему.
В годы, непосредственно предшествовавшие манчестерскому конгрессу, профессиональное движение в Ирландии быстро развивалось. Его организационные формы в общем и целом напоминали английские образцы, по его дух был гораздо больше сродни французскому синдикализму. Особенно ярко это обнаруживалось в самом крупном из ирландских тред-юнионов — «Союзе транспортных рабочих», во главе которого стоял тогда Джим Ларкин — фигура в высшей степени интересная и красочная: огромный, сильный, взъерошенный, с громовым голосом, с безумно горящими глазами, он был прирожденным бунтовщиком против диктатуры денежного мешка, против нищеты и угнетения рабочих. Дублинские транспортники боготворили Ларкина. Его слово было для них законом. А сам Ларкин, в душе которого как-то странно скрещивались идеи современной классовой борьбы со старо-ирландскими традициями мятежа против Англии, путанно и страстно искал своих особых путей для улучшения положения трудящихся. Ларкин создал в Дублине свою газету «Ирландский рабочий» («The irish Worker»), в которой вел бешеную атаку против ирландских предпринимателей. С особенной настойчивостью он преследовал их лидера Мэрфи — председателя торговой палаты Ирландии, а также владельца дублинского трамвая и хозяина трех дублинских газет. Мэрфи платил Ларкину той же монетой и не переставал осыпать его резкими нападками и обвинять в заговоре против существующего порядка. Классовая борьба, таким образом, осложнялась персональной ненавистью обоих лидеров друг к другу, и это только еще более усиливало напряжение к отношениях между трудом и капиталом.
Ларкин не любил и английских тред-юнионов. Он был полон величайшего презрения к их стратегии и тактике, к
U* 2/i
iix увлечению делами мирной взаимопомощи, к их стремлению избегать открытых столкновений с предпринимателями и решать конфликты в порядке компромисса. Вместо этого Ларкин проповедовал «политику наступления» на капитал, атаки против отдельных предпринимателей, поддержку бастующих рабочих стачками солидарности, отказ транспортировать грузы фирм, занесенных союзом на черный лист, и т. п. И не только проповедовал, но и проводил эту политику на практике. Мэрфи не менее решительно вел контратаку. Он провокационно заявлял: «Истрачу три четверти миллиона фунтов, но разгромлю в конец ирландский тред-юнионизм». Правительственные власти в лице генерал-губернатора графа Абердина были на стороне предпринимателей. Полиция то и дело грозила рабочим жестокой расправой. Общественная атмосфера с каждым днем все больше накалялась, и достаточно было какой-нибудь искры для того, чтобы произошел взрыв. Этот взрыв разразился как раз накануне манчестерского конгресса.
Трамвайщики, работавшие у Мэрфи, вступили в «Союз транспортных рабочих» Ларкина. Взбешенный Мэрфи уволил 200 человек, а от остальных потребовал подписки в том, что они не будут принадлежать к этому союзу. В ответ все трамвайщики забастова2ш. Их поддержали другие транспортники. Классовый конфликт сразу принял очень острый характер. 30 августа стачечники устроили большой митинг, который, начавшись в закрытом помещении, закончился на площади Иден Кэ. На митинге выступали Ларкин и еще несколько профсоюзных вождей Дублина. Как всегда на ирландских собраниях, тут было много шума, много возбуждения, много сильных слов, ио в общем все шло нормально. Никаких нарушений «общественного порядка» не было. Вдруг налетела полиция и пустила в ход свои резиновые дубпнки. Двое рабочих были убиты, свыше 400 ранены. «Зачинщики» с Ларкиным во главе были арестованы и посажены под замок. Негодованию масс не было предела. На следующий день, 31 августа, вопреки запрещению властей на О’Коннель-стрит состоялся новый массовый митинг. Полиция опять напала на рабочих и разогнала собрание.
Все эти события вызвали бурю не только в Ирландии, но и в Англии, где уже давно отвыкли от столь грубо от
кровенных методов в борьбе с пролетариатом. Даже представители лондонской буржуазии находили, что дублинские администраторы «перестарались». В рабочей же среде распространились чувства негодования и протеста. Конгресс, открывшийся 1 сентября, был взволнован и возмущен вестями из Ирландии. Как отрицательно ни относились тред-юнионистские вожди к Ларкину, но случай был из ряда вон выходящий и являлся опасным прецедентом для всего британского рабочего движения в целом. Поэтому уже в первый день заседаний сразу после приветствий вождь горняков Смайли потребовал немедленного обсуждения дублинских событий. Конгресс шумно поддержал его, и дебаты на эту тему действительно состоялись в тот же день. Они возобновились на следующий день, когда на конгресс прибыла специальная делегация из Дублина. На третий день принимались решения. Я с жадным любопытством следил за всеми перепитиями этого дела, и тут мне открылось многое из психологии, взглядов и методов руководящих кругов английского рабочего движения.
Первый порыв возмущения среди членов конгресса был очень силен. Прения носили чрезвычайно бурный характер. Говорило много ораторов, говорили резко, решительно, даже революционно. Зал оглашался то шумными рукоплесканиями, то громко выраженными протестами. Был момент, когда между делегатами чуть не началась свалка. Все как будто кипело. Все как будто бы предвещало принятие очень грозного решения. А что произошло па самом деле? На самом деле произошло вот что: представитель ливерпульских докеров Д. Секстон — типичный профсоюзный оппортунист — внес резолюцию, в которой, выражая резкий протест против дублинских событий, требовал немедленного восстановления в Ирландии свободы собраний и строгого расследования поведения полиции. В обоснование своего предложения Секстон произнес длинную речь, построенную по принципу «с одной стороны нельзя не признаться, с другой стороны, нельзя не сознаться».
И резолюция, и речь Секстона подверглись суровой и заслуженной критике.
Вождь лондонских докеров известный Бен Тпллет, сыгравший огромную роль в создании движения черпо-
рабочих в конце прошлого века, обрушился на правительство со всей силой всего мощного красноречия. Он даже сравнил его с русским царизмом. По тем временам это было тягчайшее оскорбление. Бен Тиллет при бурных криках аудитории открыто заявил, что в целях предупреждения повторения дублинских событий он требует для народа права хранения и пользования огнестрельным оружием.
Горячий, вдохновенный, с резкими жестами, с искрящимися глазами Бен Тиллет казался воплощением духа революции.
Затем выступили горняки Смайли и Стантон и в речах, призывавших народ отбросить всякую «респектабельность», предложили ответить на дублинскую бойню всеобщей стачкой.
На этом взлет «революционных» настроений конгресса кончился. И сразу же начался спад.
После вождей горняков выступил рабочий газовой промышленности Джонс и предложил немедленно перенести заседание конгресса из Манчестера в Дублин. Это явилось бы одновременно и формой протеста против действий ирландской полиции, и формой восстановления попранной ею свободы слова и собраний. Затем попросил слово углекоп Витерфольд и осторожно бросил мысль о том, что в сложившихся обстоятельствах, пожалуй, наиболее практическим выходом из положения было бы выделить из состава конгресса небольшую делегацию и отправить ее в Дублин для расследования на месте всех обстоятельств дела.
Официальная верхушка конгресса в лице Дэвиса, Бау-эрмана и других явно сочувствовала Секстону, однако для нее было ясно, что, если сейчас поставить его резолюцию на голосование, она провалится. Требовалось что-то большее. Тогда верхушка стала маневрировать. Из всех сделанных во время дебатов предложений она выбрала наиболее безобидное — о посылке в Ирландию комиссии по расследованию — и официально поддержала его в качестве дополнения к резолюции Секстона. Дэвис при этом долго доказывал, как необходимо рабочему классу, особенно в такой острый момент, сохранить единство своих рядов, а потому не следует настаивать на принятии крайних решений, которые неизбежно вызвали бы раскол среди членов конгресса.
Призыв председателя возымел свое действие. Полемика между делегатами стихла. Настроение как-то упало. Когда на голосование была поставлена резолюция Секстона плюс предложение Витерфольда, не раздалось ни одного возражения. Даже Бен Тиллет и Смайли голосовали за, хотя конгресс в своем решении «забыл» потребовать освобождения Ларкина и товарищей, на чем настаивал Бен Тиллет. Затем была избрана делегация во главе с В. Брэсом и Г. Госслингом, которая 3 сентября прибыла в Дублин.
В порядке расследования делегация опросила графа Абердина, лорд-мэра Дублина, Мэрфи, руководителей местных рабочих организаций, и, как следовало ожидать, пришла к выводу, что зверства полиции не имели даже тени оправдания. В порядке восстановления свободы слова и собраний делегация созвала в воскресенье, 7 сентября, на О’Коннель-стрит большой митинг, где говорили не только члены делегации, но также А. Гендерсон, Д. Барнес и другие лидеры лейбористской партии. Граф Абердип пытался «убедить» делегацию не устраивать этого собрания, пугая «опасностью» новых «беспорядков», но делегация осталась тверда, и генерал-губернатор, в конце концов, занял такую позицию: «я не разрешаю, но и не запрещаю митинга, ответственность же за возможные осложнения ляжет на вас». В ответ делегация потребовала, чтобы в день митинга полиция была убрана из его района. Вместо нее порядок должны были поддерживать 300 распорядителей, выдвинутых профсоюзами. Граф Абердин, скрепя сердце, вынужден был на это согласиться. В такой обстановке митинг состоялся и имел огромный успех. Конечно никаких «беспорядков» не произошло. Делегации, однако, не удалось добиться ни освобождения арестованных ирландских лидеров, ни урегулирования конфликта между рабочими и предпринимателями. Мэрфи категорически отказался от ее посредничества. Борьба в Дублине продолжалась и после окончания конгресса. Английские тред-юнионы помогали своим ирландским товарищам сбором денег, посылкой судна с продовольствием и разными иными способами, но дублинским рабочим так и не удалось одержать победы: многомесячный конфликт в конце концов был ликвидирован в порядке мало выгодного для нпх «компромисса»...
Таков был «английский» метод разрешения острого вопроса.
* * *
Другой вопрос, сильно заинтересовавший меня на конгрессе, был несколько иного свойства. В то время шла острая борьба вокруг права тред-юнионов принимать участие в политической жизни страны. В 1900 г. был создан Комитет рабочего представительства, из которого в дальнейшем выросла лейбористская партия. В основном этот Комитет поддерживался и финансировался профессиональными союзами. Комитет имел успех: на парламентских выборах 1900 г. он собрал 63 тыс. голосов и провел 2 депутатов. На трех последующих выборах соответственные цифры были: 1906 г. — 323 тыс. голосов и 29 депутатов, 1910 г. (январь) — 506 тыс. голосов и 40 депутатов, 1910 г. (декабрь) — 371 тыс. голосов и 43 депутата. Быстрый рост влияния лейбористов был крайне неприятен английской буржуазии и, так как находившееся тогда у власти либеральное правительство Асквита — Ллойд-Джорджа не считало выгодным прибегнуть к мерам прямой репрессии против политического пробуждения пролетариата, то реакционеры решили использовать в своих целях судебный аппарат.
В 1908 г. член союза железнодор<ЛниИ>в Осборп (рукой которого водили «твердолобые»), подал в суд жалобу на свой тред-юнион, требуя возвращения ему особого взноса, который эта профорганизация взимала со всех своих членов на политические цели. Суд первой инстанции отказал Осборну, но вторая и третья инстанции высказались в его пользу. Над головой лейбористской партии нависла угроза лишиться главного источника своих средств, ибо решение суда по делу Осборна становилось прецедентом, распространяющим свое действие на все профессиональные союзы вообще Ч Началась упорная борьба в парламенте
1 Насколько серьезное значение для лейбористской партии имело решение суда по делу Осборна, видно из следующих данпых: в 1912 г. общее число членов лейбористской партии составляло 1895 тыс., из них в примыкающих к партии тред-юнионах насчитывалось 1858 тыс. и в различных других, входящих в партию организациях (Независимая рабочая партия, Фабианское общество и т. д.), —37 тыс. Таким образом, почти все денежные средства, которыми располагала лейбористская партия, получались от профессиональных союзов.
и вне парламента. Она продолжалась очень долго и в 1913 г., как раз незадолго до манчестерского конгресса, увенчалась известным успехом: был издан новый закон, который легализировал политические расходы профорганизаций, но при условии, что их члены путем специального референдума признают это необходимым. Данный закон подвергся горячему обсуждению на конгрессе и в ходе дискуссии выяснилась одна вещь, которая произвела на меня тогда сильнейшее впечатление.
— В наших рядах,— воскликнул в дебатах представитель прядильщиков Баттл, — имеются либералы, социалисты и консерваторы... Я сам не член лейбористской партии и неоднократно говорил с трибуны либеральной партии.
А представитель стекольных рабочих Стокс добавил:
— Я социалист, но я не думаю, чтобы было много социалистов в профессиональном движении... Конгресс тред-юнионов обычно отражает мнение либерализма *.
Вначале я просто не хотел верить этим заявлениям. В моей голове тогда еще никак не укладывалось, что организованный рабочий может голосовать пе за политического представителя своего класса. Позднее мне пришлось изменить свое мнение: ближе присматриваясь к настроениям конгресса, к его реакциям на различные речи и выступления, я должен был констатировать, что даже здесь, в этом «парламенте труда», имелось немало сторонников буржуазных партий. Либералы, вроде только что упоминавшегося Баттла, не стеснялись открыто заявлять о своем исповедании веры. Консерваторы предпочитали помалкивать.
В кулуарах конгресса я получил статистические доказательства правильности моего впечатления. Джим Мидлтон, работник лейбористской партии, которого я хорошо знал по Лондону, показал мне цифры членов тред-юнионов, представленных на конгрессах, в сопоставлении с числом полученных лейбористской партией голосов,— и что же оказалось?
Вот маленькая, по очень поучительная таблица:
1 «Trade Union Congress 1913», р. 229—232.
Год
Число рабочих, представленных на конгрессе тред- юнионов, тыс.
Число голосов, поданных за лейбористскую партию, тыс.
1906
1910
1648
1555
( (декабрь)
( (январь)
323
506
371
Это было поразительно. Итак, всего лишь 20—30% тред-юнионистов, платящих взносы в кассу лейбористской партии, отдавали ей свои голоса на выборах,— что же делали остальные?
— Остальные,— пояснил Мидлтон — вотировали за либералов или консерваторов, или просто не голосовали. У нас есть рабочие семьи, которые по традиции, из поколения в поколение, отдают свои голоса той или другой из названных двух партий... Вы скажете: несознательность!.. Конечно, несознательность. Но вы должны учитывать, что лейбористская партия, как особое политическое представительство рабочих, существует только 13 лет. До того в течение 30 с лишним лет конгресс тред-юнионов через своп Парламентский комитет отдавал голоса своих членов той партии, которая во время выборов обещала провести через парламент нужные ему законодательные мероприятия. Иногда это были либералы, иногда тори *.
— То есть,— уточнил я,— конгресс тред-юнионов продавал свои голоса буржуазным партиям за те или иные реформы?
1 Действительно, существовавший с 1869 г. Парламентский комитет имел полную свободу договариваться с любой из существующих партий. Задачи этого Комитета определялись так:
1. Следить за всяким законодательством, касающимся труда.
2. Брать инициативу в проведении законодательства по заданиям конгресса.
3. Составлять программу работ конгресса на основе резолюций, присланных из различных отраслей производства.
4. Проверять полномочия всех делегатов.
5. Организовать заседания конгресса.
6. Производить голосование по резолюциям.
7. Вести дела между двумя конгрессами.
Никакой политической программы (хотя бы самого общего характера) ни у Парламентского комитета, ни у конгресса тред-юнионов не было.
— Почему «продавал»? — поморщился Мидлтон.— Просто конгресс вступал в соглашение с либералами или консерваторами на базе — услуга за услугу... Теперь положение изменилось. Мы создали собственную партию, и нам нужны рабочие голоса для ее поддержки, но психологические навыки десятилетий так легко не изживаются. Отсюда наши нынешние затруднения. Но подождите, дайте срок...
Мидлтон сделал выразительный жест рукой, и в заключение добавил:
— Все развивается по определенным законам. Жизнь нельзя перегнать. Надо работать, иметь терпение и ждать.
Да, тут все было тоже очень по-английски. Я получил еще один предметный урок.
л Л Л
Впрочем, конгресс занимался не только «домашними» делами. Тень первой мировой войны тогда уже ясно легла на европейскую сцену. Война еще не началась, но зловещие молнии все чаще пробегали по темному политическому горизонту, предвещая близкую бурю. «Парламент труда», собравшийся в такой момент, не мог, конечно, не коснуться этого больного вопроса. И он, действительно, его коснулся. Я уже упоминал о выступлениях епископов Хикса и Велдона при открытии конгресса. Но это было лишь начало. Гораздо ярче и серьезнее проблема войны была затронута на третий день конгресса, когда на трибуну поднялись «братские делегаты» из других стран. Цравда, представители США и Канады посвятили свои речи целиком рабочему движению в своих странах. Угрозы войны они совсем не касались, и это было очень характерно: в те годы жители американского континента твердо верили, что два океана надежно защищают их от каких-либо международных неприятностей, и поэтому мало интересовались всем происходящим за пределами Нового Света. Но зато делегаты из Германии и Франции ни на минуту не забывали о стоящем на горизонте страшном призраке. О чем же они говорили?
Жуо, представлявший Францию, произнес большую речь, в которой подробно обрисовал программу синдикализма — этого, как он выразился, символа веры «600 тысяч бунтовщиков» из Всеобщей конфедерации труда, а затем воскликнул:
— Я счастлив, что узы солидарности и взаимного интереса; между различными движениями и усилиями рабочих в борьбе за общие цели с каждым днем становятся все крепче. Это верный признак того, что «расовая ненависть» и национальные «барьеры» в рядах пролетариата быстро ослабевают и уступают место чувству международного братства, которое в своем дальнейшей! развитии явится действительной причиной исчезновения войны... Война, независимо от своих причин, всегда является источником горя и нищеты для рабочих. Война всегда приводит к регрессу цивилизации. Поэтому мы без колебаний выступаем против войны. Все средства хороши, если они способны предупредить ужасы и страдания будущих войн *.
Легин, делегат Германии, выражался еще более определенно:
В своих мыслях и целях германские и британские рабочие едины. Ни разные языки, ни политические гранипы нас не разделяют. Вопреки тем, кто лично заинтересован в стимулировании борьбы между рабочими наших обеих стран, кто готов был бы преступно развязать войну, мы здесь сегодня с этой трибуны хотим открыто заявить о том. что для успешной борьбы с современным капитализмом мы должны протянуть друг Другу братскую руку... Мы счастливы слышать, что рабочие вашей страны стремятся к миру. Вы можете быть уверены, что германские рабочие тоже хотят только мира... Я глубоко убежден, что война станет невозможной, как только трудящиеся классы наших обеих стран единодушно заявят о своем желании мира1 2.
В заключение Легин пригласил конгресс прислать «братскую» английскую делегацию на ближайший съезд германских профсоюзов, который был назначен на июнь 1914 г. (и который так и не состоялся). «Это,— говорил Легин,— было бы еще одной мощной демонстрацией дружеского сотрудничества между английскими и германскими рабочими и тем самым явилось бы ценным вкладом в дело борьбы против опасности войны».
Конгресс устроил Легину бурную овацию. Все делегаты вскочили с своих мест, кричали «ура», стучали по столам и в течение нескольких минут пе могли успокоиться. Мне
1 «Trade Union Congress 1913», р. 339.
2 Op. cit., p. 254—260.
редко приходилось видеть хладнокровных англичан в состоянии такого возбуждения.
На речи французских и немецких гостей о международной солидарности и мире конгресс ответил резолюцией, внесенной от имени ливерпульских докеров Ф. Сандерсоном. Резолюция гласила:
«Конгресс сурово осуждает всякое действие, грозящее привести к войне между народами, и обязуется со своей стороны сделать все возможное для предупреждения войны. Он поручает Парламентскому комитету совместно с Британской федерацией горняков, Национальной федерацией транспортных рабочих и Национальным советом железнодорожников обсудить вопрос об открытии переговоров с иностранными профсоюзами на предмет заключения соглашений о совместных действиях в международном масштабе, если война будет нам навязана» *.
Сандерсен в защиту резолюции произнес сильную речь. Ему много хлопали. Потом среди всеобщего возбуждения резолюция была единогласно принята конгрессом.
Когда сейчас, много лет спустя, я вспоминаю и эту резолюцию, и овацию, устроенную Легину, и то настроение, с которым конгресс обсуждал быстро нараставшую опасность войны, когда я вспоминаю, что всего лишь 10 месяцев спустя в Европе разразилась первая мировая война, а II Интернационал рухнул, как карточный домик, я невольно задаю себе вопрос: что же это такое было там, в Манчестере,— слепота или лицемерие?
Мне кажется, и то, и другое вместе. Была слепота, вытекающая из недостатка исторического опыта и из того, что так хорошо выражается немецкой пословицей «Der Wunhsch ist der Vater des Gedankens» («Желание — отец мысли»). Но было, несомненно, и лицемерие, похожее на лицемерие человека, трусоватого по природе, но привыкшего к тому, что все окружающие считают его храбрецом, и, потому, начавшего действительно воображать себя храбрецом. В глубине души он чувствует, что все это неправда, с замиранием сердца ждет грозного часа испытания, смутно ощущая, что не сможет его выдержать, но с тем большей яростью пока хорохорится и старается изобразить из себя рыцаря без страха и упрека...
1 «Trade Union Congress 1913», р. 339.
* * *
С манчестерским конгрессом у мепя связано еще одно воспоминание.
Эрнст Джонс, один из самых блестящих вождей чартизма, жил и умер в Манчестере. Он был похоронен здесь на Ардвикском кладбище (Ardwick Cemetery), и почитатели великого трибуна, поэта и писателя, воздвигли на его могиле скромный, но красивый памятник. К началу XX в. и могила, и памятник пришли в состояние ветхости и запустения. Тогда в дело вмешался конгресс тред-юнионов, и как раз во время манчестерского съезда 1913 г. состоялось открытие нового памятника Эрнсту Джонсу. Церемония была обставлена торжественно. Присутствовали многие члены конгресса. Дэвис, Бауэрман и Гендерсон произнесли соответствующие случаю речи. Они говорили о том, что Эрнст Джонс боролся за народные права в те дни, когда это было трудно и опасно, что его образ является вдохновляющим для нынешнего поколения трудящихся и что конгрессу тред-юнионов и лейбористской партии все еще приходится добиваться осуществления некоторых важных требований, выдвинутых чартистским вожде*! свыше полувека назад. Так медленно движется жизнь.
Я присутствовал на открытии памятника. Вся эта сцена произвела на меня сильное впечатление. В ней было много чувства, глубины, благородства. К тому же как раз в те годы я изучал судьбы чартистского движения, и Эрнст Джонс был одним из моих исторических героев...
Прошло 12 лет. В декабре 1925 года, через восемь лет после Октября, будучи советником советского посольства в Лондоне, я по делам отправился в Манчестер и захотел еще раз побывать на могиле Эрнста Джонса. Седой кладбищенский сторож провел меня к знакомому памятнику. Воспоминания прошлого нахлынули на меня, и па мгновение я как-то оторвался от сегодняшнего дня. Я не заметил, что сторож не ушел, а продолжал стоять в двух шагах от меня, раздумчиво вглядываясь в слова, вырезанные на монументе: родился в 1819, умер в 1869. Вдруг я услышал:
— А какие пышные похороны это были! Весь город на них сошелся...
Я с удивлением вскинул на сторожа глаза:
— О каких похоронах вы говорите?
— Да вот об этих самых...
II сторож многозначительно кивнул па могилу Джойса. — Откуда вы знаете? — недоверчиво спросил я.
— Да я видел их собственными глазами,— спокойно ответил сторож.
И уловив, очевидно, на моем лице выражение, близкое к ужасу, он, точно извиняясь, прибавил:
— Я не привидение с того света... Я работал мальчиком на кладбище, когда хоронили Джонса.
Я внимательно вгляделся в лицо сторожа. Да, он был стар, этот странный обломок ушедшей эпохи. Волосы его отливали серебром, на лице были глубокие морщины, но держался он еще прямо и крепко. Я спросил:
— Ис тех пор вы все время работали на этом кладбище?
На лице сторожа появилось выражение гордости и удовлетворения, он вынул изо рта трубку и с достоинством ответил:
— На прошлой неделе я как раз справлял 56-ю годовщину моей работы на Ардвикском кладбище. Я никуда отсюда не уходил.
Я был потрясен до глубины души. А сторож в заключение добавил:
— Каждому своя судьба... Чем дольше человек работает на одном месте, тем лучше он работает.
Вечером в тот же день я зашел в редакцию газеты «Манчестер Гардиан» («Manchester Guardian»).
У меня был большой и интересный разговор с тогдашним хозяином и редактором газеты известным либералом С. П. Скоттом. Это был красивый, бодрый старик лет под 80, внешне напоминавший апостола. Шапка серебряных волос, как сияние, окружала его крупное выразительное лицо, на котором ярко светились умные, живые глаза. Я знал, что Скотт уже в течение многих лет стоит во главе «Манчестер Гардиан» и что именно благодаря ему эта «провинциальная ланкаширская газета» стала одним из наиболее влиятельных органов мировой печати. Я подробно расспрашивал Скотта об истории «Манчестер Гардиан», об его организации, об его литературных и политических связях. Скотт охотно отвечал на мои вопросы и нередко пускался в воспоминания о больших людях, в тот или иной период писавших на страницах его газеты.
— Скажите, ' мистер Скотт, — спросил я в заключение, — пе были ли в свое время сотрудниками вашей газеты Маркс и Энгельс? Помнится, я где-то слышал об этом, но ничего точно не знаю...
Скотт слегка склонил на бок свою апостольскую голову и на мгновенье задумался. Потом оп начал вспоминать вслух:
— Я стал работать в этой газете в 1871 году... А сделался редактором этой газеты в 1873 году... С тех пор я не покидал газеты...
Скотт еще раз сдвинул брови и сосредоточился. От напряжения на лбу появились морщины. Наконец, он сказал:
— Нет, в мое время этого не было... Если Маркс и Энгельс когда-нибудь и писали в «Манчестер Гардиан», то во всяком случае до меня.
Итак, Скотт работал в «Манчестер Гардиан» 54 года! Редактором «Манчестер Гардиан» оп состоял уже 51 год!
В моем сознании внезапно промелькнул образ кладбищенского сторожа.
Боже мой! Как устойчива в Англии жизнь!..
ЧЕРНЫЕ ГОРОДА
Когда кончился манчестерский конгресс тред-юнионов, я не сразу вернулся в Лондон. Случай привел меня на Север, в сердце старой промышленной Англии, где родился ее капитализм, и мне захотелось ближе присмотреться к этим закопченным дымом местам.
Летом 1912 г. я видел Рур. Я исколесил его во всех направлениях, я останавливался в его городах и селениях, знакомился с его фабриками и заводами, изучал его рабочее движение — и это дало мне бесконечно много для понимания Германии тех дней.
Теперь я решил сделать то же самое в Англии и после закрытия тред-юнионистского съезда тронулся в путь по Ланкаширу и Йоркширу. Мой приятель из Исполкома лейбористской партии Джим Мидлтон дал мне рекомендательное письмо, которое открывало передо мной многие двери и сердца. Кое-где я и сам имел знакомых. В течение месяца я бродил из города в город, из поселка в поселок, всюду пристально вглядываясь в окружающее, всюду собирая материалы и впечатления, делая наблюде-
ния и записи. Я побывал в Ли, Рочделе, Болтоне, Блэкберне, Бэрили, Брэдфорде, Лидсе, Галифаксе, Хаддерсфильде, Шеффильде и многих других местах.
Условия моего путешествия отличались спартанской простотой и суровостью. Денег у меня было мало, приходилось наводить жестокую экономию. Железными дорогами я пользовался только в исключительных случаях. Обычно я либо шел пешком с рюкзаком за плечами, либо за несколько пенсов подсаживался на попутные грузовые телеги. Ночевал я на деревенских постоялых дворах, питался в дешевых харчевнях для рабочего люда. Иногда пользовался «hospitality» (гостеприимством) английских друзей, охотно предоставлявших кров и стол «товарищу из России».
