БЕЗМЯТЕЖНЫЕ  ГОДЫ.

 ПЕРВЫЯ  ГРЕЗЫ.

БЕЗМЯТЕЖНЫЕ  ГОДЫ.
 ПЕРВЫЯ  ГРЕЗЫ.
 ПОВѢСТЬ  ДЛЯ  ЮНОШЕСТВР  ВЪ  2-?<ъ  И^СТЯ?(Ъ
 В.  Новицкой
 (автора  книгъ:  „^Сорошо  жить  на  свѣтѣ"  и  „Веселые  будни").
 Съ  16  рисунками  въ  краска^ъ  по  акварелямъ
€•  ^Т.  Самокишъ-Судковскок.
 С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе  А.  Ф.  ДЕВРІЕНА.

Госуда-ствеи  я*
Б..Б  •  С..А  ;
с  е  с  р  '|
 им.  В.  И.  Ленина*
 2007
 5486
 Тппографія  Тренке  и  Фіосно,  Максимиліановскій  пер.,  Хз  13.

БЕЗМЯТЕЖНЫЕ  ГОДЫ.

I.
 Старые  друзья.  Новыя  виечатлѣнія.
 аконецъ,  наконецъ-то  я  снова  увидѣла  всѣ  эти  весе-
лыя,  дорогія  мордашки,  всякій  милый  гіамятныіі
закоулочекъ!  Шутка  сказать:  четыре  года,  цѣлыхъ
четыре  длинныхъ-предлинныхъ  года  прошло  со
дня  моего  отъѣзда  отсюда,  а,  между  тѣмъ,  все
•время  такъ  и  тянуло  меня  обратно,  точно  кусочекъ  себя
■самой  я  здѣсь  позабыла;  едва  дождалась.  А  папа  еще:
„Погодите,  вмѣстѣ  поѣдемъ,  квартиру  сперва  з^строимъ“.
Какъ  бы  не  такъ!  Небось,  когда  изъ  ГІетербурга  надо  было
уѣзжать,  въ  пять  дней  насъ  встряхнули,  а  какъ  обратно—
„подождите!“  Нѣтъ,  папусенька,  ужъ  это  „ахъ  оставьте!((
 Еще  въ  Лугѣ  нарядилась  я  въ  шляпу  и  жакетку,  какъ
ни  убѣждала  меня  мамочка,  что  рано.  Знаю,  что  рано,  въ
томъ-то  вся  и  бѣда,  потому-то  и  хочется  обмануть  себя,
сократить  время:  когда  одѣтъ,  кажется,  что  вотъ-вотъ  и
подъѣзжаешь.  А  какъ  стали  мы  приближаться  къ  платформѣ,
какъ  вкатилъ  поѣздъ,  громыхая,  подъ  темные  станціонные
•своды,  сердце  мое  шибко-идибко  забилось,  и  внутри  точно
радостно  что-то  запрыгало.
 Сѣли  на  извозчика.  Хотя  въ  той  части  города  улицы  и
мало  знакомыя,  но,  все  равно,  одно  сознаніе,  что  это  опять
наше,  петербургское,  что  каждая  конка,  карета,  лавка  будто
немножко  и  мои:  захочу,  сяду  и  гіоѣду,  захочу,  зайду,  куплю
 1*

4
 СТАРЫЕ  ДРУЗЬЯ.  Новыя  ВПЕЧАТЛѢШЯ.
 что-нибудь,  —  что  сама  я  тоже  здѣшняя,  не  чужая,  не
случайно  пришлая,  одно  это  приводитъ  меня  въ  восторгъ.
Глупо  можетъ  быть,  но  на  душѣ  свѣтло  такъ,  радостно,
весело!..
 Въ  восемь  часовъ  мы  пріѣхали,  а  въ  одиннадцать  я  уже
умолила  мамочку  отвести  меня  въ  тотъ  же  день  въ  гимна-
зію.  Жяать  еще  сутки,  цѣлыхъ  двадцать  четыре  часа!  Нѣтъ,
это  никакого  человѣческаго  терпѣнія  не  можетъ  хватить!..
И  добрая  мамуся,  невзирая  на  страшную  головную  боль,
повела-таки  меня.
 Не  знаю,  какъ  не  выскочило  или  не  лопнуло  у  меня
сердце,  такъ  громко  тукало  оно,  когда  мы  слѣзали  съ  дро-
жекъ  у  подъѣзда  гимназіи.  Вдругъ  тамъ  внутри  что-нибудь
измѣнилось?  Вдругъ  все  перекрасили,  передѣлали?..  И  такъ
страшно,  такъ  жалко  и  даже  больно  подумать  объ  этомъ.
 Беремся  за  ручку  двери,  и  сразу  мнѣ  дѣлается  безко-
нечно  весело:  ихъ  распахиваетъ  Андрей,  тотъ  самый  толстый
Андрей,  котораго  когда-то  призывала  Евгенія  Васильевна
на  борьбу  съ  черными  тараканами-чудовищами  *).  Онъ,
конечно,  не  узнаетъ  меня,  но  это  все  равно,  я  сама  рада
видѣть  снова  его  знакомую,  круглую  физіономію.  Гляжу
кругомъ.  Все  на  старыхъ  мѣстахъ:  и  столъ,  и  ящикъ  съ
уроками  для  отсутствуюіцихъ,  и  вѣшалки.
 Идемъ  въ  канцелярію.  Мамуся  тщетно  вопитъ:  „Тише!“—
я  лечу  стрѣлой.  Почти  у  самой  двери  стоитъ  начальница.
Платье  на  ней  такое  же  васильковое,  лицо  такое  же  воско-
вое;  впрочемъ,  есть  въ  ней  и  перемѣна:  прежде  она  произ-
носила  только  одну-единственную  фразу: 	„Мезйашез,  не
 переплетайтесь".  Но  за  это  врёмя  она,  очевидно,  сдѣлала
громадные  успѣхи:  теперь,  оказывается,  она  и  другія  слова
говоритъ,  очень  живо  и  любезно  протягивая  мамочкѣ  руку.
 Но  привѣтливой,  улыбающейся  физіономіи  милаго  Сергѣя
Владимировича  не  вмдать  *).  Хоть  и  знаю  я,  что  теперь  дру-
гой  инспекторъ,  но  безъ  него  кажется  какъ-то  неуютно  и
пусто.  Теперь  на  его  обычномъ  мѣстѣ  стоитъ  маленькій,
 *)  См.  того-же  автора:  „Веселые  будни  Изъ  воспоминаній  гимна-
зистки“.

СтАРЫЕ  ДРУЗЬЯ.  НОВЫЯ  ВПЕЧАТЛѢНІЯ.
 5
 совсѣмъ  круглый  господинъ,  въ  круглыхъ  же,  толстыхъ
очкахъ,  черезъ  которыя  смотрятъ  круглые,  выпуклые  каріе
глаза,  пристально  такъ  смотрятъ;  хорошіе  глаза,  честные,
передъ  которыми  не  солжешь.  Голова  у  него  точна  арбу-
зикъ,  посрединѣ  порядочная  лысинка,  а  кругомъ  густая
бахромка  изъ  сѣдоватыхъ  кудряшекъ.  Лапки  коротенькія,  и
держитъ  онъ  ихъ,  вывернувъ  немного  ладони  назадъ—ни
дать,  ни  взять,  самоварчикъ  съ  ручками.  Разговариваетъ  онъ
съ  какой-то  незнакомой  мнѣ  классной  дамой,  скоро-скоро
говоритъ,  а  самъ  такъ  весь  и  двигается,—шустренькій,  видно.
 Я  и  здѣсь  живо  оглядываюсь.  Все,  все  на  своемъ  мѣстѣ,
даже  малюсенькое,  совсѣмъ  гладенькое  рыжее  илатьице
болтается  все  на  томъ  же  крючкѣ:  это  модель  того  фасона,
который  полагается  носить,  но  котораго  ни  одна  ученица
не  носитъ,  потому  ужъ  больно  оно  облизанное  и  некрасивое.
 Синяя  дѣвица  собирается  уходить,  но  еще  роется  въ
шкапу;  начальница  подзываетъ  самоварчикъ,  котораго  вели-
чаетъ  Андреемъ  Карловичемъ,  и  объясняетъ  ему,  откуда  я
взялась.
 —  Отлично,  очень  „арашо“,—говоритъ  онъ.—Сейчасъ
васъ  и  въ  классъ  сведемъ...  Будьте  добры,  попросите  сюда
классную  даму  второй  Б,—говоритъ  онъ  „синявкѣ",  которая
кончила  шарить  на  полкахъ.  —  Впрочемъ,  я  самъ...
 Едва  успѣла  я  оглянуться,  какъ  онъ,  кивнувъ  мамочкѣ,
шарикомъ  покатился  вверхъ  по  лѣстницѣ.  Я  за  нимъ.  А
сверху  навстрѣчу  грядетъ  нашъ  лилипутикъ  —  Шарлотта
Карловна  *).  Увидала  я  ее,  и  отчего-то  мнѣ  опять  такъ
весело-весело  сдѣлалось.
 —  Здравствуйте,  Шарлотта  Карловна!—громко  такъ,  рас-
катисто,  чуть  не  на  всю  гимназію,  возгласила  я.
 Она  сперва  прищурилась,  гіотомъ  съ  удивленіемъ  загля-
нула  мнѣ  близко-близко  въ  лицо  (еще  бы  не  удивиться,
вѣдь  ее,  бѣдную,  не  избаловали  такими  бурными  привѣт-
ствіями!),  кивнула  и  пошла  дальше,  все  попрежнему  разма-
хивая  своими  безконечными  руками.
 Входимъ  въ  средній  коридоръ.  Дверь  крайняго  класса
 *)  См.  „Веселые  будни"

6 	Старые 	ДРУЗЬЯ. 	Новыя 	ВПЕЧЛТЛЪНІЯ.
 открывается,  на  ея  порогѣ  я  впжу  высокую  стройнз^ю  фи-
Гуру.
 —  Юлія  Григорьевна!—громко,  радостно  восклицаю  я  иг
забывъ  про  своего  спутнпка,  иро  то,  что  я,  до  нѣкоторой
степени,  нарушаю  общественную  тишину,  бросаюсь  къ  своей
любимицѣ  съ  протянутыми  руками.
 Она  пристально  смотритъ  на  меня.
 —  Да  вѣдь  это  же  нашъ  „тараканчикъ"!—узнаетъ  она
наконецъ.—Какими  судьбами?  Ну,  здравствуйте!—и  сама  про-
тягиваетъ  мнѣ  рукп.  Я  крѣпко,  крѣпко  обнимаю  ее,  а  въ
горлѣ  у  меня  что-то  сжимается.
 —  А  Андрей-то  Карловичъ  ждетъ  васъ,—черезъ  минуту
говоритъ  она,—идите  скорѣй,  еіце  з^видимся.
 Правда...  Вотъ  скандалъ!  Я  про  него  и  забыла.  Онъ
ничего,  смотритъ  серьезно,  не  зміыбается,  но  глаза  добрыег
умные,  хорошіе  глаза.
 —  Что,  рады  старыхъ  знакомыхъ  видѣть?—спрашиваетъ.
 —  Ужъ  такъ  рада,  такъ  рада!
 —  Вижу,  вижу!  Ну,  входите!
 Сердце  мое  опять  радостно  стучитъ.  Вотъ  сейчасъ
удастся  тотъ  сюрпризъ,  который  я  готовила  всѣмъ  своимъ
неожиданнымъ  появленіемъ.
 Мой  путеводитель  вкатывается  въ  классъ,  я  за  нимъ.
 Но  что  это?  Вмѣсто  смѣютихся  вишневыхъ  глазъ  и
коротенькой  носюли  милой  „Женюрочки"  *)  навстрѣч}^  намъ
поднимается  плоская  добродушная  физіономія  на  довольно
высокомъ,  чуть-чуть  кривобокомъ  туловиіцѣ.  Сердце  у  меня
такъ  и  упало,  впрочемъ,  на  одну  лишь  мицутз^,  потому  что
кругомъ  со  всѣхъ  сторонъ  зажужжали:
 —  Муся!
 —  Старобѣльская!
 —  Стригз^нчикъ!—вдругъ  раскатисто  такъ,  на  весь  классъ
пронеслось  хорошо  знакомое  мнѣ  восклицаніе,  которое,  нѣтъ
сомнѣнія,  по  силѣ  и  мощи  только  отъ  Шурки  Тишаловой
и  могло  исходить.
 Я  ворочаюсь  во  всѣ  стороны,  физіономія  моя  радостно
 *)  См.  „Веселые  будни".

СтАРЫЕ  ДРУЗЬЯ.  Новыя  ВПЕЧАТЛѢНіЯ.
 7
 расплывается,  но  я  еще  никого  не  различаю:  кругомъ  меня
все  какія-то  длинныя,  большія  дѣвицы,  съ  прическами,  бан-
тами,  коками.  За  учительскимъ  столикомъ  высокая  фигура
въ  вицмундирѣ  съ  немолодымъ  плутовато-милымъ  лицомъ,
съ  цѣлой  шапкой  коротенькихъ,  войлочнаго  цвѣта  и  сорта,
вьющихся  волосъ.
 —  <2иі  езі:  сіопс  сеііе  реіке  сіетоізеііе  йопі  оп  тапі-
{езіе  зі  іоуеизетепі:  Гаггіѵёе?  (Кто  же  эта  маленькая  барышня,
приходъ  которой  вызываетъ  такія  радостныя  манифестаціи?)  —
освѣдомляется  онъ.
 Какая-то  пушистая  каштановая  головка,  съ  закрученной
НсЧ  затылкѣ  толстой  косой,  приподнимается  и  что-то  объяс-
няетъ  ему.
 •  Да  вѣдь  это  же  Люба,  моя  милая  „японочка“!
 —  Сез*:  ^и’оп  п'ез{:  раз  іасііё  сіе  1а  геѵоіг,  сеііе  регі*:е
сіетоізеііе!  (Какъ  будто  не  очень  недовольны  видѣть  ее,  эту
маленькую  барышню!)—опять  говоритъ  французъ.
 Меня  сажаютъ  на  ближайшую  пустую  скамейку,  а  Андрей
Карловичъ,  пошептавшись  съ  классной  дамой,  выкатывается
изъ  класса,  быстро-быстро  кивая  всѣмъ  своимъ  арбузикомъ.
 Французъ  вызываетъ  ученицъ  переводить  новый  урокъ,
а  я  тѣмъ  временемъ  разсматриваю  всѣ  улыбающіяся,  воро-
чающіяся  въ  мою  сторону  лица.  Вотъ  сверкаютъ  издали  бѣлые
зубы  Шурки,  и  мордашка  ея,  все  такая  же  татарская,  все
такая  же  веселая,  улыбается  мнѣ.  Вотъ  золотпсто-блонди-
нистая  головка  съ  недлинными,  до  плечъ,  локонами  и  розовое,
точно  крымское  яблочко,  чуть-чуть  блестящее  личико  моего
милаго  „Полуштофика"  *):  и  теперь,  онаеще,  пожалуй,  за  цѣ-
лый  не  сойдетъ.  Вотъ...  Но  французъ  прерываетъ  мои  даль-
нѣіішія  открытія.
 —  Маіз  с’ез1:  ипе  реиіе  гёѵоіиііоппаіге  ^ие  сеііе  регііе  сіе-
тоізе11е-1а!  Ѵоііа  ди’ипе  апагсЬіе  сотр1ёІ:е  з’іпз!:а11е  сіапз  топ
аис!іі:оіге,  оп  пе  ѵеиі:  ріиз  пі  те  ѵоіг,  пі  т^ёпіепсіге.  Ѵоуопз,
т-еііе...  т-еііе...  (Да  вѣдь  это  настоящая  революціонерка,
эта  маленькая  дѣвица.  Полная  анархія  воцаряется  въ  моей
 *)  См.  „Веселые  будни".

8
 СтАРЫЕ  ДРУЗЬЯ.  Новыя  ВПЕЧАТЛЪНІЯ.
 аудиторіи,  не  хотятъ  больше  ни  видѣть,  ни  слышать  меня.
Пожалуйста,  м-ль,  м-ль...)
 —  ЗіагоЬеІзку  —  подсказываетъ  кто-то.
 —  ЕЬ  Ьіеп,  т-еііе  ЗіагоЬеІзку,  ѵоиіег-ѵоиз  Ьіеп  аѵоіг  1а
Ьоггіе  сіе  1:га<1иіге  се  регіі;  тогсеаи-іа,  аи  тоіпз  оп  роигга
1ё§;ііітетепі  ѵоиз  ге^агсіег  еі  ѵоиз  ёсоиіег.  (Такъ  вотъ,  м-ль
Старобѣльская,  не  будете  ли  вы  такъ  добры  перевести  этотъ
кусочекъ,  по  крайней  мѣрѣ,  тогда  можно  будетъ  на  закон-
номъ  основаніи  смотрѣть  на  васъ  и  слушать  васъ)—и  лицо
его  лукаво  и  добродушно  улыбается.
 Я  перевожу  ему  про  какую-то  дѣвицу,  которая  что-то
вспоминала  и  разбирала  сушеные  цвѣты.
 —  Тгёз  Ьіеп,  па-е11е.  Ѵоііа  епсоге  ип  реііі  азіге  диі  з’ё1ёѵе
а  поіге  Ьогігоп.  }’арргоиѵе  рагГаііетепі  1а  ^оіе  сіе  ѵоз  атіез.
(ІІрекрасно.  Вотъ  еіце  маленькая  звѣздочка  восходитъ  на
нашемъ  горизонтѣ.  Вполнѣ  сочувствую  радости  вашихъ
подругъ).—Я  немножко  краснѣю;  мнѣ  пріятна  его  похвала,
но  еще  гіріятнѣе  услышать  благодѣтельный  звонокъ,  благодаря
которому  я  сейчасъ,  сію  минутку,  смогу  обнять  и  расцѣ-
ловать  всѣ  эти  милыя,  привѣтливыя,  любимыя  мордашки.
 На  перемѣиѣ  мы  только  это  и  дѣлали,  впрочемъ,  еще
ахали,  охали,  удивлялись  происшедшей  перемѣнѣ,  особенно
я,  гіотому  что  всѣ  онѣ  до  негіриличія  повырастали.  Опять  я
оказалась  въ  классѣ  самой  маленькой.  Многихъ  не  досчи-
тываюсь,  но  тѣхъ  не  жалко,  а  мои  любимицы,  вся  наша
милая,  тегілая  компанія,  всѣ  налицо.
 За  слѣдующимъ  урокомъ  состоялась  моя  встрѣча  съ  на-
шимъ  добрымъ  батюшкой.  Едва  успѣлъ  онъ  войти,  какъ
взоръ  его  невольно  упалъ  на  первую  скамейку,  куда  уже
гостепріимно  пріютили  меня.  Сѣлъ,  повернулся  въ  мою
сторону  и  смотритъ,  пристально  такъ  глядитъ.
 —  Что-то  дѣвица  эта  мнѣ  больно  знакомой  кажется,—
говоритъ  онъ.
 Я  встаю.
 —  Да  неужели  же,  батюшка,  вы  меня  не  узнаете?—спра-
шиваю.
 Опять  смотритъ.
 —  Какъ  не  узнаю,  т.-е.  даже  совсѣмъ  узналъ.  Вѣдь  это

СтАРЫЕ  ДРУЗЬЯ.  Новыя  ВГІЕЧАТіГВНІЯ.
 9
 же  наша  чернокудрая  Мусинька.  А  выросла,  много  выросла,
только  все  же  еще  „малымъ  золотникомъ"  *)  осталась.  Ну,
какими  же  это  судьбами  къ  намъ  васъ  обратно  занесло?
 Я  объясняю.
 —  Это  хорошо,  хорошо.  Ну,  а  что,  батюшка-то  того,
совсѣмъ  грибъ  старый  сдѣлался,  а?
 Всѣ  конечно  хохочутъ,  не  отстаю  и  я.
 —  Нѣтъ,  батюшка,  какой  вы  грибъ,  вы  совсѣмъ,  совсѣмъ
молодой  и  даже  очень  мало  измѣнились,—протестую  я,—
только  вотъ  похудѣли  и,  точно...  вы  тоже,  какъ  будто,  не-
множко  подросли..
 —  Старобѣльская!  —  вдругъ  раздается  за  моей  спиной
псгюлненный  гнѣва  и  негодованія  голосъСтаробѣльская!
 Я  невольно  оборачиваюсь.  Вся  добродушная  физіономія
нашей  классной  дамы  обратрілась  въ  одно  сплошное  красное-
прекрасное  негодованіе.  Ловко,  нечего  сказать,  не  пробыла
и  двухъ  часовъ  въ  гимназіи,  какъ  уже  удостоилась  лестнаго
замѣчанія!  Сеіа  ргошеі:!  (Это  обѣщаетъ).  Впрочемъ,  вѣдь  я
за  свои  вольныя  рѣчи  не  разъ  гіретерпѣвала.
 Всю  слѣдующую  перемѣну,  вплоть  до  начала  урока,  дѣ-
вицы  мои  наперебой  сыпали  мнѣ,  какъ  изъ  мѣшка,  новости;
особенно  старались  Шура  и  Полуштофикъ,  такъ  рѣкой
и  разливаются;  вдругъ...—что  за  штука?—у  обѣихъ  точно
что  поперекъ  горла  стало,  запнулись  и  начинаютъ  взапуски
краснѣть.  Ничего  не  понимаю.  Оглядываюсь—вокругъ  меня
тридцать  мухоморовъ:  іцеки,  уши,  чуть  не  волосы,  все
краснѣетъ  въ  ту  минуту,  какъ  въ  дверяхъ  появляется  вы-
сокій,  худощавый,  стройный  шатенъ  —  русская  словесность.
Онъ  вѣжливо  кланяется  и  садится.  Мало-по-малу  всѣ  щеки  и
уши  прмнимаютъ  почти  нормальный  цвѣтъ.
 —  ГІопрошу  г-жу  Сахарову  быть  любезной  отвѣтить
новый  урокъ.
 Ланиты  Сахаровой  вторично  вспыхиваютъ.  Она  подхо-
дитъ  къ  столу,  безсвязно  и  захлебываясь  лепечетъ  что-то
несуразное.  Я  смотрю  на  учителя  и  злюсь.  Вотъ  противная
мумія.  Лицо  точно  каменное;  большіе  голубые,  холодные
 *)  См.  „Веселые  будни“.

10 	СтАРЫЕ 	ДРУЗЬЯ. 	Новыя 	ВПЕЧАТЛѢНІЯ.
 глаза  равнодушно,  чуть-чуть  презрптельно  смотрятъ  передъ
собой,  точно  скользя  надъ  головами;  кажется,  что  онъ  гля-
дитъ  и  никого  не  видитъ,  неудостаиваетъ  замѣчать.  Гадость!
Отвѣтъ  Сахаровой  онъ  лишь  изрѣдка  перебиваетъ  словами:
„Неужели?  Вотъ  какъ!"—Правда,  плететъ  она  вздоръ,  но
это  не  значитъ,  что  ему  слѣдуетъ  издѣваться  надъ  мей:
ставь  шестерку  и  успокойся.  Впрочемъ,  онъ  такъ  и  дѣлаетъ.
 —  Благодарю  васъ,—легкимъ  поклономъ  отпускаетъ  онъ
ее.  Въ  журналѣ  красз^ется  изяіцное  шесть.
 Ахъ!  противный!  Еще  смѣетъ  благодарить!  Ну,  ужь  съ
кѣмъ-кѣмъ,  но  съ  этимъ  милѣйшимъ  господпномъ  мы  навѣрно
будемъ  врагами.
 Но  пусть,  пусть  бзщетъ,  что  будетъ,  а  пока  я  такъ  рада,
такъ  безконечно  счастлива,  что  я  опять  здѣсь,  въ  ІІетер-
бзтргѣ,  въ  нашей  милой  родной  гпмназіи.  Ете  и  сутокъ
нѣтъ,  какъ  мы  пріѣхали,  а  уже  сколько  радости,  сколько
чудныхъ  впечатлѣній,  а  впереди  еще  больше,  еихе  такъ
много-много  хорошаго,  свѣтлаго.
 Спать,  скорѣе  спать!  Голова  болитъ,  глаза  слппаются...

II.
 „Кленка“.  „Карточка“.  „Желтокъ  безъ  сердца
и  души“.  „Евгеній  Барбаросса“.
 отъ  мы,  наконецъ,  въ  полномъ  составѣ,  пріѣхалъ
послѣдній  транспортъ:  папа,  кухарка  иРальфъ*).
Теперь  всѣ  „умѣстяхъ",  какъ  говоритъ  эта  самая
кухарка  Аделя.
 Мой  ушастикъ,  вѣрный  своей  всегдашней  любо-
знательности,  помчался  осматривать  и  обчихивать  всю  квар-
тиру  и  послѣ  самаго  тщательнаго  изслѣдованія,  видимо,  гіомѣ-
щеніемъ  .остался  доволенъ.  Не  миновавъ  ни  одного  окна,  онъ
перебывалъ  на  всѣхъ  подоконникахъ,  съ  необычайной  серьез-
ностыо  заглядывая  внизъ  на  улицу,  будто  желая  отдать
себѣ  отчетъ  о  высотѣ  нашего  помѣщенія.  Пожалуй,  это
могло  бы  навести  на  мысль  о  его  желаніи  рѣшиться  на
самоубійство  черезъ  выброшеніе  изъ  3-го  этажа,  но  все
послѣдующее  его  настроеніе  доказало,  что  онъ  далекъ  отъ
такого  мрачнаго  рѣшенія.  Хотя  онъ  тегіерь  уже  не  малень-
кій,  а  особа  среднихъ  лѣтъ,  но  нрава  все  такого  же  весе-
лаго,  и  живемъ  мы  съ  нимъ  попрежнему  душа  въ  душу.
 На  слѣдующій  же  день  послѣ  своего  пріѣзда  начали  мы
съ  мамусей  колесить  по  всѣмъ  роднымъ  и  знакомымъ.  Всюду
сюрпризы,  всюду  ахи,  охи  удивленія.
 *)  См.  „Веселые  будни11.

12  „Клепка“.  „Карточка".  „Желтокъ  безъ  сердца  и  души“.
 Всѣ  Снѣжины  *)  (само  собою,  кромѣ  т-г  и  т-ше)  воз-
мутительно  повырастали,  а  Саша  имѣлъ  нахальство  пере-
гпать  меня  чуть  не  на  полголовы.  Кромѣ  того  измѣнился
и  весь  его  внѣшній  видъ,  благодаря  кадетскому  мундиру.
Люба  смотритъ  барышней,  но  все  же  японочкой;  премилень-
кая,  полная,  стройная  и  граціозная.  Все  это  я  приблизи-
тельно  могла  бы  еще  гіредставить  себѣ,  но  у  тети  Лидушн...
 Звонимъ.  Входимъ.  Крѣпко-крѣпко  цѣлуемся.  Вдругъ,
что-то,  незамѣтно  вкатившееся,  дергаетъ  меня  за  юбку.
Смотрю,  очаровательный  пузырь,  съ  гладкими,  свѣтло-каш-
тановыми  волосенками,  съ  чудными  сѣрыми,  серьезными  гла-
зищами,  розовый,  толстенькій.
 —  Маму-Мусю  посмотрѣть  хочу.
 —  Ахъ  ты,  мое  золото!—Пока  я  его  цѣлую  и  обнимаю
разъ  пятьсотъ,  онъ  пристально-гіристально,  не  спуская
глазъ,  смотритъ  на  меня  и  вдругъ  довольно  безцеремонно
тычетъ  меня  гіальцемъ  въ  лобъ.
 —  У  тебя  черная  заря,  а  у  Тани  бѣлая,—глубокомысленно
заявляетъ  онъ.
 —  Какая  такая  заря?
 —  А  вотъ  какъ  у  Божен,екъ  на  картинкахъ...
 Но  въ  это  время  я  вижу  стоящую  въ  дверяхъ,  дегржась
за  нянину  руку,  каплюшку-Таню  и  сразу  понимаю,  о  какой
зарѣ  говорилъ  Сережа.  Ея  чудная  ясная  мордашка  со  всѣхъ
сторонъ,  какъ  сіяніемъ,  окружена  свѣтлыми,  почти  льня-
ными,  пышными  локончиками,  ореоломъ  стоящими  кругомъ
бѣлаго  лобика;  нѣсколько  непослушныхъ  кудряшекъ  спѵ-
стилось  и  на  него,  а  изъ-подъ  нихъ  смотрятъ  такіе  святые,
совсѣмъ  ангельскіе  глазки.  Боже!  какія  душки!  Это  просто
куклы,  а  не  дѣти!
 Я  ахала  надъ  ними,  а  тетя  и  Леонидъ  Георгіевичъ  ахали
надъ  тѣмъ,  какъ  выросла  я,  и  увѣряли,  будто  я  ужасно
стала  похожа  на  мамочку.  Давай-то  Богъ,  да  только  гдѣ
намъ!..  Гдѣ  мнѣ  съ  моей  курносой  носюлей  равняться  съ
точно  выточеннымъ  профилемъ  мамуси!
 ГІрежде  я  удивлялась:  какое  удовольствіе  можно  находить
 *)  См.  „Веселые  будни".

„Клепка“.  „Карточка".  „Желтокъ  безъ  сердца  и  души“.  13
 при  раскопкахъ  всякаго  древняго  мзгсора,  но  теперь,  кажется,
поняла.  Т.-е.  относытельно  мусора  остаюсь  при  прежнемъ
мнѣніи,  а  вотъ  относительно  раскопокъ  и  находокъ.  Право,
нѣчто  подобное  переживала  я  первое  время  по  возвраіденіи
сюда:  вдругъ  откуда-то  изъ-подъ  спуда  вынырнетъ  совсѣмъ
забытое  лицо,  какое-нибудь  веселое-превеселое  воспоминаніе,
и  такъ  станетъ  пріятно,  точно  и,  правда,  кладъ  нашла.  Но
не  однѣ  раскопки,  новое  здѣсь  все  тоже  очень  интересно.
 Со  всѣмъ  и  со  всѣми-то  я  перезнакомилась,  ну  и  меня
теперь  знаютъ,  только,  добросовѣстность  требуетъ  при-
знаться,  что—увы!—не  всѣ  съ  хорошей  стороны.  Меня  даже
почти  сразу  успѣли  причислить  къ  разряду  отпѣтыхъ.  Этотъ
строгій,  безпощадный  приговоръ  изрекла  надо  мной  наша
классная  дама,  гіреподобная  Клеопатра  Михайловна  или
просто  „Клепка“—какъ  всѣ  называютъ  ее.  Драгоцѣнный
экземпляръ,  если  не  по  древности,  то  по  рѣдкости.  Ходятъ
упорные  слухи,  что  она'  воспитывалась  въ  Петербзфгѣ  въ
институтѣ,  по-моему,—на  лунѣ,  только  тамъ.  Если  еще  съ
грѣхомъ  пополамъ  можно  допустить  первое,  то  второе!..
Скажите,  найдется  ли  не  только  въ  столицѣ,  но  въ  самомъ
завалящемъ  уголкѣ  земного  шара  институтка,  которая  при-
ходила  бы  въ  благоговѣйный  ужасъ  отъ  той  или  другой
штучки,  шутки,  свободнаго  словечка,  вырвавшагося  изъ  устъ
ученицы?  Вѣдь,—что  грѣха  таить?—сами-то  обыкновенныя,
подлунныя  институтки  по  этой  части  о-охъ,  какъ  не  про-
махъ,  и  это  еще  подъ  большимъ  сомнѣніемъ,  гимназистка
ли  на  состязаніи  получила  бы  пальму  первенства?  Между
тѣмъ,  наша  многострадальная  Клеопатра  приходитъ  въ  свя-
щенный  трепетъ,  если  какая-нибудь  нечестивая  осмѣлится
засмѣяться  во  время  урока.—Несчастная!  Зачѣмъ  смѣяться
въ  сорокъ  минутъ  одиннадцатаго,—недоумѣваетъ  она,—
когда  стоитъ  подождать  только  четверть  часа,  ударитъ  зво
нокъ  на  перемѣну,  и  смѣйся  сколько  душѣ  угодно?—Положа
руку  на  сердце:  ну,  похоже  ли  это  на  обыкновенную,
одушевленную  институтку?  Тысячу  разъ  нѣтъ!..  Такимъ
образомъ,  остается  еще  одно  послѣднее  и,  думается  мнѣг
самое  правильное  предположеніе:  хоть  и  прозывается  она
„Клепка“,  но  именно  двухъ-трехъ  клепочекъ-то  и  не  хва-

14  „Клепка“.  „Карточка“.  „Желтокъбезъ  сердца  и  души“.
 ?аетъ  въ  ея  мыслительномъ  апгіаратѣ.  Вообще,  я  нахоиху,
что  въ  этомъ  отношеніи  имя  Клеопатра—рогіе  таіііеиг!  на-
примѣръ,  царица  того  же  наименованія,  проглотивъ  однимъ
взмахомъ  растворенную  въ  уксусѣ  милліонную  жемчужину,
тоже  того...  швахъ  немножко  была.  Одно  знаю,  что,  наосно-
ваніи  какъ  личнаго,  такъ  и  историческаго  опыта,  никогда
дочь  свою  такъ  не  назову.
 Мудрено  ли  при  такихъ  обстоятельствахъ,  что  я  въ  „от-
пѣтыя“  почти  сразу  попала?
 Если  можно  было  еще  третьягодня,  прибѣгнувъ  къ
краснорѣчію  какого-нибудь  европейскаго  свѣтила,  увѣрить'
Клеопатру  Михайловну,  что  я  изъ  „приличной"  семьи,  то
со  вчерашняго  дня  это  сдѣлалось  совершенно  немыслимымъ.
 А  все  виноватъ  нашъ  Михаилъ  Васильевичъ,  учитель
географіи.  Человѣкъ  онъ  себѣ  премилый  и  предобродушный,
сердце  у  него  мягкое-мягкое,  и  противъ  молящихъ  глазъ  уче-
ницы  онъ  устоять  не  можетъ,  рука,  точно  сама,  одинъ,  а
то  и  два  лишнихъ  балла  ставитъ,  при  чемъ  счетъ  онъ  на-
чинаетъ  не  съ  единицы,  какъ  всѣ  обыкновенно,  а  съ  семи,
рѣдко,  рѣдко  съ  шести.
 Дружескаго  расположенія  къ  географіи  я  никогда  не
испытывала,  потому  ее  надо  долбить,  а  ужъ  это—покорно
благодарю,  рѣшительно  не  умѣю  и  умѣть  не  хочу.  За  по-
слѣдніе  годы  враждебныя  отношенія  съ  ней  у  насъ  обо-
стрились;  гнусный  предметъ,  какъ  ни  соображай,  какой
геніальной  находчивостыо  ни  отличайся,  по  нѣмой  картѣ
никакъ  не  додумаешься,  какими  притоками  угодно  было  при-
родѣ  снабдить  Дунай  съ  правой  стороны,  а  какими  съ  лѣ-
вой,—словомъ,  гадость  и  болыие  ничего.  А  тутъ  еще,—
извините  пожалуйста!  —  новую  моду  выдумали:  карты  изволь
чертить,  это  при  моихъ-то  художественныхъ  способностяхъ!
гтпеіесть  хоть  куда,  соединяющая  мои  двѣ  излюбленныя
і.
 Какъ  только  подходитъ  ученица  отвѣчать,  первый  во-
просъ  Михаила  Васильевича:
 —  А  ваша  карточка?
 „Ну,  думаю,  постой".

„Клепка".  „Карточка^.  „Желтокъбезъ  сердца  ті  души".  15
 Вчера  какъ-разъ  урокъ  географіи.  Сѣлъ  нашъ'  „Мѣше-
чекъ“  и  съ  мѣста:
 —  Прошу  г-жу  Старобѣльскую  къ  доскѣ.
 Г-жа  Старобѣльская  мало  тронута  этимъ  вниманіемъ,  но
забираетъ  свое  художественное  произведеніе  въ  одну  руку,
вторую  опускаетъ  въ  карманъ  и  подходитъ  къ  столу.
 —  Попрошу  вашу  карточку.
 Я  дѣлаю  такіе  же,  какъ  когда-то  „святые  глаза“  и  вы-
таскиваю  изъ  кармапа  руку,  въ  которой...  моя  фотографиче-
ская  карточка.
 Люба  ахаетъ  и  заливается  смѣхомъ,  такъ  какъ  способ-
ность  эту  она  сохранила  въ  полной  силѣ;  Шурка  радостно,
даже  нѣсколько  благоговѣйно  восклицаетъ:  „Молодчина!“—
на  что  раздается  грозный  окрикъ  „Клепочки";  остальныя
всѣ,  кто  тихо,  кто  откровенно  фыркаетъ.  У  Михаила  Ва-
сильевича  усы  двигаются,  въ  глазахъ  что-то  точно  пры-
гаетъ,  но  онъ  не  улыбается,  серьезно  беретъ  изъ  моихъ
рукъ  фотографію  и  внимательно  разсматриваетъ.
 —  Хорошо,  прекрасно;  теперь  попрошу  ту,  что  у  васъ
въ  другон  ручкѣ.
 Я,  едва  сдерживая  смѣхъ,  подаю.
 —  И  это  недурно,  но,  къ  сожалѣнію,.слабѣе.  Что  же?  за
маленькую  12,  за  большую  8—средній  ю.  ГІопрошу  г-жу
Грачеву.
 Этакій  душка!  Такъ  умно  поступить.  Вѣдь  это  гіре-
лесть!  Но  „Клепочка“,  не  находя  гірелестью  моіі  поступокъ,
снова  кипитъ  благороднымъ  негодованіемъ:  репутація  моя—
увы!—навсегда  погибла.
 Тѣмъ  временемъ  Татьянушка,  показавъ  свое  художе-
ственное  произведеніе,  водитъ  палочкой  по  стѣнной  картѣ,
перечисляя  всякія  нѣмецкія  герцогства;  порой  уничтожающе
презрительный  взглядъ  летитъ  въ  мою  сторону.
 Эта  милая  дѣвица  иикого  не  обманула  и  сдѣлалась  имени1  ’
тѣмъ,  чѣмъ  во  всѣхъ  отношеніяхъ  и  обѣщала  стать  *). 	’|і:
 Ростомъ  Господь  ее  не  обидѣлъ,  а  потому  она  совсѣмъ
 *)  См.  „Веселые  будни".

16  „Клепка".  „Карточка“.  „Желтокъбезъ  СЕРДЦА  II  души“.
 „барышня":  платье  на  ней  чуть  не  до  пятъ,  крысій  хвостикъ,
жгутомъ  скрученный  на  затылкѣ,  исполняетъ  должность  при-
чески,  болѣе  или  менѣе  пышной.  Впрочемъ,  не  одна  Таня,
почти  всѣ  наши  дѣвочки  стали  барышнями,  главнымъ  же
образомъ,  хотятъ  ими  быть.  Только  не  я.  Покорно  благо-
дарю!  Это  всякія  прически  устраивать,  да  чтобъ  длинныя
юбки  ноги  спутывали.  Нѣтъ!  Платье  мое  до  полу  не  дотя-
нулось;  прическа  все  та  же:  бантъ  наверху,  другой  въ  вм-
сящей  косѣ;  теперь  прежняя  косюля  приняла  совершенно
опредѣленное  направленіе,  растетъ  не  „кверху“  по  возве-
денной  на  нее  когда-то  Володей  клеветѣ  *),  а  переползла  уже
много  ниже  пояса.
 Еще  Полуштофикъ  да  Пыльнева  поддерживаютъ  мнѣ
компанію,  первая,  поневолѣ,  своими  немного  ниже  плеча
бѣлокурыми  локонами,  а  Пыльнева  длинными  свѣтлокашта-
новыми  волосами,  раздѣленными  тоненькимъ,  какъ  ниточка,
гіроборомъ,  спадающими  по  спинѣ  тяжелой  косой.  Видъ  у
нея  все  такой  же  святой,  но  жуликъ  она  изъ  жуликовъ.
 Бѣдная  наша  „Сцелышна"  успѣшно  окончила  курсъ  двухъ
классовъ  гимназіи,  посвятивъ  на  прохожденіе  каждаго  изъ
нихъ  по  два  года.  Второму,  какъ  наиболѣе  трудному,  она
хотѣла  удѣлить  и  третій  годъ,  но  начальство  не  пожелало
злоупотреблять  ея  долготерпѣніемъ,  и  стѣны  гимназіи  на-
всегда  потеряли  ее.  Утрата  эта  замѣнена  достойной  намѣст-
ницей  ея  —  Михайловой,  которую  нынѣшній  первый  классъ
великодушно  оставилъ  нашему.
 Если  по  всѣмъ  предметамъ  она  такъ  же  преуспѣваетъ,
какъ  по  математикѣ!..  Можно  деньги  платить,  чтобы  по-
смотрѣть,  какъ  сія  дѣвица  доказываетъ  равенство  треуголь-
никовъ.  Для  этого  она  начинаетъ  съ  того,  что  рисуетъ  двѣ
извилистыхъ  неогіредѣленной  формы  фигуры,  изъ  коихъ
одна  чуть  не  вдвое  больше  другой,  затѣмъ  доказываетъ,  что
это  треугольники  и,  наконецъ,  что  они  равны.  Пожалуй,
такой  хитрой  штуки  и  самъ  нашъ  Антонъ  Павловичъ  не
докажетъ,  а  ужъ  онъ  ли  не  математикъ,  даже  при  вычи-
сленіи  маленькихъ  чиселъ  ошибается.  Право,  я  не  острю:  онъ
 *)  См.  „Веселые  будни".

„Клепка".  „Карточка".  „Желтокъ  безъ  сердца  и  души“.  17
 же  самъ  растолковалъ  намъ,  что  „истый"  математикъ  занятъ
„высшими"  соображеніями,  ходомъ,  „разверсткой“  задачи,  а
потому  „мелочии  обязательно  ускользаютъ  отъ  его  вниманія.
Чтобы  убѣдить  насъ  въ  этой  теоріи,  онъ  при  какомъ-нибудь
примѣрномъ  вычисленіи  начинаетъ:
 —  Два  да  шесть—девять  да  четыре...  да  четыре...  три-
надцать,  кажется?..
 Теперь  при  устныхъ  отвѣтахъ  и  нашей  Татьянѣ  такія
вещи  „казаться"  стали,  чѣмъ  она  приводитъ  въ  умиленье
Антошу.
 Вотъ  ужъ  два  сапога,  одинъ  другого  стоитъ!..
 Это  тотъ  самый  учитель,  которому  Тишалова  когда-то
резинкой  въ  лысину  съ  верхняго  этажа  удружила  *).  ГІослѣ
этого  ли,  или  по  другой  причинѣ,  но  плѣшка  замѣтно  уве-
личилась,  сохранивъ  свой  прежній  ослѣпительный  блескъ;
ободокъ  кругомъ  нея,  щеки  и  борода  украшены  не  то  ще-
тиной,  не  то  чѣмъ-то  въ  родѣ  торчащихъ  рѣдкихъ,  черныхъ
перьевъ.  Физіономія  желтая  и  кислая-прекислая,  къ  тому  же
онъ  имѣетъ  еще  похвальную  привычку  вѣчно  морщиться
отъ  неудовольствія,  что  портитъ  художественную  форму  его
башмака-носа;  благодаря  этому  изящному  пріему,  можно
было  бы  предположить,  что  у  него  вполнѣ  отсутствуютъ
глаза,  но  на  выручку  является  пара  очковъ,  наводящая  на
мысль,  что  все-таки  что-нибудь  да  смотритъ  черезъ  стекла.
Вотъ  противный!  Нукаетъ,  нервничаетъ,  насмѣхается,  но
объяснить  толкомъ,—это  не  его  дѣло.  Есть  у  него  двѣ,  три,
самыя  способныя,  которыя  пользуются  его  благосклонностью,
ихъонъ  вызываетъ  къ  доскѣ,  объясняетъ  новое;  тѣ,  понятно,
на-лету  хватаютъ.
 —  Поняли?  Ну,  отлично!  Весь  классъ  понялъ?
 Чуть  не  три  четверти  ученицъ  подымаются:
 —  Я  не  поняла.
 —  Я!
 —  И  я!
 —  И  я!
 —  Ну,  тезсіатез,  не  могу  же  я  вамъ  въ  голову  вложить!
 *)  См.  „Веселые  будни\
 В.  Новнцкая.  Безмятежные  годы.
 2

18  „Клепка“.  „Карточка".  „Желтокъ  безъ  сердца  и  души".
 Вѣдь,  вотъ,  ваши  же  подруги  поняли.  Попросите  ихъ  еще
разъ  объяснить  вамъ  или  спросите  дома.
 И  дѣлу  конецъ!  Вотъ  этотъ  „желтокъ  безъ  сердца  и
души",  какъ  величаютъ  его,  единственное  темное  пятно  на
свѣтломъ  фонѣ  нашего  педагогическаго  горизонта.  Звучно
сказано!  Хоть  сейчасъ  въ  сочиненіе,  т.-е.,  конечно,  только
не  про  желтокъ.
 Нѣтъ,  правда,  всѣ  остальные  учителя  очень  хорошіе.
Физика—душка;  совсѣмъ  некрасивый,  но  страшно  симпатич-
ный,  добрый  и  чудно  объясняетъ.  Зовутъ  его  Николаемъ
Константиновичемъ,  и  любятъ  его  всѣ  рѣшительно.
 Историкъ,—Евгеній  Федоровичъ,  съ  длинной  чуть  не  до
пояса  рыжей  бородой,  очевидно,  ближайшій  потомокъ  Фрид-
риха  (по-нашему  Федора)  Барбароссы,—и  отчество,  и  внѣш-
ность  все  это  доказываютъ.  Не  мудрено  ему  при  такихъ
условіяхъ  хорошо  знать  исторію,  а  знаетъ  и  разсказываетъ
онъ  великолѣпно.  Но  строгій,  внушительный  (ему  „карточку"
не  подашь!).  Какъ  и  полагается,  именуютъ  его  „Евгеніемъ
Барбароссой".
 Да,  вотъ  во-время  про  него  всподінила:  вѣдь  съ  Богда-
номъ-то  Хмельницкимъ  какъ-никакъ,  а  познакомиться  надо.
 А  онъ  трудный,  на  перемѣнѣ,  пожалуй,  не  выучишь.
А  столько,  столвко  еще  надо  бы  записать,  только  во  вкусъ
вошла!

III.
 „Тайна  тети  Алины“.  Мрачное  нророчество.
 асъ-отъ-часу  не  легче!  Если  еще  недѣлю  назадъ  рѣ-
шено  было,  что  я  не  могу  принадлежать  къ
„приличной  семьѣ",  то  теперь  уже  неоспоримо
подтверждено  и  подписано,  что  я  кончу  свои  дни
въ  Сибири.  Бѣдная,  бѣдная  я!  Стоило  такъ
стремиться  душой  сюда,  въ  милую,  дорогую  гимназію,  чтобы
подвергнуться  такому  тяжелому  приговору.  И  вѣдь  никто,
какъ  наша  преподобная  „Клепка“,  изрекла  надо  мной  это
мрачное  пророчество.
 Дѣло  въ  томъ,  что  нашъ  французикъ  ш-г  Бапгу  прямо-
т:аки  душка.  Положимъ,  прямого  отношенія  къ  моей  ссылкѣ
въ  Сибирь  это  не  имѣетъ,  но,  во-первыхъ,  это  сущая-пре-
•сущая  правда,  а  во-вторыхъ,  и  связь  между  однимъ  и  дру-
гимъ,  отдаленная,  этакая  троюродная,  что-ли,  есть.
 Такъ  я  опять  свое:  милый  онъ  страшно  и  умный!..  Вотъ
•бы  „Клепочкѣ“  позаимствовать!  Злиться  —никогда  не  злится,
ворчать—тоже  моды  нѣтъ,  единицы—пока  ни  одной,  а  учатся
у  него  рѣшительно  всѣ  и  учатся  на  совѣсть,  потому  обма-
нуть  его—и  думать  нечего,  это  сама  воплощенная  хитрость
.въ  вицъ-мундирѣ  съ  золотымм  пуговицами.  Я  думаю,  ему  на
пользу  пошли  тѣ  уроки,  которые  онъ  даетъ  въ  коргіусѣ  и
въ  военномъ  училищѣ;  тамъ,  вѣрно,  его  всѣмъ  штучкамъ
 9*

20  „Тайна  тети  Алины“.  Мрачное  пророчество.
 обучили,  всѣ  жульничества  перепробовали,  —  удачно  или
нѣтъ?  —  не  знаю,  но  зато  намъ  провести  его  и  думать
нельзя.  Все-то  у  этого  хитрюги  предусмотрѣно.  Я  сама  чуть-
чуть  не  попалась.
 Напримѣръ,  такая  вещь.  Задана  статейка  читать,  пере-
водить  и  разсказывать.  Неужели  же  учить?  Что  я  своими
словами  передать  не  сумѣю?  Книги  я  не  открывала.  Гіередъ
урокомъ—Данришенька  з^же  въ  классѣ—спрашиваю:  какой
разсказъ  заданъ?  говорятъ—„Ь’Асас1ётіе  зііепсіеизе"—Аса-
йётіе  такъ  асасіётіе,  не  все  ли  мнѣ  равно?  вызоветъ,—
прочту  и  разскажу.  Но  хорошо,  что  онъ  не  догадался  этого
сдѣлать,  а  то  „1е  реік  зоіеіі"  (солнышко),  какъ  онъ  называетъ
меня,  совсѣмъ  бы  померкло.
 —  М-еІІе  ЕгтоІаеЯ,  гасопіег  з’і1  ѵоиз  ріаіі:  (госпожа
Ермолаева,  не  угодно  ли  разсказать).
 Мнѣ  бы  это  вовсе  не  „р1аіі;“  (не  угодно),  но  благоразум-
ная  наша  Лизавета  добросовѣстно  поддолбила  дома  иг
если  не  особенно  литературно,  то  все  жъ  плетется  какъ-
нибудь.  Кончила.
 —  А  ргёзепі:  ауег  1а  Ьоп1;ё  сіе  Ііге  еі;  сіе  і;гас1иіге  (теперь
будьте  добры  прочитать  и  перевести),
 А  что?  не  жуликъ?  Попробуй-ка  дома  не  выучить,  такъ
и  сядешь  въ  калошу.
 А  съ  переводами.  Задано  приготовить  устно,  потомъ
пишутъ  его  въ  классѣ  на  листочкахъ.  Что,  кажется,  проще:
напиши  себѣ  дома,  въ  классѣ  такъ  что-нибудь  царапай,  а
подай  домашній  листокъ.  У  насъ  въ  той  гимназіи  нѣкоторыя
художницы  такъ  зачастую  практиковали.  У  него  ни-ни,  и  не
мечтай.  Когда  уже  у  каждой  три-четыре  строчки  написаныг
онъ,  прогуливаясь  между  партами  съ  карандашикомъ  въ
рукѣ,  такъ  это  себѣ  спокойненько,  на  каждомъ  листикѣ,  по
серединкѣ,  мимоходомъ  нарисуетъ  свою  монограмму:  „А.  Д.а
и  номеръ,  і  или  2,  смотря  по  тому,  которую-половину  пе-
ревода  эта  колонна  дѣлаетъ,  двѣ  же  сосѣдки  у  него  ни-
когда  одного  и  того  же  не  пишутъ.  Кряхтятъ  наши  лѣн-
тяечки,  кряхтятъ,  а  все-таки  учатся.
 Какъ-разъ  вчера  мы  одинъ  такой  знаменитый  переводъ
писали.  Люба  свой  живо  кончила,  подала,  вытащила  книжку.

„Тайна  тети  Алины".  Мрачное  пророчество.  21
 которую  принесла  изъ  дому—„Тайна  тети  Алины",—оченъ
на  видъ  аппетитная,  да  еще  и  съ  картинками.  Сидитъ  моя
Люба,  иосъ  уткнула,  читаетъ;  далеко  уже  доѣхала,  и  конецъ
■близко.  Бапгу  гуляетъ  между  партами  и  такъ  разокъ  вкось
на  нее  глянулъ.  Я  ей  шепчу:  „Вапгу  смотритъ"—кудатамъ!
Оглохла  и  ослѣпла,  всѣ  мысли  въ  книгѣ.  Перевернула
страницу,  а  тамъ  стоитъ  „онъа,  и  „она“  ему  уткнулась
носомъ  въ  сюртукъ,  не  то  плачетъ,  не  то  смѣется.  Люба  все
читаетъ,  а  Бапгу  остановился  за  ея  спиной  и  тоже  въ  книг}''
смотритъ.
 —  Люба!
 —  Снѣжина!—шепчутъ  со  всѣхъ  сторонъ.
 Любы  точно  никогда  не  бывало.  Наконецъ,  я  прибѣгаю
къ  крайней  мѣрѣ,  даю  ей  хорошій  толчокъ  въ  бокъ.
 —  А?..  Что?..  —  какъ  спросонья  поднимаетъ  она  голову;
оглядывается  направо,  налѣво  и  вдругъ  замѣчаетъ  почти
рядомъ  съ  собой  фигуру  француза.
 —  №е5і-се  раз  ^ие  с’езі  іоисЬапі,  тасіетоізеііе?  (Не-
правда  ли,  какъ  это  трогательно?)—говоритъ  онъ,  кивая  под-
бородкомъ  по  направленію  книги.
 Люба  краснѣетъ,  какъ  ракъ,  и  быстро  захлопываетъ
ее;  Данри  нагибается  къ  ней:
 —  Маіз  ипе  аиіге  Іоіз  ѵоиз  пе  Іігег  раз  а  тез  1е?опз,  пезі-се
раз?  (Но  другой  разъ  вы  не  будете  читать  на  моихъ  уро-
кахъ,  не  правда  ли?)
 —  ОЬ,  поп,  т-г,  іатаіз,  ]атаіз!  (О,  нѣтъ,  никогда,  ни-
когда!)
 —  Воп.  Цп  роіпі:,  с’ез1:  іоиі.  (Хорошо.  Точка.  Довольно
объ  этомъ).
 Все  дѣло  обошлось  тихо,  мирно,  даже  „Клепочка“  не
успѣла  дослышать,  что  здѣсь  происходитъ,  нашикала  только
на  насъ  за  то,  что  мы  фыркали.
 Ну,  развѣ-жъ  онъ  не  душка?
 Люба  отдѣлалась  благополучно,  но  мнѣ  „тетя  Алина“
сыграла  прескверную  штуку.
 Слѣдующій  урокъ  Законъ  Божій.  Люба  свой  романъ
уже  на  перемѣнѣ  прикончила,  вотъ  я  попросила  дать  мнѣ
книжку  картинки  посмотрѣть.  И  подъ  каждой-то  изъ  нихъ

22
 „Тайна  тети  Алины".  Мрачное  пророчество.
 подпись,  занятно.  Сижу,  разсматриваю.  Батюшка  спраши-
ваетъ  кого-то  что-то  и  на  меня  ноль  вниманія.  Вдругъ
предо  мной  вырастаетъ  какая-то  фигура.—„Клепка"!  Встаюг
книгу  сую  Любѣ,  та  черезъ  проходъ  Шурѣ,  меня  въ  это
время  пытаютъ:
 —  Вы  читали?
 —  Нѣтъ!  (Правда,  вѣдь  я  только  картинки  смотрѣла).
 —  Нѣтъ,  читали,  дайте  книгу.
 —  Нѣтъ  у  меня  книги.
 —  Не  лгите...—и  гіошла  и  пошла...
 Тѣмъ  временемъ  „тетя  Алпна“  переходитъ  изъ  рукъ
Шуры  къ  Юлѣ  Бекъ  въ  тотъ  моментъ,  когда  „Клепка"
устремляетъ  глаза  въ  ихъ  сторону;  вслѣдъ  за  глазами  устре-
мляются  и  руки  ея:  „Клепка"  нагіраво,  книга  налѣво,  „Клепка"
налѣво,  книга  направо.  Неизвѣстно,  чѣмъ  кончилась  бы  эта
скачка,  если  бы  вдругъ  пути  сообщеній  не  забастовали:
книга  попала  къ  Грачевой  и  была  ею  гіредательски  вручена
„Клепкѣ".
 Ну,  и  влетѣло  же  мнѣ!  Подумайте  только:  читать  „ро-
манъ“  да  еще  съ  „тайной",  да  еще  на  Законѣ  Божьемъ!..  За
это  у  нихъ,  у  подобныхъ  „Клепокъ“,  на  лунѣ  присуждаютъ
къ  каторжнымъ  работамъ.  Вотъ  и  стала  она  меня  отчиты-
вать:  и  нечестно  это,  и  ворую  я  время  и  довѣріе  батюшки,
и  обманываю  я  своихъ  родителей,  а  разъ  уже  теперь  я
позволяю  себѣ  такіе  престзшные  поступки,  то  могу  дойти
до  того,  что  стану  по  -  настоящему  воровать,  обманывать
общество,  государство  и  т.  д.,  и  т.  д.
 Хорошо,  если  только  въ  Сибирь  сошлютъ,  а  вдругъ  да
повѣсятъ?..  Бѣдная  я,  бѣдная!  Что-то  со  мной  теперь  бу-
детъ?—Ну,  какъ  не  вспомянуть  нашу  милую  Женюрочку,
которая  всегда  такъ  хорошо  все  понимала!  Такъ  на-те  вамъг
замужъ  вышла!  „Клепку",  ту  мы  едва  ли  съ  рукъ  сбудемъ,
развѣ  за  любителя  рѣдкостей  удастся  пристроить.
 Но  пока,  до  Сибири,  живется  будущему  арестантику
вовсе  не  дурно  и  онъ  пользуется  въ  классѣ  всеобщей  сим-
патіей.

IV.
 „Рѣдька“.  Директоръ.  Тема  Пыльневой.
 аша  ли  этогимназія  такая  особенная,  но,  лишь  только
возьмешь  перо  въ  руки,  всегда  найдется  что-нибудь
интересное  или  зщорительное  записать.  Впрочемъ,
вѣрнѣе,  именно  тогда-то  и  берусь  я  за  тетрадку,
потому  такъ,  зря,  писать  времени  не  хватило  бы:
все  же  приходится  удѣлить  частицу  его  всякимъ  Карламъ,
Василіямъ,  гидростатикѣ,  Морзамъ  и  т.  п.
 Кромѣ  того  за  мной  теперь  маленькій  грѣшокъ  завелся:
удалось  какъ-то  разъ  стихотвореньице  нацарапать,  и  такъ
это  мнѣ  понравилось,  что  я  нѣтъ-нѣтъ,  вытагду  свою  тетра-
дочку  да  что-нибудь  и  пристрочу.  Не  показываю  никому,
потому  засмѣютъ,  но  самой  мнѣ  это  доставляетъ  такое  гро-
мадное  удовольствіе.  Почитать—тоже  не  завредитъ,  потому
что  стоять  пнемъ  передъ  нашимъ  милѣйшимъ  Дмитріемъ
Николаевичемъ,  хлопать  глазами,  не  дочитавъ  того  или  дру-
гого  по  литературѣ,  да  выслушивать  его  холодныя  замѣча-
нія—покорно  благодарю.
 Противная  ледяная  сосулька!  Мнѣ  кажется,  у  него  все
внутри  заморожено,  такой  онъ  безучастный,  равнодушный.
Страшно  хотѣлось  бы  разозлить  его  когда-нибудь,  вывести
изъ  равновѣсія;  я  уже  пробовала,  но  до  сихъ  поръ  резуль-
тата  никакого.  А  наши-то  почти  всѣ  безъ  исключенія  мрутъ
отъ  любви  къ  нему.  Юля  Бекъ,  Штофъ,  Ермолаева  и  млад-

24
 „Ръдька".  Директоръ.  Тема  ГТыльневой.
 шая  Лахтина,—тѣ  себя  не  помнятъ  при  видѣ  его:  попреж-
нему,  чуть  онъ  на  порогъ—пожаръ,  въ  красномъ  заревѣ
тридцать  лицъ,  а  онъ  даже  взглянуть*то  на  нихъ  не  удо-
стайваетъ.
 Сегодня  передъ  урокомъ  русской  литературы  вдругъ
замедленіе;  нашъ  Дмитрій  Николаевичъ,  обыкновенно,  сію
же  минуту  гіослѣ  звонка  являетъ  свои  ясныя  очи,  а  тутъ—
пауза.  Въ  чемъ  дѣло?  „Неужели  не  пришелъ?"  —  радостно
мечтаю  я.
 —  Неужели  не  пришелъ?—несется  со  всѣхъ  угловъ  класса
встревоженный,  огорченный  возгласъ.
 Въ  это  время,  сквозь  верхнюю  стеклянную  половину
двери  вырисовывается  круглый  арбузикъ  Андрея  Карловича,
красное,  взволнованное  лицо  „Клепки",  сдержанная,  вѣчно
возмутительно-корректная  фигура  словесника  и  нѣчто  ста-
рое,  сѣдое,  высокое  и  незнакомое.
 —  Директоръ!—несется  по  партамъ.—Только  бы  не  въ
нашъ  классъ!*
 —  Краешкомъ,  краешкомъ!  Миі>ю,  голубчики,  мимо!  —
напутствуетъ  ихъ  соотвѣтственными  жестами  Шурка  Тиша
лова,  скрытая  отъ  начальствующихъ  глазъ  на  своей  четвер
той  скамейкѣ.  Группа  еще  минуту  продолжаетъ  стоять  на
томъ  же  мѣстѣ,  затѣмъ,  коротенькій  карасикъ—рука  Андрея
Карловича—указываетъ  на  нашу  дверь,  и  всѣ  четверо  дѣ-
лаютъ  шагъ  по  направленію  къ  ней.  Общіе  ахи,  охи  взвин-
чиваютъ  и  меня.
 —  Рѣдьку,  рѣдьку  держи!—торопливо  шепчу  я  Любѣ,
указывая  на  природное  черное  пятнышко  въ  деревѣ  парты.
 Она  съ  удивленіемъ  смотритъ  на  меня.
 —  Вотъ  такъ:  большой  палецъ  на  пятно,  указательный
подъ  парту  и  говори  скорѣй:  „Ѳедька,  держи  рѣдьку,  чтобъ
директоръ  не  вошелъ.  Ѳедька,  держи  рѣдьку,  чтобъ  дирек-
торъ  не  вошелъ“.  Еще,  еще...  живѣй!..—мгновенно  вспоминаю
я  вѣрный,  не  подводящій  способъ,  всегда  успѣшно  примѣ-
нявшійся  въ  нашей  той  гимназіи.
 Люба,  перепуганная,  старается  добросовѣстно  выполнить
заклинаніе;  но  пятно  настолько  удалено  отъ  края,  что,  за-

„Рвдька“.  Директоръ.  Тема  Гіыльневой. 	25
 крывъ  его  большимъ  пальцемъ,  она  не  можетъ  дотянуть
указательный  подъ  доску.
 —  Вмѣстѣ,—шепчу  я  и  подсовываю  свой  правый  указа-
тельный  подъ  ея  парту  въ  то  время,  какъ  лѣвой  рукой
„держу  рѣдьку"  на  своемъ  столикѣ.
 —  Ѳедька,  держи  рѣдьку,  чтобъ  директоръ  не  вошелъ!
Ѳедька,  держи  рѣдьку,  чтобъ  директоръ  не  вошелъ!..  -*  по-
спѣшно  твердимъ  мы  несчетное  число  разъ,  но...  директоръ
со  всей  свитой  уже  въ  классѣ.
 Въ  увлеченіи  мы,  крѣпко  вцѣпившись  въ  „рѣдьку",  про-
должаемъ  держать  ее  и,  понизивъ  шопотъ  на  два  тона,
повторяемъ  спасительное  заклинаніе.  Вдругъ  что-то  заста-
вляетъ  меня  поднять  глаза:  удивленно  и  добродушно  улы-
баясь,  на  меня  смотритъ  милый  Андрей  Карловичъ  (онъ
вѣдь  всегда  все  видитъ!),  на  мнѣ  же  остановился  холодный,
пристальный  взглядъ  Дмитрія  Николаевича.  Я  сразу  стано-
влюсь,  по  нашему  съ  Любой  выраженію,  „варенѣе  краснаго
рака“;  она  тоже.  Смущенныя,  мы  обѣ  замолкаемъ.  Еще  не
хватало,  чтобы  эта  противная  сосулька  издѣваться  при  всемъ
классѣ  стала!  Понялъ,  ^Яонечно,  что  это  примѣта,  теперь
пойдетъ  прохаживаться  относительно  „темноты“,  „гіредраз-
судковъ",  „некультурности".—Вотъ  и  повезло!..
 Публика  усѣлась.  Вызываютъ  Зернову.  Уфъ!  Гора  съ
плечъ!  Пока  она  выкладываетъ  все,  что  можетъ  выложить
относительно  „Слова  о  полку  Игоревѣ“,  я  опять  незамѣтно
хватаюсь  лѣвой  рукой  за  „рѣдьку“,  благоразумно  прикрывъ
ее  ладонью  правой,  и  уже  безмолвно,  не  губами,  а  лишь
мысленно,  повторяю:  „Ѳедька,  держи  рѣдьк}',  чтобъ  дирек-
торъ  не  спросилъ“...
 —  Г-жа  Старобѣльская!  Попрошу  васъ  прочитать  намъ
„Плачъ  Ярославны'4,—раздается  приглашеніе  словесника.
 Увы!  Ѳедька-предатель  безбожно  подвелъ!
 Я,  конечно,  краснѣю,  но,  странно,  страха  моего  какъ  не
бывало.  Да  и  чего,  въ  сущности,  я  трусила?  Стихотвореніе
это  мнѣ  чрезвычайно  нравится,  знаю  я  его  на  зубокъ,  де-
кламирую  прилично,  чего  же?  Вотъ  просто  заразили:  дро-
жатъ  всѣ,  ну  и  меня  забирать  начало.  Глупо,  въ  сущности.
 Отвѣчаю  хорошо.  Директоръ  слушаетъ  благосклонно,

26
 „Р*вдька“.  Директоръ.  Тема  Гіыльневой.
 Андрей  Карловичъ  быстро  и  одобрительно  киваетъ  своимъ
арбузикомъ*.—Хорошо,  хорошо,  очень  хорошо!
 Дмитрій  Николаевичъ,  по  обыкновенію,  застылъ  въ
своемъ  олимпійскомъ  величіи,  но  мнѣ  чудится  насмѣшка  на
его  тонкихъ  губахъ.  Два-три  вопроса  еще.
 —  Прекрасно,  благодарю  васъ.  Прошу  сѣсть.—Тонкая,
длинная  рука  выводитъ  равнодушно  12  въ  моей  графѣ.
 Послѣ  этого  директоръ  подымается,  раскланивается,  гово-
ритъ  нѣсколько  пріятныхъ  словъ  Дмитрію  Николаевичу  и
выплываетъ  въ  сопровожденіи  Андрея  Карловича  терзать
другія  младенческія  души.
 —  На  слѣдующій  разъ  попрошу  по  учебнику  закончить
все,  что  было  мною  разсказано  на  предыдущемъ  урокѣ,  а
на  і8-е  число  вы  бз^дете  добры  написать  сочиненіе.  Темою
не  стѣсняю,  каждая  можетъ  выбрать  по  своему  усмотрѣнію;
по  курсу  еще  слишкомъ  мало  пройдено,  отвлеченной  же
темы  мнѣ  своей  давать  не  хотѣлось  бы:  для  меня  несрав-
ненно  большій  интересъ  представитъ  прочитать,  что  напи-
шетъ  каждая  изъ  области,  наиболѣе  ее  интересующей;  это,
до  нѣкоторой  степени,  послужитъ  характеристикой  вкусовъ,
симпатій,  взглядовъ  и  обш.аго  развитія  каждой  изъ  васъ.
 А,  вотъ  это  хорошо-о!  Можетъ  быть,  здѣсь  мнѣ  з^дастся
какъ-нибудь  поддѣть  и  разгнѣвать  васъ,  глубокоуважаемый
Дмитрій  Николаевичъ.  Будьте  увѣрены,  что  надъ  темой  я
подума-ю  и  ос-но-ва-тельно.
 Танька  Грачева  чрезвычайно  возбуждена  и  вся  погло-
щена  выборомъ  темы.  Надо-жъ  показать  свое  „умственное
развитіе"!  Она  ищетъ  сочувствія  и  одобренія  у  „Клепки".
Что  и  говорить,  источникъ  надежный!
 —  Клеопатра  Михайловна,  какъ  вы  думаете,  хорошая
тема:  о  вліяніи  среды  на  душу  ребенка?—торжественно
выпаливаетъ  она,  очевидно,  цѣликомъ  гдѣ-нибудь  вычитан-
ное  заглавіе,  такъ  какъ  своимъ  умомъ  она  ни-ни,  ни  въ
жисть  бы  до  того  не  додумалась.
 „Клепка<(  умилена.
 —  Какая  чудная,  глубокая  идея!  Сколько  можно  напи-
сать!—  закатываетъ  она  отъ  восторга  глаза  подъ  потолокъ.—
Вотъ  это  значитъ  серьезная  дѣвушка,  мыслящая,—летитъ  въ

„Ръдька“.  Директоръ.  Тема  Пыльневой.
 27
 нашъ  огородъ  камешекъ.—Напишите,  непремѣнно  напишитег
прекрасная  тема!
 —  Клеопатра  Михайловна,  я  тоже  хотѣла  съ  вами  посо-
вѣтоваться,  —  скромно,  подозрительно  скромно,  подходитъ
Пыльнева:  видъ  у  нея  положительно  святой—ждать  бѣды!—
Какъ  вы  думаете,  вѣдь  хорошо  будетъ,  если  написать  о
вліяніи  гипнотизма  на  произрастаніе  лѣсовъ  въ  центральной
Африкѣ?—не  сморгнувъ,  вкрадчивымъ  голосомъ  спраши-
ваетъ  она.—Эта  тема  не  затрепанная,  а  какъ  много  можно
сказать!—воодушевляется  Пыльнева.  —Правда?  Вамъ  нра-
вится?  Мнѣ  бы  такъ  хотѣлось,  чтобы  вамъ  непремѣнно
понравилось:  вы  знаете,  какъ  я  дорожу  вашимъ  мнѣніемъ.
 „Клепка“  растерянно  и  недоумѣвающе  смотритъ.  Тонъ
такъ  искрененъ,  голосокъ  такъ  кротокъ,  большіе  глаза  ясно
и  спокойно  устремлены  прямо  на  нее.  Сочетаніе  словъ  темы
слишкомъ  смѣлое  и  неожиданное,  ей  ли,  бѣдной  „Клепкѣ“г
сразу  расчухать?
 —  Гипнотизмъ?..  Богъ  съ  вами,  что  это  за  тема:  зани-
маться  имъ  грѣшно,  это  противно  христіанскому  ученію.  И
потомъ  что  за  вьтраженіе:  „затрепанная“  тема!—  Фи,  такія
слова  въ  устахъ  молодой  дѣвушки!—усѣлась  она  на  своего
любимаго  конька,  истощивъ  весь  антигипнотическій  запасі>.
 —  Такъ  вамъ  не  нравится?  Какъ  жаль!—убитымъ  голо-
сомъ  говоритъ  Пыльнева.—Слово  „затрепанная“  я  больше
никогда  не  произнесу,  извините  пожалуйста,  я  просто  не
нашла  подходящаго  слова,  чтобы  выразить,  что  тема  эта  не
тошнючая,  не  намозолившая  глаза  и  вотъ...
 —  Пыльнева,  что  за  выраженія!..
 Дальнѣйшій  разговоръ  становится  невозможнымъ;  уче-
ницы  давно  уже  хохочутъ,  покатываются.  Клеопатра  пре-
красная  смутно  чувствуетъ  подвохъ.  Она  до  сихъ  поръ  еще
не  раскусила  Пыльневой  и  склонна  считать  ее  „примѣрной“г
а  потому  такія  выходки  Иры  совершенно  сбиваютъ  ее  съ
толку.
 —  А  вы,  Старобѣльская,  уже  тему  выбрали?—обращается
она  ко  мнѣ.
 —  Нѣтъ,  Клеопатра  Михайловиа,  еще  думаю,—отвѣчаю  я.
 —  „Имѣю,  матушка,  имѣю,  да  какую  чудную!  И  тебѣ,  и

28
 „Рѣдька“.  Директоръ.  Тема  Пыльневой.
 милѣйшему  Дмитрію  Николаевичу  нервы  немножко  подер-
гаю",—мысленно  договариваю  я.
 Посмотримъ,  какова  будетъ  оцѣнка  моей  „характеристики",
моихъ  „вкусовъ“  и  умственнаго  развитія?  Какъ  же,  такъ  я
вамъ  и  выложу  всю  свою  'душу  на  блюдечко,  а  вы  потомъ
съ  усмѣшкой  „снисходить“  бз^дете!  Нѣтъ,  ни-ни,  этого  не
будетъ!

V.
 „Умственныя,  нравственныя,  физическія  пре-
имущества  лѣнтяяа.
 отъ  и  і8-е—день  подачи  сочиненій.  Въ  четверть
девятаго  я  уже  въ  гимназіи  и—о,  чудо!—самыя
неисправныя,  вѣчныя  опаздывальщицы,  всѣ  налицо.
Всюду  посбивались  кучками,  совѣтз^ются,  обмѣ-
ниваются  мыслями.  Давыдова,  находящаяся  въ
вѣчныхъ  непримиримыхъ  контрахъ  съ  синтаксисомъ  Смирнов-
скаго  и  знаками  препинанія,  пытаетъ  всѣхъ  по-очередиу
спрашивая,  достаточно  ли  запятой  или  необходима  точка.
 —  Охота  тебѣ  мозги  напрягать  надъ  такой  ерундой!—по-
жимая  плечами,  возглашаетъ  Тишалова.—И  кто  ихъ  только
выдумалъ  эти  знаки?  Мнѣ  самой  они  во  гдѣ  сидятъ,—про-
водитъ  она  рукой  по  горлу.—Я  теперь  твердо  рѣшила,  со
слѣдующаго  раза  буду  поступать,  какъ  одна  многоумная
дѣвица  сдѣлала:  напишу  работу,  знака  ни  единаго,  а  въ  концѣ
всѣ  ихъ  въ  одну  строчку  повыстраиваю  и  подпишу:  „Маршъ
по  мѣстамъ!"—и  скоро  и  хорошо.
 Кругомъ  раздается  дружный  смѣхъ.
 —  Сдѣлай,  право,  сдѣлай  такъ,  Шурка,  вѣдь  это  страшно
остроумно!—восхищается,  тонкій  знатокъ  и  цѣнитель  подоб-
ныхъ  штучекъ,  Ира  Пьтльнева.
 ІІІуру  беретъ  задоръ:
 —  Думаешь  не  сдѣлаю?  Вотъ  посмотришь!

30  „УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУЩЕСТВА  ЛѢНТЯЯ“.
 —  Дмитрію  Николаевичу?—раздается  со  всѣхъ  сторонъ
полный  сомнѣнія  возгласт.*.
 —  Ахъ,  ему?  Да;  правда!..—рѣшительный,  гіредпріимчи-
вый  тонъ  Тишаловой  падаетъ  на  октаву.—Но  почему  жъ
непремѣнно  ему?  Другому  напишу...  да  вотъ  Данри  напишу,
какъ  Богъ  святъ,  напишу.  Еще  какъ  красиво  выйдетъ  по-
французски:  а  ѵоз  ріасез,  з’і1  ѵоиз  ріаи!—вновь  раззадорен-
ная,  лихо  восклицаетъ  она.
 —  Ну,  господа,  что  же  кто  написалъ?—  спрашиваю  я  у
ближайшей  группы.
 Въ  большинствѣ  случаевъ  все  „восноминанія":  „Какъ  я
провела  лѣто“  илн  праздники  какіе-нибудь,  нѣсколько  опи-
саній  поѣздокъ,  двѣ-три  характеристики.  Грачева,  вѣрная
себѣ,  поддержанная  высшей  ученой  инстанціей—„Клепкой",
намахала  свою  среду,  вліяющую  на  душу  ребенка.  Зернова
написала  о  значеніи  науки  въ  жизни  человѣка.  Сахарова,
вѣроятно,  по  примѣру  Зерновой,  передъ  апломбомъ  и  уче-
ностью  которой  она  благоговѣетъ,  тоже  взялась  терзать
хитро-мудрую  тему:  о  вліяніи  труда  на  человѣка.  Ой,  высоко,
матушка,  забралась,  какъ  бы  не  шлепнуться!
 —  Муся  Старобѣльская,  а  ты  о  чемъ  написала?—несется
со  всѣхъ  сторонъ.
 —  Моя  тема:  „Умственныя,  нравственныя,  физическія  и
соціальныя  преимущества  лѣнтяя",—заявляю  я.
 —  Что-о?
 —  Какъ,  ты  серьезно?
 —  Не  шутишь?
 —  Ни-ни,  какія  тамъ  шутки?  Читайте  сами,  вотъ  ясно,
чернымъ  по  бѣлому  написано,—поворачиваю  я  имъ  листъ.
 —  Правда!
 —  И  гіодашь?—раздаются  удивленные  голоса.
 —  Конечно,  изъ-за  чего  бы  я  иначе  безпокоилась!
 Даже  самыя  шустрыя  поражены.  Какъ,  ему,  ихъ  Рідолу,
 кумиру—и  вдругъ  дерзнуть?!!  Самая  мысль  о  такой  возмож-
ности  не  умѣщается  въ  ихъ  головахъ!
 —  Прочитай,  прочитай,  Старобѣльская!  До  звонка  еще

„УмСТВЕННЫЯ,  НРЛВСТВЕН.,  ФПЗИЧ.  ПРЕИМУІДЕСТВА  ЛѢНТЯЯ".  31
 іб  минутъ,—не  выдерживаютъ  Тишалова  и  Пыльнева;  за
ними  подтягиваютъ  остальныя.
 —  Ну,  такъ  слушайте,—начинаю  я:
 „  Умственныя,  нраѳстѳенныя,  физическія  и  соьЦсілъныя
преимуіцестѳа  яѣнтяяІІ.
 „Счастливые  эти  лѣнтяи!  Вотъ  ужъ  кому,  поистинѣ,  ра-
достно  и  безпечально  живется—точно  у  Бога  за  пазухой.
И,  при  всемъ  своемъ  благополучіи,  они  не  сухіе  эгоисты,
думающіе  только  о  себѣ,  это  самыя  отзывчивыя,  самыя  добро-
желательныя  существа;  мало  того—это  источникъ  истинныхъ
радостей  для  всѣхъ  согірикасающихся  съ  ними:  для  родите-
лей,  преподавателей,  товарищей  и  подругъ.
 Кто-нибудь  сомнѣвается?  Не  вѣритъ?  Быть  можетъ,  у
кого-нибудь  мелькнетъ  дикая  мысль,  что  ужъ  однимъ  своимъ
наименованіемъ  они  огорчаютъ  родителей?  Какое  поверх-
ностное  сужденіе!  Пусть  отрѣшатся  поскорѣй  отъ  него!
Скажите,  развѣ  кто-нибудь  изъ  петербуржцевъ  не  спитъ
ночей,  не  допиваетъ  и  не  досыпаетъ,  убиваемый  горемъ,  что
въ  ноябрѣ  царитъ  тьма,  тьма  кромѣшная?  Сомнѣваюсь:  на
то  и  ноябрь,  да  еще  и  петербургскій,  чтобы  въ  половинѣ
второго  лампу  зажигать.  Но,  если  вдругъ  среди  этого  мрака
наступитъ  ясный,  морозный  полдень  и  яркій  веселый  лучъ
солнышка  на  часъ,  на  два  заиграетъ  надъ  нашей  столицей,
какъ  всѣ  привѣтствуютъ  его!  Какъ  цѣнятъ  этотъ  краткій
случайный  лучъ,  и  цѣнятъ  именно  потому,  что  онъ  ноябръ-
скій.  А  въ  іюлѣ  развѣ  млѣетъ  кто-нибудь  отъ  восторга  гіри
видѣ  солнца?  Да  ну  его  совсѣмъ!—знай  печетъ  безъ  пере-
дышки.  Такъ  и  лѣнтяй.  Зачѣмъ  родителямъ  огорчаться
отсутствію  въ  немъ  учебнаго  прилежанія,  вѣдь  ужъ  разъ
навсегда  положено:  лѣн-тяц,  такъ  чего  жъ  съ  него  и  тре-
бовать?  Но  когда,  по  той  или  иной  причинѣ,  онъ  вдругъ
приноситъ  гіолный  или  хотя  трехчетвертной  баллъ,—какой
всеобщій  восторгъ,  какое  умиленіе!  Чѣмъ  вознаградить  его
за  ту  искреннюю,  глубокую  радость,  которой  преисполняются
родительскія  сердца?—Вѣдь  вотъ  можетъ  же  онъ,  можетъ
учиться,  только  не  хочетъ.  Но  „не  хотѣть“—не  значитъ  „не
мочь",  стоитъ  ему  пожелать...—И  гордость  зарождается  въ
материнскомъ  сердцѣ.

32  „УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУЩЕСТВА  ЛѢНТЯЯ".
 „Или,  порой,  вдругъ  видятъ  его  усидчиво  склоненнымъ
надъ  бумагой  часъ,  а  то  и  два.—Что  это?  Радоваться  или
огорчаться.  Конечно...  работаетъ...  хорошо...  Но  съ  чего
такъ  вдругъ?—Все  неожиданное,  ненормальное  вызываетъ
опасенія.—Нѣтъ,  что  же  страшнаго?  Просто  „захотѣлъ",—
вѣдь  вкусы  мѣняются,  говорятъ,  каждыя  семь  лѣтъ,  ему  какъ
разъ  пошелъ  15-й...
 „Черная  клевета!  Заподозрить  лѣнтяя,  убѣжденнаго  лѣн-
тяя  въ  измѣнѣ  своимъ  принципамъ,  такъ  какъ  это  не  „вкусъ“,
это  „принципъ",  а  для  нихъ  семилѣтняго  срока  не  можетъ,
не  должно  существовать.  Нѣтъ,  это  не  то.  Просто  въ  по-
слѣднемъ  №  „Нивы“  необычайно  рѣдкій,  хитрый  ребусъ:
надо  же  его  рѣшить!  И  онъ  добьется,  сомнѣнія  въ  этомъ
быть  не  можетъ,  потому  что  сообразительность  съ  лѣнтяемъ
живутъ  въ  самомъ  дружескомъ,  тѣсномъ  общеніи;  это  не
географія,  не  катехизисные  тексты,  не  зубристика,  вотъ  съ
подобными  вещами  у  лѣнтяя  издавна  образовались  самыя
натянутыя  отношенія,  глухая  непримиримая  вражда.  Лѣнтяй
и  зубренье—это  химически  не  соединимо!
 „Но  гдѣ  дѣло  коснется  смекалки,  сообразительности,—
тутъ  лѣнтяй  на  высотѣ  своего  призванія,—это  прямо-таки
его  спеціальность.  Оно  понятно:  лѣнтяй,  уѳажающій  себя
лѣнтяй,  никогда  не  допуститъ  мысли  застрять  на  второй
годъ  или  ужъ  очень  мелкими  цифровыми  данными  изукра-
сить  свои  четвертныя  свѣдѣнія.  Правда,  порой  и  самыя
микроскогіическія  величины  попадаются  въ  его  дневникѣ,—
но  это  просто  несчастный  случай:—настигли  врасплохъ,  но
чтобы  подобное  повторялось  часто!!..  Тогда  ужъ  не  житье
было  бы  лѣнтяю.  Вотъ  работаетъ  голова,  математически
точно  высчитываетъ  онъ,  кто,  когда  и  какъ  долженъ  спро-
сить  его;  всѣ  мѣры  приняты,  иногда,—лишь  въ  совершенно
экстренныхъ  случаяхъ,—прибѣгается  даже  къ  крайней—про-
читывается  дома  урокъ.  И,  когда  расчетъ  удаченъ,  надо
видѣть,  какимъ  умиленіемъ,  какой  нѣжностью  озаряется
лицо  батюшки  или  географа—наименѣе  избалованныхъ  его
отвѣтами  и  усердіемъ.  Какой  ласкающей,  доброжелательной
рукой  выводятъ  они  въ  журналѣ  девятку.  Если  при  этомъ
вспомнить,  какъ  часто  эти  добрые  глаза,  эта  самая  рука  съ

„УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУЩЕСТВА  ЛѢНТЯЯ^.  33
 такимъ  леденящимъ  равнодушіемъ  выводитъ  серіи  двѣна-
дцати  въ  графахъ  усердныхъ!!..
 „Бѣдныя,  бѣдныя  долбяшки!  На  что  тратите  вы  ваши  луч-
шіе  послѣобѣденные  часы?  Понимаете  ли  вы  всю  прелесть
чудныхъ  зимнихъ  вечеровъ  за  интересной  книгой  или  на
каткѣ,  гдѣ  кругомъ  васъ  сверкаютъ  брилліантиками  яркіе
осколки  льдинокъ,  гдѣ  играетъ  музыка,  гдѣ  летишь  стрѣлой?
Духъ  захватываетъ,  и  горячей-горячей  струей  что-то  гіере-
ливается  по  всему  тѣлу.  Гдѣ  вамъ,  бѣдняжкамъ!  Развѣ
знаете  вы  отдыхъ,  покой?  Вы  въ  вѣчной  тревогѣ,  въ  вѣч-
номъ  напряженіи,  все  ждете  чего-то,  трепещете:  „Вдругъ
только  одиннадцать?"...
 „Кровь  застываетъ  въ  вашихъ  жилахъ.
 „Лѣнтяй  не  знаетъ  этихъ  ужасовъ,  да  и  аппетиты  его
много  умѣреннѣе,  потому  на  затраченный  капиталъ  труда
въ  нуль  всякій  процентъ  хорошъ.  Никогда  онъ  не  волнуется.
Коли  застали  врасплохъ,  самая  младшая  отмѣтка,  ниже  ко-
торой,  не  прибѣгая  къ  дробямъ,  поставить  нельзя,  уже  по-
лучена.  Что  же  можетъ  ему  угрожать  еще?  „Оьѣхать“?—
Не  съ  чего,  остается  одно—„поправиться".
 „Въ  радостномъ  ожиданіи  протекаютъ  школьные  дни
лѣнтяя: 	впереди  улыбается  перспектива—повышенія,  по-
 правки.  Будетъ  она  несомнѣнно,  но  сколько?  Девять?
Десять?...  Радостно  захватываетъ  ему  духъ  отъ  этой  сла-
достной  мысли.  И  вѣчно-то  чувствуетъ  онъ  себя  наканунѣ
пріятной  неожиданности,  словно  наканунѣ  именинъ:  сюр-
призъ  готовится,  навѣрно  хорошій,  но  что,  что  именно?
 „Кто  не  знаетъ,  кто  не  испытываетъ  того  веселаго,  при-
поднятаго,  радостнаго  чувства,  которое  овладѣваетъ  каждымъ
наканунѣ  его  рожденья?  Кто  былъ  угрюмъ,  непривѣтливъ,
ворчливъ  въ  ожиданіи  этого  радостнаго  дня?  А  пріятное
ожиданіе—это  хроническое  состояніе  лѣнтяя.  Вотъ  оттого-
то  онъ  всегда  веселъ,  всегда  благодушно  настроенъ,  ласковъ
со  всѣми.
 „И  это  вѣчное  довольство,  душевное  равновѣсіе  отражается
на  характерѣ  лѣнтяя.  Желаніе  „подвести"  товариіца,  „пере-
гнать“  его,  зависть,—всѣ  эти  черныя  побулшенія  не  имѣютъ
мѣста  въ  его  незлобивой  душѣ.  Кому  завидовать?  Съ  кѣмъ
 13.  Новііцкая.  1»К:)МЯТЕЖНЫЕ  ГОДЬІ. 	3

34  „УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУЩЕСТВА  ЛѢНТЯЯ“.
 тягаться?  Съ  кѣмъ  соперничать?  Со  всѣми  этими  зубри-
лами??..
 „Слишкомъ  хорошо  сознавая  свои  преимущества  передъ
товарищами,  онъ  смотритъ  на  нихъ  со  снисходительностью
истаго  величія,  но  вмѣстѣ  съ  тѣмъ  онъ  справедливъ:  они
гіолучаютъ  лишь  должное,  они  имѣютъ  всѣ  права  на  лучшія
отмѣтки,  на  которыя  онъ,  смиренный,  теперь  и  не  посягаетъ,
но  стоитъ  ему  захотѣть!..  Сознаніе  это  на  одну  секунду
преисполняетъ  его  гордостью:  стоитъ  „захотѣть",  и  онъ
можетъ  обратиться  въ  зубрилу,  а  они,  хоти  не  хоти,  никогда
лѣн)плями  сдѣлашьсл  не  смогутъ,  потому  что  лѣнь  это
роскошь,  не  всѣмъ  доступная,  —  чтобы  пользоваться  ею,
надо  имѣть  нѣчто,  и  это  „нѣчто“  есть  у  него,  лѣнтяя,  а
у  нихъ...
 „Но  присущее  ему  добродушіе  вытѣсняетъ  минутный  про-
блескъ  гордыни  изъ  его  благороднаго  сердца.
 „Всѣ  эти  чудныя  душевныя  качества  его  не  могутъ  не  быть
оцѣнены,  не  могутъ  не  вызывать  всеобщей  симпатіи.  Надо
видѣть  ту  готовность,  съ  которой  ириставляются  къ  губамъ
десятки  рукъ,  чтобы  подшепнуть  лѣнтяю  застрявгиее  гдѣ-то
въ  его  мозгу,  а,  можетъ  быть,  только  въ  учебникѣ  его,  такъ
настойчиво,  съ  непонятнымъ  упорствомъ  требуемое  учите-
лемъ  названіе  или  годъ.  Какъ  привѣтливо  и  радушно  откры-
ваются  и  поворачиваются  въ  его  сторону  исписанныя  хит-
рымъ  ех1:ешрогаГемъ  тетрадки  сосѣдей  во  время  классныхъ
работъ,  и  кѣмъ  же?  Тѣмъ,  кто  за  минуту  передъ  тѣмъ  на
молящій  вопросъ  сосѣда-конкурента  послалъ  умышленно
невѣрное  свѣдѣніе.  Лѣнтяй  не  можетъ  не  цѣнить  этого,  и
въ  сердцѣ  его  все  горячѣй  и  ярче  разгорается  благодар-
ность  и  любовь  къ  человѣчеству.
 „Можетъ,  кто  думаетъ,  что  обидно-снисходительное  чув-
ство  руководитъ  поступками  его  товарищей?  Оиять  заблу-
жденіе!  Лѣнтяй  слишкомъ  самолюбивъ,  чтобы  брать,  не  давая.
Онъ  знаетъ,  что  и  онъ  нужный  человѣкъ,  о-охъ  какой
нужный!  Кто  въ  критическую  минуту  выручитъ  классъ?
Онъ,  только  онъ  одинъ.  Кто,  не  сморгнувъ,  откажется  за
всѣхъ  у  самаго  грознаго  учителя?  Кто  убѣжденно  будетъ
настаивать,  что  классъ  плохо  „понялъ",  и  въ  доказательство

„УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУЩЕСТВА  ЛѢНТЯЯ".  35
 своего  непониманія  приведетъ  такіе  яркіе  отвѣты  или  во-
просы,  что  не  оставитъ  сомнѣнія  въ  душѣ  самаго  недовѣр-
чиваго  преподавателя?  Кто  дастъ  цѣнныя  указанія  о  харак-
терѣ,  привычкахъ,  уловкахъ  учителя?  Кто  подѣлится  цѣлой
•серіей  вѣрныхъ,  никогда  не  „подводящихъ"  примѣтъ-талисма-
«новъ,  для  огражденія  учениковъ  отъ  учительской  безцере-
монности,  доходящей  до  вызыванія  чуть  не  каждую  недѣлю?
Нѣтъ,  онъ  много  даетъ,  а  потому  имѣетъ  право  и  поль-
зоваться.
 „Но  это  только  съ  научной  стороньт,  а  съ  эстетической?
Кто  лучше  лѣнтяя  передастъ  штукъ  десять  уморительнѣй-
«шихъ  анекдотовъ?  Или  нарисуетъ  корабль,  гибнущій  въ
волнахъ?  Или  съ  захватывающей  яркостью  передастъ  всю
драму  только  что  прочитанной  имъ  повѣсти?  У  него  есть
на  все  это  время,  и  онъ  дѣлится  своими  познаніями,  своими
;китейскими  совѣтами  съ  учеными  товарищами.
 Крѣпнетъ  и  изогдряется  его  умъ.  Сколько  сложныхъ
комбинацій  гнѣздится  въ  немъ,  какое  глубокое  знаніе  чело-
вѣческихъ  сердецъ!  Кто  знаетъ,  какія  богатыя,  геніальныя
мысли  посѣтятъ  его  со  временемъ?  Онъ  вступитъ  въ  на-
стоящзчо  жизнь  съ  этимъ  богатымъ  вкладомъ,  не  сокрушивъ
своего  здоровья  сидѣніемъ  надъ  учебниками,  не  расточивъ
-капиталовъ  родителей  на  пилюли  Пинкъ,  Гематогены,  Сома-
тозы  и  прочую  латинскую  гастрономію.  Онъ  въ  нихъ  не
нуждается.  Щеки  его  расцвѣтаютъ  горячимъ  румянцемъ,
глаза  блестятъ  яркими  звѣздочками,  и  всѣмъ  весело,  отрадно
•смотрѣть  на  его  ясную,  жизнерадостную  физіономію.  Если
•прибавить  къ  этому  тѣ  разносторонніе  салонные  талантики
и  способности,  которые  шутя  развивалъ  онъ,  ту  массу  про-
читаннаго  въ  обильные  свободные  часы,  то  всегда  ровное,
доброе  отношеніе  къ  окружающимъ,  всѣмъ  станетъ  ясно,
что  въ  жизни  всѣ  двери,  какъ  въ  школѣ  тетрадки,  привѣт-
ливо  распахнутся  гіередъ  нимъ:—добро  пожаловать!
 „Да  здравствуютъ  лѣнтяи!.."
 Едва  только  возгласъ  за  здравіе  лѣнтяевъ  срывается  съ
моихъ  устъ,  какъ  Тишалова  и  Пыльнева,  забывъ  на  минуту
про  свой  кумиръ,  восторженно  привѣтствуютъ  мое  произ-
веденіе.
 3’

36  „УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУиі,ЕСТВА  л-ьнтяя".
 —  Молодчина,  Муся,  прелестно!  Вотъ  остроумно!
 Большинство  присоединяется,  и  со  всѣхъ  сторонъ  гремятъ
 поощрительные  возгласы.  Шурка  припечатываетъ  свое  одоб-
реніе  звонкимъ  поцѣлуемъ  къ  моей  правой  щекѣ.
 —  Браво,  браво,  Старобѣльская!..  Ур-ра!..  Да  здравствуютъ.
лѣнтяи!..—хоромъ  несется  по  классу.
 —  Стыдно,  господа,  глугю  и  пошло,—отчеканивая  каждое
слово,  презрительно  роняетъ  Грачева.
 —  Эхъ,  ты,  цензоръ,  спрячься-ка  лучше!—пренебрежи-
тельно  оглядывая  ее  сверху  внизъ  и  насмѣшливо  покачивая
головой,  бросаетъ  ей  Тишалова.—Не  доросла  еще!  Слышалаг
что  у  нея  написано?—Лѣнь  это  роскошь,  не  всѣмъ  доступ-
ная,—поняла?  Ну,  и  молчи,  коли  Богъ  убилъ.  Ура,  господа,
да  здравствуютъ  лѣнтяи!
 —  Ур-ра!..  подхватили  голоса.
 —  Что  за  шумъ,  тезсіатез,  что  за  безобразіе!—разалѣв-
шись  отъ  негодованія,  какъ  піонъ  въ  полной  силѣ  расцвѣта,.
восклицаетъ  прекрасная  Клеопатра.
 Оказывается,  она  появилась  еще  при  чтеніи  заключи-
тельной  фразы  моего  произведенія  и  присутствовала  гіри
всей  дальнѣйшей  сценѣ.
 —  Тишалова,  что  за  возмутительный,  вульгарный  тонъ
въ  разговорѣ  съ  подругой?  Старобѣльская,  подите  сюда.
 Я  приближаюсь.
 —  Что  это  вы  читали?
 —  Свое  сочиненіе.
 —  Какъ  сочиненіе?  Вѣдь  не  тамъ  же  написано:  да  здрав-
ствуютъ  лѣнтяи?
 —  Тамъ.
 —  Я  прошу  оставить  ваши  неумѣстныя  шутки,  иначе  я
вамъ  сбавлю  изъ  поведенія.  О  чемъ  вы  писали?
 —  Я  вовсе  не  шучу,  Клеопатра  Михайловна,  я,  правдаг
читала  сочиненіе;  тема  моя:  умственныя,  нравственныя,  физи-
ческія  и  соціальныя  преимущества  лѣнтяя,—твердо  отчека-
ниваю  я.
 —  Да  вы  съ  ума  сошли!..  Да  что  подумаетъ  о  васъ  Дмитрій
Николаевичъ?  Взрослая  дѣвушка  и  вдругъ  такая  страшная.
пустота.  Какое  мнѣніе  можно  о  васъ  составить?