И мало-помалу передо мной стало вырисовываться лицо этих черных, задымленных районов, а вместе с ним и лицо широких масс британского пролетариата. Многое тогда здесь казалось мне странным и неожиданным. Многому я нашел объяснение (не оправдание, а только объяснение} лишь значительно позднее, когда лучше познакомился с историей, политикой и экономикой Англии. Однако все, что я видел, бродя по промышленному Северу, было так ярко, интересно и поучительно...
Во время моих скитаний по Ланкаширу и Йоркширу я вел дневник. Большая часть его погибла в годы первой мировой войны. Случайно часть его сохранилась. И пожалуй, сейчас самое лучшее будет, если я приведу здесь два отрывка из моих тогдашних записей.
Бэрнли
Середина сентября 1913 г.
«Что за город!
Когда-то, лет 100—150 тому назад Ланкашир, видимо, был чудесным уголком земли, ибо и сейчас вы можете там и сям наблюдать остатки былого великолепия природы. Мягкие зеленокудрые холмы, затянутые как всегда в Англии легкой туманной дымкой. Небольшие рощи и перелески, темными пятнами разбросанные по склонам холмов и между холмами. Тихие речки, мирно струящие свои воды в глубине маленьких уютных долин. Кое-где через речки переброшены узкие белые мосты, кажущиеся почти игру-15 И. М. Майский оог
щечными. Вот среди них старинный «римский мост» несколько необычной формы. Он сильно посерел и обветрился, этот странный гость давно минувших веков, но по-прежнему твердо стоит на своем посту, точно окаменевший часовой эпохи Цезаря. А над холмами, рощами, долинами широко раскинулось низкое, бледное, ровно спокойное небо, никуда не зовущее, никого не увлекающее ввысь. Должно быть, оно всегда было такое — и 100 лет назад, и во времена римлян...
Да, хорош был когда-то Ланкашир. Но сейчас...
Представьте себе длинную ровную улицу, по обе стороны которой вытянулись две линии невысоких двухэтажных домов. Даже не домов, а приземистых каменных казарм. Каждая казарма тянется на целый квартал. Внутренними перегородками казарма делится, в угоду английскому индивидуализму, на «независимые дома». Два окна и дверь, два окна и дверь... Я насчитал больше двадцати таких «домов» в квартале. Стены ровные и гладкие из однообразного унылого кирпича, без единого украшения; окна маленькие и подслеповатые — тоже все, как одно. На каждой двери номер и железное кольцо для стука в дверь вместо звонка. Все номера и кольца по одному образцу. Нигде ни крыльца, ни деревца, ни травки. Только камень. Каменные стены казарм, камень на скользком тротуаре, камень на неровной мостовой. И еще копоть. Сколько здесь копоти! Дома покрыты черным слоем пыли, крепко въевшейся во вое поры кирпича. Под ногами — черные, угрюмые плиты. Над головой черные, густые клубы дыма, медленно подымающиеся из высоких каменных труб и бессильно виснущие в сыром туманном воздухе. Солнце кажется каким-то мертвенно-красным шаром, а люди, снующие по улицам,— бледными тенями с дымкой копоти на лице. Когда сморкаешься, на платке остается угольное пятно. Смотришь вдоль такой ровно-уны-1 лой, бескрасочной черной улицы и на душе становится как-то жутко.
Представьте себе далее, что подобных улиц не одна, а целая сотня, что они перекрещиваются и переплетаются в самом причудливом беспорядке. Представьте, что среди хаотического нагромождения каменных казарм то там, то сям возвышаются огромные фабричные корпуса с исполинскими трубами, еще более мрачные и темные, чем жилые
казармы. Представьте, что па небольшой центральной площади стоит уцрюмос здание муниципалитета, все покрытое толстым слоем угольной пыли. Представьте, что в разных концах города из волн этого застывшего каменного моря подымаются главы нескольких церквей, своим видом напоминающие гигантских трубочистов. Представьте себе все это — и вы получите некоторое представление о том городе, в который я попал. Дымясь, клубясь, наполняя неустанным грохотом машин воздух, он, точно каменный дракон, прилег в глубине широкой котловины, изрыгая дым и огонь на окружающие его тихие, зеленокудрые холмы...
Таков Бэрнли — один из главных текстильных центров Великобритании.
В городе сто тысяч жителей. Кто они?
Вчера и сегодня я много бродил и присматривался к снующей по улицам толпе. Прокопченные лица, мозолистые руки, угловатые фигуры. Одноцветная темная масса. Редко-редко мелькнет яркое платье или пестрый галстук. Мало цилиндров. Зато на каждом шагу поношенные рабочие блузы, темные шарфы, обернутые вокруг шеи вместо галстука, приплюснутые кепки. И еще одна любопытная подробность: на каждом шагу вы слышите странный стук по мостовой. Среди рабочих Севера очень распространены деревянные ботинки.
По внешнему виду толпы вы можете безошибочно заключить: здесь царство пролетариев. И это не удивительно. Богатая буржуазия, хозяева здешних заводов, фабрик, мастерских избегают жить в черном, прокопченном Бэрнли. Здесь из крови и пота десятков тысяч рабочих куется их звонкое золото. За «правильным» ходом этого жестокого процесса жадно следит целая толпа директоров, управляющих, администраторов разного ранга. Золото куется без перерыва, но проживается оно не в промышленных городах Севера, а в Лондоне, на курортах южного берега Англии, на Ривьере, в Египте, под горячим солнцем юга, вдали от почерневших казарм ланкаширских рабочих. Да, Бэрнли — город пролетариев. Это видно на каждом шагу. Сотни лавок, пивных и кабачков, кинематографы, увеселительные заведения — все приспособлено для потребностей рабочего люда.
Когда прогудят вечерние гудки и откроются ворота фаб
рик и заводов, на длинные унылые улицы внезапно выливается шумная человеческая масса: рабочие возвращаются по домам. Они громко говорят, насвистывают популярные песенки, толкаются и перебрасываются шутками. Мне очень нравится эта английская пролетарская толпа. У нас в России и на всем континенте распространено мнение, что англичане — чопорный, сухой, вечно затянутый в манишку народ. Это происходит потому, что за границу ездят главным образом представители господствующего класса, которые полны высокомерия по отношению ко всем этим «бедным европейцам». По ним народы континента составляют свое представление об англичанах и английском характере. Но рядовой англичанин, особенно рабочий, у себя дома, существо совсем иного рода.
Английский рабочий очень приветлив, услужлив, добродушно насмешлив. Если проходя он нечаянно толкнул вас, то непременно остановится и извинится. Если вы не знаете дороги, он охотно расскажет вам, куда идти, и даже посмотрит, 'правильно ли вы его поняли. Если с вами случилась неприятность, он непременно постарается ее рассеять какой-нибудь шуткой, до которой англичане вообще такие большие охотники. Их хлебом не корми, а потешь меткой остротой. Качество оратора здесь далеко не в последней степени определяется его умением спрыскивать свою речь искрами скептического юмора. Детей английский рабочий очень любит, детям всегда первое место и открытая дорога. Нет, в английском рабочем нет ничего грубого, чопорного, высокомерного, по крайней мере, когда вы его видите у себя, на родине. И это так хорошо можно наблюдать в Бэрнли.
*
Устроился я здесь очень хорошо. Живу в доме Вилли Джемисона, с которым познакомился в «Социалистическом лагере». И он, и его сестра — милые люди, которые трогательно заботятся о «русском товарище». Кроме того мне любезно помогает Джек Бейлби — тоже знакомый по «Социалистическому лагерю». Они знают в своем городе всех и вся и полезны мне своими связями и знакомствами. Они сообщают мне также много интересного о местных нравах и обычаях, о местном рабочем движении. Правда,
социализм моих друзей очень бледнорозовый (даже в английском масштабе) и мы, конечно, часто не сходимся во взглядах, ио за содействие, которое Джемисон и Бейлби мне оказывают, я им чрезвычайно благодарен.
Меня интересует духовное лицо английского рабочего. В Манчестере я видел, если можно так выразиться, генеральный штаб британского пролетариата, его’ лидеров, его верхушку. Здесь, в Бэрнли, я вижу рядовую массу. Какова она? О чем думает? Сознает ли и в какой мере ту великую освободительную миссию, которую на рабочий класс возложила история?
Первое, что бросается в глаза, когда ближе знакомишься с английским рабочим — это его равнодушие к книге и политике. Я был в десятках рабочих квартир — и здесь, в Бэрнли, и в других местах, и почти нигде не видел книг, за исключением разве молитвенника и справочника по футболу.
Газеты? Да, рабочий читает газеты — местные и столичные. Но ведь все это буржуазная пресса, только отравляющая его мозги. Да и буржуазную прессу рабочий читает весьма своеобразно: прежде всего последнюю страницу, где публикуются спортивные новости, затем бытовые «сенсации» — убийства, процессы, скандальные разводы и т. п., а потом уже все остальное. Обычно для «остального» нехватает ни времени, ни умственной энергии.
Рабочие организации? Да, они кое-что делают для повышения политического сознания пролетариата. Независимая рабочая партия, лейбористская партия издают свои газеты, но, даже отвлекаясь от их содержания, приходится констатировать, что тираж этих органов невелик и большого влияния на массы они не оказывают. Что же касается тред-юнионов, то... Но лучше я расскажу о своем вчерашнем разговоре с Аштоном.
Аштон — генеральный секретарь могущественной Федерации горняков. Он приехал в Бэрнли по делам. Я случайно встретил Аштона в помещении местного отделения Федерации и воспользовался случаем, чтобы познакомиться с ним и побеседовать на темы английского рабочего движения. Красочная фигура Аштон! В голове седина, в каждом жесте и слове бездна самоуверенности и какого-то особого тред-юнионистского величия. Между прочим я спросил Аштона:
— Как объяснить, что Федерация горняков, насчитывающая свыше 700 тысяч человек, не имеет своего собственного печатного органа?
Аштон посмотрел на меня с чувством снисходительного удивления и ответил:
— А к чему нам свой собственный печатный орган?.. Мы ведь чисто экономическая организация, мы не преследуем никаких политических целей. Ну скажите на милость, к чему нужна была бы своя газета какому-нибудь акционерному обществу или какой-нибудь страховой компании?
Признаюсь, я опешил. До такой степени неожиданными показались мне рассуждения Аштона. А ведь он — один из крупнейших лидеров английского тред-юнионизма... Нет, отсюда по части политического просвещения масс многого пока ждать не приходится.
Но если книга и политика не играют сколько-нибудь существенной роли в жизни среднего рабочего, то чем же он интересуется?
Известный ответ на этот вопрос дает бюджет свободного времени рабочего (при среднем 9-часовом рабочем дне и 42-часовом перерыве — с 1 часу дня в субботу до 7 утра в понедельник — свободное время у него имеется). На что тратит рабочий свой досуг?
Поскольку могу сделать выводы из моих наблюдений и рассказов местных людей, досуг рабочего идет в основном на три вещи: на «паблик бар» (питейная), на клуб и на спорт.
Начну с «паблик бара». На днях я вычитал в статистическом справочнике, что в среднем каждый англичанин выпивает в год 0,75 ведра чистого спирта,— это очень красноречивая цифра. И здесь, в Бэрнли, я вижу на каждом шагу яркие иллюстрации к абстрактным цифрам справочника. На каждом углу «паблик бар», иногда даже два «паблик бара» на квартал. За стойкой «паблик бара» — виски, пиво, эль, джин, коньяк... Чего хочешь, того просишь... В «паблик баре» всегда народ, но особенно людно и шумно здесь в вечерние часы, когда после тяжкого дневного труда замолкают угрюмые здания фабрик, и еще под праздники и в праздники. Что тут тогда творится! Непрерывно хлопают стеклянные двери «паблик бара», давка такая, что яблоку негде упасть. Шум, крик, громкий
хохот, сизые клуоы дыма и толстая, точно налитая кровью и пивом, фигура бармэна, с изумительной ловкостью жонглирующая целой батареей кранов, кружек и бутылок. В такой обстановке рабочий долгими часами толчется, пьет, курит, беседует с приятелями, спорит о последнем футбольном матче и гадает об исходе ближайших скачек.
Тяжелая картина. И она становится еще тяжелей, когда, присмотревшись ближе, вдруг замечаешь, что одной из ярких фигур картины является женщина... Да, женщина! Как много женщин в «паблик баре»! Кто эти женщины? Проститутки? Отнюдь нет. Все это работницы пли жены рабочих. Слегка покачиваясь, неверными шагами они прокладывают себе дорогу к выходу. А у выхода, за дверью «паблик бара» стоят коляски с грудными детьми, бегают и кричат ребята постарше: они дожидаются здесь матерей, исчезнувших в глубине гостеприимного учреждения...
Теперь о клубе. Мы, русские, с именем клуба, особенно клуба для рабочих, обычно связываем представления о широко поставленной культурно-просветительной деятельности, о научно-популярных лекциях, о политических собраниях, о хорошо подобранной библиотеке, о различных разумных развлечениях. В Англии совсем не то. Здесь почти вся страна покрыта сетью так называемых «Working man’s Club and Institute» («Клуб и институт рабочего человека»), содержащихся обычно на средства филантропических обществ, муниципалитетов, предпринимателей. Официальная вывеска этих учреждений самая широковещательная: социальное воспитание рабочей молодежи, повышение ее духовного уровня, внедрение принципов гражданственности и пр. и пр. А на деле? На днях Джек Бейлби повел меня знакомиться с «Клубом парней Бэрнлм», в котором он сам вырос и о котором отзывался в самых восторженных выражениях. Клуб .помещается в просторном каменном здании, имеет несколько сот членов и, как с гордостью заявил руководитель, развивает весьма энергичную деятельность. В чем она состоит? Об этом лучше всего скажет следующий небольшой диалог:
Я,— Есть у вас библиотека?
Руководитель клуба. — Нет. библиотеки нет. Да и к чему она? Наши члены приходят в клуб не учиться, а
повеселиться и развлечься. В зале имеется несколько местных и лондонских газет, этого достаточно.
Я. — Устраиваете ли вы лекции, экскурсии, доклады?
Руководитель клуба.— Нет, как правило, не устраиваем. Но зато мы устраиваем каждую субботу танцевальный вечер для членов клуба, куда они могут приводить гостей.
Я. — Что вы еще делаете?
Руководитель клуба. — У нас есть биллиардные столы, специальные комнаты для игры в карты, в домино, в шахматы. Немножко занимаемся спортом — футболом, крикетом и т. д.
Я. — В клубе продаются спиртные напитки?
Руководитель клуба. — Конечно. Что за клуб без алкоголя? Никто не стал бы ходить. Да вот, поглядите.
Руководитель ввел нас в обширную комнату со стойкой, бутылками, кранами, кружками и даже толстым барменом—совсем как в обычном «паблик баре».
Когда мы вышли, Бейлби спросил, что я думаю о клубе его юности. Я откровенно высказал свое мнение. Бейлби был явно обижен. Но что делать? Не могу же я называть черное белым.
И, наконец, спорт. Конечно, сам по себе спорт прекрасная вещь, но здесь, в Англии, спорт играет большую политическую роль, и при том отрицательную. Ибо, будя глубокие страсти в душе рабочего (а страсти эти прямо африканские) , он отвлекает его ум и волю от задач классовой борьбы. Это мне стало особенно ясно именно здесь, в Бэрнли.
В дель моего приезда тот же Бейлби повел меня на футбольный матч, где-то на окраине города. Первый раз в жизни я попал на футбольное поле, и все вокруг возбуждало мое любопытство. Я засыпал Бейлби десятками вопросов, вероятно, очень наивных с его точки зрения, вопросов, на которые он тем не менее охотно и подробно отвечал. Больше всего меня поразила аудитория. Народу было страшно много — тысяч до десяти. Для города со стотысячным населением это просто колоссально. И все тут были рабочие, настоящие рабочие. Но самым замечательным было1 поведение толпы. Куда девались обычные английские спокойствие и хладнокровие? Аудитория кипела, как котел. При каждом повороте событий на футбольном поле точно какая-то волна проходила по рядам. 232
Жили одним чувством, одним порывом. Кричали, шумели, аплодировали, восклицали, смеялись, ревели, вскакивали с мест, бешено махали шляпами и кепками. Все были точно одержимые.
Я невольно подумал:
— Если бы английский рабочий вкладывал в дело политической борьбы хоть половину той страсти, которую он вкладывает в футбол, какой бы замечательной страной стала Великобритания!» '.
Шеффилд
Начало октября 1913 г.
Шеффилд — крупный промышленный центр, но он сильно отличается от Бцрнли.
Во-первых, Шеффилд гораздо больше: в Бэрнли 110 тыс. жителей, а в Шеффилде почти полмиллиона.
Во-вторых,— и это еще важнее,— в Бэрнли царство текстиля, в Шеффилде же царство металла.
Отсюда целый ряд последствий и различий.
Внешне Шеффилд очень импозантен. Он расположен на красивых холмах. Через него .протекает небольшая река с разветвленной сетью живописных притоков. Река носит название Дон. В городе имеется немало достопримечательностей: старинная церковь св. Петра, построенная шесть веков назад; королевский театр, открытый в конце XVIII столетия; библиотека, насчитывающая полтораста лет существования; муниципалитет в стиле Ренессанса; хлебная биржа; музей имени Рэскина; наконец, знаменитый «Ножевый зал», в котором сходятся все нити главной индустрии Шеффилда. Все выглядело бы прекрасно и почти идиллически, если бы не эти десятки высоких дымящихся труб, если бы не это черное облако копоти, вечно висящее над городом и отравляющее его атмосферу.
Устроился я в Шеффилде не так удачно, как в Бэрнли: здесь у меня не оказалось личных знакомых. Живу в маленькой дешевой гостинице, питаюсь в скромных рабочих тавернах. Однако интересного и поучительного тут очень много, и прежде всего, знаменитая шеффилдская промышленность.
По преданию металл плавили в этих местах уже во времена римлян, т. е. почти две тысячи лет назад. По исто-
1 См. приложение №
рии — достоверной истории — Шеффилд в XIV в. славился своим производством ножей. И уже совершенно точно известно, что в 1624 г. тут возникла могущественная «Компания ножовщиков», которая в дальнейшем широко развернула эту специфическую отрасль индустрии и создала городу его нынешнюю мировую репутацию. Впрочем, сейчас промышленность Шеффилда далеко перешагнула за свои традиционные рамки. Сейчас в Шеффилде производятся не только ножи, но и пилы, серпы, лопаты и даже хирургические инструменты, математические приборы, машины. Да, самые разнообразные машины! К началу XX в. Шеффилд превратился в один из крупнейших центров 'Металлической промышленности Англии с десятками заводов и огромной армией рабочих ПО1 металлу.
Я посетил несколько фирм, занятых производством ножей, побывал на нескольких машиностроительных заводах, беседовал с инженерами, мастерами, рабочими. Потом я свел знакомство с местными лидерами тред-юнионов (письмо Мидлтона помогло) и раза три присутствовал на профсоюзных собраниях. Все было очень поучительно и интересно. Однако самое поучительное и интересное случилось со мной вчера. И, как это часто бывает, пришло оно не в ярких одеждах необыкновенного, а в обстановке самой обыденной, будничной, прозы, почти случайно...
. Вчера вечером я попал на очередное заседание районного отделения местной профессиональной организации металлистов. В течение нескольких предшествующих дней я довольно близко познакомился с секретарем этого отделения Тэрнером — рабочим с одного из шеффилдских машиностроительных заводов. Тэрнер человек интересный. Ему лет 30 от роду, он интеллигентен и сообразителен, хорошо говорит и даже читает книжки по вопросам экономики и социализма — явление не слишком-то распространенное среди английских тред-юнионистов. Накануне Тэрнер мне сказал:
— Приходите завтра на собрание отделения, посмотрите как мы ведем свои текущие дела.
Я пришел, рассчитывая посмотреть рутину, а увидел... Впрочем, лучше расскажу по порядку.
Сначала все было очень обыкновенно. Собрание происходило в задней комнате одного из шеффилдских «паблик баров». Присутствовало человек 25—30. Порядок дня не
содержал ничего сенсационного. Тэрнер прочитал краткий протокол предыдущего заседания, который был утвержден без прений и поправок. Потом Тэрнер сделал сообщение о поступлении взносов за прошлый месяц, пожаловался на неаккуратность некоторых членов и предложил меры для устранения этих непорядков. После краткой дискуссии собрание одобрило предложения секретаря. Затем обсудили еще несколько мелких вопросов — о выдаче пособия одному заболевшему товарищу, об отсутствии предохранителей на двух станках в небольшой механической мастерской, о невыплате сверхурочных десятку рабочих, и еще что-то в этом роде. В течение 40 минут вся программа заседания была исчерпана, и люди стали расходиться по домам. Осталось семь-восемь человек, которым, видимо, хотелось немного посидеть и поболтать с товарищами. Они заказали себе но дополнительной кружке пива, придвинулись ближе к Тэрнеру, и вот тут-то и началось самое интересное, то, что подобно вспышке молнии, внезапно осветило передо мной еще одну важную черту английского рабочего.
После того, как все в молчании на половину опорожнили свои кружки, какой-то молодой парень с рыжими вихрами опросил Тернера:
— Ну, когда же начнем бастовать?
— Еще не пришло время, Джим, — хладнокровно ответил Тэрнер.
— Что значит не пришло время? — вдруг загорячился рыжий. — Вы, в комитете, всегда готовы подождать, да посмотреть. Нет у вас смелости... А по-моему, так нечего откладывать... Вот заявим завтра хозяину, что не будем работать, пока не накинет на расценку 10% и дело с концом!
Все сразу насторожились. Чувствовалось, что слова вихрастого парня задели каждого за живое, и некоторые из сидевших за столом рабочих проговорили несколько неопределенно:
— Оно, конечно, того... Надо бы... Пора прибавить... Впечатление было такое, что рабочим и хочется согласиться с Джимом и вместе с тем они не решаются это твердо сказать. Все вопросительно поглядели на секретаря, ожидая от него руководящего разъяснения. Тэрнер раза два пыхнул своей трубкой и затем снова авторитетно заявил:
— А я говорю, еще не пришло время.
— Да почему не пришло? — вдруг взорвался Джим.— По-моему, пришло и даже очень пришло!
— Нет, не пришло! — еще авторитетнее произнес Тэр-нер.— Надо подождать месяц-другой!
И взяв слово с товарищей, что они будут держать язык за зубами, Тэрнер начал объяснять. Оказалось, хозяин того завода, на 'котором работали и Тэрнер, и рыжий парень, и большинство сидевших за столом, как раз теперь вел переговоры о получении большого заказа на постройку машин для Индии. Через знакомую канцеляристку в правлении завода Тэрнер следил за ходом переговоров. Они шли для фирмы хорошо, но еще не были закончены. Подписание контракта ожидалось примерно через месяц.
— Вы понимаете? — с загоревшимися глазами говорил Тэрнер.— Если мы забастуем сейчас, наш хозяин может потерять индийский заказ; он сильно обозлится, да и прибыли его сократятся... Получить прибавку нам не удастся. А если подождать 2—3 месяца, хозяин подпишет контракт, будет связан сроками поставки... Не поставишь в срок, плати неустойку... Ну, и насчет прибылей у него будет лучше... Вот тогда и есть самый момент бастовать... Стало быть, пока надо потерпеть.
Слова Тэрнера произвели на рабочих большое впечатление. Настроение за столом круто изменилось. Со всех сторон послышалось:
— Ну, это иное дело... Само собой, надо подождать... Торопиться ни к чему...
Даже вихрастый Джим как-то присмирел и больше не решался обвинять комитет в трусости.
Разговор сразу перешел на Индию. Двое из присутствующих раньше работали в Бомбее и Калькутте и стали делиться своими воспоминаниями. Спи рассказывали о стране, о народе, об условиях жизни и труда в этой величайшей колонии Великобритании. Было очень интересно. Но, что меня страшно поразило и шокировало,— так это их отношение к индийцам. Чувствовалось, что они смотрят на них свысока, почти с презрением, как на представителей низшей расы. Даже когда речь шла об индийцах — рабочих на той же текстильной фабрике, на которой один из рассказчиков прослужил несколько лет в качестве монтера, я не мог открыть в его словах никаких следов,
казалось бы, столь естественной классовой солидарности. А ведь передо мной сидел настоящий английский рабочий, с мозолистыми руками и фабричной копотью на лице. Закончил он свое повествование так:
— Эти индийцы только сбивают заработную плату.
Другой рассказчик, работавший четыре года в Калькутте на железной дороге, долго распространялся о том, что у всех европейцев, проживающих в Индии, есть так называемое «colour feeling» (буквально «чувство цвета»), т. е. органическое отвращение к людям с черным или коричневым цветом кожи. Он с убеждением восклицал:
— Тут уж ничего не поделаешь... Это от бога!
Я был глубоко возмущен и стал возражать, но чувствовал, что слова мои падают на каменистую почву.
Потом разговор перешел на другие темы. Вихрастый Джим, требовавший немедленной забастовки, стукнул кружкой по столу и воскликнул:
— Уеду я в Австралию!.. Мой старший брат уже давно работает в Сиднее, зовет к себе... Пишет, заработки в Австралии хорошие, рабочий день 8 часов... Вот весна придет, тронусь...
— Да, тебе хорошо,— откликнулся пожилой рабочий с сединой в волосах.— Молод, не женат... Легко подняться... Я тоже не прочь бы куда-нибудь уехать... Хоть бы в Канаду, у маня там есть родственники... Да, вишь ты, семья, жена, трое детей... Подумать надо... Одна дорога чего стоит!
Вопрос о переселении «за море» сразу внес оживление в сидевшую за столом компанию. Не все собирались переселяться, но все с увлечением говорили на эту тему. Обменивались мнениями о сравнительных преимуществах той или иной колонии. Говорили, где климат лучше, где хуже, где заработки выше, где ниже, где работу получить легче, где труднее. При этом выяснилось, что по крайней мере у трех четвертей присутствующих были родственники где-либо за океаном: в Южной Африке, в Малайе, в Новой Зеландии, на Золотом берегу, на Багамских островах. Везде они работали или служили, везде занимали привилегированное положение по отношению к местному населению, везде играли роль винтиков огромной административной и экономической машины империи...
Мне невольно вспомнились слова Энгельса о том, что
квалифицированная верхушка английского пролетариата тоже получает выгоды от эксплуатации колоний. Правда, ей достаются лишь крохи со стола буржуазии, но это не проходит бесследно: даже крохи могут отравлять... 1
Я испытывал чувство странного раздвоения. Передо мной за этим простым деревянным столом сидели живые английские рабочие, которые пили пиво, курили трубки и неторопливо' перекидывались самыми обыкновенными человеческими словами. И вместе с тем, когда я глубже вдумывался в смысл их речей, они как-то невольно теряли для меня свою физическую реальность и превращались в овеществленные иллюстрации к теоретическим положениям Энгельса: ведь то, что я только что слышал,— и расчеты Тэрнера добиться повышения заработной платы в связи с получением его фирмой заказа из Индии, и намерения некоторых из его товарищей переселиться в колонии,— что все это было, как не использование английскими рабочими имперских возможностей? Объективный смысл всего этого сводился к «подкармливанию» верхних слоев пролетариата британской буржуазией...
И, наконец, еще одно последнее впечатление.
Сегодня я зашел к кассиру местного союза печатников. Он очень культурный человек, много читает и любит философствовать на различные высокие темы. На днях он поставил меня в крайне затруднительное положение, спросив, что я думаю о сравнительных достоинствах баптизма и веслеянства 1 2.
У пего милая молодая жена и дочка лет восьми, в которой он души не чает. Мы сидели и пили чай, а Джесси (так зовут девочку) играла около меня. Я погладил Джесси по русой, немного кудрявой головке и, желая похвалить ее, сказал:
— Ты совсем, как русская девочка.
Боже! Что вдруг сделалось с моей Джесси! Личико ее страшно .покраснело, на глазах блеснули слезинки и, вся вытянувшись, надменно задрав свой маленький детский носик, она топнула ножкой и неожиданно выпалила:
— I am proud to be British! (Я горжусь тем, что я британка!)
1 См. приложение № 10.
2 Веслеянство — одпа из религиозных сект, весьма популярная среди английских рабочих.
В первый момент я не мог прийти в себя от изумления. Но потом вспомнил вчерашнее собрание, и все стало ясно.
Да, империализм — религия не одной только английской буржуазии. Его яд иногда просачивается и в рабочие головы.
СКОВАННЫЙ ГИГАНТ
В июле 1914 г., в самый канун первой мировой войны, я подготовил большое письмо одному моему товарищу, находившемуся в Швейцарии, о моих впечатлениях об английском рабочем движении. В силу обстоятельств военного времени письмо это не было отправлено адресату, но оно сохранилось, и я считаю нелишним здесь его воспроизвести, как свидетельство моих взглядов по этому вопросу в годы моей эмиграции.
«Вот уже почти два года,— писал я моему товарищу,— как я внимательнейшим образом знакомлюсь с различными аспектами здешнего рабочего движения и в конечном счете все больше прихожу к выводу, что британский пролетариат является скованным гигантом.
Да, конечно, британский пролетариат пользуется такой политической свободой, какой сейчас нет у рабочего класса других стран Европы. Британский пролетариат имеет право стачек и союзов, свободу слова, собраний, демонстраций, имеет собственное довольно значительное представительство в парламенте, имеет тред-юнионы с 2,5 миллиона членов. Казалось бы, о 'каких цепях тут может идти речь? И все-таки я осмеливаюсь утверждать, что британский пролетариат является скованным гигантом, но только цепи, связывающие его, не внешние, а внутренние. И часто мне кажется, что эти внутренние цепи гораздо опаснее, чем те внешние цепи, которыми, например, скован в настоящее время российский пролетариат.
В самом деле, по переписи 1911 г. в Англии 78% населения живет в городах. На долю деревни приходится лишь 22%. Это значит, что по крайней мере три четверти населения страны состоят из рабочих и близких им элементов. Крупных масс консервативного крестьянства, которое в других странах часто является опорой господствующих классов, здесь нет. Сельским хозяйством в Англии занимаются фермеры, материальное положение которых весьма шатко. В итоге, таким образом, налицо имеют
ся объективные социально-экономические условия, которые как будто бы должны были обеспечить рабочему классу решающее влияние на ход государственных дел, особенно при наличии сравнительно демократической конституции. А между тем в Великобритании у власти прочно стоит буржуазия, внешним симптомом чего может служить хотя бы тот факт, что Рабочая партия имеет в палате общин только 43 депутата из общего числа 707. Чем это объясняется?
Это объясняется именно тем, что британский пролетариат является скованным гигантом. Потенциально он — огромная сила, фактически же чрезвычайно слаб, ибо весь опутан крепкими внутренними цепями, которые держат в буржуазном плену сознание и волю рабочего движения, особенно его руководящих кругов.
Какие же это цепи?.. Их много, но главных — три.
Первая цепь — это легализм во что бы то ни стало. Лейбористы и тред-юнионисты твердо убеждены, что все должно делаться по закону и в рамках отпущенных законом возможностей. Конкретно, через парламент и установленные им институты. Высший арбитр в борьбе — избирательный бюллетень. Никакого революционного действия! Легализм — это вторая натура руководящих кругов рабочего движения, если не врожденная, то во всяком случае воспитанная традицией. Иначе они не умеют мыслить и поступать. А с легализмом теснейшим образом связана философия постепеновщины, которой глубоко проникнуты все их взгляды и действия в политической и экономической сферах. Не должно быть резких скачков или крутых изломов. Все должно развиваться постепенно, шаг за шагом, в порядке медленной, почти незаметной эволюции. «Фабианство» 1— это не только сознательное «кре
1 В 1884 г. в Англии возникло «Фабианское общество», в котором объединились представители социалистически настроенной интеллигенции. Все они были проникнуты духом реформизма и считали, что для превращения капиталистического строя в социалистический не нужны никакие революции, это превращение произойдет постепенно, в порядке мирной эволюции, с помощью длинной цепи последовательно проводимых социальных реформ, осуществляемых через парламент. Самое свое наименование «Общество» заимствовало из древнеримской истории. В III в. до н. э. у римлян был полководец Фабий, прозванный «Кунктатором», т. е. «Медлителем». В борьбе против Ганнибала он избегал решптель-
до» супругов Вебб, Бернарда Шоу, Г. Уэллса и других английских интеллигентов, «фабианство» — это также «кредо» английского рабочего движения (когда я говорю «рабочее движение», я имею в виду организованных в тред-юнионы рабочих, большая часть которых сейчас является квалифицированной верхушкой пролетариата, и особенно их лидеров) *.
Вторая цепь, которая сковывает английское рабочее движение — это полуосознанный империализм. Говорю полуосознанный, потому что если среднему лейбористу или тред юнионисту прямо поставить вопрос, считает ли он правильным жестокую эксплуатацию колониальных пародов, то в большинстве случаев получишь отрицательный ответ. Многие при этом начнут ругать собственных капиталистов за то, что, платя туземцам гроши, они наживают миллионы на поставках каучука или добыче золота. Искренно ли говорятся такие слова? Субъективно в большинстве случаев искренно. Но беда в том, что средний английский рабочий не продумывает этих слов до конца, а главное не делает из них практических выводов. Поэтому лишь очень немногие из английских рабочих становятся принципиальными противниками империализма и переходят на марксистскую точку зрения. Еще большую роль играет тот факт, что английский рабочий, особенно квалифицированный рабочий, является в из-ных сражений, а старался утомить противника мелкими стычками, нападениями на его тылы, созданием затруднений с продовольствием и т. п. «Общество фабианцев» насчитывало в начале XX века не больше двух-трех тыс. членов, однако оно имело очень большое влияние на верхушку английского пролетариата и формировало взгляды лидеров тред-юнионов и лейбористской партии. В работе «Общества» большую роль играли лейбористские деятели супруги Вэбб, а также известные писатели Г. Д. Уэллс и Бернард Шоу.
1 В статье «Английский пацифизм и английская нелюбовь к теории», написанной весной 1915 г., В. И. Ленин, объясняя, каким образом английскому правительству удается развить «народный» энтузиазм к войне среди рабочих, пишет, что это было бы абсолютно невозможно, «если бы пролетарская масса не была совершенно дезорганизована и деморализована переходом меньшинства наилучше поставленных, квалифицированных, сплоченных в союзы рабочих на сторону либеральной, т. е. буржуазной политики. Английские тред юнионы включают около 4s части наемных рабочих. Вожаки этих тред-юнионов большей частью либералы, и Маркс давным-давно звал их агентами буржуазии» (В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 21, стр. 233).
16 И. М. Майский о/.
йестной мере «соучастником» английского капиталиста й эксплуатации колониальных народов. Ведь именно наличие колониальных сверхприбылей позволяет британской буржуазии время от времени делать экономические уступки высшим слоям британского пролетариата. И только наличие многочисленных колониальных владений позволяет английскому рабочему, недовольному своим положением на родине, «поискать счастья» за океаном, в одном из уголков исполинской Британской империи. Одновременно это «освобождает» Англию от наиболее «беспокойных», т. е. наиболее энергичных и революционно настроенных пролетариев. Полуинстинктивно, полусознательно данные слои рабочего класса ощущают зависимость своего относительного благополучия от эксплуатации империи, и это не может не отражаться на их мыслях и настроениях. Сказанное еще больше относится к руководящим кругам Рабочей партии и тред-юнионов.
Третья цепь, сковывающая английское рабочее движение, это религия. Она обвита, правда, гирляндами душистых цветов, но тем не менее очень крепка и надежна с точки зрения господствующего класса.
У нас, в России, положение в этом отношении чрезвычайно просто. Православная церковь в царской России, особенно на протяжении XVIII и XIX вв., была монопольной, строго централизованной организацией, целиком подчиненной светской власти. В сущности это был правительственный департамент по религиозным делам, и совершенно естественно, что всякий русский человек, пробуждавшийся к сознательной политической жизни, будь то помещик, буржуа, интеллигент, рабочий или крестьянин, становился врагом не только самодержавия, но и церкви.
В Англии положение совсем иное.
Во-первых, английская революция XVII века шла под религиозным знаменем. Борьба классов — буржуазии и помещиков — за политическую власть была облечена в вероисповедные одежды. Пуританизм для Кромвеля играл примерно такую же роль, как учение Руссо для деятелей Великой Французской революции. И так было могущественно влияние этой революционно-религиозной идеологии XVII в., что созданные ею традиции сохранились в сознании трудящихся вплоть до XX столетия.
Во-вторых, в Англии в точение ряда веков церковь не была единой, строго централизованной организацией, тесно сросшейся со светским государством и всегда и во всем его поддерживавшей. Здесь религиозная жизнь текла различными руслами и ни одному из них не удалось стать безусловно господствующим и подавить все остальные. Правда, одна из многих существовавших здесь церквей стала под именем «англиканской» государственной церковью, но даже в настоящее время она охватывает не больше 25% всего населения страны. А остальные 75%? Остальные 75% ходят в «сектантах» или, как здесь говорят, «в свободных церквах». Среди этих «свободных церквей» находят отражение все цвета политического спектра от крайних правых до крайних левых, надо ли говорить, однако, что подавляющее большинство религиозных течений в Великобритании (как официальных, так и «свободных») является противником революции и в лучшем случае стоят на «фабианской» точке зрения?.. Все церкви равноправны. Нет никакой дискриминации. И рабочий, даже передовой, отдавая дань вековой традиции и предрассудку, ищет и находит какую-либо «церковь» по своему вкусу и умонастроению. Так, например, в лейбористских кругах весьма популярна секта «веслеян-цев», насчитывающая в рядах пролетариата сотни тысяч своих последователей. Очень многие рабочие лидеры принадлежат к этой секте и в молодости выступали в качестве ее «местных», т. е. добровольных проповедников.
Авторитету религии в Англии сильно способствовала видимая политическая «независимость» (часто более кажущаяся, чем действительная) 'Многих сект или «свободных церквей». Некоторые из них нередко выступают с резкой критикой светской власти, а также существующего общественного порядка. Бывали случаи, когда видные представители «нонконформизма» (другое название для «свободных церквей») решительно становились на сторону народных масс, иногда даже являлись лидерами революционных движений. Достаточно напомнить хотя бы имя «веслеянского» священника Стефенса, одного из вождей «чартизма». И это был далеко не единственный пример. «Независимость» нонконформистов производила 16* 243
сильное впечатление на настроения масс. Массы начинали думать: государство — одно, а религия — другое, их нельзя смешивать. И церкви тоже бывают разные: есть плохие церкви, стоящие за богатых, и есть хорошие церкви, сочувствующие трудящимся, такие церкви надо поддерживать. В результате в умах миллионов простых людей складывалось убеждение, что можно самым решительным образом бороться против реакционного правительства, и вместе с тем оставаться добрым христианином.
В такой обстановке даже государственная англиканская церковь вынуждена была всячески вуалировать свою связь с правительством и в этих целях иногда играть в оппозицию (конечно, притворно-беззубую). Еще чаще в острые моменты она выступала в роли примирителя между правительством и массами. Англиканская церковь любила также щеголять показной «терпимостью» в отношении каких-либо «радикальных священников», изредка появлявшихся среди ее служителей. Вот сейчас, например, в Лондоне сильно шумят по поводу «очень левых» проповедей священника Темпля. Никто ему не пытается зажать рот. Да и для чего это было бы делать? Один Темпль среди тысяч вполне «лояльных служителей» англиканской церкви погоды не сделает — зато какой большой политический капитал на таком «либерализме» заработает себе церковь в массах!
А конечный результат? Позволю проиллюстрировать его одной красочной сценой, свидетелем которой недавно был я сам.
Я узнал, что в одной из провинциальных церквей выступает основатель и лидер Независимой рабочей партии Кейр-Гарди, и поехал туда его послушать. Сначала была настоящая церковная служба. Потом, когда все молитвы были сказаны, все псалмы пропеты, наступил момент проповеди. На церковную трибуну вышел Кейр-Гарди, со своим ясным и открытым лицом, с густой шапкой снежно-белых волос, окружавших его голову, подобно райскому сиянию, он походил на одного из тех пророков, лики которых так часто можно видеть на стенах храмов. Темой для своей проповеди Кейр-Гарди избрал евангельский текст: «легче верблюду пройти сквозь игольное ухо, чем богатому войти в царство небесное». От этого изречения он оттолкнулся, а затем и пошел, и пошел! С гневом
громил Кейр-Гарди все скверны капиталистического общества, осыпал проклятиями буржуазию, звал пролетариат к борьбе за социализм. А чем закончил? Закончил Кейр-Гарди свою речь приглашением поддержать на ближайших выборах Рабочую партию, единственную партию, 'которая защищает интересы рабочих. Опять избирательный бюллетень в качестве высшего арбитра во всех политических вопросах!
Огромная толпа, до краев переполнявшая церковь, была захвачена, увлечена, взволнована до глубины души бурным красноречием Кейр-Гарди. Со всех сторон неслись сочувственные клики, глаза слушателей горели, к трибуне проповедника протягивались судорожно сжатые руки. Когда Кейр-Гарди кончил, аудитория, точно морской прибой, взметнулась единодушным гулом одобрения. Все поднялись со своих мест. Толпа расступилась, образовав длинную узкую дорогу, и Кейр-Гарди прошел по ней к выходу, точно Христос, покидающий храм. На паперти Кейр-Гарди окружила группа детей разного возраста. Они что-то пели, кричали, смеялись, махали ручонками, а Кейр-Гарди с улыбкой гладил их головы и добродушно отбивался от их атак. Сцепа получалась почти евангельская.
Я смотрел и не верил своим глазам. Где все это происходит? И когда?.. Это происходит в Англии XX столетия! В сердце современной техники и культуры! В могущественнейшей капиталистической стране наших дней!..
Вот те три главные внутренние цепи, которые сковывают сейчас британский пролетариат. Надо ли при таких условиях удивляться, что «фабианство», постепеновщина являются основной политической идеологией здешнего рабочего движения?..
Таков факт. Каково его происхождение? Я много думал на эту тему. Могу пока высказать лишь одну гипотезу, которая кажется мне довольно вероятной1.- Вот она.
Англия — остров. 35-километровая полоса воды, отделяющая Англию от континента, на протяжении минувших 900 лет являлась барьером, охранявшим ее от иностранных вторжений. В результате здесь не создалось сильной сухопутной армии, как то случилось во Франции, Германии, России, которым нужно было всегда защищать свои границы живой силой. Данное обстоятельство
имело большие политические последствия. Господствующие классы континентальных государств, располагавшие крупными армиями, употребляли их не только для борьбы с внешними врагами, но также и для укрепления своего положения внутри страны. Опираясь на пушки и штыки, они чувствовали себя гораздо более независимыми от народных масс, меньше боялись этих масс и меньше с ними считались. Ибо в случае крайности они могли для защиты своих привилегий открыто апеллировать к силе.
В Англии положение было иное. Большой сухопутной армии в распоряжении ее господствующих классов не было. Был, правда, сильный флот, но личный состав флота, даже очень могущественного (особенно до XX века), сравнительно немногочислен, к тому же флот обычно находится в море, нередко разбросан и не может быть быстро сконцентрирован в одном месте. В силу таких своих свойств флот мало пригоден для использования во внутриполитической борьбе. В итоге господствующие классы Англии были лишены того острого оружия, с помощью которого господствующие классы континента устанавливали и поддерживали свою диктатуру. Им приходилось поэтому изыскивать иные, более тонкие и осторожные методы сохранения власти. И на протяжении веков они, действительно, выработали такие методы. Фигурально выражаясь, на континенте хозяева жизни брали в плен главным образом тело трудящихся, английские же хозяева брали в плен главным образом их душу. Дв1а способа воздействия на массы при этом имели особенно важное значение: во-первых, культ традиций; во-вторых, культ компромисса.
Сначала о культе традиций. Это настоящая Шехера-зада. Приведу только два характерных примера.
В 1605 г. шотландские католики, недовольные королем Яковом I, устроили заговор и решили взорвать короля вместе со всеми депутатами в день торжественного открытия парламента. В подвалах Вестминстера были заложены бочки с порохом, и офицер Гай Фокс должен был зажечь фитиль. Заговор своевременно открыли, взрыв был предупрежден, и Гай Фокс вместе со своими единомышленниками поплатились жизнью. С тех пор прошло свыше 300 лет, и сейчас даже ни один сумасшедший не Помышляет о взрыве парламента. Тем не менее вплоть до
настоящего дня в начале каждой парламентской сессии стража палаты общин спускается в подвалы Вестминстера и осматривает их с фонарями, чтобы убедиться, что там не лежит никакой пороховой бочки. Зачем? Только по традиции. И если вы зададите по этому поводу недоуменный вопрос англичанину, он с улыбкой ответит: «А что тут плохого? Это так красочно и занятно».
Другой пример. В начале XIX ib. зал палаты общин имел 450 мест. Это соответствовало числу депутатов в XVII столетии. К началу прошлого века количество членов палаты поднялось до 600, и в дни больших заседаний многим из них приходилось сидеть на галереях или толпиться в проходах. Казалось бы, зал заседаний следовало расширить, но нет! Во имя традиции здание не хотели перестраивать. Мирились с неудобствами и терпели. В 1837 г. в Лондоне произошел большой пожар, и старый парламент сгорел. Построили новое здание парламента, то самое, которое сейчас возвышается на берегу Темзы. Казалось бы, при этой оказии зал палаты общин должен был быть, наконец, перестроен и приспособлен к наличному числу депутатов? Ничего подобного! Новый зал во имя традиции был возведен, как точная копия старого, и в нем опять имелось только 450 мест. Так осталось до настоящего дця, хотя сейчас общее число депутатов вознесло до 707. Спросите англичанина, хорошо ли это, и он вам с серьезным видом ответит: «Так приятно ходить по стопам предков».
Подобных примеров можно было бы привести очень много, но это едва ли необходимо. Культ традиций насквозь проникает английскую жизнь. И поскольку он имеет всеобщий характер, то наряду с различными политическими и бытовыми курьезами поддерживает также институты и отношения, давно пережившие себя, но почему-либо выгодные ддя господствующих классов... Ну, скажем, палату лордов или религиозные предрассудки масс. Разве неизвестно, что в Англии опять-таки по традиции сохраняют юридическую силу тысячи старых, переживших себя, изданных в прошлые века законов? Правда, в обычное время эти законы спокойно лежат на полках. Однако в определенные моменты, особенно, когда господствующим классам надо ущемить пролетариат, в заржавленном юридическом арсенале минувшего всегда находится
какая-нибудь подходящая к случаю средневековая пищаль или секира, которая пускается в ход против рабочего класса.
В интересах справедливости должен сказать, что этот культ традиций не является целиком продуктом сознательного расчета господствующих классов. Несомненно, большую роль в его создании сыграл тот факт, что в течение 900 лет Англия не знала иностранных нашествий. Поэтому здесь преемственность была более сильной, чем в других европейских странах. Таков объективный фактор. Однако господствующие классы уже давно поняли вытекающие для них отсюда политические выгоды и стали сознательно канонизировать культ традиций. Они окружили его восхищением и любовью, они курили ему фимиам и провозглашали одним из важнейших устоев английской жизни. И со своей точки зрения господствующие классы были правы: культ традиций оказывал и до сих пор оказывает им неоценимые услуги.
Теперь о культе компромисса. Он сложился тоже в ходе столетий, но стал особенно всемогущим после революции XVII в. и после потери Англией в конце XVIII в. своих американских колоний. Конечно, было бы неправильно представлять себе, что господствующие классы всегда охотно шли навстречу требованиям масс. Ничего подобного! Господствующие классы всегда упрямо, очень упрямо, не стесняясь пролитием крови, отстаивали свои привилегии и подчас доводили массы до грани открытого восстания... Вот именно: до грани! Однако после Кромвеля, они никогда ие переходили этой грани и не ставили массы в такое положение, когда единственным выходом для них оставалась бы революция. В самый последний момент, за пять минут до взрыва, они делали уступки, конечно, минимальные уступки, но все-таки такие, чтобы по крайней мере на время можно было обломить острие назревшего конфликта.
«Вовремя» и «в надлежащих размерах» — таковы были два тактических принципа, которыми руководствовались господствующие классы, когда на каком-либо опасном историческом зигзаге они делали ставший неизбежным поворот. К этому сводилась суть их политической мудрости. И надо откровенно сказать, на протяжении последних двух с половиной веков они достигли тут
большого искусства и заработали для себя немало политического капитала. Для иллюстрации приведу опять-таки два примера.
Первый пример — борьба за избирательное право в парламент. Начало XIX в. ознаменовалось ожесточенной кампанией за реформу старой избирательной системы, приводившей 'к засилию помещиков ib палате общин. Широкие круги буржуазии, вплоть до самой крупной, а также массы только что пробуждавшихся к сознательной жизни рабочих требовали права голоса при выборах в парламент. Движение за избирательную реформу с каждым (годом становилось все более бурным и стремительным. После июльской революции 1830 г. во Франции оно приняло такие формы и размеры, что в воздухе запахло открытым восстанием. Струна была натянута до последней степени, казалось, еще момент и она лопнет. Помещики-феодалы поняли опасность, и в 1832 г. был проведен известный «билль о реформе», который сразу изменил положение и устранил опасность революции.
Но как? Чисто по-английски. Новый избирательный закон вовсе не удовлетворял требований масс. Старый закон предоставлял избирательное право 3% населения, новый— 4,5%. Крупная буржуазия была удовлетворена. Пролетариат по-прежнему остался за бортом парламента. Но своей тактикой помещики-феодалы разбили единство, господствовавшее до того в лагере их противников, привлекли на свою сторону более умеренные элементы среди сторонников реформы и оттянули на долгие годы предоставление избирательного права рабочим. Только реформы 1867 и 1885 гг., принятые опять-таки потому, что на политическом горизонте стали вновь скопляться грозовые тучи, допустили к избирательной урне верхний слой пролетариата и фермерства, чернорабочим же в этом отказано даже сейчас. А конечный результат? Конечный результат тот, что благодаря тактике компромисса, реализованного «вовремя» и в «надлежащих размерах», английским господствующим классам удалось задержать введение демократического избирательного права вплоть до настоящего Дня \
1 Всеобщее избирательное право в буржуазно-демократическом понимании этого термина было введено в Англии двумя этапами только в 1918 и 1928 гг.
Второй пример — чартистское движение. Разочарование, вызванное в рабочих массах реформой 1832 г., толкнуло их влево и наряду с некоторыми другими факторами экономического и социального порядка способствовало созданию мощного революционного движения пролетариата, ставшего известным под именем чартизма. Программа чартистов, так называемая «хартия» (по-английски «чартер» —отсюда и самое название «чартизм»), внешне носила чисто политический характер и содержала шесть пунктов: всеобщее избирательное право, тайное голосование, равные избирательные округа, ежегодные выборы в парламент, отмена имущественного ценза для парламентских кандидатов и жалованье депутатам. Речь формально шла, таким образом, о доведении до конца той демократизации избирательного права, которая была прервана на полдороге реформой 1832 г. Однако в своей основе чартистское движение было не столько политическим, сколько социальным. Оно питалось страшной нищетой трудящихся масс, являвшейся результатом бесчеловечной эксплуатации этих масс капиталом, а также высоких цен на продовольствие как результата высоких хлебных пошлин. Говоря о реформе парламента, чартисты в сущности думали о социально-экономическом переустройстве общества, и некоторые из их вождей, например, священник Стефенс, открыто заявляли, что хартия есть в конечном счете не политический вопрос, а вопрос «ножа и вилки».
Чартистское движение приняло поистине грандиозные размеры. Под его знаменем стояли буквально миллионы. В конце 30-х и начале 40-х годов положение стало особенно угрожающим для господствующих классов. Чартисты подавали парламенту петиции, покрытые сотнями тысяч и миллионами подписей, с требованием осуществления хартии, но парламент оставался глух к требованиям масс. Это содействовало укреплению среди чартистов так называемой «партии физической силы», т. е. сторонников революционных методов действия. Кое-где начались вспышки и восстания. Все говорило о том, что в Англии все больше разгорается мощный пожар, который может потрясти уже самые основы буржуазного господства.
Что же делает в этот критический момент господствующий класс? Он решает пойти на уступки, но как? Опять-таки чисто по-английски. Высокие пошлины на хлеб,
существовавшие в то время в Великобритании, были выгодны крупному землевладению, но не выгодны промышленной буржуазии, ибо удорожали стоимость рабочей силы. Поэтому тогдашние пророки английского либерализма Кобден и Брайт в 40-х годах прошлого века развернули большую кампанию в пользу отмены хлебных пошлин. Ее из вышеуказанных соображений поддерживали широкие круги буржуазии. Одновременно отмена хлебных пошлин обещала несколько разрядить и напряжение, накопившееся среди рабочих масс, что тоже шло по линии интересов буржуазии. И вот в 1846 г. английский либерализм одержал крупную победу: хлебные пошлины были ликвидированы. Буржуазия одним ударом сразу убила двух зайцев — понизила издержки на рабочую силу и внесла известное успокоение в ряды пролетариата, ибо в связи с падением цен на продовольствие временно (очень временно!) улучшилось его материальное положение и ослабела его революционная энергия. А дальше в тогдашней мировой обстановке, когда Англия была единственной индустриальной страной среди отсталых аграрных стран в Европе и вне Европы, свобода торговли обеспечила британской буржуазии 40 лет необычайного процветания. В результате чартизм, несмотря на европейские революции 1848 г., стал все больше сходить на нет, а рабочее движение, используя благоприятную экономическую конъюнктуру, начало все больше переходить на рельсы умеренного тред-юнионизма, господствующего в нем и поныне. В итоге благодаря все той же тактике своевременного и достаточного по размерам компромисса господствующие классы Англии вышли невредимо из тягчайшего политического кризиса, не сделав рабочему классу ни одной политической уступки.
Так было в прошлом. А сейчас? И сейчас то же самое. В самом деле, разве Ллойд-Джордж, конечно, с неизбежной поправкой на время и обстоятельства, не играет в наши дни той же самой роли, какую 70 лет назад играли Кобден и Брайт?
Да, культ традиций и культ компромисса на протяжении веков сослужили хорошую службу господствующим классам Англии. Но для этого необходима была одна важная предпосылка: богатство. Если бы господствующие классы не были исключительно богаты, им не из чего было бы уступать. А не из чего было бы уступать, не
создался бы и культ компромисса. Тогда вся политическая история Англии приняла бы совсем другой характер.
Но ее господствующим классам исторически «повезло»: в XVI—XVIII вв. с помощью грабежа, насилия и хитрости им удалось сколотить огромную колониальную империю, за счет которой они жили и живут, и при том сколотить так, что это не потребовало создания большой постоянной армии (мир еще не был поделен!). Возрастание богатства не сопровождалось усилением сухопутного милитаризма со всеми вытекающими отсюда последствиями. В XIX в. сюда прибавилось превращение Англии в промышленную мастерскую мира и колоссальное развитие ее внешней торговли. В итоге создалась прочная экономическая база для той политической системы, которая в конечном счете сделала из английского пролетариата скованного гиганта
ПОХИЩЕНИЕ СУНЬ-ЯТ-СЕНА
Это произошло 11 октября 1916 г. Я точно запомнил дату, а почему — видно будет из дальнейшего. Я только что покинул одно интернациональное собрание, посвященное войне. Со мной вышел знакомый англичанин по имени Дэвис. Происходил он из Уэллса, лет ему было за 60. Высокий, худой, неуклюжий, с темными волосами, в которых уже светилась седина, Дэвис походил на забавную детскую игрушку — фигуру человека, которая может складываться под прямым углом. Самым замечательным в Дэвисе были его глаза — большие, лучистые, с сумасшедшинкой. Взглянув в них, вы сразу чувствовали, что имеете дело с необыкновенным существом,— не то гением, не то безумцем. Так как подобные крайности встречаются в жизни не так уж часто, то Дэвис стал типичным английским «crank» (чудаком). Он питался только молоком и свежими орехами, носил одежду, сотканную только рукой человека, и не признавал иного вида транспорта, кроме лошадей. В воззрениях Дэвиса было много от Вильяма Морриса1 2, но он состоял членом Независимой рабочей партии и занимал резко антивоенную позицию. Личная судьба Дэвиса сложи-
1 См. приложение № 10.