„УмСТВЕННЫЯ,  НРАВСТВЕН.,  ФИЗИЧ.  ПРЕИМУІЦЕСТВА  лънтяя“.  37
 —  Я,  Клеопатра  Михайловна,  не  понимаю,  въ  чемъ  я
виновата?—дѣлая  святые  глаза  и  становясь  необыкновенно
смиренной,  возражаю  я:—Дмитрій  Николаевичъ  сказалъ  на-
писать  каждой  то,  что  ей  болѣе  всего  по  душѣ,  болѣе  всего
симпатично;  я  же  не  виновата,  что  именно  этотъ  вопросъ  меня
больше  всего  интересуетъ.  И  потомъ  эта  тема  новая,  на  нее
рѣдко  пишутъ...
 —  По  счастью!—прерываетъ  меня  „Клепка".  —  Это  без-
нравственная  темаі  Восхвалять  лѣнь!  Да  развѣ  вы  не  знаете,
что  лѣнь  мать  всѣхъ  пороковъ,  что  кто  съ  дѣтства...
 Благодѣтельный  звонокъ  на  молитву  прерываетъ  ея  слово-
изверженіе.  О,  теперь  пошло  бы  надолго,  и  въ  концѣ  рѣчи
выступила  бы  вновь  она,  все  та  же  мрачная  неизбѣжная  для
меня  перспектива...  Сибирь.  „Всѣ  гіути  ведутъ  въ  Римъ“,—
говорятъ  французы.—„Всѣ  поступки  поведутъ  ее  по  Влади-
миркѣ“,—трагически  думаетъ  обо  мнѣ  „Клепка“.
 Сочиненія  поданы.
 Когда  дежурная  собрала  листки  и  положила  ихъ  на  учи-
тельскій  столикъ,  словесникъ  нашъ  перебралъ  ихъ,  пробѣгая
глазами  заглавія.  Вотъ  онъ  остановился  на  моемъ  листкѣ.
То-то  разозлится  сейчасъ!  Отъ  волненія  у  меня  быстро-
быстро  начинаетъ  стучать  сердце,  кровь  приливаетъ  къ
щекамъ...  Но  что  это?..  Ни  малѣйшей  злобы  не  видно  на
его  лицѣ.  Губы  дрогнули,  и  по  нимъ  пробѣжала  будто
улыбка;  глаза  на  минуту  поднялись,  остановились  на  мнѣ,  іі
мнѣ  показалось,  что  это  другіе,  не  его  глаза:  они,  какъ  и
губы,  тоже  смѣялись...
 Меня  точно  кольнуло  въ  сердце.  Смѣется,  смѣется  надо
мной!  Не  разсердился,  а  просто  смѣется,  насмѣхается...  Не-
ужели  „Клепка“  права?..  Противный,  злой  человѣкъ!  Какъ
я  всей  душой  его  ненавижу!..
 Весь  день  мнѣ  было  не  по-себѣ;  къ  вечеру  разболѣлась
голова,  такъ  что  мамочка  забезпокоилась.
 —  Что  съ  тобой,  Муся?—ласково  спросила  она.—Непріят-
ность  какая-нибудь?
 —  Нѣтъ,  мамуся,  просто  голова  болитъ,  не  выспалась,
вчера  поздно  переписывала  сочиненіе,  —  говорю  я,  и  при
словѣ  „сочиненіе"  что-то  щемитъ  въ  сердцѣ.

VI.
 У  тети  Лидуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра
Смирнова.
 ся  эта  недѣля  тянулась,  какая-то  сѣренькая,  безцвѣт-
ная.  Настроеніе  у  меня  тоже  было  неважноег
особенно  же  непріятно  чувствовала  я  себя  на
урокахъ  русскаго  языка.  Скорѣй  бы  ужъ  отдавалъ
сочиненія,  высмѣялъ  бы  хорошенько—все  равно
неизбѣжно—да  и  дѣлу  конецъ,  а  то  жди  этого  удовольствіяг
точно  камень  надъ  головой  виситъ.
 Единственное  развлеченіе—ѣздила  къ  тетѣ  Лидушѣ.  Вчера
было  Танино  рожденье;  цѣлыхъ  три  года  малышу  исполни-
лось.  Бѣдная  дѣвчурка  невесело  встрѣтила  свое  трехлѣтіе:
возьми  да  и  прихворни  за  два  дня  передъ  этимъ;  появился
небольшой  жаръ  и  боль  въ  горлѣ.  Конечно,  страшно  пере-
полошились,  сейчасъ  за  докторомъ.  Славный  такой  стари-
чокъ,  тотъ  самый,  который  когда-то  мнѣ,  по  Володькиному
выраженію,  „овса  засыпать"  *)  велѣлъ.
 Ахъ,  Володя,  Володя,  вотъ  кого  мнѣ  нехватаетъ!  Поду-
майте,  вѣдь  цѣлыхъ  три  года  не  видала  я  его,  этого  драз-
нилу-великомученика.  Какъ  только  дядя  Коля  вернулся  съ
войны,  ем}'  сейчасъ  въ  Москвѣ  полкъ  дали,  а  когда  Володя
окончилъ  корпусъ,  отецъ  перевелъ  его  въ  Московское  воен-
 *)  См.  „Веселые  будни".

У  тети  Лидуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.  39
 ное  училище  —  очень  ужъ  стосковался  послѣ  такой  долгой
разлуки.  Еще  бы!  А  мнѣ  такъ  не  достаетъ  здѣсь  моего  ми-
лаго  весельчака-братишки.
 Придя  вчера  къ  тетѣ,  узнали,  что  Танюшка,  слава  Богу,
поправилась,  бѣгаетъ  уже,  только  еще  немного  почихиваетъ
и  покашливаетъ.  Обогрѣлись  и  пошли  въ  дѣтскую,  гдѣ  оба
малыша  играли.  При  нашемъ  появленіи  ребятишки  игрушки
побросали  и  съ  визгомъ  бросились  цѣловать  насъ.  Повы-
таскивали  мы  съ  мамочкой  свои  подарки  и  начали  по-очереди
давать  Танѣ:  куклу,  колясочку  къ  ней,  посуду.  Дѣвчурка
опять  принялась  визжать  съ  радости.  Сережа  сперва  сг^>
любопытствомъ  тоже  все  разсматривалъ,  потомъ  вдругъ
нахмурился,  накуксился  и  заревѣлъ.
 —  Сергулька,  чего-жъ  ты  плачешь,  милый?
 Одинъ  ревъ  въ  отвѣтъ.
 —  Что  же  случилось?  Ну,  скажи  же!—догіытываемся  мы.
 —  Та-Танѣ  все...  и  докторъ,  и  горло...  мазали,  и...  крен-
дель,  и...  игрушки,  а...а  мнѣ  ни-ничего,—захлебываясь,  объ-
яснилъ  мальчуганъ  и  еще  горче  загілакалъ.
 Вотъ  потѣшный!  Докторъ  былъ  и  горло  мазали—дѣй-
ствительно,  удовольствіе!  Нашелъ  чему  позавидовать!
 Сунулась  было  няня  его  утѣшать,  такъ  вонъ  отпихнулъ.
Она  только  недавно  поступила,  и  онъ  ея  не  жалуетъ  и  потомъ,
какъ  объяснила  тетя  Лидуша,  ревнуетъ,  что  та  все  Таню
хвалитъ.  Кое-какъ  развеселили;  расшалился  карапузъ  и  за-
былъ  про  свои  обиды.
 Но  вторая  бѣда  началась,  когда  спать  позвали.  Опять  на
сцену  появилась  няня.  Ни-ни,  не  желаетъ.  Долго  ломался,
наконецъ  смилостивился.
 —  Съ  тобой  не  пойду,  съ  мамой-Мусей.
 Пошла  я  его  укладывать.  Раздѣлись,  помылись,  все  чинъ-
чиномъ;  няня  въ  сторонкѣ  стоитъ,  у  кроватки  Тани,  которая
уже  давно  спитъ.
 —  Ну,  теперь,  Сергуля,  опустись  на  колѣни  и  помолись
за  всѣхъ,—говорю  я.
 Онъ  становится  на  четвереньки,  потомъ  ерзаетъ,  ерзаетъ,
пока,  наконецъ,  примащивается  на  колѣнкахъ.
 —  Помилуй,  Боженька,  папу,  маму,  Таню,  Мусю,  тетю,

40  У  тети  Лидуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.
 дядю,  бабушку,  няню...  Не  тебя,—круто  поворачивается  онъ
въ  сторону  женщины:—Аксинью,  всѣхъ  христіанъ  и  меня,
маленькаго  мальчика,  дай  всѣмъ  здоровьица.  Аминь,—закан-
чиваетъ  затѣмъ  малышъ  свою  усердную  молитву.
 Мнѣ  такъ  смѣшно,  что  я  едва  сдерживаюсь,  чтобы  не
расхохотаться,  нянька  тоже  добродушно  ухмыляется.  Ужасно
онъ  гютѣшный  и  милый!
 Сегодня,  гіо  обыкновенію,  въ  гимназію.
 Входитъ  Дмитрій  Николаевичъ  на  русскій  урокъ,  въ
рукахъ  наши  листочки.  Ну,  пойдетъ  расправа!  Расписывается,
смотритъ  отсутствующихъ.  Вотъ  мямлитъ!  По  классу  несутся
подавленные  вздохи,  подъ  нагрудниками  передниковъ  быстро-
быстро  шевелятся  руки,  дѣлая  малюсенькіе  крестики.
 —  Г-жа  Зернова!
 Наконецъ-то!
 —  Ваше  сочиненіе  вполнѣ  удовлетворительно:  тема  обду-
мана,  изложеніе  ясное,  точное.
 Зардѣвшаяся  Зернова  получаетъ  тетрадку,  а  рука  сло-
весника  выводитъ  12  въ  журнальной  графѣ.
 —  Г-жа  Старобѣльская!..
 Мнѣ  сразу  ударяетъ  въ  виски  и  дѣлается  какъ-то  тоскливо.
 „Боже,  помоги,  Боже,  помоги!“  —  думаю  я,  а  сердце  сту-
читъ,  стучитъ.
 —  Тоже  прекрасное  сочиненіе,  слогъ  легкій;  ни  стили-
стическихъ,  ни  орѳографическихъ  ошибокъ  нѣтъ,  изложеніе
логичное,  доказательства  послѣдовательно  вытекаютъ  одно
изъ  другого  и,  пожалуй...  убѣдительны.—Онъ  опять  на  ми-
нуту  подымаетъ  на  меня  глаза,  и  опять  они  смѣются.
 „Бездушный,  безсердечный,  какъ  ему  не  стыдно  такъ
издѣваться!"—Я  чувствую,  что  въ  горлѣ  у  меня  что-то  сжи-
мается,  къ  глазамъ  подступаютъ  дурацкія  слезы.  Только  не
хватало  еще  разревѣться  при  немъ!—Я  со  всей  силы  стиски-
ваю  зубы.  Господи,  скоро  ли  конецъ?
 —  Сочиненіе,  видно,  много  и  дояго  передуманное,—под-
черкивая  голосомъ,  говоритъ  онъ.  —  Пожалуйста.  —  Тонкая
рука  протягиваетъ  мнѣ  работу.
 „Толькобыне  заплакать",—думаю  я,  кладу  гіередъ  собой

У  тети  Липуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.  41
 листокъ  и  подпираю  щеку  рукон,  чтобы  скрыть,  хотя  часть
лица.
 —  Двѣнадцать!—раздается  рядомъ  со  мной  голосъ  Любы.
 —  Дура!—мысленно  слетаетъ  у  меня  по  ея  адресу.—Еще
спрашиваетъ—двѣнадцать?  Точно  смѣется!
 —  Тебѣ  12,  Муся,  12  за  сочиненіе,  я  видала.  Чего  ты
скисла?  Говорю  12.  Ей-Богу  же,  правда!
 —  Что  такое?  Не  можетъ  быть!
 Я  жадно  всматриваюсь  въ  свой  листокъ,  на  который
боялась  даже  до  этой  минуты  взглянуть.  Одна  запятая  доба-
влена  краснымъ  черниломъ,  одно  „п“  переправлено  въ  „т“,—
хроническая,  вѣчная  ошибка  невниманія;  въ  самомъ  низу
послѣдней  страницы  узкое  изящное  12  и  мелкій  красивый
росчеркъ.  Что  же  это?..  Господи,  неужели?
 Мнѣ  опять  хочется  плакать,  но  уже  отъ  радости.  Я  съ
чувствомъ  благодарности,  смущенно  поднимаю  глаза  на
Дмитрія  Николаевича;  мнѣ  немножко  стыдно...  Его  лицо
спокойно,  какъ  всегда,  въ  рукѣ  сочиненіе  Михайловой;  сама
она  стоитъ  у  стола.
 —  Читая  ваши  „воспоминанія  дѣтства“,  г-жа  Михайлова,
я  никакъ  не  могъ  ддть  себѣ  отчетъ,  въ  тропическомъ  или
полярномъ  поясѣ  находится  мѣсто  дѣйствія,  такъ  какъ  въ
нашемъ  умѣренномъ  климатѣ  природа  не  балуетъ  насъ  та-
кими  феноменами.  Вы,  напримѣръ,  пишете:  „на  другой  же  день
по  переѣздѣ  на  дачу—т.-е.  въ  маѣ  мѣсяцѣ,  поясняетъ  онъ,—
я  съ  радостью  и  сѣткой  выбѣжала  въ  садъ,  гдѣ  меня  ждали
остальныя  дѣти,  спрятавшіяся  отъ  меня  въ  высокихъ  кустахъ
брусники,  на  которыхъ  висѣли  красныя  ягоды,  черезъ  кото-
рыя  сіяли  горячіе  лучи  солнца,  и  падали  на  землю  свѣтлыя
пятна,(.
 При  чтеніи  этого  очаровательнаго  отрывка  въ  классѣ
поднялся  сдерживаемый  съ  трудомъ  смѣхъ.  Мнѣ  сразу  ста-
новится  какъ-то  необыкновенно  весело,  точно  тяжесть  съ
души  скатилась.
 —  Вотъ  эти  гигантскіе  кусты  брусники,  въ  которыхъ  пря-
чется  цѣлая  компанія  дѣтей,  эти  уже  въ  маѣ  „красныя  ягоды,
сквозь  которыя  сіяли  горячіе  лучи  солнца"  и  падали  на
землю  какія-то  невѣдомыя  „свѣтлыя  пятна“—положительно
 1=    *

42  У  тети  Лидуши.  Раздача.  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.
 лишаютъ  меня  возможности  оріентироваться,  гдѣ  именно
происходитъ  дѣйствіе.  Судя  по  пышности  флоры  и  быстротѣ
ея  роста,  мереіцатся  тропики,  съ  другой  стороны  брусника
ищетъ  прохлады  сѣвернаго  или  горнаго  климата.
 —  Такъ,  какъ  же,  г-жа  Михайлова,  вы  такъ  ясно,  отчет-
тіиво  помните  именно  такую  обстановку?
 —  Нѣтъ,  я  просто  выдумала,  чтобы  красивѣе  было,—гіо-
ясняетъ  Михайлова.
 Въ  классѣ  неудержимое  фырканье.
 —  Значитъ,  поэтическая  фантазія,  —•  чуть-чуть  улыбаясь,
продолжаетъ  Дмитрій  Николаевичъ.—Очевидно,  въ  этотъдень
васъ  посѣтила  муза?
 —  Нѣтъ,  у  насъ  никого  не  было,  я  весь  вечеръ  занима-
лась  и  сама,  все  сама  написала.  Никто  не  приходилъ,  папа
не  позволяетъ  ни  мнѣ  въ  гости  ходить  по  буднямъ,  ни
чтобы  къ  намъ  ходили.  Я,  право,  все  сама  написала,—оправ-
дывается  уже  со  слезами  на  глазахъ  несчастная.
 Тутъ  откровенный  хохотъ  несется  по  классу.  Не  можетъ
побороть  улыбки  даже  Дмитрій  Николаевичъ.  Даже  „Клепка"
расчухала:  хоть  и  шикаетъ,  но  улыбается.
 —  Г-жа  Сахарова!—раздается  сквозь  еще  не  улегшійся
въ  классѣ  смѣхъ  голосъ  Свѣтлова.—Въ  вашемъ  сочиненіи
о  значеніи  труда  въ  жизни  человѣка—вы  мѣстами  слишкомъ
туманно  выводите  ваши  умозаключенія,  а  кое-гдѣ  прибѣгаете
къ  нѣсколько  рискованнымъ  и  преувеличеннымъ  выводамъ.
Напримѣръ,  начало:  „Всякійтрудъ  есть  затрата  силъ  и  напря-
женія  мускуловъ,  а  поэтому  трудъ  имѣетъ  громадное  значеніе
въ  жизни  человѣкам.  Чрезвычайно  туманно.  Дальше:  „трудя-
щійся  оселъ—царь  въ  сравненіи  съ  лѣнивымъ  человѣкомъ“...
 По  классу  опять  несется  фырканье.  Люба  толкаетъ  меня
въ  бокъ:
 —  Получай,  лѣнтяйка  съ  преимуществомъ,  это  въ  твой
огородъ.
 —  Смѣлое  сравненіе,  видно,  что  вы  склонны  нѣсколько
увлекаться,—продолжаетъ  Дмитрій  Николаевичъ,  вручая  Са-
харовой  плодъ  ея  дивнаго  творчества.
 Танька  —  о  прелесть!—получаетъ  восьмерку;  какъ  и
слѣдовало  ожидать,  тема  оказалась  ей  не  по  зубамъ.  Она

У  тети  Лидуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.  43
 внѣ  себя,  но  ее,  кажется,  гораздо  больше  грызетъ  мое  12,
чѣмъ  собственная  восьмерка.
 —  Въ  заключеніе,—раздавъ  всѣ  листки,  обращается  къ
намъ  Дмитрій  Николаевичъ:—я  позволю  себѣ  ознакомить
васъ  съ  образцовымъ,  въ  полномъ  смыслѣ  этого  слова,
сочиненіемъ  г-жи  Смирновой.  Какъ  по  сюжету,  такъ  по
изложенію  мысли  и  по  художественности,  оно  безукориз-
ненно.  Тема—поэзія  другъ  человѣка.
 По  тонкимъ,  блѣднымъ  щекамъ  Смирновой  разливается
нѣжный  румянецъ,  въ  глазахъ  точно  загорается  теплый,
мягкій  огонекъ.
 Не  понимаю,  какимъ  образомъ  я  до  сихъ  поръ  еще
не  успѣла  ничего  сказать  о  ней,  объ  этой  милой,  замѣча-
тельной  дѣвушкѣ;  между  тѣмъ  я  такъ,  такъ  люблю  ее,
больше  чѣмъ  люблю:  —  отъ  нея  точно  вѣетъ  чѣмъ-то  отрад-
нымъ,  яснымъ,  тихимъ  и  вмѣстѣ  съ  тѣмъ  какъ-то  грустно
становится  при  ней.  Я  не  могу  этого  объяснить,  но  пре-
красно  чувствую.  Она  очень  тоненькая,  очень  высокая,  ху-
денькая,  съ  нѣжнымъ  овальнымъ  лицомъ,  небольшимъ  пря-
мымъ  носомъ,  громадными  сѣрыми,  кроткими,  словно  дымкой
затянутыми,  глазами.  Волосы  очень  темные,  гладкіе,  раздѣ-
ленные  проборомъ  и  заплетенные  въ  двѣ  косы.  Всегда  очень
чисто  и  крайне  бѣдно  одѣтая,  въ  своемъ  гладкомъ  узкова-
томъ  платьѣ,  въ  поношенномъ,  тоже  совершенно  гладкомъ,
черномъ  сатиновомъ  передникѣ.  Нервная  и  болѣзненная,
прозрачно  блѣдная,  она,  иногда,  едва  волоча  ноги,  прихо-
дитъ  въ  классъ,  слабая  до  того,  что  еле  можетъ  отдышаться.
„Клепка“  нѣсколько  разъ  пыталась  отправить  ее  домой,  но
всегда  безрезультатно:  —  Благодарю  васъ,  Клеопатра  Михай-
ловна,  со  мной  постоянно  такъ;  ничего,  я  очень  далеко  шла
и  просто  устала.  Отдохну,  такъ  все  пройдетъ.
 А  идти  ей,  дѣйствительно,  было  далеко  и  долго  —  часа
полтора,  въ  легкой,  вѣтромъ  подбитой,  потертой  драповой
кофточкѣ.  И  она  никогда  не  опаздывала,  не  то,  что  мы,
грѣшныя.  Завтрака  съ  собой  не  приносила,—я  нарочно  на-
блюдала;  всѣ  жуютъ,  а  она  ходитъ  съ  книжкой,  урокъ
повторяетъ.  Сколько  разъ  хотѣлось  мнѣ  иодѣлиться  съ  ней
своими  запасами,  да  страшно  все,  —  вдругъ  обидится.  Какъ

44  У  тети  Лидуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.
 показать,  что  я  думаю,  что  она  голодная!  Только  два-три
раза  удалось  мнѣ  уговорить  съѣсть  со  мной  пополамъ  яблоко
или  грушу,  и  то  я  старалась,  чтобы  это  вышло  будто  не-
чаянно.  Обыкновенно  >ке  она  ласково,  спокойно,  но  такъ
рѣшительно  отказывается,  что  не  смѣешь  настаивать.  И  всѣ
наши  точно  уважаютъ  ее,  именно  уважаютъ.  Никто  никогда
не  позволяетъ  себѣ  даже  за  глаза  подтрунить  надъ  ней,  ни
одна  самая  злоязычная.  Учится  она  прекрасно,  была  бы  пер-
вой,  отмѣтки  у  нея  лучше,  чѣмъ  у  Зерновой,  но  камень
преткновенія—языки  трудно  даются;  только  благодаря  имъ,
она  вторая.
 Господи,  какое  же,  дѣйствительно,  дивное  ея  сочиненіе!
Сколько  надо  продумать,  прочувствовать,  какъ  тяжело-тя-
жело  должно  быть  на~душѣ,  чтобы  написать  такъ,  какъ
написала  она!  Вѣроятно  на  эту  тему  навелъ  ее  ея  любимецъ
Надсонъ,  его  стихотвореніе:  „Если  душно  тебѣ,  если  нѣтъ
у  тебя..."  Какъ  чудно  разработала  она  этотъ  сюжетъ!
Какія  іѵёплыя,  х}гдожественныя,  полныя  грусти  мѣста!  Мнѣ
плакать  хотѣлось,  слушая.  Послѣ  урока  я  не  могла  удер-
жаться  отъ  желанія  крѣпко  расцѣловать  ее.
 —  Вѣра,  милая,  какъ  чудно,  какъ  дивно  ты  написала!  —
кинулась  я  къ  ней.  —  Да  вѣдь  ты  поэтъ!
 Она  тихо  улыбнулась.
 —  Почему  поэтъ?  Вѣдь  это  не  фантазія,  я  дѣйствительно
испытываю  все  это.  Книга—мое  счастье,  моя  отрада.  А  ты,
развѣ  и  ты  того  же  не  переживаешь?
 —  Да,  и  я  люблю,  я  страшно  люблю  книги,  стихи,  но
гдѣ  мнѣ!  Видишь,  вѣдь  я  такого  ничего  не  написала,  наца-
рапала  ерунду  какую-то,  —  возразила  я.  Я  чувствовала  себя
такой  ничтожной,  такой  пустенькой,  маленькой  въ  сравненіи
съ  ней.
 —  Можешь  и  ты,  только  тебѣ  не  приходилось  такъ  много
задумываться,  какъ  мнѣ.  Ты  счастлива,  тебѣ  хорошо  жи-
вется,  тебѣ  некогда  грустить.  А  что  ты  написала  такое  со-
чиненіе  Дмитрію  Николаевичу  —  это  нехорошо.  Ты  задѣть
его  хотѣла.  Я  знаю,  теперь  тебѣ  и  самой  совѣстно.  Нѣтъ,
Муся,  онъ  слишкомъ  большой  для  этого,  —  какимъ-то  осо-
беннымъ  голосомъ  проговорила  она.

У  ткти  Лидугіш.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова.  45
 Какъ,  неужели  и  эта  влюблена?  Я  съ  удивленіемъ  по-
смотрѣла  на  нее.  Опять  въ  глазахъ  ея  затеплился  мягкій,
теплый  блескъ,  опять  чуть-чуть  порозовѣли  щеки.  Нѣтъ,
это  не  глупая  влюбленность,  какъ  у  тѣхъ  всѣхъ,  это  благо-
говѣніе  какое-то.  Меня  точно  съ  толку  сбили,  и  весь  слѣ-
дующій  урокъ  я  сидѣла,  какъ  гусь  въ  туманѣ.
 Теперь,  когда  исторія  съ  моими  „лѣнтяями"  благополучно
заверплилась,  я  разсказала  обо  всемъ  мамочкѣ,  прочитала  ей
свое  произведеніе  и  призналась,  почему  выбрала  такую  тему.
Мамочка  посмѣялась  надъ  моей,  какъ  она  называла,  „одой
къ  лѣнтяямъ“.
 —  А  Свѣтловъ  вашъ  мнѣ  нравится,  умница  и  не  мелоч-
ной,  —  сказала  она.
 И  мамочка,  какъ  Смирнова!..  Одно  знаю,  что  больгііе  я
надъ  нимъ  опытовъ  гіроизводить  не  стану.

VII.
 Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка
Тишаловой.
 осподи,  какъ  быстро  время  несется!  Вотъ  з^ке  первая
четверть  закончена  и  вчера  роздана.  Сколько  тре-
вогъ,  волненій,  даже  слезъ  изъ-за  этихъ  четверт-
ныхъ  отмѣтокъ.  У  меня,  слава  Богу,  все  болѣе
чѣмъ  благополучно:  я  приблизительно  должна
быть  третьей  ученицей,  зацѣпочекъ  гіока  никакихъ.  На
этотъ  разъ  жутко  пришлось  нашей  Пыльневой.  Второй
классъ  вѣдь  шутки  плохія,  всѣ  отмѣтки  имѣютъ  уже  зна-
ченіе  на  аттестатъ,  а  она  вдругъ  сподобься  по  географіи  у
нашего  добряка  „Мѣшечка"  единицу  хватить.  Правда,  она
переполнила  чашу  его  многотерпѣнія,  что-то  разъ  восемь
подъ-рядъ  все  отказывалась,  такъ  что  даже  онъ  извелся  и
поставилъ  ей  колъ.  Ну,  само  собой  разумѣется,  Ира  стала
просить  дать  ей  поправиться.
 —  Хорошо,—говоритъ,—только,  смотрите,  по  всему  курсу
спрашивать  буду,  и  карточка  чтобъ  была.
 Прихожу  какъ-то  утромъ  въ  гимназію.  Что  за  необык-
новенное  засѣданіе?  На  полу  у  доски,  на  которой  виситъ
Европа,  цѣлая  компанія  съ  Пыльневой  и  Тишаловой  во  главѣ
чт.о-то  орзгдуютъ.
 —  Что  вы  дѣлаете?  —  спрашиваю.
 —  Иди,  ради  Бога,  Муся,  помоги,  а  то  не  поспѣемъ.
 А-а,  понимаю!  Недавно  повѣсили  новую,  нѣмую  картз^;

Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловой.  47
 самое  важное  на  ней  было  благоразумно  нарисовано  въ
тотъ  же  день,  затѣмъ  постепенно  рѣчь  ея  развивалась,  те-
перь  же,  послѣ  соединенныхъ  усилій  засѣдавшей  на  полу
компаніи  и  гіри  моемъ  благосклонномъ  участіи,  нѣмая  карта
заговорила,  да  какъ!  Тутъ  не  постѣснялись  и  чернилами
ионадписывали:  „Мѣшечекъ“  вѣдь  нашъ  страшно  близо-
рукъ,  не  досмотритъ;  „Клепка",  та  можетъ  разглядѣть,  коли
додумается,  но,  во-первыхъ,  это  ей  не  такъ  часто  удается,
а,  во-вторыхъ,  не  станетъ  же  она  перечеркивать  написан-
наго.  Поворчитъ,  прочтетъ  проповѣдь  о  грѣховности  обмана,
а  надписи  все  же  есть,  а  коли  старую  карту  велитъ  при-
нести,  такъ  вѣдь  ту  за  излишнюю  болтливость  и  упразд-
нили.
 Къ  этому  же  дню  Пыльнева  гіодала  и  собственнаго  про-
изводства  дивную  карту;  купила  малюсенькую,  какъ  кар-
тинку,  Европейскую  Россію,  обвела  черезъ  переводную
бумагу,  а  горы,  рѣки,  моря  и  губерніи  цвѣтными  каранда-
шами  размалевала.  Не  карта,  а  игрушка;  словомъ,  всѣ  мѣры
предосторожности  приняты.  „Мѣшечекъ“  такъ  весь  и  рас-
плылся,  Пыльнева  тоже,  ну  и  мы  за  компанію.
 —  Теперь  попрошу  васъ,  г-жа  Пыльнева,  къ  большой
картѣ.
 —  Кромѣ  приморскихъ  городовъ  Италіи  и  теченія  Волги,
ни-ни,  ничего  не  знаю,  —  еіце  утромъ  заявила  она.  —  Одна
надежда  на  карту.
 —  Ну-съ,  покажите,  пожалуйста,  Прирейнскія  провинціи,
гдѣ  онѣ  расположеньь
 —  По  Рейну,  —  быстро  отвѣчаетъ  Ира.
 —  Такъ  вотъ,  будьте  добры  указать  ихъ.
 —  Сію  минуту.
 ГІыльнева  метнулась  въ  Голландію,  оттуда  въ  Бельгію,
заѣхала  въ  Царство  Польское  и  пріостановилась  возлѣ
Вислы.
 —  Нѣтъ,  это  не  здѣсь,—прочитавъ  надпись,  говоритъ
она.—Сію  минуту,  Михаилъ  Васильевичъ,  одну  секундочку.
Вотъ!..  Нѣ-ѣтъ!..  Одну  минутку  терпѣнія,  я  сейчасъ  найду...—
отчаянно  обшаривая  всю  Европу,  утѣшаетъ  Пыльнева  гео-
графа.  Ея  тоненькая,  граціозная  фигурка  то  склоняется  въ

48  Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловой.
 три  погибели,  для  обзора  южнѣйшихъ  пунктовъ,  то  вся
вытягивается,  становясь  на  цыпочки,  для  розысковъ  въ  Ле-
довитомъ  океанѣ,  при  чемъ  толстая  каштановая  коса  свѣши-
вается  то  на  одн}^,  то  на  другую  сторону.  Невозможно  не
улыбаться,  такъ  мило,  просто  продѣлываетъ  она  это,  такъ
вѣжливо,  почти  ласково  извиняется  за  промедленіе.
 Добрякъ  Михаилъ  Васильевичъ  тоже  улыбается,  но  у
„Клепки“  чуть  не  судороги  начинаются;  еіце  родимчикъ,  того
гляди,  сдѣлается.
 —  Вотъ  Рейнъ!  Нашла!  —  радостно  восклицаетъ  Ира.
 Дальнѣйшіе  вопросы  даютъ  развѣ  чуть-чуть  лучшіе  от-
 вѣты.  Семь—самая  высшая  оцѣнка;  но  спасительная  карточка-
игрушка  и  обычная  доброта  Михаила  Васильевича  даютъ
себя  знать:  въ  журналѣ  рядомъ  съ  единицей  стоитъ  девять.
Ира,  чуть  не  прыгая  отъ  радости,  идетъ  на  мѣсто.
 Послѣ  звонка  она  ловитъ  въ  коридорѣ  географа.
 —  Михаилъ  Васильевичъ,  а  сколыю  у  меня  въ  четверти
будетъ?  Вѣдь  вы  сложите,  да?  Девять  плюсъ  одинъ—десять.
Правда?  Вы  не  сердитесь,  Михаилъ  Васильевичъ,  за  единицу!
Право,  мнѣ  такъ  совѣстно,  такъ  совѣстно,  я  географію  очень
люблю,  но  когда  совсѣмъ  времени  нѣтъ;  подумайте,  вѣдь
'кромѣ  географіи  у  насъ  столько  всякой  гадости  и  всѣ  тре-
буютъ.  Я  карту  четыре  дня  вамъ  чертила,  вѣдь  хорошая?  Я
такъ  старалась.  Такъ  вы  сложите?  Да?  Пожалуйста!  Вѣдь
у  меня  ни  одной  девятки  въ  четверти,  и  вдругъ  по  географіи,
по  моему  любимому  предмету!..—Въ  голосѣ  дрожатъ  скорб-
ныя  нотки,  глаза  такъ  кротко,  такъ  моляіце  смотрятъ,  и  вся
она  такая  миленькая,  что  отказать  ей,  по-моему,  невозможно.
 —  Посмотримъ,  посмотримъ,  —  отдѣлывается  Михаилъ
Васильевичъ  и  спѣшитъ  шмыгнуть  на  лѣстницу,  боясь,  оче-
видно,  уступить  и  „не  испортить“,  по  увѣреніямъ  Иры,  ея
четвертныхъ  отмѣтокъ.  Добрая  душа!
 Возмущенная  Клеопатра  угощаетъ  Иру  основательной
распеканціей.
 —  Что  за  фамильярности  съ  учителемъ!  Что  за  тонъ!
„Минуточка  терпѣнія“,—передразниваетъ  она  Пыльневу.—Я
просто  словъ  не  нахожу,  я...
 Кроткій  голосокъ  РІры  перебиваетъ  ее:

Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловой.  49
 —  Извините,  Клеопатра  Михайловна,  я  никакъ  не  предпола-
гала,  что  это  нехорошо,—наоборотъ:  мнѣ  было  совѣстно  за-
ставлять  такъ  долго  ждать  добраго  Михаила  Васильевича,  я
считала,  что  гораздо  вѣжливѣе  извиниться,  я  и  извинялась
все  время.
 —  Господи,  какъ  вы  наивны!  —  сбитая,  по  обыкновенію,
съ  толку  святымъ  видомъ  Пыльневой,  умиротворяюще  гово-
ритъ  классная  дама.—Право,  точно  маленькая,  а  вѣдь  взрос-
лая  дѣвушка...  никакой  школьной  дисциплины,—вѣдь  это  же
не  гостиная.
 Робкое  „извините"  и  звонокъ  завершаютъ  разговоръ.
 Наша  Пыльнева  это  такая  прелесть!!
 Вотъ  кто  тонко  изводить  умѣетъ:  ни  грубости,  ни  рѣз-
кости,  и  личико  просто  очаровательное  въ  такія  минуты
Тишалова  тоже  презабавная,  но  у  нея  какъ-то  грубѣй  вы-
ходитъ,  она  иногда  и  черезъ  край  хватитъ.  На-дняхъ,
какъ-разъ  случай  былъ.  Геометрія.  Клеопатра  Михайловна
гдѣ-то  отсутствуетъ.  Двери  въ  коридоръ  открыты,  потому
математику  нашему  всегда  душно.  У  доски  Грачева,  и  Антоша
съ  ней  душу  отводитъ:  объясняетъ  новый  урокъ  о  вписан-
ныхъ  и  описанныхъ  кругахъ.  Программа  урока  намъ  твердо
извѣстна:  вызовутъ  Грачеву  (есть  уже),  потомъ  Зернову,
гіотомъ  Леонову,  въ-полголоса  съ  ними  пошушукается,
потомъ  вопросъ:  „Всѣмъ,  господа,  ясно?“  Поднимется  пол-
класса  и  заявитъ,  что  не  ясно.  Презрительное  пожатіе  плечъ,
очаровательная  гримаса,  затѣмъ  приблизительно  такое  вос-
клицаніе: 	„Кто  не  понялъ,  спроситъ  дома,  остальное  —
 аксіома“.—Слѣдовательно,  на  урокѣ  этомъ  свободенъ,  какъ
птица,  что  хочешь,  то  и  дѣлай,  тѣмъ  болѣе,  что  нашъ  кон-
трольный  снарядъ,  „Клепка“,  отсутствуетъ.
 Тишалова  и  Штофъ  спѣшатъ  использовать  эту  свободу;
на  ихъ  скамейкѣ  шушуканье  и  большое  оживленіе.  Я  хотя
внимательно  слушаю,  что  толкуетъ  математикъ,  но  не  спу*
скаю  глазъ  и  съ  интересной  скамейки;  тамъ  же,  какъ  раз-
сказывала  Шура,  происходило  слѣдуютее:
 —  Штофъ,  —  говоритъ  Тишалова,  —  принесла  съ  собой
цѣлый  мѣшечекъ  дражэ,—знаешь,  такихъ  совсѣмъ  малень-
кихъ,  точно  разноцвѣтная  крупа,  а  въ  серединѣ  не  ликеръ,
 I’.  ІІОВНЦКАЛ.  ІІЕЗМЛТЕѴКНЫЕ  ГОДЫ. 	4

50  Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловой.
 какъ  въ  крупныхъ  бываетъ,  а  гадость  какая-то  страшная—
не  то  анисъ,  не  то  лакрица,  не  то  и  еіце  хуже  зелье.  Раз~
жевать  невозможно—мутитъ,  ну,  а  бросать  тоже  не  резонъ,
все-таки  развлеченіе.  Набрали  горсть  и  хлопъ,  разомъ  въ
горло.  Чуть  не  подавились.  Всухомятку  трудно,  надо  воды.
Я  встаю,  на  всякій  случай  откидываю  голову  назадъ,  носъ
затыкаю  платкомъ:  увидитъ  коли  Антоша,  подумаетъ,  что
кровь  идетъ,  затѣмъ  безшумно  ныряю  въ  дверь,  благо  она
около  насъ  близехонько.  Антоша  весь  погруженъ  въ  окруж-
ности—и  глухъ,  и  слѣпъ.  Возвращаюсь  тѣмъ  же  маршемъ,
а  подъ  передникомъ  несу  стаканъ  воды.  Теперь  отлично:
хлопнешь  горсть  и  запьешь.  Смѣшно  только.  Штофъ  начи-
наетъ  фыркать,  ая  подавилась;  ничего,  проѣхало.  Оля  пуще
прежняго  заливается.  Всѣ  стали  ворочаться.  Повернулся  и
Антоша,  да  какъ-разъ  въ  ту  минуту,  какъ  я  снова  громад-
ную  горсть  хлопнула,  воды  въ  ротъ  набрала,  а  проглотить
еще  не  успѣла.
 —  Что  у  васъ  тамъ  такое,  г-жа  Тишалова?
 Встаю,  ротъ  полнехонькій.
 —  Спрашиваетъ,  такъ  покажи,  —  шепчетъ  Штофъ,  —
открой  ротъ,  такъ  и  увидитъ.
 Тутъ  происходитъ  нѣчто  неподобное:  въ  ту  секунду,  какъ
я  хочу  проглотить  содержимое  моего  рта,  раздается  фраза
Оли,  я  фыркаю  съ  закрытымъ  ртомъ...  То,  чему  надлежало
послѣдовать  горломъ,  гдѣ-то  застреваетъ,  и  вода  съ  дражэ
фонтаномъ  выскакиваетъ  черезъ  мой  носъ...  Моментъ  ужас-
ный:  задыхаюсь,  на  глазахъ  слезы,  носъ  плачетъ,  и  смѣшно
неудержимо.  Ты  видѣла,  какую  математикъ  физіономію  сдѣ-
лалъ?  Точно  и  у  него  дражэшки  носомъ  полѣзли.  Ну,  а
потомъ  турнулъ  меня  изъ  класса.  Что-жъ,  вышла;  хоро-
шенько  откашлялась,  отчихалась,  высморкалась  нѣсколько
разъ,  —  какъ-будто  и  въ  порядокъ  все  гіришло.  Прогулялась
по  коридору,  вездѣ  тишина,  въ  рисовальномъ  классѣ  такъ
даже  и  благолѣпіе,  потому  тамъ  пасторъ  въ  бѣломъ  нагруд-
ничкѣ  сидитъ.  Я  въ  залъ.  А  тамъ  соръ,  грязь  и  щетка  ва-
ляется:  видно,  началъ  Андрей  мести  послѣ  большой  пере-
мѣны,  да  позвали  куда-нибудь.  „Давай,—думаю,—помогу  ему“.
„Никакой  трудъ  не  унизителенъ",—вспомнила  я  разъ  въ  жизни

Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловой.  51
 поученіе  „Клепки“,  да  и  то,  какъ  видно,  не  во-время.  Взяла
щетку,  вытянула  палку  во  всю  длину,  сама  сзади  стала,  да
■съ  одного  конца  на  другой,  на  полномъ  ходу,  и  катаюсь
■себѣ.  Вдругъ,  смотрю,  въ  дверяхъ  „Клепка"  наша  синѣется.
Я  щетку  съ-размаха  толкнула,  она  далеко-далеко  отъѣхала,
а  сама  бѣжать  въ  другую  дверь.  Не  тутъ-то  было!  —  „Тиша-
лова!“  —  И  пошла,  отчего  да  почему,  да  когда,  да  кто,  да  за
что.  Ну,  сказала:—что-жъ  за  секреты  между  своими?  Пи-
лила-пилила,  пилила-пилила,  наконецъ,  говоритъ:  „Въ  классъ
не  смѣйте  входить,  коли  Антонъ  Гіавловичъ  васъ  выгналъ,
но  и  въ  залѣ  безобразничать  не  извольте;  васъ  не  для  того
наказали,  чтобы  вы  веселились,  а  чтобъ  вы  почувствовали
свою  вину.  РІдите  сію  минуту  и  сядьте  на  лютеранскій  Законъ
Божій.  Да  смотрите,  хоть  въ  чужомъ  классѣ  не  срамитесь.
Ну,  идите“...
 Я  сдѣлала  нѣсколько  шаговъ,  а  „Клепка"  успокоенная,  что
я  сейчасъ  же  спасу  свою  многогрѣшную  душу  по  лютеран-
скому  обряду,  пошла  къ  вамъ.  Шалишь,  матушка,  я  свое
время  лучше  употреблю.  И,  знаешь,  Мурка,  открытіе  сдѣ-
лала.  Ну,  да  это  потомъ  разскажу.  Пока  это  я  обзоръ  мѣст-
ности  производила,  слышу—звонокъ,  ну,  а  что  послѣ  пере-
мѣны  было,  ты  и  сама  слышала.
 А  было  такъ: 	входитъ  Клеопатра  Михайловна  злая-
 ігірезлющая.
 —  Тишалова,  вы  были  въ  классѣ  Закона  Божія?
 —  Нѣтъ,  —  чистосердечно,  какъ  и  всегда,  заявляетъ
Шура.
 —  Я  же  вамъ  приказала.
 —  А  я  не  пошла,  я  ни  за  что  не  пойду.  Вотъ  еще!  Чтобъ
•попъ  басурманскій  мою  чистую  душу  совратилъ!  Чтобы  мнѣ
•потомъ  въ  адъ  попасть!—Шура,  вся  красная  притворяется
возмущенной.  Публика  въ  восторгѣ;  мы  хохочемъ;  Клео-
латра  все  болѣе  злится.
 —  Что  за  „попъ“?  Что  за  „басурманскій“?  Что  за  глу-
пости!  Вы  смѣетесь  надо  мной,  я  этого  не  потерплю,  я  васъ
сейчасъ  сведу  къ  начальницѣ.
 Шурка  закусила  удила.
 —  Съ  у-до-воль-ствіемъ!  —  отчеканиваетъ  она,  низко  кла-
 4*.

52  Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловой.
 няясь.  —  Идемъ!  —  расшаркивается  она,  подставляя  свой  ло-
коть  кренделькомъ.
 Но  тутъ  происходитъ  нѣчто  неожиданное:  губы  Клео-
патры  Михайловны  дергаются  и  она  начинаетъ  плакать.
 —  Дерзкія,  злыя,  гадкія  дѣвочки,  стыдно,  грѣшно  вамъ!..—
разаается  сквозь  слезы.
 Намъ  всѣмъ  дѣйствительно  и  стыдно,  и  неловко:  выхоцка
Шуры,  хватившей  черезъ  край,  давно  уже  не  кажется  намъ
смѣшной;  глупо  хихикаютъ  только  три-четыре  нашихъ  са-
мыхъ  отпѣтыхъ  и  неразвитыхъ.  Сама  Шура,  которая  зарва-
лась,  подзадариваемая  одобрительнымъ  смѣхомъ,  чувствуетъ
всю  глубину  своей  неправоты.  Ей,  доброй  по  натурѣ,  больно
II  стыдно.
 —  Простите,  простите,  Клеопатра  Михайловна!  Я  такъ
виновата!  Я  знаю,  что  я  глупая,  взбалмошная,  подлая,  —  со
свойственной  ей  прямотой  казнится  Тишалова.  —Милая,  род-
ная,  гіростите!
 Клеогіатра  Михайловна  тронута  искренними  словами
Шуры,—мы  ее,  бѣдную,  не  избаловали  ими.  А  вѣдь  она,  въ
сущности,  добрая,  но,  Боже-Боже,  зачѣмъ  ее  къ  намъ  назна-
чили  классной  дамой!  и  ей  тяжело  и  намъ  нелегко.  Господи^
пошли  ей  хорошаго,  добраго  женишка!

VIII.
 „Ангелы“.  Былина.  Проволочное  тѣло.
 е  бывать  бы  счастью,  да  несчастье  помогло—гласитъ,
не  безъ  основанія,  русская  мудрость  народная.
Такъ  и  съ  нами  было.  До  знаменательнаго  случая,
о  которомъ  рѣчь  поведу  ниже,  мы  съ  Любой  и
Пыльнева  съ  Бекъ  сидѣли  совсѣмъ  рядышкомъ:
онѣ  прямо-прямешенько  передъ  столомъ,  а  мы  чуточку
вправо,  въ  слѣдующей  отъ  нихъ,  ближе  къ  двери,  колоннѣ.
Жилось  дружно,  уютно,  на  товариіцескихъ  началахъ.  Принесся
въ  одинъ  далеко  не  прекрасный  день  нашъ  „Евгеній  Бар-
баросса“  и  давай  пытать  насъ,  по  обыкновенію,  о  дѣлахъ
давно  минувшихъ  дней,  преданьяхъ  старины  глубокой.  Безъ
блестящихъ  и  выдающихся  отвѣтовъ  дѣло  не  обошлось.
 На  сей  разъ  отличилась  наша  Бекъ;  умѣетъ  она,  о-охъ
умѣетъ!  Зашелъ  разговоръ  объ  Англіи.  Вотъ  Барбаросса
гюлюбопытствовалъ  узнать,  чѣмъ,  какъ  держава,  спльна
Англія.  Юля  хлопаетъ  глазами.
 —  Ну,  подумайте,  каково  ея  географическое  положеніе?
Гдѣ  она  лежитъ?  —  наводитъ  онъ.
 —  Англія  со  всѣхъ  сторонъ  окружена  водой,  —  радостно
припоминаетъ  Бекъ.
 —  Совершенно  правильно,  слѣдовательно,  —  прямой  вы-
водъ  —  въ  чемъ  она  особенно  нуждалась?

54
 Ангелы.  Былина.  Проволочное  тѣло.
 Но  что  кажется  прямымъ  для  Евгенія,  чрезвычайно  изви-
листо  для  Юли.  Она  молчитъ,  растерянно  улыбаясь;  вдругъ
уловивъ  кѣмъ-то  подсказываемый  слогъ  „суд“,  радостно  го-
воритъ:
 —  Благодаря  своему  положенію  Англія  болѣе  всего  ну-
Я{далась  въ  судопроизводствѣ.
 Конечно  хохотъ.  ІІослѣдующіе  вопросы  проходятъ  бла-
гополучно,  пока  у  Барбароссы  не  является  фантазія  нырнуть
вглубь  исторіи  и  освѣдомиться:  „Отъ  чьихъ  нападеній  осо-
бенно  пострадали  произведенія  искусствъ  въ  Римской  Импе-
ріи?(*—Въ  отвѣтъ,  конечно,  молчаніе.  Я  закрываюсь  рукой
и  шепчу:  „Отъ  Вандаловъ“.—Молчаніе.—>„Отъ  Вандаловъ",—
подымаю  я  тонъ.  Юля  мнется  и  точно  не  рѣшается  повто-
рить.  Неужели  не  дослышала?—„Отъ  Вандаловъ",  —  еще
громче  говорю  я.
 —  Старобѣльская!  —  несется  грозный  окрикъ  „Клепки".
 И  та  слышала,  неужели  же  Юля?...  Увы!  и  она  слышала!.,
 —  Отъ  ангеловъ!  —  робко,  неувѣренно  и  сконфуженно
повторяетъ  она.
 Теперь  мнѣ  ясны  ея  колебанія.  Бѣдная  Юля!—Но  въ  ре-
зультатѣ,  бѣдныя  и  мы.  Въ  виду  нашего  „невозможнаго^
поведенія  насъ  разсаживаютъ.  По  счастью,  пересадку  про-
изводитъ  наша  великомученица  Клеопатра  не  по-штучно,  а
по-парно:  мы  съ  Любой  остаемся  на  своихъ  насиженныхъ
мѣстечкахъ,  Пыльневу  и  Юлю  Бекъ  передвигаютъ  на  вторую
скамейку  къ  самому  окну,  черезъ  двѣ  въ  третью  отъ  насъ
колонны.  На  ихъ  мѣста  водружаютъ  двухъ  сестрицъ,  Ма-
русю  и  Женю  Лахтиныхъ.  Ближайшею  моей  сосѣдкой
является  Маруся.  Она  хорошая,  я  противъ  нея  ничего  не
имѣю.  Женька,  сестра  ея,  та  препротивная  кривляка  и  под-
лиза.  Теперь  „Клепка“  можетъ  быть  спокойна:  налѣво  я  ни
подсказывать,  ни  болтать  не  буду,  тщетный  трудъ,  такъ
какъ  бѣдная  Маруся  почти  совсѣмъ  глуха.  Жаль  ее,  она
очень  неглупая,  прекрасная  ученица,  веселая  и  даже  хохо-
тунья,  когда  дослышитъ,  въ  чемъ  дѣло.  Ея  близостью  я
вполнѣ  довольна,  жаль  только  тѣхъ  бѣдныхъ  переселенницъ,
 Скоро  мы  съ  Марусей  извлекли  массу  выгодъ  изъ  своего
сосѣдства:  чего  она  недослышитъ,  я  ей  всегда  разскал<у,

Ангельт.  Былина.  Проволочное  тѣло.
 55
 такъ  какъ  ея  милая  сестрица  находитъ  это  для  себя  слиш-
комъ  скучнымъ;  чего  я  не  дорисую  или  не  дочерчу,—а,  грѣш-
нымъ  дѣломъ,  это  случается,  —  она  мнѣ  намалюетъ.  Вотъ
сегодня,  напримѣръ,  урокъ  рисованія.  Мои  художественныя
способности  давно  опредѣлились  и  всѣмъ  извѣстньт,  симпатія
моя  къ  этому  предмету  тоже.  Прежде  скука  этихъ  часовъ
искупалась  и  оживлялась  присутствіемъ  милой  Юліи  Гри-
горьевны  и  желаніемъ—увы!  тіцетнымъ—угодить  ей;  теперь
же  созерцаніе  Ивана  Петровича  Пѣтухова,  нашего  рисоваль-
щика,  ничуть  не  вдохновляетъ  меня,  и  рисунки  мои  бьтли  бы
на  точкѣ  замерзанія,  если  бьт  не  Маруся  Лахтина.  Клеопатра
сегодня,  какъ  и  всегда  на  рисованіи,  отсутствуетъ.  Новьтй
швейцаръ  принесъ  въ  классъ  только  орнаментьт,  и  Иванъ
Петровичъ  послалъ  его  за  проволочными  тѣлами,  которьтя
все  еще  рисуемъ  мьт,  талантомъ  обдѣленныя.  Слава  Богу,
онъ  гдѣ-то  застрялъ!  Пѣтуховъ  поправляетъ  рисунокъ  на
гіятой  скамейкѣ,  а  Лахтина  добросовѣстно  разрисовываетъ
все  недостающее  въ  моей  тетрадкѣ.  Я  перелистываю  Гала-
хова,  просматриваю  заданныя  для  повторенія  былины;  вдругъ
у  меня  мелькаетъ  блестящая  мьтсль,  я  хватаю  кусочекъ  бу-
маги  и  начинаю  царапать:
 БЫЛИНА
 о  витязяхъ  премудрыхъ,  синявкахъ  непорочныхъ  и
дѣвицахъ  коричневыхъ.
 Заскрипѣли  задвижки  желѣзныя,
 Распахнулися  двери  стеклянныя,
 И  красавицы-дѣвицы  юньтя
Въ  нихъ  волною  ворвалися  шумною.
 По  ступенькамъ  спѣшатъ-поспѣшаются,
Выше-выше  все  въ  стѣны  премудрыя,
 На-ходу  распахнувъ  шубки  теплыя,
 Потрясая  въ  рукахъ  сумки  черныя.
 Имъ  навстрѣчу  грядутъ  дѣвы  синія,
 Ихъ  ведутъ  за  стольт  неширокіе,

Ангельі.  Бьілина.  Проволочное  тѣло.
 На  скамьи  ихъ  сажаютъ  кленовыя,
 Противъ  досокъ  черненыхъ  да  громоздкихъ.
 Вотъ  являются  вятязи  мудрые
Просвѣщать  сихъ  дѣвицъ,  знанія  алчущихъ:
Говорятъ  имъ  про  царства  далекія,
 ГІро  лѣса,  города  тридесятные,
 И  про  физику,  штуку  прехитрую,
 И  про  алгебру,  вещь  непонятную.
 И  бинокли  трубой  Галилёевой
Именуютъ,  ничуть  не  сумняшася;
 Землю  нашу,  кормилицу-матушку,
 Дерзновенно  „планетой"  прикликали,
 Воздухъ  чистый,  намъ  Богомъ  дарованный,
 Тотъ  прозвали  „химической  смѣсію“.
 И  дѣвицы  сидятъ—просвѣщаются,
 И  не  годъ,  и  не  два—семь-то  годиковъ,
 По  двѣнадцати  въ  каждомъ-то  мѣсяцевъ,
Поглоіцаютъ  премудрость  великую,
 Гіостигаютъ  науку  мудреную.
 Богатырки  жъ,  дѣвицы  синявыя,
 Обучаютъ  манерамъ  изысканнымъ,
 Наказуютъ  имъ  строго-пренастрого:
 „Въ  вострый  носикъ  совать  пальцы  бѣлые,
Рукавомъ  утирать  губы  алыя,
 Громко  съ  Богомъ  душою  бесѣдовать
Иль  подружкамъ  чихать  въ  очи  ясныя,
 Не  пригоже,  молъ,  юнымъ  боярышнямъ".
 Знай  растутъ,  умудряются  дѣвицы,
 Ужъ  постигли  науку  всю,  красныя.
 И  снабдили  дѣвицъ  всѣхъ  усерднѣйшихъ
Золотыми  медалями  лйтыми,
 А  лѣнивѣйшихъ  просто  бумажками,
 На  которыхъ,  какъ  есть,  все  расписано
 Сколько,  гдѣ  и  когда  обучалася.
 *  *
 Распахнулись  вновь  двери  стеклянныя,
 И  красавицы-дѣвицы  юныя

Ангелы.  Былина.  Проволочное  тѣло. 	57
 Черезъ  нихъ  вышли  въ  море  житейское,
 Съ  головами  премудростью  полными,
 Съ  сердцемъ  чистымъ,  хрустальнымъ,  какъ  зеркало.
 *  *
 Слава  матушкѣ,  нашей  гимназіи!
 Слава  витязямъ,  мудрымъ  учителямъ!
 Непорочнымъ  синявушкамъ  слава
 И  дѣвицамъ-красавицамъ  слава!
 *  *
 *
 Едва  написала  я  приблизительно  четвертушку,  слышу  не-
удержимый  хохотъ.  Ііодымаю  глаза:  въ  двери  протискивается
нашъ  новый  швейцаръ  съ  „проволочнымъ  тѣломъ".  Болѣе
точно  выполнить  иорученіе  трудно:  въ  рукахъ  у  него  про-
волочный  манекенъ,  на  который  примѣряютъ  при  шитьѣ
платья.  Онъ,  бѣдный,  долго  тщетно  искалъ  ,;тѣла“,  пока  не
вспомнилъ,  что  у  начальницы  въ  прихожей  видалъ  подобную
штуку.  Это  прелесть!  Хохотали  мы,  какъ  сумасшедшія;  послѣ
этого  настроеніе  мое  вообще,  а  писательское  въ  частности,
еще  улучшилось,  и  намахала  я  вышеприведенное  произведе-
ніе.  Первымъ  долгомъ  показала  Любѣ,  та  въ  восторгѣ.  Те-
перь  надо  Пыльневой,  это  самый  нашъ  тонкій  знатокъ  и
гастрономъ,  если  можно  такъ  выразиться,  по  части  „шту-
чекъ“.  За  дальностью  разстоянія  пришлось  прибѣгнуть  къ
безпроволочному  телеграфу.  Мигомъ  доставили.  Смотрю;
Пыльнева  заливается—хохочетъ;  потомъ  беретъ  перо  и  раз-
машисто  что-то  иишетъ.  Оказывается,  нацарапано:  „Глав-
нымъ  цензоромъ  ученаго  комитета  при  Х-ной  женской  гим-
назіи  признано  заслуживающимъ  особаго  вниманія  при  со*
ставленіи  учительскихъ  и  классно-дамскихъ  библіотекъ  и
читаленъ.  Рекомендовано,  какъ  наглядное  пособіе,  для  ин-
спекторовъ,  директоровъ  и  гірочаго  недоучившагося  юно-
шества“.
 Послѣ  урока  листочекъ  этотъ  пошелъ  изъ  рукъ  въ  руки
и  произвелъ  надлежаіцій  эффектъ.  Даже  Смирнова  улыбну-
лась  своей  грустной  улыбкой.  Конечно,  г-жа  Грачева  и  К°
были  оскорблены  вульгарностью  и  пошлостью  такой  под-
польной  литературы.

IX.
 У  подножья  кумира.  Въ  физическомъ
кабинетѣ.
 лава  Богу,  наконецъ-то  настояіцая  зима  насталаг
а  то  все  шлепала  съ  неба  какая-то  гадость,  и  до
сихъ  поръ  катокъ  не  могъ  установиться.  Тегіерь
чудно  подморозило,  позанесло  все  снѣжкомъ.
Петербургъ  сразу  чистенькій,  привѣтливый  та-
кой  сталъ.  Вчера  мы  и  катокъ  обновили,  цѣлой  компаніей
ходили.  У  Снѣжиныхъ  нынче  молодежь  завелась.  Пріѣхалъ
Любинъ  какой-то  десятиюродный  братъ,  однимъ  словомъ,
двадцатая  вода  на  киселѣ.  Онъ  въ  военномъ  училиіцѣ,
но  въ  праздники  и  подпраздники  ходитъ  къ  нимъ  въ  от-
пускъ;  обыкновенно  приводитъ  еіце  съ  собой  двухъ  това-
рищей:  Бориса  Петровича  и  Василія  Васильевича,  тоже  юн-
керовъ.  А  главнаго-то  и  не  сказала:  самого  его  зовутъ
Петромъ  Николаевичемъ.  Онъ  очень  симпатичный,  довольно
красивый  и  не  глупый,  Товарищи  его  ни  то,  ни  се,  ни  рыба,
ни  мясо,  юнкера,  какъ  юнкера.  Въ  общемъ,  время  мы  про-
водимъ  превесело,  главнымъ  образомъ  по  субботамъ,  хотя
часто  и  по  воскресеньямъ;  идемъ  всей  компаніей  на  катокъ,
носимся  тамъ,  какъ  ураганы,  приходимъ  къ  чаю  веселые,
голодные  и  дурачимся,  какъ  угорѣлые;  болтаемъ  всякій
вздоръ,  и  въ  концѣ-концовъ,  обыкновенно,  м-мъ  Снѣжина
сядетъ  за  піанино,  а  мы  начинаемъ  изощряться:  ко  всѣмъ
танцамъ  новыя  фигуры  выдумывать;  красиво,  даже  очень,

У  ПОДНОЖЬЯ  КУМИРА.  Въ  ФИЗИЧЕСКОМЪ  КАБИНЕТѢ.  59
 иногда  выходитъ.  Саша  въ  этомъ  отношеніи  молодчина;
вообще,  онъ  очень  остроумный,  всегда  что-нибудь  забавное
придумаетъ.  Все  же  я  попрежнемз^  симпатіи  къ  нему  не
питаю,  онъ  же,  тоже  попрежнему,  питаетъ  ее  ко  мнѣ.
Впрочемъ,  онъ  неразборчивъ,  и  всѣ  рѣшительно  ихъ  зна-
,комыя  барышни  и  полубарышни,  хоть  кратковременно,  но
заставляли  биться  его  сердце.
 Съ  нетерпѣніемъ  жду  Рождества:  писалъ  дядя  Коля,  что
они  съ  Володей  собираются  пріѣхать,  а  ужъ  Володя-то  во
всякомъ  случаѣ.  Вотъ,  когда  дѣйствительно  повеселимся:
вѣдь  мой  братишка  въ  этомъ  отношеніи  единственный  въ
своемъ  родѣ.  Сообщила  Любѣ  эту  пріятную  новость.  Она
тоже  очень  обрадовалась.
 Сегодня  у  насъ  опять  потѣха  вышла.  Пошли  въ  самый
низъ,  въ  физическій  кабинетъ.  Николая  Константиновича
еще  нѣтъ,  „Клепка“  съ  другой  классной  дамой  тары-бары  раз-
водитъ  около  дамской  комнаты.  Вдругъ  Полуштофикъ  ле-
титъ,  глазенки  блестятъ,  вся  розовая,  кудряшки  растрепа-
лись.
 —  Господа,  господа,  въ  первомъ  Дмитрій  Николае-
вичъ  „Ревизора"  читаетъ;  идемте  слушать!
 —  Правда?
 —  Не  врешь?
 —  Идемъ!—раздается  со  всѣхъ  концовъ.
 —  Только  тише,  ради  Бога,  тише,  а  то  все  пропало,  —
молитъ  Штофъ.
 —  Идемъ  на  цыпочкахъ,  и  нагнитесь,  чтобы  ниже  стекла
быть.
 Тишалова,  Женя  Лахтина,  Ермолаева,  Штофъ  и  Грачева,
крадучись,  двил^утся  во  главѣ  процессіи,  за  ними  почти  весь
классъ;  конечно,  плетусь  и  я,  но  именно  плетусь.  У  двери
„I  А“  начинается  давка  и  сумятица,—каждая  хочетъ  быть  у
замочной  скважины,  чтобы  не  только  слышать,  но  и  видѣть.
 —  Безсовѣстная,  ты  всегда  всюду  первая  влѣзешь,—ко-
ритъ  Грачева  своего  непримиримаго  врага,  Тишалову,  при-
мостившуюся  у  скважины  справа.  Центральиую  позицію  за-
нялъ  Полуштофикъ,  организаторъ  экспедиціи;  налѣво  при-
ткнулась  толстушка  Ермолаева.

60  У  ПОДНОЖЬЯ  КУМИРЛ.  Въ  ФИЗИЧЕСКОМЪ  КЛБИНЕТѢ.
 —  Ахъ,  извините,  ваше  сіятельство!  —  огрызается
Шурка.—Только  приказать  извольте,  мигомъ  и  сама  разго-
нюсь  и  другихъ  разгоню.
 Но  Грачева  гіриняла  наступательныіі  образъ  дѣйствій:
правымъ  локтемъ  она  упирается  въ  Штофъ,  лѣвый  вонзается
въ  бокъ  Ермолаевой;  та,  не  выдержавъ  неожиданнаго  на-
пора,  прижимаетъ  ручку  двери,  которая  распахивается,  и
весь  правый  флангъ,  на  который  въ  свою  очередь  навали-
лись  задніе  ряды,  летитъ  носомъ  прямо  къ  подножію  своего
кумира,  пораженнаго  странностыо  и  неожиданностыо  явленія.
Прямо  у  каѳедры  распласталась  Штофъ,  непосредственно
за  ней  и  на  нее  всей  своей  увѣсистой  тяжестыо  налегла
Ермолаева,  остальныя  три:  Грачева,  Лахтина  и  Бекъ,—кто
на  четверенькахъ,  кто  на  одномъ  колѣнѣ.  Неистовый  хохотъ
раздается  въ  „I  А“.  Мы  всѣ,  какъ  горошины,  разсыпаемся  и
летимъ  стрѣлой  обратно  въ  физическій  кабинетъ;  въ  это
время  нашъ  злополучный  передовой  отрядъ,  сконфуженный
до  слезъ,  растрепанный  и  испуганный,  постыдно  ретируется.
Онѣ  убиты  горемъ:  такъ  осрамиться  передъ  „нимъ“!  Что
подумаетъ  „онъ“!!
 Нѣтъ,  право,  мнѣ  ихъ,  бѣдныхъ,  жаль:  преглупое  поло-
женіе!  Хорошо,  что  мы  благополучно  ноги  унесли;  я  бы  со
стыда  провалиться  готова  была;  хоть  ты  изъ  гимназіи  вы-
ходи,  чтобъ  только  не  встрѣчаться  съ  Дмитріемъ  Николае-
вичемъ  послѣ  такого  пассажа.
 Въ  своемъ  обратномъ  бѣгствѣ  онѣ  чуть  не  сшибли  съ
ногъ  Николая  Константиновича.
 —  Что  это?  Въ  чемъ  дѣло?  Что  тутъ  произошло?—спра-
шиваетъ  онъ.
 —  Николай  Константиновичъ,  ради  Бога,  не  выдавайте
насъ,  неговорите  классной  дамѣ.  („Клепки“,  по  счастыо,  еще
нѣтъ).
 —  Дачего  не  говорить-то,  чудачки  вы  этакія?Хоть  объяс-
ните  толкомъ,  а  то,  какъ  на  грѣхъ,  взболтнешь,  чего  не  надо.
 Въ  сильно  смягченныхъ  и  смущенныхъ  выраженіяхъ  ему
передаютъ  содержаніе  краткаго,  но  шумнаго  событія.
 —  Вотъ,  съ  позволенія  сказать,  любознательность  до  чего
доводитъ,—посмѣивается  онъ.

У  ПОДИОЖЬЯ  КУМИРА.  Въ  ФИЗИЧЕСКОМЪ  КАБИНЕТѢ.  6Ь
 —  Только  не  говорите,  ради  Бога,  не  говорите,—вопятъ
всѣ.
 —  И,  главное,  чтобъ  Дмитрій  Николаевичъ  не  зналъ,—
дрожащимъ  голосомъ,  со  слезами  на  глазахъ,  умоляетъ  бѣд-
ный,  совсѣмъ  пришибленный  Полуштофикъ.
 —  Да  ужъ  не  скажу,  не  скажу.  Теперь  и  права  даже
нравственнаго  не  имѣю,  разъ  вы  меня  ввели  въ  вашу  эту
тайну.
 Штофъ,  нѣсколько  успокоенная,  улыбается  сквозь  слезьь
Всѣмъ  намъ  становится  безумно  весело;  теперьстрахи  отошлііг
передъ  нами  во  всей  полнотѣ  комичность  разыгравшейся
сцены.  Настроеніе  въ  классѣ  настолько  приподнято,  что  при-
шедшая  Клеопатра  Михайловна,  то  и  дѣло,  шикаетъ.
 Николай  Константиновичъ  приступаетъ  къ  объясненію
новаго  отдѣла—электричества,  затѣмъ  спрашиваетъ  закон-
ченный  уже—гидростатику.
 Шкапы  открыты,  разные  приборы  вынуты,  мьт  безпо-
рядочно  толпимся  и  жмемся  вокругъ  стола.
 —  Пока  до  приборовъ  я  вамъ  покажу  простѣйшій  спо-
собъ  добыванія  электричества.  Вотъ  я  потру  хорошенько
эту  каучуковую  палочку;  видите,  какъ  она  теперь  притяги-
ваетъ  мелкія  вещицы?
 Дѣйствительно,  желѣзные  опилки  и  кусочки  бумаги  сей-
часъ  же  такъ  и  прильнзмш  къ  ней.
 —  Ну,  теперь  добудемъ  тѣмъ  же  путемъ  искру  изъ  волосъ,
 Онъ  опять  сильно  натираетъ  палочку  и  подноситъ  къ
 своей  головѣ.  Результата  никакого.
 Меня  разбираетъ  сумасшедшій  смѣхъ.  Рѣденькая  шеве-
люра  Николая  Константиновича  начинается  сильно  отступ^^
ото  лба,  по  обѣ  стороны  котораго  два  глубокихъ  залива.
 —  Поднесъ  къ  лысинѣ  и  хочетъ,  чтобъ  изъ  нея  искры
сыпались,—шепчу  я  Любѣ,  послѣ  чего  мы  уже  не  въ  силахъ
сдержать  смѣха.
 —  А  что,  думаете,  я  не  къ  тому  мѣсту  поднесъ?—добро-
душно  смѣясь,  обращается  онъ  ко  мнѣ.—Пожалуй,  оно  іь
такъ,  можно  промахнуться;  лучше  не  стану  зря  временп
терять  и  прямо  къ  надежному  источнику  обраіцусь,—про-
должаетъ  онъ,  снова  натирая  палочку  и  поднося  ее  на  этотъ-

62  У  ПОДНОЖЬЯ  КУМИРА.  Въ  ФИЗИЧЕСКОМЪ  КАБИНЕТѢ.
 разъ  къ  густымъ  волосамъ  Пыльневой.  Раздается  легкій
трескъ.
 —  Что  вы,  Николай  Константиновичъ,  я,  право,  не  то...—
покраснѣвъ,  начинаю  я.
 —  Да  ужъ  что  тамъ  „не  то“,  конечно  то;  да  правильно,
тутъ  и  обижаться  нечего:  дѣйствительно,  Госиодь  чела-то
мнѣ  прибавилъ,—добродушно  посмѣивается  онъ.
 Славный  человѣчекъ,  вотъ  ужъ  добрѣющая  душа!  Чѣмъ
можетъ,  всегда  ученицу  поддержитъ;  ему,  кажется,  самому
больно,  если  приходится  выставить  плохую  отмѣтку.  Ивсегда-
то  онъ  въ  хорошемъ  настроеніи,  вѣчно  балагуритъ.
 Вотъ  и  теперь.  Кончилъ  объяснять,  вызвалъ  Данилову;
слабенькая  ученица  и  съ  лѣнцой,  но  онъ  и  лѣнтяекъ  жа-
лѣетъ.  Проситъ  онъ  ее  разъяснить  законъ  Архимеда,  о
томъ,  что  каждое  тѣло,  опущенное  въ  жидкость,  теряетъ  въ
своемъ  вѣсѣ  столько,  сколько  вѣситъ  вытѣсненный  имъ
объемъ  жидкости.
 Молчаніе.
 —  Ну,  куда-жъ  дѣвается  то,  что  теряется?—спрашиваетъ
онъ  снова.—Видите,  я  даже  въ  риѳму  заговорилъ.
 Опять  молчаніе.
 —  И  какъ  оно  въ  жидкости  обрѣтается?—снова  про-
должаетъ  онъ,  уже  умышл.енно  риѳмуя  слова.—И  что  потомъ
случается,  если  это  не  объясняется  и  ученица  стоитъ  и  мается?
 Классъ  въ  восторгѣ.  Данилова  улыбается,  жмется  и
молчитъ.
 —  Баллъ  сбавляется!—громко  возвѣщаетъ  онъ  и,  пони-
зивъ  голосъ:—горько  ученица  кается,  что  плохо  занимается,
а  когда  домой  возвраіцается—занимается...  На  этотъ  разъ
ей  прощается,  но  на  будущее  повелѣвается,  что—увы!  не
всегда  исполняется...  Ну,  такъ  какъ  же  будетъ?  На  будущее
обѣгцаетесь?
 —  Да,  да,  я  все  выучу  на  вторникъ.
 —  Ну,  ладно,  Богъ  съ  вами,  такъ  во  вторникъ,  помните,
сгірошу.
 Прямо  совѣстно,  по-моему,  такому  да  не  учить  уроковъ!
 А  Клеогіатра  про  вторженіе  въ  „I  А“  узнала,  и  дѣвицамъ
нашимъ  влетѣло:  бѣдныя  пострадали  за  своего  идола.

X.
 Первое  горе.  Печальные  дни.
 оже  мой,  Боже  мой!  Неужели  же  это,  дѣйстви-
тельно,  правда,  страшная,  ужасная  правда?  Мнѣ
кажется,  я  вотъ-вотъ  проснусь,  и  все  это  страш-
ное,  тяжелое  нѣчто  отойдетъ  въ  сторону.  Просто
не  вѣрится.  Она,  молодая,  цвѣтущая,  полная
жизни,  всегда  веселая,  всѣми  любимая,  она,  наша  краса-
вица  Юлія  Григорьевна,  умерла...  И  такъ  скоро,  порази-
тельно,  невѣроятно  скоро!  Въ  субботу  мы  видѣли  ее  на
урокахъ  въ  гимназіи;  она,  по  обыкновенію,  ходила  подъ-
руку  съ  м-ль  Линде,  своимъ  старымъ,  неизмѣннымъ  другомъ.
Еще,  помню,  такъ  привѣтливо  улыбнулась,  такъ  мягко  по-
смотрѣла  своими  бархатными  черными  глазами.  Боже,  Боже!
и  подумать,  что  я  въ  послѣдній  разъ  видѣла  этотъ  милыіі
взглядъ,  эту  улыбку,  слышала  этотъ  звучный  дорогой  го-
лосъ...  Слезы  заволакиваютъ  глаза...
 Въ  этотъ  день  она  была  такая  веселая,  какъ  разсказы-
вала  Клеоиатра  Михайловна,  безпокоилась,  будетъ  ли  готово
ея  бѣлое  гілатье  къ  воскресенью,  когда  она  собиралась  на
балъ.  На  слѣдующій  день  она  и  была  на  балу,  но  пріѣхала
очень  рано,  послѣ  часу.  Скоро  она  почувствовала  себя  не-
хорошо;  позвали  доктора,  а  въ  8  часовъ  утра  ея  уже  не
стало...  Говорятъ,  заворотъ  кишки.
 Въ  то  же  утро  эта  страшная  вѣсть  облетѣла  гимназію;

64
 Первое  горе.  Печальные  дни.
 всѣ  были  глубоко  потрясены.  Я  даже  плакать  не  могла,  во
мнѣ  все  точно  сжалось.  Мнѣ  хотѣлось  куда-то  бѣжать,
спѣшить,  что-то  дѣлать,  помочь,  скорѣй,  сейчасъ,  сію  ми-
нуту...
 Господи,  неужели  же  нѣтъ  средствъ,  нѣтъ  возможности,
совсѣмъ  ничего  нельзя  сдѣлать?..  Можетъ,  это  ошибка?
Такъ  скоро?  Это  слишкомъ  невѣроятно.  Еще  въ  три  чет-
верти  восьмого  она  была  жива,  въ  ту  минуту,  какъ  я  вышла
въ  столовую  и  спокойно  пила  чай.  Думала  ли  я?  Могла  ли
я  думать?..
 Насъ  построили  на  панихиду.  Сколько  было  слезъ!  Ея
классъ  громко  рыдалъ,  плакали  классныя  дамы  и  учитель-
ницы,  голосъ  батюшки  дрожалъ  и  срывался.  Многія  пѣвчія
не  въ  состояніи  были  пѣть.  Въ  груди  моей  росло  что-то
тяжелое,  большое,  и  я  неудержимо  разрыдалась.
 Эти  чудныя  слова,  эти  сердце  надрывающіе  мотивы...
Слезы  текутъ  и  текутъ,  и  столько  ихъ  еще  тамъ,  внутри,
кажется,  никогда  не  выплачешь  ихъ...  Вотъ  горе!..  Мое
первое  настоящее  горе:  Господи,  Господи,  какъ  тяжело!..
 Увидѣть  еще  разокъ  ее,  милую,  дорогую,  ненаглядную
мою,  проститься  съ  ней...
 Я  не  хочу  идти  вмѣстѣ  со  всѣми,  когда  тамъ  много  на-
роду.  я  иду  раныпе  назначеннаго  времени,  раньше  всѣхъ.
Двери  на  лѣстницу  открыты.  Въ  маленькой  прихожей  прямо
въ  глаза  бросается  мнѣ  крышка  гроба.  Я  первый  разъ  въ
жизни  такъ  вблизи  вижу  гробъ...  Зачѣмъ  это?..  думаю  я..*
Да,  вѣдь  она  умерла,  это  ей...  Ей—гробъ?!.  Нѣтъ,  неправда,
неправда,  этого  быть  не  можетъ!  Вѣрно  ошиблись,  вѣрно
мать  ея  старушка  умерла,  а  она  жива,  она  выйдетъ...  Юлія
Григорьевна,  милая,  дорогая!..
 Мнѣ  застилаетъ  глаза.  Я  переступаю  порогъ  съ  какой-то
смутной,  тоскливой  надеждой...
 Небольшая  уютная  комната  вся  въ  зелени.  Посрединѣ,
на  возвышеніи  бѣлый,  блестящій  гробъ.  Съ  послѣднеіі
искрой  надежды  я  поднимаю  глаза.  Она...  она  лежитъ.  Вотъ
ея  пышные,  чудные,  какъ  смоль  черные  волосы,  вотъ,  словно
нарисованныя,  тонкія  брови;  вотъ  милые  глаза,  теперь  за-
крытые,  опушенные  густыми,  черными  рѣсницами.  Ротъ

Первое  горе.  Печальные  дни.
 65
 чуть-чуть  пріоткрытъ...  Да  вѣдь  она  спитъ...  Право,  спитъ...
Дышитъ...
 Слезы  мѣшаютъ  смотрѣть,  я  поспѣшно  смахиваю  ихъ  и
пристально  вглядываюсь.  Дышитъ...  Вотъ  приподнимается  на
груди  бѣлый  тюль,  вотъ  онъ  дрояштъ  около  шеи...  Вотъ
опять...
 •  Неужели  же  нѣтъ?..  Неужели  же  это  трепетный  огонекъ
отъ  мерцающихъ  свѣчей  колышется  на  кисеѣ?..  Нѣтъ,  она
не  спитъ,  она...  умерла...
 Только  въ  эту  секунду  понимаю  я  весь  ужасъ,  всю
глубокую  тоску  и  безнадежность  случившагося...  Ничто,
ничто  не  поможетъ!  Я  прижимаюсь*  головой  къ  стѣнкѣ
гроба,  ничего  не  вижу,  ничего  не  сознаю,  я  захлебываюсь
отъ  слезъ,  въ  груди  тѣсно  отъ  нихъ,  и  такъ,  такъ  тяжело...
 Устала...  больше  плакать  не  могу.  Я  подымаю  тяжелую
голову,  съ  трудомъ  открываю  запухшіе  глаза.  Въ  нѣсколь-
кихъ  шагахъ  отъ  гроба,  на  противоположной  отъ  меня
сторонѣ,  сидитъ  въ  креслѣ  высокая,  благообразная  ста-
рушка.  На  серебряныхъ  волосахъ  ея,  съ  проборомъ  по-
срединѣ,  надѣтъ  черный  креповый  чепчикъ;  лицо  продол-
говатое,  матовое,  съ  прямымъ  носомъ.  Продолговатые  же
большіе  скорбные  глаза  съ  какимъ-то  особеннымъ  выраже-
ніемъ  смотрятъ  на  покойную.  Что-то  больно  сжимается  у
меня  въ  сердцѣ  при  видѣ  безнадежнаго,  изстрадавшагося
выраженія  ихъ.  Знакомые  глаза!  Только  тѣ,  другіе,  не  были
такъ  печальны,  не  смотрѣли  съ  такой  мучительной  тоской.
На  минуту  старушка  поднимаетъ  взоръ  на  меня.  Я  совер-
шенно  машинально  дѣлаю  реверансъ.  Она  тихо  и  ласково
киваетъ  головой,  въ  то  время,  какъ  слезы  струятся  по  ея
тонкимъ,  блѣднымъ  щекамъ;  эти  слезьп  выше  силъ  моихъ.
Не  знаю,  какъ  я  очутилась  на  колѣняхъ  возлѣ  ея  кресла,
помню  только,  что  я  цѣловала  ея  блѣдныя,  тонкія,  дрожащія
отъ  горя  руки,  обнимала  ея  колѣни  и,  захлебываясь  отъ
слезъ,  прятала  въ  нихъ  лицо.
 ГІомню,  какъ  ея  милыя  руки  гладили  меня  по  головѣ,  а
на  волоса  и  щеки  мнѣ  капали  ея  тяжелыя,  беззвучныя
слезы...
 Я  опять  стою  у  гроба.  Народу  все  прибавляется.  Зажгли
 1і.  Ношіцкал.  Безмлткжііме  годм. 	^

66
 Первое  горе.  Печальные  дни.
 свѣчи,  поютъ.  Душно,  тяжело.  Я  напряженно  смотрю  на
дорогое  лицо,  на  грудь  покойницы  и  не  могу  отдѣлаться
отъ  впечатлѣнія,  что  она  дышитъ.  Вотъ  откроются  глаза,
уже  вѣки  дрогнзміи...  Но  она  лежитъ  тихо,  неподвижно...
 Кругомъ  засуетились...  Подняли  крышку,  потомъ  гробъ.
Тяжелое,  глухое  рыданіе  огласило  комнату.  Бѣдная  ста-
рушка!  Вѣдь  навсегда,  навсегда  уносятъ  изъ  родного,  наси-
женнаго  гнѣздышка  ея  единственную  дочь,  ея  гордость,
красавицу...
 Всѣ  выходятъ.  Насъ,  ученицъ,  ставятъ  парами.  Несутъ
вѣнки,  везутъ  на  чемъ-то,  помню  только  массу  цвѣтовъ.
Вотъ  Андрей  Карловичъ,  вотъ  строгое  тонкое  лицо  Дмитрія
Николаевича.  Оба  почему-то  внимательно  смотрятъ  на  меня.
На  свѣжемъ,  морозномъ  воздухѣ  легче.  Я  не  илачу  и  ни  о
чемъ  не  думаю.  Я  такъ  устала,  тамъ  внутри,  въ  груди  что-
то  згстало.
 Мнѣ  бзтдто  все  равно.  Въ  церкви  я  едва  стою:  все  сли-
вается  въ  глазахъ.  Кто-то  меня  сажаетъ.
 Вотъ  мы  на  кладбищѣ.  Вотъ  глубокая  яма...  Зачѣмъ?..
Боже,  ее?  Туда?...  Ужасъ  охватываетъ  меня.  Гробъ  опу-
скаютъ  въ  землю.  Я,  не  отрывая  глазъ,  слѣжу,  какъ  все
нпже  и  ниже  углубляется  онъ.  И  больше  не  подымутъ,
вѣдь  навсегда,  совсѣмъ  опускаютъ...
 Кажется,  сердце  мое  сейчасъ  разорвется  на  части,  такъ
больно...  Вдругъ  среди  наставаіей  общей  тишины  что-то
звонко  ударилось  о  крышку  гроба,  и  опять  раздалось  тя-
желое,  горькое,  безнадежное  рыданіе  старушки.  Бросили
первую  лопаточку  земли  на  гробъ  ея  дорогой  дочери.  Глу-
бокое  безвыходное  отчаяніе  охватило  меня,  и  я  рыдала,
рыдала  до  потери  сознанія,  до  потери  силъ...
 Господи,  какъ  смерть  ужасна!
 На  слѣдующій  день  я  не  пошла  въ  гимназію;  болѣла
голова,  но  не  потому  не  пошла  я,  а  слишкомъ  тамъ  полно
было  бы  ею,  слишкомъ  все,  каждую  минуту  напоминало  бы
ея  отсутствіе,  я  знаю,  что  не  выдержала  бы  и  расплака-
лась.
 Всего  четыре  дня,  какъ  схоронили  мы  нашу  бѣдную,
дорогз^ю  Юлію  Григорьевнз^,  а  кажется,  точно  всѣ  уже  по-

Первое  горе.  Печальные  дни.
 67
 забыли  ее.  Когда,  послѣ  похоронъ,  я  первый  разъ  шла  въ
классъ,  мнѣ  представлялось,  что  въ  гимназіи  все  должно
•было  измѣниться,  стать  какъ-то  иначе.  Прихожу.  Ученицы
•болтаютъ,  шумятъ,  смѣются;  малыши  носятся  въ  пятнашки,
въ  колдуны...  Что  малыши!  Взрослые  ходятъ,  говорятъ,  какъ
ни  въ  чемъ  не  бывало.  Только  личико  м-ль  Линде  грустнѣе
•обыкновеннаго,  она  не  гуляетъ  по  коридору,  какъ  всегда,
подъ-руку  съ  милой  Юліей  Григорьевной,  она  стоитъ  у
дверей  залы  и  равнодушно  слушаетъ,  что  болтаютъ  кругомъ.
Мнѣ  такъ  жаль  ее!  Не  скоро  она-то  ее  забудетъ...
 И  вдругъ  сегодня,  я  не  вѣрю  глазамъ:  смотрю,  стоитъ
Линдочка  съ  нашимъ  Михаиломъ  Васильевичемъ,  оживленно
такъ  разговариваетъ,  глаза,  какъ  всегда,  сощурила  и  смѣ-
•ется...  Меня  точно  ножомъ  въ  сердце  ударило.  Смѣется,  она
■смѣется!..  Слезы  выступили  у  меня  на  глазахъ.
 Бѣдная,  милая,  дорогая  голубушка  моя,  Юлія  Григо-
рьевна!  Бѣдная,  бѣдная!  Если  она  видитъ,  какъ  больно  ей.
Я  прохожу  мимо  Линде,  нарочно  смотрю  на  нее  и  не  кла-
няюсь.
 Господи,  какъ  это  все  ужасно:  любили  человѣка,  думали
о  немъ,  онъ  казался  такимъ  нужнымъ,  необходимымъ,  такъ
искренно,  горько  оплакивали  его,  такое  непритворное  было
горе  кругомъ,  и  вдругъ  онъ  ушелъ,—и  ничего,  ничего  отъ
этого  не  измѣнилось,  все  по-старому,  точно  и  не  было  его
никогда;  всѣ  живутъ  дальше,  у  всякаго  свои  интересы,  а
■его  нѣтъ  уже,  онъ  лежитъ  одинъ-одинешенекъ  въ  холодной
землѣ,  и  ничто  не  измѣнила,  ничего  не  разрушила  его
-смерть.
 У  меня  очень  тяжело  на  душѣ,  даже  гадко  какъ-то;  я
иду  поговорить  съ  Вѣрой,  мнѣ  хочется  подѣлиться  своими
ныслями,  а  только  она  одна  и  пойметъ  меня.
 —  Слава  Богу,  что  это  такъ,—возражаетъ  Смирнова,
выслушавъ  меня.—Подумай,  вѣдь  это  было  бы  ужасно,  если
•бы  смерть  одного  останавливала  все  кругомъ,  если  бы  горе
никогда,  никогда  не  слабѣло.  Вѣдь  люди,  потерпѣвшіе
утрату,  были  бы  такъ  разбиты  душой,  что  не  имѣли  бы  ни
къ  чему  больше  силъ  въ  жизни.  Если  бы  горе  не  блѣднѣло,
это  было  бы  ужасно.

68
 Первое  горе.  Печальные  дни.
 Да,  конечно,  конечио,  но  все-таки  какъ  больно,  какъ
обидно  для  умершаго:  ушелъ  и  кончено,  и  никому  больше
нѣтъ  до  тебя  дѣла.  Бѣдная  моя  Юлія  Григорьевна!  Всѣ
забыли...
 Что  я  говорю?  Нѣтъ.  Есть  человѣкъ,  который  не  забылъ,
для  котораго  съ  ея  уходомъ  закатилось  его  солнышко:
бѣдная  сѣдая  старушка  помнитъ  и  никогда,  никогда  не
забудетъ.
 Бѣдная,  милая  старушка!
 Какъ  все  это  тяжело,  и  какъ  страшно  умирать.  Жить
такъ  хорошо!

ооооооооооооооооооо
 XI.
 Найденышъ.  Французскія  сочиненія.
„Младенецъ"  подвелъ.
 авно  уже  не  трогала  дневника,  какъ-то  настроенія
не  было,  да  и  интереснаго  ничего,  все  шло  без-
цвѣтно  и  вяло  день  за  днемъ.  А  сегодня  опять
потянуло  къ  моему  вѣрному  другу.  Особенно
выдающагося  и  сегодня  ничего  не  случилось,  но
день  прошелъ  весело  и  смѣху  порядочно  было.
 Иду  въ  гимназію.  Морозище  здоровый,  такъ  и  щиплетъ.
Ужъ  на  что  я  не  терплю  никакого  кутанья,  а  сегодня  со-
гласилась  платокъ  сверхъ  шапочки  надѣть,  потому  за  уши
такъ  и  хватаетъ.  Бѣгу,  какъ  подсмоленная:  во-первыхъ,
поздно,  а  во-вторыхъ,  дѣдушка-морозъ  понукиваетъ.  Только
до  угла  добѣжала,  смотрю,  подъ  водосточной  трубой  живое
что-то  движется.  Боже  мой,  Боже  мой,  вотъ  бѣдненькій!
Сидитъ  крошечный  темно-рыженькій  кудлатенькій  щеночекъ,
сидитъ-дрожитъ,  и  такъ  ему,  видно,  холодно,  что  у  него
по  шкуркѣ  дрожь  точно  такими  волнами  пробѣгаетъ.  Го-
споди,  вѣдь  есть  же  такіе  гнусные,  безсовѣстные  люди,
чтобы  такое  крошечное  созданье  на  морозъ  выбросить!
Такое  маленькое  беззащитное  существо!  Вѣдь  это  же  пре-
ступно.
 Я,  конечно,  сумку  въ  сторону,  подобрала  его;  просто
комочекъ  ледяной.  Чуть  не  заплакала,—такъ,  до  боли  въ

70  Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  подвелъ.
 сердцѣ,  жаль  малыша  стало.  Что  дѣлать?  Домой  съ  нимъ
вернуться?  Поздно.  Оставить  на  улицѣ?  ГІонятно,  и  думать-
нечего.  Понесу  въ  гимназію,  больше  ничего  не  остается.
Сняла  съ  головы  платокъ,  закутала  малыша,  потомъ  пуго-
вицу  въ  шубкѣ  разстегнула  и  сунула  его  за  пазуху.  Нуг
теперъ  не  смерзнетъ.  Схватила  сумку  и  маршъ.  Пулей  лечу.
Холодно!..  Особенно  ушамъ: 	главная  бѣда,  и  потереть-
 нельзя,  потому  въ  одной  рукѣ  книги,  а  другой  песика  под-
держиваю,  чтобы  не  вывалился  изъ-подъ  шубы.
 Сперва  чувствовала,  какъ  онъ  тамъ  весь  такъ  и  коло-
тился,  а  потомъ  понемногу  успокоился.  Я  струсила:  нуг
думаю,  подохъ!  Прилетаю  въ  гимназію.  Поздно  уже,  на
молитву  звонокъ  былъ.
 Живо  раздѣваюсь.  Смотрю,  собака  моя  жива,  теплая
стала  и  спитъ.  Я  ее  чмокнула  въ  голову,  подышала,  чтобъ
ей  еще  теплѣе  стало,  да  такъ  въ  этомъ  самомъ  платкѣ,  что
она  заворочена  была,  сунула  ее  въ  сумку.  Куда  жъ  больше
дѣвать?  Бѣгу  по  лѣстницѣ;  слышу,  поютъ;  всѣ  въ  среднемъ
залѣ  на  молитвѣ.  Я  сумку  съ  младенцемъ  въ  парту  сунулаг
а  сама  живо  въ  залъ,  юркнула  между  ученицами  и  стала  на
свое  мѣсто.  Слава  Богу,  проѣхало!  Странно,  что  это  всѣ
ученицы  поворачиваются  да  на  меня  глядятъ,  точно  на  мнѣ
узоры  какіе  нарнсованы?  Ну,  что-жъ,  пусть  полюбуютсяг
коли  нравится.  А  какъ  молитва  кончилась,  тутъ  и  объясни-
лось  дѣло.
 —  Старобѣльская!
 —  Муся!—слышу  со  всѣхъ  сторонъ.
 —  Смотри,  какъ  ты  ухо  отморозила.
 Я  хвать  за  ухо—ой  какъ  больно!  Оно  толстое-толстоег
большое-пребольшое  и  болючее  сдѣлалось.
 —  Иди  скорѣе  въ  докторскую,—говоритъ  Люба,—а  то
потомъ  разболится.
 ѵ>  —  Ладно,  пусть  болитъ,—отвѣчаю  я,—некогда,  бѣжимъ
въ  классъ  да  посмотримъ,  что  тамъ  мой  младенецъ  дѣ-
лаетъ.
 —  Какой  младенецъ?—удивляется  Люба.
 —  Да  такой,  самый  настоящій...  а  то  еще,  чего  добраго,
задохнется.

Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  подвелъ.  71
 Я  вытаскиваю  изъ  сумки  платокъ,  разворачиваю  и  ставлю
содержимое  его  на  скамейку.  Разоспавшійся  щенокъ  откры-
ваетъ  свои  синіе  глазки  и  во  весь  ротъ  зѣваетъ.  Миленькій
страшно!
 Люба  начинаетъ  его  цѣловать,  потомъ  я.  Кругомъ  соби-
рается  публика.  Всѣ  въ  восторгѣ,  ахаютъ,  охаютъ.  Но  вотъ
плетется  Клеопатра.  Я  наскоро  заворачиваю  малыша  снова
въ  гілатокъ  и  укладываю  его  въ  уголокъ  парты,  виденъ
только  кончикъ  мордашки  и  два  глаза;  по  счастью,  онъ,
раза  два-три  почмокавъ  губами,  засыпаетъ.
 —  Боже,  Старобѣльская,  что  съ  вашими  ушами!—въ
свою  очередь  вопрошаетъ  классная  дама.  —  Идемъ  скорѣе,
надо  сейчасъ  же  смазать  чѣмъ-нибудь.
 Ведутъ  меня  въ  докторскую  и  мажутъ  какой-то  жирной,
смѣю  увѣрить,  не  душистой  гадостыо.  Возвращаемся.
 Первый  урокъ  французскій.  Входитъ  Данри  и  приноситъ
наши  французскія  сочиненія.  При  раздачѣ,  гіо  обыкновенію,
не  обходится  безъ  курьезовъ,  а  Данришенька,  какъ  всегда,
добродушно  и  мило  остритъ.
 —  Ѵоіхе  сошрозкіоп,  тасіетоізеііе,  с’ез1;  ргез^ие  ипе
сЬагасІе  (Ваше  сочиненіе,  м-ль,  это  почти  шарада),—заявляетъ
онъ  Сахаровой,  вручая  ей  вдоль  и  поперекъ  испещренное
поправками  и  перечерками  произведеніе.—]’аі  еи  Ьіеп  сіе  1а
реіпе  а  1а  гёзоисіге  (Мнѣ  стоило  массу  труда  рѣшить  ее),—
продолжаетъ  онъ.—Ѵоиз  сікез  раг  ехетріе:  ]’аі  1;гёз  Ьеаисоир
таі  а  1а  ]атЬоп.  Ѵоуопз,  се  п’ез1:  раз  Гасііе  а  йеѵіпег  ^ие
ѵоиз  аѵіег  таі  а  1а  іатЬе,  е*:  риіз  роиг  1е  зІ:у1е,  }е  ргёіёге
диапсі  тёте  сеіиі  сіе  Ѵіс1:ог  Ни^о  (Вы,  напримѣръ,  гово-
рите,  что  у  васъ  болитъ  ветчина  (іатЬоп).  Право,  это  вовсе
нетакъ  легко  отгадать,  что  вы  хотите  сказать,  будто  у  васъ
болитъ  нога  (іатЬе).  Что  же  касается  стиля,  то  я,  положи-
тельно,  отдаю  преимущество  языку  Виктора  Гюго).
 Сахарова,  какъ  и  иолагается,  краснѣетъ,  и  мы,  тоже  какъ
полагается,  смѣемся.
 Грачева  написала  что:  „Ьа  зосіё!:ё  сіез  Геттез  заѵап^ез
есгіѵіі:  Моііёге"  (Общество  ученыхъ  женщинъ  написало
Мольера).  Юля  Бекъ  изобразила  въ  своемъ  сочиненіи  нѣчто
душераздирательно-трогательное  и  насажала  уйму  ошибокъ.

72  Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  подвелъ.
 —  Ѵоісі,  тасіетоізеііе,  ѵоіге  сотрозіііоп  ріеіпе  сіе  зеп1;і-
теп1:8  роёі^иез  е!:  сіе  Гаиіез  сГог1:Ьо&гар1іе;  ]е  те  ігоиѵе
етЬаггаззё  сіе  сііге  се  диі  сіотіпе^  (Вотъ,  м-ль,  ваше  сочиненіе,
полное  иоэтическаго  чувства  и  грамматическихъ  ошибокъ.
Я  затрудняюсь  сказать,  что  гіреобладаетъ).
 Дошла  очередь  до  меня.
 —  Тгёз  Ьоппе  сотрозіііоп;  тасіетоізеііе  8і:агоЬе1зку;  роіпі:
сіе  Гаиіез  сіе  зі:у1е  еі:  зеіііетепі:  ипе  зеиіе  реНі:е  іаи!:е  ^гат-
тайсаіе:  „ѵіе“  аѵес  з.  Маіз  аргёз  Соиі:  ^иі  пе  {аіі:  раз  сіе
Гаи1:ез  сіапз  1а  ѵіе.  Еі:  ѵоиз  зиг1:ои1:  ^иі  ёіез  епсоге  зі  іеипе
еі:  зі  реи  ехрёгітеп1:ёе.  Аіогз  ^е  пе  Гаі  раз  сотріёе.  Ооихе!
(Прекрасное  сочиненіе,  м-ль  Старобѣльская:  ни  одной  сти-
листической  ошибки  и  всего  одна  маленькая  грамматическая
въ  словѣ  жизнь  (ѵіе).  Но,  въ  сущности,  кто  не  дѣлаетъ  ѳъ
жизни  ошибокъ,  тѣмъ  болѣе  вы,  еще  такая  молодая  и  не-
опытная  въ  ней.  Н37,  такъ  поэтому  я  не  посчиталъ  этой
ошибки:  12).
 Какой  онъ  милый,  какой  остроумный!  И  рожица  прп
этомъ  добродушно-плутоватая,  а  глаза  смѣются.
 Во  время  урока  я  постоянно  заглядываю  въ  парту:  найде-
нышъ  мой  спитъ,  что  называется,  какъ  пшеницу  продавши.
Нѣсколько  разъ  тычу  ему  пальцемъ  въ  носъ  убѣдиться,
что  онъ  живъ;  дышитъ.  Перемѣну  напролетъ  тоже  спитъ
мой  песъ.  Это  даже  нѣсколько  скучно,  хотя  съ  точки  зрѣнія
благоразумія—хорошо,  ничто  не  откроетъ  его  присутствія.
 Второй  урокъ  —  географія.  Въ  то  время,  какъ  Зернова
посвящаетъ  насъ  во  всѣ  особенности  климата,  поверхности
и  политическаго  устройства  Швейцаріи,  въ  глубинѣ  моей
парты  раздается  какое-то  покрякиванье  и  тихое,  робкое  по-
визгиванье.  Я  въ  ужасѣ:  вотъ  во-время  разболтался!  Опять
повизгиванье,  болѣе  настойчивое  и  продолжительное.  Я  на-
чинаю  кашлять,  чтобы  заглушить  нежелательные  звуки,  въ
то  же  время  рукой  шарю  въ  сумкѣ,  отщипываю  кусочекъ
булки  и  сую  ему  въ  ротъ.  Не  беретъ—вотъ  дурень!  Что
дѣлать?  Вытаскиваю  собаку  изъ  иарты,  кладу  себѣ  подъ
передникъ  на  колѣни  и  начинаю  гладить;  минутное  затишье,
потомъ  снова  кряканье,—предвѣстникъ  писка.  Я  опять  сую
ему  булку  въ  ротъ,  впихиваю  ее  туда  прямо  пальцемъ.  Ка-

Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  ііодвелъ.  73
 жется,  понравилось.  Ротикъ  широко  раскрывается  и  малень-
кіе,  какъ  манная  крупа,  мелкіе  зубки  начинаютъ  жевать;
язычокъ  силится  удобнѣе  повернуть  кусокъ,  который  все
какъ-то  становится  поперекъ  и  лѣзетъ  не  туда,  куда  слѣ-
дуетъ.  Довольно  продолжительное  добросовѣстное  чав-
канье,—увы!—безрезультатное:  булка  не  поддается  крохот-
нымъ  зубамъ  и,  въ  своемъ  почти  первоначальномъ  видѣ,
вываливается  мнѣ  на  передникъ,  кряканье  возобновляется.
Я  произвожу  обзоръ  мѣстности:  Михаилъ  Васильевичъ  у
доски,  близъ  карты,  а  оттуда  при  его  близорукости  онъ  ни-
чего  не  можетъ  увидѣть.  Поворачиваюсь  назадъ:  „Клепка“
обложилась  кругомъ  нашими  дневниками,  выставляетъ  не-
дѣльныя  отмѣтки;  въ  такія  минуты  она  глуха  и  слѣпа.  Я
опять  лѣзу  въ  сумку,  отколупываю  кз^сокъ  мякиша,  крошу
его  на  мельчайшія  частицы  и  сую  въ  ротъ  своему  младенцз'.
Слава  Богз^,  ѣстъ,  но  даже  это  съ  трудомъ  и  неумѣло,  такъ
что  я,  то  и  знай,  подпихиваю  ему  пальцемъ  выскакивающее
изо  рта.
 —  Вотъ,  если  бы  молока,—шепчу  я  Любѣ.—У  тебя  сего-
дня  нѣтъ  съ  собой?
 —  Нѣтъ,—отвѣчаетъ  она.—Но,  кажется,  у  Тишаловой  я
видала  бутылкз^,  но  только  безъ  соски...  —  згже  вся  трясясь
отъ  хохота,  добавляетъ  она.
 Я  тоже  фыркаю,  но  тотчасъ  подбираюсь,  дѣлаю  видъ,
что  сморкаюсь  и  шепчу:
 —  Попроси,  чтобы  прислала.
 —  Сейчасъ?
 —  Ну  понятно,  а  то  еще  орать  начнетъ.
 Люба  опять  фыркаетъ,  но  черезъ  минуту  „по  телефону“
поскамейкамъ  передаютъ  Шурѣ:  „Молокаа.—Слышназатѣмъ
возня  и  лязгъ  бутылки  обо  что-то.—„И  чашкз^,  лучше  блю-
дечко",—даю  я  дополнительную  депешзт.  Смѣшокъ  несется  по
всему  классу.
 —  Тише,  тезсіатез!  —  вворачиваетъ  Клеопатра  Михай-
ловна  свое  слово  и  снова  углубляется  въ  дневники.
 Тѣмъ  временемъ  бутылочка  съ  молокомъ  благополучно
прослѣдовала  до  мѣста  своего  назначенія.  Блюдечка  нѣтъ,

74  Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  подвелъ.
 есть  только  кружечка,  по  счастью  не  глубокая.  Наливаю
совсѣмъ  немножко  и  гіредлагаю  своему  младенцу:—не  при-
нимаетъ.  Тогда  прибѣгаю  къ  болѣе  энергичной  мѣрѣ:  на-
гибаю  его  голову  и  тычу  носомъ  въ  кружку.  Теперь  понялъ
и  даже  слишкомъ,  потому  что  набралъ  молока  въ  глаза,
даже  въ  носъ.  Чихъ-чихъ!  Ну,  это  еще  полбѣды,  и  гимна-
зистки  чихаютъ,  сойдетъ  на  ихъ  счетъ,  главное  достигнуто:
гіесъ  ѣстъ  съ  большимъ  аппетитомъ  и  безъ  особаго  чав-
канья,  во  всякомъ  случаѣ  при  нѣкоторой  предпріимчивости
эту  музыку  можно  заглушить.
 —  Перелистывай  книгу,—шепчу  я  Любѣ.
 Бѣда  и  главная  опасность  не  въ  собакѣ,  а  въ  сосѣдкахъ,
которыя  черезчуръ  веселы  и  черезчуръ  много  вниманія
удѣляютъ  нашей  партѣ.  Младенецъ,  напитавшись,  начинаетъ
неопредѣленно  ерзать  и  примащиваться.  Я  доставляю  ему
весь  возможный  на  моихъ  колѣняхъ  комфортъ,  кѵтаю  перед-
никомъ,  такъ  какъ  послѣ  холоднаго  молока  онъ  опять  тря-
сется;  наконецъ,  свернувшись  кренделемъ,  онъ—о,  счастье!—
снова  спитъ.  На  перемѣнкѣ  тащу  его  въ  умывальную,  по-
дальше  отъ  любопытныхъ  начальствуюіцихъ  глазъ;  зато
ученицъ  полно  набилось.  Пустила  его  на  полъ,  миленькій
страшно:  лохматый  точно  моточекъ,  хвостикъ  коротенькій,
какъ  у  зайца,  глаза  синіе  съ  бѣлымъ  ободкомъ  и  мечтатель-
нымъ  выраженіемъ.
 —  Муся,  отдай  его  мнѣ  совсѣмъ,  —  проситъ  Люба.  —  У
васъ  вѣдь  есть  собака,  а  я  все  никакъ  не  могу  допроситься.
 Мнѣ  чуточку  жаль,  но  я,  скрѣпя  сердце,  соглашаюсь.
 —  Такъ  дай,  я  сейчасъ  возьму,  пусть  на  этомъ  урокѣ
онъ  уже  у  меня  будетъ.
 Бѣдная  Люба,  не  повезло  ей!
 Въ  классѣ  Барбаросса.  Разговоръ  идетъ  объіоаннѣ  Гроз-
номъ.  Вдругъ  въ  самомъ  интересномъ  мѣстѣ  въ  Любиной
гіартѣ  шорохъ,  она  суетъ  руку  въ  ящикъ  и  кстати,  потому
что  оттуда  уже,  на  самомъ  краю,  торчитъ  мохнатая  голова.
Они  изволили  проснуться  и,  видимо,  лежать  неподвижно
имъ  надоѣло.  При  видѣ  протянутой  руки,  собачонка  присѣ-
даетъ  на  переднія  лагіки  и—о,  ужасъ!—начинаетъ  игриво

Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  подвелъ.  75
 тявкать.  „Уа!..  уа!.."—отчетливо  и  явственно  раздается  тонень-
кій  визгливый  голосокъ.  Этого  не  перекашляешь.  Одна  на-
дежда,  что  не  сразу  сообразятъ,  такъ  какъ  явленіе  совсѣмъ
незаурядное.  Не  успѣла  еще  Люба  принять  какихъ-либо
соотвѣтствующихъ  мѣръ,  какъ  раздается  вторичное  веселое
,,Уа!..  уа
 Евгеній  Федоровичъ  примолкаетъ  и  съ  удивленіемъ  огля-
дывается.  Ученицы  хохочутъ.  Люба  сидитъ  красная  какъ
ракъ:  достаточно  одного  взгляда  на  нее,  чтобы  безошибочно
опредѣлить,  гдѣ  происходитъ  событіе,  кромѣ  того  всѣ  пре-
дательски  поглядываютъ  на  нашу  скамейку.  „Клепка",  зардѣв-
шись,  какъ  утренняя  заря,  мчится  прямо  къ  намъ.
 —  Заберите  собаку  и  идите  въ  коридоръ!—раздается  ея
грозный  шопотъ.
 Раба  Божія  Любовь,  смущенная  присутствіемъ  Барба-
россы,  безмолвно  забираетъ  свое  черезчуръ  движимое  иму-
щество  и  выходитъ  въ  сопровожденіи  ангела-хранителя,
Клеопатры  Михайловны.  Я  даже  лишена  возможности  раз-
дѣлить  ея  изгнаніе  и  объяснить,  что  корень  зла—это  я.
 —  Что  это,  собака?—недоумѣваюіде  спрашиваетъ  Евгеній
Федоровичъ.
 —  Да,  собака!—подтверждаю  я,  и  разговоръ  переходитъ
на  огіричниковъ.
 Минутъ  черезъ  пять  возвращается  „Клепка"  и  заноситъ
что-то  въ  свою  записную  книжечку,  еще  черезъ  нѣкоторое
время  появляется  Люба,  но  уже  въ  единственномъ  числѣ.
 Какъ  оказалось,  собаку  препроводили  временно  въ
швейцарскую,  откуда,  уходя  домой,  Люба  извлекла  ее
обратно.
 Конечно,  головомойка  была  основательная.  Мое  заступни-
чество  и  объясненіе  повело  лишь  къ  вторичной  головомойкѣ,
уже  по  моему  адресу,  съ  поясненіемъ,  что  если  одна  „дѣ-
лаетъ  непозволительныя  вещии,  это  не  даетъ  на  то  же  права
другой,  что  надо  „честно“  прійти  и  заявить,  а  не  обманы-
вать,  не  оскорблять  преподавателя  своимъ  невнимательнымъ
отношеніемъ,  ну,  словомъ,  тема  обычная,  необозримо  вели-
кая,  а  въ  самой  ея  глуби  мерещится  все  она,  мрачная  бу-

76  Найденышъ.  Франц.  сочиненія.  „Младенецъ"  подвелъ.
 дуіцая  Сибирь  или,  по  крайней  мѣрѣ,  хотя  исиравительное
арестантское  отдѣленіе.
 А  уши  болятъ,  и  красныя  и  торчатъ,  какъ  лопухи.при-
дорожные.  Сразу  похорошѣла  процентовъ  на  пятьдесятъ...
 Перечитала  все  написанное,  и  стыдно  мнѣ  стало.  Вѣдь  ни
единымъ  словомъ  не  вспомнила  я  за  весь  день  милую  Юлію
Григорьевну.  А  еще  другихъ  осуждала...

XII.
 Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.
Косички.
 ѣлыхъ  четыре  дня  просидѣла  дома,  благодаря
своимъ  глупымъ  ушамъ.  Вчера,  наконецъ,  снова
вырвалась  въ  гимназію  и  попала  на  бенефисъ
Пыльневой,—иначе  не  могу  назвать,  такъ  какъ
въ  полномъ  смыслѣ  слова  это  былъ  ея  день.
 Послѣ  урока  Закона  Божьяго,  на  которомъ,  кстати  ска-
зать,  она  хватила  восьмерку,  обнаруживъ  самыя  приблизи-
тельныя  знанія:  такъ,  напримѣръ,  первый  и  второй  вселен-
скіе  соборы,  богослуженіе  Василія  Великаго  и  Іоанна  Зла-
тоуста—существенной  разницы  это  для  нея  не  составляло.
Но  слѣдовъ  унынія  ни  малѣйшихъ.  Такъ  вотъ,  послѣ  этого
урока:
 —  Господа,  господа!—вдругъ,  превеселенькая,  несется*
она  по  классу:—прошу  вниманія!  Найденъ  рѣдкостнѣйшій  и
назидательнѣйшій  документъ,  который  считаю  для  себя  пріят-
нымъ  долгомъ  обнародовать  передъ  почтеннѣйшей  публикой
(слѣдуетъ  глубокій  поклонъ).  Это  умозаключенія  и  мемуары.
преподобной  Клеопатры-дѵшеспасительницы.
 Въ  рукахъ  Ирььсѣрая  клѣтчатая,  хорошо  знакомая  намъ^
записная  книжечка  Клеопатры  Михайловны,  которз^ю  та  бе-
режетъ,  какъ  зѣницу  ока  своего,  и  въ  которую,  нѣтъ-нѣтъг

78  Бенефисъ  Пьільневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.
 да  и  занесетъ  что-нибудь.  Сегодня,  неизвѣстно  какимъ  обра-
зомъ,  книжечка  забыта  на  ея  столикѣ.
 —  Итакъ,  внемлите!—торжественно  продолжаетъ  Пыль-
нева,  влѣзая  накаѳедру:—„Лахтина2-я—свинство,  Захарова—
оселъ,  Ермолаева—колбаса,  Старобѣльская—у  батюшки  ро-
манъ,  Тишалова  —  басурманскій  попъ,  Снѣжина  —  собака,
Бекъ—лужа...“—залпомъ,  безъ  передышки,  барабанитъ  она,
подъ  раскатистый  хохотъ  всего  класса.
 Такъ  вотъ,  что  содержитъ  таинственная  книжечка!  Тутъ
и  проступки  и  выраженьица.  Сюда  попала  и  колбаса,  которую
на  урокѣ  жевала  Ермолашка,  и  „свинство“,  любимое  выра-
женіе  младшей  Лахтиной,  и  „лужа“,  чуть  не  на  полкласса
устроенная  Юліей,  разлившей  цѣлую  бутылку  холоднаго
кофе,  который  задумала  пить  па  географіи.  Сюда  же  по-
палъ  и  знаменитый  „романъ“,  читанный  мною  на  урокѣ
батюшки.
 Плутоватое  личико  Пыльневой  смѣется,  довольное  про-
изведеннымъ  впечатлѣніемъ.  Вдругъ  она  вся  подбирается,
чуть-чуть  кривится  на  одинъ  бокъ,  что-то  продѣлываетъ  со
своей  физіономіей  и  становится  необыкновенно  похожа  на
Клеопатру  Михайловну.
 —  Совершенно  не  понимаю,  чего  вы  смѣетесь,—начинаетъ
она.—Все  это  очень  грустно.  Въ  такіе  молодые  годы  и  уже
такъ  низко  упасть  въ  общественномъ  мнѣніи...  Лахтина  ІІ-я—
свинство,  вотъ  ея  краткая  и  вмѣстѣ  съ  тѣмъ—увы!—  через-
чуръ  полная  характеристика.  Свин-ство!..  Этимъ  словомъ
исчерпано  все  ея  нравственное  ,,я“.  Ужасно!..  (Трагическій
тонъ,  глаза  подкочены  къ  потолку).  Захарова—оселъ!..  Я  не
знаю,  что  лучше?..  ГІять  съ  половиною  лѣтъ  провести  въ
храмѣ  науки,  и  въ  результатѣ...  оселъ...  Ужасно!..  Ермо-
лаева—колбаса,—продолжаетъ  она  негодующимъ  тономъ.—
Это  граціозное,  хрупкое  существо—кол-ба-са!..—Громъ  хо-
хота  несется  по  классу.  Чуть  не  искреннѣе  всѣхъ  заливается
наша  неуклюжая,  добродудіная,  вѣчно  жующая  толстуха
Ермолаева.—Что  же  касается  Старобѣльской,  такъ  языкъ
мой  прилипаетъ  къ  гортани  (она  дѣлаетъ  видъ,  будто  ста-
рается  оторвать  его,  затѣмъ  какъ  бы  съ  усиліемъ  гіродол-
жаетъ)...  У  батюшки  романъ...  Я  никогда  не  думала,  что

Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.  79
 такое  чудовищно-грѣховное  чувство  можетъ  охватить  юную
непорочную  душу...  О-о-о!  Гнать,  гнать  скорѣе  дьявола-со-
блазнителя,  а  то  впереди...  пекло!..—  словно  задыхаясь,  ши-
гіящимъ,  угрожающимъ  шопотомъ  заканчиваетъ  она...
 Мы  отъ  смѣха  лежимъ  на  скамейкахъ.
 —  Тишалова—басурманскій  попъ...—не  унимается  Ира.—
Я  поражена...  Что  за  странное  призваніе?..  стать  идолопо-
клонницей,  „жрицей",  т.-е.  гюжирать  свой  кумиръ  глазами,
пресмыкаться,  какъ  тогда  въ  „I  А“  распростертой  у  его
подножья,  у  пьедестала  Свѣтлаго  (читать  Свѣтлбва),  бога
литературы?!.  Презрѣнная  богоотступница!..
 Мы  уже  визжимъ  отъ  восторга.
 —  Бекъ—лужа.  Лужа...  И  это  нравственный  обликъ
дѣвицы  въ  іб  лѣтъ,—лу-жа!..  Бѣгите  отъ  лужъ,  бѣгите  отъ
слякоти,  пусть  онѣ  не  попадаются  на  вашемъ  гіути.  Еще
Людовикъ  XIV  сказалъ:  Аргёз  поиз  1е  сіёіи&е!  послѣ  насъ
лужи,  такъ  какъ,  что  въ  сущности  потопъ,  какъ  не  боль-
шая-пребольшая  лужа?..  Продолжаю:  Снѣжина—собака...
 —  Клеопатра  Михайловна  идетъ!—несется  предостерегаю-
щій  шопотъ.
 А  она  уже  на  порогѣ.
 Въ  одно  мгновеніе  записная  книжка  исчезаетъ  подъ  на-
грудникомъ.  Смѣхъ  въ  классѣ  не  успокаивается.
 —  О  чемъ  это  вы,  Пыльнева,  такомъ  смѣшномъ  съ  ка-
ѳедры  ораторствуете,  что  онѣ  всѣ  хохочутъ?  Идите,  пожа-
луйста,  на  мѣсто,  уже  звонокъ  былъ.
 ГІыльнева  покорно  сходитъ  со  ступеньки  и  за  спиной
суетъ  мнѣ  записную  книжечку:  „Передай,  чтобъ  бросили
подъ  „Клепкинъ"  столикъ“.—Сама  же  послѣ  этого  уже  съ
мѣста  объясняется:
 —  Я  не  понимаю,  право,  чего  онѣ  всѣ  смѣются;  вотъ  и
я  ихъ  все  время  удерживаю;  хохочутъ,  сами  не  знаютъ  чего,
а  мнѣ  вовсе  не  до  смѣха,—уже  жалобнымъ,  слезливымъ  то-
номъ  говоритъ  она:—гіо  Закону  Божьему,  по  моему  люби-
мому  предмету,  вдругъ  восеАмь!—При  этихъ  словахъ  смѣхъ
усиливается.—Вотъ,  видите,  онѣ  опять  смѣются.  Никакого
сочувствія. 	'
 —  Да,  Пыльнева,  —  спохватывается  „Клепка",—какъ  это

80  Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.
 вамъ,  право,  не  стыдно:  по  Закону—восемь!  Это  же  такой
стыдъ!
 —  Когда  мнѣ  ужасно  трудно  дается  исторія  церкви,  тамъ
столько  дѣйствуюишхъ  лицъ...
 —  Пыльнева,  что  за  манера  выражаться...
 —  Когда  правда,  Клеопатра  Михайловна,  тамъ  столько
именъ,  и  потомъ  я  вѣчно  путаю,  кто  Вазіі  1е  Сгапсі,  а  кто
|еап  ВоисЬе-Оогее!
 —  Что  такое?
 —  Ахъ,  рагсіоп,  я  хотѣла  сказать:  кто—Василій  Великій,.
а  кто—Іоаннъ  Златоустъ.
 —  Какъ  же  можно  такъ  ошибаться,  что  за  шутка  со  Свя-
тыми  Отцами!
 —  Да,  Іез  заіпІ:5  рёгез!—благоговѣйно  опять  гіереводитъ
Пыльнева.—Только  я,  право,  не  нарочно,  Клеопатра  Михай-
ловна,  у  меня  теперь  француженка,  и  мнѣ  дома  совершенно
запрещаютъ  говорить  по-русски,  такъ  я  все  по-французскиг
даже  д^шаю:  скажу  но-русски  и  мысленно  сейчасъ  же  пере-
веду.  Моя  тасіетоізеііе  такъ  рада,  говоритъ,  что  я  во  снѣ.
даже  брежу  по-французски...
 Дальнѣйшіе  разговоры  прерываются  приходомъ  препо-
давателя.
 Передъ  исторіей  огіять  развлеченіе.
 —  Мезсіатез,  —  возглашаетъ  Клеопатра  Михайловна:  —
во-первыхъ,  пожалуйста.  уничтожьте  всѣ  ваши  совершенно
неподходящія  прически:  дѣвочки  въ  вашемъ  возрастѣ  должны
причесываться  простенько,  скромно,  чтобы  ничего  на  головѣ
не  торчало,  а  было  гладенько  и  аккуратно.  Сегодня  уже  и
Зинаида  Николаевна  обратила  на  это  вниманіе,  а  во-вторыхъг
дайте  сюда  всѣ  ваши  книги  исторіи.
 —  Какъ  книги?
 —  Зачѣмъ  книги?—раздаются  голоса.
 —  Затѣмъ,  что  вы  сейчасъ  будете  писать  у  Евгенія  Фе*
доровича  работу  по  исторіи.
 —  Работу?  Ай-ай-ай!
 —  На  четвертныя  отмѣтки?
 Большинство  книгъ,  разложенныхъ  на  партахъ,  быстро
скрываются  въ  столахъ.

Бенефисъ  Пыльненой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.  81
 —  Ну?  такъ  скорѣй  книги  давайте.
 Изъ  сорока  штукъ  восемь  добровольно  вручаются  Клео-
патрѣ  Михайловнѣ.
 —  Ну,  скорѣй  остальныя.
 Послѣ  продолжительныхъ  взываній  ей  вручаютъ  еще  двѣ.
Тогда  Клеопатра  рѣшаетъ  примѣнить  энергичныя  мѣры  и,
прижавъ  къ  сердцу  уже  добытые  экземпляры,  сама  идетъ  по
скамейкамъ  собирать  дань.  При  видѣ  этого,  Шурка  Тиша-
лова  благоразумно  садится  на  учебникъ  исторіи.  Грачева  за-
совываетъ  свой  учебникъ  за  широкій  нагрудникъ  передника.
Пыльнева  лишена  возможности  послѣдовать  какъ  одному,
такъ  и  другому  благому  примѣру,  потому  что  обходъ  на-
чатъ  съ  ихъ  парты.  „Клепка"  заглядываетъ  въ  столы,  и  кипа
книгъ  въ  ея  объятьяхъ  все  разрастается.  Ира,  какъ  вѣрный
оруженосецъ,  неотступно  идетъ  за  ней  по  пятамъ.  Вотъ  двѣ
верхнія  книги  почему-то  соскользнули  и  собираются  упасть.
Клеогіатра  дѣлаетъ  движеніе  удержать  ихъ,  отчего  шатается
вся  кипа  и  добрая  ея  половина  шлепается  на  полъ.
 —  Позвольте,  я  помогу  вамъ,—вся  заботливость,  вся  вни-
маніе,  подворачивается,  какъ  бы  невзначай,  ГІ/ыльнева.—Не
безпокойтесь,  я  сейчасъ.
 Она  садится  на  корточки,  широко  раскинувъ  ііолы  своей
юбки  въ  складку,  подъ  которой  ловко  исчезаютъ  два  учеб-
ника,  сама  же  она,  распростертая  на  землѣ,  добросовѣстно
подбираетъ  разсыпанные  и,  для  выигрыша  времени,  пооди-
ночкѣ  вручаетъ  ихъ  классной  дамѣ,  въ  то  же  время  лѣвая
нога,  вытянутая  во  всю  длину,  выпихиваетъ  изъ-подъ  платья
книги.
 —  Скорѣй!—шепчетъ  она  Ермолаевой  и  Бекъ,  которыя
мигомъ  подхватываютъ  и  укрываютъ  сокровиіде.  —  Вотъ  н
все,  —  вручая  послѣдній  экземпляръ,  поднимается  затѣмъ
Пыльнева,  невинно  отряхивая  руки  послѣ  ѣзды  по  полу.
 Евгеній  Барбаросса  уже  налицо,  и  мы  начинаемъ  стро-
чить  о  зарожденіи  гуманизма.  Мы,  т.-е.  Люба,  я  и  другія,
конечно,  пишемъ  на  совѣсть,  но  учебники  не  даромъ  прі-
обрѣтались  всѣми  правдами  и  неправдами.—„Все  почти  сма-
хала“,—заявляетъ  сіяющая  Пыльнева  послѣ  урока.  Тишалова
и  Бекъ  тоже  позаимствовали.  Грачевой,  кажется,  туго  при-
 1і.  Новнцкая.  Безмятежііые  ГОДІ.І. 	6

82  Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.
 ходилось,  она  и  въ  книгу,  то  и  дѣло,  заглядывала,  и  лобъ
терла,  и  даже  вся  въ  пятна  пошла—видно,  какая-то  неуправка
вышла.
 На  физикѣ  Пыльнева  завершила  свой  бенефисный  день.
 Николай  Константиновичъ  спрашиваетъ.  Кругомъ  парты
Пыльневой  сильное  оживленіе;  это  дѣло  привычное  и  не
удивило  бы  меня,—странно.то,  что  сама  она  сидитъ  слишкомъ
тихо,  опустивъ  голову  на  руки.  такъ  что  лица  не  видно.
Ужъ  не  дурно  ли  ей?  Впрочемъ,  нѣтъ,  тогда  бы  не  смѣялись
остальныя.  Мое  недоумѣніе  скоро  разсѣивается.
 —  Госпожа  Пыльнева,  пожалуйте  къ  доскѣ  и  начертите
урокъ.
 Ира  своей  обычной,  мягкой,  скромной  походкой  при-
ближается  къ  каѳедрѣ,  беретъ  мѣлъ  и  начинаетъ  добросо-
вѣстно  разрисовывать  довольно  сложный  приборъ.  Николай
Константиновичъ  просматриваетъ  журналъ.  Я  поднимаю  на
нее  глаза  и  вижу  нѣчто  совершенно  особенное,  комичное  и
нелѣпое.  Ея  непокорные  завитки,  всегда  немного  торчащіе  у
висковъ,  исчезли,  на  лбу,  по  обѣ  стороны  пробора,  виситъ
по  четыре  крошечныхъ  косюльки,  туго  заплетенныхъ  и  пе-
ревязанныхъ  разноцвѣтными  шерстинками:  желтые,  зеленые,
синіе  и  красные  хвостики  бантиковъ  на  концахъ  ихъ  обра-
зуютъ  уморительную  радужную  бахромку  на  бѣленькомъ
лбу;  выраженіе  лица  спокойно,  большіе  сѣрые  глаза  смотрятъ
скромнѣе  и  святѣе  обыкновеннаго,  рука  аккуратно  вычерчи-
ваетъ  сложныя  подробности  рисунка:  Ира  любитъ  Николая
Константиновича,  а  потому  уроки  ему  готовитъ  всегда  до-
бросовѣстно.
 Косюльки  замѣчены  не  мною  одной,  впечатлѣніе  произве-
дено  на  весь  классъ,  и  изъ  угла  въ  уголъ  несется  хихиканье.
Не  въ  курсѣ  дѣла  лишь  Клеопатра,  къ  которой  Пыльнева
стоитъ  спиной.  „Клепка"  шикаетъ,  но  Ира,  какъ  источникъ
безпорядка,  внѣ  подозрѣнія—она  такъ  усердно  малюетъ!
 —  Готово!—раздается  кроткій,  мягкій  голосокъ.
 Николай  Константиновичъ  поворачивается  и  поднимаетъ
 глаза  на  чертежъ;  мимоходомъ  взглядъ  его  останавливается
на  Пыльневой.  Онъ  удивленно  и  добродушно  улыбается.
 —  Что  это  вы  какъ  разукрасились,  а?—спрашиваетъ  онъ.

Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.  83
 Намъ  страшно  смѣшно.  Лицо  Пыльневой  принимаетъ  по-
«орное  выраженіе.
 —  Намъ  классная  дама  велѣла,  я  должна  слушаться.
 Тутъ  уже  начинается  безцеремонное  фырканье.  Клеопатра
 Михайловна  чувствуетъ  себя  обезпокоенной,  краснѣетъ  и
внимательно  смотритъ  на  Пыльневу,  но  сгіина  той  не  пред-
ставляетъ  рѣшительно  ничего  необыкновеннаго,  вставать  же
и  идти  разслѣдовать  дѣло  подробнѣе  среди  урока  Клеопатра
Михайловна  себѣ  никогда  не  позволитъ.  Очевидно,  она  сму-
щена  и  чувствуетъ  нѣкоторую  неловкость  и  недоумѣніе:
какое  такое  распоряженіе  дала  она,  которое  вызвало  смѣхъ
у  преподавателя  и  которое  Ира  не  смѣетъ  ослушаться?  Но,
когда,  кончивъ  отвѣчать  урокъ,  Пыльнева,  повернувшись,
•направляется  къ  своемз^  мѣсту,  подъ  неумолкаемый  смѣшокъ
ученицъ,  разрѣшеніе  загадки  становится  яснымъ.  „Клепка"
.вся  такъ  и  вспыхиваетъ,  сидитъ  помидоръ-помидоромъ.
 —  Пыльнева!—раздается  послѣ  звонка  грозный  окликъ.
 Та  подходитъ,  попрежнему,  со  своими  косюлями  и  тря-
 •суідимися  на  лбу  шерстинками.
 —  Это,  наконецъ,  изъ  рукъ  вонъ,  что  вы  себѣ‘позво-
.ляете!  Что  это  за  маскарадъ?  Здѣсь  не  балаганъ,  а  гимназія!
Что  это  за  глупыя,  неприличныя  выходки!
 —  Клеопатра  Михайловна,  когда  они  очень  торчатъ,—
указывая  на  волоса,  говоритъ  Ира.—А  вы  сказали,  чтобъ
гладенько  было,  я  думала  такъ  лучше;  вѣрно  вамъ  не  нра-
еится,  что  пестрыя  шерстинки,  такъ  нечѣмъ  больше  было
леревязать,  другой  разъ  я...
 Но  „Клепкаа,  выведенная  изъ  терпѣнія,  прерываетъ  ее:
 —  Другой  разъ  я  васъ  домой  отправлю  и  скажу  Андрею
Карловичу  о  вашихъ  поступкахъ,  а  сегодня  я  вамъ  ставлю
ю  за  поведеніе.  Это  Богъ  знаетъ  что!  Это  насмѣшка  надъ
моими  распоряженіями.  Я  думала,  вы  скромная,  воспитанная
лѣвушка,  а  вы...  Идите,  я  больше  разговаривать  съ  вами  не
хочу.  И  убрать  мнѣ  сейчасъ  же  это  уродство!
 —  Я  хотѣла,  какъ  лучше...—пытается  объяснигься  Пыль-
'  нева,  но  Клеопатра  машетъ  рз^кой  и  сама  быстро  уходитъ.
 Десятка  сидитъ  въ  Ириномъ  дневникѣ.
 Ну,  однако,  за  уроки!  на  завтра  ихъ  гпбель,  хоть  по  ра-
 6*

84  Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички.
 зочку  прочитать,  вѣдь  не  шутка—четверть  кончается.  Го-
споди,  какъ  время  несетсяі  Уже  декабрь.  Черезъ  гіять  дней
мое  рожденье,  пятнадцать  лѣтъ,  а  послѣ  рожденья  уже  и
роснускъ.  20-е,  т.-е.  день  моего  рожденья,—въ  воскресенье;
значитъ,  только  понедѣльникъ  учебный,  а  во  вторникъ  по>
домамъ.  Ахъ,  если  бы  Володька  на  Рождество  пріѣхалъ,
а  то  я  и  праздникамъ  не  рада  бз^ду.  Вотъ  соскучилась  по
немъ!

XIII.
 Жое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.
 то  лѣтъ  ничего  не  записывала,  но  положительно
некогда  было  и  минутки  урвать,  столько  дѣла
или,  вѣрнѣе  говоря,  бездѣлья,  шума  и  суеты  было.
А  весело!..
 Съ  чего  же,  собственно,  началось?  Да,  нача-
лось  все  ужасно  мило,  мило  и  глупо,  я  вѣдь  безъ  этого  не
могу,  со  мной  вѣчно  что-нибудь  не  по-человѣчески  слз^чится.
 Такъ  вотъ:  наступилъ  день  моего  рожденья.  Я,  какъ
всегда,  съ  какимъ-то  особеннымъ  чувствомъ  ожидала  этого
дня—онъ  для  меня  имѣетъ  какую-то  неотразимую  прелесть,
чего-то  таинственнаго,  неожиданнаго  и  свѣтлаго;  точь-въ-
точь  какъ  раньше,  когда  я  была  еще  совсѣмъ  маленькой,
такъ  и  теперь,  наканунѣ  вечеромъ,  мнѣ  хочется  пораньше
улечься  спать,  чтобы  скорѣе  настало  радужное  „завтра“,
его  неясное,  манящее,  волнующее  нѣчто.  Я  охотно  улеглась
бы  въ  восемь  часовъ,  но  мнѣ  стыдно  своего  ребячества  пе*
редъ  домашними.  Все  же  въ  9  час^овъ  я  начинаю  зѣвать,
Зшышленно  громко  и  далеко  не  мелодично;  въ  половинѣ
десятаго,  наконецъ,  я  заявляю,  что  нез^держимо  хочу  спать,
и  зарываюсь  въ  свою  теплую  мягкую  кровать.  Мамочка  чуть-
чуть  улыбается  и  ласково  цѣлуетъ  меня;  она,  кажется,  до-
гадывается,—она  вѣдь  всегда  все  видитъ,  чувствуетъ  и  пони-
маетъ,  моя  мамуся.

86  Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.
 Сегодня  мое  рожденье!  И  въ  этотъ  день  все  кажетс»
лучше,  веселѣй,  свѣтлѣй;  лица  окружающихъ  не  обычно
только  привѣтливьі,  всѣ  не  по-будничному,  а  точно  особенно
какъ-то  берегутъ,  любятъ,  балуютъ  тебя.
 Едва  успѣла  я  въ  восторгѣ  съ  шеи  мамочки  перевѣситься
на  шею  папы,  благодаря  ихъ  за  прелестный,  мягкій  золотой,
только-что  подаренный  браслетъ,  который  мнѣ  страшног
страшно  нравится,  какъ  изъ  кухни  появляется  Настя,  неся
что-то  большое,  завернутое  въ  легкую  шелковую  бумагу.
Что  это?  Раскрываю:  прехорошенькая  корзиночка,  а  въ  ней
точно  бѣлый  лѣсокъ  душистыхъ  ландышей,  моихъ  милыхъ
любимыхъ  ландышей.  Я  безумно  люблю  бѣлые  цвѣты,  въ
нихъ  что-то  особенно  нѣжное,  ласковое,  ясное...
 —  Отъ  кого  это,  отъ  кого?—допытываю  я.
 —  Разсыльный  сказывалъ,  что  не  приказано  говорить  отъ
кого-съ,—заявляетъ  Настя.
 Это  еще  что  за  фокусы?  Я  страшно  заинтересована.  Кто
можетъ  мнѣ  гірислать  цвѣты?  Это  случается  со  мной  еще
первый  разъ  въ  жизни.  Подарки,  конфекты—этого  я  всегда
много  отъ  всѣхъ  получаю,  но  цвѣты...  Все-таки  пріятно..,
вѣдь  первый  разъ.  А  ландыши  пахнутъ  нѣжно,  милыя  го-
ловки  ихъ,  будто  снѣжинки,  бѣлѣютъ  на  тоненькихъ  свѣтло-
зеленыхъ  стебелькахъ.
 Мамочка  подшучиваетъ:  „Смотри,  Муся,  видно  у  тебя
тайный  вздыхатель  завелсяа.—Вздыхатель,  конечно,  не  взды-
хатель,  но  кто-то  премилый,  котораго  я  готова  расцѣловать
за  этотъ  чудный  сюрпризъ.
 Вскорѣ  послѣ  завтрака  раздается  звонокъ.  Я,  вѣрная
своей  всегдашней  дурной  привычкѣ,  не  могу  удержаться  отъ
соблазна,  чтобы,  хоть  издали,  не  сунуть  носа  къ  дверямъ
прихожей.  Сначала  я  только  слегка  открываю  отъ  удивленія
ротъ,  затѣмъ  расширяю  его  все  больше  и  больше,  пока
наконецъ  восторженное—„Ахъ!“—не  вылетаетъ  изъ  него:
въ  полумракѣ  передней  я  различаю  солдатскз^ю  шинель,  не
совсѣмъ  солдатскую  шапку,  погоны,  шашку  и,  наконецъ,
гіередо  мною  въ  натзфальную  свою  величину  вырисовы-
вается  фигура  юнкера.
 —  Володя!!  Неужели?—проносится  въ  моемъ  мозгу.

Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.  87
 —  Вотъ  милый!  Вотъ  молодчина!—уже  громко,  востор-
женно  восклицаю  я.  Подпрыгивая  на-ходу,  я  лечу  на  всѣхъ
парахъ  въ  прихожую  и  радостно  обѣими  руками  съ-разбѣга
обнимаю  шею  пріѣзжаго:—Володичка!  Милый,  родной,  какъ
я  рада!..  —  Но  Володя,  какъ  странно,  пятится  отъ  меня,  и,
поднявъ  глаза,  я  вижу  вмѣсто  смѣюгцихся  сѣрыхъ  глазъ
Володи  и  его  доброй  круглой  физіономіи  —  продолговатое,
смуглое  лицо  съ  черными  усиками  и  хотя  смущенными,  но
искрящимися  смѣхомъ  карими  глазами.
 —  Такъ!—въ  ту  же  секунду  раздается  голосъ  за  моей
спиной.—Это  я  понимаю,  встрѣча  радугпная,  что  и  говорить.
Ну,  братъ,  жаловаться  на  сухость  и  чопорность  пріема  моей
кузины  не  можешь:  въ  полномъ  смыслѣ  слова  съ  распро-
стертыми  объятіями  приняла.
 Я,  красная,  какъ  кумачъ,  поворачиваюсь  на  звукъ  Воло-
динаго  голоса,  такъ  какъ  настоящій  Володя  стоитъ  нѣсколько
поодаль,  въ  глубинѣ  прихожей.  Господи,  какъ  онъ  выросъ,
вотъ  громадина!
 —  А  меня  что-жъ?  Такъ  и  не  будешь  цѣловать?  Впро-
чемъ,  правда,  при  твоемъ  ростѣ  это  не  такъ  гіросто,  пожа-
луй  не  допрыгнешь.  Сегодня  какъ-нибудь  устроимся,  ста-
новись  на  стулъ,  а  потомъ  что-нибудь  придумаемъ,  лѣсенку,
что  ли  пристроимъ  на  случай  родственныхъ  изліяній,—съ
мѣста  въ  карьеръ  начинаетъ  изводить  меня  мой  милый,  не-
исправимый  дразнила-мученикъ.
 Но  прежде,  чѣмъ  онъ  успѣлъ  договорить,  я  уже  вишу  на
его  шеѣ,  искренно  довольная  видѣть  и  расцѣловать  его,  а
вмѣстѣ  съ  тѣмъ  и  укрыть  въ  надежномъ  мѣстѣ  свое  все
еще  пунцовое  отъ  смущенья  лицо.
 —  Однако,  все  же  полагается  мнѣ  васъ  познакомить,
хотя,  въ  сущности,  вы  знакомы.  Смотри-ка  на  него  хоро-
шенько,  Мурка,  развѣ  не  узнаешь?—въ  свою  очередь  крѣпко
поцѣловавъ  меня,  говоритъ  Володя.
 „Смотри  хорошенько"!  Какъ  бы  не  такъ!  когда  мнѣ  до
того  неловко,  что  никакъ  смотрѣть  не  хочется.  Набравшись
храбрости,  я  все  же  поднимаю  глаза.
 —  Конечно,  узнаю!—уже  радостно  восклицаю  я.—Вѣдь

88  Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.
 это  же  Коля  Ливин...  —  я  поперхнулась,  смутилась  и  не  до-
кончила.
 —  Онъ,  онъ  самый,—подтверждаетъ  Володя:—Коля  Ли-
винскій;  но,  если  тебѣ  внушаютъ  такое  глубокое  почтеніе
его  усы  и  грядушая,  хотя  еще  не  пришедшая  бородка,  то
разрѣшается  называть  его  Николаемъ  Александровичемъ.
 Мы  жмемъ  другъ  другу  руки  и  входимъ  въ  гостиную.
 —  Стой,  стой,  стой!  —  восклицаетъ  Володя,  удерживая
меня  за  руку.—Прежде  всего  покажись,  инспекторскій  смотръ.
Скажите,  пожалуйста,  а?  Фу  ты,  ну  ты—безъ  двадцати  ми-
нутъ  барышня.  ГІокажи-ка  тараканы?  На  мѣстѣ.  Циркуль?
(Онъ  обводитъ  пальцемъ  мою  физіономію).  Тоже.  А  ну,  ну,
покажись-ка  еще  на  минутку!  —  онъ  озабоченно  всматри-
вается  въ  мой  носъ:  —  Хм...  Кончикъ  какъ  будто  чуточку
опустился...  Одобряю,  благоразумно,  предусмотрительно,  а
то  прежде...  того,  ужъ  очень-то  душа  на-распашку  была,
какъ-есть  все  насквозь  видно,  о  чемъ  ты  думаешь.  А  не-
множко  скрытности  не  мѣшаетъ,  не  то,  не  дай  Богъ,  влю-
бишься,  и  не  утаишь  никакъ,  такъ  всѣ  мысли  наружу,  какъ
на  ладони,  и  выложишь.  Все-таки  дѣвицѣ,  знаешь  ли,  не  того,
неудобно...
 —  Пошелъ  ты  вонъ,—смѣясь,  отталкиваю  я  его.
 —  Да  что  тамъ  „вонъ“;  погоди  вотъ,  еще  одну  вещь
освидѣтельствовать  надо.  Кнопка  дѣйствуетъ?  —  и,  прежде
чѣмъ  я  успѣла  опомниться,  онъ  подъ  оглушительный
„дзззинъ",  имъ  же  самимъ  издаваемый,  нажалъ  указатель-
нымъ  пальцемъ  мой  несчастный  носъ  наподобіе  пуговки
электрическаго  звонка.
 —  Все  въ  исгіравности,  аппаратъ  дѣйствуетъ,  вонъ  даже
тетя  съ  дядей  спѣшатъ,  заслыша  трезвонъ.  —  И  балаг^фъ
уже  крѣпко,  горячо  цѣлуетъ  руки  мамочки,  обнимаетъ
папу.
 Ахи,  охи,  удивленье!  Дѣйствительно,  выросъ  Володя
страшно,  хотя  физіономія  его  мало  измѣнилась: 	то  же
 открытое  лицо,  тѣ  же  сѣрые  блестящіе,  плутоватые,  но
добродушные  глаза;  волоса  острижены  щеточкой,  ногти
отточены  и  выхолены  (когда-то  изъ-за  нихъ  у  него  съ  ма-
мочкой  шла  вѣчная  ожесточенная  война,  такъ  какъ  онъ

Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.  89
 упорно  „носилъ  трауръ  по  китайской  императрицѣ",  какъ
называла  она  хронически  мрачный  оттѣнокъ  его  ногтей).
Надъ  верхней  губой  появились  небольшіе,  пушистые  усики,
цвѣтъ  лица  золотисто-румяный,  будто  немножко  на  солнцѣ
поджаренный,  такой,  какъ  я  ужасно  люблю;  словомъ,  Володя
мой—прелесть,  я  горжусь  имъ,  кавалеръ  хоть  куда.
 Да,  чуть  не  забыла  еще  одной  важной  перемѣны,  про-
йсшедіией  въ  его  вкусахъ  и  взглядахъ:  теперь  Володя  уже
не  относится  презрительно  къ  „дѣвчонкамъ"  и  „бабью“,
какъ  онъ  прежде  далеко  не  галантно  называлъ  всю  пре-
красную,  притомъ  юную,  половину  рода  человѣческаго,
теперь  онъ  къ  ней,  скорѣе,  благосклоненъ.
 Кстати:  ландыши  это  его  съ  Колей  подношеніе.  Каково—
Володька  и  цвѣты!
 Коля  Ливинскій  очень  изящный  молодой  человѣкъ,  лов-
кій,  стройный,  веселый,  остроумный  и  держитъ  себя  совсѣмъ-
совсѣмъ  непринужденно.  Вотъ  это  хорошо;  ненавижу  кри-
влякъ  и  замороженныхъ  сосулекъ.  Благодаря  его  простотѣ,
злополучный  инцидентъ  съ  моимъ  неудачнымъ  объятіемъ
скоро  забылся,  и  я  больше  не  ощущала  въ  его  присутствіи
ни  малѣйшаго  смущенія.  Но  Володя  не  былъ  бы  Володей,
если  бы  пропустилъ  такой  прекрасный  случай  пошпиковать
меня.
 —  Поди  сюда,  Мѵрка,—таинственно  подзываетъ  онъ  меня
послѣ  обѣда,  улз^чивъ  подходящую,  по  его  мнѣнію,  минуту;
глаза  у  самого  такъ  и  искрятся  затаеннымъ  лукавствомъ.
 „Могу  себѣ  представить,  что  сейчасъ  послѣдуетъ!"—думаю
я,  но  все  же  иду  на  зовъ.
 —  Слушай,  Мурка,  я  съ  тобой  серьезно  побесѣдовать
хочу,  пока  еіце...  не  поздно,—вздохнувъ  драматически,  за-
канчиваетъ  онъ,  въ  то  время,  какъ  глаза  свѣтятся  хитрецой
и  въ  нихъ  прыгаютъ  веселые  огоньки.
 —  Воображаю!—восклицаю  я.
 —  Ужъ  тамъ  воображаешь  или  нѣтъ,  а  выслушай,  по-
тому  иначе  мое  двоюроднобратское  сердце  изойдетъ  кровью,
истомится  въ  тревогѣ  по  тебѣ.  Ты,  Мурка,  смотри,  въ  Колю
Ливинскаго  не  влюбись,  Боже  тебя  сохрани  и  спаси...

90  Мое  рожденье.  Сюрмризъ.  Ошибка.  Гадлнье.
 —  Отстань  ты,  вотъ  глупости!  И  не  подумаю  даже,  будь
спокоенъ.
 —  Легко  сказать:  „будь  покоенъ“,—тяжело  вздыхаетъ
онъ.—Хорошъ  покой:  по  первому  абцугу—хлопъ  на  шею.
А-а!..  Ну-у  барышня!..  Да  кабы  дѣвица-то  настоягцая,  по
всей  формѣ,  а  то  вѣдь  всего  еіде  безъ  двадцати  минутъ
барышня.  Понимаешь  ли  ты  всю  трагедію  положенія?  Вѣдь
влюбишься,  такъ  и  иовѣнчаться  нельзя,  цѣлехонькій  годъ
свое  полу-дѣвичье  сердце  томить  будешь,  потому  противъ
христіанскаго  закона  идти  не  моги.  У  архіерея  въ  ногахъ
валяться  будете,  все-таки  не  разрѣшатъ:—не  смѣй,  молъ,
влюбляться  до  іб  лѣтъ!  И  онъ-то,  женихъ,  хоть  и  фельд-
фебель,  да,  какъ-никакъ,  нижній  чинъ;  тоже  партія—фельд-
фебелыией  будешь.  Я  те  говорю,  не  влюбляйся,  слышишь.
А  Коляша-то  сердцегрызъ  ужасный,  по  немъ  барышни,
особенно  гимназистки,  какъ  м}'хи  мрутъ.
 —  Успокой  свою  родительскую  заботливость: 	моего
сердца  онъ  не  сгрызетъ,  и  въ  ногахъ  у  архіерея  намъ  ва-
ляться  не  придется,  хоть  ты  еще  сто  своихъ  товариілей
приведи.
 —  Ну,  нѣтъ,  слуга  покорный.  Никого  больше  не  при-
веду:  еще  и  тѣхъ  цѣловать  начнешь?  Ни-ни,  шалишь.  Я  и
то  сегодня  чуть  со  стыда  не  сгорѣлъ:  моя  кузина  и  вдругъ!..
 Противный  мальчишка,  какимъ  былъ,  таковымъ  и  остался.
 Въ  этотъ  день  перебывали  у  насъ  всѣ  родные  и  знако-
мые,  но,  по  обыкновенію,  совсѣмъ  запросто,  такъ  какъ
гіразднованье  моего  рожденья  съ  тѣхъ  поръ,  какъ  я  въ
гимназіи,  всегда  откладывается  на  сочельникъ.
 Вотъ  тогда  вечеръ  прошелъ  страшно-страшно  мило.
Какъ  всегда  за  послѣдніе  годы’  была  кутья.  Этому  симпа-
тичному  обычаю  мы  научились  за  тѣ  четыре  года,  что  про-
жили  въ  В.,  и  переняли  его,  такъ  какъ  всѣмъ  намъ  онъ
ужасно  нравится.  Уютно,  торжественно  и  какъ-то  необыкно-
венно  патріархально,  а  я  такъ  люблю  всякіе  обычаи,  безъ
нихъ  праздникъ  не  въ  праздникъ.  Этотъ  обѣдъ  „на  сѣнѣ“,
отъ  котораго  несется  особый  запахъ,  эта  масса  разнород-
ныхъ  со  всевозможнымъ  фаршемъ  пирожковъ  все  постныхъ,

Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.  91
 какъ,  само  собою  разумѣется,  и  весь  обѣдъ.  Напримѣръ,
пирожки  съ  черносливомъ,  вѣдь  кромѣ  какъ  на  кутью  ихъ
никогда  не  ѣшь;  всѣ  эти  „слизнячки"  съ  маковымъ  моло-
комъ,  взвары  изъ  сушеныхъ  фруктовъ,  сама  кутья  съ  изю-
момъ,  орѣхами  и  миндальнымъ  молокомъ  —  все  это  ужасно
весело,  уютно  и  кажется  чѣмъ-то  необыкновенно-необыкно-
венно  вкуснымъ.  А  потомъ  елка,  милая,  радостная,  сіяющаят
глядящая  своими  десятками  теплыхъ  сверкающихъ  глазковъ,
которые  точно  засматриваютъ  тебѣ  въ  самое  сердце,  и  на
душѣ  отъ  нихъ  становится  свѣтло,  точно  и  тамъ  зажигается
яркій  праздничный  огонекъ.  И  она  горѣла,  нарядная,  жизне-
радостная,  блестя  яркими  язычками  свѣчей,  среди  темно-
изумрудныхъ  вѣтокъ,  отражаясь  въ  зеркалѣ  кабинета,
гостиной  и  прихожей;  стоя  между  этими  зеркалами,  казалось,
что  тебя  окружаетъ  цѣлая  рощица  разубранныхъ  освѣщен-
ныхъ  деревьевъ.  На  душѣ  становится  такъ  хорошо-хорошо,
тихо,  отрадно...
 Народу  было  много:  тетя  Лидуша  съ  мужемъ,  Женя,
Нина  и  Наташа  Скипетровы,  мамины  молоденькія  кузины,
Люба  съ  Сашей,  ея  двоюродный  братъ,  Петръ  Николаевичъ;
я  пригласила  Пыльневу  и  Тишалову,  звала  и  Смирнову,  но
та,  какъ  и  всегда,  тихо,  вѣжливо,  но  рѣшительно  отказалась;
Володю  и  Колю  Ливинскаго  особо  не  перечисляю,  такъ
какъ  вѣдь  они  все  время  у  насъ  торчатъ.  Публика  все
между  собой  хорошо  знакомая,  такъ  что  другъ  друга  не
стѣснялись,  хохотали  и  дурили  страшно.  Новенькими  здѣсь
были  только  Шура  Тишалова  и  Ира  Пыльнева,  но  эти  не
робкаго  десятка,  скоро  со  всѣми  перезнакомились,  и  „за-
плясали  лѣсъ  и  горыи.
 Володѣ,  видимо,  очень  нравится  Люба,  онъ  все  къ  ней
подсаживается  и,  по^  свойственному  ему  обыкновенію,  под-
дразниваетъ  ее...  Ишь  ты,  меня  предостерегалъ  отъ  влюб-
ленности,  а  самъ  тоже  въ  сердцегрызы  записался!...
 —  Любовь  Константиновна,  позвольте  вамъ  задать  одинъ
нескромный  вопросъ,—обращается  онъ  къ  ней.
 Люба  нѣсколько  смущена:
 —  Пожалуйста!

92 	МоЕ 	РОЖДЕНЬЕ. 	СЮРПРИЗЪ. 	ОшИБІСА. 	ГлДАНЬЕ.
 —  Ваше  сердце  свободно?—таинственно  наклоняется  онъ
къ  ней.
 Люба  краснѣетъ,  а  въ  глазахъ  Володи  прыгаютъ  плу-
товатые  огоньки.
 —  Вы  свободны  отъ  прежняго  увлеченія,  отъ  прежняго
чувства?
 Глаза  Любы  смѣлѣе,  но  съ  искреннимъ  удивленіемъ
поднимаются  на  него.
 —  Прежняго  увлеченія?—переспрашиваетъ  она  его.
 —  Да,  я  подразумѣвалъ  ваше  увлеченіе  м-ль  Терра-
коткой  *).
 —  Ахъ,  вотъ  вы  о  чемъ!—Люба  искренно  хохочетъ.—Я-
то  все  еще  люблю  ее,  но  она—увы!—измѣнила  мнѣ:  вышла
замужъ.
 —  Вышла  замужъ?—радостно  переспрашиваетъ  онъ.—
Великолѣпно!  Я  такъ  и  зналъ.  Меня  не  могло  обмануть
предчувствіе,  какъ  только  я  ее  увидѣлъ,  сейчасъ  же  рѣшилъ:
это  она,  Терракотка  м-ль  Снѣжиной.  Вѣдь  она—черная?
 —  Черная.
 —  Толстая?
 —  Нѣтъ,  тонюсенькая.
 —  Ну,  это  пустяки;  съ  тѣхъ  поръ  подъ  солнцемъ  юга
могла  и  располнѣть,  вѣдь,  какъ  извѣстно,  отъ  тепла  всѣ
тѣла  расширяются.  Косая?
 —  Какъ  косая?!—возмз^щается  Люба.—ГІрямехонькая,  съ
прелестными  большими  черными  глазами.
 —  Да,  да,  черные  глаза,  большіе,—подтверждаетъ  онъ.—
Конечно,  она  самая.  А  что  коситъ,  это  тоже  дѣло  наживное:
она,  очевидно,  страшно  ревнива,  и  вотъ  въ  то  время,  какъ
одинъ  глазъ—правый—якобы  равнодушно  обозрѣваетъ  мѣст-
ность  прямо  передъ  собой,  лѣвый  —  напряженно  слѣдитъ
за  любимымъ  мужемъ,  за—дюша  мой,  Карапэтъ  Карапэ-
тычъ.
 Володька  краснорѣчиво  скосилъ  лѣвый  глазъ,  отчего  фи-
зіономія  его  гіриняла  такой  нелѣпо-свирѣпый  видъ,  что  мы
такъ  и  покатились  отъ  хохота.
 *)  См.  „Веселые  буднии

Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.  93
 —  Такъ  вотъ,  представьте,  какая  неожиданность:  однажды
я  совершенно  случайно  попалъ  въ  вагонъ  въ  общество  ва-
шей  ех-м-ль  Терракотъ,  нынѣ  м-мъ  Начихалъ-Наплевадзе.
Увидѣлъ  толстую,  косую,  неуклюжую,  черную  армянку  и
вспомнилъ  васъ:  „это  онаи,—мысленно  сказалъ  я  себѣ...
 —  Мерси,  очень  любезно,—перебиваетъ,  смѣясь,  Люба.
 —  Т.-е.  вы  меня  не  такъ  поняли  или,  вѣрнѣе,  не  дали
мнѣ  договорить:  „Это  она,  —  думаю  я,—„сымпатый"  Любовь
Константиновны".  Я  сдѣлался  весь  вниманіе,  такъ  какъ,  ви-
дите  ли,  я  сразу  сообразилъ,  что  когда-нибудь  смогу  доста-
вить  драгоцѣнныя  сердцу  вашему  свѣдѣнія,  доложивъ  вамъ
о  нашей  встрѣчѣ...
 Разъ  усѣвшись  на  своего  любимаго  конька  и  заведя  свою
дразнильную  машину,  Володя  все  больше  входилъ  въ  азартъ.
Какія  только  нелѣпѣйшія  и  разнообразнѣйшія  штучки  ни
были  преподнесены  намъ  подъ  псевдонимомъ  злополучной
ех-Терракотки  и  ея  дражайшей  половины!  Посыпались  и
армянскія  загадки  одна  глупѣй  и  безсмысленнѣй  другой.
 —  Ну-ка,  а  отгадайте  мою  не  армянскую  загадку,—пред-
лагаетъ  Тишалова.  —  Какое  животное  можетъ  провалиться
въ  свою  собственную  середину?
 Вотъ  странно,  отгадали  только  мамочка  и  я,  а  такъ  про-
сто:  корова,  ея  середина—ровъ,  въ  который  она  вся—цѣлая
и  провалиться  можетъ.
 —  Еще,  еще,  еіце  что-нибудь,—просили  Шуру.
 —  У  ворона  два,  у  человѣка  одна,  у  гуся  и  свиньи  нп
одного.  Что  это  такое?
 Эту  загадку  нѣсколько  человѣкъ  отгадали—буква  О.
 —  Господа,  а  когда  же  гадать?  Непремѣнно  нужно.  Какъ
же  въ  сочельникъ  да  не  погадать,—предлагаетъ  кто-то.
 —  Да,  да,:—подхватываютъ  голоса.
 —  А  какъ?
 —  Прежде  всего  бѣжимъ  на  кухню,—предлагаетъ  Ира
Пыльнева,—и  пусть  каждый  вытаіцитъ,  не  глядя,  первое  по-
павшееся  полѣно:  каково  оно  63'детъ,  таковъ  будетъ  буду-
щій  мужъ  или  жена.
 —  Отлично!
 —  А  потомъ  лодочки  пускать,  имена  поджигать.

94  Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гадлнье.
 —  А  потомъ  всей  компаніей  на  улицу  именаспрашивать,—
предлагаетъ  Володя.
 Летимъ  въ  кухню,  вооружаемся  полѣньями,  стараясь  по
нимъ  создать  образъ  своей  будущей  дражайшей  половины.
 Бѣдная  Люба!  Будущее  сулитъ  ей  мрачныя  гіерспективы;ѵ
что-то  кривое,  шероховатое,  вѣрно  супругъ  ея  будетъ  злн>
щая-гірезлющая  кривуля.  Полѣно  Шурки  Тишаловой  довольно
презентабельное  въ  смыслѣ  стройности,  но  торчатъ  три  за-
ковыристыхъ  сучка.
 —  Ничего,  обтешемъ,—заявляетъ  она.
 Мое  полѣно  тоненькое,  длинное,  какъ  для  полѣна,  такъ,
пожалуй,  даже  изяіцное.
 —  Ишь  ты!  —  не  можетъ  пропустить  случая  Володя:  —
какого  себѣ  моя  сестричка  франтика  выискала.  А  что?  —
шепчетъ  онъ  мнѣ  въ  самое  ухо,—теперь  сама  видишь,  я  былъ
правъ:  это  никто,  какъ  Коля  Лив...
 —  Пошелъ  вонъ!—опять  туряю  я  его.—Вотъ  на  свою
суженую  лучше  посмотри,  вся  на  лѣвый  бокъ  съѣхала.  Еще
такую  поискать  тебѣ  придется.  Впрочемъ,  не  надо  искать,  я
тебѣ  достану.  Милый  Володичка,  будь  отцомъ  роднымъ,  же-
нись  ты  на  нашей  преподобной  „Клепкѣ"...  Коли  ужъ  тебѣ  на
роду  кривая  написана,  возьми  нашу,  тебѣ  вѣдь  все  равно,  а
доброе  дѣло  сдѣлаешь.
 —  Правда,  правда!  —  одобряютъ  Люба,  Ира  и  Шура.
 —  Владиміръ  Николаевичъ,  пожалуйста!—несется  со  всѣхъ
сторонъ.
 Слѣдующій  гадальный  номеръ—пускаемъ  на  воду  лодочки
съ  зажженными  свѣчками.  Володька  незамѣтно  все  норовитъ
толкнуть  мою  съ  расчетомъ,  чтобъ  она  подожгла  бумажку
съ  Николаемъ.  Отъ  его  чрезмѣрныхъ  усилій  скорлупка,
подойдя  уже  совсѣмъ  близко  къ  записочкѣ,  благодаря  дан-
ному  ей  рѣзкому  толчкз^,  накреняется,  зачерпываетъ  воды  и
бултыхъ  ко  дну.  Зато  его  лодочка  сожгла  всю  Клеопатру.
 —  Ура!..  „Клепку“  испепелило  пламя  Владиміра  Николае-
вича!—смѣются  кругомъ.
 Накинувъ  шубки  и  платочки  на  голову,  мы  шумной,  безг^
порядочной  компаніей  стремглавъ  несемся  внизъ  по  лѣст-

Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье.  95
 ницѣ  на  улицу  —  спрашивать  имена.  Холодно,  морозно,
свѣтло.
 Самая  настоящая  рождественская  ночь.  Прохожихъ  мало.
 —  Вотъ  извозчикъ,  я  у  него  спрошу  имя,—говорю  я.
 —  Извозчикъ,  какъ  тебя  зовутъ?—обращаюсь  я  къ  мо-
лодому  толстому  парню,  сидящему  на  козлахъ.
 —  Кучкинъ,  Митюха,  изъ  пскопскихъ,—флегматично  за-
являетъ  онъ.
 Вся  моя  свита  разражается  неудержимымъ  смѣхомъ,  едва
успѣли  мы  отойти  отъ  извозчика  на  приличное  разстояніе.
 —  Поздравляю,  м-мъ  Кучкина!  Просто,  звучно  и  аристо-
кратично:  ш-те  1а  Ьагоппе  Коиісіікіпе.  Прелестно!  —  радъ
стараться  Володя.
 Коля  Ливинскій  допрашиваетъ  о  своей  будущей  наречен-
ной  какую-то  горничную  и  получаетъ  въ  отвѣтъ:  „Аксинья"!
Люба  обезпечена  Никифоромъ.  Женя  подходитъ  къ  двумъ
не  то  приказчикамъ,  не  то  мастеровымъ  и  освѣдомляется
у  нихъ:  „Какъ  васъ  зовутъ?“
 —  Зимой  Кузьмой,  а  лѣтомъ  Филаретомъ,  —  хохочетъ,
довольный  собственной  остротой,  одинъ  изъ  нихъ.
 Женя  сконфужена,  намъ  смѣшно,  но  мы  сдерживаемся,
боясь  нарваться  на  какую-нибудь  дерзость.  Умудреннаятолько-
что  видѣннымъ,  Ира  заявляетъ:
 —  Я  пойду  спрашивать  у  того  вотъ,  что  тамъ,  прижав-
шись  около  стѣнки,  возлѣ  почтоваго  ящика  стоитъ,  у  него
такой  жалкій  и  скромный  видъ,  онъ  ужъ  вѣрно  острить  не
будетъ.  Только  и  вы,  пожіалуйста,  идите,  чтобъ  на  всякій
случай  быть  поблизости.
 Наша  шумная  орава  движется  въ  нѣсколькихъ  шагахъ
за  ней,  опрашивая  по  пути  встрѣчныхъ.  Вотъ  раздается
нѣжный  голосокъ  Пыльневой;  въ  отвѣтъ  на  него  доносится
до  насъ  гораздо  менѣе  пріятный  и  мелодичный  голосъ:
 —  Имя  какъ?..  А  тебѣ  што  за  дѣло?  Зовутъ,  какъ  зо-
вутъ.  Видишь,  на  ногахъ  стою.  Говори,  стою?  Ну,  и  не
трошь!  Брякнусь  въ  канаву,  тогда  городовой,  какъ  подби-
рать  станетъ—въ  кутузку,  значится,  вести—ему  и  какъ  звать
скажу.  А  теперича,  видишь,—стою,  не  качнусь.—Растопыривъ
руки  и  съ  трудомъ  отдѣляясь  отъ  спасительнаго  ящика-опоры,
шатаясь  во  всѣ  стороны,  пьяница  безпомощно  хватается  за

96 	МоЕ 	РОЖДЕНЬЕ. 	СюРПРИЗЪ. 	ОшИБКА. 	ГаДЛНЬЕ.
 воздухъ,—А  она:  „какъ  звать“?—Такъ  я  те  и  скажухоро-
хорится  онъ.—Шалишь,  были  дураки  да  всѣ  вышли...
 Но  Ира  не  слушаетъ  дальше  его  надтреснутаго  хриплаго
бормотанья  и  стремглавъ  мчится  къ  намъ.  Дѣйствительно,
выбрала  скромнаго  и  жалкаго!
 Хохоча,  какъ  сумасшедшіе,  вернулись  мы  домой  и  подѣ-
лились  со  старшими  своими  впечатлѣніями.
 —  Дорогая  тетя,  я  радъ  успокоить  ваше  заботливое  ма-
теринское  сердце:  участь  Муси  блестяще  обезпечена.  М-мъ
Митюха  Кучкинъ,  изъ  пскопскихъ,—жестомъ  руки  рекомен-
дуетъ  онъ  меня.
 —  Смотри,  Мурка,  —  опять  принялся  онъ  за  меня:  —
этотъ  Митюха,  тутъ  дѣло  не  спроста.  Помнишь,  у  тебя
давно  еще  былъ  такой  рыцарь  печальнаго  образа  „табач-
никъ“,  „пеклеванный“,  Митя  прозывался  *)?  Смотри,  стари-
ной  не  тряхни,  потому  больше  у  насъ  Дмитріевъ  и  въ  за-
водѣ  нѣтъ;  я,  по  крайней  мѣрѣ,  ни  одного  не  знаю.
 —  Я  знаю  одного,—съ  невиннѣйшимъ  видомъ  заявляетъ
Люба.
 —  Кого?  Кого?—живо  спрашиваю  я.
 —  Свѣтлова,  Дмитрія  Николаевича.
 —  Фу,  какая  гадость!  Ну,  ужъ  спасибо  за  твою  заморо-
женную  сосульку.  Въ  такомъ  случаѣ  я  сто  разъ  предпочи-
таю  „пеклеваннаго  Митю“,—протест}^ю  я.
 Господи,  какое  однако  счастье,  что,  на  самомъ  дѣлѣ,  мнѣ
еще  никакихъ  „Митей“  выбирать  не  надо  и  что  я  всего
„безъ  двадцати  минутъ“  барышня.  Мнѣ  такъ,  такъ  хорошо
дома,  вѣдь  я,  въ  суіцности,  очень  счастливая  и  ничего-ни-
чего  другого  не  хочу,  ни  теперь,  ни  потомъ.
 *)  См.  „Хорошо  жить  на  свѣтѣ".

XIV.
 Студенты.  Катокъ.  ,,Исповѣдникъ“.
 двадцать  разъ,  кажется,  брала  въ  руки  свой  днев-
никъ  и  столько  же  разъ,  не  прибавивъ  ни
строчки,  клала  его  обратно.  Невозможно  писать:
слишкомъ  у  насъ  весело,  и  потомъ  явно  я  этого
все-таки  не  дѣлаю,  отъ  всезрящихъ  же  глазокъ
моего  двоюроднаго  братца  не  очень-то  что-нибудь  укроешь.
 Остается  только  поздній  вечеръ,  но  въ  это  время  всегда
такъ  неодолимо  спать  хочется,  что  ныряешь  скорѣй  въ  свою
теплую,  уютную  кроватку  и  чувствуешь,  какъ  будто  баю-
каютъ  тебя  мягкія  волны,  медленно,  плавно,  ласково;  все
плыветъ,  плыветъ,  уходитъ  дальше,  глубже  и,  не  успѣешь
оглянуться,  какъ  уже  очутился  въ  сладкихъ  объятіяхъ  Мор-
фея.  Какъ  ни  весело  и  ни  хорошо  все  на  свѣтѣ,  а  все  же
радушныя  объятія  дѣдушки  Морфея  чудная  веіць.
 На-дняхъ  какъ-то  сидимъ  мы  за  обѣдомъ,  вдругъ  раз-
дается  звонокъ,  и  Глаша  докладываетъ,  что  два  студента
спрашиваютъ  меня.  Это  еще  что  за  навожденіе?  Даже  не
соображу,  кто  такіе  быть  могутъ.  Еще  идя  по  коридорз^,
замѣчаю  высокаго,  широкоплечаго,  довольно  нескладнаго
студента  въ  пальто,  съ  воротникомъ,  поднятымъ  по  самый
носъ,  въ  далеко  не  изящной,  нахлобученной  на  уши  фуражкѣ.
 В.  Новнцкая.  Беимятежные  годы. 	^

98
 Студенты.  Катокъ.  „Исповѣдникъ".
 Ну,  занаковался!  Хоть  сейчасъ  въ  Сибирь  поѣзжай,  а  на
дворѣ  всего  четыре  градуса.
 Рядомъ  съ  нимъ  студентъ  въ  шинели  съ  бобрами,  въ  ко-
торую  онъ  лихо  запахнулся,  и  у  него—о,  ужасъ!  —  тоже
шапка  на  головѣ.  Это  еще  что  за  типики?
 Вхожу.  Изысканно,  галантно,  даже  слишкомъ,  расшарки-
ваются.
 —  Масіетоізеііе,  позвольте  представиться:  я—Тишаловъ,
братъ  вашей  подруги,  —  начинаетъ  студентъ  въ  шинели  и,
не  дождавшись,  чтобы  я  протянула  руку,  суетъ  свою  лапу,
къ  тому  же  еще  обутую  въ  широченную  сѣрую  перчатку.
 Ну,  джентльмэнъ!
 Я  неохотно  подаю  свою;  тогда  ко  мнѣ  тянется  лапа  его
спутника  тоже  въ  перчаткѣ,  но  только  рыжей.
 —  Вотъ  видите  ли,  м-ль,  я  командированъ  своей  сестри-
цей,  которая  обрашдется  къ  вамъ  съ  большой  просьбой...  мы
присоединяемся,—оба  студента,  какъ  по  командѣ,  опять  при-
торно-галантно  расклаішваются.
 —  А  что  такое?—спрашиваю  я.
 —  Сестра  очень  проситъ  васъ  прійти  въ  четвергъ  ве-
черкомъ  къ  намъ.  Мы  тоже  очень  просимъ,—опять  оба  шар-
каютъ.
 „Что  за  идіоты!"—думаю  я.—Право,  не  знаю,—говорю
имъ.  „Ни  за  что,—въ  то  же  время  мысленно  твердо  рѣшаю  я.  —
И  просить  даже  мамочки  не  стану,  вотъ  еще!  Только  не
хватало  съ  такими  чучелами  тамъ  весь  вечеръ  сидѣть.  Ни-
когда  не  думала,  что  у  Шурки  братъ  такой  дурень".
 —  М-ль,  мы  умоляемъ!—опять,  какъ  заводные,  шаркаютъ
оба.—Пожалуйста!..
 —  Если  вы  меня  любите...—шепчетъ  шинель,  дѣлая  шагъ
ко  мнѣ.
 Вотъ  нахалъ!  Я  пячусь  отъ  него,  а  онъ  наступаетъ.
 —  Неужели  же  вы  меня  совсѣмъ  не  любите?..  ни  кро-
шечки?  О,  моя  милая,  жестокая,  но.  очаровательная  Муся.
Ангелъ  мой!..—и  вдругъ—бацъ!—онъ  обнимаетъ  меня  и  чмо-
каетъ  по-очереди  въ  каждую  щеку.
 Въ  первый  моментъ  я  совершенно  одурѣла,  затѣмъ  на-
чала  неудержимо  хохотать.  Отъ  слишкомъ  порывистаго

Студенты.  Катокъ.  „Исповѣдникъ".
 99
 объятія  фуражка  скатывается  съ  головы  студента,  и  передо
мной  со  своей  всегдашней  прической—куксой  на  макушкѣ—
плутоватая  татарская  физіономія  Шурки  Тишаловой.  Черные
усики,  приклеенные  надъ  губой,  даютъ  ей  особенный,  невѣ-
роятно  комичный  видъ.
 —  Гадость  ты  этакая!  —  смѣюсь  я.  —  Вѣдь  ты  чуть-чуть
меня  на-смерть  не  испугала.
 —  Да,  Муська  струсила!  Смотрю—пятится,  пятится.  А
компаньона  моего  не  з^знаешь?—спрашиваетъ  она.
 —  Кто  же  больше,  какъ  не  Пыльнева,  вѣдь  у  насъ  всего
двѣ  такихъ  сумасшедшихъ  и  есть.—Я  въ  восторгѣ.
 —  Ради  Бога,  не  уходите  и  не  раздѣвайтесь,  я  сейчасъ
пришлю  Володю,  поинтригуйте  и  его!—прошу  я.
 —  Володя!—лечу  я  въ  столовую.  —  Выйди  на  минутк}7,
тебя  тоже  видѣть  хотятъ,—и  уже  въ  дверяхъ  коридора,  чтобы
старшіе  не  слышали:—ради  Бога,  убери  этихъ  нахаловъ,  я
съ  ними  справиться  не  могу;  одииъ  такъ  даже  полѣзъ  цѣ-
ловаться  со  мной.
 —  Ну-у?!—негодуетъ  онъ.
 —  Право,  честное  слово!
 Володя  подтягивается  и  выходитъ  съ  грознымъ  видомъ.
Я  становлюсь  между  шубами.
 —  Что  угодно?—холодно  спрашиваетъ  онъ.
 —  Позвольте  представиться:  Громкаловъ,—говоритъ  Ти-
шалова.
 —  Грязевъ,—рекомендуется  Пыльнева.
 Какъ  по  командѣ  оба  шаркаютъ;  рыжая  и  сѣрая  лапы
•одновременно  тянутся  къ  Володѣ.  Его  коробитъ,  и  онъ  не
.знаетъ,  подать  свою  или  нѣтъ;  все-таки  не  даетъ.
 —  Какъ?  —  восклицаетъ  пальто.—Вы  отказываетесь  по-
жать  наши  честныя  руки?
 Володька  злится.
 —  Я  привыкъ  подавать  руку  только  воспитаннымъ  лю-
дямъ,  протягивать  же  ее  въ  гіерчаткѣ  считается  неприлич-
нымъ,  какъ  тоже  совершенно  неприлично  стоять  въ  комнатѣ
въ  фуражкѣ,  да  еще  при  дамѣ,—тычетъ  онъ  негодующимъ
пальцемъ  въ  мою  сторонз^.
 Володя,  забывъ  про  мои  „безъ  двадцати  минутъ“,  сразу
 7*

100 	Студенты. 	Катокъ. 	„ИсПОВѢДНИКЪи.
 миновавъ  званіе  барышни,  возвелъ  меня  въ  „дамы".  Я  ти-
хонько  фыркаю  въ  папины  еноты.
 —  Но,  мнѣ  кажется,  фуражка  и  перчатки  такія  вполнѣ
гіриличныя  принадлежности  туалета...—начинаетъ  опять  сту-
дентъ  въ  пальто,  но  шинель  перебиваетъ  его:
 —  Что  собственно  шокирз^етъ  васъ  въ  нашихъ  голов-
ныхъ  уборахъ?  Все  это  въ  сущности  такая  условность.  На
востокѣ,  напримѣръ,  всегда  ходятъ  съ  покрытыми  головами.
 —  Да,  но  мы  живемъ  на  западѣ,—холодно  и  назидательно
отчеканиваетъ  Володя.
 —  Виноватъ,—мягко  гіродолжаетъ  студентъ:—Россія  за-
нимаетъ  восточную  часть  Еврогіы  и  не  причисляется  къ
загіадно-европейскимъ  державамъ...
 Володя  все  больше  краснѣетъ  и  все  сильнѣе  злится.
 —  Я  думаю,  вы,  собственно  говоря,  явились  сюда  не  для>
того,  чтобы  обсуждать  этнографическое  и  политическое  по-
ложеніе  Россіи,  а  потому,  если  вамъ  больше  нечего  сказатьг
мы  васъ  не  задерживаемъ.
 —  Виноватъ,  еще  минуточку,—протестуетъ  студентъ.—
Эта  особа—указательный  палецъ  направленъ  въ  меня  —ваша
супруга?
 У  Володи  отъ  негодованія  вылѣзаютъ  глаза  на  лобъ,  я»
фыркаю  въ  шубу  сильнѣй  и  сильнѣй.
 —  Вы  что  это,  кажется,  позволяете  себѣ  издѣваться?—
грозно  вопрошаетъ  онъ.
 —  Боже  сохрани!—мягко,  вкрадчиво  вмѣшивается  сту-
дентъ  въ  пальто.—Но  какъ  вы  сказали:  „при  дамѣ<(,  то  мы
подумали...  Извините...—мямлитъ  онъ.
 —  Мы  такъ  безконечно  счастливы,  что  ошиблись,—под-
хватываетъ  радостно  его  спутникъ:—потому  что,  откровенно
говоря,  цѣль  нашего  прихода  именно  сія  очаровательна»
особа.—Сѣрый  палецъ  снова  направленъ  на  меня.—Мы  умо-
ляемъ  у  васъ  ея  руки,  и,  если  помѣхой  къ  этому  великому
счастью  могутъ  служить  наши  гіерчатки  и  головные  уборы,
мы,  не  задумываясь,  готовы  принести  ихъ  на  алтарь  любви.
 Въ  ту  же  секунду  рыжая  и  сѣрая  перчатки  шлепаются
къ  моимъ  ногамъ;  какъ  по  сигналу,  обѣ  правыя  руки  высоко
приподнимаютъ  фуражки,  въ  то  время,  какъ  обѣ  лѣвыя

Студенты.  Катокъ.  „Рісповѣдникъ". 	101
 поспѣшно  срываютъ  усы  и  тоже  высоко  держатъ  ихъ.  Шура
-съ  Ирой,  низко  кланяясь  и  галантно  расшаркиваясь,  скло-
няются  передъ  Володей.
 Сценка  эта  была  уморительна  и  разыграііа  мастерски.
Володя,  конечно,  сейчасъ  же  узналъ  обѣихъ  и  очень  смѣялся,
хотя  ему,  кажется,  все  же  чуточку  было  непріятно,  что  онъ
такъ  рыцарски  боролся  съ  вѣтряными  мельницами.  Ничего,
 •  дразнило-мученикъ;  это  тебѣ  полезно,  не  все  же  въ  саноч-
кахъ  кататься,  надо  и  саночки  повозить!
 Ведемъ  обоихъ  студентовъ  въ  столовую,  предстазляемъ.
Опять  смѣхъ.  Послѣ  обѣда  рѣшено  всей  компаніей  идти  на
катокъ,  поинтриговать  тамъ,  кто  первый  подъ  руку  подвер-
нется,  оттуда  къ  Снѣжинымъ,  гдѣ  насъ  ждутъ.  Отправляемся.
Я  оказываюсь  одна  съ  четырьмя  кавалерами:  два  студента  и
два  юнкера.
 Катокъ  въ  полномъ  разгарѣ.  Электрическія  лампочки
•сверкающей  цѣпью  окружаютъ  его,  та  же  огненная  полоса
вокругъ  павильона,  гдѣ  раздуваются  щеки  несчастныхъ  му-
зыкантовъ-трубачей.  Ледъ  блестящій,  точно  полированный,
гладкій,  ровный.  Я  еще  привязывала  коньки,  когда  Пыльнева
говоритъ  съ  оживленіемъ:
 —  Мз^ся,  я  отдѣляюсь  и  какъ  будто  бы  съ  вами  незна-
кома.  Здѣсь  Юля  Бекъ,  то-есть,  понимаешь  ли,  это  точно  на
заказъ,  лучшаго  придумать  ничего  нельзя.  27-го  въ  инже-
нерномъ  училищѣ  былъ  вечеръ,  и  тамъ  за  ней  все  студен-
тикъ  какой-то  увивался,  вотъ  мы  его  и  изобразимъ.
 —  Думаешь,  повѣритъ?—спрашиваю  я.
 —  Юля-то?  Да  развѣ  ты  ее  не  знаешь?  Вѣдь  ей  что
угодно  вговорить  можно.
 Это  правда:  наша  Бекъ  милая,  хорошенькая  дѣвочкау
воспитанная,  добрая,  но  ужъ  очень  простенькая.
 —  Подожди,—говорю,—и  мы  за  тобой,  издали.
 Юля  въ  темносинемъ  бархатномъ  костюмѣ,  съ  бѣлымъ
звѣрькомъ  вокругь  шеи,  съ  бѣлой,  чуть-чуть  набекрень  ша-
почкой  и  съ  бѣлой  же  съ  длинными  хвостиками  муфтой,
плавно  и  граціозно  скользитъ,  то  правой,  то  лѣвой  ногой.
Видъ  у  нея,  точно  она  сошла  съ  модной  картинки;  хоро-
шенькая—прелесть,  какъ  фарфоровая  кзаюлка:  бѣленькая,

102 	Студепты. 	Катокъ. 	„Исповѣдникъ".
 всегда  розовыя  щечки  еще  больше  разрумянились  отъ  дви-
женія  и  легкаго  морозца,  васильковые  глаза  блестятъ,—
просто  смотрѣть  пріятно.
 —  Какая  хорошенькая!—восклицаетъ  Коля  Ливинскій.
 —  А  ужъ  ты  разглядѣлъ,  сердцегрызъ!—укоряетъ  Володя,
но  все  же  и  его  взглядъ  выражаетъ  одобреніе.
 Въ  это  время  Пыльнева  ужъ  въ  двухъ  шагахъ  отъ  Юлиу
и  вотъ  что,  какъ  я  потомъ  узнала,  гіроисходитъ  тамъ.
 —  М-еІІе  ]и1іе!—окликаетъ  ее  Пыльнева.—М-еІІе  Іиііе!
Юлія  Андреевна!
 Юля  быстро  поворачиваетъ  голову.
 —  Честь  им'ѣю  кланяться!  Вы  меня  не  узнаете?  Но  вы
все  же  позволите  пожать  вашу  ручку?
 Юля  смущенно  протягиваетъ.
 —  Такъ  неужели  вы  меня,  дѣйствительно,  не  узнаете?
 Бекъ  сконфуженно:—Извините,  мнѣ  такъ  неловко,  но  яу
 право,  не  могу  вспомнить...
 —  Увы!  а  я  не  могу  забыть!..—съ  душераздирательнымъ
вздохомъ  начинаетъ  Ира.—Не  могу  забыть  того  небеснаго
видѣнья,  которое  всюду  слѣдуетъ  за  мной.  Я  вижз^  ярко
освѣщенный  залъ,  цѣлый  цвѣтникъ  молодыхъ  и,  можетъ
быть,  прелестныхъ  барышень,  но  я  не  замѣчаю  ихъ,  мой
взоръ  устремленъ  на  нѣчто  свѣтлое,  воздушное,  розовое.
Точно  заря  спустилась  съ  неба  въ  этотъ  залъ  и  освѣтила  его
своимъ  нѣжнымъ  сіяніемъ.  Ореолъ  золотыхъ  волосъ,  кото-
рый  обрамляетъ  лилейно-бѣлое  личико,  съ  васильками-гла-
зами,  розами-щечками,  маками-губками,  ландышами-зубками,
носикомъ  тонкимъ  и  нѣжнымъ,  какъ  бѣлый  лѣсной  коло-
кольчикъ,  ушами...  (какъ  лопухи  торчащими,  чуть  не  сры-
вается  съ  устъ  Иры,  такъ  какъ  болыиія  и  торчащія  уши  —
единственный  недостатокъ  Юли,  но  она  во-время  спохва-
тывается,  заминается  и,  тщетно  перешаривъ  для  поэтическаго
сравненія  все  царство  растеній,  кидается  въ  морскую  пу-
чину)...  съ  ушами,  подобными  жемчужной  раковинѣ,  съ...
Да  развѣ  можно  словами  передать  все  это?..
 Юля,  на  минуту  поднявъ  глаза  на  говорящаго,  опускаетъ
ихъ,  смуіценная,  пораженная,  но,  видимо,  пріятно;  она  сколь-

Студенты.  Катокъ.  „Исповѣдникъ". 	103
 зитъ  крошечными  шажками,  напряженно  глядя  на  болтаю-
щіеся  хвостики  своей  муфты.  Молчаніе.
 —  Такъ,  что-жъ,  вы  все-таки  не  узнаете  меня?—спраши-
ваетъ  Ира.
 —  Я,  кажется,  начинаю  догадываться.  Вы,  вѣроятно,  тотъ
студентъ,  съ  которымъ  я  танцовала  въ  инженерномъ  учи-
лищѣ.  Но  вы  такъ  страшно  измѣнились,  или  мнѣ  это  только
кажется?—она  опять  робко  поднимаетъ  на  него  глаза.
 —  Да,  вы  правы,  я  измѣнился,  я  таю,  какъ  свѣчка.  По-
смотрите,  какъ  широко  мнѣ  сдѣлалось  пальто  (Ира  траги-
чески  оттягиваетъ,  какъ  на  вѣшалкѣ  болтающееся  на  ней,
несмотря  на  все  въ  него  напакованноё,  пальто).—Вы  видите,
даже  фуражка  мнѣ  стала  широка  (въ  увлеченьи  она  чуть  не
сбросила,  дѣйствительно  слишкомъ  большую,  фуражку).
 —  Да  развѣ  голова  можетъ  похудѣть?—недоумѣваюгце
спрашиваетъ  Юля.
 —  Какъ?  а  вы  про  это  не  слыхали?—въ  свою  очередь
пораженъ  студентъ.—Это  признакъ  самой  страшной,  самой
неизлѣчимой  болѣзни—сухотки  мозга,  причинакоторой  всегда
одна:  горе,  горе  и  горе...
 Юля  испуганно  и  жалостливо  смотритъ  на  него.  Для  ея
добраго  сердечка  наговорено  слишкомъ  много  всякихъ  стра-
стей.
 —  Боже  мой,  я,  право,  не  хотѣла...  я  ничѣмъ  не  вино-
вата.  И  потомъ,  вы  такъ  мало  знаете  меня...
 —  Я  васъ?  мало  знаю?  Я  все  про  васъ  знаю,  каждый
вашъ  шагъ,  каждый  поступокъ.  Я  живу  вашей  жизнью.
Хотите,  я  вамъ  скажу  ваши  вкусы?  Вы  терпѣть  не  можете
математики  и  русскихъ  сочиненій...
 —  О,  да,  да,  особенно  сочиненій,  да  еще  у  нашего
Дмитрія  Николаевича,  который  ужасно  строгій,—гіеребиваетъ
оживившаяся  Юля,  довольная,  что  разговоръ  сошелъ  съ  тра-
гической  темы.  —  Теперь  опять  задано  и  такое  трудное:
„Митрофанушка,  какъ  типъ  своего  времениа.
 —  Видите,  я  правъ.  Далѣе,  книги  вы  любите  грустныя,
но  съ  веселымъ  концомъ,  играете  на  роялѣ  одни  вальсы,
стиховъ  не  любите,  да  и  зачѣмъ  они  вамъ!  Вы  сами  вопло-

104 	Студенты. 	Катокъ. 	„Исповѣдникъ“.
 щенная  поэзія,  ну,  а  одноименныя  электричества,  естественно>
отталкиваются.  Напримѣръ,  вы  и  Надсонъ!?
 —  Да,  правда,  я  не  люблю  Надсона,  онъ  все  ноетъ  и
неизвѣстно  чего,  —  опять  обрадовалась  Юля.  —  Ну,  а  что  я
еще  люблю?
 —  Сардинки,  орѣховую  халву,  шоколадъ,  печенье  „Пью-
гіью“  и  крымскія  яблоки,—бойко  перечисляетъ  Ира  все  то,
что  постоянно  уничтожаетъ  съ  аппетитомъ  на  большой  пе-
ремѣнѣ  Юля.
 —  Нѣтъ,  это  поразительно!—Ея  розовое  личико  расгілы-
вается  отъ  восхиіценія.—Какъ  же  вы  все  эго  знаете?
 —  Я  слѣжу  за  вами.
 —  Давно?
 —  Уже  пять  лѣтъ.
 —  Господи!!  Странно,  какъ  же  я  ничего  не  замѣчала?  И
потомъ,  гіять  лѣтъ  назадъ  вѣдь  я  была  маленькая...
 —  Что-жъ,  вы  еще  и  теперь  не  вѣрите  мнѣ?  Еще  со-
мнѣваетесь?  О,  такъ  требуйте  отъ  меня  доказательствъ,  са-
мыхъ  смѣлыхъ,  для  васъ  я  на  все  готовъ.  Ну,  говорите!
Хотите,  я  выкупаюсь  въ  проруби?
 —  Ой,  нѣтъ,  ради  Бога,  нѣтъ!—взмолилась  Юля.—Вы  уто-
нете  или  простудитесь.
 —  Что  я?!—трагическій  жестъ  рукой.  —  Лишь  бы  васъ
убѣдить!  Ну,  такъ  я  прыгну  изъ  третьяго  этажа  или  со-
скочу  на  всемъ  ходу  съ  лихача,  вотъ  сейчасъ  на  вашихъ
глазахъ!
 —  Нѣтъ,  нѣтъ,  ради  Бога  нѣтъ!—чуть  не  плачетъ  сердо-
больная  Юля.
 —  Но  я  долженъ,  долженъ  вамъ  доказать!  Такъ  сами
скажите.
 —  Когдая,  право,  не  знаю...  Ну,  что  бы  такое?..  (Пауза.)—
Знаете  что,  напишите  мнѣ  Митрофанушку.  Хорошо?  Только...
Я,  право,  стѣсняюсь  послѣ  того,  что  вы  мнѣ  сейчасъ  гово-
рили  про  свою  голову...
 —  А  что  такое?—уже  успѣвъ  забыть,  что  она  ей  наго-
родила,  спрашиваетъ  Ира.
 —  Да  вотъ,  что  она  у  васъ  похудѣла,  такъ,  можетъ  быть,
вамъ  вредно  заниматься?