2 Вильям Моррис (1834—1896)—известный английский писатель, художник и общественный деятель, утопический социалист 252
лась горько. В жизни ему как-то не повезло и теперь на старости лет он перебивался с хлеба на квас мелкой журналистской работой. Его специальностью были знаменательные даты. Он держал в памяти сотни таких дат, и каждый день, заходя в ту или иную редакцию, многозначительно заявлял:
— А вы знаете, завтра исполняется 200 лет со дня...
И он называл какое-либо событие, сыгравшее крупную роль в политической, военной, экономической или культурной истории Англии. После этого Дэвиса либо выгоняли из редакции, либо, наоборот, приглашали присесть и немедленно написать небольшую заметку к завтрашнему номеру о названной им дате. И Дэвис писал тут же, на клочке бумаги, никогда не заглядывая ни в справочники, ни в энциклопедии. Память у него была изумительная, и за долгую жизнь он накопил в своей голове огромное количество самых разнообразных сведением познаний.
Вот вместе с этим человеком я возвращался в тот памятный вечер домой. Было холодно, сыро и резкий ветер раздувал наши пальто. После нескольких поворотов по узким извилистым улицам мы вышли, наконец, на Порт-лэнд Плэйс (Portland Place, W.) и быстро зашагали по направлению к Риджентс Парку (Regent’s Park, W.). Вдруг Дэвис неожиданно вздрогнул и остановился. Я машинально сделал то же самое и с недоумением посмотрел на своего спутника. Он не двигался и молча впился взглядом в высокое мрачное здание, стоявшее на углу Портлэнд Плэйс и Веймут-стрит (Weymouth. Street, W.). При бледном свете полуприспущенного фонаря (в Лондоне тогда было затемнение) я прочитал на доме номер «49». Не зная, как объяснить поведение Дэвиса, я спросил его, почему-то приглушая голос:
— В чем дело, мистер Дэвис?
Дэвис быстро обжег меня своим полусумасшедшим взглядом и в свою очередь спросил:
— Вам знакомо имя Сунь Ят-сен?
— Знакомо,— ответил я.— Это известный китайский революционер...
— Правильно,— подтвердил Дэвис.— ...А вы знаете, что это за здание? Этот дом номер «49»?
романтического толка, автор известной социалистической утопии «Вести ниоткуда».
— Нет, не знаю.
Дэвис вдруг пришел в сильное возбуждение и, посмотрев на меня страшными глазами, воскликнул:
— Это китайское посольство!.. И сегодня 11 октября... Да, да сегодня как раз 20 лет с того дня, когда это случилось!
— Да что именно случилось?— в недоумении спросил я.
Дэвис крепко схватил меня за руку и потащил за собой.
— Пойдемте в Риджентс парк,— бросил он на ходу,— сядем на лавочку... Я вам расскажу... Это довольно длинная история.
И когда в темноте промозглой октябрьской ночи мы кое-как примостились на садовой скамейке, я услышал из уст Дэвиса повесть, которую скорее можно было бы счесть продуктом горячей восточной фантазии, чем прозаическим фактом лондонской действительности.
* * *
В конце 80-х годов прошлого века молодой Сунь Ят-сен учился на медицинском факультете английского университета в Гонконге. Здесь он близко сошелся с семьей одного из своих преподавателей профессора Джемса Кантли (James Cantlee). По окончании университета Сунь Ят-сен принял активное участие в национально-революционном движении Китая и очень быстро стал его крупнейшим вождем. Богдыханское правительство преследовало Сунь Ятсена по пятам, и его агенты гонялись за великим революционером по всему свету. Тем временем Кантли, оставив работу в Гонконгском университете, вернулся в Лондон и поселился по адресу 46, Девоншир-стрит (Devonshire Street, W.), в двух шагах от китайского посольства. Это была, конечно, чистая случайность, но она сыграла свою роль в том событии, о котором мне рассказал Дэвис.
1 октября 1896 г. Сунь Ят-сен секретно и па короткий срок приехал в Лондон. Никто, кроме Кантли, не должен был знать об его пребывании здесь, и Сунь Ят-сен был уверен, что никто об этом действительно не знает. Однако к своему старому другу Кантли китайский революционер наведывался довольно часто.
— 11 октября утром,— рассказывал Дэвис,— т. е. как
раз 20 лет назад, Сунь Ят-сен, как обычно, шел к Кантли. Было воскресенье. Подходя к дому Кантли, Сунь Ят-сен неожиданно натолкнулся на двух китайцев. Они заговорили с ним и притом на его родном кантонском диалекте. Вопреки обычной осторожности, Сунь Ят-сен, полагаясь на свое инкогнито, не только вступил в оживленную беседу с земляками, но даже согласился на минутку зайти к ним на квартиру, находившуюся рядом, в соседнем доме. Однако едва Сунь Ят-сен переступил порог этого дома, как дверь за ним неожиданного захлопнулась, и великий революционер оказался в западне. Только тут он сообразил, что дом, занимаемый земляками, является частью китайского посольства, но бежать было уже поздно.
Итак, богдыханское правительство шоймало-таки своего смертельного врага! Однако оно не решалось убить его в Лондоне, и потому приказало своему посланнику в Англии тайно1 отправить Сунь Ят-сена на китайском корабле в Китай. Здесь Сунь Ят-сен должен был быть обезглавлен. Пока же, впредь до окончания всех подготовительных мероприятий, великий революционер был посажен в посольстве под арест и полностью изолирован от внешнего мира. Сунь Ят-сен, однако, был не из тех людей, которые легко капитулируют перед судьбой.
— Сначала,— продолжал Дэвис,— Сунь Ят-сен пробовал бросать из окна комнаты, в которой был заключен, небольшие записочки на улицу с просьбой к прохожим известить Кантли об его аресте. Но из этого ничего не вышло: единственное окно темницы Сунь Ят-сена выходило на крышу, которая в свою очередь со всех сторон была окружена другими высокими крышами. Тогда Сунь Ят-сен сделал попытку подкупить кого-либо из китайских слуг посольства и через них снестись с Кантли, но и тут его постигла неудача. Все китайские слупи были страшно запуганы и если некоторые пз них даже сочувствовали Сунь Ят-сену, то боялись это в чем-нибудь проявить. Положение казалось безнадежным. Однако великий революционер не хотел сдаваться. Он неутомимо искал путей спасения и, наконец, нашел их.
Кроме китайских слуг, в посольстве были также английские слуги. Один из них, некий мистер Коль (Cole), обнаружил известную симпатию к заключенному. Сунь Ят-сен немедленно использовал это. Он убедительно
разъяснил Колю, что по религии является таким же христианином, как и сам Коль, что стремится он лишь к созданию в Китае порядков, похожих на английские, и что если ему не удастся бежать из посольства, то на родине его ждет смерть от руки палача. Свою устную пропаганду Сунь Ят-сен подкрепил определенной суммой денег. Все это произвело на Коля сильное впечатление. Он был взволнован и поделился своими чувствами со своей соотечественницей миссис Хау (Howe), которая тоже работала в китайском посольстве в качестве экономки. Миссис Хау была женщина добрая и приняла близко к сердцу судьбу несчастного узника. Она согласилась передать Кантли записку Сунь Ят-сена, но только инкогнито. В результате, в субботу 17 октября вечером, т. е. через шесть дней после ареста великого революционера, под входную дверь дома, где жил Кантли, была подсунута записка следующего содержания:
«С прошлого воскресенья ваш друг сидит >в заключении в китайском посольстве. Его собираются отправить в Китай, где его, конечно, повесят. Очень жаль бедного человека. Если немедленно не будут приняты меры, его увезут, и никто об этом не узнает. Я не решаюсь подписать свое имя, но верьте: все, что я говорю, истинная правда. Действуйте быстро, иначе будет поздно. Его имя, кажется, Лин Ен-сен».
Когда терявшийся в догадках Кантли узнал, наконец, что случилось с Сунь Ят-сеном, он развил бешеную энергию для спасения своего друга. Однако сделать это оказалось нелегко.
Прежде всего Кантли бросился в местную полицию (район Мэрилебон), а также в Скотланд-Ярд (уголовный розыск). Его выслушали вежливо, но недоверчиво, и в заключение пожали плечами. Никто не допускал возможности столь фантастического происшествия в самом центре британской столицы.
Не добившись толку от полиции, Кантли в тот же вечер явился на квартиру британского представителя при китайском посольстве сэра Халлидей Мак-Картней, но не застал его дома: была суббота, наступил священный для англичан «копец недели» (Week end), официальная жизнь замерла до понедельника, и все уважающие себя люди разъехались по дачам и поместьям.
С унъ Ят-сен
17 и. М. Майский
Ночь с 17 на 18 Кантли не спал. Голова его горела, и он все изыскивал способы, как помочь Сунь Ят-сену. Утром 18, в воскресенье, Кантли обратился к некоторым английским сановникам, ранее занимавшим высокие посты в Китае, и пытался заинтересовать их судьбой китайского революционера. Но тщетно: сановники отказались вмешиваться в это дело, которое к тому же казалось пм похожим на сказку из «Тысячи и одной ночи».
Между тем от Сунь-Ят-сена поступило новое сообщение, доставленное на этот раз Колем, сообщение, гласившее, что через два дня он будет увезен в доки и посажен на китайский корабль. Надо было спешить, и Кантли опять бросился в Скотланд-Ярд. Несмотря, однако, на все его мольбы и убеждения, Скотланд-Ярд и на этот раз отказался что-либо сделать.
— В полном отчаянии,— рассказывал Дэвис,— Кантли решил отправиться в Форейн Оффис (английское МИД). Конечно, по случаю «конца недели» и здесь царила пустота. Кантли разыскал все-таки дежурного чиновника и вновь со страстью и горячностью повторил ему то, что он уже раньше несколько раз сообщал другим лицам. Вначале молодой дипломат смотрел на Кантли такими глазами, точно речь шла о странных похождениях на луне, но потом он заинтересовался его словами и даже обнаружил известную симпатию к китайскому узнику. В конце беседы чиновник обещал, что завтра, когда начальство вернется из-за города, он обо всем доложит, кому следует. Это несколько обнадежило Кантли, но не вполне успокоило. Прямо из Форейн Оффис он зашел в редакцию «Таймс» и рассказал дежурному сотруднику о похищении Сунь Ят-сена. Сотрудник решил, что имеет дело с сумасшедшим, и чтобы не раздражать больного, записал рассказ Кантли, обещая передать его редактору. Между тем наступил вечер, Кангли охватило страшное беспокойство: а вдруг в течение этой ночи китайское посольство куда-нибудь увезет Сунь Ят-сена? Кантли решил нанять детектива, который неотлучно следил бы за домом «49». Увы! «Конец недели» помешал ему и в этом: даже детективы по случаю воскресенья разбрелись кто куда. Тогда Кантли решил сам превратиться в детектива и всю ночь с 18 (на 19 простоял, не смыкая глаз, на углу, около китайского посольства. Одновременно он предпринял «психическую атаку» на врага. Вечером 18-го Кантли направил в китайское посоль-
С'ТВО одного из своих друзей, и тот сообщил 1припявшэму его пе|реводчику, что Форейн Оффпсу известно о похищении Сунь Ят-сена, и что Форейн Оффис принимает надлежащие меры.
Сильный порыв ветра прокатился по парку, неся с собой холод и сырость, но я не шелохнулся и только спросил:
— Что же было дальше?
— Дальше произошло следующее: чиновник Форейн Оффиса исполнил свое обещание. В понедельник 19чго, утром, он сообщил начальству о своем разговоре с Кантли. Начальство заинтересовалось. Вся история была доложена самому министру иностранных дел —лорду Солсбери. Солсбери был весьма почтенный консерватор и к революционерам — 'Китайским или иных национальностей — не питал никаких симпатий. Однако у него были свои понятия о стандартах цивилизации, и при том очень твердые. Похищать на улицах людей и держать их в домашних тюрьмах было, может быть, естественно в Кантоне или Пекине, но в Лондоне... В Лондоне это было возмутительно! Это не соответствовало английскому стандарту цивилизации. Это к тому же роняло мировую репутацию Великобритании, как культурной и благоустроенной страны. И лорд Солсбери решил вмешаться в судьбу Сунь Ят-сена. Скотланд-Ярд получил необходимые указания, и шесть детективов внезапно появились у китайского посольства, следя за ним днем и ночью. Ободренные этим друзья великого революционера удвоили свои усилия для его освобождения. Они хотели применить к данному случаю Habeas Corpus Act1, но суд отказался пойти по этому пути. Тогда Коль, который теперь окончательно перешел на сторону Сунь Ят-сена, предложил ночью выпустить его на крышу посольства и таким путем открыть ему возможность к бегству. Однако Скотланд-Ярд нашел этот способ слишком рискованным...
— Чем же кончилось дело? — с замиранием сердца прервал я Дэвиса.
1 Habeas Corpus Act — закон 1679 г., действующий поныне, обязывает суды по жалобе лица, считающего неправильным лишение свободы себя или кого-нибудь другого, требовать срочного представления задержанного в суд для проверки законности задержания.
— Кантли добился-таки своего,— отвечал Дэвис,— 23 октября в китайскоо (посольство явилась делегация в составе трех человек: Кантли, инспектора Скотланд-Ярда Джарвиса и чиновника Ферейн Оффиса. Делегацию принял сэр Халлидей Мак-Картней, представитель британского правительства при китайском посольстве, о котором я уже упоминал. Роль его во всей этой истории была очень странная, чтобы не сказать больше. Делегация категорически потребовала освобождения Сунь Ят-сена. Мак-Картней сначала пытался увильнуть от прямого ответа. Тогда чиновник Форейн Оффиса дал ясно понять, что вопрос стоит так: или Сунь Ят-сен будет немедленно освобожден или китайское посольство подвергнется обыску... Конечно, обыск посольства является мерой исключительной, противоречащей веками установившейся дипломатической практике... Но ведь и похищение людей яа улицах Лондона и насильственное задержание их в стенах иностранного посольства тоже является мерой исключительной, противоречащей веками установившейся дипломатической практике... Стало быть... Слова чиновника Форейн Оффиса имели магический эффект: спустя несколько минут после того, глубоко взволнованный Сунь Ят-сен оказался в объятиях Кантли, и великий узник тут же в подвальном этаже посольства был «вручен» явившейся за ним делегации. Все четверо через заднюю дверь сразу вышли на улицу. Вождь китайской революции был спасен *.
Несколько минут прошло в молчании. Я был глубоко взволнован тем, что услышал, и мысленно переживал похищение, арест и освобождение Сунь Ят-сена. Дэвис закурил свою трубку, и медленно попыхивая огоньком, неподвижно смотрел в темноту ночи. Наконец, я спросил:
— Как вы узнали все эти подробности?
— Это же моя специальность— с усмешкой ответил Дэвис. — Похищение вождя китайской революции в Лондоне случается не каждый день... Это знаменательная
' Записанный мной рассказ Дэвиса полностью подтверждается из многих других источников, см. в частности вышедшую в 1939 г. в Лондоне книгу N. Cantlee and G. Seaver. Sir James Cantlee, посвященную жизнеописанию Кантли. Текст записки миссис Хоу, приведенный выше, взят из этой книги.
дата... И я сразу же собрал все относящиеся сюда сведения.
Дэвис еще раз пыхнул своей трубкой и уже в более интимном тоне прибавил:
— Впрочем, сделать это было нетрудно. Вся история попала в газеты. Сенсация была потрясающая. В течение нескольких недель в Англии только' об этом и 1говорили.
Дэвис на мгновенье задумался и затем продолжал:
— Странная штука жизнь!.. Конечно, Сунь Ят-сену пришлось провести 12 скверных дней, но китайская революция от этого только выиграла. Уверяю вас, что годы и годы упорной, настойчивой пропаганды не сделали бы столько для популяризации ее идей в Европе и Америке, как это драматическое похищение Сунь Ят-сена, которое, к счастью, окончилось так благополучно...
Дэвис еще раз замолчал и потом закончил в тоне философского заключения:
— Всякая медаль имеет две стороны!.
1 См. приложение № 12.
ПАДЕНИЕ ЦАРИЗМА И ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОССИЮ
ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
—— елзайс Парк (Belsize Park) — самая обыкновен-у в ная станция подземки в северо-западной части ® Лондона. В ней нет решительно ничего замеча-// в тельного. Но для меня она имеет особое значение, а/ “ И когда теперь, бродя по городу, я случайно попал на эту станцию, вот что нарисовала мне слегка затуманенная запись моей памяти.
* * #
...В тот день — 2 (15) марта 1917 т.— смутные волнующие слухи ползли по Лондону с раннего утра.
За неделю перед этим, в последних числах февраля, из Петрограда стали приходить необычные известия: «хвосты» перед продовольственными лавками увеличиваются, улицы города заполняются возбужденной толпой, на площадях устраиваются демонстрации, а вызываемые для подавления «беспорядков» казаки держатся с странными для них мягкостью и нерешительностью. Английские газеты день за днем печатали эти сведения, воздерживаясь от всяких оценок и комментариев. И вдруг телеграммы и сообщения из России совершенно исчезли со страниц лондонской прессы. Точно ветром их сдуло.
Прошло пять дней. О Петрограде не было ни слова: ни военных сводок, ни политических новостей, ни сенсационных слухов о новых придворных назначениях. Что могло означать это странное молчание?
— Должно быть, случилось что-нибудь значительное,— думали и говорили лондонские эмигранты и с бьющимся сердцем ждали сведений с родины.
В тот дель с раннего утра по городу-левиафану поползли смутные слухи. Откуда они взялись, никто сказать не мог, но все англичане сообщали «из самых достоверных источников», что в России происходят важные события, что власть перешла к Государственной думе, и что Дума образовала ответственное правительство, составленное из представителей разных партий.
Весь день я нп на mi нуту не знал покоя. Я побывал в редакциях нескольких английских газет, посетил наиболее осведомленных из лондонских корреспондентов русской прессы, забежал в Центральный Комитет Независимой рабочей партии, с членами которого у меня были тогда хорошие отношения, к вечеру повидался с двумя знакомыми депутатами парламента, но нигде не мог узнать ничего определенного. Везде ползли все те же слухи, слухи, слухи.
Редактор крупного либерального органа многозначительно заметил:
— О, у вас в России сейчас должно быть жарко... Очень хорошо!.. Скоро мы совсем разобьем немцев!
А депутат-социалист в ответ на мои расспросы покровительственно заявил:
— В Петрограде, по-видимому, революция... Поздравляю вас!
И затем, спустя мгновение, добавил:
— Революционные армии всегда дерутся храбро, значит, мы скоро сотрем с лица земли прусский милитаризм... Очень хорошо!
Конечно, все эти рассуждения не могли меня удовлетворить. Мне страстно хотелось знать, что творится сейчас там, далеко, за морями и долами, за туманной гранью горизонта, и меня совсем не трогали военно-политические расчеты, связывавшиеся англичанами с русскими событиями. В моей душе происходила страшная борьба: я хотел верить волнующим известиям,— когда я думал о революции в России, вся кровь но мне загоралась, и мысль улетала куда-то в подоблачную высь,— и я боялся верить этим известиям, чтобы не обмануться в радостных ожиданиях, чтобы не пережить горечи острого разочарования. Усталый и недовольный, я вернулся поздно вечером домой и, наскоро поужинав, решил сразу же ложиться спать.
Мне не суждено было исполнить свое намерение. Едва
я успел встать из-за стола, как в передней длинно и настойчиво задребезжал электрический звонок. Очень удивленный, я спустился вниз и открыл дверь. В полумраке лестницы какая-то высокая, тонкая фигура порывисто бросилась мне на шею, и, целуя меня в голову, в нос, в усы, завопила:
— Вот! Вот! Читайте! В России нет царя! Революция!
При этом фигура тыкала мне в лицо кипу каких-то бумажных ленточек и кусочков, остро пахнущих типографской краской.
— Что?! Что такое? Что все это значит? — невольно вырвалось у меня.
Передо мной стоял Васильев, лондонский корреспондент одной из крупнейших московских газет, но— о, небо! — в каком виде!.. В обычное время сдержанный и флегматичный, он теперь громко кричал, топал, 'неистово жестикулировал и все порывался обнять меня. Измятая шляпа его1 сидела набекрень, пальто висзло на одном плече, модный галстук с бриллиантовой булавкой съехал набок. Таким я не видел его никогда.
— Идемте наверх! — пригласил, наконец, я своего неожиданного гостя.
Прыгая через три ступеньки, мы поднялись в мою комнату, и здесь мой корреспондент, сбросив пальто, швырнув на стол 'кипу газетных гранок.
— Читайте! Я только что из редакции «Дейли Телеграф»!
Это были действительно гранки лондонской консервативной газеты. Я с жадностью накинулся на узенькие полоски бумаги, и в глазах у меня зарябили жирные заголовки: «Победа народа», «Дума правит страной», «Царь в поезде между Псковом и Петроградом», «Царь отрекся», «Монархия больше невозможна», «Всеобщее ликование в России»...
Да, это была несомненно революция, та революция, которую мы так долго призывали, к которой мы так страстно стремились, за которую клялись умереть! И вот она здесь! Вот она — факт! Вот она — дивная, озаренная красным пламенем действительности!
Я залпом проглотил всю порцию известий и когда кончил читать, то 'почувствовал, что во мне сложилось твердое решение.
— Идем к Берзиным!— предложил я своему гостю.
— Идем!— восторженно подхватил он, нахлобучив на голову щегольскую шляпу.
Спустя мгновенье мы уже бежали по тихим улицам лондонского предместья, направляясь к дому, где жили Берзины — милая п гостеприимная семья эмигрантов-большевиков. Когда мы, запыхавшись, ворвались в знакомую квартиру, хозяева собирались ложиться спать.
— В России революция! Царь отрекся от престола! Армия восстала!— в один голос выпалили мы в упор изумленным Берзиным.
Посыпался град вопросов, раздались шумные восклицания, гранки забегали из рук в руки, и вслед затем единогласно было решено: — Не спать!
На газовую плиту поставили чай, начали звонить по телефонам, созывая друзей и знакомых, туда, где не было телефона, разослали «курьеров».
Мне не сиделось на месте, и я тоже отправился на розыски товарищей. Было уже 12 часов. Тихая, темная, слегка туманная ночь висела над землей. С неба падала какая-то мелкая слякоть. Но в душе моей цвели розы. Мне хотелось разбудить спящий Лондон, и разбудив, громко крикнуть ему:
— Смотри! Над Невой развевается красное знамя! Да здравствует революция!
Какая-то волна мальчишеской удали внезапно нахлынула на меня. Я вошел на станцию подземки. Это была «Белзайс Парк». У кассы стояли элегантная дама с не менее элегантным кавалером. Я приблизился к ним, и, взяв руку под козырек, радостно воскликнул:
— В России революция! Царя больше нет! Ура!
Прекрасная англичанка посмотрела на меня как на сумасшедшего, и придвинулась ближе к своему спутнику.
В лифте во время спуска вниз я хлопнул по плечу стоявшего у рычага рабочего и дружески сообщил ему:
— В России революция! Теперь скоро конец войне!
•— Конец войне?— засмеялся тот.— Это хорошо!.. А царь того?..
— Да, да, того! — тоже засмеялся я, вдруг ощутив прилив необыкновенной нежности к этому скромному представителю британского пролетариата.
В вагоне подземки я чувствовал себя победителем. С горделивым сознанием своего превосходства я смотрел
на ряды молчаливых англичан, уткнувшихся в газеты, и мысленно обращался к ним с укором сожаления:
— Жалкие люди! Вот вы сидите, читаете, дышите, живете и не знаете самого важного и великого, что случилось в мире! Вы не знаете, что в России революция!
И я с молчаливым нрезрением оглядывал моих спутников по вагону.
Сойдя с подземки, я пустился почти бегом к дому, где жил П. В. Карпович, о котором я уже говорил на страницах этих воспоминаний. Я громко и решительно постучал во входную дверь. Заспанная горничная мне нехотя открыла.
— Мистер Карпович дома?— громко спросил я.
— Господи боже!—всплеснула руками горничная.— Да ведь уже час ночи! Он спит!
— Ничего, я его разбужу!
И к немалому ужасу горничной я помчался вверх по лестнице во второй этаж, где находилась комната Карповича.
— Петр Владимирович, вставайте! — кричал я, барабаня в запертую дверь комнаты.
— А? Что? Кто там?— раздался заспанный голос изнутри. Я назвал себя и забарабанил еще энергичнее. Наконец, щелкнул замок, и я очутился в комнате Карповича.
— Вставайте! Вставайте!—продолжал я восторженно,— в России революция! Царь свергнут! Армия восстала!
Карпович, полуодетый, вскочил с кровати и, сжав меня в своих железных объятиях (он был очень сильный человек) так, что у меня дыханье сперло, не то радостно, не то угрожающе прохрипел:
— Нет, вы не врете? Не мистифицируете меня? Это цравда?
— Правда, конечно, правда! Вот, читайте!
И я сунул Карповичу несколько захваченных с собою правок. Он торопливо пробежал их и схватился за голову.
— Так это правда?—точно не доверяя своим глазам, в страшном волнении шептал Карпович.— Так это правда? Дожили-таки! Дождались! Ныне отпущаеши!..
— Идемте к Берзиным!—пригласил я его.— Я за вами приехал. Там все собираются.
— Сейчас! Сейчас!
Несколько минут спустя мы мчались на автомобиле по опустевшим улицам спящего Лондона...
У Берзпных собралось уже целое общество. Было человек двадцать, и подходили все новые и новые люди. Трещал звонок, хлопали двери, в тесных комнатах эмигрантской квартиры становилось все оживленней и шумнее.
О чем мы говорили в ту темно-туманную мартовскую ночь? Какие планы строили? Какие дали провидели? Какие желания высказывали? Какие клятвы давали?.. Я не берусь сейчас сказать. Знаю только, что в ту памятную мартовскую ночь мы все жили в каком-то особом мире, в котором человеку удается побывать лишь однажды в жизни. Это был мир революционного вдохновения, которое двигает людей на совершение невозможного.
Мы разошлись с первыми лучами солнца, приветствуя восходящее светило громкими возгласами:
— Да здравствует революция!
И крепко пожимая друг другу на прощанье руки, все в один голос говорили:
В Россию!
ОТКЛИКИ В АНГЛИИ
Весть о революции в Петрограде поставила на ноги не только нас, русских эмигрантов, прибитых волнами событий к берегам туманного Альбиона. Она упала, подобно сверкающему метеору, и в среду английского народа. И сразу же обнаружилось, что здесь на Британских островах, это великое историческое событие вызывает двойственную реакцию.
Господствующий класс встретил русскую революцию с весьма смеша иными чувствами. С одной стороны, он был доволен, что от власти устранена романовская клика, которую он считал совершенно неспособной вести войну и которую он подозревал в желании заключить сепаратный мир с Германией. С другой стороны, он с большим беспокойством смотрел в перспективы будущего. Революция для каждого доброго английского буржуа — анафема. Революция же в разгар ожесточенной войны с могущественным врагом — анафема в квадрате. Две души боролись в груди британского господствующего класса и, пожалуй, чувство тревоги было сильнее, чем чувство удовлетворения. Все внимание руководящих кругов после февраля
концентрировалось па вопросе: каково будет новое правительство? И как оно будет воевать: лучше или хуже старого? Ибо о таких вещах, как Октябрьская революция и вытекающие отсюда последствия, в начале никто в этих кругах не думал, никто не считал возможным что-либо подобное.