Студенты.  Катокъ.  „Исповѣдникъ". 	105
 —  Пустяки,  пустяки,  для  меня  это  такое  счастье,  а,
знаете,  лѣкарство  противъ  горя  —  счастье,  такъ  что  голова
моя,  пожалуй,  опять  пополнѣетъ  отъ  радости.  А  теперь  одна
просьба:  дайте  мнѣ  надежду,  крошечную  надежду,  иначе
впереди  у  меня  (глухо)...  одна  могила!  Дайте  на  прощанье
ручку  поцѣловать.
 —  Что  вы!  Что  вы!—въ  ужасѣ  отшатнулась  Юля.  —  Это
совсѣмъ  неприлично.
 —  Такъ  приличія  вамъ  дороже  жизни  человѣка?  Да??—
неумолимо  пытаетъ  Ира.
 —  Боже  мой!—вздыхаетъ,  чуть  не  плача,  бѣдная  Юля.—
И  потомъ,  здѣсь  столько  народу,  и  я  въ  перчаткѣ...
 —  Не  бѣда,  я  въ  перчаткз^—соглашается  пылкій  гюклон-
никъ.  И,  тихонько  вытянувъ  ея  руку  изъ  муфты,  Ира  под-
носитъ  къ  губамъ,  сильно  пахнущую  бензиномъ,  очевндно,
только-что  чищенную  бѣлую  лайковую  перчатку  Бекъ.
 —  Ахъ!—Юля  смущена  до  послѣдней  степени.
 —  Такъ  до  свиданія,  моя  жизнь,  мое  счастье!—еще  по-
жимаетъ  ей  руку  Ира.—Въ  воскресенье,  въ  7  часовъ  вечера,
здѣсь  на  каткѣ  я  вручу  вамъ  Митрофанушку.
 Нѣсколько  секундъ  бѣдная  Юля  стоитъ,  какъ  окаменѣ-
лая,  затѣмъ,  опомнившись,  торопливо  отправляеТся  на  розыски
сестры  и  гувернантки,  которыя,  въ  свою  очередь,.  уже
ищутъ  ее. 	#
 Веселые,  голодные,  набѣгавшись  и  нахохотавшись  вво-
люшку,  влетѣли  мы  шумной  ватагой  къ  Снѣжинымъ,  пргі-
неся  за  собой  цѣлый  потокъ  свѣжаго,  морознаго  воздуха.
На  столѣ  уже  привѣтливо  шумѣлъ  самоваръ,  пѣніе  кото-
раго  намъ  показалось  райской  мелодіей,  а  на  блюдѣ  лежали
аппетитные,  тоненькіе,  блестящіе  ломтики  свѣтло-розовой
ветчины.
 —  Блюдо  боговъ,  —  воскликнулъ  Володя.—Я  убѣжденъ,
что  на  Олимпѣ  каждый  день  подавали  ветчину.  По  крайней
мѣрѣ,  если  бы  я  былъ  Аполлономъ,  то  отдалъ  бы  соотвѣт-
ствующее  распоряженіе  парнасскому  мэтръ-д’отелю.
 —  Ишь  чего  захотѣлъ!  Только  Аполлономъ  быть!—под-
хватываю  я.—Довольно  съ  тебя  и  Марса,  кстати  оно  тебѣ  п
по  чину  больше  подходитъ.

106 	Студенты. 	Катокъ. 	„Исповѣдникъ".
 —  Да,  а  ргоро8,  насчетъ  чина,  —  вмѣшивается  въ  разго-
воръ  т-те  Снѣжина:—Вчера,  когда  наша  кухарка  Маланья
носила  Мусѣ  Любину  записочку,  возвращается  она  потомъ
и  спрашиваетъ  меня:  „Что  это,  барыня,  Мусинькинаго  па-
пашу  въ  военные  генералы  произвели,  что  у  нихъ  нонича
двое  денщиковъ  завелось:  одинъ  на  кухнѣ  блыкается,  а
другой,  видать,  при  столѣ,  въ  комнатахъ“...  Это  она  васъ,
Володя  и  Николай  Александровичъ,  за  денщиковъ  приняла.
 Одинъ  изъ  солдатиковъ  моментально  вскочилъ  на  ноги:
 —  Что-жъ,  коли  ежели,  ваше  сковородіе,  изволите  прика-
зать,  мы  могимъ  вамъ  и  съ  салфетомъ  подъ  мышкой  услу-
жить.
 Черезъ  минуту  салфетка  лихо  торчала  подъ  Володиной
рукой,  и  онъ,  вытянувшись  въ  струнку  передъ  Любой,  рявк-
нулъ:
 —  Здравія  желаю!  Что  прикажете  подать,  водки  или  чаю?
 —  Ни  того,  ни  другого.  Пожалуйста,  передайте  мнѣ  вет-
чину.
 Володька  ловко  обнесъ  всѣхъ  присутствующихъ  и
остановился  около  бонны:  „РѴаиІеіп,  Ъіие  еззеп  зіе  5с1і\ѵеі-
пегеі“  (Фрейлейнъ,  пожалуйста  скушайте  свинства).
 —  „Бапке,  теіп  Негг,  ісЬ  Іазз  ез  іііг  сііе  Сазі:е!а  (Бла-
годарю  васъ,  я  оставляю  это  для  гостеп)  —  удачно  отпариро-
вала  та.  •
 —  А  такъ,  тѣмъ  лучше,  теперь,  по  крайней  мѣрѣ,  и  сол-
датикъ  попитается  этимъ  самымъ  „свинствомъ“  послѣ  тру-
довъ  праведныхъ,  —  и,  комфортабельно  усѣвшись,  онъ  при-
нялся  уплетать  за  обѣ  щеки.
 —  Вотъ  кабы  его  гіревосходительство,  нашъ  Ананасъ
Ананасовичъ,  да  бѣдныхъ  юнкеришекъ  накормилъ  хоть  бы
разъ  въ  недѣльку  такимъ  „свинствомъ“,  потому  всякое  иное-
прочее  такъ  даютъ.  Самъ-то,  вѣрно,  частенько  вкушаетъ:  у
нихъ  въ  кухнѣ  дѣлый  день  варятъ  и  парятъ,  и  пекутъ,  и
жарятъ.  Выйдутъ  это  они  на  прогулку  со  своей  благовонной
супругой,  кругленькіе,  упитанные,  надушенные;  моментально
наступаетъ  благораствореніе  воздуховъ,  но  —  горе  намъ!  —
у  бѣдныхъ  юнкарей  изобилія  плодовъ  земныхъ  не  замѣ-
чается...

Студенты.  Катокъ.  „Исповвдникъ". 	107
 —  А  что,  плохо  корхМятъ?  —  освѣдомился  у  Володи  самъ
Снѣжинъ.
 —  Богомерзко!  Отвратно!
 —  А  у  васъ?  —  обращается  оцгь  къ  Колѣ.
 —  Да  какъ  когда.  Иногда  ѣшь  себѣ  и  судьбу  просла-
вляешь,  но,  когда  намъ  возвѣщаютъ  пышное  названіе  „биф-
штексъ",  мы  впадаемъ  въ  мрачное  отчаяніе  и  посылаемъ
барабанщика  за  чайной  колбасой.  Внѣшній  видъ  и  размѣръ
этого  блюда  вполнѣ  приличны,  можетъ  быть,  оно  даже  не
дурнымъ  оказалось  бы  и  на  вкусъ,  но,  чтобы  провѣрить  его
вкусовое  ощущеніе,  у  насъ  недостаточно  внимательно  отно-
сятся  къ  сервировкѣ.  Дѣло  въ  томъ,  что,  дабы  одолѣть
этотъ,  такъ  называемый,  бифштексъ,  необходима  еще  пара
добавочныхъ,  запасныхъ  челюстей,  такъ  какъ  однѣ  свои
оказываются  безсильными.  Конечно,  въ  ресторанѣ  это  легче,
тамъ  не  всѣ  сразу  обѣдаютъ,  можно  чередоваться,  а  тутъ
запастись  на  250  человѣкъ...  гм...  конечно,  разорительио...
 Кругомъ,  понятно,  хохотъ.
 —  А  вы  бы  такъ  сдѣлали,  какъ  мы,  —  предлагаетъ
Саша.  —  Насъ  тоже  иногда  прелестями  къ  завтраку  угоща-
ютъ.  А  на  гимнастикѣ  какъ  напрыгаешься  да  еш.е  иногда
и  нашлепаешься,  ѣсть  хочется!..  адски,  прямо  животики  под-
водитъ,  только  слюнки  глотаешь;  въ  столовую  идешь,  такъ
уже  на-ходу  заранѣе  облизываешься,  а  тутъ  вдругъ  пре-
подносятъ  тебѣ  котлетину  да  съ  такимъ  ароматомъ,  что
ни  за  что  не  проглотишь.  ГІоложеніе,  понимаете  ли,—бамбу-
ковое!  Хлѣба  за  обѣ  іцеки  напихаешь,  въ  карманы  тоже,
да  что  хлѣбъ  одинъ?  Озлились  кадеты  и  рѣшили  эконому-то
этому  самому  въ  слѣдующій  разъ  „бенефисецъ"  устроить.
Долго  ждать  не  пришлось;  черезъ  нѣсколько  дней  опять
милыя  котлетки  съ  очаровательнымъ  картофельнымъ  пюре.
Пошушукались,  пошушукались,  и  пошло  изъ  первой  роты
секретное  предписаніе  по  всему  корпусу:  каждому  свою
порцію  всю  безъ  остатка  съ  тарелокъ  забрать.  Ну,  что  же,
котлеты  между  двумя  ломтями  прямо  въ  карманъ  сунули,  а
пюре,  кто  имѣлъ  бумажку,  такъ  въ  фунтикъ  положилъ,  а
кто  нѣтъ—въ  сморкательный  платокъ.  Вставъ  изъ-за  стола,
сейчасъ  же,  благо  въ  это  время  экономъ  на  кухнѣ  торчитъ

108 	Студенты. 	Катокъ. 	„Исповѣдникъ".
 и  никогда  у  себя  дома  не  бываетъ,  откомандировали  чуть
не  цѣлый  взводъ  самыхъ  ловкачей.  Сапоги  поснимали,  чтобы
въ  другомъ  концѣ  квартиры  прислуга  чего  не  услышала,
да  въ  коридорчикъ,  который  впадаетъ  прямехонько  въ  его
кабинетъ.  Дверь  изъ  него  въ  столовую  на  ключъ,  чтобы
никто  оттуда  не  вломился.  Принесли  котлеты  да  весь  полъ
и  вымостили:  четыре  котлетки,  въ  серединѣ  кучка  пюре,
опять  четыре  котлетки,  въ  серединѣ  кучка  пюре—право,
даже  красиво  вышло,  въ  узоръ,  точно  паркетъ  въ  двѣ  тѣни.
За  то  бу-кетъ!..  О-охъ!  Пока  одни  укладывали,  другіе  вы-
вѣску  малевали,  которую  сейчасъ  же  и  водрузили  надъ
дверью:
 АУКЦІОНЪ
значительно  подержанныхъ  котлетъ.
Осматривать  разрѣшается  ежедневно,
пока  не  задохнешься.
 Вся  чистая  выручка  поступитъ  въ  пользу  благодѣтеля
кадетскаго  рода  В.  Т.  Сѣрова.
 —  Вотъ,  понимаете  ли,  послѣ  обѣда,  когда  экономъ  нашъ
къ  себѣ  уходитъ,—а  уже  темно,—нѣсколько  изъ  насъ  и
юркни  за  нимъ  слѣдомъ.  Уже  въ  коридорѣ,  слышимъ,  онъ
нюхаетъ,  носомъ  шморгаетъ.  Открылъ  дверь  и  еще  пуще
занюхалъ.  Смѣшно  намъ—адски!  Переступилъ  порогъ  и
поскользнулся—въ  котлету  въѣхалъ,  еще  ступилъ,—слы-
шимъ,  чертыхается.  Умора!
 —  Дверь  въ  столовую  откройте!  —  кричитъ  прислугѣ.
 —  Никакъ  невозможно,  Василь  Тимоѳеичъ,  потому  вы
изнутри  дверь  замкнули.
 —  И  не  думалъ  замыкать!  —  несется  разъяренный  воз-
гласъ.
 На  его  счастье  спички  въ  карманѣ  нашлись.  Чиркнулъ,—
смотритъ:  котлета,  котлета/котлета,  кучка;  котлета,  котлета,
котлета,  котлета,  кучка.  Адски  злился.  Мы  думали  лопнетъ.

Студенты.  Катокъ.  „Исповѣдникъл. 	109
 —  Висѣльники!  Арестанты!  —  неслось  по  нашему  адресу.
 —  Пока  до  дверей  дошелъ  и  ключъ  повернулъ,  вѣрно,
штучекъ  6о—70  котлетъ  растиснулъ,  такіе  тути-фрути  на  полу
получились!..  А  жаловаться  не  пошелъ:  сказать,  что  котлет-
ную  мостовую  кадеты  устроили?  „А  почему?“  —  спросятъ.
Вѣдь  не  одинъ,  не  пять,  не  десять,  всѣ  360.  Да,  ужъ  по-
истинѣ  въ  бамбуковое  положеніе  влетѣлъ.
 Ай  да  кадеты!  Надо-жъ  выдумать!  Хотя,  правда,  можно
озлиться,  вѣдь  несчастнымъ  мальчишкамъ  ѣсть  хочется.
 Напитавшись,  согрѣвшись  и  отдохнувъ,  затѣяли  всякія
игры.
 Не  обошлось,  конечно,  и  безъ  фантовъ.  На  долю  Коли
Ливинскаго  выпало  продекламировать  что-нибудъ,  и  онъ
насъ  положительно  уложилъ  отъ  смѣха.
 —  Басня  „Оселъ  и  Соловей",  сказанная  нѣмцемъ,  —  на-
чалъ  онъ:
 Придетъ  озель  зъ  большіе  уши
И  такъ  онъ  скашетъ  золовей:
 Я  самъ  шиляетъ  васъ  послюшай,
 Какъ  ви  спѣваетъ  на  полей.
 И  золовей,  стидливый  птичка,
 Закриль  гляза  и  натшиналь,
 А  Негг  озель,  съ  своя  привитшка
Повѣсилъ  уши  и  слюшаль.
 Другой  инструментъ  такъ  не  мошно
Играетъ  лютше  золовей:
 Какъ  онъ  свистаетъ  осторошно,
 Што  прости  милію  для  ушей.
 Вотъ  золовей  скончаль  свой  пѣсни
И  низко  кланяетъ  озлю,
 АЪег  озель,  дуракъ  извѣстни,
 Такъ  отвѣтшаетъ  золовью:
 „Ви,  господинъ,  спѣваетъ  милію,
 Васъ  мошно  слюшай  безъ  тоска,
 АЪег  гораздо-бъ  лютше  биліо
Вамъ  поушиться  въ  пѣтушка“...

110
 Студенты.  Катокъ.  „Испов-вдникъ".
 Всѣмъ  ужасно  понравилось.  Декламировалъ  онъ  съ  не-
обыкновеннымъ  выраженіемъ  и  точь-въ-точь  какъ  нѣмецъ.
Откз^да  онъ  эту  штучку  откопалъ?  Сначала  увѣрялъ,  что
не  помнитъ,  потомъ,  наконецъ,  признался,  что  самъ  пере-
дѣлалъ.  Можетъ  и  вретъ?  Но  если  правда,  то  молодчина.
Нѣтъ,  онъ  вообще  славный  и  мнѣ  очень  нравится.
 Послѣ  Коли  очередь  была  за  Петромъ  Николаевичемъ;
ему  на  долю  выпало  быть  исповѣдникомъ.  Вотъ  всѣ  мы
одинъ  за  другимъ  ходили  къ  нему  въ  кабинетъ  грѣхи  свои
трясти.  ГІошла  и  Люба.  Долго  онъ  ее  тамъ  что-то  исповѣ-
дывалъ,  наконецъ,  видимъ,  выходитъ  она,  совсѣмъ  раз-
строенная,  смущенная,  на  глазахъ  слезы  и  садится  въ  сто-
ронкз^  на  стулъ.
 —  Что  случилось?  —  сгірашиваю  я.
 —  Боже  мой,  Боже,  мнѣ  такъ,  такъ  жаль  его,  бѣднень-
каго!  —  дрожащимъ  голосомъ  говоритъ  она.
 —  Да  въ  чемъ  дѣло?  —  добиваюсь  я.
 —  Потомъ,  другой  разъ  подробно  разскажу,  теперь  не
могу,  да  вотъ  и  онъ  идетъ.
 Дѣйствительно,  появляется  Петръ  Николаевичъ,  лицо
блѣдное,  жалкое,  видно,  что  ему  очень  тяжело.  Вотъ  тебѣ
и  разъ.  Такимъ  образомъ,  этотъ  веселый,  даже  сумасшедшій
день  завершился  такимъ  грустнымъ  впечатлѣніемъ.  Бѣдный
Петръ  Николаевичъ!..  Но,  однако,  какъ  мнѣ  его  ни  жаль,
но  спать  хочу!..  Скорѣй  бай-бай,  тѣмъ  болѣе,  что  сколько
я  ни  сиди,  вѣдь  ему-то,  бѣдняжкѣ,  отъ  этого  не  легче.  Еще
моментъ  и  захраплю  надъ  дневникомъ.

Послѣ  праздниковъ.  Юлинъ  рыцарь.  Любины
тревоги.
 отъ  и  промчались  праздники  вереницей  веселыхъ,
пестрыхъ  дней,  пронеслись  гірежде,  чѣмъ  я  успѣла
ете  разочекъ  что-нибудь  повѣдать  моему  другу-
дневнику;  собственно,  онъ  имѣетъ  всѣ  основанія
быть  недовольнымъ  мною,—измѣняю  я  ему  все
чаіде  и  чаще;  да  такъ  ужъ  вышло,  закрутили  меня.
 Третьягодня  проводили  одного  солдатика  —  отправили
въ  Москву  Володю,  вчера  распрощались  съ  Ливинскимъ.
Этотъ,  положимъ,  никуда  не  уѣхалъ,  онъ  здѣшній,  но  го-
ворю  „распрощались“,  потому  что  врядъ  ли  онъ  больше
явитъ  намъ  свои  ясныя  очи;  мамочка  его  приглашала,  даже
очень  искренно,  такъ  какъ  она  его  любитъ,  но  вѣдь  ему-то
у  насъ  теперь  будетъ  тоска  смертная  со  мной  одной,  другое
дѣло,  когда  былъ  Володя  и,  вообще,  вся  комгіанія,  а  я  одна—
мало  заманчиваго.
 Сегодня  з^же  и  въ  гимназіи  побывала.  Я  рада:  хоть  хо-
рошо  было  на  праздникахъ,  но,  я  такъ  люблю  свою  милую
гимназію,  что  всегда  довольна  вернуться  въ  нее.  Учителя  и
классныя  дамы  всѣ  б}щто  пободрѣли  и  подобрѣли,  отдохнули
за  двѣ  недѣли  отъ  нашихъ  физіономій,  и  потому  онѣ  имъ
кажутся,  вѣроятно,  привлекательнѣе.  По  крайней  мѣрѣ,  милый
Андрей  Карловичъ,  встрѣтившись  сегодня  со  мной  на  лѣст-

112  Послѣ  ПРАЗДНИКОВЪ.  Юлинъ  РЫЦАРЬ.  Любины  ТРЕВОГИ.
 ницѣ,  такъ  привѣтливо-привѣтливо  закивалъ  своимъ  босень-
кимъ  посрединѣ  арбузикомъ,  и  рожица  у  него  была  такая
ласковая.  „N1111,  \ѵіе  ^еЪі:з?  ОиІ:?"  (Какъ  поживаете?  Хо-
рошо?)—освѣдомился  онъ.
 Даже  Дмитрій  Николаевичъ  будто  бы  меньше  замороженъ.
„Клепка"  настроена  благодушно  и,  очевидно,  забывъ,  что
я  ближайшая  кандидатка  на  Владимиркз^,  дружелюбно  разго-
варивала  и  даже  шутила  со  мной.
 Еіце  до  начала  уроковъ  ко  мнѣ  подходитъ  Ира  Пыль-
нева:
 —  Муся,  ты  обратила  вниманіе  на  Юлю  Бекъ?  Посмотри,
она,  какъ  въ  воду  опуіценная.  Поговори  ты  съ  ней,  попытай,
въ  чемъ  дѣло.  Я  боюсь  и  заговаривать,  еще  проболтаюсь.
 Я  утвердительно  киваю  головой  и  смотрю  въ  сторону
Юли.  Дѣйствительно,  она  производитъ  впечатлѣніе,  точно  3^
нея  дз^ша  съ  мѣста  съѣхала,  даже  щеки  блѣднѣе  обыкно-
веннаго.  Бѣдная,  что  съ  ней?..  Вѣдь,  конечно  же,  не  Ирины
дурачества  на  каткѣ  тому  причиной.  На  первой  же  перемѣнкѣ
подсаживаюсь  къ  ней.
 —  Ну,  какъ  же  ты,  Юля,  праздники  провела?
 —  Мерси,  хорошо.
 —  Весело  было?  Разскажи,  гдѣ  ты  была?
 —  Была  нѣсколько  разъ  въ  гостяхъ,  въ  театрѣ  одинъ
разъ,  въ  инженерномъ  училищѣ  на  балу.
 —  А  на  каткѣ  часто  бывала?—равнодушно  спрашиваю  я.
 —  На  каткѣ?..  Да,  часто...  —  и  помолчавъ  минутку:  —
Муся,  мнѣ  съ  тобой  поговорить  нужно.
 —  Пожалуйста;  въ  чемъ  же  дѣло?
 —  Скажи,  ты  не  знаешь,  есть  такая  болѣзнь,  чтоу  чело-
вѣка  голова  худѣть  начинаетъ,  кажется,  сухотка  мозга,  и
онъ  потомъ  умираетъ?
 Пусть  Пыльнева  сама  расхлебываетъ  свою  кашу,  у  меня»
же  духу  не  хватаетъ  подтвердить  эту  глупость.
 —  Право,  не  знаю...  Спроси  у  Пыльневой,  ея  отецъ  док-
торъ,  она  у  него  можетъ  справиться,  —  отдѣлываюсь  я.  —  А
что,  у  тебя  боленъ  кто-нибудь?
 —  Да,  видишь  ли...  —  Юля  мнется.  —  Я  тебѣ  совсѣмъ  все
разскажу,  —  наконецъ  рѣшается  она.  —  Вотъ,  видишь  ли:  вт>

ІІОСЛѢ  ПРАЗДНИКОВЪ.  Юлинъ  рыцарь.  Любины  ТРЕВОГИ.  113
 инженерномъ  училищѣ  со  мной  довольно  много  танцовалъ
одинъ  студентъ,  мнѣ  въ  тотъ  вечеръ  его  и  представили,  ну,
тогда  я  ничего  не  замѣтила,  а  потомъ  черезъ  нѣсколько
дней  вдругъ  ко  мнѣ  на  каткѣ  кто-то  подходитъ,  говоритъ
со  мной;  смотрю,  а  узнать  не  могу.  Оказывается,—онъ.  Со-
всѣмъ  измѣнился  до  полной  неузнаваемости,  похудѣлъ  такъ,
что  и  пальто  и  шапка  на  немъ,  будто  на  вѣшалкѣ  висятъ,
голосъ  тоненькій,  слабенькій,  какъ  у  дѣвочки.  Я  никогда  въ
жизни  у  мужчинъ  такого  голоса  не  слыхала.  Ни  за  что  не
повѣрила  бы,  что  это  онъ,  тотъ  самый  розовенькій,  веселый
студентикъ,  съ  которымъ  я  танцовала;  но  потомъ  вижу,
правда,  онъ.  Ну...  онъ  очень  огорчился,  что  я  его  не  узнала
и...—Юля  опять  запинается,—и  сказалъ,  что...  любитъ  меня...
 Самое  страшное  выскочило  изъ  ея  устъ,  теперь  она,
перейдя  Рубиконъ,  уже  съ  меньшимъ  стѣсненіемъ  разсказы-
ваетъ  дальше.
 —  Ахъ,  Муся,  если  бы  ты  слышала,  что  онъ  говорилъ!
Умолялъ  вѣрить  ему,  предлагалъ  броситься  изъ  окошка
или  окунуться  въ  прорубь,  чтобы  доказать  свою  любовь,  что
безъ  этого  у  него  впереди  только  одна  смерть,  что  онъ  уже
пять  лѣтъ  слѣдитъ  за  мной...  Много-много  всего.  Ахъ,
Мз^ся,  онъ  даже  знаетъ,  что  я  люблю  „Пью-пью"  и  крым-
скія  яблоки.  Это  поразительно!  Я  думала,  такія  вещи  только
въ  романахъ  выдумываютъ,  и  вдругъ  въ  жизни  въ  самомъ
дѣлѣ  меня  такъ  любятъ.  „Ради  Бога,  —  говоритъ,  —  дайте
ручку...“—Юля  опять  заминается,—„одинъ  разъ  поцѣловать,
а  то  я  не  переживу“,  и  голосъ  такъ  дрожитъ.  Жаль  мнѣ  его
страшно,  и  стыдно  руку  дать,  кругомъ  столько  народа...
 —  Ну,  что-жъ,  такъ  и  не  дала?—лукавлю  я.
 Юля  краснѣетъ.
 —  Нѣтъ,  дала...  Мусинька,  не  осуждай  меня,  я  не  могла
иначе,  онъ  такъ  просилъ,  и  потомъ  онъ...  такой,  такой
милый!..  А  какъ  онъ  говоритъ,  точно  въ  стихахъ:  васильки-
глаза,  розы-щечки,  маки-губки...
 Все  ея  куклообразное  хорошенькое  личико  принимаетъ
мечтательное  выраженіе.  Ай  да  Ира!  Вѣдь,  дѣйствительно,
своей  поэзіей  овладѣла  сердцемъ  бѣдной  Бекъ.
 В.  Новицкая.  Безмятежные  годы. 	8

114  Послѣ  ПРАЗДНИКОВЪ.  Юлинъ  РЫЦАРЬ.  Любины  ТРЕВОГИ.
 —  Но  почему  же  ты  такая  грустная,  Юля?  Вѣдь  тутъ
ничего  печальнаго  нѣтъ.
 —  Да,  такъ  я  еще  не  кончила.  Ну,  поцѣловалъ  онъ  мою
руку  и  сказалъ,  что  принесетъ  въ  воскресенье  въ  семь
часовъ  сюда  же  на  катокъ  „Митрофанушку“.  Ахъ,  да,—я
пропустила:—когда  я  такъ  ужасно  волнуюсь!—Такъ  вотъ,
когда  онъ  умолялъ  непремѣнно-непремѣнно  принять  отъ
него  какое-нибудь  доказательство  любви,  я  попросила  напи-
сать  мнѣ  сочиненіе.  Вдругъ  въ  воскресенье,  т.-е.  вчера,  ты
помнишь,  какой  снѣгъ  шелъ?  Кататься  невозможно,  даже  и
заикаться  нечего  идти  туда:  я  просто  въ  отчаяніи.  Господи,
что  дѣлать?  Во-первыхъ,  я  страшно  безпокоюсь,  что  съ
нимъ  будетъ,  если  онъ  меня  не  увидитъ,  а  потомъ  и  сочи-
неніе:  вѣдь  такое  трудное,  я  сама  ни  за  что  не  напишу.
Думала-думала  и  попросилась  въ  шесть  часовъ  къ  подругѣ
пойти.  Ты  знаешь,  вѣдь  меня  одну  никогда  на  улицу  не
пускаютъ.  Вотъ  довела  меня  наша  м-ль  до  швейцара,  я
сдѣлала  видъ,  что  поднимаюсь  по  лѣстницѣ,  а  она  домой
пошла.  Я  постояла  на  площадкѣ,  затѣмъ  черезъ  нѣсколько
минутъ  чуть  не  бѣгомъ  на  катокъ.  Прихожу:  почти  пусто;
снѣгъ  хлопьями  валитъ,—что  сторожа  разметутъ,  то  опять
забросаетъ.  Только  кое-гдѣ  гимназисты  толпятся.  Непріятно,
такъ  неловко,  всѣ  на  меня  смотрятъ,  мальчишки  какія-то
глупости  по  моему  адресу  говорятъ.  Хожу-хожу,  его  все
нѣтъ.  Такъ  и  не  пришелъ,—чуть  не  плача  уже,.  говоритъ
она.—А  я  такъ  безпокоюсь.  Вдругъ  что-нибудь  случилось
съ  нимъ?  Мнѣ  такъ  его  жаль!  Боже  мой,  и  изъ-за  меня!
А  я,  право,  ничѣмъ-ничѣмъ  не  виновата.  Я  все  сдѣлала:
и  руку  дала,  и  „Митрофанушку“  попросила,  и  на  катокъ
опять  пришла...
 Бѣдная  Юля!  мнѣ  больно  смотрѣть  на  нее.  Нѣтъ,  эту
глупую  шутку  необ^ходимо  исправить:  то  уже  не  смѣшно,
отъ  чего  страдаетъ  другой.  Но,  пока  переговорю  съ  Ирой,
я  хочу  хоть  сколько-нибудь  утѣшить  Бекъ.
 —  Юличка,  милая,  дорогая,  не  волнуйся,  я  увѣрена,  что
ничего  не  случилось  плохого.  Ты  сама  говоришь:  снѣгъ
сыпалъ,  онъ  и  не  пошелъ,  потому  что  въ  такую  погоду
все  равно  кататься  нельзя.

Послѣ  ПРАЗДНИКОВЪ.  Юлинъ  РЫЦАРЬ.  Любины  ТРЕВОГИ.  115
 —  Но  вѣдь  онъ  не  ради  катка,  а  чтобы  меня  видѣть;
онъ  и  въ  первый  разъ  безъ  коньковъ  былъ.
 —  Да,  но  онъ  думалъ,  что  тебя  въ  такую  погоду  не
лустятъ,  наконецъ,  мало  ли  что  задержать  могло:  гости
какіе-нибудь.  Увидишь,  все  хорошо  кончится,  я  увѣрена,—
«зо  всѣхъ  силъ  стараюсь  я.
 —  Дай-то  Богъ,  дай-то  Богъ,  Мусинька,  я  такъ  безпо-
коюсь.  А  какъ  же  сочиненіе?
 Видимо,  и  „Митрофанушка"  занимаетъ  нѣкоторое  мѣстечко
въ  пылкомъ  сердечкѣ  Юли.
 Звонокъ  и  вторженіе  въ  классъ  Евгенія  Барбароссы
хірерываютъ  наши  дальнѣйшія  изліянія.  Бѣдной  Юлѣ  положи-
•тельно  не  везетъ:  ее  вызываютъ.  Урокъ,  хзгдо  ли,  хорошо  ли,
она  отвѣчаетъ,  но  затѣмъ  слѣдуетъ  то,  чего  пуще  огня
-боится  бѣдная  Бекъ—лет}^чіе  вопросы.
 —  Скажите,  пожалуйста,  какое  вліяніе  на  рыцарство
іимѣли  Крестовые  походы?—спрашиваетъ  учитель.
 —  На  рыцарей?  —  Юля  напряженно  соображаетъ  или
лрипоіминаетъ.  Вдругъ  вспомнивъ,  очевидно,  извѣстное  соче-
таніе  звуковъ,  радостно  разражается:—Подъ  вліяніемъ  Кре-
стовыхъ  походовъ  рыцари  стали  сильно  разлагаться.
 Легкій  смѣшокъ  несется  по  классу.  Я  удерживаюсь  изо
всѣхъ  силъ,  чтобы  не  огорчать  Юли.  Бѣдная,  ей  вѣрно
лрипомнился  ея  собственный  „рыцарь“  съ  явнымъ  призна-
комъ  разложенія—худѣющей  головой.
 Впрочемъ,  отличилась  не  одна  Бекъ;  Сахарова,  вѣрная
себѣ,  тоже  не  преминула  утѣшить  насъ,  заявивъ:  „Египтяне
всю  жизнь  занимались  тѣмъ,  что  бальзамировали  свои  соб-
‘Ственныя  тѣла!“  —  Прелесть!  Господи,  и  какъ  это  въ  самомъ
дѣлѣ  говорить  такія  глупости!
 Долго  мы  съ  Пыльневой  обсуждали,  какъ  же  теперь
лоступить  относительно  Юли.  Сказать,  что  этобыла  шутка?—
нельзя:  Бекъ  слишкомъ  сжилась  съ  этой  мыслью,  ей,  вѣроятно,
даже  больно  будетъ  узнать,  что  ея  горячій  поклонникъ—
миѳъ.  Кромѣ  того,  особенно  послѣ  ея  откровенныхъ  излія-
ній  мнѣ,  когда  она,  такъ  сказать,  душу  свою  открыла,  слиш-
комъ  ей  обидно  будетъ  сознавать,  что  надъ  ней  смѣялись
и  что  ея  глупое  положеніе  извѣстно  не  одной  мнѣ,  а  еще

116  Послѣ  праздниковъ.  Юлинърыцарь.  Любины  тревоги.
 и  Шурѣ,  и  Любѣ,  и  виновницѣ  торжества,  Ирѣ,  и,—кто
знаетъ?—черезъ  нихъ,  можетъ  быть,  еще  и  другимъ.  Надо
же  поіцадить  ея  самолюбіе.  Бѣдная  Юля!  Чѣмъ,  въ  сущности,
виновата  она,  что  ѵ  нея  слишкомъ  воспріимчиво  сердечко
и—увы!—недостаточно  воспріимчива  ея  хорошенькая  головка?
Чтобы  вознаградить  ее  за  всѣ  треволненія,  рѣшено  прежде
всего  послать  ей  отъ  „его“  имени  сочиненіе.  Это  облегченіе
сдѣлать  въ  нашей  власти,  и  она  его,  бѣдняжка,  вполнѣ  заслу-
жила.  А  дальше  видно  будетъ,  какъ-нибудь  да  оборудуемъ.
 Только  на  большой  перемѣнѣ  удалось  мнѣ  окончить  всѣ
срочныя  дѣла  въ  этомъ  направленіи  и  побыть  съ  Любой.
Стала  ей  передавать  всѣ  Юлины  печали  и  невзгоды,  но,
сверхъ  ожиданія,  она  отнеслась  къ  нимъ  довольно  безраз-
лично.
 —•  Что,  Юля!  Вѣдь  это  все  выдумка,  вздоръ,  шутка,  а
вотъ  у  меня!..  Знаешь,  вѣдь  съ  Петромъ  Николаевичемъ  въ
тотъ  вечеръ  въ  концѣ-концовъ  обморокъ  сдѣлался.
 —  Ну-у?  Но  почему?  Что  такое?!
 —  Видишь  ли,  я  уже  догадывалась  давно,  да  и  ты,  вѣрног
тоже,  что  онъ...—Люба  заминается,—влюбленъ  въ  меня  не-
множко.  Съ  пріѣзда  твоего  двоюроднаго  брата  (вмѣсто
обычнаго  „Володи“  почему-то  говоритъ  Люба)  онъ  сталъ
ужасно  мрачный,  скучный,  кислый  какой-то;  ты  знаешь,  вѣдь
онъ  вообще  не  Богъ  знаетъ,  какой  живчикъ,  а  тутъ  и  совсѣмъ
раскисъ.
 —  Но  почему  же?—сразу  не  соображаю  я  и  опять  за-
ставила  Любу  запнуться.
 —  Да,  понимаешь  ли,  онъ...  ревнуетъ  меня  къ  нему.—
Любины  щеки  начинаютъ  рдѣть.
 Право,  какая  я  глупая,  какъ  не  сообразить  сразу?  Но  я
по  части  романовъ,  положительно,  швахъ.  Да,  бѣдный  Петръ
Николаевичъ!  Съ  тѣхъ  поръ,  какъ  Володя  съ  Колей  появи-
лись  на  нашемъ  горизонтѣ,  куда  бы  мы  ни  шли:  Володя  съ
Любой  въ  парѣ,  Коля  со  мной,  а  этотъ  бѣдненькій,  такъ
себѣ,  неприкаянный  болтается;  но  мы-то  съ  Колей,  понятно,.
цѣлы  и  невредимы,  а  тамъ  въ  обморокѣ  кувыркаются.
 —  Такъ  вотъ,—продолжаетъ  Люба,—когда  онъ  меня  испо-
вѣдывать  сталъ,  я  не  знала,  куда  дѣваться:  блѣдный,  голосъ

Послѣ  ПРАЗДНИКОВЪ.  Юлинъ  РЫЦАРЬ.  Любины  ТРЕВОГИ.  117
 дрожитъ:  „Любовь  Константиновна,  вы  меня  любите?"—Я
молчу.—„Вымолчите!  Значитъ,  нѣтъ?а—Я  всемолчу.—„Такъ
нѣтъ?и—Нѣтъ,  нисколько,  чувствую  я,  но  мнѣ  такъ  жаль  его
и  страшно  сказать  „нѣтъ“.—Не  знаю,—отвѣчаю  я.—„Я  знаю,
чувствую,  что  нѣтъ,—говоритъ  онъ.—Вы  его  любите,  Вла-
димира  Николаевича!и—Нѣтъ,  нѣтъ,  право  нѣтъ!—увѣряю  я,
видя,  что  онъ  хватается  за  сердце.  А  послѣ  того  я  вышла,
а  ему  дурно  стало.  У  него,  говорятъ,  сердце  не  совсѣмъ  въ
порядкѣ...  Что  дѣлать,  Муся?  Мнѣ  такъ  жаль  его,  но  онъ  мнѣ
совсѣмъ  не  нравится,  тряпка  какая-то:  добрый,  мягкій,  но  я
^акихъ  не  люблю.
 „Я  знаю,  какихъ  ты  любишь“,—думаю  я  себѣ,  но  молчу.
 И  Люба  мучается  и  ей,  какъ  и  Юлѣ,  „жаль“  его.  А  мнѣ  ихъ
всѣхъ  искренно  жаль.  Право,  какъ  любить,  когда  не  любишь?
Какое  счастье,  что  ни  одна  живая  душа  не  надумалась  въ
меня  влюбиться.  Люба  увѣряетъ,  будто  Коля  Ливинскій  съ
меня  глазъ  не  сводитъ  и  Василій  Васильевичъ  ко  мнѣ  не-
равнодушенъ;  конечно,  ерунда,  просто  Любѣ  грезится,  что
называется:  у  кого  что  болитъ,  тотъ  о  томъ  и  говоритъ.
 Ну,  живо  написать  для  Юли  „Митрофанушку"—это  на
меня  возложено,  а  завтра  составить  и  свое  сочиненіе,  всего
два  дня  осталось,  я  и  такъ  дотянула  до  послѣдней  минутки.

XVI.
 Ожиданіе  Императрицы.  Мое  произведеніе.
 ъ  гимназіи  переполохъ.  Пришло  оті^да-то  свѣдѣніег
что  къ  намъ  собирается  Государыня.  Я  страшно
рада.  По  этому  поводу  особенно  занимаются
нашими  манерами  и  граціей.  На  урокахъ  танцевъ
книксуемъ  тройную  противъ  прежней  порцію:  и
вправо,  и  влѣво,  и  назадъ,  и  поштучно,  и  оптомъ.  Кромѣ
того  французъ,  нѣмецъ  и  русскій  словесникъ  сказали  каждой
приготовить  по  стихотворенію,  на  случай  Государыня  вой-
детъ  въ  классъ  и  пожелаетъ  что-нибудь  прослушать.  Поютъ
тоже,  соловьями  заливаются  (не  я,  конечно;  бѣдная  Госуда-
рыня,  если  бы  вдругъ  составился  хоръ  изъ  мнѣ  подобныхъ!).
 Андрей  Карловичъ,  придя  въ  классъ,  распредѣлилъ
каждой  изъ  насъ  что-нибудь  для  декламаціи,  а  затѣмъ  ска-
залъ,  что  было  бы  чрезвычайно  пріятно,  если  бы  кто-нибудь
изъ  ученицъ  составилъ  еіце  и  привѣтственное  стихотво-
реніе  собственнаго  сочиненія.
 —  Напиши,  Муся,  непремѣнно  напиши  что-нибудь,—убѣ-
ждаетъ  Люба.—Ты  вѣдь  можешь,  у  тебя  такъ  мило  выходитъ,
Напишешь?
 Мнѣ  вдругъ  ужасно  захотѣлось  попробовать;  ну,  какъ
что-нибудь  и  выйдетъ?  Въ  тотъ  же  вечеръ  сѣла  и  нацара-
пала,  по  обыкновенію,  смаху...  Не  понимаю,  какъ  иные  го-
ворятъ,  что,  пока  стихи  или  что  другое  нагіишутъ,  весь

ОжИДАНІЕ  ИмПЕРАТРИЦЫ.  МоЕ  ПРОИЗВЕДЕНІЕ. 	119
 карандашъ  сгрызутъ?—я  никогда:  или  ни-ни,  ни  съ  мѣста,  не
хочется  думать,  въ  головѣ  ни  одной  мысли,  или  же  сразу,
сѣла,  не  отрывая  пера,  намахала.  Я  и  сочиненія  такъ  пишу,
потомъ  ничего  не  передѣлываю,  только  знаки  проставлю  да
поправлю  какія-нибудь  нелѣпѣйшія  ошибки.  И  почему  я
такая  разсѣянная?  Даже  обидно.
 На  этотъ  разъ  писанье  мое  хотя  оказалось  и  скорымъ,
но  не  спорымъ,—что-то  жиденькое,  безцвѣтное.  Нѣтъ,  такую
гадость  подавать  нельзя,  одинъ  Дмитрій  Николаевичъ  за-
смѣетъ,  безмолвно  въ  душѣ,  конечно,  но  тѣмъ  хуже.  Но
чуть  не  первымъ  вопросомъ  Любы,  какъ  только  я  пришла,
было:—А  что,  стихи  написала?
 —  Написала  гадость  и  никому  не  покажу.
 —  Мнѣ  во  всякомъ  случаѣ  покажешь,  это  ужъ  извини.
 —  Кажется,  что  и  тебѣ  не  покажу.
 —  Ну,  ужъ  это  свинство  будетъ!—Люба  обидѣлась  и
даже  покраснѣла.
 —  Ну,  не  злись  же,  покажу,  ужъ  такъ  и  быть.  Слушай:
 Давно  всѣмъ  сердцемъ  мы  желали
Тебя  увидѣть—часъ  насталъ,
 Но  словомъ  выскажемъ  едва  ли
Ту  радость,  что  намъ  Богъ  послалъ.
 Изъ  насъ,  дѣтей,  кто  же  сумѣетъ,
 Достойно  чествовать  тебя?..
 Но  въ  часъ,  когда  заря  алѣетъ
Кто  славитъ  солнышко,  любя?
 То  скромныхъ  птичекъ  пѣснь  несется
Веселымъ  гимномъ  къ  небесамъ,
 Она  изъ  сердца  прямо  льется
Навстрѣчу  благостнымъ  лучамъ.
 Ты—наше  солнышко,  нашъ  свѣтъ!
 Ты  пѣнью  нашему  внемли
И  дѣтскій  искренній  привѣтъ,
 Царица-мать,  отъ  насъ  прими.
 —  И  ты  смѣешь  это  называть  гадостью?  Сама  ты  послѣ
этого  гадость,  душа  безчувственная,  которая  ничего  хоро-
шаго  не  понимаетъ.  Это  прелестно!  Понимаешь?—прелестно!

120 	ОЖИДАНІЕ 	ИМПЕРАТРИЦЫ. 	МоЕ 	ПРОИЗВЕДЕНІЕ.
 Я  увѣрена,  что  ни  Полярская,  ни  Мохницкая  такъ  не  напи-
сали.
 —  Развѣ  и  онѣ  пишутъ?
 —  Ну  да,  принесли  сегодня  и  уже  вручили  Дмитрію  Ни-
колаевичу.
 —  Хорошо,  что  я  не  сунулась!  Конечно,  ихъ  вещи  во  сто
разъ  лучше,  у  нихъ,  вѣрно,  талантъ,  такъ  какъ  у  одной
отецъ  поэтъ,  у  другой  —  сестра,  и  довольно  извѣстные.
Оказывается,  оно  еіце  предварительно  черезъ  цензуру  Свѣт-
лова  идетъ;  одного  этого  для  меня  достаточно,  ни  за  что
срамиться  не  буду,  мерси,  что  предупредила,  —  говорю  я
Любѣ.
 —  Глупости  городишь!—горячится  та,—Во-первыхъ,  нѣтъ
никакой  надобности  давать  Дмитрію  Николаевичу,  можно
прямо  Андрею  Карловичу;  во-вторыхъ,  если  на  то  пошло,  и
твоя  мама  пишетъ,  а,  въ-третьихъ,  твое  стихотвореніе  должно
попасть  къ  Андрею  Карловичу  и  попадетъ.
 И  гіротивная  Люба  сдержала  свое  слово.
 Какъ  только  Андрей  Карловичъ  явился  на  нѣмецкую
литературу,  она—тыцъ—смотрю,  стоитъ  уже.
 —  Вотъ,  Андрей  Карловичъ,  Старобѣльская  написала
стихотвореніе  къ  пріѣзду  Государыни,  такое  красивое  стихо-
твореніе  и  ни  за  что  не  хочетъ  вамъ  показать,  стѣсняется.
 —  Ггаиіеіп  5і;агоЪе1зку  стихотвореніе  написала?  А,  это
очень  хорошо.  Ну,  покажите  же,  Ггаиіеіп  8і;агоЪе1зку,  не
конфузьтесь,  я  убѣжденъ,  что  это  что-нибудь  хорошее,  вотъ
Ггаиіеіп  Зпе^іп  тоже  нравится.
 Если  я  буду  дольше  отказываться,  выйдетъ,  точно  я  ло-
маюсь,  а  я  такой  врагъ  всякаго  кривлянья.
 Нечего  дѣлать,  достаю  бумажку.
 —  Только  громко  не  читайте,—прошу  я.
 Пусть,  куда  ни  шло,  онъ  —  не  бѣда,  важно,  чтобы  до
Дмитрія  Николаевича  не  дошло.
 —  Прекрасное  стихотвореніе,  очень,  оченьмило!—воскли-
цаетъ  Андрей  Карловичъ.—А  вы  еще  стѣснялись.  Видите,
я  въ  васъ  больше  вѣрилъ,  чѣмъ  вы  сами,  я  зналъ,  что
Ггаиіеіп  5і:агоЪе1зку  всегда  все  хорошо  дѣлаетъ,  и  на  нее
можно  положиться.  Очень,  очень  хорошо.

ОЖИДАНІЕ  ИмПЕРАТРИЦЫ.  МоЕ  ПРОИЗВЕДЕНІЕ. 	121
 Скажите,  понравилось!  Милый  Андрей  Карловичъ,  онъ
такой  добрый!  Отъ  его  похвалъ  у  меня  „съ  радости  въ  зобу
дыханье  сперло“  и,  чувствую,  ідеки  мои  начинаютъ  алѣть.
 Люба  торжествуетъ.
 Въ  противоположность  моей,  физіономія  Таньки  Грачевой
принимаетъ  свѣтло-изумрудный  оттѣнокъ: 	похвала  кому
 нибудь  это  свыше  ея  силъ,  этого  не  можетъ  переварить  ея
благородное  сердце.
 —  А  мнѣ  развѣ  не  покажешь?—проситъ  меня  на  пере-
мѣнѣ  Смирнова.
 О,  съ  удовольствіемъ,  именно  ей:  она  такая  чуткая,  добро-
желательная,  такъ  понимаетъ  все...
 —  Хорошо,—говоритъ  она,—никакой  фальши,  напыщен-
ности,  просто  и  искренно,  какъ  ты  сама.  Славная  ты,  Муся.
 Вѣра  крѣпко-крѣпко  цѣлуетъ  меня.  Эта  не  позавидуетъ,
она  всегда  такъ  рада  всему  хорошему,  гдѣ  бы  ни  встрѣти-
лось  оно.  Да  и  кому  ей  завидовать,  ей,  которая  на  цѣлую
голову  выше  всѣхъ  насъ?
 Но  кто  искренно  пораженъ,  это  Клеопатра  Михайловна:
какъ,  эта  ужасная,  отпѣтая  я,  и  вдругъ??..  Она,  видимо,
очень  довольна  своимъ  разочарованіемъ  наоборотъ—и  сразу
сдѣлалась  ко  мнѣ  ласкова  н  снисходительна.
 На  перемѣнкѣ,  вижу,  Андрей  Карловичъ  бесѣдуетъ  у
поворота  лѣстницы  съ  Дмитріемъ  Николаевичемъ,  а  у  самого
въ  рукѣ—о  ужасъ!—бумажка  съ  моимъ  стихотвореніемъ.
 Боюсь  поднять  глаза,  чтобы  не  встрѣтиться  съ  насмѣш-
ливой  улыбочкой  словесника.  Вдругъ—о,  ужасъ  въ  квад-
ратѣ!  —слышу,  Андрей  Карловичъ  говоритъ:
 —  А  вотъ  и  она  сама.  Кгаиіеіп  5і:агоЬе1зку!—зоветъонъ.
 Мнѣ  становится  жарко,  и  щеки  мои,  должно  быть,  „варенѣе
 краснаго  рака“.
 —  Такъ  мы  на  вашемъ  стихотвореніи  и  остановились.
Сами  же  вы  его,  конечно,  и  продекламируете.  Не  правда  ли,
это  будетъ  самое  подходящее?—послѣдняя  фраза  обращена
къ  Дмитрію  Ииколаевичу.
 —  Вотъ  и  г-ну  Свѣтлову  ваше  произведеніе  понравилось,
больше  всѣхъ  остальныхъ,  а  вы  стѣснялись  показать.  То-то!

122 	ОжИДАНІЕ 	ИмПЕРАТРИЦЫ. 	МоЕ 	ПРОИЗВЕДЕНІЕ.
 Не  вѣря  ушамъ  своимъ,  поднимаю  глаза  на  словесника.
Улыбочки,  которой  я  пуще  огня  боюсь,  нѣтъ.
 —  Да,  очень  мило,  просто  и  тепло,—говоритъ  онъ.
 —  Видите,—улыбается  Андрей  Карловичъ  и  „какъ  лан-
дышъ  серебристыйа  качаетъ  своимъ  арбузикомъ,  заявляя
этимъ,  что  аудіенція  окончена.
 —  Прекрасная  дѣвушка,—едва  сдѣлавъ  нѣсколько  шаговъ,
слышу  я:—умненькая,  воспитанная  и  такая  прямая,  правди-
вая  натура,—расхваливаетъ  меня  милый  Андрей  Карловичъ.
 —  Да,  одаренная  дѣвушка,—раздается  голосъ  его  собе-
сѣдника.
 Не  можетъ  быть!..  Онъ,  Дмитрій  Николаевичъ,  считаетъ
меня  одаренной,  меня??..  Вѣдь  не  за  эти  же  маленькіе  сти-
шонки?  Ужъ,  конечно,  и  не  за  „лѣнтяя“,  такъ  какъ,  въ
сущности,  я  оказалась  тогда  передъ  нимъ  въ  довольно  глу-
помъ  положеніи,—что  грѣха  таить!—За  что  же??..  А  все  же
пріятно,  что  съ  высоты  парнасской,  изъ  устъ  неприступнаго
олимпійца,  раздалось  одобрительное  слово.
 Теперь  у  насъ  каждый  день  репетиціи.  Собираютъ  насъ
въ  залѣ,  входитъ  начальница,  временно  исполняюіцая  долж-
ность  Государыни,  и  вся  гимназія  разомъ  присѣдаетъ  ей  съ
соотвѣтствующимъ  привѣтствіемъ.  Потомъ...  потомъ  на  сцену
выступаю  -я,  дѣлаю  нижайшій  реверансъ,  такъ  что  почти
касаюсь  пола  колѣнкой,  и  начинаю.  Страшновато.  Всѣ  такъ
смотрятъ.  А  все-таки  хорошо.
 Пока  мы  гимны  распѣвали  да  реверансы  дѣлали,  Дмитрій
Николаевичъ  успѣлъ  просмотрѣть  нашего  „Митрофанушку—
какъ  типъ  своего  времени“  и  вернуть  его  намъ.  Въ  такихъ
случаяхъ  вѣдь  никогда  безъ  курьезовъ  не  обходится;  на  сей
разъ  наша  злополучная  Михайлова  превзошла  самоё  себя.
Какъ  вообще  изъ  всѣхъ  сочиненій,  гдѣ  то  или  другое  не
совсѣмъ  удачно  и  точно,  Дмитрій  Николаевичъ  и  изъ  него
читалъ  выдержки,  а  въ  немъ  и  то,  в  и  другое,  и  третье  и
десятое  —  патентованная  ерунда.
 —  „Недоросли  берутъ  свое  начало  отъ  Петра  Перваго,  —
читаетъ  Дмитрій  Николаевичъ,  —  который,  распространивъ
въ  Россіи  западно-европейскую  цивилизацію,  основалъ  ихъ".
 Классъ  уже  хохочетъ  съ  первой  фразы.

ОЖИДАНІЕ  ИМПЕРАТРИЦЫ.  МоЕ  ПРОИЗВЕДЕНІЕ. 	123
 —  Крайне  туманно,  г-жа  Михайлова:  выходитъ,  будто
вы  хотите  сказать,  что  распространеніе  недорослей  было
одной  изъ  реформъ  этого  государя;  между  тѣмъ,  по  исто-
рическимъ  даннымъ,  такого  преобразованія  за  нимъ  не
числится.  Нужно  точнѣе  выражаться.  Далѣе:  „ГТоэтомз7  за-
велась  мода  воспитывать  помѣідиковъ  на  иностранный  ладъу
и  родители  брали  имъ  гувернеровъ,  бывшихъ  кучеровъ,
какъ,  напримѣръ,  у  Стародума,  и  сапожниковъ,  чтобы  они
могли  достичь  высшихъ  служебныхъ  должностей,  такъ  какъ
безграмотнымъ  уже  нельзя  было“.  Тутъ  я  совершенно
отказываюсь  понимать,  сапожники  ли  и  кучера  добивались
высшихъ  должностей  или  какъ-нибудь  иначе.  Затѣмъ  далѣе:
„Хитрость  Митрофанушки  съ  матерью  нѣсколько  оправды-
ваетъ  его  глупость“—крайне  своеобразное  выраженіе  —  „и
доказываетъ,  что  невѣжество  у  него  было  не  врожденноеу
а  благопріобрѣтенное“.  Знаете,  вы  высказываете  такія  смѣ-
лыя  гипотезы,  что  трудно  такъ  сразу  освоиться  съ  ними.
„Какихъ  же  плодовъ  можно  было  ждать  отъ  Митрофа-
нушки?"  Этой  фигурой  вопрошенія  ваше  сочиненіе  закан-
чивается...
 Онъ  говоритъ  еще  что-то,  но  неудержимый  хохотъ  класса
покрываетъ  его  слова.  Прелесть!  Шедевръ!
 Юля  Бекъ  на  сей  разъ  получаетъ  одиннадцать  и  торже-
ствуетъ.  Сочиненіе  было  написано  мной,  переписано  братомъ
Пыльневой  и  имъ  же  отнесено  Юлиному  швейцару.  Въ  при-
пискѣ  стояло:  „Непредвидѣнныя  обстоятельства  задержали
меня“.  Сама  же  Бекъ,  нѣсколько  просвѣтленная,  сообщаетъ
мнѣ  эти  слова.
 —  Вотъ,  видишь,  напрасно  тревожилась,  я  тебѣ  гово-
рила,  ничего  страшнаго  нѣтъ.  А  знаешь,  —  продолжаю  я:  —
такихъ  болѣзней,  отъ  которыхъ  голова  худѣетъ  или  тол-
стѣетъ,  нѣтъ,—это  онъ  тебѣ  привралъ  для  краснаго  словца;
я  у  многихъ  спрашивала:  всѣ  говорятъ,  что  это  вздоръ.
 —  Да  и  я  спрашивала,  —  признается  Юля:  —  и  мнѣ  то  же
сказали.  Но  зачѣмъ  же  онъ  увѣрялъ?
 —  Я  думаю,  онъ  вообще  страшный  врунишка,  болтаетъ
самъ  не  знаетъ  что...
 —  Какъ?  —  перебиваетъ  меня  Юля,  —  ты  думаешь,  что

124 	ОжИДАНІЕ 	ИмПЕРАТРИЦЫ. 	МоЕ 	ПРОИЗВЕДЕНІЕ.
 есе,  все,  что  онъ  говорилъ—неправда,  и  онъ  не...  —  Она
запинается,  и  личико  ея  принимаетъ  удивленно-огорченное
-выраженіе.
 —  Нѣтъ,  нѣтъ,  —  утѣшаю  я,  —  ты,  конечно,  ему  нра-
вишься,  но  ты,  вообіце,  многимъ  нравишься:  вотъ  и  мой
двоюродный  братъ  нашелъ,  что  ты  очень  миленькая,  и  еще
одинъ  нашъ  знакомый,  но  вѣдь  они  же  не  пошли  тебѣ  въ
любви  объясняться.
 —  Да,  но  онъ  уже  пять  лѣтъ...  —  протестуетъ  Юля.
 Я  во  что  бы  то  ни  стало  хочу  охладить  ее.
 —  Просто  такъ  только  говоритъ,  вѣдь  онъ  и  про  голову
увѣрялъ,  а  вышла  ерунда.
 —  Нѣтъ,  нѣтъ,  это  правда!  —протестуетъ  Бекъ.  —  По-
думай:  онъ  все,  все  про  меня  знаетъ,  даже  относительно
„Пью-пью“  и  крымскихъ  яблокъ.  —  Этотъ  аргументъ  ка-
жется  ей  особенно  краснорѣчивымъ  и  убѣдительнымъ.
 —  Ничего  это  не  доказываетъ,  —  опять  окачиваю  я  ее
холоднымъ  душемъ:—я,  вотъ,  терпѣть  не  могу  Таньки  Гра-
чевой,  а  прекрасно  знаю,  что  она  обожаетъ  орѣховую  халву
и  мятные  пряники;  вѣдь,  въ  сущности,  всѣ  мы  въ  курсѣ
дѣла,  кто  изъ  насъ  что  любитъ,  ну,  могли  и  братьямъ  раз-
сказать.  Почемъ  ты  знаешь:  можетъ,  это  братъ  какой-нибудь
нашей  ученицьт,  та  къ  слову  сболтнула,  онъ  и  слышалъ.
Ничего  тутъ  особеннаго  нѣтъ.
 —  Ты  думаешь?
 —  Конечно.
 Юля  задумалась.
 Черезъ  нѣсколько  дней  мы  послали  ей  записку:  „Я  рѣ-
шилъ  не  видѣть  васъ  до  тѣхъ  поръ,  пока  не  почувствую
себя  дастойнымъ  васъ.  Ѣду  совершенствоваться,  а  для  этого
нужны  многіе,  долгіе  годы.  Будьте  счастливы“.  Внизу  іеро-
глифообразный  росчеркъ.  Сейчасъ  это  успокоитъ  ее,  а  за-
тѣмъ  найдется,  вѣроятно,  еще  кто-нибудь,  кто  такъ  же  бы-
стро  и  непрочно  плѣнитъ  ея  нѣжное  сердце.
 Мамочка  очень  обрадовалась,  когда  я  разсказала  все  про
свои  стихи  и  прочитала  ихъ,  раньше  даже  ей  стѣснялась
показать.  И  она  одобрила.  Странно!  А  вѣдь  мнѣ-то  самой
они  все-таки  не  нравятся.

XVII.
 „Письма  русскаго  путешественника".  Теле-
фонъ.  Ссеиг  де  Ьізеііе.  Розы.
 вы!  всѣ  наши  приготовленія  пропали  втунѣ:  Госу-
дарыня,  какъ  говорятъ,  чувствуетъ  себя  нездоровой
и  не  пріѣхала.  Какъ  жаль!  Я  прямо-таки  утѣ-
шиться  не  могу.  Мнѣ  такъ,  такъ  хотѣлось  ее
видѣть.
 Занятія  снова  потекли  обычной  чередой.  На-дняхъ  Дми-
трій  Николаевичъ  читалъ  намъ  „Письма  русскаго  путе-
шественника"  Карамзина.  Какъ  >ке  онъ,  дѣйствительног
великолѣпно  читаетъ.  Заслушаться  можно.  Всѣ  наши  и
заслушались:  семьдесятъ  восемь  глазъ  обратились  въ  одна
сгілошное  лицезрѣніе  и  впились  въ  чтеца  (своихъ  двухъ  не
считаю,  такъ  какъ  они  не  утратили  способности  вращаться);
столько  же  ушей  жадно  поглощало  каждый  вылетавшій  изъ
его  устъ  звукъ.  Впрочемъ,  насчетъ  числа  ушей  не  покля-
нусь,  но  что  взоры  всѣ  безъ  исключенія  были  прикованы
къ  читающему—фактъ  неоспоримый.
 Почему  это  находятъ,  что  Карамзинъ  слишкомъ  сенти-
менталенъ  и  приторенъ?  Мнѣ  такъ  ужасно  нравятся  его-
описанія,  его  чудный  слогъ,  длинные  періоды,  такъ  изящнот
торжественно,  поэтично,  а  я  страшно  люблю  все  красивое.
 Какія  у  Дмитрія  Николаевича  иногда  звучатъ  теплыя,
глубокія  нотки,  слушаешь  и  не  вѣришь,  что  это  онъ,  холод-
ный,  равнодушный,  очевидно,  никого  кромѣ  себя  нелюбящій^

126  „Письма  русскаго  путешественника".  Телефонъ.
 Классъ  былъ  зачарованъ  его  чтеніемъ,  впрочемъ,  большин-
ство,  пожалуй,  имъ  самимъ.
 —  Боже  мой,  Боже  мой,  какъ  онъ  читаетъ!  —  съ  влаж-
ными,  растроганными  глазами  говоритъ  Штофикъ.
 Это  одна  изъ  его  самыхъ  на  видъ  сдержанныхъ,  но
искреннихъ  и  серьезныхъ  поклонницъ,  она  не  по-глупому
„обожаетъ"  его,  не  суетъ  красивыхъ  ручекъ  съ  бантикамп
для  росписей,  не  ловитъ  его  у  лѣстницы  и  на  всѣхъ  пере-
кресткахъ,  чтобы  спросить  какую-нибудь  глупость,—ничего
подобнаго;  эта,  мнѣ  кажется,  дѣйствительно,  крѣпко  влю-
блена  въ  него.
 —  Знаешь,  Муся,  мнѣ  ужасно  хочется  сказать  Свѣтлову
что-нибудь  хорошее,  совсѣмъ  особенное,  такое  знаешь...  —
Отъ  избытка  чувствъ  у  бѣднаго  Штофика  не  хватаетъ
словъ.
 —  Сокровище!  Прелесть!  Какъ  онъ  читаетъ!  То-есть  я
прямо  готова  была  расцѣловать  его!  —  восклицаетъ  наша
восторженная  толстушка  Ермолаева.
 —  Правда,  чудно?  —  кратко  спрашиваетъ  меня  Смирнова,
и  ея  глаза  смотрятъ  мечтательно  и  восторженно.
 —  Какой  у  него  голосъ!  Какое  выраженіе!  Это  что-то
артистическое,  это...  я  даже  не  знаю,  какъ  выразиться...—  и
Ира  Пыльнева,  которая  никогда  за  словомъ  въ  карманъ  не
лазаетъ,  не  находитъ  подходящаго  выраженія—и  она  сама
не  своя.
 —  Слушай,  Муся,  —  на  слѣдующее  утро  заявляетъ
Штофъ.—А  я  вчера  глупость  сдѣлала  и,  кажется,  большую.
Помнишь,  я  тебѣ  говорила,  что  мнѣ  хочется  что-нибудь  не-
обыкновенное  сказать  Дмитрію  Николаевичу,  что  я  въ  восторгѣ,
что  я  обожаю,  преклоняюсь  передъ  нимъ.  Даже  написать
хотѣла.  ГІослѣ  раздумала:  нѣтъ,  Боже  сохрани,  еще  почеркъ
узнаетъ,  такъ  въ  глаза  посмотрѣть  ему  стыдно  будетъ,  и
все-таки  писать  это  не  то;  хотѣлось  сказать,  еще  разокъ
услышать  и  его  голосъ.  Ты  понимаешь,  неудержимо  захо-
тѣлось.  Вдругъ  мелькаетъ  мысль—переговорю  по  телефону.
Спускаюсь  по  лѣстницѣ.  Швейцара,  слава  Богу,  нѣтъ,  зна-
чйтъ,  не  услышитъ.  Отыскала  номеръ  телефона  того  дома,

„Письма  русскаго  путешественника".  Телефонъ.  127
 гдѣ  Дмитрій  Николаевичъ  живетъ,  звоню,  прошу  вызвать
г-на  Свѣтлова.
 —  Кто  у  телефона?  —  раздается  вдругъ  черезъ  нѣкото-
рое  время  его  голосъ.
 Я  какъ  услышала,  такъ  и  растерялась,  все  забыла.
 —  Кто  у  телефона?—спрашиваетъ  опять.
 А  я  и  не  подумала,  какъ  же  на  такой  гіростой  вопросъ
отвѣтить?
 —  Это  я...  —  говорю:  —  только...  только  я  не  могу  ска-
зать  своего  имени...
 —  Чѣмъ  могу  служить?
 —  Мнѣ  нужно...  мнѣ  хотѣлось  поговорить  съ  вами.
 —  Къ  вашимъ  услугамъ.
 Я  краснѣю,  мнусь  и  не  рѣшаюсь.
 —  Пожалуйста,  я  слушаю,—раздается  опять.
 —  Я  хотѣла  вамъ  сказать,—набираюсь  я,  наконецъ,  храб-
рости,—что  вы  такой  замѣчательный,  такой  замѣчательный,
такой...  и  я  очень,  очень  люблю  васъ...
 —  Весьма  благодаренъ,  —  сухо  такъ  отвѣчаетъ.
 —  Вы  не  сердитесь?  Скажите?
 —  Помилуйте,  за  что  же?
 —  Да 	вотъ,  что  я  говорю  по 	телефону.
 —  Но 	это  право  каждаго.
 —  Да,  но...  Пожалуйста  не  сердитесь...  Мнѣ  такъ  не-
пріятно...  Извините  меня...  До  свиданья,  —  и  я  совсѣмъ  ма-
шинально  дѣлаю  передъ  телефономъ  реверансъ.  Поворачи-
ваюсь,  за  моей  спиной  швейцаръ.
 —  До 	того  это  глупо  вышло, 	что  я  готова 	была 	сквозь
 землю  провалиться.  Вообще,  мнѣ 	теперь  такъ 	нехорошо 	на
 душѣ.  Зачѣмъ  я  это  сдѣлала?  Вдругъ  онъ  голосъ  мой
узналъ?  Какъ  ты  думаешь?
 —  Едва  ли,—утѣшаю  я.
 —  Но  вѣдь  я  же  его  сразу  узнала.
 —  Да,  но  не  забывай,  что  ты  именно  его  и  ожидала
услышать  и  что,  вообще,  мы  его  голосъ  гораздо  лучше
знаемъ,  чѣмъ  онъ  наши;  подумай,  онъ  въ  трехъ  гимназіяхъ
преподаетъ,  развѣ  всѣхъ  запомнишь?
 Это  нѣсколько  успокаиваетъ  ее,  но  не  совсѣмъ.  Бѣдный

128  „Письма  РУССКАГО  путешественника^.  Телефонъ.
 Полуштофикъ,  славненькая  такая  и  не  глупая  дѣвочка,  а  ея
разговоръ  по  телефону  вышелъ  совсѣмъ  швахъ.  „Да,  мать
моя,  —  въ  такихъ  случаяхъ  поучаетъ  Володя:  —  любовь  не
картошка,  не  выкинешь  за  окошко“.
 Ермолаша  та  не  вела  разговоровъ  по  телефону  и  при-
бѣгла  къ  болѣе  наглядному  способу  выраженія  своихъ
чувствъ,  рѣшивъ  возлить  передъ  своимъ  кумиромъ  благо-
вонныя  масла  и  путь  его  усѣять  цвѣтами.
 Является  сегодня  въ  классъ  съ  двумя  великолѣпнѣйшими
пунцовыми  розами.
 —  Какая  прелесть!  —  восхищаюсь  я.
 —  Правда?  Это,  знаешь  ли,  я  для  Свѣтлова  принесла.
 —  Какъ?  Неужели  ты  поднесешь  ему  ихъ?
 —  Не  то  что  поднесу,  а...  Однимъ  словомъ,  онѣ  будутъ
у  него.  Впрочемъ,  тебѣ  можно  сказать,  ты  не  проболтаешься.
Если  „Клепки"  не  будетъ  въ  классѣ  во  время  математики,  все
хорошо,  но  если  она  тутъ  расположится...  Ну,  да  ладно,
какимъ-нибудь  способомъ  да  улизну.  Видишь  ли,  я  хочу  эти
розы  положить  ему  въ  карманъ  пальто,  а  для  этого  необхо-
димо  сбѣгать  въ  раздѣвальную  непремѣнно  въ  то  время,
когда  урокъ  идетъ,  потому  на  перемѣнѣ  и  швейцаръ,  и
горничная  постоянно  около  вѣшалки  топчутся.
 На  Лизино  несчастье  на  математикѣ  Клеопатра  Михай-
ловна  сидитъ.  Ермолаева  мнется,  пыхтитъ  и  посапываетъ  за
моей  спиной,  что  у  нея  всегда  служитъ  признакомъ  вели-
чайшаго  нравственнаго  или  умственнаго  напряженія.  Вдругъ
съ  рѣшимостью  отчаянія  она  подымается,  затыкаетъ  носъ
платкомъ,  слегка  запрокидываетъ  голову  и,  сдѣлавъ  полу-
оборотъ  въ  сТорону  Клеопатры,  мимическимъ  жестомъ  испра-
шиваетъ  разрѣшеніе  на  выходъ;  та  утвердительно  киваетъ
ей.  Кое-какъ  сохраняя  достоинство  страждущаго  человѣка.
до  порога,  едва  переступивъ  его,  Лиза  опрометью  мчится
къ  лѣстницѣ  и  катится  внизъ.  Черезъ  нѣкоторое  время  она
возвращается;  ея  круглое,  веселое,  широкое,  какъ  русская
масляница,  довольное  лицо  доказываетъ,  что  предпріятіе
вполнѣ  удалось.
 —  Великолѣпно  все  вышло,—разсказываетъ  она  потомъ.—
Прихожу  внизъ—ни  души.  Я  прямо  къ  вѣшалкѣ;  Дмитрія

„Письма  русскаго  путешественника".  Телефонъ.  129
 Николаевича  крючокъ  третій  справа,  я  ужъ  давно  запримѣ-
тила,  и  пальто  у  него  черное.  Сунула  руку  въ  одинъ  карманъ,
тамъ  что-то  лежитъ  твердое,  большое,  въ  бумагу  завернутое.
Сюда  нельзя  —  помнутся  розы.  Въ  другой  —  тамъ  только
носовой  платокъ.  Великолѣпно.  Прежде  всего  я  вытащила
изъ  своего  кармана  маленькій  флакончикъ  духовъ  „Ссеиг  сіе
}еапеие“  (Сердце  Анюты)  и  весь  гілатокъ  облила;  ты  знаешь,
Свѣтловъ  любитъ  духи,  отъ  него  всегда  такъ  чудно  пахнетъ;
эти  мнѣ  недавно  подарили,  они  восемь  рублей  флаконъ  стоятъ
и  очень  вкусные;  кстати,  я  его  платокъ  понюхала,  онъ  какъ-
разъ  забылъ  почему-то  надушитьего  сегодня.  Теперь  мнѣтакъ
пріятно,  что  Дмитрій  Николаевичъ  будетъ  такъ  же  пахнуть,
какъ  я—у  насъ  съ  нимъ  теперь  точно  что-то  общее  будетъ.
 —  Однимъ  словомъ,  „Ссеиг  сіе  }еапеие“  передастъ  то,  что
чувствуетъ  ссеиг  сіе  Ьізеие,—смѣюсь  я.
 —  Да,  правда,  какъ  это  хорошо  выходитъ.  Ну,  а  потомъ,—
повѣствуетъ  Лиза  дальше:—я  осторожненько  завернула  въ
середину  платка  розы  такъ,  чтобы  онѣ  не  вывалились  и  не
сразу  видны  были,  затѣмъ  приколола  ему  булавкой  къ  под-
кладкѣ  подъ  отворотомъ  пальто  бумажку  съ  надписью:  „Я
боготворю,  обожаю  васъ,  вы  мой  идеалъ“,  и  давай  Богъ
ноги,  скорѣй  отъ  Прасковьи  съ  дороги,  такъ  какъ,  слышу,
кто-то  двери  открываетъ.
 —  Слушай,  Лиза,  ты  все  же  въ  сторонкѣ  отъ  Дмитрія
Николаевича  держись,  потому,  если  онъ  тебя  какъ-нибудь
нечаянно  понюхаетъ,  то  сразу  догадается,  кто  ему  сюрпризъ
въ  карманѣ  устроилъ.
 —  Что  ты?  Развѣ  я  пахну?
 —  И  жестоко.
 —  Вѣрно  руки?Надо  ихъ  хорошенько  съ  мыломъ  ііомыть.
Да,  Муся,—уже  совершенно  другимъ,  дѣловымъ  иозабочен-
нымъ  тономъ  начинаетъ  она:—а  какъ  же  все-такп  сегодня
съ  русскимъ  будетъ?  Я  не  успѣла,  какъ  сказано  было,  про-
честь  и  разобрать  „Письма  русскаго  путешественника“—тамъ
страшно  много,  а  временп  мало: 	третьягодня  задали,  а
сегодня  уже  отвѣчать.  То  письмо,  которое  онъ  громко  чи-
талъ,  его,  конечно,  я  знаю,  но  другія...  А  ты?
 —  Я  успѣла,  выучила  все.
 13.  Новііцкая.  Безмлтежпые  годы. 	•)

130  „Письмл  русскаго  путешественникаи.  Телефонъ.
 —  Вотъ  счастливая,  ты  всегда  все  знаешь!  Необходимо
посовѣтоваться  съ  классомъ,—каисется,  многія  не  доучили.
 Лиза  была  права:  кромѣ  семи-восьми  л^^чшихъ  ученицъ,
никто  полностью  заданнаго  не  приготовилъ.
 —  Нужно  цѣлымъ  классомъ  отказаться!—раздается  со
всѣхъ  сторонъ.
 Да,  но  это  легче  сказать,  чѣмъ  выполнить:  вѣдь  здѣсь
дѣло  касается  не  нашего  добрѣйшаго  „Мѣшечка",  не  снисхо-
дительнаго  Николая  Константиновича,  —  вѣдь  тутъ  надо
объясняться  со  Свѣтловымъ.  Отказаться  готовы  всѣ,  но  взять
на  себя  смѣлость  заявить  отказъ,  на  это  храбрецовъ  не  на-
ходится.  Пассуетъ  даже  Шурка  Тишалова,  даже  Пыльнева.
 —  Пусть  Старобѣльская  откажется,  она  вѣдь  у  него  на
привилегированномъ  положеніи,  она  поэтесса!  —  съ  кислой
улыбочкой  изрекаетъ  Грачева.
 —  А  гіравда,  Муся,  милая,  откажись!  Онъ  тебя  такъ
любитъ!
 —  Подите  вы,—защиідаюсь  я,—гдѣ  онъ  тамъ  меня  любитъ,
съ  чего  вы  взяли?
 —  Любитъ,  очень  любитъ,  онъ  только  тебя  да  Смирнову,
кажется,  и  признаетъ  изо  всего  класса.  И  потомъ,  у  тебя  12,
тебѣ  это  ничего  не  гювредитъ.
 —  Конечно,  Мусинька!—ластится  Пыльнева.—Если  мы,
лѣнтяйки,  отказываться  станемъ,  вовсе  не  убѣдительно  63^-
детъ,  а  когда  хорошая—совсѣмъ  эффектъ  другой.
 —  Пожалуйста!—вопятъ  со  всѣхъ  сторонъ.
 Уговорили.  Входитъ  Свѣтловъ.  Я  поднимаюсь.
 —  Дмитрій  Николаевичъ,  мы  сегодня  не  приготовили
всѣхъ  заданныхъ  „ГІисемъ  русскаго  путешественника“,  только
одно,  больше  не  успѣли.
 —  Вотъ  какъ!  А  почему'собственно?
 —  У  насъ  было  слишкомъ  мало  времени  и  слишкомъ
много  уроковъ,  поэтому  мы  очень  просимъ  насъ  не  спра-
шивать,  такъ  какъ  никто  не  можетъ  отвѣчать.
 „Вотъ  разозлится  сейчасъ!((  —думаю  я.  Къ  великому
моему  удивленію  онъ  поднимаетъ  на  меня  глаза,  и  въ  нихъ
что-то  свѣтится,  точно  они  смѣются.
 —  И  вы  урока  не  знаете?—спрашиваетъ  онъ.

„Письма  русскаго  путешественника".  Телефонъ.  131
 —  Не  знаю,—рѣшительно  отвѣчаю  я.
 —  И  не  можете  отвѣчать?—онъ  все  такъ  же  смотритъ
яа  меня.
 Мнѣ  становится  неловко,  но  я  храбрюсь.
 —  Не  могу...  когда  я  не  учила  урока.
 —  Что-жъ,  очень  прискорбно.  Значитъ,  никто  сегодня
урока  не  готовилъ?—обращается  онъ  къ  классу.
 Въ  отвѣтъ  полная  тишина.  Вдругъ,  мы  не  вѣримъ  своимъ
глазамъ,  поднимается  торжествующая  Танька:
 —  Я  могу  отвѣчать,  Дмитрій  Николаевичъ,  я  все  выучила.
 Какая-то  складочка  ложится  между  бровями  Свѣтлова,
 что-то  неуловимое  пробѣгаетъ  въ  его,  за  минуту  передъ
тѣмъ  свѣтяіцихся,  глазахъ,  и  все  лицо  принимаетъ  болѣе
замороженное,  чѣмъ  когда-либо,  выраженіе.
 —  Весьма  возможно,  —  холодно  отчеканиваетъ  онъ.—
Но  вы,  во  всякомъ  случаѣ,  смѣю  надѣяться,  не  исключеніе,
г-жа  Грачева,  вы  только...  —  онъ  гіріостанавливается:  —
откроѳеннѣе  вашихъ  подругъ  и...  самостоятелънѣе,  —  под-
черкиваетъ  онъ  голосомъ.  —  Я  ни  на  одну  секунду  не
допущу  мысли,  чтобы,  напримѣръ,  такая  идеально  исполни-
тельная  ученица,  какъ  г-жа  Смирнова,  не  знала  урока.
 Смирнова  встаетъ;  легкій  румянецъ  заливаетъ  ея  нѣж-
•ныя  щеки,  въ  глазахъ  всгіыхиваетъ  счастливый  благодарный
огонекъ.
 —  Не  безпокойтесь,  пожалуйста,  —  уже  мягко  говоритъ
Дмитрій  Николаевичъ:  —  не  отрицайте  и  не  подтверждайте
моихъ  словъ,  мое  мнѣніе  слишкомъ  прочно  составлено.
 Вѣра  садится.
 —  Или,  напримѣръ,  г-жа  Зернова,  или  г-жа  Штофъ?  —
•продолжаетъ  онъ.  —  Развѣ  я  могу  въ  нихъ  сомнѣваться?
Да  и  во  многихъ  другихъ.
 Личико  Полуштофика  такъ  и  расцвѣтаетъ  отъ  этихъ
•словъ.
 —  Вотъ,  г-жа  Старобѣльская,  —  вдругъ  снова  прини-
мается  онъ  за  меня.  —  Я  бы  все  же  хотѣлъ  съ  вами  побе-
.сѣдовать.
 —  Вѣдь  я  же  не  учила  урока,  —  протестую  я.
 —  Но  первое  письмо  вы  знаете?
 9*

132  „Письма  русскаго  путешественника“.  Телефонъ.
 —  Первое,  да,  но  только  первое.
 —  Вотъ  и  попрошу  передать  его  содержаніе.
 Я  начинаю  разсказывать,  постепенно  увлекаясь.  Свѣт-
ловъ  задаетъ  мнѣ  вопросы,  я  отвѣчаю.
 —  Прекрасно.  Достаточно.  Благодарю  васъ.  Знаете,  г-жа
Старобѣльская,  я  вамъ  посовѣтую  и  на  будущее  время  уро-
ковъ  не  готовить.  Зачѣмъ?  когда  вы  точно  по  какому-то
чутыо  предугадываете,  что  именно  сказалъ  бы  Карамзинъ,
и  выражаетесь  почти  подлинными  его  словами.
 Онъ  опять  смотритъ  на  меня;  теперь  уже  смѣются  не
одни  глаза,  смѣются  и  губы,  показывая  рядъ  блестяіцихъ,
словно  перламутровыхъ,  большихъ  зубовъ.  Я  краснѣю  и
тутъ  только  спохватываюсь,  что,  не  замѣтивъ  подвоха,  от-
вѣчала  и  на  вопросы  изъ  остальныхъ  двухъ  „невыученныхъ“
писемъ.  Еще  одно  изящное  12  красуется  въ  моей  графѣ.
Мнѣ  и  пріятно,  и  немножко  совѣстно  класса,  точно  я  измѣ-
нила  ему;  но  право,  право  же  Дмитрій  Николаевичъ  такъ
ловко  подвелъ  меня,  что  я  и  не  замѣтила.
 Впрочемъ,  какъ  оказывается,  никто,  слава  Богу,  ничего
дурного  не  подумалъ,  наоборотъ,  благодарили  и  хвалили
меня,  что  я,  „не  щадя  живота  своего",  такъ  храбро  охра-
няла  ихъ  интересы.  Но  противъ  Таньки  всѣ  возмущены.
 —  Ты  понимаешь,  —  захлебывается  Тишаловд:  —  вѣдь
это  она,  змѣенышъ  шипучій,  спеціально  тебя  подвести  хо-
тѣла:  Старобѣльская,  молъ,  отъ  всего  класса  и  за  себя
самоё  тоже  откажется,  а  я,  молъ,  тутъ.свое  усердіе  и  по-
кажу.  И  съѣла  грибъ,  да  еще  какой,  прямо-таки  поганку.
Нѣтъ,  но  Свѣтловъ,  Свѣтловъ  молодчина!..
 —  А  что,  Мз^ся,  ну,  при  всёмъ  своемъ  пристрастіи,  скажи,
развѣ  Дмитрій  Николаевичъ  не  благородно  осадилъ  Гра-
чеву?  —  спрашиваетъ  меня  Вѣра.  —  Его  гірямая,  честная
натзфа  не  переноситъ  такихъ  гаденькихъ  поступочковъ.
Ну,  скажи?
 Принуждена  сознаться,  что  Свѣтловъ,  дѣйств*ительно>
постугіилъ  хорошо.  Я  на  самомъ  дѣлѣ  нахожу  это,  не  по-
тому,  что  дѣло  касалось  именно  Танн  и  именно  меня,  а
потому,  что  люблю  и  цѣню  тѣхъ,  кто  не  выноситъ  подли-
зыванья,  подлости,  всякаго  такого  ничтожества.

„Письма  русскаго  путешественника".  Телефонъ.  133
 —  Ты  еще  мало  знаешь  его,  —  говоритъ  Вѣра,  —  когда-
нибудь  сама  убѣдишься,  какой  это  большой,  глубокой  души
человѣкъ.  —  И  въ  голосѣ  ея  звенитъ  что-то  задушевное  и
теплое.
 —  Вѣрно  онъ  не  догадался,  что  я  вчера  была  у  теле-
фона?—съ  просвѣтленнымъ  лицомъ  говоритъ  Штофъ.
 —  Ну,  что,  какъ,  не  очень  я  пахну?  Ужъ  четыре  раза
съ  мыломъ  руки  мыла,  —  освѣдомляется  Ермолаша.
 У  всякой  свое.
 Слѣдующій  урокъ  нѣмецкій.  Быстро,  по  обыкновенію,
вкатываетъ  на  своихъ  коротенькихъ  ножкахъ  милый  нашъ
Андрей  Карловичъ.  Съ  его  появленіемъ  цѣлая  волна  благо-
уханія  райскихъ  садовъ  разливается  по  классу.  Точно  вошло
такое  большое,  большое  сашэ.  Я  повожу  носомъ:  меня,  во-
первыхъ,  поражаетъ  незаурядное  само  по  себѣ  явленіе  —
такое  благоуханіе  нашего  „самоварчика“,  во-вторыхъ,  запахъ
кажетсямнѣ  чрезвычайно  знакомымъ,  это  „ссеиг  сіе  Ьізеие",
какъ  съ  того  дня  иначе  не  называю  я  этихъ  духовъ.  Я  пово-
рачиваюсь  въ  сторону  Лизы,  чтобы  принюхаться  къ  ея  аро-
мату.  Ея  красная,какъ  піонъ,  физіономія,  которую  она  пытается
скрыть  за  моей  спиной,  безъ  словъ  и  запаха  говоритъ  мнѣ,  что
предположеніе  основательно.  Меня  душитъ  безумный  смѣхъ:
иеужели  это  она  Андрею  Карловичу  и  духовъ  налила,  и  розы
занаковала,  да  еіце  и  объясненіе  въ  любви  къ  подкладкѣ
пальто  приколола?  Это  очаровательно!
 Запись  въ  журналѣ  сдѣлана,  новый  урокъ  объясненъ,  у
стола  Леонова  рапортуетъ  ТаисЬег’а.  Вдругъ—а..а..а..пчхи!..
громко  такъ  на  весь  классъ.  Андрей  Карловичъ  чихнулъ  и
торопливо  полѣзъ  въ  задній  карманъ  за  носовымъ  платкомъ.
Онъ  встряхиваетъ  его  прежде,  чѣмъ  поднести  къ  носу.
Шлепсъ!  Поочередно  падаютъ  п  граціозно  раскидываются
въ  разныя  стороны  двѣ  красавицы-розы.  Андрей  Карловичъ
застываетъ  въ  удивленной  позѣ,  на  минуту  забывъ  даже
про  свое  желаніе  высморкаться.  Намъ  всѣмъ  ужасно  смѣшно,
пуще  же  всѣхъ  мнѣ,  которая  знаетъ  настоящее  происхо-
жденіе  этихъ  цвѣтовъ.  Сама  Ермолаева  яркостью  своихъ
щекъ  давно  уже  перещеголяла  ихъ  пышную  окраску.
 —  АЪег,  шеіп  Сои!—наконецъ,  все  же  высморкавшись,

134  „ПиСЬМА  РУССКАГО  ПУТЕШЕСТВЕННИКА".  ТЕЛЕФОНЪ.
 произноситъ  Андрей  Карловичъ:—кто  же  это  мнѣ  такой
пріятный  сюрпризъ  устроилъ?  На  старости  лѣтъ  мнѣ  начи-
наютъ  розы  подносить,—смѣется  онъ.—Надо  спрятать  эти
прекрасные  цвѣты,  такъ  какъ  подобные  счастливые  случаи
въ  моей  жизни  встрѣчаются  не  часто.—Онъ  поднимаетъ
цвѣты.
 —  Это,  вѣрно,  отъ  нихъ  и  гілатокъ  мой  такъ  прекрасно
пахнетъ,  только  немножко  сильно...  А..а..а..пчхи!..—несется
опять  по  классу.
 Ермолаевой  теперь  проходу  не  даютъ,  все  дразнятъ  ееу
что  ради  Андрея  Карловича  она  измѣнила  Свѣтлову.  Я,
конечно,  не  выдала  ее,  но  нѣкоторыя  замѣтили  у  нея  гіунцо-
выя  розы,  которыя  потомъ  очутились  въ  карманѣ  инспек-
тора,—сообразить  не  трудно.
 —  Вотъ  досада,  ошиблась  пальто!  —  стонетъ  Лиза.—
Столько  духовъ  вылила  и  не  туда!
 Да,  порція  была  возлита  основательная,  въ  скупости
Ермолаеву  упрекнуть  нельзя,  зато  же  она  и  вознаграждена:
Андрей  Карловичъ  пахнетъ  точь-въ-точь,  какъ  она,  только
покрѣпче,  все  же  неоспоримо,  что  у  него  съ  ней  теперь
много  общаго.
 Всѣ  происшествія  дня,  по  обыкновенію,  цѣликомъ  выло-
жила  мамочкѣ.  Она  много  смѣялась,  и  ей  очень  понравился
поступокъ  Свѣтлова.
 —  Нѣтъ,  положительно,  вашъ  Дмитрій  Николаевичъ  мнѣ
очень  нравится,—говоритъ  она.
 Все  это  прекрасно,  но  почему  у  меня  такъ  страшно  болитъ
горло  да  и  голова  тоже?
 Какое  у  Дмитрія  Николаевича  милое  лицо,  когда  онъ
улыбается!

XVIII.
 Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.
 Ш^очти  три  мѣсяца  не  брала  я  пера  въ  руки,  вѣдь
|||  это  цѣлая  вѣчность.  Все  началось  съ  боли  головы
и  горла,  на  которыя  я,  какъ  только-что  замѣтила,
жаловалась  еіде  въ  послѣдній  разъ  въ  своемъ
ПР  дневникѣ;  затѣмъ  пошло  дальше  хуже  и  разрази-
лось  скарлатиной,  да  какой!  со  всякими  возможными  ослож-
неніями.  Одно  знаю,  можно  было  пріятнѣе  и  полезнѣе  провести
время.  Два  мѣсяца  пробыли  мы  съ  мамочкой  въ  Вавилон-
скомъ  плѣненіи,  всѣ  бѣжали  отъ  насъ,  какъ  отъ  зачумлен-
ныхъ.
 Бѣдная  мамочка!  Что  вынесла  она  за  это  время?  Всякій
разъ,  приходя  въ  себя,  я  видѣла  ее  неизмѣнно  сидящей
возлѣ  меня,  всегда  терпѣливой,  ласковой,  полной  заботъ.
За  весь  опасный  гіеріодъ  моей  болѣзни—а  былъ  онъ  очень
продолжительный—ни  разу  не  раздѣлась  она,  такъ  только
прикорнетъ  въ  своемъ  сѣромъ  халатикѣ,  свернувшись  крен-
делькомъ,  гдѣ-нибудь  въ  уголочкѣ  дивана,  какъ  мы  съ  ней
любимъ  и  умѣемъ  это.  А  сколько  душой  переболѣла  бѣдная!
Она  говоритъ,  что  я  страшно  мучилась.  Сама  я  помню
только  нестерпимую  боль  въ  горлѣ  и  ощущеніе,  что  я  вотъ
сейчасъ,  сію  минуту  задохнусь.  Потомъ  мнѣ  все  мерещится
картина,  которая  почти  неотступно  стояла  передъ  моими.

136  Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.
 глазами:  высокая  крутая  гора,  неровная  такая,  вся  въ
ямкахъ,  точно  въ  выбоинахъ;  сверху  донизу  она  сплошь
покрыта  маленькой,  совсѣмъ  свѣтлой,  веселенькой  травкой,
въ  которой  копошатся  малюсенькіе  бѣленькіе  человѣчки,
точно  гномики  съ  молоточками.  Вотъ  они  бѣгутъ,  бѣгутъ
съ  самой  вершины  горы,  катятся,  словно  бѣлыя  горошинки.
Ближе-ближе  ко  мнѣ.  Отъ  ужаса  духъ  захватываетъ.  Вотъ
они  уже  окружаютъ  меня  и  начинаютъ  всѣ  сразу  ударять
меня  по  головѣ  своими  молоточками,  такъ  больно-больно...
Я  взмахиваю  обѣими  руками,  разгоняю  ихъ,  и  они  убѣгаютъ
скоро-скоро,  ньтряя  въ  выбоинкахъ  горы;  лѣзутъ  выше-выше,
я  вижу  только  ихъ  спины.  Но  вотъ  снова  поворачиваются
они  ко  мнѣ  лицомъ,  и  опять  вереница  бѣленькихъ  человѣч-
ковъ  съ  бѣшеной  быстротой  несется  на  меня.  Я  въ  ужасѣ
мечусь  и  рвусь  со  своей  постели,  такъ  что  мамочка  едва
можетъ  справиться  со  мной.  Бѣдная  мамуся!  Зато  же  и
похудѣла  она!  Вѣроятно,  больше  даже,  чѣмъ  я.
 Господи,  но  какое  счастье,  что  все  страшное  уже  тамъ,
позади,  что  опять  свѣтло,  мирно  катится  жизнь!  У  меня
теперь  такъ  хорошо  на  душѣ,  особенно  хорошо:  все  радуетъ,
куда-то  тянетъ  и  такое  чувство,  точно  нѣчто  большое,  радост-
ное  ожидаетъ  меня.
 Когда  я,  наконецъ,  поднялась  и  впервые,  держась  за
встрѣчные  стулья,  стѣнки,  за  все,  что  ни  попадалось  по
пути,  пошла  по  комнатѣ,  тогда  только  замѣтно  стало,  какъ
страшно  я  выросла—не  меньше,  чѣмъ  на  четверть  аршина,
право.  Къ  сожалѣнію,  платья  мои  не  догадались  сдѣлать
того  же  за  этотъ  промежутокъ  времени,  поэтому  видъ  у
меня  въ  красномъ  халатикѣ  получился  довольно  комичный.
Не  лучше  халатика  оказались  и  прочія  платья.  Ііо  счастью,
теперь  модны  широкіе  борта  на  юбкахъ,  благодаря  чему  на
первое  время  гардеробъ  мой  былъ  приведенъ,  болѣе  или
менѣе,  въ  приличный  видъ.  Эти  самые  борта,  кажется,  един-
ственная  положительная  сторона  теперешнихъ  модъ,  до  чего
же  ужасно  все  остальное!..  Я  нногда  черезъ  окошко  любуюсь
на  проходящихъ  модницъ:  ноги  спеленуты,  идутъ,  благодаря
трехвершковымъ  каблукамъ,  носомъ  впередъ,  кончики
туфель  на  полъ-аршина  обгоняютъ  своего  обладателя;  тальи

Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены. 	137
 подмышками,  косы  привязныя,  локоны  привнзные,  челки  при-
вязныя,  я  думаю,  у  нѣкоторыхъ  даже  рѣсницы  и  брови
тоже  привязныя.  И  люди  дѣлаютъ  это  для  красоты.  Господи,
да  гдѣ  же  у  нихъ  глаза?
 Пока  приводили  въ  благопристойный  видъ  мои  туалеты,
физіономія  моя  тоже  постепенно  начала  принимать,  болѣе
или  менѣе,  приличныя  очертанія.  Къ  сожалѣнію,  здѣсь  дѣло
шло  медленнѣе,  такъ  какъ  тутъ  невозможно  было  прибѣг-
нуть  ни  къ  какимъ  контрофальдамъ  и  оборочкамъ,  а  при-
шлось  предоставить  все  времени.  Изъ  положенія  опасно
больной  я  перешла  на  положеніе  выздоравливаюіцей  и  повела
жизнь  счастливой,  холеной  собачки:  меня  кормили,  поили,
ласкали,  баловали,  забавляли,  не  давалм  ни  о  чемъ  думать,
ни  надъ  чѣмъ  утомляться.  Ни  читать,  ни  писать  не  разрѣ-
шалось,  но,  дабы  я  окончательно  не  отупѣла,  спустя  поря-
дочный  промежутокъ  времени,  когда  „циркуль“  мой  принялъ
почти  прежнюю  округлость,  сама  мамочка  стала  читать  мнѣ
вслухъ.  Какъ  пріятно  читать  съ  ней,  дѣлиться  впечатлѣніями
прослушаннаго!  Она  удивительно  хорошо  чувствуетъ  и  по-
нимаетъ  все,  такъ  умно,  такъ  тонко.
 Я  сказала,  что  мы  съ  ней  были  вдвоемъ,  точно  на  необи-
таемомъ  островѣ;  это  не  совсѣмъ  справедливо:  во-первыхъ,
въ  самый  разгаръ  моей  болѣзни  сунулся  къ  намъ  однажды
Коля  Ливинскій,  но,  узнавъ,  что  попалъ  въ  чумный  баракъ,
бѣжалъ,  надо  полагать,  безвозвратно,  отряхая  прахъ  отъ  ногъ
своихъ.  Впрочемъ,  этого  визита  считать  нечего,  но  былъ
другой  человѣкъ,  который  во  все  время  моей  болѣзни  еже-
дневно  забѣгалъ  узнавать  о  моемъ  здоровьѣ;  человѣкъ  этотъ—-
была  Вѣра.  Напрасно  уговаривала,  умоляла  ее  мамочка  не
заходить,  доказывая,  что  болѣзнь  моя  страшно  заразительна.
 —  Я  не  боюсь,—спокойно  и  твердо,  по  обыкновенію,  воз-
разила  Вѣра:—скарлатина  уже  была  у  меня,  и,  вообще,  меня
какъ-то  никакія  заразныя  болѣзни  не  трогаютъ,  очевидно,  я
къ  нимъ  не  воспріимчива.  ГІозвольте  мнѣ,  пожалуйста,  захо-
дить,  я  васъ  безпокоить  не  буду,  мнѣ  только  бы  узнать,
услышать  пару  словъ,  иначе  я  страшно  буду  тревожиться.
 Мамочка  предлагала,  что  она  каждый  день  будетъ  извѣ-
щать  Вѣру  открытками,  но  та  настаивала:

138  Болъзнь.  Сближеніе  съ  Вѣроіі.  Экзамены.
 —  Благодарю  васъ,  это  доставитъ  вамъ  лишнія  хлопоты,
а  вы  и  такъ  переутомлены,  меня  же  оно  не  удовлетворитъ,  а
здѣсь,  на  мѣстѣ,  два-три  живыхъ  слова,  и  какъ  будто  легче.
Вы  не  знаете,  какъ  я  люблю  Мусю.
 И  она  поставпла  на  своемъ: 	каждый  день,  возвра-
 щаясь  изъ  гимназіи,  заходила  она  черезъ  кухню,  чтобы  не
безпокоить  звонкомъ  въ  прихожей,  и  получала  свѣдѣнія
лично  отъ  мамочки,  которая,  однако,  изъ  предосторожности
разговаривала  съ  ней  изъ  сосѣдней  комнаты.  Иногда  же,
когда  вѣсти  были  очень  плохи  или  ожидался  пріѣздъ  доктора,
Вѣра  забѣгала  еще  и  утромъ,  по  пути  въ  классы,  узнать,
какъ  прошла  ночь.  Только  когда,  наконецъ,  изъ  категоріи
неодушевленныхъ  предметовъ,  шагнз^въ  на  слѣдуюіцую  сту-
пень  своего  возрожденія,  я  перешла  къ  жизни  растительной,
когда  меня  уже  раза  три-четыре  основательно  выстирали,
тогда  только  удалось  Вѣрѣ  убѣдить  мамочку  пустить  ее  ко
мнѣ.
 —  Муся,  моя  маленькая,  какъ  я  рада  снова  видѣть  тебя!
Я  такъ  по  тебѣ  стосковалась!  Знаешь,  даже  въ  классѣ
какъ  будто  пусто  безъ  тебя,  точно...  темно  стало,  право...  у
меня,  по  крайней  мѣрѣ,  такое  чувство.  Ты  такая  свѣтлая,
жизнерадостная,  твои  глаза  всегда  искрятся  такимъ  счастьемъ,
такой  искренностью,  что  смотрѣть  на  тебя  отрадно.
 Она  ласково  обнимала  меня,  въ  голосѣ  звучали  такія
теплыя,  милыя  нотки.  Какой  у  нея  задушевный  мелодичный
голосъ!
 Теперь  мы  видѣлись  постоянно:  хоть  на  2.0—30  минутъ,
но  ежедневно  забѣгала  она  на  обратномъ  пути  изъ  гимназіи.
Мамочка  отъ  нея  въ  полномъ  восторгѣ,  Вѣра  отъ  мамуси
тоже.
 —  Какая  прелестная  твоя  мама,—говорила  Вѣра  какъ-то
разъ.—Какое  это  для  тебя  громадное,  громадное  счастье.  Я,
вообще,  человѣкъ  не  завистливый,  только  двумъ  вещамъ  на
свѣтѣ  завидую  я:  счастью  имѣть  друга-мать,  ‘любящую,
заботливую,  и  великому  благу  обладать  здоровьемъ.  Мнѣ  такъ
нужны,  такъ  необходимы  эти  два  самые  большіе  дара,  и  ихъ-
то  у  меня  и  нѣтъ.
 Бѣдная  Вѣра!  Какою  скорбью  были  полны  эти  слова!  Ей,

Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.
 139
 такой  слабенькой,  такой  хрупкой,  впечатлительной  и  чуткойг
ей  больше,  чѣмъ  кому-либо,  нужна  заботливая,  холящая,  ла-
сковая  рука.  Мнѣ  такъ  хочется  спросить,  разузнать  все  про
ея  жизнь,  горькую  жизнь,—о,  да,  навѣрно!—для  этого  доста-
точно  заглянуть  въ  ея  чудные,  глубокіе  глаза,  въ  которыхъ
всегда-всегда,  даже  когда  она  улыбается,  таится  тихая,  но
неотступная  грусть.  Но  я  стѣсняюсь  разспрашивать,  я  только
крѣпко-крѣпко  сжимаю  ея  длинную,  худенькую  руку  и
прижимаюсь  ідекой  къ  ея  плечу.  Совсѣмъ  у  нея  нѣтъ  ма-
тери  или,  быть  можетъ,  такая,  съ  которой  ей  тяжело  жи-
вется?..  Она,  будто  подс/іушавъ,  отвѣтила  на  мой  мысленный
вогіросъ.
 —  Моя  мать  давно  умерла,  когда  мнѣ  было  всего  одинна-
дцать  лѣтъ.
 —  А  отецъ  у  тебя  есть?—спрашиваю  я.
 —  Отецъ...  да,  у  меня  есть  отецъ.
 Она  останавливается,  видимо,  не  желая  много  распро-
страняться  о  себѣ.
 Въ  отсутствіи  Вѣры  мы  съ  мамочкой  много  говоримъ  о
ней.
 —  Чудная  дѣвушка,  такая  ясная,  уравновѣшенная,  созна-
тельная,  это  просто  поразительно  въ  такомъ  юномъ,  17-ти-
лѣтнемъ,  существѣ.  Въ  ней  столько  выдержки,  столько  до-
стоинетва.  Да,  видно,  не  легко  далась,  да  и  теперь  еще  дается
ей  жизнь.  Нужда  большая  сквозитъ  во  всемъ.  Такъ  бы  хо-
тѣлось  помочь  ей,  пріодѣть,  подкормить,  немножко  подлѣ-
чить  ее,  бѣдненькую,  но  съ  такими  благородно-гордыми
натурами  это  не  такъ  просто  дѣлается,  страшно  задѣть  ея
болѣзненно-чуткое  самолюбіе.  Я  узкъ  давно  обдумываю,  какъ
приступить  къ  этому  щекотливому  вопросу.  Ты  приглашай
ее  почаіце,  пусть  приходитъ  къ  тебѣ  на  цѣлый  день,  чтобы
можно  было  хоть  въ  тѣ  дни  попитать  ее  хорошенько.
 Мамочка  сама  дѣлаетъ  попытки.
 —  Вѣрочка,  куда  же  вы?  Посидите  еще  съ  Мусей,  она
такъ  рада  вамъ,  такъ  васъ  любитъ.
 —  Благодарю,  я  бы  съ  удовольствіемъ,  но  на  завтра
столько  уроковъ.
 —  Ну,  если  весь  вечеръ  не  можете,  такъ  хоть  пообѣдайте

140  Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.
 съ  нами,  вѣдь  все  равно,  здѣсь  ли,  дома  ли,  время  на  обѣдъ
гіридется  потратить,  такъ  ужъ  лучше  иожертвуйте  его  намъ,
можетъ,  на  радостяхъ  Муся  лучше  ѣсть  будетъ,  а  то  совсѣмъ
у  нея  аппетита  нѣтъ.
 —  Вѣруся,  милая,  пожалуйста,—вмѣшиваюсь  я.
 —  Право,  никакъ  не  могу:  меня  отецъ  ждетъ,  онъ,  вѣдь,
тамъ  одинъ,  я  у  него  за  хозяйку,  надо  все  приготовить.
Очень  вамъ  благодарна.
 Когда  же,  наконецъ,  въ  квартирѣ  у  насъ  была  произве-
дена  генеральная  дезинфекція,  всѣ  сроки  и  сверхъ-сроки
заразы  миновали  и  стали  снова  показываться  родственники
и  знакомые,  Вѣра  сказала  мнѣ:
 —  Муся,  ты  на  меня,  милая,  не  сердись,  но  тегіерь  ты
не  одна,  и  я  больше  приходить  не  буду.
 —  Но  почему  же,  Вѣрочка,  милая,  почему?  Мнѣ  такъ
хорошо,  такъ  уютно  съ  тобой,  мнѣ  тебя  никто,  никто  не
замѣнитъ,—запротестовала  я.
 —  Нѣтъ,  милая,  я  такая  неподходяіцая  въ  вашемъ  домѣ,  у
васъ  всегда  смѣхъ,  довольство,  веселье,  право,  я  однимъ
видомъ  своимъ  на  всѣхъ  тоску  буду  наводить.  Гдѣ  болѣзнь,
горе  въ  домѣ,  да,  тамъ  я  на  мѣстѣ.  Ты  знаешь,  и  тебя,  и
твою  маму  я  всей  душой  люблю,  съ  вами  я  сжилась,  срод-
нилась,  но  всѣ  и  все  остальное  будетъ  стѣснять  меня.  Я
такая  унылая,  пасмурная.  Знаешь,  я  не  помню,  совсѣмъ  не
помню  себя  въ  жизни  хохочущей...  Впрочемъ,  давно-давно,
еще  при  жизни  мамы,  но  мнѣ  кажется,  что  этого  никогда
и  не  было,  вѣрнѣе,  я  не  могу  себѣ  представить,  какъ  это
могло  быть.
 Дѣйствительно,  никогда  я  не  видала  Вѣры  смѣющейся,
никогда;  только  изрѣдка  необыкновенно  пріятная,  кроткая,
но  и  то  будто  затуманенная  улыбка  появляется  на  ея  кра-
сивыхъ,  тонкихъ  губахъ.  Бѣдная,  бѣдная  моя  Вѣрочка!  Что
болитъ  у  нея  въ  душѣ?  Что  же  такъ  сильно-сильно  прида-
вило  ее?
 Почти  до  самой  Пасхи  пролѣнтяйничала  я,  мамочка  все
боялась,  чтобы  я  не  переутомилась,  но  тамъ  уже  пришлось
взяться  за  книги  и  наверстать  пропущенное.  Впрочемъ,  это
было  вовсе  не  такъ  страшно.  По  счастью,  я  все-таки  довольно

Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены. 	141
 остроумно  распорядилась  со  своей  болѣзнью  и  захворала
тогда,  когда  уже  курсъ  былъ  законченъ  почти  по  всѣмъ
предметамъ;  пришлось  подогнать  только  русскую  литературу,
въ  чемъ  помогла  мнѣ  добрая  Вѣра,  да  нѣсколько  теореми-
шекъ  по  геометрій,  сушая  ерунда,  съ  которой  я  легко  сама
справилась.
 На  Ѳоминой  недѣлѣ  состоялось  мое  появленіе  въ  гимназіи.
Охи,  ахи,  восторги,  объятія.  Ужасно  хорошо!
 —  Муся,  душка,  прелесть  моя!  —  несется  мощный  гласъ
Шуркн,  послѣ  чего  меня  основательно  принимаютъ  ея
объятія.
 —  Господи,  какъ  ты  выросла!
 —  Какъ  похорошѣла!—несется  съ  разныхъ  концовъ.
 —  Какая  ты  тонюсенькая!  Право,  страшно  сломатьтебя,—
опять  восклицаетъ  Тишалова  и,  очевидно,  желая  провѣрить
мою  прочность,  еще  разъ  стискиваетъ  меня  въ  своихъ  объя-
тіяхъ.  Ничего,  слава  Богу,  цѣла  и  невредима.
 —  Какая  же  ты  въ  самомъ  дѣлѣ  хорошенькая!—любовно
смотря  на  меня,  говоритъ  Вѣра.
 Развѣ  я,  дѣйствительно,  такая  хорошенькая?  Вотъ  всѣ
мнѣ  это  говорятъ.  Да,  конечно,  ничего:  бѣлая,  розоваяг
глаза  большіе;  но  я  не  люблю  такихъ  лицъ,  какъ  мое,—до-
вольныхъ,  сіяющихъ,  яркихъ  такихъ;  я  люблю  нѣжныя  очер-
танія,  мягкія  краскп,  лица  вдумчивыя,  вдохновенныя,  худо-
жественныя,  тонкія;  мой  идеалъ  лицо  Вѣры:  сколько  мыслиг
скорби!  Точно  лицо  святой.  Да,  она  это  и  есть  на  самомъ
дѣлѣ.
 Клеопатра  Михайловна  трогаетъ  меня  своей  сердечностью,.
она  такъ  заботливо  разспрашиваетъ  меня  и  даже  цѣлуетъ.
Андрей  Карловичъ  привѣтливо  киваетъ  своимъ  арбузикомъ.
 —  Ну,  н}т,  это  хорошо,  что  вы  какъ-разъ  во-время  выздо-
ровѣли:  мы  успѣемъ  васъ  поспрашивать  и  выставить  вамъ-
годовую  отмѣтку.  Можете  отвѣчать  на  этой  недѣлѣ?  Да
можете,  конечно,  можете,  я  увѣренъ.  Ну,  а  съ  чего  же  вы.
начать  хотите?  Чего  меньше  всего  боитесь?  Хотите  съ  нѣ-
мецкаго?  Вотъ  и  прекрасно.
 На  слѣдующій  день  я  отвѣчаю  нѣмецкій,  который  знаю^
дѣйствительно,  на-зубокъ.  Грамматикз^,  что  прошли  безъ.

142  Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Эісзамены.
 меня  (а  з^чебника  у  насъ  нѣтъ),  просматриваю  по  запи-
скамъ,  зчд,ѣлѣвшимъ  у  Наташи  Скипетровой.
 —  Вотъ  мы  сейчасъ  посмотримъ,  кто  въ  классѣ  лучшевсѣхъ
знаетъ  нѣмецкую  грамматику  и  литературу,—заявляетъ  Андрей
Карловичъ.—Я  буду  задавать  вопросы  Ргаиіеіп  ЗіагоЬеІзку,
я  кто  скорѣе  ея  найдетъ  отвѣтъ,  пусть  поднимаетъ  руку.
 Весь  классъ  въ  наиряженномъ  вниманіи,  это  своего  рода
конкурсъ.  Меня  беретъ  страшнын  задоръ:  никому,  никому
не  дать  отвѣтить  раньше  себя.  Одинъ  вопросъ,  другой,
третій.  Я  даю  отвѣтъ  раньше,  чѣмъ  Андрей  Карловичъ  до-
говариваетъ  фразу,  и  сейчасъ  же  привожу  подтверждающій
примѣръ.  Вопросы  сыплются  безостановочно,  но  въ  отвѣ-
тахъ  нѣтъ  ни  секунды  задержки.  Ни  одна  рука  не  успѣ-
ваетъ  подняться,  какъ  отвѣтъ  мною  данъ.  Андрей  Карло-
вичъ  сіяетъ;  у  меня  отъ  волненія  заледенѣли  руки,  разго-
рѣлись  щеки.
 —  Ка,  сіаз  Ііеіззі:  \ѵіззеп!  (Это  называется  знать!)—воскли-
даетъ  онъ.  —  Оиі,  зеііг  §иІ:,  регГекі:!  (Хорошо,  очень  хорошо,
прекрасно!)—и  его  толстенькій,  коротенькій  карасикъ  дѣла-
етъ  совершенно  неприсущее  ему  дѣло:  въ  моей  годовой
графѣ  красуется  низенькое,  черное,  плотное  двѣнадцать.
 Танька  Грачева  не  выдерживаетъ.
 —  Еще  бы,  у  нея  есть  такія  великолѣпныя  замѣтки,  —
лротестуетъ  она.
 Но  Андрей  Карловичъ  перебиваетъ  ее.
 —  У  нея  есть...  вотъ  тутъ  и  очень  много,  —  ударяетъ  онъ
коротышкой-рукой  по  своему  большому  выпуклому  лбу.
 Теперь  я  стала  знаменитостыо,  на  меня  показываютъ
лальцами.
 —  Видииіь,у  этойученицы  двѣнадцатьу  АндреяКарловича.
 —  Ну-у?!—удивленно  тянется  въ  отвѣтъ,  и  любопьггныя
очи  впиваются  въ  мою,  сдѣлавшуюся  исторической,физіономію.
 Да,  это  случай,  еще  не  записанный  въ  гимназической
лѣтописи.  Рада  я  страшно.
 По  всѣмъ  остальны-мъ  предметамъ  тоже  двѣнадцатей
нахватала;  благодаря  нѣмецкому  черезъ  Зернову  переско-
чила:  у  меня  круглое  двѣнадцать,-  а  у  нея  одиннадцать  за
«ѣмецкій.  Я  преисполнена  уваженія  къ  самой  себѣ,  и  мой

Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.  143
 носъ  выражаетъ  явное  стремленіе  къ  высотамъ  небесныхъ
свѣтилъ,  душа  же  моя  готова  расцѣловать  кругленькую
босенькую  головку  дорогого  Андрея  Карловича.
 ГІочти  сейчасъ  же  вслѣдъ  за  этимъ  начались  экзамены,
сперва  гіисьменные,  потомъ  и  устные  по  всѣмъ  предметамъ.
Чудное  время!  Тревожно-радостное,  вѣчно  приподнятое  на-
строеніе,  все  время  ждешь  чего-то,  и  всѣ  кругомъ  тоже
ждутъ  и  чему-то  радуются.
 Бѣдная  Вѣра,  но  какъ  ужасно  отражаются  на  ней  экза-
мены:  лицо  у  нея  сдѣлалось  прозрачно-блѣдное,  ни  кро-
винки,  глаза  стали  еще  больше  и  такіе  туманные,  подъ  ними
легли  широкія  черныя  тѣни.  Теперь  у  нея  лицо  христіан-
ской  мученицы,  нзстрадавшееся  и  печальное.  Напролетъ
просиживала  она  всѣ  ночи,  правда,  зато  на  экзаменѣ  ниже
двѣнадцати  у  нея  отмѣтки  нѣтъ,  но,  Боже,  какой  дорогой
цѣной  покупаетъ  она  это!  Отчего  не  могу  я  отдать  ей  ча-
стичку  своего  несокрушимаго  здоровья,  немножко  и  памяти
своей,  чтобы  ей,  бѣдненькой,  не  просиживать  столько  тяже-
лыхъ  часовъ?  Вотъ  я  какую  болѣзнь  продѣлала,  и  ничего,
какъ  съ  гѵся  вода,  а  она-то,  она,  несчастная!
 Къ  намъ  съ  нею  въ  гимназіи  всѣ  чрезвычайно  мило
•относятся.  Клеопатра  Михайловна  страшно  о  насъ  забо-
тится,  а  Андрей  Карловичъ  на  каждомъ  экзаменѣ  сейчасъ
же  говоритъ  преподавателю:
 —  Мы  прежде  всего  вызовемъ  г-жу  Смирнову  и  г-жу
Старобѣльскую,  онѣ  такія  слабенькія.
 —  А  что,  развѣ  г-жа  Старобѣльская  еще  не  совсѣмъ
оправилась?  —  въ-полголоса  освѣдомляется  у  него  по  этому
поводу  Свѣтловъ,  останавливая  свой  взглядъ  на  моей  не-
прилично  розовой  для  „слабенькой“  фмзіономіи.
 —  Да,  видите  ли,  она  перенесла  такую  серьезную  бо-
лѣзнь,  и  потомъ  она  такая  впечатлительная,  нервная,  пусть
лучше  скорѣй  идетъ  домой  и  отдыхаетъ.
 —  Конечно,  пожалуйста,  —  соглашается  тотъ.
 И  вотъ  на  всякомъ-то  экзаменѣ  въ  первую  голову  вы-
ступаемъ  мы  обѣ.  Мнѣ  даже  совѣстно  немножко.  Танька
не  можетъ  не  пошипѣть  по  такохму,  по  ея  мнѣнію,  удобному
^случаю.  Вѣдь  предложи  ей  идти  отвѣчать  въ  первую  го-

144  Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.
 лову,  ни  за  что  не  согласится,  ни  она,  да  никто,  вообще,
всѣ  этого  страшно  боятся:  вначалѣ  гораздо  больше  спра-
шиваютъ,  еще  экзаменаторамъ  не  надоѣло,  они  не  обкуша-
лись  еще  ученическихъ  отвѣтовъ  и  потомз^,  обыкновенно,
по  косточкамъ  всю  переберутъ,  но  извѣстно—въ  чужой
рукѣ  калачъ  великъ.
 —  Ужъ  пошли  въ  ходъ  наши  свѣтила,  —  ехидно  шипитъ
Грачева.  —  Бѣдная  хворенькая!  Подумаешь!  Еще  Смирнова
хоть  похожа  на  больную,  а  та-то,  та,  какъ  кумачъ  красная,
здоровехонькая,  а  тоже  на  положеніи  слабенькой.  Вѣрно
еще  и  весь  б^^дущій  годъ  помнить  будутъ,  что  она  когда-то
прихворнула,  и  на  этомъ  основаніи  всевозможныя  льготы
давать;  такъ  не  мудрено  хорошо  учиться!  —  негодз^етъ  сія
очаровательная  особа.
 Какъ  только  насъ  отъэкзаменуютъ,  сейчасъ  же  Андрей
Карловичъ'домой  гонитъ.  А  тутъ-то  самое  интересное,  по-
сидѣть  бы  да  послушать.  Ни-ни!
 —  Маршъ  скоренько  домой!  —  командуетъ  онъ.
 —  Идите,  идите  живо  отдыхать!  —  чуть  не  въ  спину  вы-
ставляетъ  ;,Клепка“.
 —  Я  бы  совѣтовалъ  отъэкзаменовавшимся  идти  отды-
хать,  —  ие  называя  именъ,  рекомендуетъ  Дмитрій  Нико-
лаевичъ.
 Господи,  и  онъ!  Какіе  же  они  всѣ  милые!  Насъ  вѣдь
такъ  много,  а  все-таки  у  нихъ  хватаетъ  вниманія  и  забот-
ливости  для  каждой.
 На  предпослѣднемъ  экзаменѣ  бѣдная  Вѣрочка  не  выдер-
жала,  съ  ней  сдѣлался  глз^бокій  обморокъ.  На  меня  это
произвело  ужасно  тяжелое  впечатлѣніе.  Перетянулась  она,
бѣдная,  силы  отказываются  служить.  Мы  много  бесѣдовали
съ  мамочкой  по  этому  поводу  и  рѣшили  попробовать  убѣ-
дить  Смирнову  провести  съ  нами  лѣто.
 —  Вѣрочка,  милая,  у  меня  къ  тебѣ  большая  просьба,.
если  ты  любишь  меня,  то  не  откажешь.  Обѣщай,  что
исполнишь.
 —  Если  могу,  то  съ  радостью  все  для  тебя  сдѣлаю,  моя
маленькая,  но,  не  зная,  все  же  обѣщать  не  могу.  Что  же
такое?

Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.  145
 —  Вѣрусенька,  и  я,  и  мама,  и  папа  тоже  просилъ  пере-
дать,  мы  всѣ  просимъ,  чтобъ  ты  съ  нами  на  дачу  поѣхала.
Я  такъ  буду  рада.  Для  меня  твое  общество  такое  счастье;
разговаривать,  читать  съ  тобой!  Мы  много  будемъ  читать
и  потомъ  дѣлиться  мыслями,  впечатлѣніями,  разсуждать.
Около  тебя  и  я  стану  лучше,  умнѣй,  развитѣй,  ты  такъ,
такъ  нужна  мнѣ!  Милая,  пожалуйста!  —  горячо  обнимала
я  ее.
 —  Ты  знаешь,  Муся,  что  я  крѣпко,  всей  душой  люблю
тебя,  люблю  и  маму  твою,  съ  вами  двумя  гдѣ-нибудь  *въ
тихомъ  уголкѣ,  гдѣ  нѣтъ  ни  вашихъ  родныхъ,  ни  вашихъ
знакомыхъ,  я  бы  съ  удовольствіемъ  провела  нѣсколько  мѣ-
сяцевъ,  отдохнула  бы  и  тѣломъ,  и  душой,  это  несомнѣнно,
но  вѣдь  вы  ѣдете  не  въ  тихій  уголокъ,  а  въ  веселое  под-
городное  дачное  мѣсто,  куда  къ  вамъ  будутъ  пріѣзжать  всѣ,
составляющіе  вашъ  постоянный  кружокъ.  Я  уже  говорила:
слишкомъ  я  неподходяіцая,  унылая,  не  свѣтская.  Но  тутъ
не  въ  одномъ  этомъ  дѣло;  моя  привязанность  къ  тебѣ  на-
столько  сильна,  что  я,  можетъ  быть,  сознавая  все  только-что
высказанное,  все  же  смалодушничала  бы,  не  устояла  и  соблаз-
нилась  бы  твоимъ  приглашеніемъ:  есть  еще  другая  важная
причина.  На  каникулы  я  получила  мѣсто,  чудное  мѣсто,  о
которомъ  и  мечтать  не  смѣла:  50  рублей  въ  мѣсяцъ,  что
за  лѣто  составитъ  150  рублей.  Вѣдь  это  цѣлое  состояніе!
Притомъ  же  жить  въ  имѣніи,  въ  самой  настоящей  деревнѣ,
съ  лугами,  озеромъ,  лѣсомъ,  чистымъ  сосновымъ  воздухомъ.
Сколько  лѣтъ  з'же  тянетъ  меня  въ  настоящую,  живую  при-
роду,  о  которой  я  такъ  мечтаю.  Я  вѣдь  знаю  ее  только  по
книгамъ  да  по  запыленнымъ  городскимъ  садамъ,  съ  ихъ
сѣрой,  печальной  растительностью.  Мнѣ  кажется,  когда  я
глубоко  вздохну  чистымъ  воздухомъ  полей,  у  меня  тамъ  въ
груди  все  заживится,  стихнетъ  и  эта  вѣчная  ноющая  боль
въ  бок}г,  перестанетъ  постоянно  гіершить  въ  горлѣ,  обно-
вится,  переродится  все  внутри.  Увидишь,  я  поправлюсь.
Тамъ  хорошій  столъ,  молоко,  яйца,  —  все  то,  что  мнѣ  по-
стоянно  предписываютъ.  Правда,  придется  заниматься:  у  этихъ
помѣщиковъ  пять  человѣкъ  дѣтей,  и  всѣхъ  учить  нужно,
но  вѣдь  нельзя  же  даромъ  хлѣбъ  ѣсть;  подумай,  вѣдь  50  руб-
 В.  Новііцкая.  Безмятежпые  ГОДЫ.

146  Болъзнь.  Сближеніе  съ  Вѣроіі.  Экзамены.
 лей!  Сколько  въ  силахъ  я  заработать  зимой?  Восемь,  самое
большее  двѣнадцать  рублей  въ  мѣсяцъ,  а  здѣсь  цѣлыхъ  50.
 —  Вѣрочка,  но  вѣдь  ты  совсѣмъ  не  отдохнешь,  гіять  че-
ловѣкъ,  это  з^касно!..  Тебѣ  необходимъ  полный  покой,  ты
такъ  слаба,  такъ  переутомлена,  —  чуть  не  со  слезами  про-
тестз^ю  я.
 —  Что  же  дѣлать,  всего  найти  невозможно,  я  должна
зарабатывать,  чтобы  учиться  дальше,  пойти  на  курсы.
 —  Ты  на  курсы  собираешься?
 —  Конечно.  На  медицинскіе,  это  моя  завѣтнѣйшая  мечта.
Ахъ,  Муся,  какой  это  свѣтлый,  манящій  путь.  Сколько  на
немъ  можно  принести  пользы,  облегчить,  утѣшить!  Сколь-
кихъ  несчастныхъ  поддержать!  Подумай,  ужасъ  матери,  у
которой  умираетъ  ребенокъ,  и  она  не  имѣетъ  средствъ  сгіасти
его.  Илп  мать  больная,  безъ  медицинской  помощи,  умирающая
среди  нищеты  и  оставляюіцая  на  произволъ  судьбы  ребенка.
Господи,  какъ  ѵжасна  жизнь  этихъ  сиротъ-дѣтей!  Что  гіе-
рестрадаетъ  ихъ  бѣдное  сердце!  Въ  самый  глухой  уголокъ,
въ  самып  темный  подвалъ,  въ  самыя  развалившіяся  лачужки—
вотъ  кз^да  пусть  идетъ  врачъ,—въ  богатыхъ  квартирахъ  ихъ
довольно!  Туда  внесетъ  онъ  радость  и  надежду,  а  какое
громадное  счастье  вынесетъ  онъ  оттуда  въ  сноемъ  сердцѣ.
 Вдохновеніемъ  горѣли  глубокіе  глаза  Вѣры.  На  ея  тон-
кихъ  щекахъ  разлилась  нѣжная,  розовая  краска.  Мнѣ  пла-
кать  хотѣлось,  хотѣлось  стать  передъ  ней  на  колѣни,  она
казалась  мнѣ  какой-то  святой.  Чудная,  дивная  дѣвушка!
Вотъ  какъ  живутъ  люди,  какъ  дорого  добывается  каждый
кусокъ  хлѣба,  возможностъ  зтчиться.  Сколько  труда,  сколько
жертвъ,  лишеній,  физической  боли,  страданій,  утомленій,
чтобы  учиться  самой  и,  благодаря  этому,  быть  потомъ  въ
силахъ  стать  въ  помоіць  другимъ.  Какое  самоотверженіе!
Боже  мой,  какія,  я  и  Люба,  и  Шура,  всѣ  мы  вообще,  ма-
ленькія,  глупенькія,  сѣренькія;  у  насъ  все  есть,  .мы  ни  о
чемъ  не  должны  заботиться,  мы  спокойно  можемъ  заниматься,
но  даже  не  всегда  дѣлаемъ  это,  а  если  получаемъ  высокія
отмѣтки,  числимся  хорошими  ученицами,  то  воображаемъ,
что  совершаемъ  нивѣсть  какое  великое  нѣчто.
 Нѣсколько  секундъ  я  ничего  не  могу  говорить,  такъ

Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены.
 147
 полно-полно  у  меня  на  яушѣ,  я  только  смотрю  на  Вѣру  и
•безсознательно,  крѣпко  прижимаю  къ  губамъ  ея  руку.
 —  Муся,  что  ты?  Господь  съ  тобой!  Что  ты  дѣлаешь?—
говоритъ  еще  больше  разрумянившаяся  Вѣра.
 —  Какая  ты  хорошая,  большая.  Какъ  все  у  тебя  про-
думано,  гірочувствовано.  Какая  я  ничтожная  и  гадкая  возлѣ
тебя,  —съ  горечью  говорю  я.
 —  Неправда,  неправда!  —горячо  протестуетъ  Вѣра.—
Не  говори,  что  ты  ничтожная,  это  такая  неправда.  Я  не
потому  больше  задумывалась,  что  умнѣе  или  глубже  тебя,
а  иотому,  что  жизнь  моя  иначе  сложилась:  у  меня  никогда
,не  было  настоящаго,  слишкомъ  оно  было  темное,  вотъ  я  и
жила,  заглядывая  впередъ,  надѣясь  на  будущее;  да  я  вѣдь
на  цѣлыхъ  два  года  старше  тебя.  Твоя  же  жизнь  была  ясна,
спокойна,  счастлива,  ты  думала,  вѣроятно,  что,  болѣе  или
менѣе,  у  всѣхъ  она,  приблизительно,  такова  же.  Да,  конечно,
ты  читала  много,  много  читала,  но  чіггать—не  переживать,
это  такъ  неизгладимо  въ  сердце  не  врѣзывается.  Ты  еще
совсѣмъ  ясная,  у  тебя  нѣтъ  въ  душѣ  ни  малѣйшей  мутн,
ни  малѣйшаго  осадка,  и  дай  тебѣ  Богъ  долго-долго  оста-
ваться  такой.
 Мамочка  до  глубины  души  была  растрогана,  когда  я  пере-
дала  ей  весь  нашъ  разговоръ.
 —  Что  за  чудная  дѣвушка!—воскликнула  она.—Съ  какимъ
бы  удовольствіемъ  я  предложила  ей  этн  несчастныя  деньги,
изъ-за  которыхъ,  боюсь,  она  вконецъ  подорветъ  свое
слабенькое  здоровье.  Но  вѣдь  не  возьметъ,  ни  за  что  не
возьметъ,  и  говорить  нечего.
 Я  сдѣлала  еще  попытку  уговорить  Вѣру,  но  она  оказа-
лась  тщетной.
 —  Пиши  же  мнѣ,  смотри,  пиши,—упрашиваю  я.—И  потомъ,
Вѣрусенька,  милая,  напиши  мнѣ  что-нибудь  въ  альбомъ.  Ты
знаешь,  я  рѣдко  кому  даю,  все  глупости  пишутъ,  но  ты
лругое  дѣло,  пожалуйста.
 Она  написала  мнѣ  отрывокъ  изъ  своего  любимца  Надсона:
 Ты  дитя;  жизнь  еще  не  успѣла
Въ  этомъ  дѣвственномъ  сердцѣ  убить
 10*

148  Болъзнь.  Сближеніе  съ  В-ѣрой.  Экзамены.
 Жажду  скромнаго,  честнаго  дѣла
И  святую  потребность  любить.
Дѣла  много,  не  складывай  руки,
Это  дѣло  такъ  громко  зоветъ,
Сколько  жгучихъ  страданій  и  муки,
Сколько  слезъ  облегченія  ждетъ.
 Горячо-горячо  обнявшись  и  обѣщая  писать  другъ  другу
разстались  мы  съ  ней.
 Послѣзавтра  на  дачу,  но—увы!—безъ  моей  милойВѣрочки

^2  ^
 ПЕРВЫЯ  ГРЕЗЫ.
 ■^5
 ■З5’"

I.
Дача.  Мои  старутки.  Дивные  вечера.
 отъ  уже  почти  двѣ  недѣли,  что  мы  на  дачѣ.  Какъ
здѣсь  хорошо,  тихо,  уютно,  привѣтливо.  Квартира
у  насъ  небольшая,  но  симпатичная.  Впрочемъ,  не
все  ли  равно,  какова  она?  Развѣ  лѣтомъ  сидишь
въ  комнатахъ?  —  да  никогда.  Живешь  въ  саду,  а
садъ-то  у  насъ  такой  милый,  большой,  тѣнистый;  имъ-то
папа  съ  мамой  и  гілѣнились,  въ  поискахъ  за  свѣжимъ  воз-
духомъдля  своей,  по  ихъ  мнѣнію,  все  еще  „слабенькой  Муси".
 Ближайшая  къ  дому  часть—свѣтлая,  веселая,  съ  кустами
розъ,  съ  каймой  сиренн  по  забору,  съ  зеленой  сѣткой  вью-
ідагося  по  верандѣ  дикаго  винограда.  Немножко  глубже—
фруктовыя  деревья,  бесѣдка,  тоже  заросшая  густыми,  темнымп
виноградными  листьями.  Совсѣмъ  въ  концѣ  три-четыре
раскидистыхъ  старушки-липы,  кусты  жасмина  и  малюсенькій
запущенный  прудикъ,  отъ  котораго  такъ  вкусно  пахнетъ
тиной.  Тамъ  всегда  прохлада  и  тихо-тихо.
 Въ  этомъ  громадномъ  саду  всего  двѣ  небольшихъ  дачки:
одну  занимаемъ  мы,  а  въ  другой  живутъ  премилыя  старушки
и,  оказывается,  мамочкины  старинныя  знакомыя,  собственно,
даже  не  мамочкины,  а  бабушкины  друзья  молодости,  кото-
рыя,  однако,  гораздо  старше  даже  ея;  словомъ,  совсѣмъ-
совсѣмъ  юныя  сугцества,  и  всѣ  три  холостыя.  Старшей,
Марьѣ  Николаевнѣ,  только  76  лѣтъ,  младшей,  Ольгѣ  Нико-
лаевнѣ,  всего  72.  Съ  нимн  живетъ  еще  ихъ  племянница,

152 	Дача. 	Мои 	старушки. 	Дивные 	вечерл.
 Елена  Петровна,  но  эта  совершенная  дѣвчонка,  ей  какихъ-
нибудь  54  года.  Право,  серьезно,  тетки  такъ  на  нее  и  смо-
трятъ,  да  и  самой  ей,  кажется,  вговорили  это.  Постоянно
слышишь:  „Вотъ,  Нёіёпе,  ты  бы  себѣ  такую  шляпу  купила,
премило  для  молодой  дѣвушки“.  И  „молодая  дѣвушка",  хотя
шляпы  такой  не  сдѣлала,  но  по  существу  не  протестовала.
Себя  самоё  Ольга  Николаевна  считаетъ  особой  „среднихъ
лѣтъ",  всегда  такъ  о  себѣ  и  выражается;  только  одна  Марья
Николаевна  признаетъ  себя  „пожилой".  Правда,  никто  изъ
нихъ  не  производитъ  впечатлѣнія  глубокихъ  старушекъ,
совсѣмъ  нѣтъ.  Всегда  прекрасно  одѣты,  по  модѣ,  подтя-
нуты,  не  кутаются  ни  въ  какіе  платки  и  шали,  сидятъ  всегда
на  вытяжку,  никогда  не  прилягутъ  ни  днемъ,  ни  послѣ  обѣда,
играютъ  на  роялѣ,  читаютъ,  работаютъ,  при  чемъ—о,  чудо!—
безъ  очковъ.  Никогда  у  нихъ  ничего  не  болитъ,  не  крях-
тятъ,  не  стонутъ,  всѣмъ  интересуются  и  бѣгаютъ  препро-
ворно;  бѣгали  бы  еще  быстрѣй,  такъ  какъ  силы  у  нпхъ
сколько  угодно,  но  одна  бѣда—страшно  близоруки,  близо-
руки  настолько,  что  Ольга  Николаевна  усѣлась  однажды  въ
стоявшее  на  табуреткѣ  блюдо  съ  земляникой,  а  сестра  ея
основательно  искалѣчила  новую  шляпу  ихъ  стараго  друга  и
гіріятеля  Александра  Михайловича.  Ужасно  милыя  стару-
шонки,  веселыя,  доброжелательныя,  вовсе  не  чопорныя,  сни-
сходительныя  ко  всякимъ  дурачествамъ  молодежи  и  всѣмъ
интересующіяся.  Но  что  мои  старушенціи  любятъ  больше
всего  на  свѣтѣ—это  картишки:  хлѣбомъ  не  корми,  но  по-
винтить  дай;  играютъ  преотвратительно,  лапти  плетутъ,
такъ  что  даже  я,  всего  двѣ  недѣли  присутствующая  при
этомъ  спортѣ,  вижу,  до  чего  онѣ,  бѣдненькія,—швахъ.  Меня
просто  обожаютъ,  не  дышатъ  и  не  живутъ  безъ  своей
„СЬагтапіе  Мусинька“  (очаровательная  Мусинька).
 —  Вотъ  и  солнышко  наше  ясное  восходитъ,  —  радушно
прнвѣтствуютъ,  не  столько  видя  мое  появленіе,  сколько
слыша  шумъ,  очевидно,  производимый  моимъ  приходомъ.
 Сама  я  страшно  люблю  ихъ,  я  имъ  и  читаю,  все  больше
легонькія,  но  чувствительныя  вещицы,  и  нитки  мотаю,  по-
могаю  ихъ  гіасьянсамъ  выходить,  такъ  какъ  безъ  меня  онѣ
половины  не  доглядѣли  бы,  хожу  съ  ними  иногда  на  музыку,

Дачл.  Мои  старушки.  Дивные  вечера. 	153
 даже  —  о,  ужасъ!  —  бримкаю  по  ихъ  настоятельной  просьбѣ
на  роялѣ,  а  онѣ  увѣряютъ,  что  „очень  мило“,  „прелестное
тушэ“  и  просятъ  еще.  Онѣ  такія  теплыя,  уютныя.
 —  Бѣдная  Мусинька,  —все  за  меня  сокрушаются  онѣ:  —
никого  изъ  молодежи,  милая  дѣвочка  должна  ужасно  ску-
чать,  все-таки  мы  для  нея  не  совсѣмъ  подходящее  общество,
только  характеръ  у  нея  такой  покладистый,  что  она  всѣмъ
довольствуется...  ЕПе  езі:  сЬагшапІе,  1а  реі:іі:е,  —  заканчивается
обычнымъ  припѣвомъ.
 —  Вотъ,  Богъ  дастъ,  черезъ  нѣкоторое  время  нашъ
племянникъ  №со1аз  пріѣдетъ,  тогда  будетъ  съ  кѣмъ  порѣз-
виться  и  поболтать,  —  сулятъ  онѣ  мнѣ.
 Милыя  мои  старушѳночки,  совсѣмъ  онѣ  напрасно  скуча-
ютъ  за  меня,  самой  мнѣ  ужасно  какъ  хорошо,  и  на  душѣ
ясно,  и  кругомъ  тоже.  Куда  ни  посмотри,  всюду  свѣтло,
красиво.  Эта  холодная,  запоздалая  весна,  на  которую  такъ
ворчали  всѣ,  какая  же  она  умница,  что  задержалась  въ
своемъ  прилетѣ  и  что  только  теперь,  когда  мы  уже  здѣсь,
на  дачѣ,  явилась  красивая,  сіяющая.
 Смотрю  и  глазъ  не  могу  отвести  отъ  цвѣтущихъ  фрук-
товыхъ  деревьевъ.  Эти  пушистые  цвѣты-снѣжинки  особенно
нѣжно  выдѣляются  среди  мягкой  хризолитно-зелененькоіі
листвы.  Какъ  давно  не  видала  я  ихъ!  Какъ  люблю  я  эти
свѣтлые,  чуть  народившіеся  листики!  Милліарды  благоухаю-
щихъ  бѣлыхъ  цвѣтовъ  кажутся  дѣвственно-чистой  воздуш-
ной  фатоіі,  въ  которую  нарядилась  красавица,  невѣста-
Весна,  счастливая,  жизнерадостная,  ласковая,  благоухающая.
А  вотъ  и  женихъ,  златокудрый  красавецъ  Царь-Солнце.
Онъ  любовно  глядитъ  на  нее,  улыбается  ей  радостной
свѣтозарной  улыбкой,  и  улыбка  эта  озаряетъ  все  кругомъ,
алмазами  горитъ  въ  росинкахъ  цвѣтовъ,  серебромъ  отли-
вается  на  блестящей  поверхности  водъ.  И  до  глубокой  ночи
не  можетъ  солнце  разстаться  со  своей  нареченной,  не  мо-
жетъ  отвести  восторженнаго  взгляда  отъ  чарующей  ея  пре-
лести.  Только  совсѣмъ  поздно,  когда  она,  притихшая,  при-
томившаяся  блескомъ  долгаго  дня,  замираетъ  въ  тихой  дремѣ
съ  улыбкой  блаженства  на  устахъ,  тогца  на  краткій  мигъ
преклоняетъ  и  онъ  свою  златокудрую  голову;  но  очей  не

154 	Дачл. 	Мои 	старушкіі. 	Дивные 	вечера.
 смыкаетъ  онъ,  глядитъ,  не  наглядится  на  свою  суженую,
будто  ревнивымъ  окомъ  оберегаетъ  ее  отъ  взгляда  сопер-
ника.
 Такъ  ясно-ясно  представляется  мнѣ  все  это;  чудится,
вѣрится,  что  яркое  солнце  и  нарядная  цвѣтущая  весна,  и
синее  небо—все  это  дышитъ,  чувствуетъ,  живетъ,  любитъ.
Въ  такіе  дни  все  кажется  необыкновеннымъ,  производитъ
особое  впечатлѣніе,  какъ-то  сильнѣе  чувствуешь,  восприни-
маешь  все.
 Сколько  прочла  я  за  это  время,  не  со  старушками  своими,
а  сама—одна.  ІІо  вечерамъ  какъ-то  особенно  читается:  щеки
горятъ,  руки  холодныя,  къ  сердцу  приливаетъ  что-то  теплое,
пріятно-щемяиіее,  и  точно  куда-то  вверхъ,  высоко-высоко
поднимаетъ  тебя.  Углубишься  въ  книгу  и  не  видишь,  какъ
притихнетъ  все  кругомъ,  какъ  повиснетъ  въ  воздухѣ  про-
зрачная,  серебристо-бѣлая  ночь,  и  на  плечо  опустится  малень-
кая  милая  рука,  рука  мамочки.
 А  ты  все  еще  чмтаешь,  Муся?—говоритъ  она.
 —  Да,  читала,—отвѣчаю  я  и  крѣпко  цѣлую  ея  бѣлень-
кую,  нѣжную  ручку,  а  она  обнимаетъ  меня.  Вокругъ  насъ
тихо-тихо,  хорошо-хорошо.  Молча  стоимъ  мы  такъ  нѣкоторое
время.
 —  Больше  не  читай,  дѣтка,  на  ночь  вредно,  потомъ  не
заснешь  долго.  Такъ  не  будешь?
 —  Не  буду,  мамуся.
 —  Спокойной  ночи.
 Мы  опять  крѣпко  обнимаемся,  и  она  уходитъ.
 Я  облокачиваюсь  о  перила  веранды.  Я  думаю  о  Лаврец-
комъ,  о  Лизѣ,  моя  душа  полна  ихъ  образами,  сердце—ихъ
чувствами.  Какъ  гіечальная,  въ  душу  проникающая  мелодія,
отдаются  во  мнѣ  слова  того  кусочка  изъ  „Дворянскаго
гнѣзда“,  гдѣ  описывается  возвращеніе  Лаврецкаго,  когда
Лизы  уже  нѣтъ.  Онъ  вышелъ  въ  садъ,  сѣлъ  на  скамейку,
гдѣ  нѣкогда  провелъ  съ  Лизой  дивные,  незабвенные  часы.
Потомъ  онъ  въ  домѣ  подходитъ  къ  роялю,  ударяетъ  по
клавишамъ,  н  нѣжно  звенитъ  нота,  нота,  съ  которой  начи-
налась  та  вдохновенная  мелодія,  которую  Леммъ,  покойный

Дача.  Мои  старушки.  Дивные  вечера.
 155
 Леммъ,  игралъ  въ  ту  памятную  ночь.  Мнѣ  хочется  плакать...
и  сладко,  и  больно...
 Какъ  хороша  должна  быть  любовь,  высокая,  чистая,
восторженная...  Она  представляется  мнѣ  въ  образѣ  свѣтло-
бѣлокурой,  сіяюще-бѣлой’  дѣвушки,  которая  охватываетъ
душу  своимъ  нѣжнымъ  ласковымъ  объятіемъ  и  вдуваетъ  въ
нее  что-то  легкое,  прекрасное,  теплое!..  Въ  эту  минуту  мнѣ
хочется,  чтобы  меня  тоже  полюбилъ  кто-нибудь,  полюбпть
самой  и  чтобы  дрожала  душа,  пѣла  такъ  баюкающе,  нѣжно...
 Лиза,  чистая,  свѣтлая  Лиза...  И  вдругъ  образъ  этотъ
кажется  мнѣ  такимъ  близкимъ,  роднымъ,  знакомымъ.  Чѣмъ
сильнѣй  напрягаюсь  я,  чтобы  вызвать  обликъ  Лизы,  тѣмъ
яснѣе  выступаетъ  предо  мной  другой,  такой  же  чистыіі,
идеальный  образъ,  образъ  Вѣры.  Да,  и  Вѣра  такъ  же  посту-
пила  бы,  и  она  не  задумалась  бы  отказаться  отъ  личнаго
счастья  ради  блага  другого...
 Но  вотъ  настала  ночь,  короткая  іі  такая  сказочно-пре-
красная.  Задремало-таки  солнышко,  а  соперникъ  близко.
Затуманенный  грустуый  лпкъ  мѣсяца  бросаетъ  свои  скорб-
ные  взоры  на  цвѣтущую  весну,  ласкаетъ  ее  своими  маня-
іцими,  таинственными,  холодными  лучами.  Но  красавица  не
встрепенется  подъ  его  взоромъ,  она  веселая,  жизнерадостная,
останется  вѣрна  его  беззаботному  сіяющему  красавцу-брату.
Одинокъ  и  печаленъ  мечтательный  мѣсяцъ;  но  онъ  не  пока-
жетъ  своей  горести  легкомысленноіі  красавицѣ,  не  дастъ
посмѣяться  надъ  собоіі.  Вотъ  медленно  плыветъ  онъ  къ
бабушкѣ,  тучѣ  сѣрой,  и,  полный  скорби,  прячетъ  своіі
затуманенный  ликъ  въ  ея  колѣни.  Одна  она  пожалѣетъ  его,
пойметъ  его  горе.  Много  слезъ  уже  пролила  она  надъ  сз^дь-
бой  своего  любимца-нез^дачника.  Все-все  разскажетъ  онъ
ей,  а  она  въ  безсильной  тоскѣ  разразится  громкимъ  рыда-
ніемъ  и  уронитъ  свои  тяжелыя,  холодныя  слезы  на  грудь
цвѣтущей  красавицы.
 Спи  спокойно,  солнышко!  Твоя  милая  не  измѣнитъ  тебѣ.
Но  ему  все  же  не  спится.  Вотъ  приподнимается  оно,  хмурое,
точно  встревоженное,  но,  осмотрѣвшись  кругомъ,  улыбаетсн
свѣтлой  зорькой.
 Какъ  хорошо!!

156
 Дача.  Мои  старушки.  Дивные  вечера.
 Совсѣмъ  близехонько  отъ  насъ  живетъ  и  тетя  Лид^^ша  со
своими  малышами.  Леонидъ  Георгіевичъ  и  пагіа  пріѣзжаютъ
только  по  субботамъ,  такъ  какъ  въ  этомъ  году  у  нихъ  на
службѣ  заводятся  какія-то  преобразованія  и  дѣла  масса.
Сергульку  и  Таню  тоже  болѣзнь'  прихлогінула:  хватили  еще
въ  посту  коклюшъ,  послѣ  чего  ихъ  скорѣй  выпроводили
на  дачу,  такъ  какъ,  говорятъ,  въ  подобныхъ  случаяхъ  пере-
мѣна  мѣста  лучшій  цѣлитель.  Сильно  подросли  дѣтишки,
такія  славныя.
 Забѣгаю  часто  къ  тетѣ  Лидушѣ,  забираю  ея  младенцевъ
вмѣстѣ  съ  нянькой.  Отправляемся  мы  въ  паркъ,  гдѣ  страшно
веселимся.  Сережа,  по  крайней  мѣрѣ,  увѣряетъ,  что  ему
„никогда  въ  жизни“  такъ  весело  не  бываетъ,  какъ  съ  „мамой-
Мусейи.  Паркъ  здѣсь  великолѣпный,  большой,  разбросанный;
тергіѣть  не  могу  этихъ  чопорныхъ,  по  линеечкѣ  размѣрен-
ныхъ,  парковъ,  гдѣ  все  искусственно  и  разсчитано.  И  здѣсь
есть  цвѣтники,  мостики,  бесѣдочки,  лебеди,  но  пусть  въ
нѣкоторыхъ  мѣстахъ  они  себѣ  и  будутъ,  это  ничему  не
мѣшаетъ;  зато  есть  и  широко  раскинувшіяся  лужайки,  и
открытыя  поля  съ  еще  зеленой  маленькой  рожью,  и  клеверъ,
и  колокольчики,  и  желтые  одуванчики,  съ  ярко  торчащимп
среди  травкн  золотыми  головками.  Съ  малышами  мы  напра-
вляемся,  обыкновенно,  къ  качелямъ,  гимнастикѣ  и  тому
подобнымъ  прелестямъ;  здѣсь,  какъ  букашки,  копошится
цѣлая  масса  имъ  подобныхъ  сверстниковъ,  играетъ  днемъ
спеціально  для  нихъ  музыка.  Тутъ  своего  рода  клубъ  малы-
шей,  они  знакомятся,  играютъ  (по  счастью,  не  въ  винтъ),
иногда...  дерутся  съ  новыми  знакомыми...  Для  меня  это,
обыкновенно,  бываетъ  самымъ  большимъ  развлеченіемъ;  но
у  красныхъ  и  переконфуженныхъ  предковъ  сихъ  боевыхъ
младенцевъ  вкусъ,  кажется,  дрз^гой.
 Сережа  нашъ  знакомится  преимущественно  не  столько
съ  дѣтьми,  сколько...  съ  собаками.  Право.  Это,  очевидно,
гірямое  наслѣдіе  отъ  крестненькой,  которая  и  теперь  зача-
стую  останавливается,  гдѣ  придется,  чтобы  безъ  предвари-
тельнаго  представленія  крѣпко  пожать,  хотя  и  мохнатую,
но  честную,  благородную  руку  какого-нибудь  приглянувша-
гося  ей  четвероногаго  красавца.  Конечно,  можно  безгіре-

Дача.  Мои  старушки.  Дивные  вечера.
 157
 пятственно  сколько  угодно  трясти  лапы  нашего  собствен-
наго  Ральфика,  который  неизбѣжно  сопровождаетъ  насъ,  на
онъ  свой  человѣкъ,  это  не  такъ  интересно,  мы  ищемъ  болѣе
новыхъ  и  сильныхъ  впечатлѣній.
 Прельстился  какъ-то  Сергуля  маленькой  черной  собачон-
кой,  Жулькой,  единственной  дочерью  бездѣтной,  тоже  чернойг
но  большой  дамы,  которая  почему-то  всегда  приводитъ  на
дѣтскую  музыку  своего  остроморденькаго  ребенка.  Мальчу-
ганъ  Жульку  эту  и  ласкалъ,  и  тискалъ,  и  бумажки  отъ
леденцовъ  ей  съ  картинками  показывалъ,  и—кажется,  не  вру—
не  то  стихи,  не  то  сказки  ей  разсказывалъ;  наконецъ,  на-
стала  минута  разлуки.  Смотрю,  малышъ  мой  собаку  под-
мышку,  направляется  къ  ея  мамашѣ,  вѣжливо  такъ  шаркаетъ
и  говоритъ:
 —  Пожалуйста,  позвольте  вашей  Жулькѣ  сегодня  вече-
ромъ  прійти  къ  намъ  чай  пить.  Она  (онъ  краснорѣчива
ткнулъ  собаку  пальцемъ  въ  лобъ)  тоже  хочетъ.  Пожа-
луйста!
 Дама  моя  чуть  не  умерла  отъ  смѣха;  ужъ  она  цѣловала-
цѣловала  его.  Я  тоже  потомъ  разокъ-другой  чмокнула  его.
Страшно  мило.  Какъ  благовоспитанный  мальчикъ,  онъ  обра-
тился  прямо  къ  родителямъ  за  разрѣшеніемъ.  Ну,  какъ
скучать  въ  такой  компаніи?!
 Часто  пишу  письма  и  Любѣ,  и  Вѣрѣ,  а  потому  дневникъ
въ  значительномъ  загонѣ;  для  записыванія  самое  пріятное
время—вечеръ,  но  вечеромъ  все  пріятно...  А,  напримѣръ,  за-
браться  въ  глубину  сада  на  уютную  скамеечку,  усѣсться
около  пруда,  который  какъ-то  особенно  пріятно  пахнетъ
послѣ  заката  солнца,  тихо-тихо  кругомъ,  такъ  хорошо  ду-
мается...  Или  еще  веіць,  которую  обожаю,  это  громко  самой
себѣ  читать  стихи.  Какъ  начну  своего  любимца  „Демона“
или  „Полтаву"  съ  ея  чудной  украинской  ночью,  все  на  свѣтѣ
позабуду,  унесусь  далеко-далеко,  собственный  голосъ  кажется
чужимъ,  глубокимъ,  таинственнымъ*.
 А  мои  старушоночки  все  стонутъ,  чтобы  №со1аз  ихъ^
скорѣй  пріѣзжалъ  и  я  не  скучала  больше.  Только  бы  онт>
не  помѣшалъ  мнѣ,  ихъ  такъ  тдедро  сулимый  №со1аз!  .

II.
 Таинственный  незнакомецъ.  Прогулки  на
велосипедѣ.
 вершилось.  ІТріѣхалъ  онъ,  знаменитый  №со1аз,
такъ  часто  мысленно  призываемый  моими  ста-
рушками  для  избавленія  меня  отъ  воображаемой
ими  скуки,—говорю:  „мысленно  призываемый"  по-
тому,  что  пріѣздъ  его  не  былъ  слѣдствіемъ
ихъ  зова,  а  результатомъ  случая,—хорошаго  или  нѣтъ?—по-
кажетъ  время.  Да,  оказы^ается,  что  „гілемянникъ“  моихъ
пріятельницъ  на  повѣркѣ  приходится  іімъ  „внукомъ".  Бѣдныя
старушоночкн  совсѣмъ  сбились  со  счету  времени,  онѣ  со-
вершенно  искренно  не  догіустили  бы  нелѣпой  мысли,  что
могутъ  быть  бабушками.  Онѣ?  Бабушки?  <3ие11е  ісіёе!..
 Какъ-то  вечеркомъ,  напившись  предварительно  дома  чаю
и  побродивъ  основательно  по  саду,  нанравляюсь  я  провѣдать
своихъ  сосѣдушекъ.  Миновавъ  балконъ  и  гостиную,  я,  з^ди-
вленная,  останавливаюсь  въ  дверяхъ  столовой.  За  круглымъ
столомъ  мнѣ  видна  комфортабелыю  расположившаяся  бѣлая
спина,  коричневый  кусокъ  затылка,  черные  стриженые  во-
лосы  и  черная,  широкая  лента,  придерживаюіцая  подвязанную
лѣвую  руку;  правая  же  добросовѣстно  надъ  чѣмъ-то  рабо-
таетъ.  Я  въ  недоумѣніи,  не  болѣе  ли  благоразумно  обра-
титься  вспять,  но  появленіе  мое  по  обыкновенію  услышано.
 —  А,  Мусичка,  вотъ  кстати!  А  намъ  такой  пріятный
сюрпризъ:  №со1аз  неолшданно  пріѣхалъ,—радостно  сооб-
щаютъ  старушки.

Таинственный  незнакомецъ.  Гірогулки  на  ВЕЛОСИІІЕДІз.  159
 При  ихъ  словахъ  бѣлая  спнна  приподнимается,  праваи
рука  усиленно  возитъ  по  физіономіи  салфеткз^,  и  взору  моему
взамѣнъ  коричневаго  затылка  представляется  столь  же  ко-
ричневая  физіономія.
 —  Боже  мой,  вы  откуда  взялись?!—удивленная,  спрашп-
ваю  я:  передо  мной  собственной  персоной  Коля  Ливинскій,
который  здѣсь  называется  „Кісо1ази.
 —  Какъ?  вы  знакомы?—радуются  почему-то  старушки.
 —  Ну  да,  и  даже  очень.
 Я  все  же  рада,  что  таинственнымъ  незнакомцемъ  оказался
именно  онъ,—мало  ли  какое  замороженное  чучело  могло
пріѣхать,  Минз^тная  суматоха  устранена,  всѣ  опять  сидятъ.
Раненый  воинъ  нашъ  добросовѣстно  „трудптся  надъ  кур-
чонкомъ“  и,  надо  полагать,  уже  не  первымъ,  о  чемъ  свидѣ-
тельствуютъ  три  обглоданныхъ  ножки  среди  груды  прочихъ
косточеігь.
 —  Вы  что-жъ  это,  съ  войны?—указываю  я  ему  на  черную
перевязь.
 —  Да,  прямехонько;  воевалъ  съ  собственной  неловкостыо
и,  какъ  видите,  вышелъ  не  побѣдителемъ.  ГІрисланъ  сюда  на
попеченіе  родныхъ  и  „добрыхъ  знакомыхъ".
 —  Но  что  же  съ  вами  именно?
 —  Да,  видите  ли,  з^мудрился  такъ  ловко  нрыгнуть  съ
лошадки,  что  руку  вывихнулъ:  хорошо  еще,  что  не  перело-
малъ,—отвѣчаетъ  онъ,  не  выпуская  изъ  здоровой  руки  ку-
ричьяго  крылышка.
 —  Да,  конечно,—соглашаюсь  я.—Главное  же,  что  это
печальное  событіе  не  отразилось,  слава  Бог}',  на  вашемъ
аппетитѣ,—больше  не  выдерживаю  я.  Всѣ  смѣются.
 —  Да  я,  собственно,  уже  почти  сытъ.  Много  ли  человѣкз7
надо:  два-три,  ну,  скажемъ,  четыре  цыплючка  (больше  я
сразу  никогда  не  съѣдаю)  и  ублаготворенъ  человѣкъ,—никто
не  видалъ,  какъ  Богъ  напиталъ.  Нз^-съ,  а  теперь,  подкор-
мившись,  я  чувствую  нѣкоторую  бодрость  и  приливъ  силъ,
поэтому,  если  тетушки  позволятъ  встать,  мы  бы  немножко
въ  саду  погуляли.
 —  Конечно,  №со1аз?  пожалуйста.  Но  ты,  можетъ  быть,
еще  чего-нибудь  скушалъ  бы?

160  Таинственный  незнакомецъ.  Прогулки  на  велосипедѣ.
 —  Ма  ііапіе!!!—трагическимъ  голосомъ  восклицаетъ  Нико-
лай  Александровичъ,  дѣлая  выразительный  знакъ  глазами  въ
мою  сторону:—вы  меня  губите...  при  барышнѣ!..—затѣмъ,
нагнувшись  къ  ея  ухз^,  громкимъ  шопотомъ:—Только  вы,
ма-тантикъ,  все  же  еще  не  приказывайте  со  стола  убирать,
гм...  гм...  Чего,  знаете  ли,  на  свѣтѣ  не  случается,  да  еще  съ
воиномъ,  да  раненымъ,  да  послѣ  такого  перегона.  Но  это...
между  нами...  гм...гм...
 —  Хорошо,  хорошо,—смѣется  Ольга  Николаевна,—а  пока
поди  съ  Мусичкой  въ  садъ,  она  тебѣ  его  покажетъ.
 —  Все  же  это  чрезвычайно  интересно,  что  мы  съ  вами
такъ  неожиданно  встрѣтились,—уже  въ  саду  говоритъ  онъ.
 —  Да,  страшно  потѣшно,—соглашаюсья.—И  главное,  сто
разъ  слышу:  вотъ  пріѣдетъ  №со1аз!  №со1аз—то,  №со1аз—сё,
куда  ни  повернись,  все—№со1аз.
 —  И  вамъ  въ  голову  не  пришло,  что  это  я  внукъ  своихъ
бабушекъ!
 —  Фи,  „бабушекъ“!  Кто  жетакъ  неделикатно  выражается!
Небось,  въ  глаза  такъ  „тетушки".—„Тетушка,  еще  кусочекъ
цыпленочка",—передразниваю  я,—а  за  глаза...
 —  Виноватъ,  больше  никогда,  никогда  не  буду.  Такъ  вы
не  подозрѣвали,  что  знаменитый  „племянникъа  я.
 —  Ни-ни,  т.-е.  въ  голову  не  приходило.  Слышала,  что
военный,  безъ  пяти  минутъ  офицеръ,  какъ  сказалъ  бы  Во-
лодя,  зовутъ  №со1аз,  но,  знаете,  все  это  такія  примѣты...
Подобными  субъектами  хоть  прудъ  пруди.  А  фамилію  и  въ
голову  не  пришло  спросить.  По  правдѣ  говоря,  меня  очень
мало  интересовалъ  этотъ  невѣдомый  мнѣ  типикъ:  ну,  думаю,
притянется  какое-нибудь  чудище  морское,  только  все  лѣто
мнѣ  испортитъ...
 —  Мерси!
 —  Да  не  за  что,  тѣмъ  болѣе,  что  это  не  къ  вамъ  и  отно-
силось.  А  сегодня  вдругъ  смотрю,  глазамъ  не  вѣрю...
 —  И  что  же?
 —  Да  ничего,  гораздо-гораздо  лучше,  чѣмъ  я  ожидала.
Знаете,  это  все-таки  хорошо,  что  вы  себѣ  руки  поломали!—
зосклицаю  я.—Вѣдь  вамъ  не  очень  больно?
 —  Теперь  уже  нѣтъ.

ТлИНСТВЕННЫЙ  НЕЗНАКОМЕЦЪ.  ГІРОГУЛКИ  НА  ВЕЛОСИПЕДѢ.  161
 —  Ну,  такъ  и  совсѣмъ,  значитъ,  хорошо.
 —  Да  я  и  самъ  вовсе  не  въ  претензіи  и  на  судьбу  не
ропщу,  —  смѣется  онъ.
 Съ  этого  дня  гірошло  уже  двѣ  недѣли,  и  мы  съ  Нико-
лаемъ  Александровичемъ  успѣли  сдѣлаться  друзьями.  Впро-
чемъ,  намъ  больше  ничего  не  остается,  такъ  какъ,  волей-
неволей,  мы  цѣлый  день  вмѣстѣ:  иду  я  въ  библіотеку  мѣнять
книги:  „№со1аз,  ты  бы  проводшгь“.  Я  на  почту:  „Проводи  же,
№со1аз“.  „Марья  Владиміровна,  я  отправляюсь  на  вокзалъ
смотрѣть  программу  музыки  на  сегодняшній  вечеръ,  можетъ,
вы  бы  прогулялись?  Погода  божественная".  Иду.  Въ  городѣ
мамочка  ни  за  что  не  пустила  бы  меня  прогуливаться  одной
съ  молодымъ  человѣкомъ,  а  здѣсь,  —  „имѣетъ  сельская  сво-
бода  свои  особыя  права“.  Я  даже  папиросы  училась  наби-
вать,  такъ,  ему  за  компанію,  но  искусство  это  оказалось
мнѣ  не  подъ-силу:  искалѣчивъ  до  неузнаваемости  штукъ  ю
злопол}^чныхъ  гильзъ,  изъ  одиннадцатой  я,  наконецъ,  сфаб-
риковала  нѣчто,  имѣющее  отдаленное  родственное  сходство
съ  папироской,  послѣ  чего  забастовала...  Я  такъ  привыкла,
что  вездѣ  и  всегда  со  мной  Николай  Александровичъ,  что
мнѣ  даже  странно,  если  его  нѣтъ,  и  я  посматриваю,  куда
онъ  дѣвался.  Онъ  хорошій,  простой  и  такой  веселый.  По-
стоянно  смѣшитъ  меня  всякими  глупостями.  Третьягодня,
напримѣръ...  Впрочемъ,  надо  не  съ  третьягодня,  а  раньше
начать.
 Дѣло  въ  томъ,  что  докторъ  велѣлъ  мнѣ  какъ  можно
больше  свѣжаго  воздуха  и  моціона;  на  этомъ  основаніи
папа  купилъ  мнѣ  велосипедъ,  а  Николай  Александровичъ
взялся  учить  меня;  самъ  онъ  великолѣпно  ѣздитъ.  Когда,
наконецъ,  его  „раненая“  рука  пришла  въ  порядокъ,  начался
нашъ  первый  сеансъ.  Дѣло  шло,  сравнительно,  прилично,  и
третьягодня  послѣдовалъ  мой  первый  самостоятельный  ко-
мическій  соло-выѣздъ.
 Николай.  Александровичъ,  въ  качествѣ  ангела-хранителя,
беретъ  подъ-уздцы  моего  желѣзнаго  коня  и  пресерьезно
обращается  къ  горничной:
 —  Дуняша,  скажите  дворнику,  пусть  возьметъ  лопату,
 В.  ІІОВНЦКАН.  ІІЕГВЫЛ  1'РЕЗЫ. 	11

162  Таинственный  незнакомецъ.  Прогулки  на  велосипедѣ.
 корзину  и  идетъ  за  нами  на  случай  чего,  барышню  подо-
брать.
 —  Слушайте,  Николай  Александровичъ,  если  вы  такъ
будете  смѣшить  меня,  когда  я  уже  сяду  на  велосипедъ,  то
я  непремѣнно  шлепнусь.
 —  Помилуйте,  Марья  Владиміровна,  что-жъ  тутъ  смѣ-
шного?  Мѣра  предосторожности.
 —  Николай  Александровичъ,  ради  Бога!  —  молю  я,  дѣлая
всевозможныя  усилія  вскарабкаться  на  велосипедъ—самое
трудное  въ  этомъ  искусствѣ.
 —  Ну,  хорошо,  не  буду,  не  буду;  съ  этой  минуты,  я  говорю
только  печальныя  вещи.  Вотъ,  напримѣръ,  посмотрите  на
эту  даму.
 —  Гдѣ?
 —  Налѣво,  въ  бѣломъ  костюмѣ  на  самомъ  припекѣ  и
безъ  зонтика.
 Я  вижу  поразительно  прямую,  худую  и  безконечно  длин-
ную  особу.
 —  Знаете,  почему  она  безъ  зонтика?
 —  Ну?
 —  Она  его  гіроглотила.  Право-право.  Теперь  всѣ  дамьі
это  дѣлаютъ;  посмотрите  на  ихъ  фигуры  —  мода.  Прежде,
встарину,  говорятъ,  аршины  глотали,  а  теперь  перешли  на
зонтики,  удобнѣе,  мягче.
 Взобраться  на  велосипедъ  гіри  такихъ  ,,грустныхъ“  раз-
говорахъ  немыслимо.
 Разъ,  два,  три...  Наконецъ-то!  Сижу.  Метнулась  вправо,
метнулась  влѣво  и  пошла  описывать  зигзаги.  Боже,  какъ  я
въ  эту  минуту  сочувствую  всѣмъ  пьяницамъ!  Что  можетъ
быть  труднѣе  прямого  направленія?  Хоть  геометрія  и  гла-
ситъ,  что  прямая  наикратчайшая,  но,  надо  добавить,  и  наи-
труднѣйшая,  во  всякомъ  случаѣ  для  велосипедистовъ  и
членовъ  общества  нетрезвости.  Уфъ!  поѣхала  прямо.
 —  Отлично,  отлично,  очень  хорошо,  такъ  и  продол-
жайте,  —  одобряетъ  летящій  изъ  предосторожности  рядомъ
со  мной  на  собственной  парѣ  ангелъ-хранитель.—А  теперь
берите  влѣво,  влѣво  къ  больницѣ,  мимо  помѣщенія  дежур-
наго  врача,  это  самое  благоразумное,  потомъ  немножко

Таинственный  незнакомецъ.  Прогулки  на  велосипедѣ.  163
 влѣво  къ  артели  упаковки  и  переноски  мебели,  по  крайней
мѣрѣ,  мы  гарантированы,  что  такъ  или  иначе,  но  домой
доставлены  будемъ.
 Вотъ  противный  человѣкъ!
 Дружескимъ  объятіемъ  охвативъ  серебристый  тополь,
съ  которымъ  судьба,  по  счастью,  деликатно  свела  меня,  я
слѣзаю  со  своего  самоката.  Охъ,  неправда,  вовсе  это  не
самокатъ,—еще  какъ  упирается,  а  коли  самъ  и  катится,  то
именно  тз^да,  куда  не  нужно.
 Теперь  я  совершенно  прилично  ѣзжу,  и  мы  съ  Нико-
лаемъ  Александровичемъ  совершаемъ  большія  прогулки.
Несешься  быстро-быстро.  Какъ  пріятно!  Духъ  захваты-
ваетъ,  а  кругомъ  мелькаетъ  высокая,  стройная,  уже  слегка
колосящаяся  рожь,  заманчиво  сверкаютъ  привѣтливые  си-
ненькіе  глазки  василька.
 Мы  дѣлаемъ  маленькую  станцію  гдѣ-нибудь  подъ  тѣни-
стымъ  деревомъ.  Николай  Александровичъ  затягивается
папироской  и  вполголоса  что-то  напѣваетъ;  у  него  такой
пріятный,  мягкій  баритонъ.
 Я  смотрю  на  милые  васильки,  потомъ  наверхъ,  на  ясное
«бирюзовое  небо,  на  перламутровыя  искрящіяся  облачка,
рѣзвящіяся  на  немъ.  Какъ  я  люблю  глядѣть  на  нихъ!  Какъ
граціозно  скользятъ  эти  легкія  бѣлыя  тѣни!  Вотъ  высокія,
стройныя  дѣвушки  въ  воздушныхъ  хитонахъ;  нѣжно  обняв-
шись,  точно  задумавшись,  тихо  бредутъ  онѣ,  а  кругомъ  толпы
маленькихъ  бѣленькихъ  дѣтокъ,  рѣзвятся,  обгоняя  другъ
друга,  нагоняя  свѣтлыхъ  дѣвушекъ;  и  большія  серебристыя,
крупныя,  какъ  орлы,  птицы  рѣютъ  надъ  ихъ  головами...
Вотъ  выплываетъ  снѣжная  колесница,  и  въ  ней  опять  дѣ
вушки  стройныя,  легкія,  чистыя...  Чудится  мнѣ,  что  это  без
заботныя,  блаженныя  души  живутъ,  наслаждаются  въ  ясной
лазури  и  смотря  внизъ,  на  далекую  печальную  землю,  ко-
торую  онѣ  покинули...  Печальную?  Развѣ  земля  печальна?
Нѣтъ,  никогда,  она  такъ  хороша,  такъ  привѣтлива,  такъ
красива!..
 —  О  чемъ  задумались,  Марья  Владиміровна?  —  слышу  я
голосъ.
 IV

164  Таинственный  незнакомецъ.  Прогулки  на  велосипедѣ.
 На  облака  засмотрѣлась...  Я  такъ  люблю  смотрѣть  въ
небо.  Правда,  какъ  красиво?
 —  Да,  хорошо,  замѣчательно  хорошо!  —  говоритъ  онъ
мечтательно,  но  онъ  не  глядитъ  на  небо,  онъ  долго  гіри-
стально  смотритъ  на  меня  и  въ  глазахъ  у  него  точно  грусть.
 —  Что  съ  вами?  —  чуть  не  срывается  у  меня  съ  языкаг
но  почему-то  я  не  спрашиваю.
 Между  тѣмъ  съ  нимъ  что-то  да  есть,  онъ  послѣднее
время  сталъ  другимъ.  Да,  такъ  вообще,  на  людяхъ,  онъ
тотъ  же:  дуритъ,  шутитъ,  разсказываетъ  всякій  вздоръ,  ноу
какъ  только  мы  остаемся  наединѣ,  онъ  почти  все  время
молчитъ  или  говоритъ  что-нибудь  серьезное,  даже  грустноег
и  голосъ  у  него  другой  становится:  глубже,  тише.  Странно,.
и  на  меня  это  дѣйствуетъ,  и  я  какъ-то  притихаю,  даже  не
хочется  ии  смѣяться,  ни  шутить,  ни  дразнить  его;  если  же
иногда  что-нибудь  вырвется,  глупость  какая-нибудь,  онъ  не
разсмѣется,  только  тихо-тихо  такъ  улыбнется,  и  мнѣ  станетъ
неловко  за  свою  веселость,  точно  сдѣлала  что-то  неумѣст-
ное,  даже  неделикатное.  Странно.
 А  вчера?  Какой  былъ  красивый,  ясный-ясный  вечеръ.
 Словно  блестки,  разсыпались  по  всему  неб}^  крупныя1
звѣзды.  Я  одна-одинешенька  сидѣла  въ  саду  и  думала.
Сирень  расцвѣла,  пахло  зеленью,  весной,  гдѣ-то  далеко  за-
ливался  соловушка.  Тихо-тихо,  даже  голосовъ  съ  улицы  не
слышно.
 Вдругъ  отчетливо  зазвенѣли  въ  тишинѣ  шпоры,  мелькнулъ
огонекъ  папироски,  и  со  ступенекъ  сталъ  медленно  спу-
скаться  бѣлый  китель.
 Николай  Александровичъ  подошелъ  и  бёзмолвно  сѣлъ
рядомъ  со  мной  на  скамейку;  я  тоже  молчала.  Онъ  долгог
пристально  смотрѣлъ  на  небо  и  вдрз^гъ  тихо  такъ,  какъ  онъ
иногда  говоритъ,  началъ:
 Небо  тихо,  небо  ясно,
 Въ  небѣ  звѣздочка  горитъ.
 Не  люби  ее  такъ  страстно!
 Для  тебя  ль  она  горитъ?
 Для  меня  ли?—я  не  знаю,

*  -і&г- 	■

Таинственный  незнакомецъ.  Прогулка  на  ВЕЛОСИПЕДѢ.  165
 Но  при  ней  мнѣ  такъ  свѣтло!
 Близъ  нея  я  не  страдаю,
 Безъ  нея—мнѣ  тяжело...
 Онъ  точно  ронялъ  эти  слова,  такія  мягкія,  звучныя...
Неужели  это  свое?  Неужели,  вотъ  сейчасъ,  глядя  на  глу-
■бокое  горящее  небо,  вылились  у  него  изъ  души  эти  стишки?
Какъ  тепло  и  просто.  Точно  свѣтло  стало  и  на  душѣ,
точно  и  тамъ  зажглась  звѣздочка.  А  кругомъ  все  та  же
тишина,  душистая,  ласковая...

III.
 Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги^
Чучело.  Среди  цвѣтовъ.
 -то  злюсь,  я-то  браню  Любу,  что  она  мнѣ  цѣлую
вѣчность  не  пишетъ,  а  тутъ  вдругъ,  на-те,  какъ
снѣгъ  на  голову,  безъ  всякаго  предупрежденія
она  вмѣстѣ  съ  Сашей  и  нагрянула.  Вотъ  за  это
люблю,  молодцы!  Пріѣхали  они  какъ-разъ  пе-
редъ  самымъ  завтракомъ.  Ну,  конечно,  сейчасъ  ихъ  за
столъ;  экстренно  вытребовали  сюда  же  Николая  Але-
ксандровича.
 Люба  премиленькая  въ  своемъ  золотисто-коричневомъ
костюмѣ,  въ  желтенькой,  канареечнаго  цвѣта,  блузкѣ,  которая
страшно  идетъ  къ  ея  каримъ,  искрящимся  золотой  искоркой,
глазкамъ;  по  обыкновенію,  кокетливая  и  граціозная,  какъ
кошечка.  Терпѣть  не  могу  никакого  кривлянья,  но  то,  что
продѣлываетъ  Люба,  мнѣ  ужасно  нравится:  она  не  ломаетсяг
но  какъ-то  плутовато-ласково  вскинетъ  глазками,  сложитъ
губы  розовымъ  бантикомъ,  и  получается  такая  милая,  за-
дорно-кокетливая  мордашка.  Не  преминула  она  бросить  дваг
три  такихъ  взгляда  въ  сторону  Николая  Александровичаг
послѣ  нихъ  полетѣло  нѣсколько  шпилечекъ,  такихъ  удач-
ныхъ,  и  пошла  болтовня.  Гдѣ  она—тамъ  всегда  весело.
 —  Слышите,  слышите?  Приближается  нашъ  дневной  соло-
вей.  Цѣлехонькій  день  заливается  своей,  поистинѣ,  сладкой
мелодіей;  вотъ  сейчасъ  раздастся:  „Моро-о-жено!а—и  затѣмъу
тономъ  ниже,  соблазнительно  нѣжно:  „сливочное,  щиколад-

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.  167
 ное,  кремъ-брюлетовое,  тюки-фрюки,  сюперфлю  съ  ванелью,
не  пожелаете  ли,  вашей  милости  купить?“—слащаво  растяги-
вая  слова  и  идеально  подражая  интонаціи  Михайлы,  изобра-
зилъ  Николай  Александровичъ.
 Едва  закончилъ  онъ  свой  концертъ,  какъ  точь-въ-точь
съ  тѣми  же  пріемами  завопилъ  настояіцій  мороженикъ.
Невозможно  было  не  расхохотаться.
 Напитавъ  и  усладивъ  „крембрюлетовымъ“  и  „щиколад-
нымъ“  своихъ  гостей,  мы  отправились  прогуливать  и  знако-
мить  ихъ  со  всѣми  достопримѣчательностями  парка.  Пошли,
конечно,  по-дачному,  безъ  шляпъ  и  перчатокъ,  какъ  и  всѣ
здѣсь  ходятъ,  полѣнились  на  сей  разъ  взять  съ  собой  даже
зонтики,  такъ  какъ  денекъ  былъ  сѣренькій,  солнце  спрята-
лось,  но  и  дождемъ  не  грозило.  Массу  смѣялись  и  болтали
всякихъ  глупостей.  Коля  разсмѣшилъ  насъ,  разсказыва^,
какъ  во  времена  бны,  будучи  еще  мальчуганомъ  лѣтъ  восьми,
живя  въ  имѣніи  у  своихъ  родителей,  онъ  съ  двумя  гостив-
шими  у  мего  товариіцами  устроилъ  штуку.  Пріѣхалъ  однажды
къ  отц}'  его  по  дѣлу  одинъ  крестьянинъ-кулакъ,  котораго
всѣ  терпѣть  не  могли;  самъ  пошелъ  въ  домъ,  лошадь  же  съ
довольно  нарядной  бричкой  оставилъ  около  сарая.
 —  У  насъ,—разсказываетъ  Николай  Александровичъ,—
въ  это  время  ремонтъ  производили,  вотъ  и  приди  намъ
геніальнѣйшая  мысль:  „давай  отремонтируемъ  и  Шкурина,
окажемъ  ему  дружескую  услугу;  коли  онъ  такая  скареда,
такъ  мы  ему  даромъ  обновленіе  произведемъ“.—Притащили
ведерца—давай  малевать  карафажку,  но  красили  толька
одну  половину,  ту,  что  къ  сараю  обращена,  другую  же  не
трогали,  такъ  что,  если  со  стороны  посмотрѣть,—все  будто
и  въ  гюрядкѣ.  Одно  колесо  намазали  ярко  зеленымъ,  подъ
цвѣтъ  нашего  забора,  другое  желтымъ,  подъ  цвѣтъ  дверей,
передокъ  разрисовали  краснымъ,  точь-въ-точь  наша  крыша,
на  боку  изобразили  желтые  горохи  на  зеленомъ  фонѣ,  а
задокъ  изукрасили  зеленымъ  полемъ  съ  красными  горохами.
Получилось  нѣчто  обворожительное,  величайшее  произведе-
ніе  художества.  Для  ансамбля  отремонтировали  и  лошадку:
гриву  мазнули  желтымъ,  хвостъ  зеленымъ;  вотъ  это-то  насъ
и  погубило.  Усовершенствованіе  брички  онъ  сперва  даже  и

168  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 не  доглядѣлъ,  сѣлъ  и  погоняетъ  себѣ.  Вдругъ  смотримъ,
поворачиваетъ,  самъ  краснѣе  кузова,  вылѣзаетъ  да  прямо
на  насъ.
 —  Ахъ  вы,  молъ,  безсовѣстные  парнишки,  думаете,  что
барчата,  такъ  надъ  бѣднымъ  человѣкомъ  издѣваться  можно!—
пошелъ,  пошелъ.  Одинъ  изъ  нашихъ  сотрудниковъ-худож-
никовъ  струсилъ,  да  давай  Богъ  ноги,  а  мы  храбрости  набра-
лись  и  говоримъ:
 —  Вы  напрасно  такъ  сердитесь,мы  знаемъ,-  что  вы  человѣкъ
бѣдный  (а  онъ  страшно  богатъ),  мы  ничего  и  не  возьмемъ
съ  васъ,  ни  за  матеріалъ,  ни  за  трудъ,  мы  такъ  по-прія-
тельски.
 Тутъ  онъ  до  того  распѣтушился,  что  изъ  краснаго  лило-
вымъ  сталъ;  кто  его  знаетъ,  пожалуй  прошелъ  бы  послѣдо-
вательно  черезъ  всѣ  цвѣта  радуги,  но  мы  уже  этого  пре-
вращенія  не  видѣли,  такъ  какъ  онъ  понесся  жаловаться  на
насъ.
 —  Что  же,  хорошо  досталось?—освѣдомляемся  мы.
 —  И-ихъ,  не  говорите:  уши  послѣ  разговора  съ  родите-
лемъ  какъ  маки  расцвѣли,—поясняетъ  разсказчикъ,—кромѣ
того  для  умѣренія  нашихъ  творческихъ  порывовъ  посадили
насъ  (меня  и  живущаго  у  меня  товарища,  такъ  какъ  при-
шлый  благоразумно  умчался  домой)  наверхъ  въ  двѣ,  хотя  и
разныя,  но  сосѣднія  комнаты,  да  и  на  шпочъ  заперли.  Не-
долго  въ  тоскѣ  пребывали  мы;  не  успѣли  даже  еще  уши
мои  гіринять  своей  обычной,  Богомъ  данной  всему  человѣче-
ству,  окраски,  какъ  мы  пришли  къ  заключенію,  что  прежде
всего  слѣдуетъ  открыть  окна  для  общенія  какъ  между  собой,
такъ  и  съ  внѣшнимъ  міромъ.  Вдругъ  дѣлаемъ  величайшее
пріятнѣйшее  открытіе  въ  этомъ  самомъ  внѣшнемъ  мірѣ.  На
крышѣ  кухоннаго  крылечка,  которое  приходилось  какъ-разъ
между  нашими  одиночными  камерами,—о  прелесть!—стоитъ
и  распускаетъ  пары  еще  горячій,  только-что  сваренный
компотъ,  поставленный  на  извѣстную  высоту,  какъ  у  насъ
всегда  принято  дѣлать,  чтобы  не  съѣли  собаки.  Дѣйстви-
тельно,  ни  одна  собака  не  прикоснулась.  Шнурки  шторъ
^были  немедленно  обращены  въ  удилища,  на  концы  ихъ  при-

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревогіі.  Чучело.  169
 крѣплены  крючки,  которыми  всегда  богато  снабжены  бывали
наши  карманы,  и  компотная  ловля  вышла  очень  удачной.
 Какъ  тутъ  не  смѣяться?
 Между  тѣмъ  вздремнувшее  солнце  не  во-время  надума-
лось  бросить  на  насъ  свои  благодѣтельные  лучи,  не  обраіцая
никакого  вниманія  на  то,  что,  не  разсчитывая  на  такое  вни-
маніе  съ  его  стороны,  мы  вышли  безъ  зонтиковъ.
 —  Господа  кавалеры,  будьте  галантны,  одолжите  ваши
фуражки!—вопитъ  Люба.
 —  А  въ  самомъ  дѣлѣ.
 Колина  фуражка  уже  нагіравляется  въ  мою  сторону,  но
Саша  опережаетъ  его  и  суетъ  свою.
 —  На,  Муся,  мою  возьми,  Колина  тебѣ  велика  будетъ.
 Я  беру  и  надѣваю  ее  чуточку  набекрень,  по-юнкерски.
 Николай  Александровичъ  все  еіде  держитъ  въ  рукахъ  свою
и  пристально,  укоризненно,  какъ  почему-то  мнѣ  кажется,
смотритъ  на  меня.
 —  Я  думала,  вы  галантнѣе,  Николай  Александровичъ!
Неужели  же  мнѣ  такъ  и  печься  на  солнцѣ?  —  протестуетъ
Люба.
 —  Ради  Бога,  простите,  Любовь  Константиновна,  я  иногда
такой  страшно  разсѣянный...  —  онъ  протягиваетъ  ей  свою
фуражку.
 —  Да,  съ  нѣ-ко-то-рыхъ  поръ!—вскинувъ  глазками,  зна-
чительно  подчеркиваетъ  Люба.  Она  тоже  слегка  на-бокъ
надѣла  шапку,  что  ей  ужасно-ужасно  къ  лицу.
 Саша,  который  въ  духѣ  и  доволенъ,  что  я  предпочла,
какъ  онъ  думаетъ,  его  шапку,  и  въ  разсказахъ  не  желаетъ
отставать  отъ  другого  кавалера.
 —  Нѣтъ,  что  я  вамъ  разскажу,  господа,  вотъ  умора!  Что
кадеты  наши  въ  зоологическомъ  саду  устроили,  и  я  съ  ними
былъ,  ей-Богу,  былъ  вотъ  теперь  весной.  Штукъ  этакъ
насъ  восемь  собралось.  Туда-сюда,  потомъ  пошли  слоновъ
кормить;  презанятно  это,  какъ  онъ  ручкой  своей  да  въ  ротъ.
Уже  копѣекъ  на  25  булокъ  скормили,  адски  прожорливое
суіцество,  ну,  а  финансовое  положеніе  кадета  извѣстно,
самое  бамбуковое.  Сунулъ  одинъ  руку  въ  карманъ:
 —  А  что,  господа,  если  письмо  дать,  съѣстъ?

170  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 Дали.  Ѣстъ,  ей-Богу,  ѣстъ!  Вывернули  карманы  наизнанку,
еще  нашли.  Второе,  третье.  Тамъ,  смотримъ,  слонище  ко-
чевряжиться  началъ;  мы  ему  бутербродецъ:  булочку  съ
открыткой,—поѣхало;  коночные  билеты,  и  говорить  нечего,
всѣ  пережевалъ.  Что  бы  еще  дать?  Одинъ  рѣшается  по-
жертвовать  свой  носовой...
 Вдругъ  физіономія  Саши  принимаетъ  глупѣйшій  видъ,
фигура  его  тоже  какъ-то  неестественно  вытягивается,  одна
рука  растерянно  тянется  ко  мнѣ,  вслѣдъ  затѣмъ,  словно
приклеивается  къ  его  лѣвой  ногѣ;  изъ  устъ  вылетаетъ  мо-
лящимъ  шопотомъ  слово  „шапка",  какъ  только  потомъ  со-
образили  мы.
 Съ  Николаемъ  Александровичемъ  происходитъ  почти  такая
же,  только  чуть-чуть  менѣе  карикатурная  перемѣна:  оба
уподобляются  дамѣ,  проглотившей  свой  зонтикъ.
 —  Господи,  не  съ  ума  ли  сошли?  Кажется,  нигдѣ  ничего
страшнаго?
 Изъ  боковой  аллеи  мчится  чудный  пойнтеръ,  котораго  я
успѣваю  похлопать  по  коричневой  въ  бѣлую  крапинку  го-
ловѣ,  въ  нѣсколькихъ  шагахъ  за  нимъ  молодой,  очень  строй-
ный  и  элегантный  военный.  Вотъ  онъ  страхъ-то!  Будемъ
выручать  своихъ  простоволосыхъ  кавалеровъ.  Какъ  по  уго-
вору,  мы  съ  Любой  устраиваемся,  одна  по  правую,  другая
по  лѣвую  сторону  дорожки,  каждая  невдалекѣ  отъ  своего
кавалера,  и  „козыряемъ"  офицеру,  тогда  какъ  Коля  и  Саша,
не  имѣя  возможности  приложить  руку  къ  „пустой  головѣ",
вытягиваются  въ  струнку  и  по  военной  командѣ  „ѣдятъ
глазами"  свое  начальство.  Офицеръ,  видно,  не  задира  и  ве-
селенькій;  ему,  кажется,  самому  смѣшно:  онъ  улыбается  и
очень  любезно  отдаетъ  честь.  Намъ  весело  и  смѣшно  до-
упаду.
 —  Дура,  ты  всегда  наскандалишь!  —  едва  скрылись  офи-
церскія  пятки,  пѣтушится  Саша,  кидаясь  на  сестру,  которая
заливается  хохотомъ.
 —  Во  всякомъ  случаѣ  „дуру“  свою  раздѣли  пополамъ,—
вмѣшиваюсь  яг  -такъ  какъ  ихъ  было  двѣ.
 —  Да  чего  ты  злишься?  не  съѣлъ  тебя  твой  шнапсъ-
капитанъ,—огрызается  Люба.