Совсем иначе русскую революцию встретили левые круги в Англии, и прежде всего рабочие. Представьте себе человека, идущего в страшную бурю tno длинной, убегающей в неизвестную даль дороге. Небо густо покрыто мрачно-свинцовыми тучами. Свищет пронзительный ветер, до земли пригибающий деревья. То гром гремит, то стремительно льются потоки дождя. И бедный путник, продрогший и промокший насквозь, собирая последние силы, с отчаянием в душе и с болью в окоченевшем теле, идет, шатаясь, вперед по бесконечной ленте дороги.
Но вдруг — о, чудо! — черный полог туч внезапно разорвался и сквозь образовавшееся пространство на потемневшую землю упал торжествующий солнечный луч! Вся природа сразу ожила, сверкнули алмазами орошенные дождем поля, зазеленел хмуро стоявший в тумане лес, заиграл синью далекий свод небес, мостом радуги осветился мрачный покров туч. С каким восторгом приветствует путник этот луч! С каким облегчением вглядывается он в прояснившуюся даль горизонта!
Примерно таково было впечатление, произведенное известиями о русской революции на передовые круги британской демократии. В течение двух с половиной лет вез глубже и болезненнее закручивался винт мировой войны. Вез тяжелее становились жертвы, все безысходное узкий тупик, 1в который зашло человечество.
И вдруг прогремел удар революции! Вся левая Англия вздрогнула, как от электрического толчка, в сердцах тысяч и тысяч невольно вспыхнула надежда:
— Вот он выход! Вот начало конца бесчеловечной бойне!
Левые круги Англии тоже связывали русскую революцию с войной, по в отличие от господствующего класса их внимание было сконцентрировано на вопросе: освободит ли революция мир от этой войны? И многие, очень многие считали, что освободит.
Я помню, как один из вождей Независимой рабочей
партии Филипп Сноуден, с которым я был тогда хорошо знаком, спустя несколько дней после падения царизма в разговоре со мной воскликнул:
— Русская революция очень быстро приведет к концу войны!
А редактор известного лондонского еженедельника «Nation» левый демократ Массингэм на мой вопрос, что он думает о русской революции, убежденно ответил:
— Русская революция — это конец войны.
Старому радикалу, воспитанному на принципах британского парламентаризма, только не нравилось, что в Петрограде слишком .много говорят о диктатуре пролетариата и слишком мало почтения обнаруживают к идеям «чистой», то есть буржуазной демократии.
Таково было не только настроение вождей. Так еще в большей мере думали и чувствовали массы.
31 марта, через две недели после получения первых известий о событиях в Петрограде, лондонская демократия устроила торжественное чествование русской революции. Лейбористская партия, социалистические партии, профессиональные союзы, различные группы радикалов из буржуазного лагеря, отдельные выдающиеся представители политики, литературы, искусства — все объединились в этот день для того, чтобы послать горячий привет сбросившей свои цепи России.
Я как сейчас помню этот митинг. Огромный зал Альберт-Холла, вмещающий до 10 тыс. человек, переполнен до краев. Партер, ярусы, галереи, проходы, даже эстрада залиты шумпо-волнующимся морем голов. Позади эстрады великолепный орган, на самой эстраде, в ложах и проходах, по потолку и стенам — красные знамена, красные ленты, красные гирлянды цветов.
На трибуне — лучшие силы демократической Англии, ораторы парламента, писатели, вожди тред-юнионов — а внизу и вокруг — могучая и взволнованная рабочая масса.
Вот говорит Макдональд *. Его голос раздается в настороженной тишине, как медная труба. Он призывает трудящиеся массы Великобритании встряхнуться, открыть глаза и внимательно посмотреть на восток, туда, где сейчас творятся всемирно-исторические деяния.
1 В годы первой мировой войны Рамсей Макдональд был пацифистом (подробности см. ниже в главе «Социалистический лидер»).
Вот говорит Смайли — вождь углекопов. Он предлагает пролетариату Англии отбросить в сторону горделивую привычку смотреть свысока на своих континентальных собратьев и последовать примеру русских рабочих.
Вот говорит Израэль Зангвилл — один из тогдашних корифеев английской литературы. Он едко бичует лицемерие реакционных представителей британского империализма. С ними, с этими, людьми, не может быть никакого мира, с ними можно и должно разговаривать только «по-русски».
Вот говорит Невинсон — один из лучших публицистов Англии, убеленный сединами высокий худощавый старик. Он вспоминает о своих встречах с Кропоткиным, со Степ-няком-Кравчинским, с Верой Фигнер, с целым рядом других видных русских революционеров. Он читает длинный, длинный список жертв, принесенных русским пролетариатом, русским 'Крестьянством, русской интеллигенцией на алтарь борьбы за освобождение от ига царизма, жертв известных и неизвестных, единичных и массовых, и свою простую, но доходящую до сердца речь заканчивает словами:
— У русских есть хороший обычай: когда на своих собраниях они вспоминают павших в борьбе, то встают со своих мест и, обнажив головы, остаются несколько мгновений в молчании. Последуем сегодня и мы этому примеру. Друзья, встаньте в память тех бесчисленных жертв, которыми русский народ заплатил за свое освобождение!
И весь огромный зал поднялся, как один человек. В течение нескольких мгновений .в исполинском куполообразном здании царила такая тишина, что можно было слышать полет мухи. Потом сразу раздались мощные звуки органа — он торжественно и важно исполнял похоронный марш в память бесчисленных жертв революционной России.
Напряжение собрания достигло высшей точки. Подием настроения был необычайный. У многих на глазах блестели слезы. Сидевший рядом со мной английский социалист — человек сентиментальный и религиозный — наклонился ко мне и сказал:
— Разве этот огромный зал не похож на храм? И разве наполняющая его взволнованная масса не уподобляется толпе молящихся, которые страстно простирают руки на восток, к солнцу русской революции?..
Сравнения соседа меня не тронули, но я чувствовал, что в тот вечер в Альберт-Холле происходит нечто необыкновенное. Я видел на своем веку много всяких митингов и собраний, больших и малых, открытых и подпольных, бурных и спокойных, мирных и революционных, русских, немецких, французских, английских, скандинавских... И тем не менее митинг 31 марта 1917 года в Альберт-Холле останется навсегда в моей памяти, как один из самых ярких моментов моей жизни. На этом митинге я пережил несколько часов совершенно беспримерного, никогда не забываемого подъема. И на этом же митинге я впервые с особенной ясностью почувствовал, что в только что начавшейся революции скрыты гигантские потенции, которые могут сделать 1917 г. новой важной вехой в тысячелетнем развитии человечества...
СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ЛИДЕР
Даунинг-стрит, 10 (10, Downing Street)...
Я не случайно попал в сырой ноябрьский вечер на эту маленькую, но всемирно известную улицу: здесь в почерневшем от времени и копоти трехэгажном здании уже триста лет находится официальная резиденция британских премьер-министров, и здесь в ту осень 1932 г. жил человек, имя которого тесно ассоциировалось в моей памяти с первыми неделями после падения царизма...
* ❖ *
Впервые я встретился с Рамсеем Макдональдом весной 1913 г. Меня рекомендовал ему один из тогдашних, английских социалистических деятелей Брюс Глэзиер (Bruce Glazier), который, узнав, что я приехал в Лондон для изучения английского рабочего движения, взял меня под свое покровительство и стал вводить в социалистические и тред-юнионистские круги.
Я очень хорошо помню это первое свидание с Макдональдом. Он жил тогда в Хэмпстеде1 по Хоуит Роод и снимал один из тех небольших, скромных коттеджей, какие обычны для среднего слоя английской интеллигенции.
1 Северо-западный район Лондона.
С некоторым волнением я, молодой, никому неизвестный русский социал-демократ, переступил порог этого дома — ведь предстояло встретиться лицом к лицу с одним из популярнейших лидеров британского, да и всего европейского социализма тех дней.
Макдональду было тогда под пятьдесят, но, как большинство англичан в этом возрасте, он выглядел еще очень молодо и бодро. Высокий, прямой, крепкий, с небольшой шапкой темных волос, в которых блеснули первые серебряные нити, он казался воплощением здоровья и энергии. Говорил Макдональд густым, глубоким голосом, в котором чувствовалась большая скрытая сила. Во всей внешности Макдональда было что-то от проповедника, но среди английских политических деятелей это довольно частое явление.
Макдональд принял меня дружески, но несколько свысока. Меня это слегка задело, по я не показал виду. Разговор наш продолжался около часу. Беседовали мы о России и российском революционном движении, об Англии и английском рабочем движении, о парламенте, о тред-юнионах и многих других интересных вещах. Макдональд, между прочим, рассказал мне об истории возникновения лейбористской партии и о своей роли в ее рождении и развитии.
Под конец мы перешли на более интимные темы. Я расспрашивал Макдональда об его прошлом, об его происхождении и воспитании. Макдональд отвечал охотно и с большой теплотой. Он с любовью вспоминал свою родную деревушку Лоссимаус (Lossiemouth) на севере Шотландии, где он родился и провел детство. Говорил о бедности, в которой прошли его первые годы, о бабушке, которая оказала большое влияние на его развитие, о своей прежней работе в качестве учителя.
Затем точно тень прошла по лицу Макдональда, и он, проведя рукой по волосам, вдруг заговорил о своей жене. Она незадолго перед тем умерла. С глубоким чувством Макдональд рассказывал, какую огромную роль покойная играла в его жизни, каким замечательным другом и товарищем она ему была и как горько он чувствует теперь ее отсутствие. Постепенно волнение Макдональда усиливалось. Он не мот уже сидеть на месте, встал со стула и заходил по комнате. Потом, глядя проникновенным
взором нуда-То вдаль, Макдональд приглушенным голосом добавил:
— В этом великом горе меня поддерживает только одна мысль... мысль о том, что райо или поздно мы вновь встретимся с пей там...
И Макдональд выразительно поднял руку к небу!
Я чуть не свалился со стула. Я был поражен до глубины души. В моей голове тогда еще никак не укладывалось, что вождь социалистического движения может так примитивно верить в загробную жизнь. Только позднее я понял, что английский социализм нередко питается религиозными пережитками и даже любит выводить свои концепции из этики первоначального христианства...
За первым «шоком» последовали другие. Встречаясь с Макдональдом и близко наблюдая его политическую деятельность, я очень скоро понял, что Макдональд является типичным реформистом и легалистом английского толка. Революционных методов борьбы пролетариата он не признавал, приход социализма представлял себе по-фабиаи-ски, в порядке постепеновщины, как результат длинной цепи частичных социальных реформ. Не случайно Ленин в те годы писал в статье «Манифест либеральной рабочей партии», что Макдональд ведет «либеральную рабочую политику» Марксизм был для Макдональда анафема, и это часто вызывало у меня протест и раздражение. Однако в вопросах практической политики Макдональд иногда выступал так, что заслуживал одобрение даже со стороны Владимира Ильича. Когда в начале 1914 г. английские помещики северной Ирландии (Ольстера) взбунтовались против либерального правительства Асквита — Ллойд-Джорджа, хотевшего ввести гомруль (самоуправление) для Ирландии, а офицеры посланных против помещиков воинских частей отказались сражаться с «протестантами Ольстера», Ленин в статье «Конституционный кризис в Англии» с сочувствием цитировал слова Макдональда, сказанные им в парламенте:
«Эти люди (офицеры.— И. М.)... думают только о том, чтобы воевать против рабочих, а когда речь заходит о том,
18 И. М. Майский
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 17, стр. 286.
273
чтобы заставить богачей и собственников уважать законы, они отказываются выполнить свой долг» Г
Потом пришла первая мировая война. В Англии началась «шовинистическая вакханалия», и лишь немногие имели мужество выступить против нее. Среди этих немногих был Бернард Шоу. Среди них оказался также Макдональд, который, исходя из принципов буржуазного пацифизма, пошел «против течения» и за это подвергся травле в печати, в парламенте, с церковной кафедры. В ноябре 1914 г. в статье «Положение и задачи социалистического Интернационала» Ленин отмечал:
«Отпор шовинизму дают Макдональд п Кейр-Гарди из оппортунистической «Независимой рабочей партии» 1 2.
Такую позицию Макдональд сохранял и позднее. И это имело положительное значение. На втором конгрессе Коминтерна Лепин говорил:
«Тов. Галлахер рассказал нам здесь, как он и его товарищи действительно превосходно организовали революционное движение в Глазго, в Шотландии, и как они во время войны тактически очень хорошо маневрировали, как они умело 'оказывали поддержку мелкобуржуазным пацифистам Рамсею Макдональду и Сноудену, когда они приезжали в Глазго, чтобы путем этой поддержки организовать крупное массовое движение против войны» 3.
Все это накладывало свой отпечаток на мои отношения с Макдональдом накануне и в первые годы первой мировой войны. Я во многом был несогласен с Макдональдом, но продолжал поддерживать с ним знакомство, ибо он сильно мне помогал в изучении британского рабочего движения. А когда разразилась воина 1914—1918 гг., у нас появился общий и очень важный интерес: борьба против войны. Правда, мотивы у пас были разные, однако па практике нам нередко приходилось идти вместе примерно так, как в те дни приходилось это делать Галлахеру и другим левым английским социалистам.
Известие о февральской революции в России произвело на Макдональда огромное впечатление. В течение нескольких дней ои все повторял:
— Ex Oriente 1и*х! (С востока свет!)
1 В. И. Лени и. Сочинения, т. 20, стр. 206.
2 В. И Ленин. Сочинения, т. 21, стр. 20.
3 В. И. Л е н и и. Сочинения, т. 31, стр. 233.
МакДональд выражал надежду, Что русская революция явится освободительницей человечества от ужасов и страданий войны. 31 марта 1917 г. (как уже упоминалось выше) в Альберт-Холле был устроен грандиозный митинг в честь русской революции. Макдональд выступал там в качестве одного из главных ораторов.
Вскоре после того русские эмигранты устроили другой большой митинг по поводу февральских событий — в Кингсуэй-Холл (Kingsway Hall). Я на нем председательствовал, а Макдональд и Филип Сноуден, другой социалистический лидер тех времен, были основными ораторами. И опять Макдональд произнес яркую и сильную речь, в которой, признавая огромное значение русской революции, открыто выражал свою веру в ее освободительную миссию.
* * *
В одпо прекрасное майское утро 1917 года ко мне неожиданно постучались два не совсем обычных гостя. Это были делегаты с русского крейсера «Аскольд», который прибыл из Тулона в Девонпорт. Одни из делегатов был гардемарин, другой — кочегар из машинной команды. Оба рассказали мне волнующую историю: в течение почти года «Аскольд» (крейсер в 6 тыс. тонн) ремонтировался в Тулоне; за это время установились тесные отношения между командой и русскими политическими эмигрантами, находившимися во Франции; революционные настроения среди матросов нарастали; агенты царской охранки устроили на «Аскольде» провокационный взрыв, который не принес судну никаких серьезных повреждений, но дал повод руководству крейсера арестовать 150 человек из состава команды и расстрелять четырех матросов; это вызвало страшное озлобление среди команды против командира крейсера и старших офицеров; атмосфера на «Аскольде» чрезвычайно накалилась; в начале февраля 1917 г. крейсер, не закончив ремонта в Тулоне, прибыл в Девонпорт (Англия), где продолжил ремонт; здесь он встретил февральскую революцию; офицерский состав судна перетрусил и стал заигрывать с командой, в апреле был создан судовой комитет, который решил разыскать в Лондоне и пригласить на крейсер политиче-
Сйих эмигрантов; случай привей делегатов комитета йй мне, и они настойчиво просили меня поехать с ними в Де-воппорт.
Надо-ли говорить о моих чувствах? Я столько читал и думал о русской революции, я так страстно рвался к ней, далекой и прекрасной, совершавшейся где-то там, в Петрограде, в Москве, за тридевять земель... И вдруг, эта самая революция сама пришла ко мне, сюда, в Лондон, и призывала меня под своп красные знамена! Это было похоже па радостно-прекрасную волшебную сказку.
Тут же сразу было решено, что мы все трое в тот же вечер выедем к месту стоянки «Аскольда», а до поезда я обещал моим гостям показать Лондон, обязавшись быть их гидом. Однако прежде чем отправиться но городу, я забежал на квартиру к Макдональду и рассказал ему о необычайном посещении. Макдональд пришел в сильное возбуждение. Он засыпал меня десятками вопросов и под конец заявил, что непременно хочет видеть моих замечательных гостей. Я спросил:
— Где?
— В парламенте! Приведите их в Outer Lobby1 к часу дня. Мы вместе позавтракаем в ресторане палаты.
Я был в восхищении.
Ровно в час дня я прибыл в парламент в сопровождении делегатов «Аскольда». Макдональд уже ждал нас в условленном месте и сразу повел в ресторан, где заранее резервировал столик на четырех. Подали довольно тощий «ленч», который, как и следовало ожидать, пришелся всего лишь на один зуб моим гостям. Но это было совсем неважно. Важно было то, что мы сидели за столом с лидером Независимой рабочей партии, и что Макдональд упорно и настойчиво расспрашивал делегатов о революции на крейсере, о чаяниях и стремлениях его команды, об отношении русских моряков к английским солдатам и матросам. Все время Макдональд подчеркивал, как важно, чтобы русская революция привела к скорейшему окончанию войны.
Наш столик очень быстро стал предметом всеобщего внимания. Ресторан, как всегда, битком был набит члена
1 Outer Lobby — большой круглый зал в здании парламента, где депутаты обычно встречаются с приходящими к ним посетителями.
ми парламента и их гостями, и «красный» Макдональд, оживленно беседующий с двумя матросами в русской военно-морской форме, конечно, не мог не стать предметом острого и не совсем дружелюбного любопытства со стороны своих многочисленных политических врагов.
Когда «ленч» кончился, Макдональд повел нас по зданию парламента и стал показывать его достопримечательности. Остановившись в библиотеке перед знаменитым приговором Карлу I, скрепленным подписями тех членов палаты, которые голосовали за казнь короля, Макдональд стал в позу и несколько театрально воскликнул:
— Мы были революционным народом, и мы будем революционным народом!
Я невольно поморщился. К этому времени я достаточно знал Макдональда, чтобы не верить в искренность его слов. Однако мне самому хотелось, чтобы в результате войны Англия перешла на революционные рельсы, и потому я не стал спорить с Макдональдом, а только подумал: «Будущее покажет». Тогда я и представить себе не мог, ДО' каких глубин падения дойдет в конечном счете этот человек!
Вечером в тот день вместе с обоими делегатами я уехал в Девонпорт. Три дня, проведенные на «Аскольде», остались в моей памяти, как почти один сплошной непрерывный митинг. Митинговали всей командой в целом. Митинговали с активом экипажа. Митинговали по группам. Митинговали в судовом комитете. Я оказался в положении оракула, и должен был отвечать на все и всяческие вопросы, решать все и всяческие дела. Больше всего экипаж волновало: как быть с офицерами? На собрании, где обсуждался этот вопрос, кипели такие страсти, что можно было опасаться самых крайних мер. Для меня было ясно, что, если бы дело дошло до этого, команда была бы схвачена английскими властями, а крейсер реквизирован или потоплен британскими военными судами или береговыми батареями. Поэтому я рекомендовал экипажу проявить благоразумие, идти возможно скорее в Мурманск и сохранить, таким образом, крейсер для русской революции. После ожесточенных дебатов эта точка зрения в конце концов восторжествовала. Так оно в дальнейшем и вышло. Однако ряд офицеров, особенно ненавистных экипажу, остался в Англии.
К концу третьего дня я покинул «Аскольд» и вернулся в Лондон. На прощанье команда подарила мне большое автографированное изображение крейсера, перевязанное черной морской лентой. Это изображение и сейчас хранится у меня. Провожать меня на дек вышел весь экипаж. Выстроились во фронт, отдали воинские почести. Англичане на берегу были несколько удивлены этими салютами и, когда я высаживался из шлюпки на пристани, до моего уха донеслись обрывки разговора:
— What is the matter? Why such a fuss?
— A Russian Admiral visited the cruiser ’.
Я мысленно рассмеялся... По душе прошла волна гордости и радости. Вот до чего мы дожили: воинские почести на кораблях оказывают не адмиралам, а революционерам!..
* * *
В мае 1917 г. я уехал в Россию, и мои связи с Макдональдом надолго оборвались. А в жизни Макдональда тем временем происходили важные перемены. Те семена идеологического рака, которые таились в нем еще тогда, в годы моей эмиграции, теперь дали пышные ростки и, в конце концов, отравили весь его духовный организм.
Октябрьская революция сразу отбросила Макдональда вправо, но все-таки в ноябре 1917 г. Ленин еще мог говорить о нем, как о «центристе», т. е. как о человеке, Принадлежащем к категории «людей рутины, изъеденных гнилой легальностью, испорченных обстановкой парламентаризма» и пр.1 2 В октябре 1918 г. Лепин говорил: «полулиберал Рамсей Макдональд» 3. В августе 1919 г. он называл его «салонным социалистом», который «напичкан ученейшими реформистскими предрассудками» 4, а в июле 1920 г.— «насквозь буржуазным пацифистом и соглашателем, мелким буржуа, мечтающим о внеклассовом правительстве» 5.
1 — В чем дело? Из-за чего шум?
— Русский адмирал посетил крейсер.
2 См. В. И. Лени и. Сочинения, т. 24, стр. 55.
3 В. И. Ленин. Сочинения, т. 28, стр. 85.
4 В. И. Ленин. Сочинения, т. 29, стр. 462, 470.
5 В. И. Л е и и н. Сочинения, т. 31, стр. 203.
Но все это были цветочки — ягодки пришли позднее, уже после смерти Ленина. К началу 1924 г. Макдональд превратился в сознательного врага СССР, лишь скрывающего свои истинные чувства под гладко отшлифованными фразами. Став премьером первого лейбористского правительства, он всячески тормозил официальное признание советского правительства и только под сильнейшим давлением широких масс британского пролетариата был вынужден 1 февраля 1924 г. установить дипломатические отношения с СССР. Зато в последовавших затем англосоветских переговорах об урегулировании спорных вопросов и претензий Макдональд показал себя верным стражем британских капиталистических интересов.
В 1929—1931 гг., когда Макдональд вторично стал премьером лейбористского правительства, он вел уже открыто антисоветскую линию: задерживал восстановление дипломатических отношений с СССР, порванных английскими консерваторами в 1927 г., противился заключению нормального торгового соглашения с Советской страной и т. д. Если дипломатические отношения все-таки были восстановлены, и торговое соглашение все-таки было подписано то это опять-такпм являлось результатом давления со стороны широких масс английских рабочих, а также некоторой части деловых кругов Сити, желавших торговать с Советской страной.
На этом, однако, процесс разложения Макдональда не остановился. Скоро даже сугубо умеренная лейбористская партия оказалась для Макдональда слишком «левой». Осенью 1931 г. вместе с Сноуденом и Томасом он был исключен из ее рядов и образовал эфемерную Национал-лейбористскую партию, которая немедленно же переметнулась на сторону консерваторов. В награду за это, а также в целях более ловкого одурачивания широких рабочих масс, консерваторы после выборов 1931 г., давших им блестящую победу, сделали Макдональда премьером «коалиционного», а на самом деле консервативного правительства: ведь из 520 депутатов, входивших в состав коалиции, 471 были консерваторы.
# *
Все это быстро промелькнуло в моей голове, когда в туманный ноябрьский вечер 1932 г. я стоял на тротуаре Даунинг-стрит и смотрел на слабо освещенные окна дома № 10, где теперь жил Макдональд. Я стоял и думал:
— От преследуемого вождя небольшой социалистической партии до помненного премьера консервативного кабинета Великобритании... Да, дистанция огромного размера! И как быстро пройден этот жуткий, этот зловещий путь! Потребовалось всего лишь 15 лет. Вот классический пример «перерождения» социалистического лидера в Англии, да и только ли в Англии? Разве не было подобных фактов во Франции, Италии и некоторых других странах?.. Вот какие ядовитые цветы могут вырастать на почве реформизма!
БОРЬБА С БРИТАНСКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ
ЗА ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭМИГРАНТОВ ИА РОДИНУ
Кингс Кросс! Среди черных и закопченных лондонских вокзалов это кажется, самый черный и закопченный. Отсюда весной 1917 г. я начал свой обратный путь на родину, мощным усилием сбросившую ярмо самодержавия. Здесь кончилась моя эмиграция, мои девятилетние скитания по Швейцарии, Германии, Англии. Однако, сколько было волнений перед финалом, сколько трудностей, препятствий!..
* * #
Я уже упоминал, что после падения царизма всю политическую эмиграцию без различия партий и группировок охватило одно неодолимое, страстное желание: как можно скорее вернуться на родину. Однако на пути к этому стояли огромные физические и политические трудности.
При тогдашней конфигурации фронтов кратчайший путь из Англии в Россию лежал через нейтральную Скандинавию. Стало быть, прежде всего надо было пересечь Северное море и высадиться где-либо в Норвегии. Оттуда уже по суше можно было так или иначе добраться до Петрограда. Но вот этот скачок через Северное море представлял собой серьезное препятствие. Британские острова
в то время блокировались германскими подводными лодками. Северное море было переполнено минами. Торговые суда, на свой страх и риск пытавшиеся пробраться в Берген или Трондхейм, то и дело торпедировались в пути. Я уже рассказывал, как при одном из таких несчастных случаев погиб П. В. Карпович. Нужно было во что бы то ни стало найти более надежный и пригодный для большого числа эмигрантов способ переправы в Норвегию. Эмигранты в Швейцарии, Италии, Франции были охвачены таким же горячим стремлением вернуться на родину, как и мы, лондонцы. Все они лихорадочно искали путей для осуществления своего намерения, и в конце концов, большинство приходило к выводу, что, несмотря па все трудности и опасности, наиболее реальным путем в Россию является северный — через Англию и Скандинавию. Поэтому на нас, лондонцев, нажимали из Парижа, Рима, Женевы, Цюриха. От нас настойчиво требовали немедленного разрешения острой транспортной проблемы.
Мы энергично взялись за дело. Было созвано общее собрание всей лондонской эмиграции, на котором долго и горячо обсуждался вопрос о возвращении на родину. Собрание создало особый комитет по организации этого возвращения. Председателем комитета был выбран я, секретарем Г. В. Чичерин, в числе членов были М. М. Литвинов, А. И. Зунделевич и др. Затем начались длительные хлопоты в различных английских инстанциях — в министерстве иностранных дел, в военном министерстве, в адмиралтействе, в министерстве внутренних дел. Мы с Чичериным вели бесконечные разговоры с десятками английских чиновников, но на первых порах дело двигалось туго. Тут сказывалась и бюрократичность английских властей, и необычность наших требований, и действительная трудность наладить безопасное сообщение между Англией и Норвегией. Однако главное было все-таки нс в этом. Главное было в политике.
Правящий Лондон тех дней подходил к вопросу о возвращении российских эмигрантов на родину, руководствуясь прежде всего своими военно-политическими расчетами. Всю эмиграцию он грубо делил па две основные группы: сторонники войны и противники войны. Сторонникам войны он готов был оказывать всяческую помощь в деле реэвакуации в Россию, ибо считал, что «оборонцы»
могут оказать полезное с его точки зрения влияние на российские демократические круги и в особенности на русскую армию. Когда сразу же после февральской революции Г. В. Плеханов и П. А. Кропоткин изъявили желание отправиться в Петроград, британское правительство предоставило им для этого все возможности.
Совсем иначе правящий Лондон относился к возвращению на родину эмигрантов, бывших противниками войны и прежде всего к большевикам. Им на пути он ставил всяческие препятствия, ибо опасался, что, попав в Россию, они могут «разложить» армию и помешать временному правительству вести войну «до победного конца». С наибольшей враждебностью правящий Лондон относился к Ленину и его сторонникам, но не слишком жаловал также меньшевиков-интернационалистов, эсеров-интернационалистов и всех других эмигрантов интернационалистского толка. При таких обстоятельствах проезд в Россию северным путем для Ленина был совершенно исключен. Г. В. Чичерин уведомил о создавшейся ситуации парижский и цюрихский комитеты по эвакуации эмигрантов. В своей статье «Как мы доехали» Ленин писал:
«Цюрихский комитет по эвакуации эмигрантов, в который входят представители 23 групп (в том числе Центральный комитет, Организационный комитет, социалисты-революционеры, Бунд и т. д.) в единогласно принятой резолюции публично констатировал тот факт, что английское правительство решило отнять у эмигрантов-интернационалистов возможность вернуться на родину и принять участие в борьбе против империалистической войны» *.
В свете только что сказанного совершенно понятно, что Владимир Ильич был вынужден возвращаться в Россию через Германию. И не только Владимир Ильич. Как известно, в одном поезде с ним и его группой возвращались также представители некоторых других партий и течений, в частности бундовцы и сторонники парижской газеты «Наше слово» 1 2.
Мы же, лондонский комитет по репатриации эмигрантов, начали решительный поход против той политической
1 В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 24, стр. 8.
2 Там же.
дискриминации, которую английские власти проявляли в вопросе о репатриации, и настаивали на гарантии удобного и надежного пути на родину для всех эмигрантов вообще, без различия взглядов и направлений.
Конкретно вопрос стоял о праве эмигрантов пользоваться пароходом «Юпитер» (если память мне не изменяет, таково было его название) для переезда из Англии в Норвегию. «Юпитер» было небольшое быстроходное судно, которое примерно раз в 10 дней, под охраной двух миноносцев, совершало рейсы из Абердина в Берген и обратно, перевозя правительственную почту, дипломатов, военных, чиновников и других официальных лиц. Путешествие на «Юпитере» было сравнительно безопасно, и мы, эмигранты, требовали, чтобы при каждом рейсе этого парохода нам резервировали на нем определенное количество мест. Мы знали, что таким путем в Россию уже проехали некоторые «привилегированные» из «оборонческого» лагеря, в числе их Г. В. Плеханов и П. А. Кропоткин, и с тем большей настойчивостью добивались того же для всей эмиграции.
Больше месяца шла борьба между комитетом и английскими властями, и в конце концов для нас стало ясно, что без вмешательства русского посольства в Лондоне эмигранты не получат возможности пользоваться «Юпитером». Это было для комитета большим ударом. В те годы между эмигрантскими колониями и царскими посольствами за границей была глубокая пропасть, через которую не существовало мостов. Эмигрантские колонии относились к царским посольствам враждебно и подозрительно, всегда ожидая с этой стороны каких-либо интриг и неприятностей. В свою очередь царские посольства смотрели на эмигрантские колонии, как на очаг всяческой «крамолы» и как на источник политической агитапип против царизма за границей. Между теми и другими было перманентное состояние войны. Даже чисто личные отношения между представителями обоих лагерей были невозможны. В таких традициях вырастали целые поколения эмигрантов, и потому легко себе представить, каково было душевное состояние членов комитета, когда выяснилось, что для удовлетворительного разрешения вопроса о репатриации нам все-таки придется прибегнуть к содействию царского посольства. Правда, в России произошла
революция, царя уже не было, у власти стояло Временное правительство, но все-таки... Психологические навыки десятилетий не исчезают так быстро. К тому же мы знали, что в личном составе лондонского посольства после февраля не произошло никаких изменений. Однако мы понимали, что без посольства нам не наладить возвращения эмигрантов на родину, а возвращение сейчас было важнее всего. Поэтому преодолев психологические преграды, мы с Чичериным в одно ясное апрельское утро явились в посольство, помещавшееся тогда по адресу Чэшем Хаус. Чэшем плэйс (Chesham House, Chesliam Place, S. W.).
Нас принял советник посольства К. Д. Набоков. Я хорошо запомнил его кабинет, расположенный не в главном здании посольства, а в пристройке, соединенной с главным зданием узким коридором: ровно через восемь лет я сам сидел в этом кабинете тоже в качестве советника, но уже «большевистского» посольства. Как упоминалось выше (см. главу «М. М. Литвинов»), Набоков весной 1917 г. был поверенным в делах.
Набоков встретил нас с Чичериным любезно, почти дружественно. Он принадлежал к числу тех либеральных чиновников царского правительства, которые на первых порах приветствовали революцию, рассчитывая, что се удастся удержать на «февральской» ступеньке, и которые позднее, когда выяснилось, что это не выходит, открыто перешли в лагерь коитрревглюции. Но тогда, в апреле 1917 года, Набоков был еще полон радужных надежд на торжество «благоразумных начал» в русской революции, и потому мы без особого труда договорились с ним по интересующему пас делу — тем более, что к этому времени он получил уже общее указание из Петрограда содействовать репатриации эмигрантов ib Россию. Набоков взялся урегулировать вопрос об использовании «Юпитера» и сверх того обещал ставить посольские печати на багаже более видных представителей эмиграции. Это должно было освобождать багаж от таможенного досмотра и вообще облегчать различные пограничные формальности.
Набоков сдержал свое слово, и через несколько дней комитет, наконец, получил разрешение английских властей отправлять эмигрантов на «Юпитере». Перед каждым рейсом парохода комитету сообщалось, на сколько мест оп может рассчитывать, и затем уже сам комитет составлял
список эмигрантов, подлежащих репатриации. Такой Порядок пас вполне устраивал. Правда, теперь внутри комитета началась борьба между различными партиями и группировками за количество мест при каждой очередной отправке, но это было уж паше домашнее дело.
НАКОНЕЦ-ТО ДОМОЙ!
II вот, наконец, наступил этот памятный день: пришла к концу моя эмиграция!
Накануне я тепло попрощался со всеми своими русскими и английскими друзьями, запаковал свой несложный багаж и в последний раз прошелся по зеленым просторам Гайд-Парка. Был май. Весна уже вступила в свои права: солнце ярко пригревало, на деревьях громко щебетали птицы, под деревьями гуляли в обнимку молодые парочки. Всему этому, как и всему гигантскому городу, как и всем девяти годам изгнания, я мысленно говорил:
— Прости! Теперь передо мной открываются новые, неведомые, прекрасно-заманчивые дали!..
Отъезд эмигрантов из Лондона был обставлен известной таинственностью: поезд, в котором мы должны были следовать, стоял не у главной платформы, а на одном из боковых путей вокзала Кингс Кросс; проходить в него надо было где-то позади здания вокзала; окна вагонов были задернуты спущенными занавесками; железнодорожная прислуга говорила вполголоса, точно у постели тяжело больного; Нас, эмигрантов, было человек 30— не только из Лондона, но и с континента — и все мы находились в каком-то особом торжественно-приподнятом настрое4-нии.
Я ничего не помпю о моем тогдашнем путешествии от Лондона до Абердина, кроме того, что выехали мы рано утром и приехали в тот же день поздно вечером. Так полна была душа другими мыслями и чувствами, так мало я обращал внимания на окружающую обстановку. В Абердине мы сразу проехали в порт и погрузились па «Юпитер». Моим спутником по каюте оказался эмигрант из Парижа Анисимов, который страшно боялся подводных лодок. По пути от Лондона до Абердина он просто измучил меня, доказывая, что двух миноносцев для охраны «Юпитера» мало, и что мы должны требовать по крайней мере
•ieTbipex. Теперь, Попав на борт парохода, Анисимов совсем загрустил и стал готовиться к смерти. Он дал мне адрес своих родных с просьбой известить их об его гибели, если я останусь в живых.
Однако прошла ночь, а «Юпитер» продолжал стоять спокойно в Абердинском порту. Прошел день — положение оставалось без перемен. Это нас, эмигрантов, стало беспокоить: в чем дело? Уж нет ли каких-либо новых затруднений с нашим путешествием на «Юпитере»? Перед вечером я поймал капитана и спросил его, почему мы не двигаемся. Капитан — старый морской волк с красным лицом и сизым посом, — усмехнувшись, ответил:
— Жду бурп.
— Бури? — с недоумением посмотрел я на капитана.
— Да, бури,— еще раз повторил капитан.— В бурю меньше опасности... Субмарины уходят под воду.
Так вот опо что! Ларчик, оказывается, просто открывался.
Прошло еще два дпя. Бури все не было. «Юпитер» по-прежнему уныло стоял у степкп. Пассажиры скучали и стали знакомиться друг с другом. При этом выяснилось, что кроме нас, эмигрантов, на борту находится еще несколько английских чиновников и группа офицеров из русской военной миссии в Лондоне, возвращавшихся в Россию. Некоторые из офицеров были в очень левых настроениях и сразу установили дружеский контакт с эмигрантами.
Наконец, к вечеру третьего дня подул свежий ветер. Лицо капитана оживилось, и на судне началась предот-ходная суета. Ровно в полночь «Юпитер» отплыл. Огни были потушены. Как легкая тень, он скользнул из гавани в открытое море. Его сразу подхватила волна и закружила, закачала...
Капитан не зря ждал бури. Буря пришла, настоящая буря. Наш маленький «Юпитер» бросало как мячик. Свирепый ветер дико ревел в снастях. Белогривые валы то и дело перекатывались через палубу. Почти все пассажиры лежали пластом, пораженные морской болезнью. Особенно страдал мой сосед Анисимов. Я чувствовал себя немножко лучше и под утро выполз на палубу. Примостившись около мачты, среди каких-то тюков, я понемножку отдышался и на свежем воздухе, пропитанном солеными брызгами, по
Чти совсем оправился. Море бешено кипело. МипопосцЫ, сопровождавшие «Юпитер», глубоко зарывались в пенив-шуюс." стихию. Часто над водой торчали только их мачты и трубы. Горизонт был окутан черно-сипей мглой, в которой то и дело вспыхивали разрывы молний...
Вдруг на палубе громко затопали матросские башмаки. Торопливо пробежали какие-то люди. Капитан, стоявший в своей рубке, лихорадочно схватился за бинокль. «Юпитер» и миноносцы стали обмениваться таинственными сигналами. Наш пароход круто повернул влево, а миноносцы, сделав красивый разворот, полным ходом попеслись вправо, точно гонясь за кем-то. Напрягая зрение, я пристально всматривался в даль, по нигде не мог ничего заметить.
— В чем дело? — спросил я пробегавшего мимо боцмана.
— Подводная лодка с подветреппой стороны,— торопливо па ходу бросил боцман,— но миноносцы уже ее атаковали.
Действительно, откуда-то издали бешеный ветер допес отзвуки орудийных выстрелов.
Прошло еще с полчаса, и все постепенно успокоилось. «Юпитер» вновь взял свой прежний курс, а миноносцы, пыхтя и изрыгая длинные ленты черного дыма, вернулись и заняли своп обычные места. Мы продолжали путь в Норвегию.
— Что, удалось потопить лодку? — спросил я спускавшегося со шканцев помощника капитана.
— Нет, к сожалению, она ушла,— разочарованно ответил тот, — но зато теперь путь до Бергена свободен.
Я спустился вниз и рассказал Анисимову о волнующем происшествии. Я ожидал, что мой спутник, так боявшийся субмарин, придет в страшное смятение, но я ошибся. Анисимов лежал пластом, повернувшись лицом к стене. В ответ на мое сообщение, оп только слегка пошевелил рукой и еле процедил сквозь зубы:
— А черт с ней... с субмариной...
Вот что значит морская болезнь!
Двадцать восемь часов «Юпитер» резал Северное море, направляясь к берегам Норвегии. И вот, наконец, показались эти берега — гористые, скалистые, омываемые пенящимися бурунами.
Я смотрел iia un±, Watt на страну спасения. Еще немного, и наш «Юпитер», сделав несколько хитроумных маневров, подбрасываемый могучей кормовой волной, не вошел, а как-то влетел в устье Бергенского фиорда. Сопровождавшие нас миноносцы повернули назад и стали удаляться в открытое море: они не имели права входить в территориальные воды нейтральной Норвегии, да к тому же никакой опасности для «Юпитера» больше не было.
Переход от моря к фиорду был подобен сказке. Там буря, свист ветра, бешеные волны, черное небо; здесь — тихое утро, зеркальные воды, легкие облачка вверху и повсюду каскады солнечного света. Качка сразу, точно по волшебству, прекратилась. Все пассажиры ожили и стали медленно выползать на палубу — желтые, осунувшиеся, с черными пятнами под глазами. Скоро всем захотелось есть. В кают-компании уже суетились официанты, накрывая для завтрака длинный и широкий стол.
Часа четыре мы плыли Бергенским фиордом. Перед нами открылась изумительная картина; синие глубокие воды, исполинские каменные горы, куски зелени, висящие по отвесным утесам, маленькие домики, ютящиеся на уступах, весеннее яркое солнце и тишина, тишина... Не мертвая тишина, которая гнетет душу, а живая тишина, в которой чувствуется здоровое, неторопливое биение жизни. Мы точно попали в какой-то другой мир, о котором давно забыли в военныт сутолоке Лондона. Все до глубины души отдыхали и наслаждались и этим дивным ландшафтом, и этой волшебной атмосферой, и этой полной безопасностью от субмарин, цепеллинов и других смертоносных «игрушек» первой мировой войны. Когда, наконец, «Юпитер» пришвартовался к пристани, и мы ступили на каменные мостовые старинного Бергена, у многих из груди вырвался невольный вздох грусти и сожаления, что чудная сказка пришла к концу...
# # *
Вся дальнейшая часть пути, через Скандинавию, вплоть до русской границы и даже до Петрограда, прошла у меня, как во сне. Должно быть, наступила реакция после нервного напряжения, вызванного волнениями предотъездных дней и перехода через Северное море. Сознание поглощали
также мысли о России, о революции. Сидя в вагоне, я до головной боли думал о том, что творится сейчас в Петрограде, я живо представлял себе толпы парода на улицах столицы, митинги вооруженных солдат, бурные споры в Совете рабочих депутатов. Я видел перед собой широкую панораму всей восставшей страны с ее городами и селами, ее фабриками и заводами, ее миллионными армиями на фронте и в тылу. И так сильна была концентрация внимания на том, что меня ждало впереди, так всепоглощающ был интерес к будущему, к судьбам революции, что обстановка моего путешествия просто перестала закрепляться на светочувствительной пластинке памяти. Поэтому мне трудно воспроизвести сейчас детали моего тогдашнего проезда через Норвегию и Швецию.
Помню только, что в Бергепе мы пробыли меньше суток и на следующее утро тронулись дальше, уже поездом, в Христианию (теперь Осло). Помню, что в Бергене я заходил в редакцию местной рабочей газеты и имел длинный разговор об английских и русских делах с ее редактором. На следующий день, к моему удивлению, этот разговор появился на столбцах газеты в форме интервью со мной. Помню, что на вокзале в Христиании нашу эмигрантскую группу — факт ио тем временам беспримерный — встречал бывший царский генеральный консул Кристи и что в отеле, где мы были размещены на ночь, я встретил первого дипломатического «курьера русской революции», то был «курьер», отправленный в Лондон Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов (чемодан которого, впрочем, был опечатан печатями русского министерства иностранных дел). Помню, что Швеция, с ее чистенькими вагонами, аккуратными железнодорожными станциями, остроконечными касками полицейских и другими атрибутами необыкновенной размеренности и порядка, показалась мне какой-то «маленькой Германией». Помню, что в Стокгольме нам пришлось провести дня два, но где и как, совершенно стерлось из моего сознания. Помню, что от Стокгольма мы двигались по железной дороге к северу, вокруг Ботнического залива, по уныло-пустынному берегу моря, пока не достигли Хапаранды, где проходила граница между Швецией и Финляндией, т. е. в то время между Швецией и Россией. Вот, кажется, и все, что осталось у меня в памяти от этого первого знакомства со Скандинавией. Ни природы, 19 И. М. Майский поп
йи людей Скандинавии я в тот раз не заметил. С ними й познакомился значительно позднее, уже в годы моей дипломатической работы.
Очень раздражал меня на всем пути Анисимов. Теперь, когда море и субмарины остались позади, у него нашлась новая тема для страхов и сомнений: судьба только что родившейся революции. Перебирая историю революций прошлых веков, аргументируя от опыта 1905 г., Анисимов назойливо бубнил, что все до сих пор бывшие революции неизменно терпели поражение, что силы реакции в конечном счете торжествовали и сохраняли основы своего господства, лишь бросив массам несколько обглоданных костей. Почему мы должны рассчитывать, что сейчас в России дело пойдет иначе? Анисимов таких причин не видел и потому уже заранее готов был отпевать революцию.
— Меня все время, — сказал он как-то,— тревожит вопрос: устоит революция или не устоит?.. И, по совести, я склонен ответить на этот вопрос: нет, пе устоит.
Я резко возражал Анисимову. Я аргументировал от логики, от здравого смысла, от исторического опыта масс, от возросшего сознания пролетариата, от наличия марксизма, как одного из важнейших элементов революционного процесса. Но, так как Анисимов и я спорили тогда «от разума», а не от фактов революции (эти факты еще скрывались в лоне будущего), то вся наша дискуссия носила какой-то слишком отвлеченный характер и оставляла после себя чувство неудовлетворенности.
На десятые сутки после выезда из Лондона мы, наконец, прибыли в Хапаранду. Здесь кончалась Швеция. Река Торнео отделяла ее от Финляндии. Через реку ясно виден был небольшой финский городок Торнео, а над его пристанью высоко развевалось красное знамя. При виде этого сердце сильно забилось у меня в груди: вот она, революционная Россия!
На небольшом пароме мы переправились через реку и высадились на пристани под красным флагом. Здесь пас встретили уже русские патрули. Это были молодые, веселые солдаты — крепкие, краснощекие, шумливые. Шинели свободно болтались у них на плечах, погонов не было, у пояса висели огромные маузеры. Некоторые носили красные перевязи на рукаве. Пограничная дисциплина явно хромала: наших паспортов почти не проверяли, багажом
сбйсём не интересовались. Зато охотно разгойарийайй и делились своими чувствами с приезжими.
До отхода нашего поезда па Петроград оставалось еще часа два. Мы зашли в станционный ресторан и слегка подкрепили свои силы. Потом в ожидании отъезда стали бродить около пристани. Солдаты нас окружили, быстро образовались группы, началось митингование. Нас, эмигрантов, подробно расспрашивали о том, что делается за границей. Мы в свою очередь подробно расспрашивали солдат о том, что делается в России. Я переходил от группы к группе и везде приглядывался и прислушивался. Больше всего солдат интересовало, когда кончится война и скоро ли английские, французские и немецкие рабочие последуют примеру своих русских товарищей.
Один из эмигрантов несколько академично задал солдатам вопрос, в чем состоит их программа? Высокий, красивый унтер-офицер с усмешкой ответил:
— А у нас никакой программы нет... Вот скоро прикончим войну, станем резать помещиков да капиталистов... Тут вся наша программа.
Стоявший неподалеку матрос откликнулся:
— Попили нашей кровушки! Хватит!
Окружавшие солдаты шумно зааплодировали.
Я тоже разговаривал с солдатами. Я не спрашивал их о программе, а в порядке дружеской беседы старался выяснить, чего они хотят, к чему стремятся. Мы долго толковали на разные животрепещущие темы, и хотя слова моих собеседников часто были корявы, а мысли путаны и неясны, одно не подлежало ни малейшему сомнению: в душах этих солдат, среди которых были и крестьяне, и рабочие, и представители интеллигенции, созрело неодолимо-страстное, могучее стихийное желание разрушить до основания старый проклятый мир, не оставить от него камня на камне.
Это произвело на меня огромное впечатление. И пожалуй, еще большее впечатление произвела какая-то новая, особая, горячая искорка в глазах всех солдат, с которыми мне пришлось разговаривать. Искорка мысли, искорка сознания. Точно их души изнутри озарились лучами восходящего духовного рассвета. Я знал русского солдата с детства, но никогда раньше не замечал ничего подобного в его глазах. Передо мной был совсем другой человек, и я как-то
инстинктивно угадывал скрытые в Нем гигантские потенции, которые только что начали пробуждаться...
Когда немного спустя, садясь в поезд, который должен был доставить меня в кипящий революцией Петроград, я вновь столкнулся с Анисимовым, мне стало одновременно и смешно и радостно. Суммируя впечатления, полученные в Торнео, я как-то сразу, внезапно, самопроизвольно — не разумом, а сердцем, инстинктом, всем существом своим — сделал вывод:
— Да, такая революция устоит!
КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ В ПРОШЛОЕ
II Л вот наконеЦ настал день, которого я ожидал: из J I // I английского министерства иностранных дел мне I/I / сообщили, что король вернулся в Лондон, и цере-и I/ мония вручения моих верительных грамот состоит-' “ ся завтра в 11 час. утра.
На следующий день, в 10 ч. 30 м. к зданию посольства подъехали две пароконных придворных кареты на мягких старинных рессорах. Спереди в каждой из карет сидел величественный кучер в длинном темном кафтане с пелериной. На голове у него был блестящий цилиндр с галунами, на руках ярко-белые перчатки, а в руках вожжи и кнут на длинном гибком древке. Облучки карет были подняты так высоко, что кучера возносились над ними, как какие-то торжественные изваяния. Сзади, на специальных подножках, тоже возвышаясь над каретой, стояли гайдуки в таких же облачениях, как и кучера,— по два на каждую карету. От всей картины веяло далью веков и воспоминаниями о рыцарских турнирах...
Из первой кареты вышел один из высших чиновников министерства иностранных дел и с изысканным поклоном сообщил мне, что ему поручено сопровождать меня от посольства до дворца. Чиновник был в расшитой золотом парадной форме своего ведомства. Я — во фраке, в лакированных ботинках и черном пальто, с шелковым цилиндром на голове. Как мало в этом облачении я был похож внешне на того эмигранта, который 20 лет назад стоял на пристани Фокстона!
Когда мы оба стали спускаться с крыльца посольства, со всех сторон защелкали аппараты набежавших откуда-то фоторепортеров. Собравшиеся у ворот соседи с любопытством взирали на редкую церемонию. Гайдук выбросил из кареты складную трехступепчатую лестничку, и мой спут
ник поспешил возможно комфортабельнее устроить мепя на мягком кожаном сиденье. Сам он поместился рядом со мной. Во вторую карету села моя «свита'> — секретари посольства, которым по дипломатическому этикету полагалось сопровождать меня к королю. Затем кортеж тронулся в путь, через улицы и парки Лондопа, везде привлекая к себе внимание публики. Пешеходы останавливались и подолгу смотрели нам вслед.
По дороге мой спутник в качестве любезного хозяина занимал меня разговорами. Он рассказывал подробности о различных достопримечательностях столицы, слегка подшучивал над вкусами и обычаями англичан. Между прочим, он подчеркнул разницу в ритуале вручения верительных грамот между послами и посланниками. У первых это обставлено более торжественно, чем у вторых. В частности, придворные кареты посылаются только за послами. Посланникам приходится приезжать во дворец в собственных автомобилях.
— Может быть, это удобнее? — полушутя заметил я.
— Помилуйте!—с легким возмущением воскликнул мой спутник. — Ведь вся прелесть веков пропадает.
Я сразу почувствовал англичанина.
Наконец наша карета въехала в каменные ворота Букингемского дворца, и мой сосед, изящно повернувшись, все с той же легкостью в тоне произнес:
— Ваше превосходительство, разрешите вас предупредить...
И он стал рассказывать мпе о деталях предстоящей церемонии.
Я опять почувствовал англичанина.
* * *
Путешествие в прошлое кончилось. Настоящее властно вступало в свои права.
ПРИЛОЖЕНИЯ
Растерянность и смятение в эмигрантских кругах, вызванные войной, но ограничивались только Швейцарией. II. К. Крупская в своих «Воспоминаниях о Ленине» (М., 1957) пишет;
«В наших (т. е. большевистских.— И. М.) заграничных группах, которые не переживали революционного подъема последних (перед началом войны.— И. М.) месяцев в России и истомились в эмигрантщине, из которой так хотелось многим во что бы то ни стало вырваться, не было той твердости, которая была у наших депутатов (в Государственной Думе.— И. М.) и у русских большевистских организаций. Вопрос для многих был неясен, толковали о том больше, какая сторона нападающая. В Париже в конце концов большинство группы высказалось против войны и волонтерства, но часть товарищей — Сапожков (Кузнецов), Казаков (Бритман, Свиягин), Миша Эдишеров (Давыдов, Мойсеев), Илья, Зефир и др. пошли в волонтеры во французскую армию. Волонтеры — меныневикп, часть большевиков, социалисты-революционеры .(всего около 80 человек) приняли декларацию от имени «русских республиканцев», которую опубликовали во французской печати. Перед уходом волонтеров из Парижа Плеханов сказал им напутственную речь. Большинство парижской группы осудило добровольчество. По и в других группах вопрос был выяснен не до конца» (стр. 230—231).
Если так обстояло дело с большевистскими группами, то легко себе представить, какой разброд господствовал в других эмигрантских группах — меньшевистских, эсеровских, польских и т. Д.
По возвращении в октябре 1918 г. в Советскую Россию М. М. Литвинов (1876—1951) был назначен членом коллегия Народного комиссариата иностранных дел и затем в декабре того же года по указанию В. И. Ленина был командирован в Стокгольм, откуда обратился по телеграфу с предложением мира ко всем державам Антанты. Обращение это не имело практических результатов, и Литвинову в начале 1919 г. иришлось возвратиться в Москву. В конце 1919 г. он был направлен В. И. Лениным в Копенгаген для ведения переговоров с представителем британского правительства лейбористом О’Грэди об обмене военнопленными. В этих переговорах Литвинов проявил большое искусство и не только добился возвращения домой всех русских военнопленных, но и развернул их в переговоры о заключении торгового соглашения между РСФСР и Англией, которое и было подписано (Л. Б. Красиным) в Лондоне 16 марта 1921 г. Данное соглашение являлось в то время крупнейшей дипломатической победой Советской власти, ибо оно прорывало экономическую и политическую блокаду, которую капиталистический мир установил вокруг Советской России (подробности см. в ст. И. М. Майский. Англо-советское торговое соглашение 1921 г.— «Вопросы Истории», 1957, № 5). В 1920 г. Литвинов был направлен полпредом и торгпредом в Эстонию — единственную тогда страну, установившую с РСФСР мир и дипломатические отношения. В 1921 г. он был назначен заместителем наркома иностранных дел (наркомом был Г. В. Чичерин) и по совместительству членом коллегии Наркомата Госконтроля и заместителем председателя Главконцесскома. В 1922 г. Литвинов входил в состав советской делегации на Генуэзской конференции и был главой советской делегации на последовавшей затем конференции в Гааге. В декабре того же 1922 года Литвинов председательствовал на конференции по разоружению в Москве, куда по инициативе советского правительства были приглашены Польша, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия. В 1927—1930 гг. Литвинов являлся главой советской делегации в подготовительной комиссии Лиги наций по разоружению, в которой СССР считал необходимым принимать участие, несмотря на то, что он не был в то время членом Лиги. Здесь Литвинов от имени советского правительства сначала внес предложение о всеобщем разоружении, а когда оно было отвергнуто, то о частичном разоружении, которое также не было принято представителями капиталистических держав. В 1930 г. Литвинов был назначен Народным комиссаром ино-
странных дел и оставался на этом посту почти 10 лет. В 1932 г. он являлся главой советской делегации на конференции по разоружению, созванной Лигой Наций в Женеве. Эта конференция по вине империалистических держав также кончилась полным фиаско. В 1933 г. Литвинов возглавлял советскую делегацию на Международной экономической конференции в Лондоне и одновременно здесь заключил конвенцию об определении агрессии с Румынией, Польшей, Югославией, Чехословакией, Турцией, Ираном, Афганистаном, Литвой, Латвией, Эстонией. По приглашению Рузвельта в конце 1933 г. Литвинов ездил в Вашингтон и по поручению советского правительства подписал там соглашение об установлении дипломатических отношений между СССР и США, от чего США 16 лет уклонялись. В 1934 г., выполняя волю советского правительства, Литвинов с большим искусством провел подготовительную работу и затем осуществил вступление СССР в Лигу Наций, где в течение последующих пяти лет он представлял Советский Союз. В 1936 г. Литвинов вел переговоры и заключил конвенцию о режиме турецких проливов на конференции в Монтре. В мае 1939 г. Литвинов был освобожден от обязанностей народного комиссара иностранных дел. В самом начале Великой Отечественной войны он был возвращен в Народный комиссариат иностранных дел в качестве замнаркома и назначен советским послом в США. В 1943 г. Литвинов был отозван из США и после того работал в Москве, в качестве заместителя Народного комиссара иностранных дел вплоть до 1946 г., принимая большое участие в подготовке решений антигитлеровской коалиции по германскому и другим вопросам. В 1946 г. он был вторично освобожден от работы в ведомстве иностранных дел СССР. В 1951 г., в возрасте 75 лет, М. М. Литвинов умер от последствий инфаркта. Литвинов был членом ЦК, депутатом ВЦИК и ЦИК, а также Верховного Совета СССР. Он был награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени, а также медалью «За доблестный труд».