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.  171
 —  Да  понимаешь  ли  ты,  что  это  Великій  Князь!
 —  Что-о?
 —  Какъ?
 Мы  поражены.
 —  Ну  да,  это  Великій  Князь  собственной  персоной,—го-
воритъ  Николай  Александровичъ.—Ужъ  мы-то  его  прекрасно
знаемъ,  это  наше  прямое  начальство.  Но,  пустяки,  пожа-
луйста  о  насъ  не  безпокойтесь,  ничего  непріятнаго  выйти
не  можетъ,  онъ  милѣйшій,  добрѣйшій  человѣкъ,  самъ,  вѣ-
роятно,  не  меныпе  насъ  смѣется  теперь  надъ  всѣмъ  про-
исшедшимъ.
 Нѣтъ,  это  прелесть,  это  восторгъ!  Вотъ  такъ  отличились!
 Дома  разсказъ  нашъ  производитъ  впечатлѣніе,  всѣ  очень
смѣются.
 Уже  совсѣмъ  поздно.  Мы  лежимъ  съ  Любой  въ  своихъ
постеляхъ,  но  сна  ни  въ  одномъ  глазу,  ни  шутить,  ни  ду-
рачиться  нѣтъ  настроенія,  мы  устали  за  день  отъ  шума  и
смѣха;  хочется  побесѣдовать,  подѣлиться  впечатлѣніями,
поговорить  по  душѣ.  Люба  подробно  разсказываетъ  мнѣ
свое  житье-бытье  въ  имѣньи  бабушки,  куда  вскорѣ  послѣ
ихъ  пріѣзда  явился,  безслѣдно  было  исчезнувшій  послѣрожде-
ственской  исповѣди,  Петръ  Николаевичъ.  Отчасти,  вкратцѣ
я  уже  знаю  все  это  изъ  писемъ,  но  въ  словахъ  ея  про-
скальзываетъ,  а,  главное,  въ  самомъ  звукѣ  ихъ  слышится
мнѣ  нѣчто  новое.
 —  Что-жъ,  —  спрашиваю  я,  —  больше  у  тебя  никакого
объясненія  съ  нимъ  не  было?
 —  Объясненія?  Ты,  значитъ,  не  имѣешь  ни  малѣйшаго
понятія  о  томъ,  каковы  наши  отношенія.  Да  онъ  совершенно
не  замѣчаетъ  меня,  я  бы  для  него  вовсе  не  существовала,
если  бы  не  тѣ  удобные  и  неудобные  случаи,  когда  онъ  мо-
жетъ  говорить  мнѣ  колкости,  почти  дерзости...  Удивляюсь
только,  откуда  у  него  находчивость  теперь  берется?  Прежде
чуть  не  полчаса,  бывало,  ждешь,  пока  онъ  шутку  какую-
нибудь  сообразитъ,  а  тутъ,  не  успѣлъ  повернуться—шпилька,
обмолвишься,  не  такъ  что-нибудь  скажешь—насмѣшка,  ѣдкая
такая,  отъ  которой  у  него  даже  въ  глазахъ  что-то  загорается.
Я,  положительно,  лица  его  даже  не  узнаю,  точно  подмѣнили

172  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 его,  право.  Всегда  веселый,  остритъ,  откуда  что  берется.
За  барышнями...  особенно  за  одной,  тамъ  такая  отврати-
тельная  бѣлобрысая  кривляка  есть,  такъ  и  увивается,  просто
смотрѣть  противно,  а  та  млѣетъ...
 Голосъ  Любы  слегка  дрожитъ.  Я  поражена.
 —  Не  можетъ  быть,  Люба!  Тебѣ  вѣрно  кажется.  Вѣдь
■онъ  такъ  любилъ  тебя.
 —  Значитъ...  не  любилъ,—  голосъ  ея  срывается.  —  Нѣтъ,
кажется  мнѣ  не  теперь,  а  казалось  раньше,  на  Рождествѣ,
но  только  казалось...  —  Она  на  минуту  замолкаетъ.
 —  Всякія  прогулки  затѣваетъ,  —  снова  начинаетъ  она,—
всюду  такъ  распорядителенъ,  расторопенъ,  ну,  а  царицей
вездѣ,  конечно,  она,  его  бѣлобрысая  кривляка.  Понимаешь,
до  чего  дошло:  спектакль  хотѣли  ставить,  „Дорогой  поцѣ-
луй“,  такъ  онъ,  видишь  ли,  роли  распредѣляетъ.
 —  Прекрасно,  Евгенія  Андреевна  возьметъ,  само  собой
разумѣется,  молоденькую  дамочку,  а  Любовь  Константи-
новнѣ  можно  дать  горничную.
 —  Понимаешь?..  Она  „возьметъ“  даму,  а  мнѣ  „можно
дать“  горничную.  А?  недурно?..  Конечно,  я  отказалась.  Те-
перь  въ  воскресенье  въ  лѣсъ  прогулку  затѣваютъ;  какъ
только  узнали,  что  мы  уѣзжаемъ,  такъ  онъ  намъ  на  дорогу
и  преподнесъ  это:  на,  молъ,  безъ  тебя,  нарочно  безъ  тебя.
 Бѣдная  Люба,  какъ  она  все  это  близко  къ  сердцу  при-
нимаетъ!  А  почему?  Просто  досадно  ей,  задѣто  самолюбіе
или,  быть  можетъ,  теперь  онъ  ей  нравиться  сталъ?  Боюсь,
что  послѣднее,  ужъ  очень  грустная  нотка  дрожитъ  у  нея
въ  голосѣ.
 На  слѣдующій  день  Любиной  всегдашней  веселости,
игривости,  заразительнаго  смѣха  почти  не  замѣчалось;  видъ
у  нея  былъ  разсѣянный,  даже  озабоченный.  Впечатлѣніе  ли
это,  оставшееся  отъ  нашего  ночного  разговора,  или  что  дру-
гое?  Разошлась  и  развеселйлась  она  немного,  только  когда
удалась  по  адресу  Николая  Александровича  одна  штучка.
 Влетаетъ  Саша,  оживленный,  красный,  и  прямо  къ  намъ:
 —  Любочка,  Мусинька,  милыя,  золотыя,  хорошія,  нена-
глядныя,  тряхоните  мозжечками,  иридумайте  что-нибудь  Ни-
колая  надзпгь.  Пожалуйста.  Ради  Бога!  Мнѣ  это  необходимо!

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.  173-
 Мы  съ  нимъ,  понимаете  ли,  на  пари  пошли,  что  я  его  на-
дую,  а  пари  адеки  важное  для  меня,  потому,—если  я  выиграю,—
вы  не  можете  себѣ  представить,  какая  тогда  прелесть  бу-
детъ!  Думалъ  я,  думалъ,  ни  съ  мѣста,—бамбукъ  одинъ  по-
лучается.  Иу,  помогите,  а  нѣтъ,  такъ  я  сейчасъ  навру  на
васъ  чего-нибудь  Николаю:  вотъ  пойду  и  скажу,  что  засталъ
васъ  чуть  не  дерущимися  изъ-за  того,  кого  изъ  васъ  онъ,.
Николай,  больше  любитъ.  Вотъ  скажу,  ей-Богу,  скажу,  ни-
сколько  не  постѣсняюсь.  Да  это  и  правда  будетъ,  потому
что,  если  вы  не  хотите  идти  противъ  него,  значитъ,  вы  влю-
блены  въ  него.
 Намъ  смѣшно,  но  въ  глубинѣ  души  мы  потрухиваемъг
потому  что  Саша,  разозлившись,  вполнѣ  способенъ  выкинуть
такую  штуку.
 —  Чего  ты  какъ  гороху  изъ  мѣшка  насыпалъ,  даже  намъ
рта  размнуть  не  далъ?  Мы.  вовсе  и  не  собираемся  протесто-
вать;  успокойся,  пожалуйста,  если  мы  въ  кого  и  влюблены,.
то  очевидно,  по  твоей  же  теоріи,  въ  тебя,  потому  что  ста-
новимся  на  твою  сторону  и  всѣ  сообіца  идемъ  на  страхъ
врагу,  —  говорю  я.  —  Только  вотъ,  что  иридумать?
 Нѣсколько  минутъ  мозги  напряженно  работаютъ.
 —  Давай  посадимъ  ему  въ  комнату  чучело  и  наплетемъ
какую-нибудь  душеіципательную  исторію,  —  предлагаю  я.
 —  Отлично!  Виватъ  многодумная  Муся!  —  кричитъ  Саша.
 —  Да,  да  —  вдругъ  оживившись,  съ  блестяіцими  глазами
подхватываетъ  и  Люба.  —  Только  мы  сдѣлаемъ,  Муся,  твое
чучело,  да,  да,  да!  Непремѣнно!  Это  будетъ  страшно  смѣшно..
Я  все  устрою.
 —  Да,  но  Николай  долженъ  думать,  что  устроилъ  я,  что
я  надулъ,  слышишь?  Ты  не  смѣй  ему  говорить,  а  то...
 —  Спрячься  ты,  пожалуйста,  со  своими  вѣчными  угро-
зами,  вотъ  отвратительная  привычка!  Будетъ,  будетъ  думатьг
что  ты,  успокойся!
 Всѣхъ  размѣровъ  подушки,  плэды,  платки  и  платочки^
скомбинированные  въ  извѣстномъ  соотношеніи  и  одѣтые
въ  мое  розовое  лѣтнее  платье,  только-что  снятое  для  этой
цѣли  съ  меня,  живой,  довольно  удачно  изображаютъ  меняг
фальшивую.  Раздобыта  даже  отъ  тети  Лидуши  черная  коса,.

174  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 ирикрѣпленная  къ  воротнику  платья  и  свѣшивающаяся  ниже
пояса  (спасибо,  и  намъ  хоть  на  что-нибудь  пригодилась  эта
модная  принадлежность).
 Чучело-М}^ся  посажено  въ  укромный  уголокъ  всегда  по-
лутемной,  тѣнистой  бесѣдки  и  предусмотрительно  повернуто
■спиной  ко  входу.  На  голову  довольно  не  по  сезону  набро-
шенъ  красный  шерстяной  шарфъ,  чтобы  скрыть  овалъ  чуд-
наго  личика—торчащаго  клока  подушки—и  не  менѣе  пре-
лестной  округлости  головы;  къ  нему  же  приколоты  изнутри,
со  стороны  щекъ,  кисти  рукъ,  такъ  какъ  голова  склонена
на  руки  и  изображаетъ  меня  гілачущей.  Муся  же  настоящая
послана  стоять  позади  бесѣдки  и  слѣдить  за  произведен-
нымъ  впечатлѣніемъ.
 —  Николай  Александровичъ,  —  нѣсколько  таинственно
подзываетъ  его  Люба:  —  вы  не  знаете,  гдѣ  Муся?
 —  Въ  эту  минуту,  нѣтъ.  Я  видѣлъ,  такъ  съ  полчаса  на-
задъ,  какъ  Марья  Владиміровна  пошла  въ  домъ.
 —  А  назадъ  она  не  шла?
 —  Кажется,  нѣтъ.
 Видъ  у  Любы  дѣлается  еще  таинственнѣе.
 —  Знаете,  Николай  Александровичъ,  я  такъ  встревожена
за  Мусю,  она  недавно  прошла  туда,  по  направленію  къ  бе-
•сѣдкѣ,  вся  въ  слезахъ...
 —  Что  вы  говорите?  —  перебиваетъ  онъ  ее.
 —  Да,  да,  гіредставьте  себѣ,  плакала,  а,  вы  знаете,  вѣдь
■она  вообще  никогда  не  плачетъ.  Такъ,  видите  ли,  почему
я  именно  вамъ  говорю  про  это:  немного  раньше  она  все
искала  васъ,  все  добивалась,  гдѣ  вы,  я  и  подумала—можетъ,
вы  скажете  ей  что-нибудь...  можетъ,  вы  знаете...
 Люба  выдохлась  и  начинаетъ  мямлить,  но  онъ  уже  не
•слушаетъ.
 —  Вы  говорите,  она  въ  бесѣдкѣ?
 Люба  утвердительно  киваетъ  головой  и  старательно
сморкается,  чтобы  укрыть  свою  хохочущую  физіономію.
 Быстро  дойдя  до  бесѣдки,  Николай  Александровичъ
■останавливается  у  гюрога.
 —  Марья  Владиміровна!
 Молчаніе.

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.  175
 —  Марья  Владиміровна,  что  съ  вами?—тревожно  и  тихо
сгірашиваетъ  онъ.
 Чучело  молчитъ,  но  не-чучело,  стояідее  за  виноградной
изгородью,  слышитъ  эти  слова,  видитъ  взволнованное  лицо,
блестящіе  глаза,  и  у  него  почему-то  сильно-сильно  начинаетъ
биться  сердце.
 —  Марья  Владиміровна,  вы  не  хотите  даже  говорить  со
мной,  вы  сердитесь  на  меня!  Ради  Бога,  что  съ  вами?—Онъ
осторожно  касается  руки  куклы.  Въ  ту  же  минуту  все  выра-
женіе  его  лица  мѣняется,  онъ  начинаетъ  смѣяться.
 Я  чувствую  себя  смущенной  и  неловкой  въ  своей  засадѣ;
мнѣ  не  хочется,  чтобы  Николай  Александровичъ  зналъ,  что
5і  была  свидѣтельницей  происшедшаго,  вмѣстѣ  съ  тѣмъ  я
рада,  что  видѣла,  что  именно  я  и  только  одна  я  видѣла:  мнѣ
■было  бы  непріятно,  если  бы  еще  кто-нибудь  заглянулъ  въ  его
лицо,  услышалъ  голосъ,  которымъ  онъ  разговаривалъ  съ
куклой.
 —  А  что?  А  что?  Не  надулъ?  Не  надулъ?  Проигралъ
пари!  То-то  вотъ  и  есть!—выскочилъ  на  мое  счастье  ли-
куюідій,  сіяющій  Саша  и  съ  хлопаньемъ  ладошей  и  прочими
выраженіями  восторга  повелъ  его  къ  дому.
 —  Ну,  что.  Муся,  разскажи,  разскажи  какъ  все  было,—
нетерпѣливо  допытывается  Люба.
 —  Когда  я  ничего  не  видѣла,  опоздала,  заслушалась,  какъ
ты  ему  тутъ  турусы  на  колесахъ  разводила,  прибѣжала,  а
•онъ  уже  стоитъ  и  смѣется,—вру  я,  а  щеки  мои  предательски
краснѣютъ;  по  счастью,  Люба  не  смотритъ.
 —  Николай  Александровичъ,  Николай  Александровичъ!
Ну-ка,  разскажите,  разскажите  намъ,  какъ  вамъ  Мусю  утѣ-
шить  удалось.
 Я  не  подхожу,  стою  въ  сторонкѣ  и  усердно  ощипываю
несчастный  кустъ,  мнѣ  какъ-то  ужасно  неловко.
 Въ  этотъ  день,  кромѣ  Саши,  все  еще  ликовавшаго  изъ-за
выиграннаго  пари,  никому  почему-то  не  хотѣлось  ни  шумѣть,
ни  дурачиться.  Люба,  разгулявшаяся  было  немножко,  снова
окончательно  вышла  изъ  своей  тарелки,  видъ  у  нея  дѣлался
все  озабоченнѣе,  и,  хотя  раньше  она  предполагала  пробыть
у  насъ  еще  и  весь  слѣдующій  день,  заговорила  объ  отъѣздѣ.

176  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 Николай  Александровичъ  больше  помалкивалъ,  часто  и  про-
должительно  смотрѣлъ  на  меня.  Онъ  какъ-то  открылъ  порт-
сигаръ,  чтобы  закурить.  Саша  тоже  протянулъ  свою  лапу.
 —  Курнемъ,  братъ  Николаюшка!  Долженъ,  долженъ  дать!
Сегодня,  братъ,  отказывать  не  моги,  потому  проштрафился,
плати,  значитъ,  контрибуцію,—и  онъ  хотѣлъ  взять  самую
крайнюю  папироск}7.
 —  Нѣтъ,  извинп,  этой  не  получишь!—живо  прикрылъ  ее
пальцемъ  Николай  Александровичъ.—Ужъ  коли  непремѣнно
хочешь,  бери  другую.
 —  А  эта  у  тебя  что  же,  талисманъ  что  ли?
 —  Вотъ  именно,  угадалъ.
 Онъ  бережно  приподнимаетъ  ее,  и  я  узнаю  ту  самую
искалѣченную,  безформенную  папироску,  которую  когда-то
сфабриковала.
 —  Это  мой  талисманъ,  она  у  меня  завѣтная,  заколдован-
ная,—подчеркивая,  произноситъ  Николай  Александровичъ  и
пристально-пристально  смотритъ  на  меня.
 Опять,  какъ  въ  бесѣдкѣ,  быстро-быстро  стучитъ  мое
сердце  п.  чувствую,  краснѣютъ  щеки...
 Спряталъ...  сохранилъ...  а  я  и  забыла  про  нее...  Что  жѳ
это?...
 Снѣжины,  невзирая  на  всѣ  наши  уговоры,  на  протесты,
чуть  не  угрозы  Саши,  все  же  уѣхали  въ  тотъ  же  вечеръ.
Бѣдной  Любѣ  было  не  по-себѣ.  Видимо,  у  нея  болѣла  душа,
которая  все  время  витала  дома,  въ  деревнѣ;  мысль  о  зав-
трашнемъ  днѣ,  о  „воскресеньи",  въ  которое  безъ  нея  должна
была  состояться,  такъ  мучившая  ее,  прогулка  въ  лѣсъ,  была
выше  Любиныхъ  силъ;  она  сказала,  что  чувствуетъ  себя
очень  плохо,  боится  расхвораться,  и  уѣхала.  Видъ  у  нея
былъ,  дѣйствительно,  скверный.
 Конечно,  тяжело  ей  было,  больно,  вѣрю,  но  я  бы  не  вер-
нулась  раньше  времени.  Показать  тому,  кто  на  меня  смотрѣть
не  хочетъ,  что  я  не  могу  безъ  него  лишняго  дня  прожить?
Присутствовать  на  прогулкѣ,  на  которой  хотѣли,  чтобы
именно  мегія  не  было?—Нѣтъ,  я  бы  этого  не  сдѣлала,всѣ  бы
слезы  потихоньку  ночью  въ  подушку  выплакала,  но  чтобьі
никто,  никто  не  зналъ.

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.  177
 Бѣдная  Люба,  ей  грустно,  а  мнѣ  такъ,  такъ  хорошо  на
душѣ.
 Проводивъ  Снѣжиныхъ  на  вокзалъ,  мы  съ  мамочкой
зашли  на  минутку  къ  тетѣ  Лидушѣ;  Николай  Александро-
вичъ  отправился  прямо  домой.  Черезъ  полчаса  вернулись  и
мы.  Мамочка  пошла  винтить  къ  моимъ  старушкамъ,  гдѣ  на
обращенной  къ  улицѣ  большой  стеклянной  верандѣ  стояли
уже  два  зеленыхъ  столика  и  горѣли  въ  колпачкахъ  свѣчи.
 Закинувъ  домой  зонтикъ,  я  пошла  въ  садъ.  На  дворѣ
было  такъ  хорошо.  Проходя,  я  видѣла  сидящую  на  ступень-
кахъ  фигуру  въ  бѣломъ  кителѣ,  но  не  окликнула  его,  а  онъ,
не  знаю,  замѣтилъ  ли  даже  меня.
 Я  прошла  въ  самую  глубь  сада  въ  свой  любимый  уголокъ,
который  въ  полномъ  смыслѣ  слова  казался  въ  этотъ  вечеръ
уголкомъ  рая;  онъ  весь  утопалъ  въ  цвѣтахъ.  Кусты  жасмина
стояли  въ  полномъ  цвѣту,  покрытые  крупными,  выпуклыми,
бѣлыми  звѣздами,  будто  смотрящими  своими  желтыми  сердце-
винками,  словно  игрой  природы  занесенныя  сюда  въ  разгаръ
лѣта  хлопья  серебристаго  снѣга,  благоухающія,  нѣжныя,
чуть-чуть  колебались  они  на  матово-зеленыхъ,  бархатистыхъ
кустахъ,  а  около  скамеечки  и  повсюду  кругомъ  широко
раскинулось,  словно  покрытое  легкой  рябью,  волнуюіцееся
озеро  прозрачныхъ  бѣлыхъ  головокъ  тмина;  высоко-высоко
разрослись  онѣ  и,  нѣжныя,  кружевныя,  казались  бѣлой  жем-
чужной  пѣной  на  поверхности  свѣтло-зеленой  зыби.
 Надъ  головой  безмятежное  небо,  все  въ  яркихъ  алмаз-
ныхъ  искоркахъ,  всюду  тихо,  тихо,  упоительно  тихо...
 Вдругъ  среди  этой  тишины  раздаются  звукп  глубокаго,
мягкаго  баритона,  и  несутся  чудныя  слова.  Николай  Але-
ксандровичъ  поетъ:
 День  ли  царитъ,  тишина  ли  ночная,
 Въ  снахъ  ли  тревожныхъ,  въ  житейской  борьбѣ,
 •  Всюду  со  мной,  мою  жизнь  наполняя,
 Дума  все  та  же,  одна,  роковая,  —
 Все  о  тебѣ!
 Съ  нею  не  страшенъ  мнѣ  прпзракъ  былого,
 Сердце  воспрянуло,  снова  любя,
 15.  ііоішцкал.  Первыя  ітпзьг. 	1-

178  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 Вѣра,  мечты,  вдохновенное  слово,
 Все,  что  въ  душѣ  дорогого  святого  —
 Все  отъ  тебя!
 Будутъ  ли  дни  мои  грустны,  унылы,
 Скоро  ли  сгину  я,  жизнь  загубя,
 Знаю  одно,  что  до  самой  могилы
Мысли  и  думы,  и  чувства,  и  силы  —
 Все  для  тебя!
 Чудиые  звуки  лились,  нѣжные,  дрожащіе,  какъ  тончайшія
серебряныя  струны,  и,  колебля  мягкую  тишину  ночи,  зами-
рали  гдѣ-то  вдали,  будто  разсыпаясь  мелодичной  серебристой
пылью.
 Онъ  замолчалъ.  Опять  тихо,  совсѣмъ  тихо...
 Мнѣ  кажется,  что  все  это  сонъ,  красивый,  благоухающій,
что  я  въ  какомъ-то  заколдованномъ  царствѣ.  Но  вотъ  лег-
кій,  совсѣмъ  легкій  звонъ,  еіце,  еще;  такой  равномѣрный,
будто  приближающійся...  Я  уже  явственно  различаю  звукъ
шпоръ.  Среди  дремлющихъ  деревьевъ  мелькаетъ  темный
силуэтъ;  еще  минута,  и  совсѣмъ  близко  отъ  меня  раздается
голосъ:
 —  Вы  тутъ,  Марья  Владиміровна?  Я  такъ  и  зналъ,
вѣрнѣе—чувствовалъ,  что  вы  должны  быть  непремѣнно  тутъ,
и  меня  тоже  неудержимо  повлекло  сюда.
 Оиъ  говорилъ  такъ  тихо-тихо,  мягко...
 —  Что  за  вечеръ!  Это  вечеръ  грезъ,  сновъ  на  яву!  —
снова  началъ  онъ.
 —  Да,  хорошо!—уронила  я.
 —  Какъ  давно  мы  съ  вами  не  видѣлись,  Марья  Владимі-
ровна!  Вы  такъ  удивленно  смотрите  на  меня?..  Да,  конечно,
мы  видѣлись,  мы  обѣдали,  гуляли,  шутили,  смѣялись,  но  это
не  то,  я  этого  не  считаю:  я  не  видалъ  васъ,  вотъ,  какъ
сейчасъ,  одну,  въ  такую  минуту,  когда  кромѣ  меня  никто
васъ  не  видитъ,  когда  можно  говорить  по  душѣ  или  даже
просто  молчать,  и  это  имѣетъ  свою  прелесть.  Что  пережилъ
я  за  сегодняшній  день!  Когда  Любовь  Константиновна  вдругъ
подзываетъ  меня  и  говоритъ,  что  вы  плачете  въ  бесѣдкѣ,
что  сперва  все  спрашивали,  гдѣ  я,  видъ  у  васъ  былъ  такой

Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.  179
 разстроенный,  а  потомъ  вдругъ  плачете,—я  не  знаю,  что
произошло  со  мной,  я  совершенно  потерялъ  голову.  Что  я
сдѣлалъ?  Что  могъ  я  сдѣлать  такого,  чтобы  она  плакала,
плакала  изъ-за  меня?  Не  знаю,  какой  цѣной  я  готовъ  былъ
искупить  каждую  эту  слезинку,  вашу  слезинку...  И  когда
я  пришелъ  въ  бесѣдку,  когда  увидѣлъ  фигурку  въ  знако-
момъ  розовомъ  платьицѣ,  съ  такъ  печально  склоненной,
какъ  показалось  мнѣ,  головкой,  сердце  мое  дрогнуло  отъ
боли...
 Онъ  помолчалъ.
 —  Знаете,  странно  какъ:  вѣдь  это  была  шутка,  вы  не
плакали,  это  были  даже  не  вы,  а  у  меня  осталось  чувство,
точно  это  пережито  на  самомъ  дѣлѣ,  будто  что-то,  дѣйстви-
тельно,  случилось,  произошло  между  нами.  Я  сегодня  цѣлый
день  подъ  этимъ  впечатлѣніемъ.
 Онъ  опять  помолчалъ.
 —  Марья  Владиміровна,  ну,  скажите  мнѣ  что-нибудь,.
скажите,  что  я  не  огорчалъ  васъ,  что  вы  не  сердитесь  на
меня...  Взгляните  же  на  меня  хоть  разочекъ!..
 —  Да,  конечно  же,  не  сержусь  и  не  думаю.  За  что  же?—
улыбаясь,  проговорила  я  и  подняла  на  него  глаза.
 Боже,  никогда  еіце  не  видала  я  его  такимъ:  все  лицо  было
точно  одухотворенное,  глаза  казались  громадными,  глубокими,
тамъ  свѣтилось  нѣчто  особенное,  такое,  отчего,  заглянувъ  въ
нихъ,  я  почувствовала,  какъ  что-то  ударило  меня  въ  сердце,
и  оно  громко-громко  застучало...  Больше  онъ  ничего  не
говорилъ;  мы  сидѣли  молча,  но  я  чувствовала,  что  онъ  все
время  смотритъ  на  меня.  А  кругомъ  было  такъ  тихо,  тихо,
такъ  упоительно  красиво:  казалось,  будто  со  всѣхъ  сторонъ
захлестнули  насъ  пѣнящіяся  волны  цѣлаго  озера  зыблящихся
зеленыхъ  стебельковъ,  усѣяннаго  по  поверхности  милліонами
прозрачныхъ  жемчужныхъ  брызгъ.
 И  сейчасъ  все  это  рисуется  передо  мной:  и  эта  ночь,  и
его  лицо,  глубокій  бархатный  голосъ,  большіе  лучистые
глаза...  Какъ  все  это  красиво!
 Люба  нѣсколько  разъ  повторяла  мнѣ,  что  Николай  Але-
ксандровичъ  любитъ  меня.  Неужели  правда?..  Любитъ?
Любитъ?  Господи,  какъ  мягко,  какъ  красиво  звучитъ  это
 12*

180  Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревоги.  Чучело.
 слово:  лю-битъ!..  Онъ  меня  любитъ!..  меня  любитъ!..  Отъ
этихъ  словъ  что-то  такъ  нѣжно  дрожитъ  въ  душѣ...  Любятъ
его  глаза  и  ясно,  тепло  свѣтятея...  любитъ  его  голосъ,  и
пѣснь  его  звучитъ  глубоко,  мягко,  ласково...  Какъ  любовь
украшаетъ,  облагораживаетъ,  возвышаетъ!  Какъ  красива
любовь!..

IV.
 Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  *
Сумасшедшіе  дни.
 же  больше  двухъ  недѣль,  какъ  Николай  Александро-
вичъ  уѣхалъ;  отпускъ,  данный  на  поправку  иска-
лѣченной  руки,  истекъ  и  его  потребовали  въ
лагерь.  Теперь  онъ  вернется  уже  офицеромъ.
Какъ  странно  подумать:  юнкера  Николая  Але-
ксандровича,  того,  котораго  я  постоянно  привыкла  видѣть,
этого  юнкера  я  больше  никогда  не  увижу...
 Вотъ  я  и  опять  одна,  т.-е.  въ  томъ  смыслѣ,  что  со  мною
нѣтъ  моего  всегдашняго  вѣрнаго  спутника,  къ  которому  я
такъ  привыкла.  До  сихъ  поръ  никакъ  не  могу  пріучить
себя  къ  этой  мысли,  все  мнѣ  кажется,  что  вотъ  сію  минуту
зазвенятъ  шпоры,  потянетъ  легкой  струйкой  табачнаго  дымку
и  войдетъ  онъ,  такой,  какимъ  я  привыкла  его  постоянно
видѣть.  Все  не  вѣрится,  что  уѣхалъ;  ушелъ—да,  но  вотъ
сейчасъ  и  вернется.  Выйду  ли  въ  садъ,—что  это?  Николая
Александровича  китель  бѣлѣетъ?  Ахъ,  да,  вѣдь  его  нѣтъ!
Мелькнетъ  ли  вдали  надъ  кустами  что-нибудь  красненькое:—
а,  Николая  Александровича  красный  околышекъ!  Опять  нѣтъ.
А  какъ  завопитъ  Михайло-мороженщикъ  свое—„тюки-фрюки,
щиколадное,  кремъ-брюлетовое,  сюперфлю  съ  ванелью"—такъ
кажется,  сію  минуту  и  Николай  Александровичъ  повторитъ
за  нимъ.  Его  ужасно  всегда  забавлялъ  Михайлинъ  припѣвъ.
Да,  по  правдѣ  говоря,  цѣлый  день  только  про  №со!аз  и

182  Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.
 слышишь:  старушечки  мои  опять  сокрушаются  о  моемъ
одиночествѣ  и  все  утѣшаютъ  и  себя,  и  меня,  что  скоро  уже
онъ  вернется.  А  вѣрно,  пусть  бы  ужъ  поскорѣе  пріѣзжалъ,
ничего  рѣшительно  противъ  не  имѣю.  Ну,  да  ужъ  теперь
недолго  ждать,  всего  два-три  дня.  Только  все  же  ошибаются
онѣ:  скучать  я  вовсе  не  скучаю.
 Опять  мы  гуляемъ  съ  Сергулькой  и  Таней,  играемъ  и
дурачимся.  Я  читаю  своимъ  старушечкамъ,  очень  много
читаю  сама  и  прозы,  и  стиховъ.  Какъ-то  недавно  что-то
нашло  на  меня,  я  даже  сама  написала  большое  стихотвореніе
„Мечта“.  Подолгу  я  также  сиживаю  на  нашей  съ  Николай
Александровичемъ  любимой  скамеечкѣ,  и  каждый-то  разъ,
подходя  къ  ней,  не  могу  отдѣлаться  отъ  какого-то  чуть-чуть
тревожнаго  ожиданія:  вдругъ  онъ  тамъ  сидитъ  на  ней?  Съ
тѣмъ  же  чувствомъ  заглядываю  въ  густую  тѣнистую  бесѣдку,
и  всегда,  сколько  бы  разъ  ни  прошла  мимо,  непремѣнно
кину  глазкомъ.  Большую  часть  времени  я  провожу  тамъ,  въ
самой  глубинѣ  сада,  гдѣ,  хотя  жасминъ  и  тминъ  давно
отцвѣли,  но  такъ  привольно,  такъ  легко  читается,  пишется,
думается,  и  думы  все  такія  свѣтлыя,  ясныя...
 Просыпаешься  каждое  утро,  и  сейчасъ  же  начинаешь  со-
ображать:  что  же  случилось  такого  радостнаго,  хорошаго?..
Да  ничего  не  случилось,  просто  жить  такъ  хорошо,  такъ
легко,  отрадно,  дышится  такъ  свободно,  полной  грудью...
Впрочемъ,  нѣтъ,  не  просто  такъ  жизнь  хороша:  пріятно
сознавать,  что  тебя  любятъ,  вспоминаютъ  о  тебѣ,  тоскуютъ
по  тебѣ...  а  я  думаю,  что  это  такъ.  Какъ  хорошо  сказано
у  Тургенева:  „Безконечно  сладко  сознавать  себя  единствен-
нымъ  источникомъ  всѣхъ  радостей  и  горестей  другого“.
Да,  сдинственнымъ\  чтобы  вѣрить  и  чувствовать,  что  ты
для  него  и  солнце,  и  свѣтъ,  и  воздухъ,  что  „мысли  и  думы,
и  чувства,  и  силы—все  для  тебя“...
 А  можетъ  быть,  вовсе  не  думаютъ,  не  тоскуютъ  и...  не
любятъ??  Вѣдь  онъ  мнѣ  этого  не  говорилъ...  Прямо,  да,
конечно,  нѣтъ...  Ну,  а  эти  чудные  стихи  про  „звѣздочку",
что  такъ  непроизвольно  вылились  изъ  его  груди?..  А
то,  какъ  пѣлъ  онъ:  „День  ли  царитъ"?..  Сколько  чувства,
глубокаго  чувства,  дрожало  въ  его  голосѣ,  и  пѣлъ  онъ  это

Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.  183
 для  меня,  да,  да,  я  знаю,  что  для  меня...  А  потомъ  на  ска-
меечкѣ?  Его  глаза,  все  его  преображенное  лицо?..
 Фу,  какъ  глупо,  до  того  размечталась,  что  наяву  грежу—
опять  мелькнулъ  бѣлый  китель...  Что  это?  Не  одинъ,  а  даже
цѣлыхъ  два.
 Нѣтъ,  это  не  бредъ,  не  сонъ,  а  самая  настоящая  дѣй-
ствительность—вѣдь  это  Коля  съ  Володей!  Откуда?  и  на
три  дня  раныпе?..
 Вотъ  они  уже  въ  двухъ  шагахъ  отъ  меня,  наши  моло-
дые,  вновь  испеченные  офицерики.
 —  Здравія  желаемъ!  Честь  имѣемъ  явиться!  —  и,  прило-
живъ  руку  къ  козырьку,  оба  вытягиваются  въ  струнку.
 Какіе  же  они  славные,  складные,  аккуратненькіе  воен-
ные!  Физіономіи  ихъ  такъ  и  сіяютъ,  веселье  дрожитъ  въ
каждой  жилкѣ,  въ  каждомъ  мускульчикѣ  лица,  глаза  такъ
и  искрятся.  Глядя  на  нихъ,  и  меня  охватываетъ  громадное,
неудержимое  веселье,  хочется  прыгать,  вертѣться,  дура-
чйться.  Вгірочемъ,  все  это  мы  въ  точности  и  выполняемъ.
 Володя  съ  Нцколаемъ  Александровичемъ  производятъ
впечатлѣніе  не  выпущенныхъ  офицеровъ,  а  принятыхъ  въ
корпусъ  и  сіяющихъ  отъ  восторга  малышей  -  кадетъ.  Я
помню,  какъ  тогда  дурилъ  Володя,  но  здѣсь  онъ  превзо-
шелъ  самого  себя  и,  буквально,  ходилъ  на  головѣ.
 Чествовали  съ  шампанскимъ  нашихъ  офицериковъ  одинъ
день  у  насъ,  на  слѣдующій  всѣ  собрались  къ  моимъ  ста-
рушкамъ,  потомъ  пригласили  насъ  всей  компаніей  друзья-
пріятели  Ольги  и  Марьи  Николаевны;  скука  была  тамъ,
въ  сущности,  адская,  но  мы  чуть  не  умерли  отъ  смѣха.
 —  Ну-съ,  знаете  ли,  съ  честью  обновилъ  я  свой  офи-
церскій  мундиръ,  —  въ  день  же  пріѣзда  за  обѣдомъ  у  насъ
разсказываетъ  Володя:  —ѣду  это  я  изъ  Москвы  въ  Петер-
бургъ,  съ  шикомъ,  значитъ,  во  второмъ  классѣ,  уже  не  на
солдатскомъ  положеніи.  Влѣзъ  въ  некурящій  вагонъ,  огля-
дѣлъ  публику:  гм...  слабо...  Смотрю,  у  одного  окошка  си-
дятъ  два  декадентскихъ  женскихъ  типика:  у  одной  зубы,
какъ  клавиши,  хоть  ты  мелодіи  разыгрывай,  я  даже  мысленно
примѣрился  на  „Вотъ  мчится  тройка  удалая“  —  какъ-разъ
клавіатуры  хватаетъ.  Откровенная  такая  особа:  губа  къ

184  Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.
 носу  подъѣхала,  а  содержимое  все  наружу.  У  сосѣдки  ея
прическа  съ  большой  претензіей,  шляпа  этакимъ  моднымъ,
не  то  фургончикомъ,  не  то  балаболой,  сзади  точно  коле-
сики,  а  на  отлетѣ,  какъ  на  пасхальной  бабѣ,  красуется
клюквеннаго  цвѣта  роза.  Два  мѣста  ѵіз-а-ѵіз  пусты,—оче-
видно,  не  рискуютъ  ѣхать  спиной  къ  паровозу,  опасаясь
свернуть  съ  прямого  пути  и  попасть  „въ  Ригу  безъ  билета".
Оно,  конечно,  даромъ,  но...  Однимъ  словомъ,  у  всякаго  свой
вкусъ.  На  слѣдуюіцей  скамейкѣ  у  другого  окошка  еще  двѣ
особы  женскаго  пола.  Та,  что  полѣвѣй,  очевидно,  пожила
уже  порядочно,  во  всякомъ  случаѣ  достаточно,  чтобы  пере-
иутать  завѣты  Священнаго  писанія:  вмѣсто  того,  чтобы  ли-
шить  возможности  свою  правую  руку  вѣдать,  что  дѣлаетъ
лѣвая,  она  старается,  чтобы  лѣвый  глазъ  ея  не  узналъ,  что
творитъ  правый,  и  они,  вѣрите  ли,  преискусно  избѣгаютъ
другъ  друга,  только  иногда,  на  одинъ  краткій,  но  сладкій
мигъ,  дружно  сосредоточатся  на  кончикѣ  носа  своей  пове-
лительницы.  Случается  это  главнымъ  образомъ  въ  тѣ  мгнове-
нія,  когда  она  заслушается  неотразимо  интересной  болтовни
своей  правой  сосѣдки;  у  той  рѣчь  льется,  какъ  изъ  водо-
качки;  однако  мнѣ,  какъ  непосвященному,  кромѣ  упорнаго
„сю-сю-сю“  ничего  не  удалось  разобрать;  оказывается,  дѣвица
подшепетываетъ.  Положеньице!  и  поговорить  не  съ  кѣмъ!
Остается  еще  одинъ  и  послѣдній  субъектъ,  пожилой  под-
полковникъ,  уныло  удалившійся  въ  противоположный  уголъ
вагона.  Что-жъ,  будемъ  вмѣстѣ  горе  мыкать!
 ГІодошелъ.  Шаркнулъ.  Познакомились.  Два,  три  вопроса.
Не  изъ  болтливыхъ,  онъ  то-есть,  я-то—увы!—да.
 —  Что,  полковникъ,  и  вы,  видно,  невесело  время  прово-
дите,  —  сочувственно  начинаю  я.  —  Въ  дорогѣ  одно  развле-
ченіе—хоть  поболтать  всласть  и  этимъ  дорожную  скуку
размыкать,  и  вдругъ,  —  извольте  полюбоваться  (слѣдуетъ
краснорѣчивый  жестъ  моей  руки  ио  направленію  четырехъ
грацій)—этакій  букетъ  представительницъ,  съ  позволепія
сказать,  „прекраснаго  пола"!
 Мой  собесѣдникъ  какъ-то  растерянно  взглянулъ  на  меня,
покраснѣлъ,  промычалъ  нѣчто  не  то  отрицательное,  не  то
утвердительное  и,  прежде,  чѣмъ  я  успѣлъ  изречь  еще  что-

Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.  185
 либо  не  менѣе  негодующее,  направился  къ  юной  особѣ  съ
колесиками  и  ея  собесѣдницѣ.
 —  А  что,  вамъ  не  дуетъ?  Можетъ,  окошко  закрыть?  —
заботливо  освѣдомляется  онъ.
 —  Нѣтъ,  папочка,  мерси,  ие  надо,  —  дуэтомъ  благодарятъ
почтительныя—о,  ужасъ!—дщери  его.  А-а!?  Недурно?  Мнѣ
показалось,  что  окружающая  меня  температ^фа  поднялась
до  200  градусовъ  по  Реомюру.  Вотъ  въ  положеньице  вле-
тѣлъ!  Хоть  въ  трубу  полѣзай!  Да,  на  бѣду,  и  трубы  нѣтъ,
Повертѣлся  я,  повертѣлся,  да,  давай  Богъ  ноги,  въ  курящее
отдѣленіе,  туда  же  больше  ни-ни,  и  уже  новыхъ  знакомствъ
не  заводилъ,  десятому  закажу...
 Тутъ  появляется  шампанское;  тосты,  пожеланія,  ура,  ко-
торое  громче  всѣхъ  въ  свою  собственную  честь  вопятъ  бе-
нефиціанты.  Ко  мнѣ  съ  бокаломъ  въ  рукѣ  подходитъ  Ни-
колай  Александровичъ.
 —  Чего  же  вы  мнѣ  пожелаете,  Марья  Владиміровна?
 —  Конечно,  всего,  всего  хорошаго  и  исполненія  всѣхъ
вашихъ  желаній,—отвѣчаю  я.
 —  У  меня  только  одно—единственное  желаніе,  но  такое
большое!  Выпейте  же  за  его  исполненіе,—и  онъ  опять  при-
стально,  особенно  такъ  смотритъ  на  меня.
 —  Ну  вотъ,  сегодня  за  производство  милыхъ  офицеровъ
пили,  а  годика  черезъ  два,  Богъ  дастъ,  и  на  свадьбѣ  кого-
нибудь  изъ  нихъ  попируемъ,  —  говоритъ  Ольга  Николаевна.
 —  На  моей  едва  ли,  —  я  закоренѣлый  старый  холостякъ,
а  вотъ  Николай,  тотъ  живо  замужъ  выскочитъ,  долго  въ
дѣвицахъ  не  засидится,  ужъ  и  теперь,  воображаю,  сколько
юныхъ  сердецъ  трепещетъ  и  сохнетъ  по  его  эполетамъ.
 Я  чувствую,  что  глупѣйшимъ  образомъ  краснѣю,  злюсь
и  отъ  этого  краснѣю  еще  больше.  Не  дай  Богъ,  Володька
замѣтитъ—житья  не  будетъ,  я  его,  какъ  огня,  боюсь.
 —  И  прекрасно;  пускай  женится,  чѣмъ  раньше,  тѣмъ
лучше,  —  одобряетъ  Марья  Николаевна,  —  лишь  бы  выборъ
удачный  сдѣлалъ.
 Я,  усердно  жуя  мороженое,  хотя  это,  кажется,  излишній
трудъ,  внимательно  разглядываю  крохотныя  ванильныя  пы-
линки,  темнѣющія  въ  немъ.  Предательская  краска  опять  при-

186  Слма  съ  совой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.
 ливаетъ  къ  моимъ  щекамъ,  и  внутри  что-то  шевелится,  сама
не  знаю  что.
 Но  задумываться  не  даютъ  ни  въ  этотъ,  ни  во  всѣ  слѣ-
дующіе  дни,  вплоть  до  отъѣзда  Володи.  Домъ  нашъ,  поло-
жительно,  обратился  въ  сумасшедшій  домъ:  такія  все  время
болтали  и  вытворяли  глупости  наши  молодые  офицерики,
особенно  Володя—какъ  съ  цѣпи  сорвался.
 Когда  мы  были  у  пріятелей  нашихъ  старушекъ,  тамъ  со-
бралась  преимущественно  молодежь  не  старше  75  лѣтъ,
которая  засѣла  за  скучнѣйшій,  снотворнѣйшій  винтъ  по
десятимилліонной.  Священнодѣйствіе  началось.  Мертвятцей
скукой  вѣяло  кругомъ.  Бѣдная  мамочка  чуть  не  умерла  съ
тоски,  а  мы  отъ  смѣха.
 —  Вотъ,  господа  военные,  васъ  это  интересовать  будетъ,
я  хотѣлъ  показать  вамъ  свое  охотничье  ружье,  то-есть,
знаете  ли,  замѣчательное,—стараясь  позабавить  нашихъ  юно-
шей,  сталъ  подробно  выкладывать  имъ  всю  біографію  сего
оружія  премилый  и  добрѣйшій  старичокъ-хозяинъ.
 —  Что,  въ  самомъ  дѣлѣ  интересный  экземпляръ?—спра-
иіиваю  я,  когда  тотъ  опять  усѣлся  за  карты.
 —  Замѣчательный,  оригинальнѣйшій  и  единственный  въ
своемъ  родѣ  экземпляръ,  —  громко,  нѣсколько  восторженно,
начинаетъ  Володя:  —  и  старинный!!..  Это—то  самое  ружье.
которымъ  Святополкъ  Окаянный  Александра  Македонскаго
убилъ,—нѣсколько  понижаетъ  онъ  тонъ.—Теперь  даже,  къ
сожалѣнію,  такихъ  больше  и  не  дѣлаютъ,—снова  громко  воз-
глашаетъ  онъ,  и  сейчасъ  же  тихонько:—потому  что  ни  у
одной  самой  глупой  тетерьки  не  хватитъ  тергіѣнья  ждать,
пока  наконецъ  оно  выстрѣлитъ.
 —  Володя,  ради  Бога,  вѣдь  онъ  услышитъ!—съ  ужасомъ
останавливаю  я.—Ты  такъ  громко  говоришь,  что  у  меня  отъ
страха  прямо  душа  въ  пятки  уходитъ.
 —  Съ  этимъ,  матушка,  не  шути,  дѣло  скверное,  можетъ
и  совсѣмъ  выскочить,  коли  чулки  дырявые.  А  у  тебя  по
этой  части  того-съ...  не  ладно.
 —  Вздоръ  говоришь!  —  Мнѣ  смѣшно,  но  я  краснѣю  и
злюсь  немножко,  потому  что  стѣсняюсь  сидящаго  рядомъ
со  мной  Николая  Александровича.

Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.  187
 —  Нѣтъ,  не  вздоръ,  а  правда.
 —  Неправда,  никогда  подобнаго  со  мной  не  случается.
 —  Правда,  и  всегда  бываетъ.  Да  даже  и  не  одна  дырка,
а  двѣ—въ  каждомъ  по  одной.
 —  Отстань!  убирайся!
 —  Вотъ  и  видно,  что  ты  женщина,  и  логика  у  тебя  женская.
„О  женщины,  женщины!"  сказалъ  еще  Шекспиръ,  и  совер-
шенно  справедливо.  Ну-ка,  думни  разокъ:  коли  бы  дыръ  не
было,  какъ  же  ты  влѣзла  бы  въ  чулки  свои?
 Вотъ  и  толкуй  тутъ  съ  нимъ!
 Финальный  номеръ  этого  вечера  былъ  тоже  хорошъ.
Наконецъ  насъ  отпустили  домой.
 —  Что,  весело  было?—выйдя  на  улицз^,  смѣясь,  спраши-
ваетъ  мамочка.
 —  Страшно!  А-а-а-а-а!—зѣваетъ  одинъ.
 —  Замѣчательно—о-о-о-о-о!  —  зѣваетъ  другой.
 И  пошли  нарочно  зѣвать,  да  какъ!..  Глядя  на  нихъ,  и  мы
съ  мамочкой  чувствуемъ,  что  намъ  въ  челюстяхъ  щекотно
дѣлается,  и  мы  поддерживаемъ  компанію,  но  уже  искренно
и  невольно.  Смѣемся  и  зѣваемъ,  зѣваемъ  и  смѣемся  прямо
до  слезъ.  По  счастью,  улицы  мертвы,—ни  души.  Подбодрен-
ные  нашимъ  сочувствіемъ,  кавалеры  входятъ  въ  азартъ  и
дѣлаютъ  видъ,  что  засыпаютъ  на-ходу:  руки  свѣшиваются,
голова  безжизненно  опускается.  Нѣжно  охвативъ  одинъ  —
тополь,  другой—уличный  фонарь,  прижавшись  къ  нимъ  голо-
вой,  они  яко  бы  мирно  и  сладко  спятъ,  даже  бредятъ.
 —  Господа,  ради  Бога!  ГІодумаютъ,  что  мы  ведемъ  домой
двухъ  пьяницъ,—смѣясь,  умоляемъ  мы.
 Будто  съ  величайшимъ  трудомъ,  отпускаютъ  они  свою
опору  и,  сдѣлавъ  два-три  нетвердыхъ  шага,  заключаютъ  въ
свои  объятія  слѣдующіе  фонари.  Это  было  безумно  смѣшно,
но,  слава  Богу,  что  ни  одна  живая  душа,  кромѣ  насъ,  не
видала  этого  представленія.
 Иной  день,  бывало,  до  того  досмѣемся  и  додурачимся,
что  ужъ  нѣтъ  больше  силъ  хохотать.
 —  Господа,  ну  посидимъ  тихонько,  почитаемъчто-нибудь,—
прошу  я.
 —  Читнемъ!—соглашается  Володя.—Николай,  чти.  Впро-

188  Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.
 чемъ,  бери  газету,  а  я  другую,  по-очереди,  у  кого  что  инте-
ресное  найдется.  Самое  любопытное,  обыкновенно,  здѣсь.
 Газеты  переворачиваются  вверхъ  объявленіями.
 —  По  случаю  отъѣзда..,  дешево  продается  катарръ  же-
лудка,  съ  собольей  выпушкой,  весь  на  бѣломъ  шелку;  тутъ
же...  коньякъ  Шустова  для  грудныхъ  дѣтей  и  прочихъ  вред-
ныхъ  насѣкомыхъ...
 Едва  дочитываетъ  Николай  Александровичъ,  какъ  раз-
дается  голосъ  Володи:
 —  Присталъ  студентъ,  сѣрый  въ  яблокахъ,  уши  и  хвостъ
обрублены,  съ  личной  рекомендаціей,  ванной  и  электриче-
ствомъ.  Маклаковъ  просятъ  не  безпокоиться...
 —  Ангорскій  котъ  съ  высшимъ  образованіемъ  предла-
гаетъ  свои  услуги  по  вставленію  зубовъ  на  пишущей  машинѣ
Ремингтонъ.  Можно  въ  разсрочкз^.  Дѣти  моложе  пяти  лѣтъ
платятъ  половину.—И  т.  д.,  и  т.  д.  до  безконечности,  одна
глупость  смѣняетъ  другую,  и  смѣешься,  смѣешься  до-упаду.
 Бѣгу,  уже  ищутъ  меня...

ооооооооооооооооооо
 V.
 Послѣдніе  дни.  Прощанье.  Да  или  нѣтъ?
 чера  вечеромъ  проводили  мы,  накоыецъ,  нашего
милаго  затѣйника  на  вокзалъ.  Онъ  по  -  братски
раздѣлилъ  свой  28-дневный  отпускъ:  двѣ  недѣли
пробылъ  съ  нами,  теперь  отправился  къ  отцу.
Николай  Александровичъ  тоже  поѣдетъ  въ  имѣніе
къ  матери  показать  себя,  но  попозднѣй,  когда  мы  уже  пере-
селимся  обратно  въ  городъ.  Увы,  слз^чится  это  скоро,  слиш-
комъ  скоро:  сегодня  вѣдь  былъ  послѣдній  денекъ,  завтра
двигаемся.
 А  здѣсь  теперь  такъ  хорошо!  Деревья  стоятъ  еще  пышныя,
нарядныя,  только  гдѣ-нигдѣ  насыпала  золотыхъ  червонцевъ
богачка-осень  своей  щедрой  рукой  да  позолотила  высокія,
красивыя  макушки  деревьевъ,  и  тѣ,  переливаясь  мягкой
янтарной  желтизной,  купаются  въ  лучахъ  еще  горячаго
солнца,  въ  прощальномъ  привѣтствіи  ластясь  къ  нему.
 Запестрѣли  между  темной,  притомившейся  листвой  яркія
коралловыя  сережки.  Словно  пестрыя  бабочки,  кружатся  въ
воздухѣ  прихотливо  раскрашенные  затѣйницей-осенью  листья
все  ниже,  ниже  и  вотъ  садятся  они  на  темную  поверхность
безмолвнаго,  задумчиваго  прудика,  и  такимъ  наряднымъ,
такимъ  особеннымъ  кажется  онъ  въ  этомъ  непривычномъ,
своеобразномъ  убранствѣ.  Всюду,  кажется,  въ  самомъ  воздухѣ

190 	Послѣдніе 	дни. 	Прощанье. 	Да 	или 	нѣтъ?
 даже,  разлито  мягкое  золото;  словно  сквозь  рѣшето,  проби-
вается  оно  черезъ  кружевные  листья,  ложится  свѣтлыми
пятнами  на  темную  землю,  горитъ  въ  голубомъ  небѣ  и  бле-
стящими,  перегоняющими  другъ  друга  огоньками  рѣзвится
на  поверхности  воды.  Сама  красавица,  всегда  нарядная,  ху-
дожница-осень  любитъ  всѣхъ  наряжать  и  на  пути  своемъ
убирать  все  своей  пышной,  прощальной,  задумчивой  пре-
лестью.
 На  душѣ  такъ  тихо-тихо,  будто  сладкая  нѣжная  грусть
притаилась  гдѣ-то  въ  уголочкѣ  ея.  Кажется,  и  на  Николая
Александровича  окружающая  обстановка  такъ  же  дѣй-
ствуетъ.
 Съ  отъѣздомъ  Володи  затихъ  шумный  ураганъ  веселья,
и  мы  присмирѣли.  Сегодня  вечеромъ  мы  опять  сидѣли
вдвоемъ  на  нашей  скамеечкѣ,  первый  разъ  послѣ  долгаго
промежутка,  первый  и...  послѣдній  разъ.  Жаль,  хорошо  тутъ
жилось!..
 Весь  день  провела  сегодня  у  своихъ  старушекъ.  Мы  рас-
кладывали  наши  прощальные  пасьянсы,  я  сразилась  въ  66  съ
Ольгой  Николаевной,  читала  имъ  газету  и  была  законтрак-
тована  на  вечернее  чаепитіе.  Звали,  конечно,  и  мамочку,
но  она,  бѣдненькая,  совершенно  заморилась  съ  укладкой
вещей,  у  нея  страшно  разболѣлась  голова,  а  въ  такихъ
случаяхъ  ея  спасенье  компрессъ  на  голову  и  лежанье  въ
абсолютной  тишинѣ.
 Николаю  Александровичу  было  весь  день,  видимо,  не  по
себѣ,  говорилъ  онъ  очень  мало  и  тихонько  сидѣлъ  въ  ка-
чалкѣ.
 —  Что  съ  тобой,  №со1аз?—нѣсколько  разъ  озабоченно
освѣдомлялись  обѣ  старушки.
 —  Что-то  голова  сильно  болитъ,  —  каждый  разъ  тѣмъ  же
отвѣтомъ  отдѣлывался  онъ;  къ  концу  чая  онъ  попросилъ
позволенія  пойти  покурить  и  исчезъ.
 —  СЬёге  Мусинька,  попробуйте  вы  отъ  №со1аз  узнагь^
что  съ  нимъ  такое,  можетъ  быть,  у  него  приготовляется
какая-нибудь  серьезная  болѣзнь,  вѣдь  все  съ  головной  боли
начинается.  Вы  его  такъ  осторожненько  повыспросите.  Или,

Послѣдніе  дни.  Прощанье.  Да  или  нѣтъ?  191
 можетъ  быть,  у  него  какія-нибудь  непріятности?  Впрочемъ,
откуда?
 Я  направляюсь  въ  садъ,  но  по  дорогѣ  останавливаюсь  въ
коридорѣ,  у  дверей,  ведущихъ  въ  маленькій  кабинетъ  ста-
рушекъ.  Тамъ  темно;  только  въ  углу  передъ  большой
иконой  горитъ  лампадка;  мягкій  голубоватый  свѣтъ,  чуть
колеблясь,  разливается  по  комнатѣ.  Въ  креслѣ,  у  самага
окна,  я  различаю  силуэтъ  сидящаго  человѣка.
 —  Это  вы,  Николай  Александровичъ?—окликаю  я  его.
 —  Да,  я...  Войдите,  Марья  Владиміровна.
 Я  переступаю  гюрогъ,  дѣлаю  нѣсколько  шаговъ  и  оста-
навливаюсь  противъ  окна,  почти  около  самаго  кресла.
 Онъ  продолжаетъ  молча  сидѣть.  Я  смотрю  на  него,  и
сердце  у  меня  сжимается:  отъ  дрожащаго  ли  голубоватаго
пламени  лампадки  или  отъ  другой  какой  причины,  но  лицо
у  него  такое  грустное,  такое  страдальческое,  будто  какія-то
печальныя  тѣни  пробѣгаютъ  и  колышутся  на  немъ.  Невольно-
я  дѣлаю  шагъ  впередъ  и  протягиваю  руку.
 —  Николай  Александровичъ,  что  съ  вами?  —  тепло  и
искренно  спрашиваю  я.  Мнѣ  такъ  жаль  его  въ  эту  минуту.
 Онъ  тихо,  осторожно  беретъ  мою  руку:
 —  Что  со  мной?..  Больше,  чѣмъ  я  сумѣю  сказать...
 —  Почему  вы  такой  грустный?  Случилось  что-нибудь?
 —  Случилось  то,  что  вы  завтра  уѣзжаете,  что  конецъ
этому  свѣтлому,  незабвенному  времени,  случилось  то,  что...
я  люблю  васъ.
 Оиъ  замолчалъ.  Сердце  мое  громко-громко  билось,  что-то-
внутри  такъ  тихо  и  радостно  дрожало.  Я  безмолвно  смо-
трѣла  прямо  передъ  собой  въ  открытое  угловое  окно.
 Окончательно  стемнѣло.  Во  всѣхъ  дачахъ  позажигали
огни,  и  они,  пробиваясь  сквозь  густую  зелень  кустовъ  и
деревьевъ,  тепло  и  привѣтливо  сверкали  своими  огненными
глазками.
 —  Вы  сердитесь?  —  тихо  прозвучалъ  его  голосъ.  —  Не
сердитесь,  пожалуйста,  —  и,  тихо  прижавшись  губами  къ
моей  рукѣ,  онъ  осторожно  выпустилъ  ее.  —  Пройдемте  вт>
садъ  проститься  съ  нашимъ  любимымъ  уголкомъ.

192
 Послѣдніе  дни.  Прощанье.  Да  или  нѣтъ?
 Онъ  поднялся,  и  мы  молча,  медленно  побрели  по  темному
саду.  Безмолвно  же  просидѣли  мы  нѣкоторое  время.
 —  Боже  мой!  —  наконецъ  заговорилъ  онъ:  —  я  прямо
представить  себѣ  не  могу,  что  ни  этого  сада,  ни  скамеечки,
ни  пруда,  всего  того,  съ  чѣмъ  сжился,  сроднился,  сросся
душой,  всего  этого  больше  не  будетъ.  Сколько  тутъ  пере-
думано,  пережито!  А  потомъ  ночью:  сонъ  бѣжитъ,  а  мысли,
грезы  сливаются,  словно  обгоняютъ  другъ  друга,  сплетаются,
риѳмуются  и  требуютъ  выхода  изъ  глубины  души.  Вчера,
напримѣръ...  Хотите,  я  прочту  вамъ  то,  что  сложилось  у  меня
вчера,  когда  я  долго-долго  думалъ...  О  чемъ?..  О  комъ?..—
говорить  лишнее.  Я  постараюсь  припомнить.  —  И,  словно
читая  слова  съ  какого-то  ему  одному  видимаго,  завѣтнаго
листка,  онъ  началъ:
 Какъ  желалъ  бы  навѣкъ  я  продлить
Сладкій  мигъ  роковой  съ  нею  встрѣчи,
 Какъ  желалъ  бы  всегда  говорить
Эти  первыя,  робкія  рѣчи.
 А,  прощаясь,  все  руку  ей  жать,
 Все  желать  ей  чего-то  безсвязно
И  какъ  будто  чего-то  все  ждать,
 И  глядѣть  на  нее  неотвязно.
 А  потомъ  до  разсвѣта,  всю  ночь
Вспоминать  ея  каждое  слово,
 То  на  мигъ  отгонять  ее  прочь,
 То  восторженно  звать  ее  снова.
 И,  заснувъ  въ  чародѣйскихъ  мечтахъ,
 Вспоминать  первый  мигъ  съ  нею  встрѣчи,
 И  румянецъ  на  нѣжныхъ  щекахъ,
 И  улыбку,  и  милыя  рѣчи...
 Опять  такъ  особенно  звучалъ  его  голосъ,  такъ  красиво,
глубоко.  Опять  мы  оба  примолкли,  словно  застывъ;  было
тихо-тихо.  Вдругъ  среди  безмолвія  ночи  рѣзко  застучали
по  листьямъ  капли  дождя,  быстрѣй,  быстрѣй,  и,  пробужден-
ная  отъ  ночной  дремы,  зашелестѣла  надъ  нашими  головами
густая,  зеленая  чаща.

Послѣдніе  дни.  Прощанье.  Да  или  нътъ?  193
 —  Дождь  идетъ,  надо  дохмой,  а  то  мамочка  безпокоиться
будетъ.
 —  Минуточку,  одну  минутку!  Марья  Владиміровна,  дайте
мнѣ  что-нибудь  на  память.
 —  Что  же?  У  меня  нѣтъ  ничего  такого.
 —  Что-нибудь.  Дайте  мнѣ  вотъ  эту  красную  ленту,  ко-
торой  перевязана  ваша  коса.  Можно?
 —  Хорошо,  берите.
 —  Только  я  самъ,  самъ  отвяжу.
 Взявъ  конецъ  моей  косы,  онъ  поцѣловалъ  ее,  потомъ,
бережно  развязавъ  ленту,  спряталъ  во  внутренній  карманъ.
 —  Спасибо.  Теперь  я  буду  не  совсѣмъ  одинокъ.
 —  Муіся!  Муся!  —  раздался  голосъ  мамочки  въ  ту  ми-
нуту,  когда  мы  подходили  къ  крыльцу.
 —  Я  здѣсь,  мамуся.
 Теперь  уже  поздно,  но  спать  мнѣ  не  хочется.  Я  сижу
у  окна,  смотрю  на  темный,  совсѣмъ  темный  садъ  и  припо-
минаю  весь  сегодняшній  день...  Любитъ...  Теперь  и  самое
слово  сказано...  Какъ  тепло  отъ  него!..
 ...А  я?  Люблю  ли  я  его?..  Вотъ  и  не  знаю...  Вѣроятно...
Онъ  такой  глубокій,  такой  искренній.  Я  думаю,  онъ  не
сумѣлъ  бы  даже  солгать;  глаза  выдали  бы...  Одно  только
знаю  я,  что  онъ  простой,  славный,  что  на  сердцѣ  у  меня
тепло  и  радостно  становится,  когда  онъ  говоритъ,  какъ
сегодня,  такъ  прочувствованно,  красиво,  такъ  необыкновенно
красиво!..
 В.  НОВНЦКАЯ.  ІІЕІ*ВЫЯ  ГРЕЗЬІ.
 13

Въ  городѣ.  Опять  гимназія.  Любинъ
секретъ.
 отъ  мы  не  только  перебрались,  но  успѣли  уже  слегка
обжиться  въ  городѣ.  Первые  дни  все,  точно  по
инерціи,  жилаеще  дачными  мыслями.  „Надо  сегодня
сдѣлать  то-то,  пойти  туда-то“  —  думаешь  утромъ
въ  постели,  и  вдругъ:  „Ахъ,  да!  Вѣдь  мы  же  въ
городѣ!"  Во  всякой  встрѣчной  пожилой  особѣ  мерещилась
либо  которая-нибудь  изъ  моихъ  старушекъ,  либо  такъ  дач-
ница,  успѣвшая  за  лѣто  запечатлѣться  въ  глазахъ;  въ
каждой  бабѣ  заподозришь  дворничиху,  а  въ  .любомъ  босо-
ногомъ  мальчуганѣ  кого-нибудь  изъ  ея  карапузовъ.  Про
военныхъ  ужъ  я  и  не  говорю:  ни  одинъ  юнкеръ  съ  краснымъ
околышкомъ  или  офицеръ  съ  бѣлымъ  не  могли  безнаказанно
пройти,  чтобы  не  привлечь  моего  вниманія.  Почему  собственно
красные  юнкера?  —  непостижимо,  развѣ  такъ,  по  доброй
памяти;  бѣлые  офицеры,  пожалуй,  понятнѣе.
 Мало-по-малу,  начинается  осенній  перелетъ,  и  всѣ  зна-
комые  постепенно  водворяются  въ  старыя  зимнія  гнѣзда.
Въ  среду  возвращаются  мои  старушоночки,  въ  пятницу—
Николай  Александровичъ.  Гимназисткн  наши,  конечно,  всѣ
въ  полномъ  сборѣ.  Я  поражена  была  ихъ  солиднымъ  ви-
домъ.  Взрослыя,  степенныя  барышни,  да  и  все  тутъ.  Говорю
„видомъ",  потому  что  пока  еще  трудно  судить  объ  ихъ

Въ  ГОРОДѢ.  Опять  ГИМНАЗІЯ.  Любинъ  СЕКРЕТЪ.  195
 внутренней  солидности:  поживемъ—увидимъ.  Платья  у  всѣхъ
до  полу,  косы  безвозвратно  исчезли.  Даже  Полуштофикъ
вытянулся  немного,  а  значительно  подросшія  кудряшки  по-
добраны  въ  модную  прическу,  которую  красиво  оттѣняетъ
черная  бархотка.  Она  ужъ  больше  не  рѣзвый  мальчуганъ,
а  хорошенькая  дѣвушка,  но  все  же  малюсенькая;  я  много
переросла  ее.  Теперь  моя  коса  единственная  въ  классѣ,
свободно  болтающаяся  по  спинѣ,  даже  Пыльнева  измѣнила
мнѣ:  ея  каштаново-пепельныя  косы  діадемой  лежатъ  на
изящной  головкѣ.  Всѣ  такія  веселыя,  сіяющія,  ликующія,
всѣ  разсказываютъ  свои  впечатлѣнія,  похожденія,  всякій
веселый  вздоръ.  Съ  Любы,  видимо,  слетѣла  вся  ея  лѣтняя
меланхолія;  она,  попрежнему,  весело,  заразительно  хохо-
четъ-заливается,  и  глаза  ея  искрятся  задорными  огонь-
ками.
 Но  при  взглядѣ  на  кого  у  меня  душа  болитъ,  это  на
бѣдную  Вѣру.  Она  не  веселилась,  не  отдохнула  лѣтомъ.
Овалъ  ея  лица  сталъ  еще  тоньше,  еще  прозрачнѣе,  вся  она
точно  воздушная,  будто  тѣнь  прежней,  и  тогда  уже  хруп-
кой,  Вѣры.  Одни  глаза,  большіе,  темные-темные,  свѣтящіеся,
полны  жизни,  блеска,  чего-то  глзтбокаго  и  печальнаго;  ка-
жется,  будто  всѣ  силы,  вся  жизнь  сосредоточились  въ  нихъ.
Мнѣ  хочется  плакать,  глядя  на  нее,  но  я  стараюсь  не  пока-
зать,  какое  впечатлѣніе  она  на  меня  производитъ,  чтобы  не
запугать  ее.
 —  Ну,  что  же,  хоть  чуточку  отдохнула  за  лѣто?  Ты  по-
слѣднее  время  и  писать  совсѣмъ  перестала,  —  спрашиваю  я.
 —  Нѣтъ,  Муся,  плохо  я  себя  чувствую,  такъ  плохо!
Слабость  неодолимая,  вся  я  точно  разбитая,  болитъ  каждая
косточка,  каждый  суставчикъ,  постоянная  тупая  боль  въ
груди  и  въ  боку.  Спать  совсѣмъ  не  могу,  ѣсть  тоже,  хо-
чется  лежать  тихо-тихо,  даже  мыслей  нѣтъ,  начнешь  думать
и  не  кончишь,  мысль  слабѣетъ,  слабѣетъ  и  расплывается.
 —  Такъ  ты,  значитъ,  совсѣмъ  не  отдохнула?
 —  Совершенно.  Я  еще  больше  переутомилась  въ  де-
ревнѣ;  дѣти—буяны,  лѣнивые,  дерзкіе.  Хотя  по  условію  я
должна  была  только  учить  ихъ,  но,  на  самомъ  дѣлѣ,  они
были  всецѣло  на  моихъ  рз^кахъ,  я  весь  день  была  занята.
 13*

196  Въ  ГОРОДѢ.  Опять  ГИМНАЗІЯ.  Любинъ  СЕКРЕТЪ.
 Ну,  и  сами  помѣщики,  родители  ихъ,  люди  грубые,  неспра-
ведливые,  неделикатные;  дѣти  у  нихъ  всегда  правы,  вино-
ватой  во  всемъ  оказывалась  я.  Тяжело  было.  Ужъ  я  чело-
вѣкъ  невзыскательный  и  довольно  терпѣливый,  но,  думала,
не  дотяну,  невмоготу  становилось.  Да  вотъ,  ничего,  слава
Богу,  вытянула.
 Вытянула?  Это  она  называетъ  вытянула?  Мнѣ  безконечно
жаль  ее;  меня  приводитъ  въ  отчаяніе  сознаніе  своего  без-
силія^  что-либо  сдѣлать  для  нея:  вѣдь  она  ни  за  что  ничего-
ничего  не  возьметъ,  ни  на  что  не  согласится.  Вчера  прихо-
дила  посидѣть,  поболтать  вечеркомъ  Люба.  Вотъ  кто  въ
настоящее  время  составляетъ  полный  контрастъ  съ  моей
бѣдной  Вѣрочкой;  насколько  печальна  и  слаба  та,  настолько
весела  и  цвѣтуща  эта.  Въ  ней  гіроизошла  какая-то  неуловп-
мая  перемѣна,  которая  замѣчательно  краситъ  ее;  что-то
измѣнилось  въ  выраженіи  лица,  въ  голосѣ,  во  всей  манерѣ
держать  себя.
 —  Ну,  разсказывай,  разсказывай,  что  ты  подѣлывала?
Вѣрно,  завеселилась,  потому  и  писать  мнѣ  совсѣмъ  перестала,
да  и  видъ  у  тебя  такой  хорошій.  Выкладывай  же  все,—говорю
я  Любѣ,  усаживаясь  на  маленькій  мягкій  диванчикъ,  стоящій
въ  выступѣ  окна  моей  комнаты,  гдѣ  всегда  такъ  уютно  и
легко  бесѣдуется.
 —  Да,  ты  угадала.  Послѣднее  время  было  такъ  хорошо,
такъ  хорошо!..  Постой,  я  начну  по  порядку.  Вернулись  мм
отъ  васъ  ночью,  поздно.  На  слѣдующее  утро  общій  чай  я
проспала,  выхожу  въ  садъ  уже  часовъ  въ  одиннадцать  и
натыкаюсь  прямо  на  Петю,  т.-е.,  я  хотѣла  сказать,  на  Петра
Николаевича;  чудомъ  какимъ-то  одинъ,  безъ  своей  бѣлобры-
сой  дульцинеи.  Видъ  и  тонъ,  гіо  обыкновенію,  небрежный.
 —  Когда  же  вы  поѣдете  на  дачу  къ  Старобѣльскимъ?—
спрашиваетъ  вдругъ.
 —  Какъ  когда?  Но  мы  сегодня  ночью  только  вернулись,
цѣлыхъ  два  дня  тамъ  пробыли.
 —  Развѣ  вы  уѣзжали?  Вотъ  не  замѣтилъ.  Мнѣ  казалосьу
что  вы  дома  были.  Впрочемъ,  правда,  какъ  будто  припоми-
наю.  Ну,  а  когда  мы  компаніей  къ  „Лысому  оврагу“  ходилиу
вы  были  еще  здѣсь?

Въ  ГОРОДѢ.  Опять  ГИМНАЗІЯ.  Любинъ  СЕКРЕТЪ.  197
 Какъ  тебѣ  нравится!  Два  дня  меня  нѣтъ,  и  не  изволили
замѣтить!  Отъ  обиды,  отъ  негодованія  у  меня  прямо  дрожитъ
все  внутри,  подстз^паютъ  къ  горлу  слезы,  и  вся  кровь  при-
ливаетъ  къ  лицу.
 —  Какъ  вы  страшно  загорѣли,  Любовь  Константиновна!—
начинаетъ  онъ  черезъ  минзау  опять.—Просто  ужасъ!  Раньше
какъ-то  вниманія  не  обрашалъ,  но  теперь,  когда  я  избало-
ванъ  постояннымъ  видомъ  нѣжнаго,  какъ  лепестокъ  розы,
личика  Евгеніи  Андреевны,  ваше  поразило  меня,  какъ  кон-
трастъ.
 Во  мнѣ  все  кипитъ,  я,  буквально,  боюсь  разрыдаться,  но
храбрюсь.
 —  Напрасно  бы  тратите  время  и  портите  свой  изнѣжен-
ный  вкусъ,  глядя  на  мою  черную,  какъ  голенище,  физіоно-
мію,  когда  вонъ  тамъ,  между  кустами  мелькаетъ  „нѣжный
лепестокъ  розыа,—указываю  я  емурукой  на  бредущую  тамъ
его  Евгенію.
 —  Ахъ,  въ  самомъ  дѣлѣ!  Наконецъ-то!  Ау,  Евгенія
Андреевна!  Мчусь  вамъ  навстрѣчу!
 Только  и  видѣла  его,  однѣ  пятки  сверкаютъ.  Пошла  я
въ  свою  комнату  и  даже  всплакнула,  такъ  больно  и  досадно
было.
 Вдругъ,  понимаешь  ли,  на-ряду  съ  этимъ  милѣйшимъ
господиномъ  появляется  у  меня  какой-то  поклонникъ,  а  кто—
никакъ  не  могу  догадаться.  Ясно,  что  кто-то  слѣдитъ  за
мной,  за  моимъ  душевнымъ  состояніемъ,  и,  чѣмъ  мнѣ  тяже-
лѣй,  тѣмъ  больше  мнѣ  оттуда  оказывается  вниманія,  словно
утѣшить  меня  хотятъ.  Въ  этотъ  самый  вечеръ  прихожу
ложиться  спать,—вся  моя  кровать  закидана  вѣточками  жас-
мина.  Другой  случай.  Играли  мы  въ  мнѣнія.  Съ  нѣкоторыхъ
поръ  ненавижу  эту  игру  потому,  что  только  дерзости  полу-
чаешь,  да  еще  публично.  Собираютъ  мнѣнія  обо  мнѣ.  Выхожу.
Называюсь  „книгой“.  Преподносятъ  мнѣ,  конечно,  его
мнѣніе:  „Говорятъ,  что  вы  книга—безплатное  приложеніе  къ
газетѣ  Копѣйка".—Недурно!  Второй  разъ  называюсь  „карти-
ной“.  Объявляютъ  мнѣ,  что—картина  этаразвѣ  на  любителя.—
Тоже  мило!  А  въ  комнатѣ  на  подушкѣ  нахожу  три  пре-
лестныхъ  пунцовыхъ  розы.  Черезъ  нѣсколько  дней  на  пись-

198  Въ  ГОРОДѢ.  Опять  гимназія.  Любинъ  секретъ.
 менномъ  столикѣ  большой  вѣнокъ  изъ  геліотропа,  а  внутри,
на  крупныхъ  зеленыхъ  листахъ  чудныя  громадныя  вишни.
Кто  эти  сюрпризы  устраиваетъ,  никакъ  не  могу  додуматься.
Такъ  вотъ  все  и  тянулось.  Наконецъ,  опять  собирается
громаднѣйшая  комгіанія  сосѣдей  и  знакомыхъ,  человѣкъ  до  40,
въ  лѣсъ  на  цѣлый  день  съ  самоварами  и  т.  п.  Погода  роскош-
ная,  но  настроеніе  у  меня  самое  отвратительное.  Съ  ран-
няго  утра  Петръ  Николаевичъ  наговорилъ  мнѣ  уже  столько
непріятныхъ  вещей,  что  мнѣ  плакать  хочется  и  даже  голова
болитъ.  Но  ему  еще  мало,  хочется  окончательно  досадить
мнѣ.
 —  Боже  мой!—восклицаетъ  онъ:—какая  же  у  васъ  сего-
дня  похоронная  физіономія;  къ  погребальной  процессіи  она
была  бы  какъ-разъ  подъ-стать,  но  сомнѣваюсь,  чтобы  на  уве-
селительной  прогулкѣ  пріятно  дѣйствовала  на  спутниковъ.
Что  касается  меня,  то,  простите  великодушно,  постараюсь
держаться  отъ  васъ  въ  сторонкѣ;  у  меня  сегодня  такъ
хорошо  на  душѣ,  я  столькаго  жду  для  себя  отъ  этого  дняг
столыю  у  меня  счастливыхъ  надеждъ,  что  ничѣмъ  не  хочется
омрачать  его,  хочется,  чтобы  онъ  навсегда  остался  памят-
нымъ,  свѣтлымъ  днемъ  моей  жизни.
 Посмотрѣла  бы  ты  на  него:  глаза  какъ  звѣзды  свѣтятся,
лицо  красивое,  тонкое,  никогда  я  его  такимъ  не  видала.
Меня  такъ  по  сердцу  и  ударило;  чувствую,  вся  кровь  отъ
лица  отхлынула,  въ  ушахъ  звенитъ;  ну,  думаю,  грохнусь
сейчасъ.  Еще  бы  не  хватало!  Всю  свою  силу  воли  забрала,
т.-е.  двумя  руками,  отдышалась  немножко  и  говорю:
 —  Едва  ли  я  вамъ  или  кому-либо  испорчу  настроеніе,
такъ  какъ,  кажется,  не  поѣду,—у  меня  сегодня  до  безумія
болитъ  голова.
 Смотрю,  онъ  такъ  весь  и  просіялъ,  едва  радость  сдержи-
ваетъ,  а  самъ  равнодушно  такъ:
 —  Конечно,  самое  благоразумное:  больной  человѣкъ  и
себѣ,  н  другимъ  въ  тягость.
 Не  поѣду,  рѣшила,  ни  за  что!  Зачѣмъ?  Смотрѣть,  какъ
онъ  будетъ  за  Женькой  ухаживать?  Или  слушать  публичныя
дерзости?  Или  дождаться,  чтобы  онъ  пришелъ  заявить:
„мы,  молъ,  женихъ  и  невѣста"?  Осталась.  Конечно,  пошли

Въ  ГОРОДѢ.  Опять  ГИМНАЗІЯ.  Любинъ  СЕКРЕТЪ.  199
 всякія  препирательства  съ  мамой,  съ  папой,  кто-нибудь  изъ
нихъ  ради  меня  негіремѣнно  тоже  хотѣлъ  оставаться,  но  я
умолила  всѣхъ  ѣхать.  Я  только  и  мечтала  побыть  одной  и
хорошенько  на  свободѣ  выплакаться.  Слава  Богу,  убрались,
кто  на  велосипедѣ,  кто  верхомъ,  кто  пѣшкомъ.  Теперь  до
самой  ночи  я  одна,  раныпе  и—12  не  вернутся.
 Пошла  въ  свою  комнату,  легла  на  постель,  уткнулась  въ
подушку  и  всласть  наплакалась.  Такъ  тяжело,  такъ  больно!
Кажется,  всѣ  слезы  выплакала.  Даже  устала  совсѣмъ.  Го-
лова  болитъ.  Не  замѣтила,  какъ  вздремнула.  Часа  въ  три
разбудила  меня  горничная:  „Обѣдать,  барышня“.—Пошла,
поболтала  ложкой,  поковыряла  немножко  вилкой—ничего  не
хочется.Отправилась  бродить  по  саду,  въ  самую  глубь,  тамъ
у  насъ  скамеечка  такая  надъ  обрывомъ  стоитъ,  моя  любимая.
И  вотъ  представляется  мнѣ,  что  теперь  тамъ  въ  лѣсу  дѣ-
лается.  Онъ,  конечно,  съ  Женькой,  лицо  сіяетъ,  глаза  бле-
стятъ,  вотъ  какъ  утромъ,  когда  онъ  только  еіце  мечталъ  о
ней.  Невыносимо  тяжело  стало,  положила  голову  на  столикъ
и  реву,  реву  неудержимо,  прямо  трясетъ  всю.  Вдругъ,  слышуг
что-то  шуршитъ  за  моей  спиной;  я  вздрагиваю;  прежде  чѣмъ
успѣваю  повернуться,  чувствзпо,  кто-то  прикасается  ко  мнѣг
и  вижу  рядомъ  съ  собой  стоящаго  на  колѣняхъ  Петра
Николаевича.
 —  Милая,  родная  моя,  ты  плачешь?—говоригъ  онъ,  беря
мои  руки.—Какъ  безконечно  мнѣ  больно  видѣть  эти  слезы
и,  вмѣстѣ  съ  тѣмъ,  какъ  глубоко  счастливъ  я,  что  онѣ  льются.
Тебѣ  больно,  да?  Я,  я  сдѣлалъ  тебѣ  больно?  Бѣдная,  милаяГ
Сколько  самъ  я  выстрадалъ,  причиняя  боль  тебѣ.  Сколько
разъ  хотѣлось,  вотъ  какъ  теперь,  какъ  сейчасъ,  стать  гіередъ
тобой  на  колѣни,  вотъ  такъ  же  взять  въ  свои  твои  милыя,.
маленькія  ручки  и  сказать,  какъ  глубоко,  какъ  преданно  и
прочно  я  люблю  тебя,  одну  тебя...  Но  я  не  былъ  увѣренъ^
я  не  смѣлъ,  боялся...  Теперь,  теперь,  когда  мнѣ  показалось,
что  и  въ  твоемъ  сердечкѣ  зародилось  что-то,  когда  я  уви-
дѣлъ  тебя  сегодня,  такую  блѣдную,  печальную,  я  едва  вла-
дѣлъ  собой.  У  меня  была  одна  мысль—заставить  тебя  остаться
дома,  какой  бы  крутой  мѣрой  ни  пришлось  добиться  этого.
Я  ударялъ,  больно  ударялъ  тебя  одной  рукой,  а  въ  душѣ

200  Въ  городѣ.  Опять  гимназія.  Любинъ  секретъ.
 мечталъ,  какъ,  лишь  только  вся  компанія  займется  чѣмъ-
нибудь  въ  лѣсу,  я  помчусь  къ  тебѣ,  какъ  моя  другая  рука
крѣпко,  крѣпко  прижметъ  тебя  къ  сердцу,  въ  которомъ
скопилось  столько  любви,  столько  глубокой  гіривязанности.
Скажи,  скажи,  что  и  ты  любишь,  что  мы  съ  тобой  соеди-
нимся  на  всю  жизнь.
 Не  могу  передать,  что  сдѣлалось  со  мной:  я  думала,
съ  ума  сойду  отъ  радости.  Послѣ  такого  глубокаго  отчаянія—
такое  счастье.  Тогда  только  поняла  я,  какъ  сама  люблю  его.
Теперь  я  очастлива,  безконечно  счастлива.  Муся,  милая,  по-
цѣлуй  меня,  поздравь!
 Я,  конечно,  отъ  всей  души  горячо  цѣлую,  поздравляю  ее.
 —  Такъ  ты,  значитъ,  невѣста?
 —  Да,  только  это  болыпой  секретъ.  Ни  папа,  ни  мама,
ни—сохрани  Богъ!  —  Саша  не  знаютъ.  Мы  скажемъ  только
совсѣмъ  потомъ,  уже  передъ...  свадьбой.
 —  А  почему  же  это  секретъ?
 —  Да,  видишь  ли,  мама  почему-то  не  особенно  хотѣла
этого,  ну,  такъ  мы  рѣшили  пока  молчать.  А  помнишь,  я  го-
ворила  тебѣ  про  „Дорогой  поцѣлуй",  который  ставить  со-
бирались.  Еще  я  такъ  обидѣлась,  что  мнѣ  горничную  „дать“
хотѣли.  Оказывается  онъ  себѣ  на  умѣ  былъ:  съ  горничной
ему,  видишь  ли,  по  пьесѣ  цѣловаться  приходилось.  Каковъ?
Скажите,  пожалуйста,  а  какимъ  казался  тихоней.  Вотъ  з^жъ,
поистинѣ,  въ  тихомъ  омутѣ  чертенята  водятся.
 —  Да,  подобной  прыти  и  я  никакъ  не  ожидала  отъ  Петра
Николаевича,—подтверждаю  я.
 —  Ну,  а  ты  какъ?  Что  у  тебя  слышно?  ■—  спрашиваетъ
Люба.
 Но  я  отдѣлываюсь  общими  фразами.  Ни  за  что,  ни
за  что  не  была  бы  я  способна  на  то,  что  сейчасъ  сдѣлала
Люба:  такъ  подробно,  просто  повторить  каждое  слово  Петра
Николаевича,  все  то,  что  чувствовала  и  сама  она?  Мнѣ  было
бы  жалко,  жутко  даже;  казалось  бы,  что  со  всякимъ  слетаю-
щимъ  съ  моегоязыка,  громко  выговореннымъ  словомъ,  тамъ,
въ  душѣ,  что-то  какъ  бы  стирается,  тускнѣетъ,  отлетаетъ,
точно  меньше  остается  милаго,  дорогого,  неприкосновен-
наго,  моего  собственнаго,  только  моего...

VII.
 Визитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе.
 ъ  этомъ  году  ученье  въ  гимназіи  не  мученье,  какъ
нелюбезно  принято  отзываться  о  семъ  предметѣ,
а  одно  сплошное  удовольствіе.  Зубристики  никакой,
такъ  какъ  ея  главнѣйшая  достойная  представи-
тельница—географія  со  своими  тысячью  рѣчонками,
городами  и  городишками,  губерніями  и  великими  герцогствами
уже  въ  прошломъ  году  безвозвратно  сбыта  съ  рукъ  долой;
вмѣсто  нея  два  новыхъ  предмета  —  гигіена  и  педагогика;
первая—ни  то,  ни  се,  но  вторз^ю  я  очень  люблю;  впрочемъ,
не  это  главное,  самое  же  интересное  русская  литература.  Съ
древними  и  полудревними  періодами  мы  справились  въ  прош-
ломъ  годз^,  теперь  приступаемъ  къ  милому  Пушкину,  съ
его  дивной  „Полтавой",  „Борисомъ  Годуновымъ“  и  тысячью
прочихъ  прелестей.
 Какъ  Дмитрій  Николаевичъ  ясно,  интересно  разсказы-
ваетъ!  Какой  у  него  языкъ  гладенькій,  красивый,  чуть  не
художественный-!  Пушкина  онъ,  видно,  самъ  очень  любитъ
и  увлекается,  читая  вслухъ  какіе-нибудь  отрывки.  Я  жалѣю,
что  у  меня  только  два  уха  и  я  не  могу  еще  сильнѣй  впи-
тывать  всего,  что  приходится  слышать.  Но  ученицы  наши
удивляютъ  меня:  насколько  онѣ  не  въ  мѣру  восторженно,
до  нелѣпости,  относились  ко  всяком}^  звуку,  вылетавшему
изъ  устъ  Дмитрія  Николаевича  въ  прошломъ  году,  настолько,

202  Визитъ  къ  старушкамъ.  Грусгное  открытіе.
 конечно  сравнительно,  мало  восторженны  онѣ  въ  этомъ  году.
Я  объясняю  это  тѣмъ,  что  ихъ  обожаніе  къ  нему  за  лѣто
повывѣтрилось:  у  каждой  завелся  свой  новенькій  божокъ,
мысли  ихъ  витаютъ  еще  тамъ,  вокругъ  нихъ,  прежній  же
кумиръ  поверженъ  во  прахъ,—временно  или  нѣтъ?  пока  не
знаю.  Конечно,  я  подразумѣваю  не  всѣхъ;  нѣкоторыя  его
приверженницы  остались  вѣрны  ему;  такихъ,  какъ  Вѣра,  я
вовсе  не  касаюсь,  тамъ  нѣчто  особенное,  но  меня  поразила
Штофъ:  вотъ  кто,  видимо,  крѣико,  по-настоящему,  любитъ
Свѣтлова.  Ея  чувство  не  ослабѣло  за  лѣто,  наоборотъ.
 —  Ты  не  повѣришь,  Муся,  какъ  я  рада,  что  мы  снова  въ
гимназіи,  я  просто  соскучилась  по  ней,  и  потомъ  мнѣ  такъ
не  хватало  Дмитрія  Николаевича...  На  душѣ  сдѣлалось
тоскливо,  я  дождаться  не  могла  возвращенія  въ  городъ  и
начала  занятій.  Представить  себѣ  даже  не  могу,  что  будетъ
со  мной  по  окончаніи  гимназіи,  когда  больше  не  за  чѣмъ  бу-
детъ  приходить  сюда. 	^
 Бѣдненькій  Полуштофикъ!  Вотъ  горе,  которому  никакъ
не  поможешь.  А  „Онъ“  (съ  большой  буквы)  вѣрно  и  не
подозрѣваетъ  о  томъ,  какъ  бьется  для  него  это  сердечко;
если  даже  догадывается—что  ему?  Развѣ  его  это  трогаетъ,
ннтересуетъ?  Ахъ,  да,  недавно  я  имѣла  счастье  удивить  Его
Олимпійское  Высочество.
 Приходитъ  Свѣтловъ  въ  классъ.
 —  Вотъ,  господа,  прежде,  чѣмъ  приступить  къ  р^збору
иоэмы  „Полтавам,  я  бы  желалъ  ознакомить  васъ  съ  этимъ
произведеніемъ;  очевидно,  нѣкоторыя  уже  читали  его,  но  все
же  и  имъ  необходимо  детально  освѣжить  его  въ  памяти,  осталь-
нымъ  же  внимательно  прослушать.  Покорно  попросилъ  бы
госпожу  дежурную  быть  настолько  любезной  получить  этотъ
томъ  изъ  нашей  библіотеки.
 Роль  дежурной  ученицы  беретъ  на  себя  Клеопатра  Ми-
хайловна,  спускается  внизъ,  но  сейчасъ  же  возвращается  съ
пустыми  руками.
 —  Дмитрій  Николаевичъ,  въ  эту  минуту  нельзя  получить
книги,  такъ  какъ  Андрей  Карловичъ  вмѣстѣ  съ  Александрой
Константиновной  составляютъ  спѣшную  вѣдомость,  и  я  не
могу  ихъ  безпокоить  ради  ключей.

Визитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе.  203
 —  Очень  прискорбно,  придется  отложить  до  другого
раза,—говоритъ  онъ.
 Но  Шуркѣ  Тишаловой  всегда  и  до  всего  есть  дѣло.
 —  Дмитрій  Николаевичъ,  Старобѣльская  „Полтаву"  на-
изусть  знаетъ,  она  можетъ  намъ  прочитать.
 Свѣтловъ  съ  удивленіемъ  смотритъ  на  меня.
 —  Вы,  г-жа  Старобѣльская,  въ  самомъ  дѣлѣ  всю  поэму
знаете  наизусть?
 —  Да,  знаю.
 —  Нѵ,  это  не  многимъ  удается.  Въ  такомъ  случаѣ,  будьте
такъ  любезны,  замѣните  намъ  отсутствующую  книгу.  Сядьте,
пожалуйста,  вотъ  тутъ,  лицомъ  къ  классу,  чтобы  всѣ  могли
васъ  слышать,  и,  будьте  добры,  начнемъ.
 Дѣлать  нечего,  усаживаюсь.  Неловко!  Всѣ  такъ  смотрятъ!
По  книгѣ  читать  гораздо  легче,  а  такъ,  ни  рукъ,  ни  ногъ,
ни  глазъ  некуда  дѣвать.  Наконецъ,  глаза  пристроены  на
„каѳедральнзпо"  чернильницу,  руки  крѣпко  ухватились  другъ
за  дрз^жку,  ноги  зацѣплены  за  ножки  стула—можно  начинать.
Да,  но  съ  чего?
 —  Дмитрій  Николаевичъ,  и  посвященіе  прочитать?  —
освѣдомляюсь  я.
 —  Пожалуйста,—улыбается  онъ.—А  вы  и  его  знаете?
 —  Конечно,  это  такъ  красиво,  такъ  мелодично.
 Я  начинаю:
 Тебѣ...  но  голосъ  музы  томной
Коснется  ль  уха  твоего?
 Поймешь  ли  ты  душою  скромной
Стремленье  сердца  моего?
 Съ  первыхъ  же  строкъ  эта  чудная  вещь  захватываетъ
меня,  я  забываю  про  неловкость  и  добросовѣстно,  какъ
исправный  грамофонъ,  выкладываю  все,  своевременно  въ
меня  напѣтое,  говорю,  говорю  до  безконечности  или,  вѣрнѣе,
вплоть  до  звонка.  Свѣтловъ,  кажется,  доволенъ  или  просто
удивленъ.
 —  Скажите,  пожалуйста,—любопытствуетъ  онъ:  —сколько
времени  вьі  учили  эту  поэму?
 —  Да  я  ее  вовсе  не  учила.

204  Внзитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе.
 —  Какъ  не  учили?
 —  Да  нѣтъ;  просто  она  мнѣ  очень  нравилась,  я  много-
много  разъ  читала,  ну,  и,  конечно,  запомнила.
 —  -  Только  это  совсѣмъ  не  для  всякаго  „конечно“,—улы-
бается  онъ.—Значитъ,  напримѣръ,  небольшое  стихотвореніе
вамъ  достаточно  прочитать  одинъ  разъ,  и  вы  сейчасъ  же
повторите.
 —  Нѣтъ,  у  меня  какая-то  престранная  голова:  въ  ту
минуту  я  не  повторю,  но  черезъ  день,  даже  черезъ  нѣсколько
часовъ,  если  маленькое,—да.  Сперва  начинаютъ  вертѣться
въ  памяти  отдѣльныя  слова,  потомъ  фразы  и,  наконецъ,  все;
я  точно  мотивъ  подбираю,—подберу,  тогда  запомню  и  никогда
ужъ  не  забуду.
 —  Совершенно  своеобразный  складъ  памяти,  я  еіце  съ
такимъ  не  встрѣчался,—и,  по  обыкновенію,  элегантно  раскла-
нявшись,  онъ  отбываетъ  изъ  класса.
 У  Таньки  Грачевой  отъ  зависти,  кажется,  начинаются
судорги;  но,  Богъ  милостивъ,  черты  ея  милаго  личика  воз-
вращаются  въ  первобытное  состояніе,  и  все  ограничивается
презрительнымъ:  „Подумаешь,  избранная  натура!  Вотъ  кри-
влянье!  Смотрѣть  отвратительно!"—И  не  смотрѣла  бы,  чего,
кажется,  проще?
 Остальныя  всѣ  удивлены,  охаютъ  и  ахаютъ.  Вотъ  не
предполагала,  что  этимъ  можно  міръ  удивить!  Неужели
самъ-то  Дмитрій  Николаевичъ  „Полтавы"  наизусть  не  зна-
етъ??..
 Домой  прихожу  въ  самомъ  лучшемъ  настроеніи;  послѣ
обѣда  просматриваю  зфоки,  которыхъ  на  завтра  совсѣмъ
мало,  захлопываю  учебникъ  и  тянусь  за  посторонней  книгой,
которой  столько  разъ  еще  въ  прошломъ  году  добивалась  и
вотъ  теперь,  только  на-дняхъ,  получила.  Замѣчательно  инте-
ресно,  просто,  тепло,  задушевно,  однимъ  словомъ,  какъ  я
люблю.  Теперь  на  диванчикъ,  въ  уголокъ,  ноги  подкорчить,
руку  на  спинку,  щеку  на  руку,  и  тогда  такъ  читается!  Но
входитъ  мамочка.
 —  Муся,  хочешь  прокатиться  немножко?  Провѣдаемъ
нашихъ  старушекъ,—благополучно  ли  онѣ  съ  дачи  возвра-
тились,  что  подѣлываютъ.