В 30-е годы, когда Литвинов возглавлял Народный комиссариат иностранных дел, он был очень популярен не только в СССР, но и за рубежом. Имя его особенно тесно было связано с борьбой за разоружение и за коллективную безопасность, которую с такой энергией вело советское правительство. В те дни, когда реакционеры запада делали ставку на развязывание войны между СССР и гитлеровской Германией в надежде самим остаться в стороне и на этом пажить немалый «капитал», Литвинов выдвинул лозунг «мир неделим». Этот лозунг стал тогда знаменем всех действительных противников войны.
Г. В. Чичерин (1870—1936) вернулся в РСФСР в январе 1918 г. и сразу же был назначен заместителем Народного комиссара иностранных дел и, затем, по указанию Ленина, подписал Брестский мирный договор. 30 мая 1918 г. Чичерин был назначен Народным комиссаром иностранных дел и работал на этом посту до 1930 г., когда из-за тяжелой болезни (полиневрит) вынужден был уйти в отставку. Наибольшую активность Чичерин проявил в эпоху гражданской войны и интервенции. Его страстная борьба за мир и против капиталистической Европы, нашедшая чрезвычайно яркое выражение в бесчисленных нотах, обращениях, декларациях, заявлениях, меморандумах и т. д., сыграла в те годы немалую роль в конечной победе Советской России. Будучи последовательным проводником ленинской внешней политики, Чичерин в 1921 г. заключил с Турцией, Ираном, Афганистаном первые в истории договоры с восточными странами, построенные на строгом проведении принципа равноправия. В 1922 г. он возглавлял советскую делегацию на Генуэзской конференции и здесь весьма искусно защищал интересы Советской страны против империалистических держав, пытавшихся накинуть ей на шею финансово-экономическую петлю. Во время Генуэзской конференции Чичерину удалось подписать с германским министром иностранных дел Вальтером Ратенау так называемый «Рапалльский договор» (название происходит от имени местечка Рапалло под Генуей, где состоялось подписание), по которому обе стороны устанавливали между собой дипломатические отношения и взаимно отказывались от всяких претензий. Для своего времени «Рапалльский договор» имел очень большое политическое значение. Дополняя заключенное годом раньше англо-советское торговое соглашение, этот договор окончательно разрывал капиталистическую блокаду советской страны и серьезно укреплял ее международное положение. В 1923 г. Чичерин возглавлял советскую делегацию в Лозанне, где был определен послевоенный статус турецких проливов. Этот статус 13 лет спустя был пересмотрен на новой конференции 1936 г. в Монтре, где, как уже указывалось выше, советским представителем был М. М. Литвинов. В 1925 г. Чичерин подписал договор о дружбе и нейтралитете с Турцией, явившийся в дальнейшем образцом для ряда аналогичных соглашений СССР с другими державами. Чичерин был членом ЦК, ВЦИК и ЦИК.
Высоко образованный и культурный, превосходно владевший тремя европейскими языками, чразвычайно искусны!! в разговорах
CO своими иностранными партнерами, Г. В. Чичерин пользовался большой известностью в зарубежных политических и дипломатических кругах и под руководством Ленина сделал в 20-е годы очень много полезного для укрепления международных позиций молодой Советской Республики.
Приложение № 4
В 1920 г. по приезде в Россию Ф. А. Ротштейн (1871—1953) сразу был назначен послом РСФСР в Персию, где и пробыл до лета 1922 г. Затем он вернулся в Москву и вплоть до 1930 г. был членом коллегии Народного комиссариата иностранных дел, ведая здесь главным образом вопросами печати. Покинув ведомство иностранных дел, Федор Аронович стал членом редколлегии Большой советской энциклопедии и одповременно работал в области истории, особенно в области истории внешней политики и международных отношений. В 1939 г. Ротштейн был избран академиком и в дальнейшем посвятил себя почти исключительно науке. Перу Ротштейна принадлежит ряд серьезных работ, среди которых можно назвать «Очерки по истории рабочего движения в Англии» (1922), «Захват и закабаление Египта» (1925, английское издание этой книги вышло в 1910 г.), «Из истории прусско-германской империи» (1948) и др.
Приложение № 5
Вернувшись в Петроград в 1917 г., А. М. Коллонтай (1872— 1952) приняла самое активное участие в борьбе большевиков против Временного правительства и после Октября вошла в состав первого Советского правительства в качестве Народного комиссара государственного призрения. В период гражданской войны и интервенции Коллонтай вела большую политическую работу на фронтах Украины, Донбасса и Крыма. По окончании военных действий Александра Михайловна вернулась в Москву, работала в ЦК, была избрана в состав ВЦИК.
В 1922 г. Коллонтай была назначена советником нашего полпредства в Норвегии. Так началась се дипломатическая деятельность. В 1923 г. Коллонтай стала советским полпредом и торгпредом в Норвегии и в 1924 г. подписала соглашение об установлении 'Дипломатических отношений между СССР и Норвегией. Как первая в мире женщина-посол, Александра Михайловна приобрела в те годы широкую известность в зарубежных странах. В 1926 г.
Коллонтай ио пефуйейий) сдйё'гсйогб правительства Зййлючила советско-норвежский торговый договор. В том же 1926 г. она была назначена советским посланником в Мексику, однако по состоянию здоровья (не могла переносить высоту г. Мехико, расположенного на уровне 2 278 м), спустя несколько месяцев вынуждена была покинуть этот пост и вернулась опять в Норвегию, где и оставалась до 1930 г. Затем Коллонтай была переведена в качестве посла в Швецию, где и проработала пятнадцать лет (1930—1945). В течение этого периода она являлась членом советской делегации в Лиге наций, а в 1944 г. уже в эпоху второй мировой войны, играла важную роль в подготовке переговоров о перемирии между Финляндией и державами антигитлеровской коалиции. В 1945 г. Коллонтай вернулась в СССР и стала советником Министерства иностранных дел СССР. Она была награждена орденом Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени.
В 1942 г. Коллонтай тяжело заболела: левая часть ее тела была парализована. Одвако вплоть до самой смерти, последовавшей в марте 1952 г. (за месяц до ее 80-й годовщины), Александра Михайловна сохраняла ясную голову и необыкновенную работоспособность. Именно в эти годы она написала чрезвычайно интересные мемуары, которые еще ждут опубликования.
Приложение № 6
Когда совершилась Октябрьская революция, Ф. М. Степняк вначале растерялась. Подобно многим другим представителям своего революционного поколения, опа довольно долго не могла понять «большевистскую Россию». Однако постепенно настроения Фанни Марковны стали меняться. Несмотря на свой возраст (ей было уже за 60), она почувствовала что-то родное в быстро крепнувшем Советском государстве. Ей стало казаться, что существует какая-то связь между новой революционной властью и мечтами ее молодости.
В 1925 г. я приехал в Лондон в качестве советника нашего полпредства. Я разыскал Фанни Марковну и вновь постучался в дверь ее скромного жилища на Финчли Роод. Она встретила меня с известной сдержанностью, но очень скоро лед был сломан, и старая дружба восстановлена. Мы много говорил с Фанни Марковной — о революции, о советской власти, о коммунистической партии, о наших стремлениях и планах на будущее. Она часто закидывала меня десятками трудных вопросов и требовала на них прямого и
ЧйсТиого ответа. Иногда мы жестойо спорили и не Могли приитй к соглашению. Но все-таки мои слова производили на Фанни Марковну известное впечатление: ведь я был для нее «свой человек», один из старых эмигрантов, и ей легче было поверить мпе, чем новым людям, которых она раньше не знала. Перелом, начавшийся в душе Фанни Марковны уже прежде, теперь окончательно завершился. Когда в июне 1927 г., после разрыва англо-советских отношений, наше полпредство покидало Лондон, я оставлял Фанни Марковну другом Советского Союза. Перед отъездом в Москву, я зашел к ней попрощаться. Фанни Марковна тепло похлопала меня по плечу и с чувством сказала:
— Я не всегда согласна с вами, большевиками, но я знаю одно — Россия сейчас находится в хороших руках.
Ф. М. Степняк умерла в Лондоне в мае 1945 г. в возрасте около 90 лет. За несколько лет перед тем она при посредстве моей жены, А. А. Майской, которая, как уже упоминалось, работала в Лондоне в качестве корреспондента НМЛ, передала Советскому Союзу архив своего покойного мужа. В ознаменование революционных заслуг С. М. Кравчинского и ее самой, Советское правительство в течение многих лет выплачивало Ф. М. Степняк пожизненную пенсию.
Приложение № 7
Теперь, много лет спустя не только после смерти Кибальчича, но и после рассказа Зунделевича, я могу прибавить к вышесказанному несколько заключительных слов.
В августе 1917 г., уже после падения царизма, в архивах департамента полиции был найден запечатанный пакет, в котором находился проект Кибальчича и относящиеся сюда документы. Из этих материалов выяснилось, что Кибальчич закончил свой проект 23 марта 1881 г., т. е. через шесть дней после своего ареста. Тюремная администрация сообщила Кибальчичу, будто бы его проект передан техническим экспертам, и Кибальчич со дня на день (а дней в его распоряжении было так мало) лихорадочно ждал ответа ученых. Не получая его, он 31 марта, т. е. за два дня до казни, обратился к министру внутренних дел со следующим письмом:
«По распоряжению вашего сиятельства, мой проект воздухоплавательного аппарата передан на рассмотрение технического комитета. Не может ли ваше сиятельство сделать распоряжение о дозволении мне иметь свидание с кем-либо из членов комитета
По поводу Этого проекта не позже Завтрашнего утра или, по крайней мере, получить письменный ответ экспертизы, рассмотревшей мой проект, тоже не позже завтрашнего дня».
Разумеется, Кибальчич ие получил никакого ответа на свое письмо, ибо на самом деле с его проектом произошло вот что: 26 марта 1881 г. начальник жандармского управления генерал Комаров представил проект в департамент полиции. На донесении Комарова сделаны были две пометки: 1) «приобщить к делу о 1 марта» и 2) «давать это на рассмотрение ученых теперь едва ли будет своевременно и может вызвать только неуместные толки». В результате проект Кибальчича был запечатан в конверт, подшит к делу и пролежал в архивах департамента полиции свыше 36 лет. Только революция его открыла и сделала всеобщим достоянием.
В чем же состоял проект Кибальчича?
Проект был озаглавлен так: «Проект воздухонлавательного прибора. Бывшего студента Института инженеров путей сообщения Николая Ивановича Кибальчича, члена русской социально-революционной партии».
Затем следовал текст, который начинался словами:
«Находясь в заключении, за несколько дней до своей смерти, я пишу этот проект. Я верю в осуществимость моей идеи, и эта вера поддерживает меня в моем ужасном положении. Если же моя идея, после тщательного обсуждения учеными специалистами, будет признана исполнимой, то я буду счастлив тем, что окажу громадную услугу родине и человечеству. Я спокойно тогда встречу смерть... Поэтому я умоляю тех ученых, которые будут рассматривать мой проект, отнестись к нему как можно серьезнее и добросовестнее и дать мне на него ответ как можно скорее».
Переходя далее к существу проекта, Кибальчич писал: «...прежде всего я остановился на вопросе: какая сила должна быть употреблена, чтобы привести в движение такую машину». Рассмотрев затем под этим углом зрения силу пара, электричества и мускулы человека, Кибальчич пришел к выводу, что ни одна из перечисленных сил не годится для целей воздухоплавания и из своего анализа сделал следующий вывод:
«По моему мнению, такой силой являются медленно горящие взрывчатые вещества. В самом деле, при горении взрывчатых веществ образуется более или менее быстро большое количество газов, обладающих в момент образования громадной энергией».
Далее Кибальчич ставил вопрос:
«Но каким образом можно применить энергию газов, образующихся при воспламенении взрывчатых веществ к какой-либо продолжительной работе?».
И отвечал:
«Это возможно только под тем условием, если та громадная энергия, которая образуется при горении взрывчатых веществ, будет образовываться не сразу, а в течение более или менее продолжительного промежутка времени. Если мы возьмем фунт зернистого пороха, вспыхивающего при зажигании мгновенно, спрессуем его под большим давлением в форму цилиндра, и затем зажжем один конец этого цилиндра, то увидим, что горение не сразу охватит цилиндр, а будет распространяться довольно медленно от одного конца к другому и с определенной скоростью... Представим себе теперь, что мы имеем из листового железа цилиндр известных размеров, закрытый герметически со всех сторон и только в нижнем дне своем заключающий отверстие известной величины. Расположим по оси этого цилиндра кусок прессованного пороха цилиндрической же формы и зажжем его с одного из оснований... При горении образуются газы, которые будут давить на всю внутреннюю поверхность металлического цилиндра, но давления на боковую поверхность цилиндра будут взаимно уравновешиваться, и только давление газов на закрытое дпо цилиндра не будет уравновешено противоположным давлением, так как с противоположной стороны газы имеют свободный выход — через отверстие в дне. Если цилиндр поставлен закрытым дном кверху, то, при известном давлении газов, величина которого зависит с одной стороны от внутренней емкости цилиндра, а с другой — от толщины куска прессованного пороха, цилиндр должен подняться вверх».
Кибальчич далее сделал схематический рисунок проектируемого им летательного аппарата, привел некоторые соображения относительно его возможного действия и высказал интересные мысли о способах регулирования его движения. Подробных расчетов в проекте не было, да и могло ли быть иначе? Кибальчич писал: «будучи на свободе я не имел достаточно времени, чтобы разработать свой проект», а «в настоящее время я, конечно, не имею возможности достать нужные для этого материалы»
1 См. ст. «Проект воздухоплавательного аппарата Н. И. Кибальчича». «Былое», 1918, № 4—5, стр. 113—125.
20 и. м. Майский
Таким образом перед нами лишь идея летательной машины, а не ее технически обоснованное выражение. Однако эта идея способна вызвать волнепие в сердце каждого современного человека: ведь эта идея нам хорошо знакома! Ведь это та самая идея р iкеты с реактивным двигателем, которая в наши дни нашла столь конкретное техническое выражение и с которой так много связано в грядущих судьбах человечества...
Однако за те 36 лет, которые проект Кибальчича пролежал в архиве департамента полиции, многое в мире изменилось. Наука шла неудержимо вперед, и к тому моменту, когда этот проект вышел из своей бумажной могилы, он естественно оказался отставшим от жизни. Ибо на рубеже XIX и XX веков К. Э. Циолковский подарил миру свои замечательные труды по аэронавтике, в которых идея ракеты с реактивным двигателем оделась уже в костюм точных расчетов и математических обоснований. Вполне справедливо поэтому мы считаем К. Э. Циолковского родоначальником космических ракет с реактивными двигателями. Однако мы не должны все-таки забывать, что Циолковский писал свои труды через 15—20 лет после Кибальчича, писал на свободе и располагал для этого необходимыми источниками и временем. Отдавая должное Циолковскому, было бы несправедливо забывать о Кибальчиче, об его великолепной идее, предвосхитившей основную линию дальнейшего развития в области аэронавтики. Было бы несправедливо также забывать о том подлинном величии духа, которое Кибальчич проявил в последние трагические дни своей жизни, когда, отметая всякую заботу о личной судьбе, он думал только о науке и только об интересах человечества.
Приложение № 8
Ленсбери Джордж (1859—1941) стал социалистом в 1890 г., муниципальным советником избран в 1903, депутатом парламента в 1910 г. Был министром общественных работ во втором лейбористском правительстве 1929—1931 гг. и лидером лейбористской фракции в палате общин в 1931—1935 гг.; дважды — в 1919—1920 и 1936—1937 гг.— избирался мэром Поплара (одного из наиболее про летарских районов Лондона); был организатором трудовых колоний для безработных. Одно время редактировал газету «Дэйли Геральд».
Как принципиальный пацифист, Ленсбери всегда выступал против войны, но методом предупреждения войны он считал только убеждение инакомыслящих. Насколько прямолинейно-догматд-
чески он проводил ату линию, свидетельствует следующий нелепый факт: в 1937 г. Ленсбери совершил паломничество к Гитлеру и Муссолини и пытался убедить их не начинать войну! Можно себе представить, как должны были хохотать эти международные бандиты, принимая у себя престарелого апостола непротивления. В годы, предшествовавшие второй мировой войне, Ленсбери покровительствовал различным пацифистским организациям в Англии, среди которых были очень подозрительные группировки. Каковы бы ни были личные мотивы Ленсбери, объективно он делал вредное дело. Но такова уж судьба оппортунистов даже в тех случаях, когда субъективно они являются честными людьми.
Приложение № 9
За сорок с лпшком лет, протекших со времени моего путешествия по Ланкаширу в 1913 г., в жизни английских рабочих произошли известные перемены. Сейчас они больше интересуются политикой, в квартире рабочего чаще можно увидеть кпигу; тред-юнионы относятся к культурпо-иросветительпой работе среди членов сочувственнее, чем в начале этого века; лейбористская печать находит среди рабочих гораздо большее распрострапепие, чем перед первой мировой войной. Одпако все эти измепеппя не настолько велики, чтобы количество перешло в качество. Футбол играет сейчас не меньшую роль, чем в 1913 г. Что же касается потребления алкоголя, то, по-видимому, все остается по-старому. Об этом свидетельствует следующий любопытный факт, имеющий более чем местпое зпачепие.
В начале 1958 г. лейбористский депутат Спммопс от округа Брирлп Хилл в Стаффордшире впес в парламент билль, Согласно которому в клубах пе разрешалось отпускать алкогольные напитки лицам до 18 лет, а детям до 14 лет вообще запрещался вход в клуб, за исключением специально устроенной для ппх «детской компаты». II что же? Правление рабочего клуба в Врирли Хилл потребовало от Симмопса, чтобы оп взял назад свой билль, грозя в противном случае, что все 600 члепов клуба откажутся поддержать Симмонса па ближайших выборах. Несколько другпх клубов в том же округе присоединились к пнпцпатпве клуба в Брирли Хилл. Поскольку Симмонс на выборах получил большинство всего лишь в 949 голосов, угроза клубов имела очень серьезное значение п могла привести к его провалу. Спммопс, однако, остался непреклонен. Трудно сказать, как разрешился бы этот
конфликт, если бы рутина парламентской процедуры не лишила весь вопрос какой-либо актуальности. Правила палаты общин таковы, что биллю, внесенному отдельным депутатом, очень трудно стать законом. В результате билль Симмонса «заело» где-то в сложных колесиках парламентского механизма, и судьба его повисла в воздухе. Но дело не в билле. Важно отношение правлений рабочих клубов к попытке оградить подрастающее поколение от разлагающего влияния алкоголя. Прпведенпая история свидетельствует о том, что за минувшие 40 с лишком лет во взглядах руководителей клубов па потребление спиртных напитков членами последних не произошло никаких существенных перемен.
Приложение № 10
В письме к К. Каутскому от 12 сентября 1882 г. Энгельс говорил:
«Вы спрашиваете меня, что думают английские рабочие о колониальной политике. То же самое, что опи думают о политике вообще: то же самое, что думают о ней буржуа. Ведь здесь нет рабочей партии, есть только консервативная в либерально-радикальная, а рабочие преспокойно пользуются вместе с ними колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке» ’.
Годом позже 30 августа 1883 г. Энгельс писал А. Бебелю:
«Участие в господстве на мировом рынке было п остается экономической основой политической ничтожности английских рабочих» * 2.
В предисловии ко второму немецкому изданию своей книги «Положение рабочего класса в Англпи», появившемуся в 1892 щ Энгельс следующим образом суммировал свои многолетние наблюдения над жизнью британского пролетариата:
«Истина такова: пока сохранялась промышленная монополия Англии, английский рабочий класс в известной мере принимал участие в выгодах этой монополии. Выгоды эти распределялись среди рабочих весьма неравномерно: наибольшую часть забирало привилегированное меньшинство, но и широким массам хоть изредка что-то перепадало» 3
’К. Маркс и Ф. Энгельс. Об Англии. М, 1952, стр 457.
2 Там же, стр. 458.
3 Там же, стр. 28.
На той же точке зрения стоял и В. И. Ленин. В статье «В Англии» (апрель 1913 г.) он писал:
«Оппортунизм английской рабочей партии объясняется особыми историческими условиями второй половины XIX века в Англии, когда «рабочая аристократия» до известной степени участвовала в дележе особо высоких прибылей английского капитала»
Приложение № 11
Изображение английского рабочего и английского рабочего движения, которое содержится в главах «Социалистический лагерь», «Конгресс тред-юнионов», «Черные города» и «Скованный гигант», относится к началу XX в. С тех пор прошло свыше сорока лет, и многое в мире изменилось. Многое изменилось и в Англии, и самое главное — сильно упало по сравнению с 1913—1914 гг. экономическое и политическое могущество английской буржуазии, особенно в области международной. Однако эта буржуазия обнаружила за минувшие десятилетия, обнаруживает и сейчас большие цепкость и уменье спускаться на тормозах. Поэтому линия ее падения представляет собой не крутой скат, а медленный и пологий спуск вниз. Такая объективная обстановка отразилась и на развитии английского рабочего движения. Если сравнить нынешние тред-юниопы и пынешнюю лейбористскую партию с теми, которые существовали в начале этого века, то мы, конечно, заметим много перемен в частностях, однако в основном все осталось по-старому. К лучшему они не изменились.
В английской жизни по-прежнему господствует культ традиций, и парламентская стража в начале каждой сессии спускается в подвалы Палаты общин, а когда после второй мировой войны понадобилось заново отстроить зал ее заседаний, разрушенный германской бомбой, в нем опять оказалось только 450 мест на 600 с лишним депутатов. По-прежнему господствует культ компромисса — только ставки его в связи с огромными изменениями в международной ситуации стали для буржуазии выше. Теперь, последней пришлось пойти даже на такую экстраординарную меру, как подкуп «рабочей аристократии» с помощью предоставления ей тени власти в виде «ручных» лейбористских правительств. Сейчас, как и раньше, классовая борьба проходит в Англии в приглушенных тонах, и марксизм, как и раньше, мало популярен в
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 19, стр. 35.
английском рабочем движении, «Фабианство» по-прежнему доми нирует над умами руководящих кругов тред-юнионов и лейбористской партии. Религия по-прежнему играет большую (хотя и несколько меньшую, чем раньше) роль в формировании мировоззрения как рядовых членов, так и лидеров рабочих: нет Кейр-Гарди, но недавно умерший Стаффорд Криппс (бывший британским послом в Москве в 1940—1942 гг.) тоже нередко выступал о церковной кафедры, как и Кейр-Гарди, Высокомерное отношение английских рабочих к своим цветным товарищам несколько ослаблено, но далеко не все еще в этой области благополучно.
Так же, как сорок с лишним лет назад, широкие массы английского пролетариата идут в фарватере лейбористской партии, собравшей на выборах 1959 г. свыше 12 млн. голосов (44% всех голосовавших), в то время, как коммунисты получили лишь 30 тыс голосов. И до сих пор еще миллионы рабочих голосуют за консерваторов, ибо при нынешней социальной структуре Англии как иначе можно объяснить тот факт, что на выборах 1959 г. консерваторы собрали почти 14 млн. голосов (50% всех голосовавших)?
Несмотря на все только что сказанное, есть много оснований полагать, что как раз в настоящее время британское рабочее движение вступает в новую и важную полосу своего развития. Базой реформизма, глубоко проникающего это движение, являлись сверхприбыли английской буржуазии, получавшиеся от ее мировой торговой монополии и эксплуатации гигантской империи. Сейчас мировая торговая монополия больше не существует, а колониальная эксплуатация с каждым месяцем все больше сокращается. Эти процессы бьют по самому фундаменту британского реформизма. Сюда пало прибавпть еще один, совершеппо новый фактор •— быстро прогрессирующую автоматизацию производства, которая в условиях капитализма несет с собой массовую и длительную безработицу. Все эти обстоятельства предвещают в недалеком будущем обострение классовой борьбы в Великобритании со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Разумеется, хитрая и многоопытная английская буржуазия будет упорно цепляться за жизнь и стремиться,— возможно, не без временного успеха — с помощью различных тормозов задержать свое падение. Весьма вероятно, что и британский пролетариат в борьбе за торжество социализма проявит еще немало слабостей и колебаний, которые обойдутся ему недешево, но все-такп стрелка исторического барометра ясно указывает: «победа социализма».
Надо только никогда не забывать, что эта победа в Великобритании будет сделана «по-английски», и что формы ее будут сильно отличаться от примеров и образцов других стран.
Приложение № 12
Недели через две после вручения мной верительных грамот английскому королю, в ноябре 1932 г., я подъехал к сумрачному зданию номер 49 на Портлэнд Плэйс. Дипломатический этикет предписывает каждому вновь назначенному послу сделать визиты вежливости другим иностранным послам, ранее его аккредитованным при главе данной державы. Следуя этому правилу, я посетил целый ряд своих коллег. В их числе был и китайский посол, который в те дни представлял гоминдановское правительство Китая. Здание китайского посольства было такое же, каким я видел его 16 лет назад. Дверь отворил лакей в пестрой ливрее с галунами. Китайский посол принял меня у себя в кабинете, и минут двадцать мы вели с ним разговор на текущие политические темы. Китайский посол был любезен и в беседе раза два упомянул, что является поклонником Суиь Ят-сена.
Когда разговор был закончен, я поднялся и, прощаясь с послом, спросил:
— Если не ошибаюсь, ровно 36 лет назад в этом здании был интернирован Сунь Ят-сен?
— Совершенно верно,— ответил китайский посол.— А вам известна эта история?
— Да, известна,— подтвердил я и прибавил,— не могли ли бы вы показать мне, где именно Сунь Ят-сен находился в заключении?
— Охотно покажу,— воскликнул кигайский посол,— следуйте за мной!
По длинным, крутым лестницам узкого шестиэтажного здания посольства мы поднялись на самый верх и через крохотную дверцу вошли в низкую полутемную мансарду, где двум человекам негде было повернуться. Я выглянул в маленькое подслеповатое окошечко — оно выходило на плоскую крышу, которая со всех сторон была окружена другими, более высокими остроконечными крышами. Теперь я сам видел, почему Сунь Ят-сен никак не мог выбросить записку из окна на улицу. Эта мансардная комнатушка очень походила на тюремную камеру.
— Вот здесь и просидел 12 дней Сунь Ят-сен,— проговорил китайский посол.— Я хочу превратить место его заключения в маленький музей.
Действительно, на стене мансарды висел портрет великого революционера, обрамлеппый китайскими национальными цветами, а на небольшом столике лежали сочинения Сунь Лт-сспа, книги по истории китайского национального движения и другие материалы, характеризующие развитие Китая после революции 1911 г.
Я стоял, оглядывая суровую темницу Сунь Ят-сена. Я был взволпован. Я чувствовал, что в этот миг я прикоснулся к дыханию великого в истории.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абердин, граф, генерал-губернатор Ирландии 212, 215
Адлер Виктор (1852—1918), один из реформистских лидеров австрийской социал-демократической партии, видный представитель враждебного марксизму оппортунистического течения, т н. австромарксиз-ма 170, 190.