Визитъ  къ  старушклмъ.  Грустное  открытіе.  205
 Хочу  ли?—вотъ  вопросъ!  Чтобы  я  да  не  хотѣла  прока-
титься  вообще,  а  туда  въ  частности?  Впрочемъ,  хитренькая,
всевидящая  и  всезнающая  мамочка,  конечно,  прекрасно
знаетъ  это.  Черезъ  пять  минутъ  мы  на  улицѣ.  Погода  свѣ-
жая,  веселая,  яркая.  Осень  въ  этомъ  году  во  что  бы  то  ни
стало  хочетъ  оставить  по  себѣ  хорошее  впечатлѣніе;  все
улыбается  и  улыбается  она,  не  обращая  вниманія  на  угрю-
мыя  тучи,  которыя,  нѣтъ-нѣтъ,  и  угрожающе  затянутъ  го-
лубое  небо.  Но  она  не  смущается:  дунетъ  разъ,  другой,  и
побѣгутъ,  хмурясь,  напуганныя  облака,  и  опять  себѣ,  какъ
ни  въ  чемъ  не  бывало,  смѣется  она.
 Извозецъ  намъ  попался  хорошій,  ѣхать,  по  счастью,  туда
очень  долго,  чуть  не  противоположный  конецъ  города.  Ве-
село  мнѣ,  прямо  прыгать  хочется,  только,  жаль,  не  принято
это  на  улицѣ.  Зато  сердце  мое,  которое  меньше  считается
съ  приличіями  и  общественнымъ  мнѣніемъ,  то,  не  стѣсняясь,
такъ  и  скачетъ  себѣ.  Останавливаемся.  Лѣземъ  по  лѣстницѣ.
Тутъ  не  только  сердцу,  но  и  мнѣ  привольнѣе;  коли  не  пры-
гать,  то  все  же  полубѣжкомъ  наверхъ  взобраться  можно.
Звонимъ.  Какъ  всегда,  минутка  тишины,  которою  сердце
опять  пользуется  для  своихъ  гимнастическихъ  упражненій,
потомъ  шаги,  трикъ-тракъ:  въ  открытыхъ  дверяхъ  передъ
нами  Д}'няша.  Я  страшно  рада  ее  видѣть.
 —  А,  барыня,  барышня,  пожалуйте!  Вотъ  Ольга  Нико-
лаевна  и  Марья  Николаевна  рады  будутъ!  Только  намедни
все  про  васъ  вспоминали.
 Первое,  что  охватываетъ  меня,  точно  проникаетъ  всю
насквозь,  это  тотъ  милый,  такъ  памятный  мнѣ,  особый  за-
пахъ,  который  всегда  царитъ  въ  ихъ  домѣ:  пахнетъ  суше-
ными  цвѣтами,  немножко  камфарой,  духами,  чуть-чуть  таба-
комъ,  чѣмъ-то  въ  родѣ  „монашекъ"  для  куренья,  пахнетъ
такъ,  какъ,  представляю  я  себѣ,  должно  пахнуть  въ  старомъ
помѣщичьемъ  домѣ,—добрымъ  старымъ  временемъ.  Я  обожаю
этотъ  запахъ,  онъ  точно  за  сердце  хватаетъ.  Старинная
краснаго  дерева  съ  красной  же  обивкой  мебель,  громадный
кіотъ,  съ  теплящейся  передъ  нимъ  голубой  лампадкой...
Какой-то  лаской,  отрадой  вѣетъ  на  меня  отъ  всего  этого.
Больше  я  ничего  не  успѣваю  разглядѣть,  кромѣ  появляю-

206  Визитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе.
 щейся  изъ-за  красной  портьеры  военной  фигуры  въ  ту-
журкѣ.
 —  А-а!..  —  радостно  несется  изъ  его  устъ.  —  Вотъ  сюр-
призъ.  Наше  ясное  солнышко  выглянуло...  скажутъ  те-
тушки,  —  быстро  поправляется  онъ.  —  Вотъ-то  онѣ  обра-
дуются!..
 Но  глаза,  вся  физіономія  его  говоритъ,  что  и  самъ  онъ
не  огорченъ,  т.-е.  нисколечко.  Онъ  цѣлуетъ  руку  мамочкѣ,
крѣпко-крѣпко  пожимаетъ  мою.
 —  Тетушки,  а  я  вамъ  гостей  веду,  да  какихъ!
 Но  если  старушки  еще  не  совсѣмъ  разглядѣли  насъ  и,
говоря  „СЬёге  Мусинька",  направляются  къ  мамочкѣ  и
наоборотъ,  зато  онѣ  гірекрасно  разслышали  все.  Радость,
разсказы,  разспросы...  въ  сущности,  не  говорится  ничего  осо-
беннаго,  но  весело  необыкновенно,  а  груши,  сливы,  пастила
и  большія  яблоки,  которыя  сейчасъ  же  распорядились  по-
дать  радушныя  старушечки,  каж}7тся  непосредственно  со-
рванными  въ  райскихъ  садахъ.  Свѣтло,  хорошо7  отрадно!
Опять  мелемъ  мы  съ  Николаемъ  Александровичемъ  всякій
вздоръ,  смѣемся  сами,  смѣются  и  старшія.  Ни  на  минутку
не  оставались  мы  вдвоемъ,  ничего  особеннаго  не  сказалъ
онъ  мнѣ,  только,  улучивъ  удобный  моментъ,  незамѣтно  для
другихъ,  вытащилъ  что-то  красненькое  изъ  кармана  жилеткн
и  показалъ  мнѣ.  При  взглядѣ  на  мою  же  собственную  крас-
ную  ленту,  съ  которой,  видимо,  не  разстается  онъ,  еще  ве-
селѣй,  еще  отраднѣе  стало  на  сердцѣ;  въ  легкомъ  припод-
нятомъ  настроеніи  вернулась  я  домой.  И  вдругъ...  сразз'
точно  все  потускнѣло,  стало  маленькимъ,  сѣренькимъ,  блѣд-
нымъ.  Въ  сущности,  вѣдь  ничего  не  случилось,  какъ  будто  бы
ничего,  а  такъ  темно-темно  сдѣлалось.
 Надъ  страницей  книги,  которую  я  съ  увлеченіемъ  чи-
тала,  я  останавливаюсь,  пораженная  чѣмъ-то  знакомымъ,
хорошо,  слишкомъ  хорошо,  даже  больше  чѣмъ  знакомымъ.
Сперва  ничего  не  понимаю.  Какимъ  образомъ?  Теряюсь  я
въ  догадкахъ.  Передъ  моими  глазами  полностью  напечатано
чернымъ  по  бѣлому  то  стихотвореніе,  что  тамъ,  на  нашеп
любимой  скамеечкѣ,  прочиталъ  Николай  Александровичъ,
которое,  говоритъ  онъ,  набросано  было  имъ  подъ  влія-

Визитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе.  207
 ніемъ  грезъ  въ  одну  изъ  безсонныхъ  ночей  и  начиналось
словами:
 „Какъ  желалъ  бы  навѣкъ  я  продлить
„Первый  мигъ  роковой  съ  нею  встрѣчи"...
 Все  цѣликомъ  оно  здѣсь,  передо  мной;  болѣе,  чѣмъ
полностью:  тутъ  два  лишніе  куплета,  которые  выпустилъ
онъ...  Что  это?  Что  это  значитъ?  Ничего  не  соображаю;  я
чувствую  только,  будто  большое,  свѣтлое,  лучистое  видѣнье
дрогнуло,  пошатнулось,  заколыхалось  и  поплыло,  съеживаясь,
съеживаясь,  становясь  блѣднѣе,  меньше,  туманнѣе;  передо
мной  уже  просто  маленькая,  тусклая,  сѣренькая  картинка,
точно  запыленная,  мутная,  а  на  сердцѣ  больно-больно...
 Я  не  разсуждаю,  ни  въ  чемъ  не  даю  себѣ  отчета,  я
только  чувствую.  Долго  такъ  сижу  я,  будто  въ  тяжеломъ
снѣ.  Наконецъ,  возвращается  ко  мнѣ  способность  разсу-
ждать.  Зачѣмъ,*  зачѣмъ  понадобилась  ему  эта  ложь?..  Со-
лгать  въ  такую  минуту.  И  больше  огіять  нѣтъ  мыслей,  ни
одной...  Хочется  плакать...  Жаль  чего-то,  такъ  жаль!..  И  я
плачу  горько-горько,  какъ  не  плакала  давно...
 На  слѣдующій  день  я  встаю  кислая,  вялая,  безучастная.
Вѣроятно,  видъ  у  меня  не  нормальный,  потому  что  ото
всѣхъ  рѣшительно  я  слышу  одинъ  и  тотъ  же  вогіросъ:
„Что  съ  тобой?“  Это  такъ  мучаетъ  меня:  сказать,  конечно,
никому  не  могу,  притворяться  же  совсѣмъ  не  умѣю;  по-
пробовала  было  принять  веселый  видъ,  пошутить,  но  это
такъ  трудно,  такъ  утомительно,  гіотомъ  еще  тяжелѣе  сдѣ-
лалось,  и  я  едва  смогла  справиться  съ  собой.  Въ  классѣ
говорятъ,  объясняютъ,  а  я  никакъ  не  могу  сосредоточиться.
Свѣтловъ  два  раза  поднялъ  меня  на  вопросы,  но  я,  точно
съ  неба  свалившись,  сказала  что-то,  вѣроятно,  очень  несу-
разное,  потому  что  онъ  съ  удивленіемъ  взглянулъ  на  меня
и  больше  уже  не  трогалъ.  Потомъ  нѣсколько  разъ,  чувствуя,
что  кто-то  смотритъ,  я  безсознательно  поднимала  глаза  и
встрѣчалась  съ  его  взглядомъ.
 На  урокѣ  Андрея  Карловича  я  окончательно  вышла  изъ
собственныхъ  береговъ,  задумалась  такъ,  что  ничего  не
слышу.

208  Визитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе.
 —  Ггаиіеіп  ЗіагоЬеІзку!  —  наконецъ  откуда-то,  издали
доносится  до  меня.
 Я  поворачиваюсь.
 —  Ггаиіеіп  ЗіагоЬеІзку!  АЬег  лѵо  зіпсі  зіе?  (Гдѣ  вы?)~улы-
баясь,  спрашиваетъ  онъ,  а  лицо  у  самого  такое  хорошее,
ласковое.
 Отъ  этого  добраго  голоса,  отъ  теплаго  сочувствія,  зву-
чащаго  въ  немъ,  мнѣ  неудержимо  хочется  плакать.  Слезы
подступаютъ  къ  самому  горлу.  А  добрые,  круглые  глаза
внимательно  слѣдятъ  за  мной  сквозь  толстыя  стекла  очковъ;
вдругъ,  словно  вспомнивъ  что-то,  Андрей  Карловичъ  дѣло-
вымъ  тономъ  обращается  ко  мнѣ:
 —  Ггаиіеіп  ЗіагоЬеІзку,  будьте  такъ  любезны  спуститься
внизъ,  въ  канцелярію,  я  тамъ  на  столѣ  или  на  конторкѣ,
или,  можетъ  быть,  на  этажеркѣ  между  книгами,  забылъ
свою  записную  книжечку.  Пожалуйста,  поищите,  а  то  мнѣ
столькихъ  сегодня  спросить  нужно...  Ужъ  вы  извините.
 Милый,  добрый  человѣкъ!  Я  убѣждена,  что  онъ  никакой
книжечки  не  забывалъ,  а  просто  хочетъ  дать  мнѣ  прійти
въ  себя.  Добрая  душа!..  Не  торопясь,  напившись  предвари-
тельно  воды,  спускаюсь  я  внизъ,  обшариваю  всю  канцеля-
рію—конечно,  ничего.  Возвращаюсь  съ  пустыми  руками.
 —  АсЬ  шеіп  Оои!  Извините,  пожалуйста,  она  у  меня
тутъ,  въ  карманѣ,  а  я  васъ  безпокою.  Охъ,  что  значитъ
старость,  все  забывать  начинаю.
 Это  онъ-то?  который  чуть  не  наизусть  знаетъ  отмѣтки
ученицъ  всѣхъ  классовъ  и  никогда  ничего  не  забываетъ.
 —  Муся,  родная,  что  съ  тобой?—заботливо  обнимаетъ
меня  Вѣра.—Скажи,  можетъ  быть,  я  чѣмъ-нибудь  помочь
тебѣ  могу?
 Одну  минуту  мнѣ  хочется  все,  все  разсказать  ей,  ей
одной,  она  пойметъ;  но  нѣтъ,  не  могу,  больно.
 —  Не  спрашивай,  Вѣра,  потомъ,  когда-нибудь.
 То  же  самое  отвѣчаю  я  и  мамочкѣ,  которая  не  на  шутку
встревожена.
 —  Ты  была  такая  веселая  вчера...—недоумѣваетъ  она.—
Здорова  ли  хоть  ты?
 —  Да,  мамусенька,  не  безпокойся,  только  мнѣ  говорить
не  хочется.

VIII.
 Объясненіе.  Бѣлые  цвѣты.
 ерезъ  день  послѣ  этого,  какъ  и  собирался,  пришелъ
Николай  Александровичъ.  Явился  такой  веселый,
насыпалъ  сразу  цѣлый  градъ  шутокъ,  остротъ,
какъ  всегда  бывало  съ  нимъ,  когда  онъ  въ  хоро-
шемъ  настроеніи.  Но  ни  шутки  его,  ни  остроты
вовсе  не  казались  мнѣ  забавными.  Пристально,  внимательно,
словно  въ  первый  разъ,  разглядывала  я  его.  И  голосъ,  и  лицо,
и  манера  говорить,  все  то  же,  вѣдь  передо  мной  тотъ  самый,
такъ  давно  знакомый  мнѣ,  человѣкъ;  почему  же,  почему
кажется  онъ  инымъ,  новымъ  и  совсѣмъ  постороннимъ?  Онъ
почти  тотчасъ  же  спохватывается,  что  мнѣ  не  по-себѣ;  вся
веселость  мигомъ  исчезаетъ,  и  уже  съ  тревогоіі  въ  голосѣ
подходитъ  онъ  ко  мнѣ:
 —  Что  съ  вами,  Марья  Владиміровна?
 Но  я  ничего  не  отвѣчаю  и  все  время  избѣгаю  говорить
съ  нимъ  съ  глазу  на  глазъ.
 —  Вы  сердитесь  на  меня?  За  что?  Что  случилось?—
наконецъ  улучаетъ  онъ  моментъ,  чтобы  спросить  меня.
 Я  снова  пристально  смотрю  на  него,  вслушиваюсь  въ
его  слова...  Вотъ  опять  оно,  то  же  лицо,  которое  я  видала
тамъ,  на  скамеечкѣ;  такъ  же  звучитъ  и  голосъ  его;  но  не
дрожитъ,  не  бьется  радостно  мое  сердце,  какъ  въ  тотъ
памятный  вечеръ,  не  становится  такъ  легко  и  отрадно  на
душѣ.  Я  только  слышу  и  вижу,  больше  ничего.  Но  вѣдь
 Г».  Иоішцкая.  Иервыл  і'1'ЕЗІ.Г. 	14

210 	Объясненіе. 	Бѣлые 	цвѣты.
 это  же  онъ,  онъ  самый?  И  онъ,  и  не  онъ:  словно  вдругъ,
по  какому-то  волшебству,  свалился  окутывавшій  его  прежде
свѣтлый,  искрящійся,  нарядный  чехолъ,  и  стоитъ  онъ  теперь
сѣренькій,  тусклый,  поблекшій,  такой  обыкновенный,  зауряд-
ный,  невзрачный...
 —  Марья  Владиміровна,  пожалѣйте  же  меня,  скажите,
что  случилось.  Гіочему  вы  такъ  странно  относитесь  ко  мнѣ?
Почему  такъ  недоброжелательно,  почти  враждебно  смотрятъ
ваши  глаза?  Ради  Бога,  въ  чемъ  дѣло?
 Что  могу  я  сказать.  Молча  подхожу  я  къ  этажеркѣ,  беру
съ  нея  злополучный  томъ  и  протягиваю  ему.
 —  Прочтите  эту  книгу,  всю,  все  просмотрите,  тогда  вы
поймете.
 Онъ  смотритъ  на  заглавіе:
 —  Что-то  знакомое,  вѣроятно,  читалъ,  —  говоритъ  онъ,
собираясь  перелистывать  ее.
 —  Ради  Бога,  нѣтъ,  не  теперь,  не  сейчасъ,  потомъ...  у
себя  дома...
 Мнѣ  почему-то  становится  страшно  и  невыносимо  поду-
мать,  что  сейчасъ,  сію  минуту,  онъ  при  мнѣ  наткнется  на
это  стихотвореніе;  жгуче-стыдно,  больно  за  него,  за  то,
какъ  тяжело  и  стыдно  сдѣлается  тогда  ему  самому;  не  знаю,
что  еще,  но  я  такъ  волнуюсь,  что  боюсь  расплакаться.  Онъ
забираетъ  книгу  и  уходитъ.
 Странно,  сколько  разъ  еще  въ  прошломъ  году  выписы-
вала  я  на  листочекъ  этотъ  №,  и  все-то  книга  была  у  кого-
нибудь  на  рукахъ,  и  вдругъ  теперь,  именно  теперь...  Прочти
я  ее  раньше  и  потомъ,  лѣтомъ,  услышь  это  стихотвореніе,
едва  ли  бы  вспомнила  я,  что  уже  читала  его,  похоже,  да,  но
столько  есть  похожихъ,  а  теперь...
 Дня  черезъ  два,  придумавъ  какой-то  подходящій  пред-
логъ,  Николай  Александровичъ  является  снова.
 —  Марья  Владиміровна,  —  начинаетъ  онъ:—я,  конечно,
понялъ,  въ  чемъ  дѣло.  Что  могу  я  возразить?—фактъ  на-
лицо.  Ио  скажите,  развѣ  мое  преступленіе  настолько  велико,
чтобы  вы  изъ-за  него  такъ  круто  измѣнили  ваше  отношеніе
ко  мнѣ?  Вы  молчите?  Неужели  же,  дѣйствительно,  это  такое
громадное  преступленіе?  Скажите?

Объясненіе.  Бѣлые  цвѣты.
 211
 —  Да,—односложно  подтверждаю  я.
 —  Но  чѣмъ  же?  Что  такого  ужаснаго  совершилъ  я?
Сказалъ  неправду?—пусть  такъ;  стихотвореніе  сочинено  не
мною,  но  оно  гіочти  мое:  въ  то  время  я  столько  разъ,  столько
десятковъ,  если  не  сотенъ,  разъ  повторялъ  его  про  себя,
оно  такъ  точно,  такъ  полно  отражало  мое  собственное  дз^шев-
ное  настроеніе,  что  если  бы  я  заговорилъ  самъ,  то,  вѣроятно,
другпхъ  выраженій  и  не  нашелъ  бы;  такъ  оно  и  вышло;
эти  слова  стали  моими,  все  стихотвореніе  моимъ,  продуман-
нымъ,  прочувствованнымъ,  пережитымъ  мною.  Пусть  я
увлекся  желаніемъ  показаться  л}^чше,  даровитѣе,  что  ли,
больше,  выше,  чѣмъ  я  на  самомъ  дѣлѣ,  и  присвоилъ  себѣ
чужое  творчество,—оно  вышло  само  собой,  невольно,  это  не
было  заранѣе  обдумано,  а  сорвалось  гіодъ  вліяніемъ  обста-
новки,  переживанія  минуты,  желанія  подняться  въ  глазахъ
того,  кто  такъ  дорогъ,  такъ...  Вѣдь  въ  томъ,  что  я  люблю
васъ,  глубоко  люблю,  вѣдь  въ  этомъ  вы  не  сомнѣваетесь,
Марья  Владиміровна?  Скажите,  вы  вѣрите  въ  это?..
 —  Н...нѣтъ,  н,..не  знаю.—Но,  при  взглядѣ  на,  дѣйстви-
тельно,  растерянное  и  искренно  скорбное  выраженіе  его
лица:—Впрочемъ,  можетъ  быть,  пожалуй  и  да,—продолжаю
я.—Только  это  все  равно,  совсѣмъ  все  равно.  Вотъ  вы  сей-
часъ  говорили,  но  я  васъ  только  слышу,  точно  слова  ваши
скользятъ  по  мнѣ,  скользятт^  и  скатываются.  Вы  говорите
хорошо,  такъ  все  это  красиво,  кажется  искренно,  я  вижу,
слышу,  понимаю,  но...  не  чувствую,  въ  глубину,  въ  душу...
ничего  не  западаетъ...
 —  Но,  можетъ  быть,  это  только  теперь,  сейчасъ  ?  Вы
огорчены,  возмѵщены,  даже  оскорблены,  но  вѣдь  это  прой-
детъ,  уляжется,  не  останется  навсегда?  Скажите  мнѣ,  что  вы
простите  меня,  что  опять  станете  прежней,  снова  повѣрите
мнѣ.  Скажите  же!
 Я  вижу,  что  онъ  страдаетъ.  Мнѣ  жаль  его  и  потому  я
молчу.
 —  Такъ  б}/детъ,  будетъ  все  попрежнему?—настаиваетъ
онъ.
 —  Н...не  знаю,  право,  не  знаю...  Едва  лн.  Я  всегда  всѣмъ
вѣрю,  вѣрила  и  вамъ,  мнѣ  даже  въ  голову  не  прнходило,
 14*

212 	Объясненіе. 	Бѣлые 	цвѣты.
 что  вы  можете  говорить  неправду,  да  еіце  мнѣ,—зачѣмъ?
А  теперь,  теперь  будетъ  наоборотъ:  что  бы  вы  ни  сказали,
я  буду  думать:  „а  правда  ли  это?“  Вы  станете  такъ  хорошо,
красиво  говорить,  а  я...  Не  сердитесь,  не  обижайтесь,  я
хочу  совсѣмъ-совсѣмъ  откровенно  вамъ  отвѣтить...  Право,  я
не  виновата,  я  бы  и  хотѣла  сама,  но...  у  меня  въ  душѣ
будто  что  сдвинулось.
 Вошла  мамочка,  и  разговоръ  нашъ  прекратился.  Черезъ
нѣсколько  минутъ  Николай  Александровичъ  началъ  про-
щаться.
 —  Что  это,  Муся,  Николай  Александровичъ  у  тебя  по-
слѣднее  время  точно  въ  немилость  впалъ?—улыбаясь  спра-
шиваетъ  нослѣ  его  ухода  мамочка,  обнимая  меня.
 —  Не  то,  чтобы  въ  немилость,  но  онъ  солгалъ  мнѣ  въ
одной  вещи,  нѵ,  я  и  не  могу  уже  попрежнему  относиться
къ  нему,  разъ  онъ  оказался  не  тѣмъ,  чѣмъ  я  его  считала.
 —  Что  же,  онъ  показалъ  себя  дурнымъ  человѣкомъ?
 —  Нѣтъ,  не  то  что  дурнымъ,  можетъ,  онъ  даже  и  хоро-
шій,  но  только  совсѣмъ-совсѣмъ  обыкновенный,  такой  ма-
ленькій,  сѣренькій  человѣчекъ.
 Долго-долго  сижу  я  въ  этотъ  вечеръ  въ  своей  комнатѣ,
думаю,  припоминаю.  Теперь  я  не  плачу,  только  на  сердцѣ
такъ  пасмурно,  сѣро  и  безцвѣтно.  Вспоминается  все,  что
сейчасъ  говорилъ  Николай  Александровичъ,  рисуется  лѣто
день  за  днемъ.  Вижу  нашу  скамеечку,  ясное  небо,  звѣзды,
колеблющіеся  бѣлые  цвѣты,  точно  снѣжную  полянку;  вижу
лицо  Николая  Александровича,  слышу  его  голосъ;  ничто  не
дрожитъ  въ  сердцѣ  отъ  этого  воспоминанія,  будто  возстаетъ
сонъ,  красивый  сонъ,  и  ярче  всего  выдѣляются  изъ  него
высокія  кружевныя  головки  тмина,  жасминные  кусты,  усы-
панные  яркими  благоухающими  цвѣтами...  Сама  не  замѣчаю,
какъ  въ  головѣ  моей  складывается  стихотвореніе.  Я  поспѣшно
записываю  его:
 Бѣлые  цвѣты.
 Помню  я  милый  садъ:
 ГІо  стѣнамъ  виноградъ
Обвился  надъ  уютной  бесѣдкоіг,

Оьъяснеше.  Бѣлые  цвѣты.
 И  кругомъ  кусты  розъ,
 И  балконъ  весь  обросъ,
 Будто  свѣтло-зеленою  сѣткой.
 А  вдали,  въ  глубинѣ,
 Гдѣ  лишь  липы  однѣ
Разрослися  надъ  ветхой  рѣшеткой,
Гдѣ  аллей  не  метутъ,
 Гдѣ  заросшій  нашъ  гірудъ
Съ  развалившейся  старою  лодкой,
Гдѣ  лишь  скромненькій  тминъ
Да  душистый  жасминъ
Глазъ  ласкаютъ  своей  бѣлизною,
Тамъ  люблю  я  мечтать,
 Тамъ  люблю  отдыхать
Послѣ  шума  и  жизни  дневнои.
Нѣжный  ласковый  тминъ!
 Слышалъ  ты  лишь  одинъ,
 Какъ  тутъ  радостно  сердце  забилось,
Сколько  свѣтлыхъ  минутъ
Было  прожито  тутъ,
 Сколько  чудныхъ  рѣчей  говорилось.
Тихо  было  кругомъ,
 Мы  сидѣли  вдвоемъ,
 Лишь  цвѣты  на  стебляхъ  колыхались
Много  было  ихъ  тамъ,
 И  казалося  намъ,
 Будто  съ  нами  они  говорили:
Скромный  бѣленькій  тминъ,
 Ярко  бѣлый  жасминъ
 Намъ  надежду  на  счастье  сулили...
 Не  сбылися  тѣ  сны,
 Обманули  они...
 Я  развѣянныхъ  грезъ  не  жалѣю,
 Но  тѣхъ  скромныхъ  кустовъ
И  ихъ  бѣлыхъ  цвѣтовъ
Разлюбить  и  забыть  не  сумѣю...

214
 Объясненіе.  Бълые  цвѣты.
 Послѣднее  время  какъ-то  съ  особымъ  интересомъ  чита-
ется  и  думается  мнѣ.  Я  цѣлый  день  съ  книгой:  отчасти
потому,  что  надо  многое  просмотрѣть  по  литературѣ  для
Дмитрія  Ннколаевича,  отчасти  по  собственному  влеченію.
Скоро,  вѣроятно,  дадутъ  домашнее  сочиненіе.  Интересно,  на
какой  темѣ  остановится  Дмитрій  Николаевичъ:  ма  курсовой,
т.-е.  на  Пушкинѣ,  иліі,  какъ  въ  прошломъ  годз^,  дастъ  тему^
отвлеченную?  Впрочемъ,  кажется,  это  его  обычай,—первая
тема  всегда  отвлеченная.  Что  же,  пусть,  тѣмъ  лучше.  Мнѣ
всегда  легче  пишется  на  отвлеченную;  тутъ  полный  про-
сторъ,  можно  залетѣть  куда  угодно,  а  въ  курсовой  всегда
связанъ  опредѣленными  рамками,  это  уже  скорѣй  изложеніе,
пересказъ  того,  что  въ  учебникѣ  литературы.  Теперь  за-
поемъ  читаю  Апухтина,  который  впервые  попалъ  мнѣ  въ
руки.  Господи,  какая  это  прелесть!  Все  хорошо,  я  не  знаю,
что  тамъ  лучше,—все  лучше.  Какъ  звучно,  красиво!  Сколько
мысли!  Малюсенькое  стихотвореньице,  и  большая  мысль,;
вотъ,  напримѣръ,  его  „Верхнія  вѣтви..."—всего  шестнадцат^?/
строкъ,  а  сколько  глубокаго  значенія  въ  этихъ  двухъ  по^
слѣднихъ  строчкахъ:
 „Бѣдныя  вѣтки,  утѣшьтесь—вы  слишкомъ  высоки,
 Вотъ  почему  вы  такъ  грустны  и  таігь  одиноки“.
 Да,  понятно,  большіе  люди  всегда  одиноки,  ихъ  такъ
мало,  вѣроятно,  такъ  рѣдко  сталкиваетъ  ихъ  судьба  другъ
съдругомъ.  Имъ  всего  мало—конечно  въ  духовномъ  смыслѣ—
они  ищутъ  чего-то  высшаго,  большого,  недосягаемаго;  окру-
жающее  представляется  такимъ  маленькимъ,  ничтожнымъ,
что  они  не  удостаиваютъ  даже  кинуть  на  него  окомъ.  Они
должны  страдать.  Мнѣ  иногда  думается,  что  и  нашъ  Дмитрій
Николаевичъ  немножко  въ  томъ  же  родѣ;  обыденная  среда
не  существуетъ  для  него,  онъ  заносится  куда-то  выше.
Прежде  я  просто  считала  его  безсердечной,  холодной  сосуль-
кой;  неправда,  я  клеветала  на  него:  бездушный  человѣкъ
не  любитъ  такъ  поэзіи,  у  него  не  будетъ  дрожать  голосъ,
не  будутъ  свѣтиться  глаза  при  чтеніи  стиховъ;  вотъ  ихъ
герои  трогаютъ  его,  а  простые  люди—нисколько.  Неужели
у  него  нѣтъ  нп  дрз^га,  ни  такъ  кого-нибудь,  кого  бы  онъ

Объясненіе.  Бѣлые  цвѣты. 	215
 любилъ?  Быть  вѣчно  одному,  вѣдь  это  такъ  холодно,  тоск-
ливо.  Я  бы  не  могла.  Можетъ,  и  ему  тяжело?  Я  даже  какъ-
то  спросила  объ  этомъ  Вѣру.
 —  Я  же  давно  говорила  тебѣ,  что  Свѣтловъ  глубокая
натура,  но  ты,  сразу  не  взлюбивъ  его,  рѣшила,  что  онъ
бездушный.  Почему?  Потому  что  онъ  сдержанъ,  не  сходится
съ  людьми,  не  показываетъ  дна  своей  души?  Какъ  хорошо
сказано  у  Некрасова  про  людей:—„Безъ  слезъ  имъ  горе  не-
понятно,  безъ  смѣха—радость  не  видна“.—Впрочемъ,  радости,
не  знаю,  много  ли  было  у  Дмитрія  Николаевича,  а  горя  —
достаточно.
 —  Ты  предполагаешь  только  или  знаешь  о  немъ  что-
нибудь  опредѣленное?
 —  Да,  кое-что  я  знаю...  гіри  случаѣ,  когда-нибудь  разскажу.
 У  меня  душа  болитъ,  глядя  на  Вѣру:  съ  каждымъ  днемъ
 она  точно  становится  тоньше,  прозрачнѣе.
 —  А  какъ  ты  чувствуешь  себя?  Ничего  ■  не  болитъ?  —
спрашиваю  я.
 —  Нѣтъ,  кажется;  только  слабость,  неодолимая  слабость,
точно  по  воздуху  идешь,  и  нѣтъ  у  тебя  твердой  почвы  подъ
ногами.

IX.
 „Болыпой  человѣкъ*.  У  Вѣры.
 отъ  и  промчалась  нарядная,  золотистая,  улыбаю-
іцаяся  осень.  Сурово  нахмурившись,  глядитъ  сѣрое
небо.  Словно  нитіе,  покрытые  рубищемъ,  гнутся
и  стонутъ  полуобнаженныя  деревья;  порывисто,
злорадно  треплетъ  и  срываетъ  вѣтеръ  остатки
ихъ  пышнаго  прежняго  убранства,  и  вотъ,  истерзанныя,
печальныя,  стоятъ  они,  словно  призраки  своей  былой  ро-
скоши  и  могущества.  Тоскливо  въ  природѣ,  мутно  и  тоскливо
кругомъ.  Съ  наступленіемъ  этой  сырой,  пронизывающей,
холодной  мглы  моя  бѣдная  Вѣрочка  совсѣмъ  расклеилась.
 Если  я  завтра  не  приду  въ  классъ,  то  ты,  Муся,  на-
пишешь  мнѣ  уроки  и,  если  что  объяснятъ,  тоже.  Хорошо?
 —  Конечно,  Вѣра,  развѣ  въ  этомъ  можетъ  быть  сомнѣнье?
А  что,  плохо  тебѣ?
 —  Да,  неважно.
 —  Вѣрочка,  можетъ  быть,  если  тебѣ,  не  дай  Богъ,  дѣй-
ствительно  нехорошо  сдѣлается,  ты  .позволишь  мнѣ  самоіі
забѣжать  навѣстить  тебя,  поговорить  съ  тобой?
 Я  робко  и  съ  большимъ  усиліемъ  задаю  этотъ  вопросъ.
 —  Нѣтъ,  милая,  не  надо,  —  грустно  говоритъ  Вѣра:  —
прости,  не  обижайся—лучше  нѣтъ.  Ты  не  сердишься?  Еще
я  хотѣла  попросить:  черезъ  прислугу  не  присылай  записки,
лучше  по  почтѣ.
 Зачѣмъ  она  стѣсняется  меня?  Неужели  ей  можетъ  быть

„Большой  человѣкъ“.  У  Вѣры. 	217
 неловко  передо  мной  своей  бѣдности,  своего  скромнаго
уголка?  Я  такъ  ее  люблю,  гдѣ  бы  и  что  бы  она  ни  была.
Мнѣ  больно  только,  что  она  такъ  далеко  держитъ  себя,  не
позволяетъ,  хоть  чѣмъ-нибудь,  помочь.
 На  слѣдующій  день  Вѣры,  дѣйствительно,  нѣтъ.  Если  ужъ
она  рѣшилась  пропустить  зфокъ  Свѣтлова,  то  дурно  же  ей
должно  быть!
 Задавъ  намъ  сочиненіе,  какъ  и  предполагалось,  на  сво-
бодную  тему,  онъ  такъ  хорошо,  такъ  выразительно  прочелъ
заданное  на  слѣдующій  разъ  стихотвореніе:  „Брожу  ли  я
вдоль  улицъ  шумныхъ"...  Такія  вещи  ему  особенно  удаются.
Не  знаю,  потому  ли,  что  у  меня  на  душѣ  тоскливо,  или  самъ
онъ  прочувствовалъ  это  стихотвореніе  глубже,  чѣмъ  прежде
читанныя  намъ,  но  оно  такъ  и  звучитъ  въ  ушахъ  у  меня.
 Вѣра  говоритъ,  что  Дмитрій  Николаевичъ  много  пере-
жилъ,  что  онъ,  дѣйствительно,  большая  „верхняя  вѣтка“,
какъ  сказано  у  Апухтина.  Сегодня  я  въ  первый  разъ  вни-
мательно  и  безъ  предубѣжденія  смотрѣла  на  него.  Да,  гіравда,
въ  его  лицѣ  больше  грусти,  чѣмъ  холода;  глаза  точно  по-
дернуты  дымкой  и,  скользя  по  головамъ  людей,  не  остана-
вливаются,  не  всматриваются  въ  нихъ,  а  тянутся  куда-то
дальше,  выше.  Около  рта  двѣ  маленькихъ,  совсѣмъ  малень-
кихъ  грустныхъ  складочки;  на  высокомъ  лбу,  между  бро-
вями  небольшая,  но.  глубоко  врѣзанная  морщинка,  отъ  нея-
то  лицо  и  кажется  холоднымъ  и  суровымъ.  О  чемъ  же  та-
комъ  безотрадномъ,  неосуществимомъ  мечтаетъ  онъ?  Можетъ
быть,  онъ  кого-нибудь  безнадежно  любитъ?  Кто  же  она?
Почему  не  замѣчаетъ  его?  Вѣдьонъ  считается  такимъ  талантли-
вымъ,  красивымъ,  интереснымъ,  наши  и  ученицы,  и  учи-
тельницы  безъ  ума  отъ  него,  можетъ  быть,  другія  знакомыя
его  тоже?  Вѣдь,  когда  тебя  много  любятъ,  это  уже  хорошо,
отъ  этого  одного  тепло,  свѣтло,  отрадно  становится  на  душѣ.
Но  ему,  вѣрно,  все  равно;  любитъ  ту,  одну,  свою  холодную,
недоступную  красавицу  и  не  замѣчаетъ  того,  что  думаютъ,
какъ  относятся  къ  нему  другія.  Напримѣръ,  Вѣра  и  Штофъ.
Какъ  онѣ  любятъ  его!  Какъ  безгранично  были  бы  счастливы,
если  бы  онъ  отвѣтилъ  имъ  тѣмъ  же.  Вѣра  такая  чудная,
такая  свѣтлая,  глубокая,  развѣ  не  былъ  бы  онъ  съ  ней

218
 „Большой  человъкъ".  У  ВѣРЫ.
 счастливъ?  А  Штофикъ?  Такая  ласковая,  хорошенькая,  пусть
маленькая,  не  такая  большая  душой,  какъ  Вѣра,  но  какъ
преданно,  безгранично  любила  бы  она  его,  какъ  берегла  бы,
какъ  старалась  бы  отъ  него  отогнать  всякія  тревоги  и  огор-
ченія!  Почему,  почему  онъ  не  посмотритъ  вокругъ  себя?
Даже  обидно.
 Въ  тотъ  вечеръ  я  и  дома  все,  нѣтъ-нѣтъ,  возвращалась
къ  этому  вопросу.  Вдругъ  мнѣ  пришла  мысль  все  это  напи-
сать  и  дать  прочесть  емз7,  конечно,  не  такъ  прямо,  а  какъ-
нибудь  иносказательно,  аллегорически.  Ну,  чего  же  лучше?
Подать  въ  видѣ  сочиненія.  ГІостепенно  всѣ  эти  мыслишки-
стали  укладываться,  утрамбовываться  въ  моей  головѣ,  и
образовалось  нѣчто  похожее  на  сказку.  Такъ  я  и  назвала
свое  сочиненіе:
 „Болыиой  человѣкъ“.
 (Сказка).
 Жилъ  на  свѣтѣ  человѣкъ,  котораго  природа  щедро  надѣ-
лила  всѣми  своими  дарами.  Казалось,  онъ  долженъ  былъ  бы
наслаждаться  жизнью,  довольствомъ,  возбуждать  всеобщую
зависть;  между  тѣмъ,  человѣкъ  этотъ  чувствовалъ  себя
глубоко  несчастнымъ,  онъ  страдалъ  отъ  своего  одиночества,
потому  что  былъ  слишкомъ  высокъ.
 Неизмѣримо  переросши  всѣхъ  окружающихъ,  онъ,  поне-
волѣ,  и  на  большихъ,  сравнительно,  людей  долженъ  былъ
смотрѣть  сверху  внизъ.  Даже  при  желаніи  съ  его  стороны
разглядѣть  ихъ  это  послужило  бы  помѣхой.  Но  онъ  не
давалъ  себѣ  труда  ни  присматриваться,  ни  прислушиваться:
нхъ  лица  казались  ему  безцвѣтными,  рѣчи—скучными,  блѣд-
ными,  такими  же  ничтожными,  какъ  н  произносившіе  ихъ.
Взоры  его  тянуло  въ  высь.
 Тамъ  разстилались  чудныя  темно-синія  небеса,  блестѣли
яркія,  манящія  звѣзды,  шептались  вѣтви  раскидистыхъ  де-
ревьевъ-великановъ,  бѣлѣли  вершины  горъ,  окутанныя  вѣч-
нымъ  холоднымъ  покровомъ,  томно  свѣтила  надъ  ними
блѣдная,  таинственная  луна,  или  изливали  свое  тепло  горячіе,
яркіе  лучи  солнца.

„Большоіі  человѣкъ".  У  ВѣРЫ.
 219
 Онъ  любовно  слѣдилъ  за  ними,  мысли,  вся  душа  его
рвались  туда,  вверхъ.  Но  равнодушная  природа  не  замѣчала,
не  ласкала,  не  выдѣляла  его  изъ  среды  маленькихъ  людей,
и  онъ  чувствовалъ  себя  словно  обойденнымъ  и  такимъ
одинокимъ.
 А  тамъ,  внизу,  маленькіе  люди,  въ  груди  которыхъ  билось
порой  отзывчивое  теплое  сердце,  съ  горячимъ  сожалѣніемъ
слѣдили  за  нимъ.
 —  Такой  красивый,  умный,  такой  великой  души  человѣкъ,
и  одинъ,  всегда  одинъ.  Бѣдный!  Какъ  ему  тяжело!  Это
потому,  что  онъ  слишкомъ  высокъ:  мы  не  можемъ  дотянуться
до  него,  не  можемъ  утѣшить,  приласкать  этого  большого
страждущаго  человѣка.
 Была  одна  маленькая-маленькая  дѣвочка,  маленькая  даже
въ  сравненіи  съ  тѣми,  которыхъ  не  замѣчалъ  Большой  чело-
вѣкъ.  Часто-часто,  поднявъ  головку,  засматривалась  она  на
него;  больно  сжималось  ея  крошечное  сердечко  при  видѣ
безысходнаго  горя  и  тоски  одиночества,  которыми  свѣтились
глаза  Большого  человѣка.  Страстно  хотѣлось  утѣшить  его.
Кажется,  жизни  не  пожалѣла  бы  она.  Но  какъ  подняться,
дотянуться  ей,  ничтожной  крошкѣ,  до  этого  гиганта?
 Малютка  начинала  пѣть  своимъ  нѣжнымъ  серебристымъ
голоскомъ,  чтобы  хоть  эти  ласкающіе  звуки  долетали  до
больного  сердца  великана,  чтобы  хоть  въ  нихъ  онъ  могъ
находить  утѣшеніе  своеіі  скорби.
 И  звучныя,  горячія  пѣсни  касались  его  слуха;  что-то
вздрагивало  въ  его  сердцѣ,  Невольно  опустивъ  голову,  онъ
начиналъ  пристально  вглядываться  туда,  внизъ,  въ  неясныя
очертанія  массы  движуіцихся  фигуръ.  Но  скучающій,  не-
удовлетворенный  взоръ  почти  тотчасъ  отворачивался  отъ
нихъ...
 Нѣтъ,  тамъ,  положительно,  не  на  чемъ  остановиться:  все
такое  мелкое,  ничтожное,  тусклое.  Опять  поднималъ  онъ
кверху  свои  скорбные  глаза,  любовно  заглядываясь  на  ясную,
высокую,  недостижимо-прекрасную  луну,  на  чудныя  яркія
звѣздочки,  которыя  точно  манили,  звали  туда,  въ  необъятную
высь.  Порой  онѣ  будто  склонялись  надъ  самой  его  головой.
Въ  такія  минуты  сердце  его  радостно  трепетало.  Но  часы

22о 	„Большой 	человѣкъ". 	У 	Вѣры.
 шли,  и  красавица,  Ночная  Царица,  со  своей  блестягдей  сви-
той,  покорная  разъ  установленному  порядку,  свѣтлая  и
холодная,  равнодушно  проплывала  дальше,  чтобы  наравнѣ
съ  нимъ  свѣтить  и  тѣмъ  маленькимъ,  ничтожнымъ  людиш-
камъ.
 А  Большой  человѣкъ  бродилъ  одинъ,  усталый,  съ  больной
душой,  бродилъ  до  изнеможенія.  Порой  грозныя  темныя
тучи  своей  густой  пеленой  разстилалис.ь  по  поднебесью;
тогда  онъ  лишался  даже  иослѣдняго  утѣшенія—заглядывать
на  яркія,  милыя  ему,  далекія  свѣтила,  наслаждаться  ихъ
лицезрѣніемъ.
 Годы  шли.  Изъ  юноши  онъ  обратился  въ  зрѣлаго  муж-
чину.  Тоска  одиночества,  потребность  душевной  близости
сильно  заговорили  въ  немъ.  Хотѣлось  чего-нибудь  родного,
близкаго,  не  столько  блестяшаго  и  бурнаго,  сколько  согрѣ-
вающаго,  теплящагося  ровнымъ,  мягкимъ  свѣтомъ.  Сердце
искало  привѣта,  дружбы,  а  онъ  былъ  одинокъ,  такъ  страшно
одинокъ!
 Люди  з^же  не  такъ  сочувственно  начинали  относиться  къ
нему;  порой  среди  словъ  соболѣзнованія  прорывались  фразы,
что  онъ  самъ  виноватъ  въ  своемъ  одиночествѣ:  „Отчего  не
нагнуться  къ  меньшимъ,  не  поискать  междзг  ними  свѣтлаго
ума,  отзывчиваго  сердца?“
 Одна  малютка  попрежнему  благоговѣйно  взирала  на
него.  Своей  чуткой  душой  она  понимала,  что  у  Большого
человѣка,  съ  его  умомъ  и  сердцемъ,  должно  быть  и  страданіе
неизмѣримо  глубокое  и  сильное.  Все  чаще  пѣла  она  свои
чудныя  пѣсни.  Какцй  яркой  радостью  загорались  ея  ясные
глазки,  когда  блѣдная  улыбка  мелькала  на  устахъ  великана,
когда,  опуская  печальные  взоры,  онъ  все  дольше  и  присталь-
нѣе  всматривался  внизъ,  туда,  откуда  неслось  чудное,  умиро-
творяющее  пѣніе,  только  одно  и  приносившее  ему  отраду
и  утѣшеніе.
 Отъ  постояннаго  нагіряженнаго  вглядыванія  туманъ,
словно  мѣшавшій  ему  раньше  ясно  видѣть,  становился  свѣт-
лѣе,  тоньше;  лица  казались  привлекательнѣе,  люди  не  такими
ничтожными.  Но  прежнія  недостижимыя  стремленія,  страстное
влеченіе  туда,  въ  высь,  снова  овладѣвали  его  душой;  онъ  за-

„Болыиой  человѣкъ".  У  ВѣРЫ.
 221
 бывалъ  про  видѣнное  внизу;  опять  мечта  его  витала  тамъ,
подъ  темнымъ  сапфирнымъ  куполомъ,  опять  манила  холодная
луна,  опять  дразнили  шаловливыя  звѣздочки.  Сознаніе  без-
надежности  и  недоступности  мечты  истерзало  его.  Однажды,
не  осиливъ  своего  горя,  съ  неодолимой  тоской  въ  душѣ,
Большой  человѣкъ,  глухо  зарыдавъ,  со  стономъ  рухнулъ  на
землю.
 Въ  ту  же  минуту  двѣ  маленькихъ  ручки  нѣжнымъ,  теплымъ
объятіемъ  обвились  вокругъ  могучей  шеи;  мелодичный,
ласковый  голосокъ  осыпалъ  его  словами  любви,  теплыя  сле-
зинки  скатились  ему  на  руки.  Точно  въ  самую  глубь  оди-
нокой  души  проникли  онѣ  и  согрѣли  все  его  нравственно
разбитое  существо.  Неиспытанное  блаженство  разлилось  въ
его  сердцѣ.
 Онъ  отвелъ  руки  отъ  лица  и  увидалъ  стоящую  передъ
нимъ  малютку  съ  ея  ясными  свѣтящимися  глазками.  Они  не
дразнили,  не  манили,  какъ  звѣзды,  но  въ  нихъ  была  вся  ея
душа,  свѣтлая  душа  чистой,  беззавѣтно  любящей  женщины.
 Сердце  его  настолько  было  переполнено  свѣтлымъ  востор-
женнымъ  43'вствомъ,  что  онъ  почти  не  ощущалъ  страшной
физической  боли,  вызванной  паденіемъ.
 Никогда  больше  не  всталъ  Большой  человѣкъ  на  ноги,
онѣ  оказались  неизлѣчимо  поврежденными  при  паденіи,  но
онъ  не  жалѣлъ  о  нихъ,  не  сокрушался  объ  утраченной  вы-
сотѣ  и  мощи.  Теперь  онъ  былъ  гіочти  равенъ  со  всѣми;  на
своемъ  уровнѣ  видѣлъ  онъ  столько  ласковыхъ,  привѣтли-
выхъ  лицъ,  слышалъ  вблизи  сердечныя,  участливыя  рѣчи,
постоянно  наслаждался  попеченіями  и  любовью  своеіі  крошки-
жены,  которая  всю  свою  жизнь,  все  свое  маленькое  „я“  по-
святила  на  служеніе  Большому  человѣку.
 Ничто  не  нарушаетъ  его  душевнаго  равновѣсія.  Обычной
чередой  проплываетъ  надъ  нимъ  Ночная  Царица  со  своей
блестягцей  свитой;  ни  одно  горькое  чувство  не  шевелится
въ  душѣ  этого  человѣка;  равнодушно  смотритъ  онъ  на
сверкающій  небесный  хороводъ,  какъ  на  нѣчто  далекое-
далекое,  видѣнное  когда-то  во  снѣ.  Что  же  значитъ  сонъ
въ  сравненіи  со  свѣтлой,  безмятежной  дѣйствительностью,
которая  окружаетъ  его!..

222 	„Большой.человѣкъ“.  У  Вѣры.
 Хорошо  или  нѣтъ?  Мнѣ  кажется,  это  именно  то,  что  я
хотѣла  выразить.  А  вдругъ  глупо?  Вдругъ  онъ  высмѣетъ?
Страшно  боюсь.  Прочитать  бы  кому-нибудь,  но  кому?  Уче-
ницамъ?  Ни  за  что,  ни  одной  не  покажу,  даже  Вѣрѣ,  осо-
бенно  ей,  потому  что,  въ  сущнос-ти,  это  ея  касается.  Нако-
нецъ,  я  рѣшаюсь  отдаться  на  судъ  мамочки.
 —  Молодецъ,  Муся,  красиво  и  идейно.
 Послѣ  ея  похвалъ  я  нѣсколько  храбрѣе  вручаю  Дмитрію
Николаевичу  свое  сочиненіе.  Ученицы  просятъ  прочитать,
но  я  хитрю,  какъ  могу,  обѣщаю  сдѣлать  это,  когда  листочки
будутъ  возвращены.  Лишь  бы  выиграть  время,  тамъ  отвер-
чусь  какъ-нибудь.
 Уже  недѣля,  что  Вѣра  не  показывается  въ  классъ.  Даже
и  писемъ  нѣтъ  отъ  нея.  Что  съ  ней?  Такъ  бы  хотѣлось
провѣдать  ее,  но  она  просила  не  приходить.  Наконецъ,  запи-
сочка,  всего  нѣсколько  словъ:
 „Дорогая  Муся,  если  можешь,  загляни  ко  мнѣ,  я  со-
всѣмъ  лежу,  нѣтъ  силъ  подняться“.
 Конечно,  въ  тотъ  же  день  я  отправляюсь  къ  ней.
 Долго  бродила  я  по  большому  грязному  двору,  потомъ
меня  направили  во  второй,  маленькій  дворикъ,  куда-то  въ
самую  глубину  его.  Темная,  холодная,  сырая  лѣстница;
пахнетъ  чадомъ,  воздухъ  тяжелый;  подъ  ногами,  то  и  дѣло,
шмыгаютъ  то  сѣрыя,  то  рыжія  кошки.  Какъ-то  жутко  сдѣ-
лалось  мнѣ.  Никогда  въ  жизни  еще  не  приходилось  мнѣ
бродить  по  такимъ  темнымъ  закоулкамъ.  Вотъ  №  32-й.
Осторожно  и  несмѣло  дергаю  я  за  ручку  звонка,  висящаго
на  косякѣ  двери,  на  которой  войлокъ  торчитъ  лохмотьями.
Дверь,  какъ-то  робко,  пріоткрывается.  Передо  мной  высокій,
худощавый,  слегка  сгорбленный  человѣкъ;  лицо  его  почти
красиво,  только  какъ-то  особенно  блѣдно  и  будто  вздуто;
большіе,  сѣрые  глаза  слишкомъ  безцвѣтны  и  тревожно  бѣ-
гаютъ  по  сторонамъ.
 —  Могу  я  видѣть  Вѣру  Смирнову?—спрашиваю  я.
 —  Пожалуйста,  заходите,  она  будетъ  рада.
 Онъ  суетливо  открываетъ  дверь  во  всю  ширинз'  и  впу-
скаетъ  меня  въ  маленькую,  непривѣтливую,  почти  темнз^ю
кухоньку,  упирающуюся  окномъ  въ  глз^хую  каменную  стѣну.

„Большой  человѣкъ".  У  Вѣры. 	223
 —  Я  раздѣнз^сь,  чтобы  не  такъ  прямо  съ  холода  къ  ней...—
говорю  я.
 Человѣкъ  кидается  помогать  мнѣ,  но  руки  его  такъ  тря-
сутся,  что  онъ  только  мѣшаетъ.
 —  Вотъ,  Вѣрочка,—говоритъ  онъ,  вводя  меня  въ  слѣдую-
щую  и  единственн}7ю,  тоже  мрачную,  унылую  комнатку:  —
къ  тебѣ  тутъ  пришли,  такъ  я  пока  уйдз^...  чтобы  не  безпо-
коить.
 Видъ  и  голосъ  у  него  такой  робкій,  растерянный,  точно
запскивающій.
 У  правой  стѣны  на  узенькой  кровати  лежитъ  Вѣра.
Сѣрыя  стѣны,  сѣроватый  полусвѣтъ,  царящій  въ  комнатѣ,
бросаютъ  какія-то  сѣрыя  тѣни  на  ея  тонкое  блѣдное  лицо.
 —  Вотъ  спасибо,  что  пришла,—радостнымъ,  но  совсѣмъ
слабымъ  голосомъ  говоритъ  она.
 Я  уже  сижу  на  ея  постели,  крѣпко  обнимаю  ее.
 —  Ну,  какъ  же  ты  себя  чувсгвуешь?  Что  собственно  съ
тобой?  Видѣлъ  тебя  докторъ?—допытываюсь  я.
 —  Да,  вчера  папа  приводилъ  доктора.  „Что  же,  говоритъ,
нуженъ  полный  отдыхъ,  сейчасъ  же  уѣхать  куда-нибудь  въ
горы  или  на  югъ“.  Такъ  развѣ  жъ  все  это  мыслимо?
 —  Но  что  именно  нашелъ  онъ  у  тебя?
 —  Общее  истощеніе,  сильное  переутомленіе  и  небольшоп
катаръ  легкихъ.  Говоритъ,  что  на  свѣжемъ  воздухѣ,  при
хорошемъпитаніи  и  полнѣйшемъ  отдыхѣ,  это  скоро  прошло  бы.
 —  Ну,  а  здѣсь,  если  никуда  не  ѣхать,  чѣмъ  же  тогда  по-
мочь?  Далъ  онъ  какое-нибз^дь  лѣкарство?
 —  Да,  пилюли  вотъ  и  велѣлъ  молоко  съ  коньякомъ
пить.
 —  И  ты  принимаешь?
 —  Пилюли,  да.
 —  А  молоко  съ  коньякомъ?
 —  Буду  и  молоко  пить,  а  коньякъ,  это  неважно,  пустяки.
 „Ну,  понятно,  коньякъ  слишкомъ  дорого  стоитъ“,  —  со-
 ображаю  я  мысленно,  но,  конечно,  ничего  не  говорю.
 Мнѣ  тяжело  на  дзшіѣ;  меня  давитъ  эта  холодная,  сырая,
маленькая,  почти  гіустая  комнатка:  два  простыхъ  деревян-
ныхъ  стзгла,  этажерка,  съ  аккуратно  разставленными  кни-

224
 „Большой  человѣкъ".  У  ВѣРЫ.
 гами  —  единственнымъ  сокровиіцемъ  Вѣры  —  столъ  передъ
окномъ  и  та  короткая,  узкая  кровать,  на  которой  подъ  сѣ-
рымъ  байковымъ  одѣяломъ  лежитъ  больная.  Все  это  гне-
тетъ  меня.  Я  отвѣчаю  на  вопросы  Вѣры,  разсказываю  то,
что  интересуетъ  ее,  но  мнѣ  не  говорится.  Вѣра  чувствуетъ  это.
 —  Что,  Муся,  тебѣ,  вѣрно,  въ  первый  разъ  въ  жизни
приходится  быть  въ  такой  обстановкѣ?  —  спрашиваетъ  она.
 Я  не  знаю,  что  отвѣтить,  и  пробую  протестовать:
 —  Нѣтъ,  почему  же?..  Что  же  тутъ  особеннаго?
 Вѣра  грустно  полуулыбается.
 —  Да  и  я  не  сразу  привыкла;  не  всегда  и  я  такъ  жила.
А  теперь  даже  и  не  замѣчаю.  Вотъ  сейчасъ  только  потому
обратила  вниманіе,  что  ты  пришла,  я  за  тебя  подумала,  каково
все  это  тебѣ  казаться  должно.  А  когда-то  у  насъ  была  при-
личная  квартирка,  маленькая,  но  свѣтлая,  з^ютная,  въ  домѣ
было  такъ  отрадно,  такъ  дружно,  отецъ  и  магь  крѣпко  лю-
били  другъ  друга,  но...  не  стало  мамы,  и  все  измѣнилось...
 Вѣра  минуточку  помолчала.
 —  Нѣтъ,  разъ  ужъ  ты  здѣсь,  пришла,  все  увидала,  такъ
я  совсѣмъ  все  и  разскажу  тебѣ.  Ты  добрая,  чуткая,  ты  душои
поймешь  и  взглянешь  надѣло  именно  такъ,  какъ  надо,—про-
должала  она.—Да,  началось  со  смерти  мамы.  Отецъ  служилъ
тогда  въ  управленіи  ;келѣзной  дороги,  имѣлъ  приличное  мѣсто,
жили  мы  мирно,  тихо,  душа  въ  душу.  Моя  мать  была  еще
совсѣмъ  молодая,  красивая,  здоровая,  всегда  веселая  жен-
щина.  Однажды  она  вышла  изъ  дому  за  покупками  въ
іі  часовъ  утра,  а  въ  половинѣ  перваго  ее...  уже  мертвую,
принесли  домой:  споткнулась,  переходя  улицз^,  попала  подъ
лошадь,  и  та  ударила  ее  подковой  прямо  въ  високъ...  Смерть
была  мгновенная...  Съ  той  минуты,  какъ  отлетѣла  ея  душа,
смѣхъ,  радость,  даже  душевный  покой  тоже  навсегда  отле-
тѣли  изъ  нашего  дома.  Отецъ  чуть  ие  помѣшался.  Ударъ
былъ  слишкомъ  силенъ  и  неожиданъ.  Про  себя  не  говорю:
въ  тѣ  печальные  дни  я  выплакала,  кажется,  всѣ  свои  слезы,
съ  тѣхъ  поръ  я  и  плакать  разучилась.  Едва  потерявъ  мать,.
я  дрожала  за  отца;  больше  двухъ  мѣсяцевъ  онъ  былъ  точно
въ  столбнякѣ;  въ  противоположность  мнѣ,  онъ  не  проронилъ
тогда  ни  единой  слезинки,  онъ  молчалъ,  будто  каменный,  и

„Большой  человѣкъ".  У  ВѣРЫ.
 225
 упорно  смотрѣлъ  въ  одну  точку.  Наконецъ,  онъ  заговорилъ,
замѣтилъ  меня,  приласкалъ  и  въ  первый  разъ  горько  зары-
далъ.  Мнѣ  стало  легче;  я  не  была  такъ  одинока;  я  ластилась
къ  нему,  какъ  могла,  заботилась  о  немъ—вѣдь  насъ  всего
было  двое!  Прежняя  апатія  смѣнилась  у  него  тихой  грустью,
но,  видимо,  тоска  и  печаль  становились  непосильными.  Нако-
нецъ,  чтобы  хоть  немного  облегчить  себя,  немного  забыться,
онъ...  прибѣгнулъ  къ  пагубному,  печальному  способу...  онъ,
никогда  въ  жизни  не  бравшій  ничего  въ  ротъ,  такой  прежде
выдержанный,  энергичный,  такой  работникъ,  заботливый
семьянинъ,  вѣчный  труженикъ,—онъ  пытался  забыться  ви-
номъ;  только  оно  разгоняло  тяжелый  душевный  гнетъ.
Дѣло  валилось  у  него  изъ  рукъ;  по  службѣ  пошли  недо-
четы,  и  онъ  потерялъ  должность.  А  что  душою  выболѣлъ
бѣдняжка?  Онъ  мучился  отъ  сознанія  своей  слабости,  сколько
могъ  боролся  съ  ней  и,  не  въ  силахъ  одолѣть  гнетущаго
его  горя,  опять  поддавался  ей.  Какъ  страдалъ  онъ  за  меня!
Съ  какою  глубокой  нѣжностью  обнималъ  меня,  и  въ  глазахъ
его  блестѣли  слезы:  „Моя  бѣдная  маленькая  страдалица!
Какъ  много,  какъ  безгранично  виноватъ  я  передъ  тобой.
Сможешь  ли  ты  когда-нибудь  простить  меня?"—Его  простить?!
Когда  сердце  разрывалось  на  части,  глядя  на  эту  бѣдную,
любящую,  изнемогшую  подъ  бременемъ  непосильнаго  горя
душу.  Его  винить?..  За  что?  За  то,  что  отдалъ  всего  себя
любимому  человѣку,  и  когда  человѣка  того  не  стало,—не
стало,  какъ  бы,  и  его  самого:  умерла  сила,  воля,  способ-
ность  жить  и  работать.  А  я  ничѣмъ,  ничѣмъ  не  въ  состояніи
была  поддержать  его.  Что  могла  сдѣлать  12-лѣтняя  дѣвочка?
Вотъ  уже  пять  лѣтъ  тянется  этатяжелая,  печальная  жизнь,
безъ  улыбки,  безъ  радости.  У  меня  только  одинъ  просвѣтъ,
одинъ  источникъ  свѣта—гимназія;  въ  ней  прожиты  мои
лучшія  минуты,  съ  ней  связаны  проблески  болѣе  свѣтлаго
будущаго;  стать  скорѣе  на  ноги,  хоть  матеріально  поддер-
жать  другого,  если  я*  безсильна  помочь  ему  въ  нравствен-
номъ  отношеніи,  да  теперь  ужъ  и  поздно,—  это  глубоко
несчастный,  неизлѣчимо  больной.  Хоть  бы  доставить  ему
средства  къ  существованію!  вѣдь  онъ,  бѣдный,  не  всегда  въ
силахъ  выполнить  даже  ту  случайную  работу,  что  перепадаетъ
 Б.  Новііцкая.  Первыя  грезы. 	15

226
 „Большой  ЧЕЛОВ'ВКЪ“.  У  ВѣРЫ.
 на  его  долю.  Прежде  я  помогала  ему,  зарабатывала  и  сама
немного,  и  вдругъ  теперь  эта  болѣзнь  моя,-  приковывающая
меня  къ  кровати,  когда  столько  работы,  столько  дѣла,  когда
дорогъ  каждый  день...
 Судорога  сжимала  мнѣ  горло,  слезы  текли  неудержимо
по  моимъ  щекамъ.  Но  Вѣра  не  плакала;  правду  сказала  она,
что  прежде  еще  выплакала  всѣ  свои  слезы,  только  щеки  ея
теперь  стали  совсѣмъ-совсѣмъ  розовыя,  глаза  блестящіе,
лучистые,  темные,  горѣли  глубокимъ  свѣтомъ...
 —  Теперь,  Муся,  ты  иоймешь,  почему  не  хотѣла  я,  чтобы
кто-нибудь  приходилъ  ко  мнѣ,  чтобы  кто-нибудь  осмѣлился
бросить  пренебрежительный  или  укоризненный  взглядъ  на
этого  несчастнаго,  изстрадавшагося  человѣка.  Развѣ  поняли
бы?  Развѣ  дали  бы  себѣ  трудъ  вдуматься,  заглянуть  въ  его
душу?  Безжалостно,  равнодушно  бросили  бы  обидное  слово,
оскорбительное  прозвище,  не  вникнувъ,  не  понявъ,  а  я  уже
слишкомъ  часто,  слишкомъ  много  и  глубоко  страдала  изъ-
за  этого.  Но  ты  все  знаешь,  ты  не  отвернешься,  не  осудишь,
вѣдь  правда?  Ты  гюймешь,  пожалѣешь—онъ  такой  несчаст-
ный!  Видишь,  какъ  я  поторопилась  въ  первую  же  минуту
твоего  прихода  высказать  все,  чтобы  ни  одного  взгляда,  ни
одного  обиднаго,  жестокаго  помысла  не  успѣло  зародиться
у  тебя  по  отношенію  къ  этому  страдальцу...
 —  Вѣрочка,  моя  дорогая,  моя  родная!  Да  развѣ  можешь
ты  сомнѣваться?  Что  кромѣ  состраданія,  теплаго,  живого
состраданія,  можно  чувствовать  къ  этому  человѣку?  Мнѣ
такъ,  такъ  жаль  и  его,  и  тебя,  такъ  хочется  помочь,  и...  не
знаю  каігь...
 —  Знаешь,  Муся,—приподнявшись  на  локтѣ,  со  все  силь-
іі.ѣе  разгорающимся  лицомъ,  черезъ  минуту  продолжала
Вѣра,—вѣдь  изъ  всѣхъ  людей,  съ  кѣмъ  судьба  сталкивала
насъ  за  эти  года,  одинъ  только  Свѣтловъ  своей  большой,
тоже  много  перестрадавшей  душой,  только  онъ  одинъ  понялъ,
пожалѣлъ,  всѣмъ  сердцемъ  отозвался  на  скорбь  отца;  въ
его  отношеніи  не  было  ни  обиднаго  пренебреженія,  ни
снисходительности  высшаго  къ  нйзшему,  слабому,—онъ  вн-
дѣлъ  въ  немъ  только  страдающаго,  несчастнаго  человѣка

„Большой  человѣкъ“.  У  Вѣрьі. 	227
 и  шелъ  навстрѣчу  съ  протянутой  рукой,  просто,  открыто,
тепло,—онъ  понималъ.
 —  Такъ  отецъ  твой  хорошо  знакомъ  съ  Дмитріемъ
Николаевичемъ  ?
 —  Да,  мы  знали  его,  еще  когда  мама  была  жива;  мы
жили  тогда  въ  одномъ  домѣ.  Дмитрій  Николаевичъ  былъ
въ  тѣ  поры  студентомъ  послѣдняго  курса  и  только-что
женился...
 —  Какъ?  Дмитрій  Николаевичъ  женатъ?  —  удивленная
воскликнула  я.
 —  Да,  былъ  тогда.  Господи,  какой  онъ  былъ  веселый!
Какъ  сейчасъ  вижу  его  вѣчно  смѣющееся,  свѣжее  лицо,
блестящіе  бѣлые  зубы;  бывало,  никогда  не  пройдетъ,  чтобы
по  пути  не  пошутить  или  не  поддразнить  кого-нибудь.  Жена
его  была  совсѣмъ  молоденькая,  веселая  и  очень  хорошенькая,
только  лицо  у  нея  было  капризное  и  недоброе;  намъ  она
никогда  не  нравилась.  Зато  онъ  боготворилъ  ее,  наряжалъ,
какъ  куколку,  холилъ,  баловалъ,  лакомилъ  чѣмъ  только
могъ,  постоянно  бралъ  ей  билеты  въ  театръ,—она  ужасно
любила,—но  самъ  не  всегда  съ  ней  ходилъ,  очень  ужъ  онъ
работой  былъ  заваленъ:  днемъ  университетъ,  бѣготня  по
урокамъ,  а  вечеромъ  частныя  занятія  въ  управленіи  дорогъ,
гдѣ  и  отецъ  мой  служилъ;  тамъ  они  и  познакомились.  Осо-
бенныхъ  средствъ  ни  у  него,  ни  у  нея  не  было,  ну,  а  всѣ
ея  прихоти,  кружева,  ленты,  перья  стоили  вѣроятно  много.
Онъ  работалъ,  какъ  волъ,  только  бы  ей  всего  хватало,  и  она
была  весела,—это  была  его  жизнь.  Но  однажды,  возвратясь
вечеромъ  со  службы,  онъ  болыие  не  нашелъ  ея:  она  ушла
съ  однимъ  его  товарищемъ,  объяснивъ,  что  больше  не  вер-
нется.  Мѣсяца  черезъ  три  она  потребовала  развода,  такъ
какъ  собиралась  вторично  замужъ.  Онъ  безпрекословно
исполнилъ  ея  волю;  еще  немного  иогодя,  она  умерла  гдѣ-то
на  югѣ  отъ  свирѣпствовавшей  тамъ  холеры.  Весь  этотъ  пе-
чальный  конецъ  мы  узнали  уже  со  стороны,  отъ  одной  ея
дальней  родственницы.
 —  Давно  это  было?—спрашиваю  я.
 —  Да,  приблизительно,  за  полгода  до  смерти  мамы.
 —  Ну,  а  что  же  потомъ?
 15*

228
 „Большой  человѣкъ“.  У  Въры.
 —  Потомъ  прежняго  весельчака  Дмитрія  Николаевича  я
больше  не  видала.  Конечно,  въ  то  время  я  всего  не  пони-
мала,  мнѣ  только  было  такъ  жаль  видѣть  его,  словно  удли-
нившееся,  прежде  веселое  лицо,—я  ужасно  любила  его.  И
послѣ  постигшаго  его  горя  онъ  все  же  былъ  всегда  ласковъ,
привѣтливъ,  а  потомъ,  когда  на  насъ  обрушилось  наше
громадное  несчастье,  какъ  хорошъ  онъ  былъ  съ  отцомъ!
За  одно  это  я  всю,  всю  свою  жизнь  буду  считать  себя  его
неоплатной  должницей,—глубоко  прочувствованно  закончила
она.
 —  А  теперь  вы  видитесь?
 —  Нѣтъ;  отецъ  иногда  случайно  встрѣчаетъ  его;  тотъ,
что  можетъ,  всегда  дѣлаетъ.  Но  отецъ  не  любитъ,  не  умѣетъ
просить,  послѣднее  же  время  онъ  сдѣлался  такой  робкій,
точно  запуганный,  стѣсняется  людей,  избѣгаетъ  ріхъ,  осо-
бенно  старыхъ  знакомыхъ.  Съ  нѣкоторыхъ  поръ  онъ  и
Дмитрія  Николаевича  избѣгать  сталъ:  говоритъ,  бѣдный,
что...  стыдится...
 —  А  ты  что,  Муся?—помолчавъ  немного,  спрашиваетъ
Вѣра.—Какъ  ты  себя  чувствуешь?  Послѣдній  разъ,  когда  мы
видѣлись,  ты  была  очень  грустная,  я  никогда  не  видала  тебя
такой  разстроенной.  Или,  можетъ,  тяжело,  не  хочется  го-
ворить?..
 Я  настолько  глубоко  потрясена  всѣмъ  слышаннымъ
сейчасъ,  тѣмъ  дѣйствительно  крупнымъ,  непоправимымъ  го-
ремъ,  которое  пережили  другіе,  что  мои  собственныя  горести,
неудачи,  разочарованія,  и  сама  я,  и  виновникъ  ихъ,  Николай
Александровичъ,  кажутся  такими  ничтожными,  мелкими,  вздор-
ными.
 —  Теперь  уже  ничего,  а  тогда  больно  было,—говорю  я
н  вкратцѣ  передаю  лишь  самую  суть  происшедшаго.
 —  Ты  любила  его?—спрашиваетъ  Вѣра.
 —  Н...нѣтъ;  но,  можетъ  быть,  и  полюбила  бы.  У  меня
было  такое  чувство,  точно  въ  душѣ  что-то  трепещетъ,  бьется,
словно  крылышки  расправляетъ,  собираясь  вспорхнуть,  и
вдругъ  —  спугнули.  Что-то  скатилось  внизъ,  •  стало  такъ
больно-больно  и  затихло.  Мнѣ  и  теперь  еіце  больно,  больно,
что  я  обманулась,  разочаровалась.  Все  было  такъ  красиво;

„Большой  человѣкъ".  У  ВѣРЫ.
 229
 я  думала,  у  него  идуша  такая  же  красивая,’и  вдругъ...  Нѣтъ,
я  не  любила  его,  навѣрно  нѣтъ:  если  бы  любила,  то  не  могла
бы  распространяться  объ  этомъ,  даже  тебѣ  не  сказала  бы...
Помнишь,  какъ  у  Некрасова  хорошо  написано:  „Такъ  про-
никаемъ  мы  легко  и  въ  недоступное  жилище,  когда  хозяинъ
далеко  или  почіетъ  на  кладбищѣ"...
 Въ  эту  минуту  осторожно  хлопнула  дверь  кухоньки,  и
въ  комнаткѣ  раздались  тихіе,  робкіе  шаги.  Я  поднимаюсь  на-
встрѣчу  входящему  Смирнову.
 —  Теперь  вы  вернулись,  значитъ,  я  могу  уйти,  Вѣрочка
не  одна,  а  завтра  опять  забѣгу,  и  такъ  каждый  день,  пока
Вѣрочка  совсѣмъ  не  оправится.  Ну,  до  свиданія.
 Я  крѣпко-крѣпко  цѣлую,  обнимаю  мою  дорогую  Вѣру.
 —  До  скораго  свиданія,—протягиваю  я  руку  Смирнову.—
Всего-всего  хорошаго.  Богъ  дастъ,  она  скоро  поправится.
 Искренно,  отъ  души  пожимаю  я  руку  этого  несчастнаго
человѣка.  Сначала  онъ  удивленно  и  растерянно  смотритъ  на
меня,  не  смѣя  протянуть  своей,  потомъ,  съ  просвѣтленнымъ
лицомъ,  съ  глазами  полными  слезъ,  съ  глубокимъ,  сердеч-
нымъ  „Спасибо!“  прижимаетъ  къ  губамъ  мою  руку.  Мнѣ
хочется  плакать...  Мнѣ  такъ,  такъ  жаль  ихъ!..

X.
 Тяжелые  дни.  Отдача  сочиненій.  Скелетъ.
 ъ  тотъ  вечеръ,  когда  я  вернулась  отъ  Вѣры,  мы
много  и  долго  бесѣдовали  съ  мамочкой  по  поводу
слышаннаго  и  видѣннаго  тамъ  мною;  все  это
произвело  и  на  нее  сильнѣйшее  впечатлѣніе.
 —  Да,  много  горя  на  свѣтѣ.  Во  всякій  самый
маленькій  уголочекъ  забрасываетъ  его  жизнь,  куда  ни  взгля-
нешь.  Но  въ  эту  минуту  меня  больше  всего  заботитъ  вопросъ
о  здоровьи  самой  Вѣры.  Катаръ  легкихъ—вѣдь  это  ужасное
слово,  это  начало  чахотки.  А  въ  такомъ  юномъ  возрастѣ  она
безжалостна—мѣсяцъ,  два  и  унесетъ  человѣка.  При  слабой
организаціи  этой  дѣвушки  вообще,  при  тѣхъ  условіяхъ,  въ
которыхъ  она  живетъ,  да  еще  при  вѣчномъ  дз^шевномъ
гнетѣ,  недолго  поборется  бѣдная  Вѣрочка  со  своимъ  неду-
гомъ.  Дпя  меня  вопросъ  ясенъ:  нужно  во  что  бы  то  ни
стало  устроить  ея  поѣздку,  нужно  все  сдѣлать—такіе  свѣтлые
люди  слишкомъ  рѣдки  и  дороги,  надо  всѣми  силами  отстаи-
вать  ихъ  у  смерти.  Вопросъ  только,  какъ  устроить.  Я  пого-
ворю  съ  папой;  сколько  будемъ  въ  состояніи,  мы  поможемъ,
но  взять  цѣликомъ  всѣ  расходы  на  себя  трудновато:  вѣдь
ее  не  одну  отправлять  надо,  нужна  еще  толковая,  подходя-
щая  спутница.  Знаешь  что,  поговори  ты  въ  гимназіи,  обра-
тись  къ  Андрею  Карловичу,  это  такой  добрый  человѣкъ,

ТяЖЕЛЫЕ  ДНИ.  ОТДАЧА  СОЧИНЕНТІІ.  СкЕЛЕТЪ.
 231
 онъ  что-нибудь  да  придумаетъ.  Конечно,  можно  было  бы
устроить  спектакль,  лотерею,  но  такія  вещи  требуютъ  вре-
мени,  а  тутъ  дорогъ  каждый  день.  Посмотри,  что  виситъ  въ
воздухѣ,  это  ядъ  при  грудныхъ  болѣзняхъ.
 Какъ  хорошо  мамочка  придумала!  Только  одно  смущаетъ
меня:  придется  обо  всемъ  разсказать  Андрею  Карловичу,
Вѣрѣ  будетъ  страшно  непріятно.
 —  Зачѣмъ  же  обо  всемъ?—возражаетъ  мама,—ты  скажешь
только  про  ея  болѣзненное  состояніе,  про  то,  что  средства
не  позволяютъ  ей  лѣчиться.  Да,  вѣроятно,  про  ихъ  мате-
ріальное  положеніе  Андрей  Карловичъ  и  такъ  знаетъ,  нред-
полагаю,  что  и  учится  она  безплатно.  Въ  томъ,  что  ты
скажешь,  обиднаго  и  тяжелаго  для  Вѣринаго  самолюбія  ни-
чего  не  будетъ.  Наконецъ,  если  бы  ей  даже  немного  и  не-
пріятно  стало,  —  что  дѣлать?  —  вопросъ  слишкомъ  важенъ,
это  вопросъ  жизни.
 У  Вѣры  чахотка!..  А  мнѣ  и  въ  голову  не  пришло,  на-
оборотъ,  когда  она  сказала,  что  докторъ  нашелъ  катаръ
легкихъ,  я  даже  успокоилась,  мнѣ  представлялось,  что  съ
катарами  люди  по  сто  лѣтъ  живутъ,  что  это  такъ  обыкно-
венно,  заурядно  и  совсѣмъ  не  опасно.  Да,  конечно,  надо  все,
все  сдѣлать,  чтобы  спасти  ее.
 На  слѣдующее  утро,  еіце  до  начала  перваго  урока,  я
говорю  Клеопатрѣ  Михайловнѣ,  что  имѣю  личную  просьбу  къ
Андрею  Карловичу,  и  отправляюсь  въ  канцелярію.  Я  раз-
сказываю  все,  прямо  относящееся  къ  дѣлу.  Онъ  съ  живѣй-
шимъ  сочувствіемъ  и  интересомъ  слушаетъ  меня.
 —  О,  конечно,  конечно,  Ггаиіеіп  Зі:агоЬеІ5ку,  мы  сдѣлаемъ
все,  отъ  насъ  зависящее,  я  поговорю,  поговорю.  Какъ-нибудь
устроимъ.  Такъ  жаль!  Такая  прекрасная  дѣвушка!  Ну,  ну,
не  надо  только  слишкомъ  огорчаться,  вѣдь  еще  не  такъ
плохо—ез  ізі:  пісЬі:  зо  зсЫітт!—ласково  глядя  на  мою,  вѣ-
роятно,  разстроенную  физіономію  и  дрожащія  губы,  утѣ-
шаетъ  онъ.—Богъ  дастъ,  ваша  подруга,  здоровая  и  веселая,
возвратится  къ  намъ.  Я  надѣюсь,  надѣюсь!—И,  по  обыкно-
венію  быстро-быстро  кивая  своей  круглой  головой,  эта  добрая
душа,  тоже  глубоко  взволнованная,  уже  торопится  къ  под-
нимающейся  по  лѣстницѣ  группѣ  учителей,  среди  которыхъ

232 	ТяЖЕЛЫЕ 	ДНИ. 	ОтДАЧА 	СОЧИНЕНІЙ. 	СКЕЛЕТЪ.
 находится  и  Свѣтловъ.  Я  бѣгомъ  лечу  въ  классъ.  На  душѣ
у  меня  посвѣтлѣло:  возможность  спасенія  Вѣры  радостно
мерещится  впереди.  Я  говорю  кое  съ  кѣмъ  изъ  ученицъ,
тамъ  тоже  встрѣчаю  горячее,  живое  участіе.
 —  Будетъ,  будетъ,  все  устроимъ!  —  отыскавъ  меня  на
большой  перемѣнѣ,  весело  киваетъ  мнѣ  Андрей  Карловичъ.—
Я  уже  переговорилъ,  всѣ  съ  удовольствіемъ  помогутъ.
 Теперь  еще  одна  крупная  задача:  убѣдить  Вѣру  согла-
ситься  ѣхать.  Я  опять  отправляюсь  къ  ней,  захвативъ  на  сей
разъ  съ  собой  бутылочку  хорошаго  коньяку,  винограду  и  еіце
кое-чего,  чѣмъ  снабдила  меня  мамочка.  Теперь  я  храбро
везу  эти  вещи,  я  спокойна,  что  онѣ  не  оскорбятъ,  не  задѣ-
нутъ  Вѣру:  вчерашній  разговоръ  слишкомъ  сблизилъ  насъ.
 —  Ну,  какъ  же  ты  себя  чувствуешь  сегодня?—спрашиваю
я,  здороваясь  съ  нею.
 —  Нехорошо.  Голова  сильно  болитъ,  все  время  знобило,
вѣроятно,  начался  маленькій  жаръ.
 Дѣйствительно,  лобъ  у  нея  горячехонькій,  глаза  лихора-
дочно  горятъ,  а  подъ  ними  легли  темные,  широкіе  кругп.
Губы  совершенно  сухія,  и  она  поминутно  проводитъ  по
нимъ  языкомъ.
 —  Это  нехорошо,—говорю  я,  въ  головѣ  же  одна  упорная
мысль:  убѣдить  Вѣру  ѣхать.
 Я  сразу  приступаю  къ  ней:
 —  Всѣ  тебѣ  очень-очень  велѣли  кланяться,  спрашивали
о  твоемъ  здоровьи,  и  знаешь,  Вѣра,  что  всѣ  высказываютъ,
т.-е.  прямо  въ  одинъ  голосъ?  —  Говорятъ,  что  при  катарѣ
легкихъ,  если  только  сыро  и  холодно,  прежде  всего  необхо-
димо  уѣхать,  что  отъ  одной  перемѣны  климата  сразу  ста-
новится  лучше,  понимаешь,  болѣзнь  точно  прерывается,  оста-
навливается,  ну,  а  тогда  поправиться  уже  недолго,  поглотать
тамъ  какихъ-нибудь  пилюль,  порошковъ,  отдохнуть  на  чи-
стомъ  воздухѣ,  и  дѣлу  конецъ.  А  такъ,  въ  сырости,  будетъ
тянуться,  тянуться,  и  изъ-за  пустячной,  въ  сущности,  болѣзни
придется  и  уроки  лишніе  пропускать,  и  силы  терять.  Всѣ
рѣшительно  говорятъ,  что  тебѣ  необходимо  уѣхать.
 —  Да  развѣ  я  сама  этого  не  знаю?  Солнце,  югъ,  горы!..
Еще  бы  тамъ  не  поправиться!  Я  думаю,  только  глядя  на

ТЯЖЕЛЫЕ  ДНИ.  ОтДАЧА  СОЧИНЕНІЙ.  СкЕЛЕТЪ. 	233
 все  это,  сразу  почувствуешь  приливъ  силъ,  вздохнешь  глу-
боко-гл^^боко,  и  этотъ  живительный  воздухъ  излѣчитъ  въ
груди  всякую  боль,  всякіе  катары.  Но  вѣдь  это  невозможно,
Муся,  ты  же  знаешь  наше  положеніе.
 Вотъ  оно  самое  страшное.  Господи,  помоги!
 —  Знаю,  конечно.  Ну,  такъ  что  же?  —  сразу  съ  головой
въ  воду  кидаюсь  я.  —  Ты,  можетъ  быть,  думаешь,  что  бѣд-
нымъ  людямъ  и  лѣчиться  нельзя?  Великолѣпно  лѣчатся  и
ѣздятъ  куда  надо.  Вотъ  мама  разсказывала,  когда  она  еіце
въ  гимназіи  училась,  съ  одной  ея  подругой  было  какъ-разъ,
какъ  съ  тобой.  Ну,  всѣ  сложились,  одолжили  ей  денегъ,  она
поѣхала  и  вылѣчилась,  вернулась  толстая,  красная,  веселая,
получила  прекраснѣйшее  мѣсто  и  постепенно  выплатила  свой
долгъ,—точно  по  наитію  свыше,  не  запинаясь,  вру  я.—Отчего
же  ты  не  можешь  ^акъ  поступить?  Вѣдь  мы  всѣ  съ  радостью,
съ  величайшей  радостыо  все  для  тебя  сдѣлаемъ.  Вѣрочка,
милая!  Тебя  такъ  любятъ,  такъ  сочувствуютъ  тебѣ.  Подумаіі
сама.  Ты  будешь  лежать,  самаговоришь—сегодня  тебѣ  хуже,—
вдругъ,  не  дай  Богъ,  еще  хуже  станетъ?  Что  помогутъ  лѣ-
карства—попортитъ  этотъ  ужасный  климатъ.  А  время  летитъ,
уроки  идутъ,  потомъ  трудно  будетъ  нагнать.  А  такъ,  ты  бы
поѣхала  дня  черезъ  два—-три,  послѣ  Рождества  вернулась  бы
здоровая,  бодрая,  на  свѣжія  силы  курсъ  легонько  подогнала
бы,  запаслась  бы  здоровьемъ  для  экзаменовъ,  для  будущаго
ученья.  Милая,  согласись!  Скажи  вотъ  совсѣмъ,  совсѣмъ  по
совѣсти  скажи:  если  бы  больна  была  не  ты,  а  другой  кто-
нибудь,  скажи,  развѣ  ты  не  сдѣлала  бы  все,  отъ  тебя  зави-
сящее,  чтобы  помочь  ему?  Вѣдь  да?..
 —  Ну,  конечно...
 —  Вотъ  видишь!  А  какое  же  ты  имѣешь  право  лишать
другихъ  этого  громаднаго-громаднаго  удовольствія?  Сама
говоришь:  „столько  горя,  страданій  и  муки,  столько  слезъ
облегченія  ждетъ",  между  тѣмъ,  когда  люди  рвутся,  всѣмъ
сердцемъ  рвутся  осушить  хоть  нѣсколько  этихъ  слезинокъ,
хоть  чуточку  помочь,  ты  не  позволяешь  имъ.  Мы  такъ
хотимъ,  и  я,  и  подруги,  и  Андрей  Карловичъ,  и  Дмитрій
Николаевичъ,  и...
 —  Развѣ  онъ  тоже  знаетъ,  что  я  больна  и  что  докторъ

234 	ТяЖЕЛЫЕ 	ДНИ. 	ОтДАЧА 	СОЧИНЕНІЙ.  СКЕЛЕТЪ.
 посылаетъ  меня  на  югъ?—быстро,  даже  приподнявшись  съ
подушки,  спросила  Вѣра.
 —  Ну,  да,  всѣ  знаютъ.  Я  передавала  отъ  тебя  поклоны,
спрашивали  о  здоровьи,  ну,  и...—опять  немилосердно  вру  я.
 По  счастью,  она,  не  слушая  меня,  слѣдуетъ  за  теченіемъ
собственныхъ  мыслей.
 —  Такъ  это  онъ,  конечно  онъ,  я  сразу  такъ  и  подумала.
 —  Что  такое?
 —  Видишь  ли,  сегодня,  часовъ  этакъ  около  трехъ,  гіри-
ходитъ  посыльный,  вручаетъ  мнѣ  конвертъ,  безо  всякой
надписи,  спрашиваетъ,  я  ли  Вѣра  Михайловна  Смирнова,
и  проситъ  расписаться;  въ  конвертѣ  50  рублей.  Я  сразу
подумала,  что  это  отъ  Свѣтлова,  онъ  почти  всегда  такъ  же
дѣлаетъ.
 —  Значитъ,  это  не  первый  разъ?
 —  Нѣтъ,  не  первый.  Первый  разъ  это  случилось  около
трехъ  лѣтъ,  года  этакъ  два  съ  половиной,  тому  назадъ.
Положеніе  наше  въ  то  время  было  страшно  тяжелое:  отецъ
совершенно  не  могъ  работать,  находился  въ  угнетеннѣйшемъ
нравственномъ  состояніи.  А  тутъ  время  подоспѣло  вносить
плату  въ  гимназію...
 —  Какъ,  развѣты  не  на  казенный  счетъ  учишься?—пере-
биваю  я.
 —  Нѣтъ...  Видишь  ли,  чтобы  освободили  отъ  платы,  нужно
подавать  прошеніе,  разъяснять  свое  матеріальное  положеніе,
свою  нужду,  это  слишкомъ  тяжело  и  больно,  наконецъ,  до
тѣхъ  поръ  кое-какъ  справлялись,  тутъ  же  нашла  такая  тем-
ная  полоса:  отецъ  опять  потерялъ  работу  и  окончательно
палъ  духомъ.  Знаю,  что  гдѣ-то  незадолго  до  того  онъ  слу-
чайно  встрѣтилъ  Дмитрія  Николаевича,  спрашивалъ,  не
можетъ  ли  тотъ  еще  разъ  попытаться  достать  ему  занятій.
Работу  онъ  черезъ  нѣкоторое  время  получилъ,  правда  и
эту  ненадолго,  на  мое  же  имя  въ  серединѣ  января  пришелъ
денежный  пакетъ;  съ  тѣхъ  поръ  ежегодно,  въ  началѣ  сен-
тября  и  января  получается  по  почтѣ  конвертъ,  надписанный
незнакомой  рукой,  въ  немъ  полугодовая  плата  за  ученіе  и
еще  ю  рублей,  вѣроятно  на  книги  и  тетради.  Кто  же,  какъ
не  онъ?  Я,  конечно,  не  знаю,  но  думаю  такъ.  Самъ  всегда

ТЯЖЕЛЫЕ  ДНИ.  ОТДАЧА  СОЧИНЕНІИ.  СкЕЛЕТЪ. 	235
 въ  тѣни,  нельзя  даже  показать,  что  знаешь,  нельзя  поблаго-
дарить...  Вотъ  и  сегодня.  Но  тутъ,  видимо,  поторопился,
послалъ  черезъ  разсыльнаго.  Видишь,  теперь  сама  видишь,
какой  добрѣйшей  души  этотъ  человѣкъ.
 Да,  дѣйствительно,  я  была  тронута,  умилена  до  глубины
души.  Какъ  деликатно,  какъ  незамѣтно!  Онъ  вѣрно  разсчиты-
ваетъ,  что  его  ;іаже  и  не  заподозрятъ.  Какой  же  онъ  хоро-
шій!  Теперь  я  вполнѣ,  вполнѣ  понимаю  то  обожаніе,  то  пре-
клоненіе  передъ  нимъ,  которое  испытываетъ  Вѣра.  Бѣдная!
Вѣдь  это  единственный  свѣтлый  лучъ  въ  ея  жизни,  един-
ственный  человѣкъ,  который  знаетъ,  понимаетъ  ея  несчаст-
наго  отца,  по  которомъ  изболѣлось  ея  бѣдное  сердце.
 —  Ты,  говоришь,  поѣхать?..—въ  раздумьи  черезъ  нѣко-
торое  время  начинаетъ  Вѣра.—А  отецъ?  Какъ  же  я  его
оставлю?  Кто  за  нимъ  присмотритъ?  Вѣдь  это  большой,
несчастный,  больной  ребенокъ.  Я  по  немъ  одномъ  изстра-
даюсь  душой.
 —  Милая,  вѣдь  это  же  недолго,  совсѣмъ  недолго,  какіе-
нибудь  полтора  —  два  мѣсяца.  А  если  ты  хуже  заболѣешь,
если  неспособна  будешь  потомъ  дальше  трудиться?  Вѣрочка,
у  тебя  впереди  такая  большая  задача,  ты  пойдешь  на  меди-
цинскіе  курсы,  будешь  докторомъ.  Помнишь,  ты  мечтала  при-
носить  пользу,  облегченіе,  отраду;  видишь,  ты  нужна,  очень
нужна,  здоровье  все  для  тебя,  не  только  для  тебя,  и  для
другихъ  всѣхъ,  и  для  него,  для  твоего  бѣднаго  отца.  Ты
необходима  ему!  Такъ  лучше  же  теперь,  во-время  подумай
о  себѣ,  пока  болѣзнь  не  запущена,  пока  легко  помочь.  А
отецъ  твой  ни  въ  чемъ  нуждаться  не  будетъ,  мы  о  немъ
позаботимся,  я  буду  навѣщать  его,  сообщать  тебѣ  все  о
немъ  подробно.  Милая,  согласись!  Посмотри  на  эту  ужасную
погоду,  эту  темень.  А  тамъ  солнце,  розы  цвѣтутъ,  синее
море  —  подумай!  Ты  сразу  воскреснешь,  сразу  оживешь.
Поѣдешь,  да?  Ну,  если  любишь  меня,  если  любишь  всѣхъ
насъ,  кто  такъ  хочетъ  тебѣ  добра...
 И  Вѣра  согласилась.
 —  Теперь  все  слава  Богу,  и  вы  не  должны  больше  гру-
стить,  наша  Вѣрочка  вернется  здоровая,  сильная,  веселая,—
крѣпко  пожимая  на  проіцанье  руку  Смирйова,  говорю  я.