Азеф Е. Ф. (1869—1918), провокатор, один из организаторов партии эсеров 149
Александр II (1818—1881), российский император 146
Александр III (1845—1894), российский император 120
Алексеев Н. А., русский эмигрант в Лондоне 158
Андерсон, один из лидеров Независимой Рабочей партии в Англии в годы первой мировой войны 75, 77
Аписимов, русский эмигрант в Париже 286, 287, 290, 292
Армапд И. (Елизавета) Ф. (1875—1920), видный деятель международного женского коммунистического движения 51
21 И. М Майский
Асквит Герберт Гепрп (1852— 1928), английский государственный деятель, лидер либеральной партии 59, 216, 273
Аштон, генеральный секретарь английской федерации горняков перед первой мировой войной 299, 230
Бакунин М. А. (1814—1876), русский анархист 17, 48, 129
Балабанова, делегат от Италии на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 179
Бальфур Артур Джемс (1848— 1930), английский государственный деятель, дипломат, один из лидеров консерваторов 69, 74, 79
Барнес Д., один из лидеров английской лейбористской партии перед первой мировой войной 215
Бауэр Отто (1882—1938), один из лидеров австрийской социал-демократии и II Интернационала, теоретик «австро-марксизма», враг Советского Союза 170
313
Ёауэрман, представитель английских печатников на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 75, 207, 214, 222
Бебель Август (1840—1913), один из основателей и виднейших деятелей германской социал-демократии и II Интернационала — 94, 102, 171, 306
Бейлби Джек, английский рабочий из г. Бэрнли (Ланкашир) 229, 231, 232
Бейлис Мендель, обвиняемый по делу о якобы ритуальном убийстве в Киеве, инсценированном царским правительством в 1913 г. 108
Бемельбург, германский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г.— 170
Берзины, русские эмигранты-большевики в Лондоне 264, 265, 266, 267
Блаи Луи (1811—1882), один из последних представителей французского утопического социализма 17, 32, 41
Боголепов Н. П. (1847—1901), русский реакционный государственный деятель, министр народного просвещения в 1898—1901 г. 148, 149
Бокль Генри Томас (1821— 1862), английский либерально-буржуазный историк и социолог-позитивист 92
Бородин, см. Кропоткин
Брантинг Карл Яльмар (1860—
1925), реформистский лидер шведской социал-демократической партии в 1889—1925 гг., один из вождей II Интернационала, противник Великой Октябрьской Социалистической революции. 170, 172,190 Брейльсфорд Г. И., английский журналист перед первой мировой войной, левый радикал, впоследствии член Независимой Рабочей партии 160, 161, 163
Бриджес-Адамс, английская суфражистка 86, 87, 88
Брукер де, бельгийский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170
Брэн С. Л, представитель американской федерации труда на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 209
Брэе В., делегат на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 215
Бьюкенен Джордж Уильям (1854—1924), английский дипломат, реакционер, в 1910— 1918 гг. посол в России 69
Вайян (Вальян) Эдуар Мари (1840—1915), видный деятель Парижской Коммуны и I Интернационала, в период империализма — реформист. Один из инициаторов образования Социалистической партии Франции 66, 170, 177, 178
Вандервельде Эмиль (1866 — 1938), руководитель бельгий
ской рабочей партии, один из лидеров II Интернационала, реформист, во время первой мировой войны социал-шовинист, позднее враг СССГ 170, 171, 172, 177, 179, 190
Веббы (Уэббы) Беатриса (1858 —1943), Сидней (1859—1947), видные английские общественные деятели, члены лейбористской партии 102, 242
Веджвуд Джосайа, либеральный, а впоследствии лейбористский депутат парламента 89
Велдон, английский епископ, настоятель собора в Манчестере перед первой мировой войной 208, 219
Вестфалей Женин (1814—1881), жена Карла Маркса 25
Вибо, голландский делегат па 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170, 179, 180, 182
Виик, финский социалист-демократ, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 187, 188
Вильямс Д., английский музыкант, делегат на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 208
Вирхов Рудольф (1821—1902), известный немецкий ученый, медик и физиолог 144
Витерфольд, английский углекоп, делегат на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 214, 215
Владимирский, русский болыпе-вик-эмигрант 51
Воинов, см. Луначарский
Вольтер Мари Франсуа (1694— 1778), знаменитый французский философ и писатель 127
Ворошилов К. Е. (1881), видный советский государственный и военный деятель 157 Вурм, германский социал-демократ начала XX в. 104, 179, 180, 182, 183, 184, 185
Ганндман Генри Майерс, (1842— 1921), лидер английской социал-демократической федерации в начале XX в., скатившийся к реформизму и социал-шовинизму 94, 95, 104, 197
Галлахер У., шотландский революционер, один из поящей британской Коммунистической партии 274
Гарди (Харди) Джемс Кейр (1856—1915), горняк, основатель Независимой Рабочей партии, реформист, христианский социалист 170, 177, 189, 196, 197, 244, 245, 274, 308
Гед, французский марксист-социалист 19, 170, 179, 180, 182, 184, 185
Гейне Генрих (1797—1856), знаменитый немецкий поэт — 61
Гендерсон Артур (1863—1935), один из лидеров английской лейбористской партии 76, 208, 215, 222
Герард II. Н., адвокат Кибальчича на процессе по делу 1 марта 1881 г. 147
Герцен А. И. (1812—1870), велй-кий русский революционер-демократ, философ-материалист, публицист и писатель 8, 10, 11,' 17, 48, 57, 121, 127
Гиббон Эдуард (1737—1794), английский буржуазный историк 93
Глазиер Брюс, английский социалистический деятель перед первой мировой войной 271
Гопнер С. И. (1880), одна из старейших деятелей КПСС 51
Горький Максим (Пешков
А. М., 1868—1936), великий русский писатель 160
Госслинг Г., делегат на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 216.
Гофмап Адольф, известный немецкий антирелигиозпик, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 191
Гофман Тони, немецкая соци-ал-демократка 46
Грей Эдуард, лорд Фаллодон (1862—1933), английский консерватор, политический деятель и дипломат, министр иностранных дел перед первой мировой войной 60
Грейлих Герман (1842—1925), один из основателей социал-демократической партии Швейцарии, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 179
Гримм Роберт (1881), один из оппортунистических лидеров
йгвейцарской социал-демократической партии и II Интернационала, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 179
Гумбольдт Александр Фридрих Вильгельм (1769—1859), известный немецкий географ-путешественник 128
Гюго Виктор Мари (1802— 1885), великий французский писатель 17
Гюисмапс Камиль (1871), один из лидеров бельгийской рабочей партии, реформист, во время первой мировой войны социал-шовинист, позднее враг СССР, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170, 172
Дашииский Игнаци (1866— 1936), польский политический деятель, националист, руководитель галицийской социал-демократической партии 170
Дейч Л., русский революционер 70-х гг. XIX в., впоследствии меньшевик 157, 159, 162
Демут Елена (1823—1890), домоправительница К. Маркса, а позднее Ф. Энгельса 26, 123, 125
Джемисон Вилли, английский рабочий из г. Бэрнли (Ланкашир) 228, 229
Джонс Эрнст (1819—1869), один из лидеров чартизма — 33, 222, 223
Джонстон Д., представитель английского кооперативного движения на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 208
Джордж Генри (1839—1897),
американский буржуазный экономист 161, 196
Дизраели Бенджамен, граф Би-консфильд (1804—1881), английский государственный деятель, лидер консерваторов, империалист, премьер-министр Англии в 1868 и 1874— 1880 гг. 94
Диккенс Чарлз (1812—1870), знаменитый английский пи сатель 96, 169
Добролюбов Н. А. (1836—1861), великий русский революционер-демократ, выдающийся литературный критик и философ-материалист 127, 144
Додд Флетчер, хозяин «Социалистического лагеря» перед первой мировой войной, член Независимой Рабочей партии 196, 197, 198
Драгоманов, русский эмигрант в Женеве, участник революционного органа «Община», возникшего в начале 1878 г. 118
Дрэпер, английский народный учитель из Йоркшира 201, 202, 204
Дрэпер П. М., канадский делегат на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 209
Дэвис В. Д., председатель на
46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 207, 208, 209, 210, 214, 222
Желябов А. И. (1850—1881), русский революционер, один из организаторов и руководителей партии «Народная Воля» 147
Жорес Жан (1859—1914), видный деятель французского и международного социалистического движения, руководитель правого крыла Французской социалистической партии, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г., в канун первой мировой войны был убит французским реакционером-шовинистом 170, 179, 180, 181, 183, 184, 190, 192
Жуковский, русский эмигрант в Женеве, участник революционного органа «Община», возникшего в начале 1878 г. 118
Жуо Леон (р. 1879), лидер французской Всеобщей конфедерации труда перед первой мировой войной, синдикалист, впоследствии один из наиболее правых профсоюзных деятелей 206, 209, 219
Зангвилл Израэль, английский литератор 270
Заречный Петро, русский эмигрант-большевик 55, 111—117
Засулич В. И. (1851—1919), русская революционерка 70-х гг.
XIX в., впоследствии один из лидеров меньшевизма 118, 125
Зунделевич А. И., народоволец 49, 132, 133, 140—148, 151, 158, 281, 301
Иван III .(1462—1505), великий князь московский 81
Иглесиас Поссе Пабло (1850— 1925), основатель и лидер испанской Социалистической рабочей партии, делегат па 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170
Каган Б. И., русский эмигрант в Лондоне 158, 162
Казаков |(Бритман, Свягип), русский большевик-эмигрант перед первой мировой войной 295
Каннинг Джордж (1770—1827), английский государственный деятель, один из лидеров тори, министр иностранных дел, затем премьер-министр 205
Кантли Джемс, профессор английского университета в Гонконге 254, 255, 256, 258, 259, 260
Карл I (1625—1649), английский король 277
Карпелес, австрийский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 179, 180
Карпович П. В. (1875—1917), русский революционер, эсер 49, 148—151, 266, 281
Карский см. Мархлевский Катаяма Сен (1859—1933), выда
ющийся деятель японского и международного рабочего движения, вождь Коммунистической партии Японии 174
Каутская Луиза, жена Карла Каутского 125
Каутский Карл (1854—1938), один из лидеров германской социал-демократии и II Интернационала, скатившийся к социал-шовинизму в эпоху первой мировой войны 49, 56, 102, 104, 106, 125, 170, 306
Квелч Гарри (1858—1913), вид ный деятель английского и международного рабочего движения, один из лидеров левого крыла английских социалистов, пропагандист марксизма в Англии 170
Квятковский А. А. (1853—1880) русский революционер-народник 146
Кемпер Луи, представитель американской Федерации Труда па 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г.
209
Корейский А. Ф. (1881), министр-председатель нескольких составов буржуазного контрреволюционного Временного правительства в России 1917 г. 76
Керженцев (Лебедев П. М.) (1881—1940), советский публицист и государственный деятель 62, 64, 65, 109
Керженцева М. А., жена П. М.
Керженцева 62
Кибальчич Н. И. (1854—1881), народоволец, участник поку
шения на Александра II 143— 148, 301—304.
Кинг Джозеф, радикал, депутат английского парламента 76
Клаузен, датский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 172, 190
Кляйне Д., лейбористский депутат парламента, делегат на 46-ом Конгрессе тред-юниопов в Манчестере в 1913 г. 208
Коллонтай А. М. (1872—1952), известная с.-д. деятельница, видный советский дипломат
9, 34, 101—111, 170, 189, 192, 299, 300
Коль, английский служащий китайского посольства в Лондоне в 1896 г. 255, 256, 258, 259
Комаров, русский генерал, начальник жандармского управления в 1881 г. 302
Комп ер-М орель, французский
делегат на Социалистической Конференции стран Антанты в Лондоне в 1915 г. 66
Константин XI Палеолог (1449— 1453), последний византийский император 81
Короленко В. Г. (1853—1921), известный русский писатель 108
Кошут Лайош (1802—1894), венгерский политический деятель, борец за независимость Венгрии 17, 41
Красин Л. Б. (1870—1926), видный советский государственный деятель и дипломат 164, 297
Криппс Стаффорд (1889—1952), английский политический деятель, левый лейборист 308
Кромвель Оливер (1599—1658), крупнейший деятель английской буржуазной революции XVII в. 109, 242, 248
Кропоткин П. А (1842—1921), один из главных деятелей п теоретиков анархизма 9, 32, 48, 56, 126, 127, 128, 129, 130, 131, 132, 133, 134, 135, 136, 137, 138, 139, 140, 270, 282, 283
Крупская И. К. (1869—1939), выдающийся деятель КПСС и советского государства, жена В. И. Ленина 48, 51, 52, 99, 100, 295
Ларкин Джим, лидер ирландского «Союза транспортных рабочих» перед первой мировой войной 212, 213.
Легин Карл, представитель немецких профсоюзов на 46-ом Конгрессе тред-юниопов в Манчестере в 1913 г. 106, 170, 206, 209, 220, 221
Лодебург, германский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Ко-Пентагоне в 1910 г. 170
Ледрю-Роллеп Александр Огюст (1808—1874), французский
буржуазный политический
деятель, сыгравший крупную роль в революции 1848 г. 41
Лепин Владимир Ильич (1870— 1924) 17, 32, 48, 51—54, 56, 60, 65, 66, 71, 77, 97—100, 106, 107, 108, 136, 138, 153, 154, 157, 163, 167, 170, 178, 179, 181—186, 193, 241, 274, 279, 282, 296, 299, 307
Ленсбери Джордж (1859—1941), английский политический деятель, христианский социалист, член лейбористской партии 10, 97, 151—156, 158, 160, 161, 163, 305
Либкнехт Вильгельм (1826— 1900), видный деятель немецкого демократического и рабочего движения, одип из основателей и вождей германской социал-демократической партии 41
Либкнехт Карл (1871—1919), выдающийся деятель германского и международного рабочего движения, один из основателей Коммунистической партии Германии 42, 44, 45, 46, 102, 106, 107
Липер Рекс, чиновник английского министерства иностранных дел в 1917 г., впоследствии британский посол в Греции и Аргентине 69, 72, 74, 78, 79
Литвинов М. М. (1876—1951), видный советский дипломат, Народный комиссар иностранных дел СССР в 1932—1939 гг. 7, 50, 57, 58, 61—70, 72-76, 80, 90, 109, 157, 188, 282, 284
Ллойд-Джордж Давид (1863 — 1945), крупный английский политический деятель и дипломат, лидер либералов, премьер-министр в 1916—1922 гг. 59, 69, 216, 251, 273
Локкарт Р. X. Брюс, английский вице-консул в Москве, агент британского правительства и организатор антисоветских
заговоров в Москве в 1918 г 69, 70, 77-80.
Лонге Гарри (1873—1883), внук Карла Маркса 26
Лонге Жан (1876—1938), одип из реформистских лидеров французской Социалистической партии и II Интернационала. Сын III. Лонге и дочери К. Маркса Женни. Одип из основателей газеты «Попю-лер» 66
Луначарский А. В. (1875—1933), советский государственный и общественный деятель 51, 54, 170, 179, 191, 192
Люксембург Роза (1871—1919), выдающаяся деятельница рабочего движения, одна из основателей Коммунистической партии Германии 102, 170, 179, 180, 182
Мадарьяга Сальвадор, испанский историк, дипломат и публицист 74
Мадзини Джузеппе (1805—1872), вождь национально-революционного движения в Италии в первой половине XIX в. 17, 32, 41
Макдональд Джемс Рамсей (1866—1937), один из основателей и лидеров лейбористской партии, в 1931 г. исключенный из нее и перебежавший в консервативный лагерь 10, 170, 197, 269, 271, 272, 273—280
Мак-Картней Халлидей, британский представитель при китайском посольстве в Лондоне, в 1896 г. 256, 260
Мария Федоровна, мать последнего российского императора Николая II 4'57
Маркс Карл (1818—4883) 17; 2'5—28, 32, 40, 41, 93, 122, 123, 125, 126, 145, 166, 167, 224, 241
Мартов (Цедербаум) Ю. О. (1873—1923), один из лидеров меньшевизма 66, 170
Маслов П, П. (1867—1946), русский экономистчиеныпевик 170
Мархлевский (Карский, Куяв-ский) Юлиан (1866—192'5),выдающийся деятель польского рабочего движения, активный участник русского и германского рабочего движения, коммунист 157, 170
Массингэм, английский левый демократ, редактор лондонского еженедельника «Нэшен» в эпоху первой мировой войны 269
Мезенцев Н. В. (1827—1878). шеф жандармов в царской России 118, 420
Мидлтон Джим, секретарь исполкома лейбористской партии 10, 218, 210, 224, 235
Милль Джон Стюарт (1806— 1873), английский либеральный философ и экономист 92, 196
Михайлов Т. М. (1859—1881), народоволец 147
Молешотт Якоб (182Й—1893), известный немецкий ученый-физиолог, представитель вульгарного материализма 144
Моль Иосиф, немецкий революционный эмигрант, член тай
ного Союза Справедливых, один из основателей Коммунистического Клуба в Лондоне в 1840 г. 40
Монк, начальник протокольной части английского министерства иностранных дел в 20— 40-х годах XX в. 2'4
Моррис Вильям (1834—1896), английский писатель, художник и общественный деятель 252
Муллин В., английский текстильщик, делегат на 46-ом Конгрессе 'тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 208
Муссолини Бенито (1883—194’5), лидер итальянского фашизма 305
Мэрфи, председатель торговой 'палаты Ирландии перед первой мировой войной 211, 212, 1245
Набоков В. Д., управляющий делами Временного правительства в России в 1917 г. 74
Набоков К. Д., советник русского посольства в Англии в 1917 г. 74, 284
Недель Р., русская эмигрантка в Лондоне 158
Наполеон I Бонапарт (1894— 1814 и 1815), французский император 82
Невинсон, английский либеральный публицист перед первой мировой войной 270
Некрасов Н. А. (1821—1878), великий русский поэт 127
Немец, чешский социал-демократ, националист, делегат на
8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1'910 г. 174,175,176
Николай II (Романов Н. А. 1894—1917), последний российский император 157
Ногин В. П. (1878—1924), видный советский работник 157
Огарев Н. П. (1813—1877), выдающийся русский революционный демократ, поэт и публицист, философ материалист 48
О’Грэди, лейборист, представитель британского правительства в Копенгагене в 1919 г. 296
Орнатский — см. Чичерин Георгий Васильевич
Оуэн Роберт (1771—4858), английский социалист-утопист 138
Павленков Ф. Ф. (1839—1900), русский прогрессивный книгоиздатель 93
Палеолог София (Зоя), вторая жена Ивана III, племянница последнего византийского императора Константина XI 81
Пальмерстон Генри Джон Темпл (1784—'1865), английский политический и государственный деятель, сначала тори, затем либерал 205
Паницци Антонио, итальянский эмигрант в Лондоне, затем директор Библиотеки Британского музея 29
Пастер Луи (1822—1895), знаменитый французский ученый естествоиспытатель 144
Пернерстофср, австрийский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170
Перовская С. Л. (1853- 1881), выдающаяся деятельница «Народной Воли», участница покушения на жизнь Александра II 147
Писарев Д. И. (1840—1868), выдающийся представитель русской литературной критики 60-х гг. XIX в. 127
Платон (Аристекл 427—347 до н. э.), древнегреческий фило-сов-идеалист, идеолог рабовладельческой аристократии 93
Плеханов Г. В. (1856—'1918), 122, 160, 162, 170, 175, 176, 185, 186, 283, 295
Потресов (Старовер) А. Н. (1869—4934), один из лидеров меньшевизма 157, 186
Присецкий, русский народоволец 92
Пушкин А. С. (1799—4837), великий русский поэт 124
Ратеиау Вальтер (1867—1922), германский буржуазный политический деятель, министр иностранных дел 298
Роклю Жан Жак Элизе (1830— 1905), французский географ и социолог, теоретик анархизма 130, 133
Реннер Карл (1870—1950), австрийский политический деятель, лидер и теоретик австрийских правых социал демократов 170
Ротштейн Ф. А. (1871—1953), советский историк и общественный деятель, действительный член Академии Наук СССР 9, 33, 75, 90—101, 142, 158, 160— 164, 2199
Рысаков Н. Н. (1861—18'81), народоволец, участник покушения на жизнь Александра TI 147
Рэскин Джон (1819—1000), английский теоретик искусства, художественный критик и публицист 233
Самба Марсель (1862—1922), один из реформистских лидеров французской социалистической партии, делегат на Социалистической Конференции стран Антанты в Лондоне в 1915 г. 66
Сандерсон Ф., представитель ливерпульских докеров на 46-ом Конгрессе в тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 221
Сапожков (Кузнецов), русский большевик эмигрант 295
Саттон Д., член английского парламента, лейборист, делегат на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 208
Секстон Д., представитель ливерпульских докеров на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 213, 244, 215
Семашко Н. А. (1874—1949), видный деятель Советского государства, один из организаторов советского здравоохра
нения, действительный член Академии Медицинских наук 51, 138
Сен-Симон де Рувруа Анри Клод (1760—1825), французский социалист-утопист 138
Симмонс, член лейбористской партии, депутат английского парламента 305, 306
Скотт Вальтер (1771—1832), выдающийся английский писаг тель 32
Скотт С., английский либерал, редактор газеты «Манчестер Гардиан» 233, 224
Смайли С., представитель английских горняков на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 210, 214, 215, 270
Сноуден Филипп (1864—1937), английский политический деятель, один из лидеров лейбористской партии 268, 274, 275, 2,79
Сократ (род. ок. 469 — умер 399 до н. э.), древнегреческий философ-идеалист 9В
Солсбери Табьбот Робер Артур (1830—4903), английский государственный и политический деятель, лидер консерваторов 259
Спарго, американский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 180
Спенсер Герберт (1820—1903), английский ученый, философ, психолог и социолог, один из видных представителей позитивизма 92
Сталин Иосиф Виссарионович (1879—1953) 157
Сталь Л. Н. (1872—1939), видная общественно-политическая деятельница, старый член КПСС 51
Стантон, представитель английских горняков на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 214
Стаунинг, датский социал-демократ, реформист, делегат па 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 171
Степняк-Кравчинская Ф. М., жена С. М. Степняка-Кравчин-ского 49, 117, 121—126, 162, 300, 301
Степняк-Кравчинский С. М. (1851—1895), русский писатель-публицист, деятель революционного народничества 32, 48, 93, 117—124, 126, 140, 270, 301
Стефенс, английский священник, чартист 33, 243, 250
Страхова М. И., учительница А. М. Коллонтай 102
Сунь Ятсен (1866—1925), вели кий китайский революционер-демократ 252—261, 310
Таннер Вяйне Альфред (1881), финский политический дея тель, один из правых лидеров финской социал-демократической партии, враг СССР 188
Теккерей Уильям Мейкпис (1811—1863), английский писатель, один из крупнейших
представителей английского реализма XIX в. 32
Тениссон Альфред (1809—1892), известный английский поэт 32
Теплов, русский эмигрант в Лондоне в начале XX в. 92
Тернер Бен, представитель английских ткачей на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 210
Тиллет Бен, известный лидер английских тред-юнионов, представитель лондонских докеров на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 170, 213, 214, 215
Толстой Л. Н. (1828-1910), великий русский писатель 134
Тома Альбер (1878—1932), французский политический деятель, социал-реформист, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. и па Социалистической Конференции стран Антанты в Лондоне в 1915 г. 66, 180
Трульстра Питер Йеллес (1860— 1930), один из основателей голландской социал-демократической рабочей партии, реформист, делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170
Тэрнер, английский рабочий, секретарь одной из профсоюзных организаций металлистов в г. Шеффильде 234, 235, 236, 238
Уайт ли, английский делегат на 8 ом Международном Социа-
ЛйстйЧеском Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 179
Уэллс Герберт Джордж (1866— 1946), известный английский писатель и публицист 13, 14, 242
Феле Иосиф, глава крупной английской фирмы по производству мыла в начале XX в. 164
Фигнер В. Н. (1852—1942), русская революционерка-народница 270
Фокс Гай, шотлапдекий офицер, участник заговора 1605 г. против короля Шотландии Якова I 246
Фокс Том, представитель муниципалитета Манчестера на 46-ом Конгрессе тред-юнионов в Манчестере в 1913 г. 208
Фурье Шарль (1772—1837),
французский социалист-утопист начала XIX в. 138
Хау, английская служащая в китайском посольстве в Лондоне 256
Хилквит, американский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170, 190
Хрущев Никита Сергеевич (1894) 7
Цеткин Клара (1857—1938), известная деятельница германского и международного рабочего движения, один из основателей Коммунистической партии Германии 104, 106, 170
Циолковский К. Э. (1857—193й), выдающийся русский ученый и изобретатель, сделавший ряд крупных открытий в аэродинамике, ракетной технике и теории межпланетных сообщений 304
Цицерон Марк Туллий (106— 43 до н. э.), оратор, адвокат, писатель и политический деятель Древнего Рима, последний крупный идеолог Римской республики 93
Чарыков, русский посол в Турции перед первой мировой войной 187
Чемоданов М. М. (1856—1907), революционный карикатурист конца XIX и начала XX в. 144
Чернов В М. (1876—1952), русский политический деятель, один из лидеров и теоретиков партии эсеров, после Октябрьской революции белоэмигрант 170, 179, 180
Чернышевский Н. Г. (1828— 1889), великий русский революционный демократ, писатель и литературный критик 127, 144
Чичерини Афанасий, итальянец, приехавший в Россию в свите Зои Палеолог в 1472 г. 81
Чичерин Б. Н. (1828—1904), русский юрист, историк и философ, профессор Московского Университета 82
Чичерин Г. В. (1872—1936), видный советский государственный деятель, дипломат, народный комиссар иностран-
Йых дел СССР 9, 18, 71, 80— 90, 135, 136, 281, 282, 284, 285, 296, 298
Чичерин И. А. (ум. 1709), русский полковник, комендант Полтавы 82
Чичерин И. А., русский монах XVI в. 81
Чичерин Н. И., русский думный дьяк поместного приказа в 1611 г. 81
Чичерин П. А., русский генерал начала XIX в. 82
Шаппер Карл, немецкий эмигрант, член тайного Союза Справедливых, один из основателей Коммунистического Клуба в Лондоне в 1810 г. 40, 41
Шатобриан Франсуа Огюст Репе (1768—4848), известный французский писатель и политический деятель 22
Шейдеман Филипп (1865— 1939), один из лидеров оппортунистического крыла социал-демократической партии Германии 106
Шоу Джордж Бернард (1856— 1950), выдающийся английский драматург и публицист 32, 241, 274
Эберт Фридрих (1871—1925),
германский политический деятель, лидер правого крыла германской социал-демокра
тической партии, делёгат на 8-ом Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 170
Эвелипг Элеонора (1855—1898), младшая дочь Карла Маркса, деятель английского и международного рабочего движения, жена английского социалиста Эдуарда Эвелинга 122, 123
Эдишеров Михаил (Давыдов, Моисеев), русский большевик-эмигрант 295
Элленбоген, руководитель венского пролетариата, австрийский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 188
Эльм, германский делегат на 8-ом Международном Социалистическом Конгрессе в Копенгагене в 1910 г. 179, 180, 181, 183, 184
Энгельс Фридрих (1820—1895) 17, 40, 41, 93, 94, 122—126, 166, 224, 237, 2'38, 306
Яков I (1603—1625), король Шотландии 246
Ярославский Е. М. (Губельман М. И. 1878—1943), видный член КПСС, один из старейших участников революционного движения в России, историк и публицист, действительный член Акадеьмии наук СССР 139, 157
Пеан Михайлович Mauci ий
Путешествие в прошлсе
Утверждено к печати Отделением исторических наук Академии наук СССР
*
Редактор издательства И. С. Трахтенберг
Оформление художника М. И. 9лыц/фена Технический редактор Т. В. Полякова
*
РИСО АН СССР № 23—?В. Сдано в набор 13/V 1960 г.
Подписано к печати 2C/IX I960 г. Формат 84х108‘/з2-
Печ. л. 10,25-16,81. Уч.-изд. 16,2
Тираж 20 000 экз. Т-12314. Изд. № 4445. Тип. зак. № 982.
Цена 11 р., с 1/1 1061 г. — 1 р. 10 к.
Издательство Академии наук СССР
Москва, Подсосенский пер., 21
Отпечатано в 8-й тип. Мосгорсовнархоза. 1-й Рижский пер., д. 2 с набора 2-й тип. из-ва Академии наук СССР