236 	ТяЖЕЛЫЕ 	ДНИ. 	ОТДАЧА 	СОЧИНЕНІЙ. 	СкЕЛЕТЪ.
 Что-то  въ  родѣ  блѣдной,  печальной  улыбки  на  минуту
освѣтило  это  поблекшее,  безжизненное  лицо,  глаза  его  съ
глубокимъ  чувствомъ  смотрѣли  на  меня.
 —  Какъ,  чѣмъ  смогу  я  когда-либо  отблагодарить  васъ
за  все,  что  вы  дѣлаете  для  моей  бѣдной  дѣвочки?  —  Опять
слезы  туманили  ему  глаза.
 Мнѣ  стало  совсѣмъ  хорошо  на  душѣ,  какъ  давно  уже
не  было.  Теперь  моя  Вѣрочка  спасена;  можетъ  быть,  ея
настоящая  болѣзнь  пришла  даже  кстати:  благодаря  ей  всѣ
обратили  вниманіе,  приняли  участіе  въ  Вѣрѣ,  и  она  разъ
навсегда  совершенно  поправитъ,  подновитъ  свое  здоровье.
 Въ  гимназію  я  пришла  въ  самомъ  радужномъ  настроеніи;
З^ченицы  тоже  радуются,  что  все  благополучно  улаживается,
такъ  какъ  никто  не  былъ  особенно  убѣжденъ,  что  Вѣра  со-
гласится.  Нашлась  и  спутница,  немолодая,  небогатая  дѣвица,
которая  съ  радостыо  согласилась  согіровождать  больную  въ
Крымъ.
 Наконецъ-то  принесъ  Дмитрій  Николаевичъ  наши  сочи-
ненія.  Хоть  я  все  время  была  занята  исключительно  мыслью
о  Вѣрѣ,  но  все  же  этотъ  вопросъ  нѣсколько  смущалъ  и
тревожилъ  меня.  Какъ  отнесется  Свѣтловъ?  Что  подумаетъ?
Что  скажетъ?
 —  Считаю  для  себя  пріятнымъ  долгомъ  сообщить  вамъ,
что  на  этотъ  разъ  ваши  домашнія  работы  нагіисаны  весьма
недурно,  неудовлетворительныхъ  ни  одной,  есть  же  и  совсѣмъ
хорошія,  по  обыкновенію,  у  г-жи  Зерновой,  г-жи  Штофъ,
г-жн  Снѣжиной  и  многихъ  дрз^гихъ...  Я  даже  позволю  себѣ
не  возвращать  ихъ,  а  сохранить  у  себя,  какъ  дѣлаю  обык-
новенно  съ  наиболѣе  удачными  сочиненіями.
 Классъ  чувствуетъ  себя  крайне  полыценнымъ,  еще  бы—
Свѣтловъ  на  память  сохранилъ!  Но  я  —  сама  не  своя.  „Что
же  это?  А  мое?“  —  съ  ужасомъ  думаю  я,  не  слыша  своего
имени  въ  перечнѣ  приличныхъ  сочиненій.
 —  Что  же  касается  сочиненія  г-жи  Старобѣльской,—про-
должаетъ  онъ,  —  это,  до  нѣкоторой  степени,  литературное
произведеніе,—съ  послѣдними  словами  онъ  обращается  не-
посредственно  ко  мнѣ.—Красиво,  поэтично  и  идейно.  Можно,
конечно,  кое  о  ч*емъ  поспорить,  кое  съ  чѣмъ  не  совсѣмъ

ТЯЖЕЛЫЕ  ДНИ.  ОТДАЧА  СОЧИНЕНІЙ.  СкЕЛЕТЪ. 	237
 согласиться,  но  это  исключительно  дѣло  личнаго  взгляда,  и
сейчасъ  я,  къ  сожалѣнію,  лишенъ  возможности  вступить  съ
авторомъ  въ  маленькій  диспутъ,—при  этихъ  словахъ  по  лицу
его  пробѣгаетъ  та  милая  улыбка,  которая  сразу  преобра-
жаетъ  все  его  лицо.—Мысль  же,  которую  онъ  желаетъ  про-
вести,  проходитъ  вполнѣ  послѣдовательно  и  логично.  Вы,
г-жа  Старобѣльская,  не  пренебрегайте  вашими  способностями
писать,  онѣ  у  васъ  безусловно  есть,  развивайте  ихъ  поне-
множку.—Онъ  уже  совсѣмъ  привѣтливо  и  ласково  смотритъ
на  меня.
 Что  это?  Чудится  мнѣ  теперь  его  доброта  и  привѣтли-
вость  послѣ  всего  того,  что  разсказывала  Вѣра,  какъ  прежде
мерещилась  во  всемъ  его  сухость  и  черствость,  или  онъ,  на
самомъ  дѣлѣ,  иначе  смотритъ  сегодня?  Не  знаю,  но  мнѣ
становится  еіце  веселѣе  и  такъ  пріятно!  Ему  понравилось!
А  что  хотѣлъ  онъ  возразить?  Интересно.  Въ  какомъ  отно-
шеніи  можно  не  согласиться?  Неужели  же  у  меня,  дѣйстви-
тельно,  есть  хоть  малюсенькая  способность  писать?  Вѣдь  это
же  не  кто-нибудь,  а  Свѣтловъ  похвалилъ,  ужъ  онъ-то  по-
нимаетъ,  онъ,  который,  какъ  говорятъ,  не  сегодня  —  завтра
сдастъ  свой  профессорскій  экзаменъ.
 Передъ  слѣдующимъ  урокомъ,  гигіеной,  я  съ  наслажде-
ніемъ  помогаю  Пыльневой  въ  ея,—не  знаю,  впрочемъ,особенно
ли  цлодотворной,—работѣ.  Дѣло  въ  томъ,  что  у  Иры  сразу
установились  натянутыя  отношенія  съ  гигіеной  и  съ  пред-
ставительницей  ея,  нашей  докторшей  Ольгой  Петровной;
благодаря  этому,  Ира  считаетъ  „своей  пріятной  обязан-
ностью“,—какъ  выражается  Дмитрій  Николаевичъ,  постоянно
устраивать  ей  какія-нибудь  непріятности.  Сегодняшній  оче-
редный  номеръ:  привѣсить  скелету  руки  на  мѣсто  ногъ  и
ноги  на  мѣсто  рукъ.  Вотъ  онъ,  бѣдный,  стоитъ  въ  самой
недоступной  для  живого  человѣка  позѣ:  ступни  ногъ  почти
свѣшиваются  къ  ладонямъ  рукъ,  —  однимъ  словомъ,  бери
ноги  въ  руки  и  маршъ.
 „Штучка“  возымѣла  дѣйствіе:  Ольга  ГІетровна  доведена
до  „бѣлаго  каленія",  а  Иринъ  непорочно-святой  видъ  и
безмятежный  взоръ  выражаютъ  ея  полную  нравственную

238 	ТяЖЕЛЫЕ 	ДНИ. 	ОтДАЧА 	СОЧИНЕНІЙ. 	СкЕЛЕТЪ.
 удовлетворенность.  Дежурная  водворяетъ  по  мѣстамъ  ко-
нечности  скелета,  и  урокъ  начинается.
 Веселая,  радостная  отправлялась  я  въ  этотъ  день  къ
Смирновымъ,  по  установившемуся  обыкновенію  со  всякоіі
питательной  и  укрѣпительной  всячиной,  ежедневно  посы-
лаемой  мамочкой  Вѣрѣ.  Я  шла  подѣлиться  съ  ней  извѣ-
стіемъ,  что  все  почти  готово,  спутница  найдена,  такъ  что
черезъ  два,  три  дня  можно  двинуться  въ  путь.  Но  едва
переступила  я  порогъ  комнаты,  какъ  всякое  ожмвленіе  ми-
гомъ  слетѣло  съ  меня.  Вся  блѣдная,  казалось,  безъ  кровинкп
въ  лицѣ,  вытянувшись  на  спинѣ  и  закрывъ  глаза,  лежала
Вѣра;  рядомъ  совсѣмъ  убитая,  словно  застывшая,  сидѣла
жалкая,  согбенная  фигура  ея  отца.  При  моемъ  приближеніи
онъ  всталъ,  а  вѣки  Вѣры,  приподнявшіяся  на  мгновеніе,  снова
замкнулись.
 —  Ей  хуже?—со  страхомъ  спросила  я.
 Онъ  только  безмолвно,  утвердительно  кивнулъ  головой.
 —  Но  что  такое?  Докторъ  былъ?  Нѣтъ?  Такъ  надо
послать  скорѣй,  сейчасъ.  Впрочемъ,  нѣтъ,  погодите,  я  нашего,
нашего  всегдашняго  доктора  приведу,  онъ  такой  хорошій,
онъ  непремѣнно  поможетъ,—суетилась  я.
 Смирновъ,  убитый,  продолжалъ  безмолвно  стоять.
 —  Не  поможетъ  и  вашъ  докторъ,—вдругъ  тихо,  едва
слышно  заговорила  Вѣра:—кровь  горломъ  хлынула...  это...
конецъ.
 —  Вѣра,  Вѣрочка!  Что  ты,  Богъ  съ  тобой!  Что  ты  го-
воришь?  Неправда,  этого  быть  не  можетъ!—чуть  не  рыдая,
бросилась  я  къ  ней.—Пройдетъ,  все  пройдетъ!  Только  бы
уѣхать  поскорѣй;  понимаешь,  уже  все  готово,  все  такъ  хорошо
складывается;  барышня,  которая  съ  тобой  поѣдетъ,  такая
милая.  А  тамъ,  ты  сама  говорила:  море,  солнце,  горы...
 Она  опять  чуть  слышно  перебила  меня:
 —  Не  увижу  я  всего  этого...  Поздно...
 —  Неправда,  неправда!  не  ноздно,  что  ты  говоришь!
Вѣдь  тебѣ  всего  17  лѣтъ,  и  вдругъ  „поздно".  Я  сейчасъ  же
поѣду  за  Перскимъ,  онъ  такой  знающій,  онъ  сразу  тебя  на
ноги  поставитъ.—Я  уже  хотѣла  бѣжать.

ТЯЖЕЛЫЕ  ДНИ.  ОТДАЧА  СОЧИНЕНІЙ.  СкЕЛЕТЪ.
 —  Погоди,  не  уходи,  посиди...—тихо  прошептала  Вѣра;
ей,  видимо,  очень  трудно  было  говорить.  Она  помолчала...
 —  Муся,  вѣдь  это  смерть...  кровь  горломъ...  это  послѣд-
нее...  я  знаю...  я  чувствую  смерть...  смерть  въ  груди...—Она
съ  трудомъ  гіереводила  духъ.—Не  перебивай...  силъ  такъ
мало...  Я  бы  хотѣла  съ  нимъ  проститься...  съ  Дмитріемъ
Николаевичемъ...  поблагодарить  за  все...  сказать...—совсѣмъ
ослабѣвъ,  она  не  договорила.
 —  Милая,  родная,  успокойся.  Онъ  придетъ,  я  попрошу,
скажу,  передамъ  все...  Только  это  неправда,  ты  поправишься,
да,  Богъ  не  захочетъ,  не  позволитъ!..—не  помню,  что  гово-
рила  я,  я  теряла  голову.
 Въ  тотъ  же  вечеръ  нашъ  докторъ,  мамочка  и  я  былн
всѣ  трое  снова  у  Смирновыхъ.  Вѣра  лежала  совсѣмъ  блѣд-
ная,  безжизненная,  не  говоря  ни  слова.
 —  Пустяки,  ничего  опаснаго,—громко  и  твердо  произнесъ
Перскій  у  самой  ея  постели.—Дѣвица  очень  малокровная,
сильно  ослабѣла  да  еще  и  нервная  страшно:  показалась
горломъ  кровь,  она  и  перепугалась.  А  я  скажу:  слава  Богу,
что  такъ,  это  очистило  легкія,  и  теперь  на  свѣжемъ  воздухѣ
дѣло  скорѣй  пойдетъ  къ  выздоровленію,—увѣреннымъ,  убѣди-
тельнымъ  тономъ  продолжалъ  онъ.—Въ  17  лѣтъ  съ  болѣзнью
бороться  еще  не  трудно.
 —  Положеніе  серьезное,—грустно  произнесъ  онъ,  выходя
съ  нами  на  улицу,—организмъ  страшно  истощенъ,  сердце
слабое...
 —  Такъ  неужели  же  нѣтъ  надежды?—испз^ганно  спро-
сила  мамочка.
 —  Я  не  говорю,  что  нѣтъ,  говорю  —  мало.  Впрочемъ,
отчаиваться  рано,—молодость  чудеса  творитъ.  Но  скорѣй,
скорѣй  на  воздухъ,  въ  этой  обстановкѣ  смерть  неминуема.
 Боже  мой,  Боже,  неужели?..

XI.
 Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Проводы.
 ридя  на  слѣдующій  день  въ  гимназію,  я  съ  самаго
утра  стала  караулить  Свѣтлова,  чтобы  исполнить
желаніе  Вѣры.  Какъ  на-зло,  на  этотъ  разъ  урока
у  него  въ  нашемъ  классѣ  не  было,  видно,  и  въ
другихъ  тоже,  по  крайней  мѣрѣ,  въ  теченіе  пер-
выхъ  двухъ  перемѣнъ  поиски  мои  не  увѣнчались  успѣхомъ.
Наконецъ,  послѣ  третьяго  урока,  едва  выйдя  изъ  класса,  я
замѣтила  его  высокую,  стройную  фигуру  уже  на  противо-
положномъ  концѣ  коридора,  у  самой  лѣстницы.  Стремглавъ
полетѣла  я  за  нимъ.
 —  Дмитрій  Николаевичъ!—немного  не  настигнувъ  еще
его,  позвала  я.
 Онъ  поспѣшно  повернулся;  при  видѣ  меня  лицо  его
изобразило  крайнее  удивленіе;  не  мудрено:  за  эти  полтора
года  я,  кажется,  единственная  ученица,  которая  ни  разу  не
останавливала  его  гдѣ  бы  то  ни  было,  ни  разу  не  задавала
никакихъ  постороннихъ  вопросовъ.
 —  Дмитрій  Николаевичъ,  мнѣ  очень  нужно  поговорить
съ  вами,—вполголоса  заявляю  я.
 Онъ,  видимо,  удивленъ  еіце  больше.
 —  Къ  вашимъ  услугамъ.
 —  Да,  но  мнѣ  надо  сказать  такъ,  чтобы  никто  не  слы-

Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Проводы.
 241
 шалъ,  чтобы  ученицы  не  слышали...  Можно  мнѣ  спуститься
вмѣстѣ  съ  вами  по  лѣстницѣ?  Пока  мы  до  самаго  низу
дойдемъ,  я  вамъ  все  объясню.
 —  Конечно,  пожалуйста.
 —  Смирнова,  Вѣра,  больна,  очень  больна...—начинаю  я.
 —  Да,  я  слышалъ.  Ей  нужно  скорѣй  ѣхать.  Когда  она
собирается?
 —  Завтра,  но  ей  стало  такъ  плохо...  я  не  знаю,  поѣдетъ
ли  она...  Она  говоритъ...  что  умираетъ...  сама  чувствуетъ...
И  вотъ  она  очень,  очень  хочетъ  увидѣть  васъ,  очень  про-
ситъ...  проститься...
 Меня  начинаютъ  душить  слезы;  всякое  напоминаніе  о
тяжеломъ  положеніи  Вѣры  мнѣ  невыносимо.
 —  Неужели  такъ  плохо?
 Я  только  утвердптельно  киваю  головой.
 —  Кровь  горломъ  хлынула...  —  наконецъ  поясняю  я.—
Вѣдь  вы  придете?  Да?  Пожалуйста,  непремѣнно.  Сегодня
же?  Да?  Такъ  я  ей  скажу,  порадую  ее.
 —  Приду,  конечно;  тутъ  не  можетъ  быть  и  вопроса,
приду,  какъ  только  освобожусь.  Бѣдная  дѣвушка!..  А  адреса
вы  мнѣ  не  дали.
 Я  говорю.
 —  Благодарю  васъ.
 Онъ  идетъ  въ  учительскую,  а  м  медленно  бреду  наверхъ.
 Едва  закуспвъ  кое-чѣмъ  по  возвращеніи  домой,  я  лечу
къ  Смирновымъ.  Что  тамъ  сегодня?  Да  и  надо  поскорѣй
передать  Вѣрѣ  пріятную  новость,  порадовать  ее,  что  Свѣт-
ловъ  придетъ.
 Въ  этотъ  день  ей  какъ  будто  чуточку  лучше,  но  слабость
послѣ  вчерашней  потери  крови  все  еще  очень  сильна.
 —  Вѣрочка,  я  передала  Дмитрію  Николаевичу,  онъ  обѣ-
іцалъ  прійти,  непремѣнно  прійти,—говорю  я.—Уже  вѣрно
скоро,  сказалъ:  какъ  только  освобожусь.
 —  Правда?—радостнымъ  вздохомъ  вырывается  изъ  ея
груди.—Вотъ  спасибо...  И  тебѣ  спасибо...—Она  нѣжно  сжи-
маетъ  мою  руку.—Говоришь,  скоро?  Я  не  очень  растрепана?—
Она  проводитъ  рукой  по  волосамъ.
 В.  Новііцкая.  Первыя  грезы. 	16

242
 Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Гіроводы.
 —  Нѣтъ,  нисколько.
 Какая  же  она  красивая!  Темные,  гладкіе  волосы,  съ  про-
боромъ  посрединѣ,  лежатъ  двумя  густыми,  длинными  косами
на  ея  груди,  темныя  же,  словно  нарисованныя,  брови,  пу-
шистыя,  почти  черныя  рѣсницы  еще  больше  оттѣняютъ
нѣжную,  прозрачную  кожу;  тонкій,  будто  выточенный,  не-
большой  носъ,  чуть  пріоткрытыя  красивыя  губы,  большіе,
вдумчивые,  печальные  глаза,  слишкомъ  блестящіе,  слишкомъ
живые,  на  этомъ  блѣдномъ,  будто  камея,  лицѣ.  Совсѣмъ
тихо.  Вѣра,  видимо,  напряженно  прислушивается.  Легкій
звонокъ.  Еще  шире  открываются  громадные  глаза  дѣвушки,
что-то  особенное,  мягкое  загорается  въ  нихъ,  на  щекахъ
разливается  легкій  румянецъ.  Дверь  отворяется.  Своей
мягкой,  почти  безшумной  походкой  входитъ  Свѣтловъ.
Чтобы  не  стѣснять  Вѣру,  я  отхожу  къ  окну  и  смотрю  во
дворъ.
 Поздоровавшись  со  мной,  Дмитрій  Николаевичъ  напра-
вляется  къ  Вѣрѣ.
 —  Здравствуйте,  Вѣра  Михайловна.  Я  слышалъ,  вы  въ
дорогу  собираетесь,  такъ  вотъ  пришелъ  пожелать  вамъ
счастливаго  пути,  всего-всего  хорошаго.
 —  Спасибо,  спасибо  вамъ,  Дмитрій  Николаевичъ...  За
все  спасибо...—задушевно  начинаетъ  Вѣра.—Я  такъ  хотѣла
еще  разъ  увидѣть  васъ...  поблагодарить...  такъ  боялась,  что...
умру,  не  сказавъ  вамъ  ничего...
 Я  дѣлаю  всѣ  усилія,  чтобы  не  слышать,  но  каждое  слово,
самое  тихое,  долетаетъ  до  меня.  Слезы  опять  подступаютъ
мнѣ  къ  горлу.
 —  Ііолно,  Вѣра  Михайловна,  Господь  съ  вами!  Что  за
мрачныя  мысли.  Если  бы  люди  такъ  легко,  изъ-за  всякаго
небольшого  недомоганія,  разставались  съ  жизнью,  міръ
совсѣмъ  опустѣлъ  бы.  Просто  ваши  нервы  гуляютъ,  и  наша
пасмурная,  сѣрая  погода  навѣяла  на  васъ  такія  сѣрыя  мысли.
Вотъ  посмотрите,  какъ  только  немного  спуститесь  вы  къ
югу  и  еще  только  въ  вагонное  окошечко  улыбнется  вамъ
жизнерадостное,  южное  солнце,  всѣ  ваши  хмурыя  мыслн
какъ  рукой  сниметъ;  это  такой  вѣрный,  старый,  испытанный
цѣлитель,  онъ  васъ  въ  одну  недѣлю  такъ  преобразитъ,  что

Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Проводы. 	243
 вы  сами  себя  не  узнаете.  Ну,  конечно,  немного  и  помочь
ему  надо:  во-первыхъ,  вѣрить  ему,  а  во-вторыхъ,  ни  о  чемъ
не  безпокоиться,  ни  объ  урокахъ,  ни  объ  экзаменахъ,  ни  о
домѣ,  ни  о  папашѣ.  Въ  гимназіи  все  уладится:  при  вашихъ
способностяхъ  и  усердіи  вы,  поздоровѣвъ,  шутя,  все  подго-
ните;  о  папашѣ  еще  меньше  основанія  тревожиться,  его  ужъ
мнѣ  поручите.  Мы  вѣдь  съ  вашимъ  отцомъ  такіе  старые,
такіе  добрые  знакомые,  онъ  знаетъ  мое  искреннее  располо-
женіе,  мое  самое  горячее  участіе  къ  нему,  мы  всегда  другъ
друга  хорошо  понимали,  поймемъ  и  теперь...  Не  правда  ліі,
Михаилъ  Яковлевичъ?—обратился  онъ  къ  Смирнову,  стояв-
шему  нѣсколько  въ  сторонѣ.—-Онъ  будетъ  вамъ  сообщать,
не  слишкомъ  ли  я  его  обижаю,  вы  будете  ему  писать  о  себѣ.
Потомъ  вы  пріѣдете,  здоровая,  обновленная  и  тѣломъ,  и
духомъ,  тогда  вы  увидите,  что  не  все  мрачно  на  свѣтѣ,
что.есть  и  радость,  и  счастье,  что  оно  иногда  такъ  неожи-
данно  мелькнетъ,  такъ  ярко  освѣтитъ  все  кругомъ.
 Какъ  тепло,  задушевно  звучалъ  его  голосъ,  какъ  бодро,
увѣренно  произнесъ  онъ  послѣднюю  фразу!  Кажется,  слова
его  благотворно  повліяли  на  Вѣру.  Стоя  все  еще  спиной,  я
не  видала  лица  ея,  но  услышала  голосъ:
 —  Вы  въ  самомъ  дѣлѣ  думаете,  что  я  поправлюсь?  Смогу
дальше  учиться,  жить,  работать?
 —  Да  разумѣется,  конечно!  Зачѣмъ  бы  иначе  совѣтовали
вамъ  ѣхать?  Хворать  и  умирать  можно  и  здѣсь,  на  югъ
ѣдутъ  здоровѣть,  набираться  силъ  для  жизни,  работы.—
Опять  звучала  въ  голосѣ  его  неотразимая  убѣдительность.
 Оба  замолкли,  и  въ  комнатѣ  снова  настала  тишина.  Я
повернулась.  Вѣра  лежала,  мечтательно,  задумчиво  устре-
мивъ  глаза  передъ  собой;  выраженіе  лица  ея  казалось  яснѣе,
спокойнѣе.  Вотъ  опустились  усталыя  вѣки,  слабость  брала
свое.
 Свѣтловъ  неслышно  прошелъ  черезъ  комнату  и  прибли-
зился  къ  Смирнову,  который  все  время  неподвижно  стоялъ
невдалекѣ  отъ  двери.  Вся,  точно  застывшая,  фигура  несчаст-
наго  изображала  глубокую,  тихую,  безысходную  печаль.
 Казалось,  это  новое  горе  окончательно  придавило,  при-
 16*

244 	Опять 	у 	Вѣры. 	Свѣтловъ. 	Гіроводы.
 шибло  его;  онъ  стоялъ  такой  безропотный,  безпомощный,
безотвѣтный.  Опять,  опять  сжимаютъ  мнѣ  горло  слезы,  такъ
безконечно  жаль  этого  страдалыда.  Дмитрій  Николаевичъ
дружески  кладетъ  ему  руку  на  плечо,  начинаетъ  убѣди-
тельно  говорить  что-то.  Я  не  слышу  ни  звука,  онъ  говоритъ
шопотомъ,  я  вижу  только,  что  лицо  Смирнова  остается
сперва  все  такимъ  же  безжизненнымъ,  безотраднымъ,  только
разъ,  возражая  на  какія-то  слова  Свѣтлова,  онъ  отчаянно,
безнадежно  машетъ  рукой*
 —  Я,  я,  одинъ  я,  виноватъ!..  —  доносится  до  меня  его
скорбный  возгласъ.
 Опять  что-то  говоритъ  Дмитрій  Николаевичъ;  лицо  у
него  хорошее,  свѣтлое,  глаза  такъ  мягко  свѣтятся.  Подъ
вліяніемъ  его  словъ  что-то,  будто,  оживаетъ  и  на  томъ  блѣд-
номъ,  изможденномъ  лицѣ;  опущенная  голова  немного  при-
поднимается,  глаза  не  смотрятъ  уже  равнодушно  на  полъ,
они  устремлены  на  лицо  говорящаго;  теперь  Смирновъ  слу-
шаетъ  внимательно,  жадно  слушаетъ  каждое  его  слово;  что-то
будто  загорается  въ  этомъ  потухшемъ  взорѣ,  что-то  дрожитъ,
пробуждается  въ  этихъ  поблекшихъ  чертахъ.  Что  нашелъ
емз^  сказать  Свѣтловъ?  Чѣмъ  утѣшилъ,  подбодрилъ  онъ  этого
несчастнаго?  А  ясно,  что  оно  именно  такъ.
 —  Спасибо,  большое,  громадное  спасибо!  —  вырывается
изъ  глубины  души  отца  Вѣры,  іі  онъ  крѣпко  съ  влажнымп
глазами  сжимаетъ  руку  Дмитрія  Николаевича.—Какъ  отбла-
годарить,  чѣмъ?—бормочетъ  онъ  растроганно.
 —  Ничѣмъ  и  не  за  что.  Я  всего  только  эгоистъ,—улы-
баясь,  отвѣчаетъ  тотъ.
 Опять  въ  комнатѣ  тихо-тихо.  Вѣра,  видимо,  задремала.
 —  Мнѣ  пора,  —  шопотомъ  обращаюсь  я  къ  Смирнову.—
Заьтра  приду,  какъ  можно  раньше.  Пусть  Вѣрочка  спитъ
теперь,  она  еще  такъ  слаба.
 Слѣдомъ  за  мной  собирается  и  Свѣтловъ.  Мы  безшумпо
направляемся  въ  кухню.  Крѣпко  пожавъ  руку  хозяина,  я
уже  вышла  на  лѣстницу.
 —  Виноватъ,  одну  минуточку,—извиняется  Дмитрій  Ни-
колаевичъ,  и  возвращается  въ  кухню.
 Я  вижу  сквозь  полуотворенную  дверь,  какъ  этотъ  мо.ло-

Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Проводы.. 	245
 дой,  высокій,  изящный,  такой  сильный,  такой  большой  дзтаи
человѣкъ,  подходитъ  къ  Смирнову,  крѣпко,  горячо  обнимаетъ
его  жалкую,  безсильную,  изможденную  фигуру.
 —  Такъ  помните,  вы  дали  мнѣ  слово.  Правда,  другъ  мой?
Увидите,  какъ  хорошо  заживемъ  мы  съ  вами.  Вѣдь  и  я  со-
всѣмъ,  совсѣмъ  одинъ!—и  что-то  безконечно  грустное,  какъ
показалось  мнѣ,  прозвучало  въ  его  послѣднихъ  словахъ.
Еще  разъ  крѣпко  обнявъ  Смирнова,  онъ  поспѣшно  вышелъ
на  лѣстницу.
 Вотъ  онъ  стоитъ  передо  мной  и,  застегивая  пальто,  что-то
говоритъ.  Но  я  не  слышу,  не  могу  вслушаться,  что  именно;
на  мою  душу  нахлынуло  такъ  много  чего-то,  столько  спль-
ныхъ  впечатлѣній,  весь  этотъ  день,  все,  что  слышала,  ви-
дѣла  я,  эта  послѣдняя  сцена,  сейчасъ  тамъ  за  дверями...
Мнѣ  и  плакать  хочется  и  Лісказать  ему,  Свѣтлову,  все  боль-
шое,  накопившееся  на  моемъ  сердцѣ;  но  я  только  молча
смотрю  на  него,  слезы  застилаютъ  мнѣ  глаза.
 —  Господи,  какой,  какой  вы  хорошій!—вдругъ  невольно
срывается  съ  моего  языка.  Я  поспѣшно  достаю  изъ  муфты
носовой  платокъ  и  вытираю  глаза.
 —  Благодарю  за  доброе  слово,—тепло  говоритъ  онъ.—
Но,  право,  я  ничѣмъ  не  заслужилъ  его.  Я  давно  знаю  и
искренно  люблю  Смирнова.  Что  это  былъ  за  чудный  чело-
вѣкъ!  Добрый,  чуткій,  неподкупно  честный.  Впрочемъ,  все
это  онъ  сохранилъ  и  теперь,  но  перенесенное  горе  прибило,
уничтожило  его.  Вы,  конечно,  знаете  ихъ  печальную  по-
вѣсть;  послѣ  этого  несчастья  жизнь  замерла  въ  немъ,  силы
исчезли  и,  безпомощно  опустивъ  руки,  онъ  далъ  мутному
потоку  постепенно  убаюкивать  и  увлекать  себя.
 Я  слушаю,  медленно  спускаясь  съ  лѣстницы,  а  въ  головѣ
моей  бѣгутъ  мысли:  вѣдь  и  его,  Свѣтлова,  жизнь  тоже  оби-
дѣла,  и  у  него  было  горе,  вѣрно,  есть  еще  теперь:  какъ
скорбно  звучали  только-что  слова:  „Я  вѣдь  совсѣмъ,  со-
всѣмъ  одинъ“!..  Но  онъ  не  опустилъ  рукъ,  наоборотъ,  онъ
тянулся  вверхъ,  въ  высь,  работалъ,  не  сегодня—завтра  онъ
профессоръ,  у  него  хватаетъ  силы  не  только  для  себя,  но
и  утѣшать,  поддерживать  другихъ.  Все  это  хочется  мнѣ

246
 Опять  у  Веры.  Свѣтловъ.  Проводы.
 сказать  Свѣтлову.  Словно  подсл}шіавъ  мои  мысли,  онъ  про-
должаетъ:
 —  Конечно,  есть  счастливцы,  которымъ,  въ  концѣ-кон-
цовъ,  удается  справиться  со  своимъ  горемъ,  но  тѣмъ  глубже,
тѣмъ  сильнѣе  жаль  тѣхъ  несчастныхъ,  обойденныхъ  судьбой.
Развѣ  виноваты  они,  что  она  надѣлила  ихъ  меньшими  си-
лами?  Такъ  ли  ужъ  велика  заслуга  тѣхъ,  болѣе  крѣпкихъ,
смогшихъ  устоять?  Что  глубоко  цѣню  я  въ  Смирновѣ,  это
то,  что  онъ  сберегъ  свою  чистую,  незлобивую,  ясную  душ}?;
воля  ослабла,  а  въ  душѣ  ясно  теплится  сохранившаяся  искра
Божія.  Мнѣ  почему-то  кажется,  вѣрнѣе  чувствуется,  что
новое  горе,  —болѣзнь  дочери,  которую  онъ  обожаетъ,  силь-
нѣй  раздуетъ  эт}'  искру,  что  душа  вырвется  изъ  того  оцѣ-
пенѣнія,  въ  которое  она  словно  закована.  Первое  горе  чуть
совсѣмъ  не  убило  въ  немъ  человѣка,  второе—должно  раз-
будить  его,  конечно,  только  въ  томъ  случаѣ,  если  дочь  его
останется  жить;  не  дай  Богъ,  нѣтъ,  тогда  все  будетъ  без*
возвратно  кончено  для  него,  онъ  неудержимо  гюкатится
пнизъ  по  наклонной  плоскости.
 —  А  вы  думаете  она  поправится?
 —  Я  надѣюсь.  Я  такъ  искренно,  такъ  горячо  желаю  этого
ради  несчастнаго  отца,  ради  нея  самой,  ради  всѣхъ  вообіце:
жалко,  когда  уходятъ  хорошіе  люди,  ихъ  немного...
 Мы  идемъ  по  чистой,  словно  выбѣленной  улицѣ,  которую
вотъ  только  сейчасъ,  пока  мы  сидѣли  у  Вѣры,  запорошило
первымъ  пушистымъ  снѣжкомъ...  Точно  привѣтливѣе,  свѣт-
лѣе  стало  все  кругомъ  отъ  этого  искрящагося  при  свѣтѣ
уже  зажженныхъ  фонарей  легкаго  снѣжнаго  полога.
 —  Видите,  сама  природа  идетъ  навстрѣчу  нашему  жела-
нію:  вотъ  и  снѣгъ;  смотрите,  какой  крѣпкій,  хрустящій,  надо
надѣяться,  продержится  прочно,  значитъ,  гнплая  осень,  этоті,
самый  неумолимый  врагъ  всѣхъ  легочныхъ  больныхъ,  за
плечами,  самое  трудное,  самое  опасное  время  прошло,  кри-
зисъ  пережитъ.  Я  думаю,  что  съ  наступленіемъ  мороза  должна
миновать  острая  опасность,  а  до  весны  еще  столько  времени,
•долженъ  же  югъ  сдѣлать  свое  великое  дѣло.
 Медленно  идя  и  все  время  бесѣдуя,  мы  приблизились  къ
нашему  дому.  Говорилъ  больше  Дмитрій  Николаевичъ,  а  я

Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Проводы. 	247
 слушала  и  смотрѣла  на  него.  Въ  душѣ  моей  никакъ  не  со-
вмѣщалось  представленіе  о  прежнемъ  Дмитріи  Николаевичѣ,
томъ  „холодномъ,  замороженномъ",  той  „ледяной  безчув-
ственной  сосулькѣ",  какъ  величала  я  его,  котораго  привыкла
видѣть  въ  классѣ  сдержаннымъ,  корректнымъ,  съ  тѣмъ,
что  шелъ  теперь,  рядомъ  со  мной,  съ  мягкимъ  выраженіемъ
въ  лицѣ,  съ  теплыми  нотками,  звучащими  въ  голосѣ,  кото-
рый  какіе-нибудь  полчаса  назадъ  обнималъ  старика  Смир-
нова,  подбадривалъ  Вѣру,  у  котораго  сорвалась  грустная
нотка  объ  одиночествѣ,  который  умѣлъ  все  такъ  понять,
такъ  извинить.  „Велика  ли  заслуга  тѣхъ  другихъ,  которымъ
судьба  дала  больше  силъ,  чтобы  устоять?“—говорилъ  онъ.
Ни  малѣйшаго  самомнѣнія!  О,  этотъ  не  старается  казаться
лучше,  чѣмъ  онъ  есть,  впрочемъ  ему  и  не  надо.
 Опять  мнѣ  хочется  что-то  сказать  ему,  сама  не  знаю  что,
хочется  извиниться,  что  я  раньше  такъ  невѣрно,  нехорошо,
несправедливо  думала  о  немъ;  но  я  не  говорю  ни  слова,
только  крѣпко-крѣпко  пожимаю  протянутую  мнѣ  руку,  и
снова  мнѣ  хочется  плакать...
 Сегодня,  наконецъ,  проводили  мы  нашу  бѣдную,  дорогую
Вѣру.  Съ  наступившимъ  легкимъ  морозцемъ  ей,  дѣйстви-
тельно,  сдѣлалось  немного  лучше;  докторъ  сказалъ  восполь-
зоваться  этимъ  и  немедленно  отправить  ее.  На  душѣ  у  бѣд-
ненькой  тоже  будто  немного  прояснилось;  она  крѣпко  вѣ-
ритъ  въ  выздоровленіе,  вѣритъ  въ  жизнь,  такъ  страстно
хочетъ  жить.
 —  Мнѣ  теперь  хорошо,  совсѣмъ  хорошо,—говоритъ  она,—
только  слабость  еще  осталась,  но  я  убѣждена,  что  Дмитрій
Николаевичъ  правъ:  южное  солнце  укрѣпитъ  меня.  Недаромъ
я  всегда  такъ  вѣрила  въ  него,  такъ  любила  это  милое,  го-
рячее  солнце;  быть  можетъ,  это  было  безсознательное  стре-
мленіе  къ  нему,  предчувствіе,  что  именно  оно  исцѣлитъ  и
спасетъ  меня.  А  море?  А  бирюзово-синее  южное  небо?  Го-
споди,  неужели  же,  дѣйствительно,  я  доживу  до  такого  бла-
женства,  на-яву  увижу  все  это?  Мнѣ,  мнѣ  и  вдругъ  такое
громадное  счастье!  Да,  да,  теперь  я  знаю,  вѣрю,  что  доживу,
буду  жить,  столько  силъ,  кажется,  гірилило  въ  мою  душу.
Знаешь,  мнѣ  иногда  грезится,  что  я  уже  вижу  эту  красивую,

248 	Опять 	у 	Вѣры. 	Свѣтловъ. 	Проводы.
 горячую  картину  юга,  что  уже  вдыхаю  этотъ  живительный
воздухъ,  и  онъ  теплой  волной  расходится  по  всему  моему
суіцеству.
 Милая  Вѣра!..  Бѣдная!..  Мнѣ  временами  вѣрится  вмѣстѣ
съ  нею,  временами  же  становится  страшно,  глядя  на  весь
ея  воздушный,  прозрачный  обликъ;  въ  такія  минуты  я  прячу
отъ  нея  свое  лицо,  по  которому  катятся  слезы.
 Въ  каретѣ,  въ  лежачемъ  положеніи,  со  всѣми  предосто-
рожностями,  перевезли  больную  на  вокзалъ  и  положили  въ
вагонъ.  Все,  что  можно  было  сдѣлать  для  ея  спокойствія  и
удобства,  кажется,  было  сдѣлано.  Весь  классъ  пришелъ  про-
вожать  ее,  и  всякій  что-нибудь  принесъ,  чтобы  порадовать,
доставить  ей—кто  знаетъ?—можетъ  быть,  въ  послѣдній  разъ,
удовольствіе,  удобство  и  развлеченіе.
 —  Вотъ  это,  Вѣра,  тебѣ  въ  дорогѣ  погрызть,  чтобы
время  скорѣе  бѣжало,—суетъ  ей  Ермолаева  цѣлыхъ  три  ко-
робки  всякихъ  сластей.—А  это,  чтобы  потомъ  пить  не  хо-
тѣлось,—и  добрая  толстушка,  всегда  готовая  пожевать  сама,
вручаетъ  еще  большой  мѣшокъ  съ  апельсинами.
 —  Меня  мама  всегда  заставляетъ  въ  дорогу  цадѣвать
такую  штуку,  знаешь,  замѣчательно  тепло  и  уютно,  мягко
такъ  въ  ней,—говоритъ  Штофъ,  протягивая  Вѣрѣ  длинную
шерстяную,  вязаную  кофту.  —  Если  неудобно  будетъ  —  сни-
мешь,  а  тамъ,  въ  Крыму,  пригодится,  будешь  въ  ней  гулять
ходить,  она  такая  легкая.
 При  словахъ  „гулять  ходить“  радостная  улыбка  разли-
вается  по  лицу  Вѣры,  но  у  нѣкоторыхъ  изъ  насъ  больно
сжимается  сердце  отъ  нихъ:  такъ  трудно  вѣрится,  чтобы
она,  такая,  какою  въ  данную  минуту  видимъ  мы  ее,  въ  со-
стояніи  была  выполнить  это.
 —  Вотъ  возьми...  это,  чтобы  ускорить  тебѣ  приближеніе
юга,  чтобы  тебѣ  казалось,  что  ты  уже  подъѣхала  къ  веснѣ,—
протягиваетъ  Пыльнева  довольно  большой  букетъ  живыхъ
цвѣтовъ.
 Принесшею  цвѣты  оказывается  не  она  одна—ихъ  много,
слишкомъ  много,  такъ  что  опять  мнѣ  становится  тяжело,
хочется  плакать:  эта  лежащая  на  бѣлой  наволочкѣ,  такая
блѣдная,  слабая,  прозрачная  Вѣра,  вся  обложенная  цвѣ-

Опять  у  Вѣры.  Св-ътловъ.  Проводы.
 249
 тами,  кажется  ночти  не  живой,  почти  отлетѣвшей  отъ
насъ,  и  сами  проводы  представляются  чѣмъ-то  болѣе  тяже-
лымъ  и  безвозвратнымъ.
 Я  совсѣмъ  не  могу  говорить,  только  смотрю  и  смотрю
на  это  милое,  бѣдное  личико.  Всѣ  цѣлуютъ  ее.  Летятъ  такія
хорошія,  теплыя  пожеланія,  радостныя  напутствія,  а  по  ли-
цамъ  всѣхъ  неудержимо  струятся  слезы,  печальныя  слезы.
Только  на  Вѣриныхъ  глазахъ  блестятъ  тихія,  счастливыя
росинки.
 —  Спасибо,  сгіасибо!  Спасибо,  дорогія,  спасибо,  милыя
мои!..  За  все  спасибо!..  До  свиданія!  До  радостнаго,  сча-
стливаго,  Богъ  дастъ,  скораго  свиданія!..
 Сама  она  теперь  твердо,  глубоко  вѣритъ  въ  него.  Дай
Богъ,  дай  Богъ!..
 А  мнѣ  такъ  грустно...  Въ  глазахъ  у  меня  ыеотвязно
стоитъ  согбенная,  скорбная,  высокая  фигура  человѣка  съ
блѣднымъ  лицомъ,  словно  застывшая  на  платформѣ  вокзала,
съ  неподвижно  устремленнымъ  взоромъ  въ  сторону  уходя-
іцаго  поѣзда;  горькія,  тяжелыя  слезы  обильно  и  безпомощно
текутъ  по  его  убитому  лицу...
 Что  думаетъ,  что  чувствуетъ  сейчасъ  Вѣра?  Съ  каждымъ
проходящимъ  часомъ  поѣздъ  все  ближе  и  ближе  несетъ  ее
къ  жаркому  солнцу  и  яркому  югу.  Боже  мой,  Боже!  Неужели
они  не  оправдаютъ  ея  горячей  вѣры  въ  нихъ?..

ооооооооооооооооооо
 XII.
 Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  номойнаго
ведра.
 и  не  запомню,  когда  держала  въ  рукахъ  днев-
никъ,  вѣрно  ужъ  мѣсяца  полтора  прошло,  но
все  это  время  я  была  въ  такомъ  скверномъ
настроеніи,  что  ничто  не  интересовало  и  только
такъ,  будто  бочкомъ,  едва  касаясь,  проходило
мимо  меня.  Хотѣлось  только  думать  и  думать,  но  вѣдь
мыслей  всѣхъ  не  запишешь.  Думала  я,  дѣйствительно,
много,  главнымъ  образомъ  о  Вѣрѣ,  о  Дмитріи  Николаевичѣ,
о  жизни  вообше.  Изъ  Крыма  приходили  все  печальныя,
безотрадныя  вѣсти.  Маргарита  Васильевна  едва  довезла  бѣд-
ную  Вѣру,  такъ  плохо  чувствовала  она  себя  въ  дорогѣ,  и
тамъ,  на  мѣстѣ,  первое  время  жизнь  чуть  теплилась  въ  ней.
Вдругъ,  къ  нашей  великой  общей  радости,  больной  стало
лучше,  много  лучше:  она  уже  можетъ  сидѣть,  на-дняхъ,  на-
конецъ,  пришло  письмо,  писанное  ея,  ея  собственной  рукой.
На  душѣ  сразу  стало  легко  и  весело,  такъ  хорошо,  какъ
бывало  раньше,  даже,  пожалуй,  лучше.  Въ  этотъ  день  я
сдѣлала  даже  то,  чего,  попрежнему,  никогда  не  позволяла
себѣ:  дождалась  въ  коридорѣ  Дмптрія  Николаевича  и  со-
обшила  ему  свою  радость.

Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра.  251
 —  Да,  да,  слышалъ.  Михаилъ  Яковлевичъ  вчера  тоже
получилъ  ыѣсколько  строчекъ,—улыбаясь,  отвѣтилъ  онъ.
 Больше  ничего,  вотъ  и  весь  разговоръ,  а  на  сердцѣ  послѣ
него  сдѣлалось  еще  свѣтлѣй.  Извѣстіе  о  нѣкоторомъ  улуч-
шеніи  въ  здоровьи  Вѣры  было,  конечно,  сообщено  мною
всѣмъ  ученицамъ.  И  здѣсь  общая  радость,  а  у  нѣкоторыхъ
членовъ  нашей  тепленькой  компаніи  даже  слегка  повышен-
ное  настроеніе:
 —  Кутнемъ  на-радостяхъ!—предлагаетъ  Шурка.
 —  Правда,  давайте,  кутнемъ!—подхватываютъ  и  Люба  съ
П  ыльневой.
 —  А  какъ?—гірямо  въ  центръ  предмета  врѣзывается
практичная  Ермолаева.
 —  Пошлемъ  за  пирожными  и,  конечно,  за  какой-нибудь
выпивкой,—что  же  за  кутежъ  въ  сухомятку?
 —  За  лимонадомъ,  —предлагаетъ  поклонница  его,  Люба.
 —  Ну  вотъ!—протестуетъ  Шура.—Лимонадъ  и  дома  можно
пить.  Что-нибудь  позабористѣе.
 —  Не  за  монополькой  же  ты,  надѣюсь,  пошлешь?—освѣ-
домляется  Пыльнева.
 —  Ну,  понятно,  нѣтъ.  Давайте  за  квасомъ.
 —  За  кислыми  щами!—совѣтуетъ  Ермолаева.
 —  Вотъ  отлично!  И  шипитъ,  и  вкусно,  и  дома  не  даютъ,—
одобряетъ  Шура.
 Всѣ  единогласно  сходятся  на  этомъ  рѣшеніи.
 —  А  кто  гіринесетъ  и  какъ?
 —  Ну,  понятно,  рабъ  Андрей.
 —  Только  ио-моему,  господа,  лучше  пирожныхъ  не
брать,  онъ  намъ  какой-нибудь  гадости  принесетъ,  лучше
орѣховой  халвы,  она  сз^хая,  такъ  послѣ  нея  такъ  пьется!—
какъ  истый  гастрономъ  совѣтз^етъ  Лиза.
 Послѣдній  вопросъ  пока  еще  остается  открытымъ.  Отпра-
вляемся  на  поиски  швейцара.
 —  Слушайте,  Андрей,—нѣсколько  заискивающе  начинаемъ
мы:—принесите  вы  намъ,  пожалуйста,  двѣ  бутылки  кислыхъ
щей,  халвы  и  пирожныхъ.
 —  Пирожныхъ-то  и  халвы,  барышни,  со  всѣмъ  моимъ
удовольствіемъ,  а  вотъ  кислыя  щи...  Такъ  что  Андрей  Кар-

252  Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра.
 ловичъ  очень  серчать  будутъ,  если  узнаютъ,  •  потому,  оно,
гіравду  сказать,  хоть  и  не  хмельное,  а  все  же  быдто  неловко
съ  бутылками,  гдѣ  благородныя  дѣвицы  обучаются,—мнется
онъ.
 —  Пустяки,  никто  не  узнаетъ.  Вы,  какъ-нибудь,  при-
прячьте,  въ  корзину  какую-нибудь  положите.  Пожалуйста!
Мы  ужъ  васъ  пбблагодаримъ...
 —  Да  я,  барышни,  завсегда  съ  полнымъ  удовольствіемъ.
Развѣ  вотъ...—внезапно  осѣняетъ  его  мысль:—вы,  барышни,
не  изволите  обидѣться,  ежели  я  вамъ  щи-то  эти  въ  помой-
номъ  ведрѣ  принесу?
 —  Какъ  въ  помойномъ  ведрѣ?!—хоромъ  восклицаемъ  мы,
чуть  не  помирая  со  смѣху.—Вотъ  такъ  кутежъ!
 —  То-есть,  не  совсѣмъ  въ  помойномъ,  помоевъ-то,  по
правдѣ,  туда  и  не  лыотъ,  только  мусоръ  всякій  складываютъ:
вотъ,  какъ  вы  изволите  домой  уйти,  а  мы  тутъ  приборку
дѣлаемъ,  такъ  бумажки,  обгрызки  яблочекъ,  тамъ  колбаса
или  коклетки  кусочекъ  съ  полу  подберемъ,  ну,  все  туда  и
складываемъ,—утѣшаетъ  насъ  Андрей.
 —  Ну,  ладно,  несите  въ  помойномъ  ведрѣ,—наконецъ
рѣшаемся  мы:  все  же  кислыя  щи  не  непосредственно  въ
н$го  влиты  будутъ,  есть  же  промежуточная  инстанція  —
бутылки. 	*  -
 —  Такъ,  пожалуйста,  къ  большой  перемѣнѣ. 	ІР,
 Мы  в.ручаемъ  ему  деньги  и  торопимся  въ  классъ.
 —  Значится,  барышни,  я  какъ  принесу,  такъ  на  черной
лѣстницѣ  у  самыхъ  дверей  и  поставлю,—напутствуетъ  онъ
насъ  вдогонку.
 Первый  урокъ—нѣмецкая  литература.
 '—  Только  бы  не  меня!—молитъ  ГТыльнева.—Нибелунговъ
этихъ  самыхъ  ни-ни.  И  кто  ихъ  только  выдумалъ!  „Пронеси
ты,  Боже,  нѣмца  стороною,  сжалься^ке  надъ  бѣдной  дѣвой
молодою",  —  меланхолично  вполголоса  мурлычитъ  она,  при-
стально  глядя  на  Андрея  Карловича,  ггочно  желая  ему  сдѣ-
лать  соотвѣтствующее  гипнотическое  внушеніе.
 Нѣмца  „пронесло  стороной":  у  стола  Леонова.  Но  видЛГ,  *
внушеніе  оказалось  недостаточно  прочнымъ.

Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра.  253
 —  Егаиіеіп  РіІпеЙГ!  —  раздается  возгласъ  Андрея  Карло-
вича,  едва  вызванная  кончила  отвѣчать.
 Съ  несчастнымъ,  страждущимъ  видомъ  направляется  Ира
къ  столу.  Минутная  пауза.  Андрей  Карловичъ  ждетъ,  но,
видимо,  тщетно.
 —  ВізсЬеп  1аиі:ег  (немного  громче),—смѣясь,  говоритъ  онъ.
 Тишина  не  нарушается.  Онъ  задаетъ  вопросъ.  Ни  звука.
 Второй—то  же.  Онъ  подымаетъ  глаза  и  пристально  смотритъ
на  Иру  сквозь  свои  толстыя  очки.  Она  попрежнему  нѣма,
но  глаза  ея  такъ  моляще,  такъ  жалобно  смотрятъ  на  Андрея
Карловича,  что  тотъ  помимо  воли  начинаетъ  улыбаться.
 —  АЪег,  Егаиіеіп  РіІпеіТ,  ІЬге  Аи^еп  зргесЬеп,  аЬег  5іе,
Іеійег,  пісЬі:  (но  г-жа  Пыльнева,  ваши  глаза  говорятъ,  но
сами  вы,  къ  сожалѣнію,  нѣгь).
 —  Когда  я,  Андрей  Карловичъ,  никакъ  не  могла  выучить
этого  урока,  онъ  такой  страшно-трудный,  и  гіотомъ,  я  не
знаю  почему,  за  послѣднее  время  я  ничего  не  могу  запо-
мнить,  у  меня  совершенно  память  ослабѣла.
 —  О,  меня  это  вовсе  не  удивляетъ!  Вы  такъ  жестоко
обращаегесь  со  своей  памятью,  что  я  пораженъ,  какъ  она
до  сихъ  поръ  могла  еще  служить  вамъ:  вѣдь  вы  ее  голо-
домъ  морите,  такъ  только  кое-когда  перекусить  дадите.
 Весь  классъ  неудержимо  хохочетъ  надъ  удачнымъ  замѣ-
Чггніемъ'Андрея  Карловича.  Искренно  смѣется  и  Пыльнева,
ксу;го{)ая  лучше,  чѣмъ  кто-либо,  знаетъ,  насколько  остра  п
м 	шутка 	Андрея  Карловича.  Жалобно  -  святой  видъ
 исчезаетъ  съ  ея  лица,—Андрея  Карловича  этимъ  не  прове-
дешь,  и  она,  любительница  всякаго  удачнаго  словца,  весело
отъ  души  хохочетъ.  Инцидентъ  исчерпывается  поставлен-
нымъ  въ  журналѣ  вопросительнымъ  знакомъ,  который  къ
слѣдуюіцему  разу  Ирѣ  вмѣняется  въ  обязанность  сдѣлать
утвердительнымъ.
 Настроеніе  Пыльневой  ничуть  не  омрачено,  напротивъ,
она,  видимо,  ч}^вствуетъ  новый  приливъ  силъ,  да  и  случаіі
жалко  упустить.  Слѣдующій  урокъ—гигіена,  это  удовольствіе
намъ  до<Хпавляютт!  всего  одинъ  разъ  въ  недѣлю.  Въ  классѣ,
какъ  всегда,  маленькое  ожиданіе,  такъ  ужъ  Ира  пріз^чила
насъ:—Что  же  сегодня?—Все,  что  можно  передвинуть,  пере-

254  Радостная  вѣсть.  Кутежъ-  у  помойнаго  ведра.
 вернуть  или  помѣнять  мѣстами  въ  злополучномъ  скелетѣ,
уже  продѣлано,  всѣ  вопросы,  сколько-нибудь  допустимые  по
своей  нелѣпости,  въ  родѣ  того,  полезно  ли  дѣтей  пріучать
курить,  давать  имъ  коньякъ  и  т.  п.,  своевременно  предло-
жены,  чего  же  ждать  теперь?  Впрочемъ,  видъ  у  Пыльневой
равнодушный;  она  сосредоточена  на  чемъ-то  постороннемъ,
глаза  ея  упорно  устремлены  въ  ящикъ  парты.  Нѣкоторое
время  все  идетъ  нормально,  но  вотъ  гигіенша  повернула
голову  въ  сторону  Иры  и  уже  злится,  она  ее  терпѣть  не
можетъ.
 —  Пыльнева,  пожалуйста,  не  читайте,  когда  я  объясняю
урокъ.
 —  Я  не  читаю,  Ольга  Петровна,—раздается  кроткій  го-
лосъ,  послѣ  чего  глаза  Иры  немедленно,  съ  тою  же  сосре-
доточенностью  устремляются  въ  прежнемъ  направленіи.
 —  ГІыльнева,  я  уже  сказала  вамъ,  чтобы  вы  не  читали.
Закройте  книгу!—уже  гласомъ  рѣзче  и  лицомъ  алѣе,  повто-
ряетъ  докторша.
 —  У  меня  нѣтъ  книги,—робко  и  неувѣренно  протестуетъ
тотъ  же  голосокъ.
 —  Сію  минуту  отдайте  мнѣ  книгу!  Что  это  за  невѣжество
читать  во  время  урока,—уже  въ  полномъ  расцвѣтѣ  своего
пунцоваго  негодованія  въ  третій  разъ  возглашаетъ  Ольга
Петровна,  подходя  къ  Ирѣ.—Дайте  киигу!
 Пыльнева  растерянно  и  виновато  поднимается.
 —  У  меня  нѣтъ  книги,—жалобно  протестуетъ  она,  но
гигіенша  уже  шаритъ  въ  столѣ.
 У  Иры  дрожатъ  губы  отъ  смѣха,  въ  глазахъ  прыгаютъ
веселые  огоньки.  Теперь  нѣсколько  смущена  и  больше  преж-
няго  зла  докторша:  въ  партѣ  пусто.
 —  Если  у  васъ  ничего  нѣтъ,  такъ,  я  не  понимаю,  от-
чего  вы  все  время  смотрите  туда  внизъ?  —  пожимаетъ  она
плечами.
 —  У  меня  просто  такая  привычка,—опять  кротко  и  без-
мятежно  раздается  по  классу.
 Мы  не  можемъ  удержаться  отъ  смѣха,  а  Ольга  Петровна,
вѣроятно,  съ  наслажденіемъ  поколотила  бы  Иру,  до  того  та
изводитъ  ее.

Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра.  255
 —  Подумаешь,  какая  скромность!  Сидитъ,  глазъ  поднять
не  смѣетъ!—иронизируетъ  она.
 —  Да,  я,  вообще,  очень  застѣнчива,—все  такъ  же  покорно
подтверждаетъ  Пыльнева.
 Здѣсь  мы  уже  не  можемъ  выдержать  и  откровенно  хохо-
чемъ.  На  минуту,  не  выдержавт>  роли,  смѣется  сама  Ира,  но
черезъ  секунду  сидитъ  уже  снова,  опустивъ  взоры  долу.
 —  Господа,  господа,  идемъ  живо  кутить  къ  помойному
ведру!—едва  прозвонилн  на  большую  перемѣну,  зоветъ  Шура.
 Съ  хохотомъ  собираемся  мы  на  это  заманчивое,  мно-
гообѣщаюшее  гіриглашеніе.
 Андрей  честно  выполнилъ  свое  обѣщаніе:  вотъ  оно  вмѣ-
стилище  нашихъ  гастрономическихъ  изысканныхъ  яствъ!
Божественный  нектаръ  таинственно  скрытъ  въ  немъ.  Увы!
слишкомъ  таинственно.  На  самомъ  верху  ведра  лежитъ  пред-
метъ,  который  приводитъ  насъ  въ  смущеніе  сперва  неопре-
дѣленностью  своихъ  очертаній,  а  потомъ,  когда  передъ  нами,
наконецъ,  ясно  вырисовываются  его  контуры,  то  своей  слиш-
комъ  большой  опредѣленностью:  это  головной  уборъ  нашего
любезнаго  Андрея,  которымъ  онъ  великодушно  иожертво-
валъ  для  сокрытія  нашего  лукулловскаго  пиршества.
 Если  бы  это  была  его  форменная  фуражка,  съ  яркимъ,
новымъ,  синимъ  околышкомъ,  наше  смущеніе  было  бы  меньше,
но  это  заслуженная,  м^ного  видовъ  видавшая,  много  грязи
набравшая,  взъерошенная  мѣховая  шапка.  Находка  сія  сму-
щаетъ  насъ  больше  самаго  помойнаго  ведра,  гораздо  больше,
хотя  бы  по  одному  тому,  что  ее  необходимо  извлечь,  а  на
это  охотницъ  нѣтъ.
 —  Кто  не  рискуетъ—не  находитъ!—рѣшительно  заявляетъ
Шурка.
 —  Вопросъ  лишь  въ  томъ,  что  онъ  найдетъ,—утѣшаетъ
Люба.
 Но  Шурка  уже  кончиками  двухъ  пальцевъ  отважно  добы-
ваетъ  блѣдное,  растерзанное  напоминаніе  о  когда-то  жившемъ
баранѣ.  Передъ  нами  двѣ  бутылки,  и  слишкомъ  близко,  гіо-
моему,  прижавшаяся  къ  стѣнкѣ  ведра  бумага  съ  халвой.
 —  Несемъ  живо  въ  классъ!
 На  одной  изъ  бутылокъ  ярлыкъ  съ  пышной  надписью:

256  Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра.
 „Портвейнъ  старый“,  на  другой  менѣе  громкая:  „Кахетин-
ское  красное“.  Очевидно,  по  скромности  фабрикантъ  этого
напитка  предпочелъ  сохранить  свое  инкогнито,  а  произве-
деніе  свое  выпустить  подъ  псевдонимомъ.
 —  Вотъ  если  бы  классюха  наша  увидала!  Умерла  бы!  —
восклицаетъ  Шурка.
 —  Кто-о?—спрашиваемъ  мы.
 —  Ну,  классюха,  классная  дама,  Клеопатра  Михайловна,—
поясняетъ  Тишалова.
 Новое  словечко  произвело  фуроръ;  впрочемъ,  въ  ту  ми-
нуту  мы  были  такъ  настроены,  что,  хоть  палецъ  покажи,  и
то  хохотали  бы.
 —  А  что,  если  показать?—предлагаетъ  Ира.
 —  Ну,  что  ты!?  Чтобы  еще  Андрею  влетѣло?—проте-
стуетъ  ІІІура.
 Завтракъ  съѣденъ,  халва  тоже,  обильное  возліяніе  про-
изведено,  сосуды  опорожнены  до  дна...  На  слѣдующей  пере-
мѣнѣ  они  будутъ  обратно  препровождены  въ  радушно  прі-
ютившее  ихъ  ведро,  теперь  }'же  неудобно,  такъ  какъ  всѣ
классныя  дамы,  позавтракавъ,  бродятъ  по  коридору.  Одна
бутылка  находитъ  временное  пристанище  у  Шурки,  другая  —
у  Иры  въ  партѣ.
 Вдругъ  послѣ  звонка,  за  секунду  до  входа  въ  классъ
Клеопатры  Михайловны,  глазамъ  нашимъ  представляется  не-
ожиданное  зрѣлище:  на  столѣ  Иры,  рядомъ  съ  чернильни-
цей  возвышается  бутылка  съ  надписыо  „Портвейнъ  старый",
около  нея  небольшой  стаканчикъ...  Сама  Пыльнева  положила
локти  на  столъ,  безжизненно  опустивъ  на  нихъ  голову.
 —  Что  это  съ  Пыльневой?—нѣсколько  озабоченно  спра-
шиваетъ  Клеопатра  Михайловна,  едва  переступивъ  порогъ
двери.—И  что  за  странная  обстановка?—уже  совсѣмъ  теряется
она  при  видѣ  наставленныхъ  посудинъ.
 —  Пыльнева,  что  съ  вами?
 Безжизненное  тѣло  пріобрѣтаетъ  нѣкоторую  подвижность:
голова  поднимается,  указательный  палецъ  дѣлаетъ  жестъ  по
направленію  къ  бутылкѣ.
 —  Это  я...  съ  горя!...—раздается  трагическій  возгласъ.—
Все,  до  капли...—Въ  подтвержденіе  своихъ  словъ  Ира  опро-

Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  ііомойнаго  ведра.  257
 кидываетъ  вверхъ  дномъ  пз^стую  бзп:ылк}г,  послѣ  чего  голова
снова  гіечально  опускается.
 —  Какое  горе?  Въ  чемъ  дѣло?—уже  заботливо  и  растро-
ганно  спрашиваетъ  сердобольная  „Клепа“.
 —  К...какъ  же  не  горе...  меня  никто  не  любитъ,  ко  мнѣ
всѣ  придираются,  всѣ,  всѣ!  Андрей  Карловичъ  сказалъ,  что
я  лѣнтяйка,  да,  да,  сказалъ!  У  Ольги  Петровны  я  такъ  тихо,
такъ  тихо  сидѣла,  а  она  меня  заподозрила,  будто  я  читала
на  ея  урокѣ,  а  я  никогда,  никогда,  даже  дома  ничего  не
чит...  т.-е.  я  хотѣла  сказать...  что  у  меня  и  книги  не  было,
а  она  не  повѣрила,  мнѣ  не  повѣрила!..  Я  не  выдержала  и
съ  горя...  —  Опять  краснорѣчивый  жестъ  по  направленію
„портвейна".
 —  Что  вы  пили?
 Минутная  пауза.
 —  Ки...ки...кислыя  щи,—робкимъ  признаніемъ  вылетаетъ
изъ  устъ  Иры,  и  не  въ  силахъ  больше  удержаться,  и  сама
она,  и  весь  классъ,  и  „Клепка"  смѣются.
 —  Клеопатра  Михайловна,  не  сердитесь  на  меня,—просто
и  искренно  говоритъ  Ира.
 —  Да  я  и  не  сержусь,  Пыльнева,  а  только...  Прежде
всего  уберите  бзоылку,  еіце  не  хватаетъ,  чтобы  преподава-
тель  или  Андрей  Карловичъ  наткнулись  на  это,—сама  себя
перебиваетъ  Клеопатра:—а  только,  когда  вы  перестанете
дурачиться  и  сдѣлаетесь  солиднѣе?  Вѣдь  выпускной  классъ!
Тутъ  необходимо  вести  себя  на  12,  а  вы...
 —  Ну,  чѣмъ  я  виновата,  что  я  органически  не  могу
вести  себя  больше,  чѣмъ  на  ю?—слезно  заявляетъ  Ира.
 Но  „Клепа"  уже  сѣла  на  своего  конька:
 —  Что  значитъ  „не  могу“?  —  Надо!  Надо  вырабатывать
въ  себѣ  волю,  выдержку,  надо  себя  заставлять...
 Долго  говоритъ  она,  а  37  Иры  уже  опять  зажигаются  въ
глазахъ  бѣдовые  огоньки.  Вотъ  они  потухли,  видъ  у  нея
обычный  святой,  подозрительно  святой  видъ.
 —  Вы  браните,  все  время  браните  меня,  КлеоПатра  Ми-
хайловна,  а  меня  пожалѣть  надо,  я  такая  несчастная...
 Доброе  сердце  Клеопатры  Михайловны  уже  готово  пойти
ей  навстрѣчу:
 В.  ІІОІШЦКАЯ.  Первыя  ГРЕЗЫ.

258  Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра.
 —  Я  не  браню,  я...
 Но  Ира  перебиваетъ:
 —  А  я  прежде,  маленькая,  была  такая  хорошая,  такая
славная,  кроткая,  послушная...
 —  Ну?—внимательно  слушая,  одобрительно  киваетъ  го-
ловой  та.
 —  Ну,  и  все  пропало...  меня  цыгане  подмѣнили!..—траги-
чески  заканчиваетъ  Пыльнева,  да  и  пора  уже,  потому  что
математика  стоитъ  на  порогѣ.
 Конечно,  Андрея  ни  ітодъ  какую  непріятность  не  гюдвели,
онъ  даже,  кажется,  ни  на  секунду  не  былъ  въ  подозрѣніи
за  соучастіе  въ  нашемъ  нетрезвомъ  поведеніи,  и  кислощейная
исторія  канула  въ  Лету.
 Что  значитъ  компанія  и  настроеніе!  Я  убѣждена,  что
никому  изъ  насъ  въ-одиночку  не  пришло  бы  въ  голову  у
себя  дома  угощаться  изъ  помойнаго  ведра,  а  тутъ,  право,
это  не  лишено  было  своеобразной  прелести.

XIII.
 Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  Передъ
юбилеемъ.  Рожки.
 ослѣдній  разъ  въ  дневникѣ  этомъ  писала  особа  „безъ
пяти  минутъ  шестнадцать“,  теперь  она  же  продол-
жаетъ  его,  но  уже  „въ  десять  минутъ  семнадца-
таго“.
 Въ  торжественный  день  достиженія  совер-
шеннолѣтія  мною  было  получено  отъ  моего  заботливаго
двоюроднаго  братца  пространное  поздравительное  письмо
съ  массой  „родительскихъ"  совѣтовъ  и  поученій;  оканчи-
•валось  оно  слѣдующими  словами:  ;;Помни,  часъ  твой  насталъ.
Расгіахни  двери  сердца  твоего  и  возлюби.  О  случившемся
донеси  телеграммойа.  Положительно,  офицерскіе  эполеты
•солидности  ему  не  придали.
 Къ  великому  моему  огорченію,  самъ  онъ  пріѣхать  на  сей
разъ  не  могъ,  такъ  что  и  мое  совершеннолѣтіе,  и  праздники
лротекли  безъ  него.  Вообще,  въ  этомъ  году  они  прошли
какъ-то  безцвѣтно;  все  было  хорошо,  даже  довольно  пріятно:
•катались,  ходили  въ  гости,  танцовали  немножко,  но...  было
какое-то  „но“.  У  Снѣжиныхъ  въ  этомъ  году  не  такъ  весело,
■причина—Любинъ  романъ.  Боже,  какіе  для  другихъ  скучные
эти  влюбленные!  Они  только  думаютъ  другъ  о  другѣ,  а
тамъ,  хоть  трава  не  расти.  Такъ  и  Люба  съ  Петромъ  Ни*
,колаевичемъ,  послѣднее  же  время  въ  особенности:  послѣ

260  Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  Передъ  ЮБИЛЕЕМЪ.
 Новаго  года  онъ  уѣзжаетъ  въ  командировку,  такъ  они  хо-
тятъ  въ  запасъ  наговориться  и  насмотрѣться  др.угъ  на
друга.  Всегдашняго  главнаго  заправилы  всѣхъ  дурачествъ,
шутокъ  и  анекдотовъ,  Володи,  тоже  нѣтъ.  Съ  Николая
Александровича  почему-то  слетѣла  вся  его  прежняя  весе-
лость.  Первое  время  послѣ  нашей  размолвки  (хотя,  въ  сущ-
ности,  это  совершенно  неподходяіцее  выраженіе),  ну,  однимъ
словомъ,  въ  первое  время  послѣ  того,  какъ  что-то  оборва-
лось  въ  моемъ  отношеніи  къ  немз^,  мнѣ  было  непріятно  и
даже  немножко  больно  встрѣчаться  съ  нимъ;  постепенно
все  сгладилось,  и  теперь  онъ  сталъ  для  меня  прежнимъ,
т.-е.  прошлогоднимъ,  Колей  Ливинскимъ,  которымъ  былъ
до  дачи,  до  того  красиваго  миража,  который  мелькнулъ
лѣтомъ  и  растаялъ,  развѣялся,  какъ  тѣ  бѣлые  лепестки  на
кустахъ  жасмина.  Я  теперь  всегда  рада  видѣться  съ  нимъ;
злобы,  горечи  никакой,  даже  жаль  его  немного;  вѣдь  онъ,
въ  сущности,  не  виноватъ,  что  всего  лишь  добрый,  хорошій
малый,  не  болыиой,  а  просто  челоѳѣкъ,  что  судьба  не  такъ
щедро  надѣлила  его  духовно,  какъ  другихъ,  болѣе  сильныхъ
и  твердыхъ.  У  него,  бѣднаго,  дѣйствительно,  тяжело  на
сердцѣ,  потому  что  теперь,  я  вѣрю,  любитъ  онъ  меня
искренно.  Насколько  могу,  стараюсь  платить  тѣмъ  же:
люблю  его  почти  такъ  же,  какъ  Володю,  Любу,  Шуру,
Иру,  люблю,  какъ  друга  дѣтства,  сообщника  шалостей,  какъ
остроумнаго  забавника,  съ  которымъ  всегда  легко  и  пріятно
болтается.  Я  такъ  прямо,  ласково  и  откровенно  высказалась
ему;  однако,  слова  мои,  видимо,  мало  утѣшили  его,  и  на-
строеніе  его  отъ  того  не  улучшилось.
 Былъ  для  меня  одинъ  и  мрачный  день  на  праздникахъ,
когда  пришлось  подвергнуться  чему-то,  почти  равному  для
меня  настоящей  пыткѣ:  меня  повезли  на  балъ.  По  счастью,
мамочка  вообще  настолько  благоразумна,  что  разъ  навсегда
категорически  заявила:  „Пока  Муся  въ  гимназіи,  никакихъ
баловъ  и  выѣздовъ".  До  сихъ  поръ  слово  это  ненарушимо
держалось,  и  вдругъ,  нате-ка!  Такой  ужъ  случай  выпалъ,
никакъ  отвертѣться  нельзя  было.
 і:  Есть  у  насъ  одна  знакомая,  м-мъ  Валышева;  отношенія
,Кі>.-ней  завязались  у  мамочки  еще  въ  тѣ  блаженныя  поры,

Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  Передъ  ЮБИЛЕЕМЪ.  261
 когда  мнѣ  было  три  года,  а  ея  сыновьямъ  одному  пять,
другому  семь;  мы  вмѣстѣ  проводили  лѣто  на  взморьѣ.
Особо  тѣсной  связи  между  мною  и  ея  мальчиками  никогда
не  было,  если  не  считать  того,  что  старшаго  изъ  нихъ,
худого,  вислоухаго,  губошлепа,  вѣчно  пищащаго  и  каприз-
ничающаго,  я  подъ  наплывомъ  теперь  уже  забытыхъ  мною
чувствъ  основательно  куснз^ла  въ  щеку.  Сколько  помню,
это  наше  самое  яркое  совмѣстное  воспоминаніе  дѣтства.
Такъ  какъ,  къ  ссжалѣнію,  мамочка  со  своей  стороны  Ва-
лышеву  никогда  не  кусала  и  не  щипала,  та  же  по  душѣ
добра  и  не  злопамятна,  то  взволновавшій  ее  когда-то  экспе-
риментъ  надъ  ея  любимцемъ  забылся,  и  она  сохранила  къ
нашей  семьѣ  самыя  дружескія  отношенія.
 Теперь,  устраивая  балъ  для  своихъ  сыновей,  она-таки
сумѣла  настоять  на  томъ,  чтобы  я  была  приговорена  къ
вечеру  пытокъ.  Публика  у  нихъ  все  самая  наишикарнѣйшая,
манеры  изысканнѣйшія,  все  тошнюче-приторное.  Хотя  я  въ
достаточной  мѣрѣ  могу  прилично  держать  себя  въ  обществѣ
и,  по  стародавнему  выраженію  Володи,  „ногами  не  смор-
каюсь",  но  тутъ,  кажется,  все  у  меня  выходитъ  недоста-
точно  сошше  іі  Гаиі:.  Я  даже  совершенно  не  знаю,  о  чемъ
говорить  съ  этими  шаркающими,  фатоватыми,  страшно  лю-
безными  юношами:  театръ,  концертъ,  опера  русская,  опера
итальянская,  балетъ—и  все.  Какъ-разъ  подходящій  разговоръ,
когда  у  меня  въ  головѣ  и  на  душѣ—гимназія,  Свѣтловъ,
книги,  Вѣра,  Володя,  Люба  и  т.  гі.  Въ  этой  атмосферѣ  я
моментально  нѣмѣю  и  глупѣю.  Послѣднее  качество  разви-
вается  во  мнѣ  съ  такой  поразительной  силой,  что,  видимо,
производитъ  нѣкоторое  впечатлѣніе  и  на  окружающихъ:  я
своими  собственными  ушами  слышала,  какъ  добрая  Валы-
шева  тщетно  старалась  возстановить  мое,  видимо,  сильно
колеблющееся  реномэ,  вговаривая  своему  собесѣднику:
 —  Нѣтъ,  знаете  ли,  она  преумненькая  дѣвочка,  живая,
веселая,  только  очень  застѣнчивая.  А  какая  хорошенькая!
 —  Да,  очень  хорошенькая!—признаетъ  возможнымъ  лишь
съ  послѣднимъ  качествомъ  согласиться  долговязый  кавале-
ристъ.
 Кажется,  это  былъ  единственный  веселый  моментъ  ве-

262  Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  ііередъ  юбилеемъ.
 чера,  единственный  разъ,  когда  мнѣ  отъ  души  хотѣлось
посмѣяться;  какъ  я  жалѣла,  что  не  съ  кѣмъ  подѣлиться
только  что  слышаннымъ!  Бѣдная,  глупая,  застѣнчивая
Муся!
 Впрочемъ,  моя  „глупость“  рѣшительно  ничему  не  мѣшала,
танцовала  я,  что  называется,  до-упаду,  и  старшій  Валышевъ,
видимо  такой  же  незлопамятный,  какъ  его  маменька,  забывъ
мой  когдатошній  укусъ,  разсыпался  передо  мной  въ  любез-
ностяхъ.  Губы  его,  попрежнему,  шлепаютъ,  уши  такъ  же
торчатъ,  видимо,  и  злюкой  онъ  остался  такимъ  же,  но  теперь
я  не  столь  порывиста  и  не  могу  вообразить  такого  основа-
тельнаго  повода,  по  которому  я  согласилась  бы  еще  разъ
куснуть  его.
 Съ  болыпей  радостью,  чѣмъ  когда-либо,  отправилась  я
въ  гимназію.  Едва  дождалась  этого  дня,  такъ  неудержимо
тянуло  туда.  Какъ  обрадовалась  я  снова  увидѣть  Дмитрія
Николаевича.  Вотъ  кого  не  хватало  мнѣ  на  праздникахъ!
Сердце  мое  шибко-шибко,  радостно  забилось  въ  ожиданіи
его  появленія;  когда  же  на  порогѣ  класса  показалась  его
высокая  фигура,  физіономія  моя  расплылась  въ  блаженную
З^лыбку.  У  Свѣтлова  тоже  было  такое  хорошее,  привѣтливое
лицо;  онъ  улыбнулся  своей  милой,  ясной  з^лыбкой,  отъ  ко-
торой  сглаживаются  всѣ  его  скорбныя  складочки,  глаза  ста-
новятся  добрыми,  ласковыми.  Мнѣ  показалось,  будто  и  онъ
доволенъ  снова  видѣть  насъ.  Конечно,  это  вздоръ:  удиви-
тельно  интересно  опять  вдалбливать  въ  наши  безтолковыя
головы  все  то  же  и  то  же,  что  уже  много  лѣтъ  подъ-рядъ,
по  нѣскольку  разъ  въ  день,  приходится  повторять  ему,  но,
когда  у  самого  весело  и  радостно  на  душѣ,  кажется,  что
всѣ  веселятся  вмѣстѣ  съ  тобой.  Я  нѣсколько  разъ  посма-
триваю  на  него.  Нѣтъ,  положительно  въ  этотъ  день  онъ  въ
хорошемъ  настроеніи;  конечно,  причина  не  свиданіе  съ  нами,
но  что-нибудь  пріятное  да  есть  у  него  на  сердцѣ.
 Съ  тѣхъ  поръ,  какъ  я  черезъ  Вѣру  и  сама  лично  поняла
и  больше  узнала  Свѣтлова,  часто  смотрю  я  на  него  и  раз-
-мышляю.  Что  думаетъ,  что  чувствуетъ  этотъ  человѣкъ?
Отчего  не  разгладятся  совсѣмъ  эти  маленькія  печальныя
складочки?  Значитъ,  сердце  его  еще  болитъ  по  женѣ.  Боже,

Праздники.  Что  ОНЪ  ЧУВСТВУЕТЪ.  Передъ  юбилеемъ.  263
 Боже,  какъ  могла  она  уйти,  оставить  его?!  Онъ  любилъ,
баловалъ,  холилъ  ее,  какъ  она  должна  была  быть  счастлива.
Сознавать  себя  любимой  такимъ  человѣкомъ!  Чего  же
ббльшаго  можно  искать,  желать  отъ  жизни?  Ушла!  Бросила!
А  онъ,  бѣдный,  тоскуетъ.  Въ  такія  минуты,  когда  я  вижу
скорбное  выраженіе  его  лица,  мучительно  жаль  становится
мнѣ  его.  Бѣдный,  бѣдный!  Почему,  почему  нельзя  прямо
подойти,  спросить,  поговорить  по  душѣ?..  А  иногда  въ  гла-
захъ  у  него  что-то  свѣтится,  лицо  улыбается.  Значитъ,  есть
же  все-таки  у  него  и  радость  какая-нибудь.  Какая?..  А  тогда,
у  Вѣры,  какъ  бодро,  съ  какимъ  убѣжденіемъ  сказалъ  онъ:
„Вы  увидите,  въ  жизни  не  одно  горе,  иногда  выглянетъ
счастье  и  такъ  неожиданно,  такъ  ярко  освѣтитъ  все  кру-
гомъ!“—Слѣдовательно,  что-нибудь  да  свѣтитъ  ему.  Что  же?..
Да,  свѣтитъ,  несомнѣнно  свѣтитъ,  потому  что  онъ  въ  по-
слѣднее  время  почти  всегда  приходитъ  съ  этимъ  яснымъ
выраженіемъ  въ  лицѣ;  улыбка,  такая  необычайно  рѣдкая  въ
прошломъ  году,  теперь  то  и  дѣло  пробѣгаетъ  по  его  гу-
бамъ...  Господи,  какъ  бы  мнѣ  хотѣлось  заглянуть  въ  его
душу!
 Вотъ  уже  больше  недѣли,  какъ  въ  гимназіи  царитъ  не-
обыкновенное  оживленіе:  надвигается  ея  юбилей;  въ  этотъ
день  устраивается  литературно-танцовальный  вечеръ.  Къ
„отвѣтственности"  привлечено  очень  много  народу,  а  потому
у  большинства  участвзтощихъ  голова  переверн}нга  наизнанку.
Ермолаша  съ  Тишаловой  изобразятъ  сценку  изъ  „Свои
люди,  сочтемся"  Островскаго,  трое  малышей  въ  русскихъ
костюмахъ  прочтутъ  „Демьянову  уху",  двое  другихъ,  тоже
въ  костюмахъ,  „Стрекозу  и  Муравья“,  затѣмъ  тридцать  ма-
лышей  съ  пѣніемъ,  при  соотвѣтствующей  обстановкѣ,  пред-
ставятъ  „шествіе  гномовъ";  Люба  прочтетъ  стихотвореніе
„Стрѣлочникъ“,  а  я...
 —  Ггаиіеіп  Зі:агоЬеІ5ку,  вы  намъ  что-нибудь  своего  соб-
ственнаго  сочиненія  прочтете.  Непремѣнно.  ]а,  }а\  Какое-
нибудь  стихотвореніе;  у  васъ,  вѣрно,  есть  что-нибудь?
 —  Есть,  Андрей  Карловичъ,  но  я  не  знаю,  хорошо  ли?
Страшно:  будетъ  попечитель,—начальство...
 —  Вы  мнѣ  принесете,  покажете  сперва,  ну,  а  если  я  не

264  Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  Передъ  юбшіеемъ.
 буду  бояться  сконфузить  васъ  передъ  начальствомъ,  такъ  и
вы  не  бойтесь,  смѣло  выходите.  Такъ  завтра  жду.
 Предварительно  прочитавъ  мамочкѣ  и  удостоившись  ея
одобренія,  я  тащу  Андрею  Карловичу  свою  „Мечту".
 —  Богъ  дастъ,  большого  фіаско  не  потерпите,  шикать  не
63'дутъ,—съ  довольной  физіономіей  заявляетъ  онъ.—Только
красиво  продекламировать;  впрочемъ,  объ  этомъ  я  не  без-
покоюсь.—И  онъ  уже,  кивая  своимъ  круглымъ  арбузикомъ,
самъ  весь  круглый  и  милый,  по  обыкновенію,  шарикомъ  ка-
тится  дальше  по  коридору.
 Дмитрій  Николаевичъ  „Мечты“  моей  не  видалъ  еще,  онъ
услышитъ  ее  только  на  вечерѣ.
 Грачева  въ  дѣйствующія  лица  не  попала,  но  послѣ  уси-
ленныхъ  ходатайствъ  и  подлизываній  къ  Клеопатрѣ  Михай-
ловнѣ  назначена  одной  изъ  распорядительницъ  по  угощенію
публики.  Ермолаша  съ  Шуркой  въ  восторгѣ  отъ  своихъ
ролей;  первая  изображаетъ  купеческую  дочь—Липочкз^,  ме-
чтающую  „о  военномъ“,  вторая—ея  мать,  журящую  и  отчи-
тываюіцую  свое  чадушко.  Роли  точно  для  нихъ  созданы,
онѣ  съ  увлеченіемъ  долбятъ  ихъ,  позабывъ  все  на  свѣтѣ;
уроки  въ  полномъ  забвеніи,  что,  принимая  во  вниманіе  ихъ
закоренѣлую  антипатію  и  къ  „Антошѣ“,  и  къ  его  дѣтищу—
математикѣ,  ведетъ  къ  нѣкоторымъ  осложненіямъ.
 —  Что  ты,  Шурка,  простудилась?  Смотри,  ты  совершенно
безъ  голоса.  Ай-ай-ай!  Какъ  же  теперь  со  спектаклемъ
будетъ?—съ  искреннимъ  огорченіемъ  восклицаю  я,  видя,  что
горло  у  нея  обвязано,  а  ея  всегда  зычный,  какъ  звукъ  іери-
хонской  трубы,  потрясающій  классныя  стѣны  голосъ  смѣ-
нился  совершенно  беззвучнымъ  шопотомъ.
 Но  сама  Тишалова,  видимо,  вовсе  не  унываетъ,  ея  татар-
ская  физіономія  сіяетъ,  чуть  не  всѣ  32  ослѣпительные  зуба
выставились  наружу.
 —  Ничего,  пройдетъ,  пойдемъ-ка  пить  въ  умывальную.
 Къ  великому  моему  удивленію,  здѣсь  голосъ  ея  сразу
 лріобрѣтаетъ  дарованную  ему  природой  мощь.
 —  Понимаешь,  для  Антошки.  Геометріи—ни-ни,  хоть  ша-
ромъ  покати,—указываетъ  она  на  свою  голову:—пусто!
 —  Батюшки,  матушки,  дѣдушки,  бабушки!—вопитъ  передъ

Праздники.  Что  онъ  чувстнуетъ.  Передъ  юбилеемъ.  265
 математикой  несчастная  Лизавета:—выручайте,  вѣдь  вызо-
ветъ,  какъ  Богъ  святъ,  вызоветъ,  загубитъ  душегубъ  мою
жизнь  дѣвичью.  Я  бы  сегодня  совсѣмъ  не  пришла,  да  надо
непремѣнно  но  физикѣ  поправиться,  а  то  ужъ  Николай
Константиновичъ  коситься  начинаетъ.  Даже  шкапъ  на  ключъ
запертъ,  невозможно  спрятаться;  ей-Богу,  влѣзла  бы.  За
доску  что  ли  пристроиться?
 —  А  ноги-то  какъ  л<е,  отрѣзать?
 —  Ахъ,  да,  ноги!..  Боже,  Боже,  и  зачѣмъ  ты  далъ  мнѣ
эти  ноги!—горестно  вздыхаетъ  она.  Вдругъ  ея  круглая  фи-
зіономія  радостно  просіяла.—Ура!  и  ноги  пристрою.
 Въ  одно  мгновеніе  всегда  имѣющіеся  въ  каждомъ  классѣ
два  запасныхъ  стула  поставлены  между  доской  и  стѣнкой,
на  одинъ  водружается  увѣсистая  особа  Ермолаши,  на  другой
вытягиваются  ея  основательныя  ноги.
 —  Посмотрите,  Христа  радп,  ничего  не  видно?—молитъ
она.
 Край  доски  на  ея  счастье  спускается  чуть-чуть  ниже
сидѣнія  стула,  виднѣются  лишь  восемь  вѣнскихъ  ножекъ,  но
въ  этомъ  ничего  особенно  предосудительнаго  нѣтъ.
 —  Ничего  не  видно,—успокаиваетъ  ее  Пыльнева:—только,
если  ты  не  перестанешь  такъ  сопѣть,  то  будетъ  слишкомъ
много  слышно.
 Всегда  посапывающая  Лиза  въ  минуты  повышенной  ду-
шевной  или  умственной  дѣятельности  значительно  усили-
ваетъ  и  ускоряетъ  темпъ  своей  мелодіи.
 —  Тише,  тише,  идетъ!—несется  съ  разныхъ  сторонъ.
 —  Смотри,  не  вздумай  смѣяться,  кашлять  или  чихать,—
назидательно  поучаетъ  Ира  невидимку  Ермолаеву.
 Все  проходитъ  благополучно,  безъ  всякихъ  подозрѣній  и
разоблаченій.
 —  А  что,  не  сопѣла?—по  минованіи  опасности  вопро-
шаетъ  Лиза.—И  зачѣмъ  ты  только  сказала  мнѣ  не  смѣяться,
не  чихать  и  не  кашлять?—обращается  она  къ  Ирѣ*.—Пони-
маешь,  во-первыхъ,  я  въ  ту  же  секунду  чуть  не  фыркнула,
а  потомъ  все  сижу  и  думаю:  только  бы  не  чихнуть,  только
бы  не  чихнуть!  кашля  я  не  боюсь,—никогда  не  кашляю,  а
чихать,  вѣдь  вы  знаете,  какъ  начну  и  поѣхала:  восемь,  де-

266  ГІРАЗДНИКИ.  Что  ОНЪ  ЧУВСТВУЕТЪ.  Передъ  юбилеемъ.
 сять,  двѣнадцать  разъ.  А  тутъ,  чувствую,  щекочетъ  въ  носу
да  и  баста,  вотъ-вотъ  разражусь.  Ничего,  пронесло,  а  тутъ
и  охота  пропала.
 Шурка  не  ошиблась  въ  расчетѣ:  Антоша,  дѣйствительно,
вызвалъ  ее.  Она  беззвучно  побесѣдовала  съ  нимъ  со  своей
четвертой  скамейки.  Будучи  приглашена  къ  каѳедрѣ  для
болѣе  подробныхъ  объясненій,  она  выразила  готовность
хотьсейчасъ  отвѣчать,  но  только:  „совсѣмъ  шопотомъ((,  такъ
какъ  у  нея  „совершенно  запухши  горло“.  Антоша,  вообще
туговатый  на  ухо,  разъ  десять  „чтокалъ“,  пока  между  ними
происходила  эта  беззвучная  бесѣда,  и  отложилъ  до  другого
раза  удовольствіе  продолжать  ее  еще  и  у  доски.
 Шурка  въ  восторгѣ;  веселье  ея,  по  обыкновенію,  тре-
буетъ  какого-нибудь  наружнаго  проявленія.
 —  Молодчина  Шурка  Тишалова!—забывъ  про  свое  без-
голосье,  громко  восхваляетъ  передъ  Пыльневой  она  самое
себя  въ  коридорѣ  послѣ  урока;  незамѣченная  ею  Клеопатра
Михайловна,  тоже  вышедшая  изъ  класса,  съ  удивленіемъ  по-
ворачиваетъ  голову  на  этотъ  возгласъ.  Шурка  не  видитъ
ея,  но  Пыльнева  внушительнымъ  движеніемъ  лѣваго  локтя
предупреждаетъ  о  грозящей  опасности,  затѣмъ,  облекшись
въ  свой  святой  видъ,  обращается  къ  классной  дамѣ:
 —  Скажите,  Клеогіатра  Михайловна,  вѣдь,  правда,  я  сей-
часъ  крикнула:  „молодецъ  Шурка  Тишалова!"  точь-въ-точь
такъ,  какъ  она  сама  сдѣлала  бы  это,  если  бы  ей  пришла
дикая  фантазія  звать  себя?  Правда,  замѣчательно  похоже?
 —  Развѣ  это  не  Тишалова  кричала?
 —  Да  нѣтъ,  она  же  совсѣмъ  безъ  голоса.  И  я  всякаго
могу  изобразить  на  пари.  Что?  видишь?  а  ты  говорила:  не
похоже,—уже  къ  Шурѣ  обращается  она  и,  продолжая  яко  бы
что-то  доказывать  ей,  поспѣшно  стремится  въ  другз^ю  сто-
рону,  точно  опасаясь,  что  Клеопатра  предложитъ  ей  впрямь
явить  свое  искусство  и  изобразить  еще  кого-нибудь.
 До  урока  нѣмецкаго  языка  Шурины  восторги  еще  не
успѣли  улечься.  Андрей  Карловичъ  собирается  писать  намъ
на  доскѣ  выдержки  изъ  литературы.  Вооружившись  губкой,
Шура  безгласно,  но  усердно,  даже  съ  нѣкоторымъ  насла-
жденіемъ,  стираетъ  многоугольники  и  трапеціи,  которыми

Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  Передъ  юбилеемъ:  267
 испешрена  вся  доска.  Окончивъ  работу,  она  бросаетъ  взоръ
на  повернутую  къ  ней  спину  и  босую  головку  Андрея  Кар-
ловича;  подъ  вліяніемъ  неодолимаго.  искушенія  приставляетъ
она  на  нѣкоторомъ  разстояніи  отъ  нея  свои  растопыренные
въ  видѣ  рожекъ,  второй  и  третій  пальцы.  Картина  полу-
чается  уморительная:  круглая,  лысенькая  голова  Андрея
Карловича  съ  парой  все  время  движущихся  рожекъ,  при
серьезномъ,  даже  сосредоточенномъ  въ  эту  минуту  выраже-
ніи  лица,  и  вся  красная,  широкоскулая,  искрящаяся  ве-
сельемъ  мордашка  Тишаловой.
 Невозможно  удержаться  отъ  смѣха.  Представленіе  длится
всего  минуту,  но  на  него  успѣла  подойти  Клеопатра  Михай-
ловна.  Съ  заломанными  руками,  съ  открытымъ  ртомъ,  вся
ужасъ  и  негодованіе,  застыла  она  по  ту  сторону  стеклянной
двери.  Она  безмолвно  входитъ,  садится  на  свое  мѣсто,  но
потомъ  Шуркѣ  преподноситъ  соотвѣтствующее  внушеніе:
 —  Андрею  Карловичу!..  Такому  почтенному,  пожилому!..
И  вдругъ!..  И  кто  же?—первый,  выпускной  классъ!..—Красно-
рѣчіе  убито  негодованіемъ,  она  много  не  распространяется.
 —  Когда  я  нечаянно,  въ  самомъ  дѣлѣ,  совсѣмъ  нечаянно,
взяла  да  и  приставила  рожки,—дѣлая  соотвѣтствующій  жестъ
пальцами,  шепчетъ  Шурка.—  Право,  я  очень  люблю  и  ува-
жаю  Андрея  Карловича,  онъ  такой  миленькій,  толстенькій...
 —  Что  за  выраженія  про  инспектора!  —  останавливаетъ
ее  „Клепа“.
 —  Когда,  гіравда,  я  совсѣмъ  надъ  нимъ  посмѣяться  не
думала,  я  готова  просить  прощенія...  если  хотите,  я  пойду,
извинюсь,  Клеогіатра  Михайловна:  „Извините,  молъ,  много-
уважаемый  Андрей  Карловичъ,  что  я  вамъ  рожки  поставила“...
Только,  не  знаю,  удобно  ли  такъ  извиниться?
 А  я-то  осенью  говорила,  что  наши  ученицы  пріобрѣли
за  лѣто  солидный  видъ!  Ой,  кажется,  давно  уже  пора  мнѣ
отказаться  отъ  своихъ  словъ!..
 Нѣсколько  дней  назадъ  Петръ  Николаевичъ  отправился
наконецъ  въ  свою  командировку.  Овдовѣвъ,  Люба  находится
.въ  уныломъ  настроеніи.  Хотя  поѣхалъ  онъ  въ  Одессу,  до-
куда  одной  ѣзды  двое  сутокъ,  а,  слѣдовательно,-  до  получе-
нія  вѣсточки  изъ  нея  требуется  не  менѣе  четырехъ  дней,

268  Праздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  Передъ  юбилеемъ.
 но  уже  на  второй  Люба  негодовала  и  сокрушалась,  почему
все  еще  нѣтъ  письма;  сегодня  же  видъ  у  нея  совсѣмъ
мрачный.
 Господи,  все  романы,  романы  и  романы!  Одна  я  не
у  дѣлъ.  Я  убѣждена,  что  такъ  и  всегда  будетъ,  потому  что
мнѣ  рѣшительно  никто  не  нравится,  т.-е.  настолько,  чтобы
влюбиться,  а  милыхъ,  симпатичныхъ  людей,  конечно,  много.
Но  когда  видишь,  сознаешь,  что  есть  дѣйствителъно  большіе,
особенные  люди,  то  обыкновенные  хорошіе  кажутся  такими
сѣренькими,  тусклыми...  А  тѣ  большіе—увы!—не  для  насъ  они.

XIV.
 Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танышны  невзгоды.
Мой  успѣхъ.
 отъ  наступило  и  пронеслось  со  всѣми  своими  при-
готовленіями,  волненіями  и  ожиданіями  наше  юби-
лейное  торжество;  пришлось  оно  въ  среду  на
Масленой.  По  крайней  мѣрѣ,  за  недѣлю  до  этого
дня  приближеніе  его  уже  ярко  обнаружилось  на
головахъ  ученицъ:  что  ни  день—новая  прическа,  одна  слож-
нѣе,  забористѣе  и  грандіознѣе  другой.
 —  Что,  хорошо?  Или  вчерашняя  была  лучше?
 —  Не  правда  ли,  мнѣ  больше  идетъ,  когда  не  такъ  вы-
соко?
 —  Скажи,  если  тутъ  сбоку  прибавить  большой  голу-
бой  бантъ,  какъ  ты  думаешь,  будетъ  мнѣ  къ  лицу?
 Добросовѣстно  осматриваютъ  другъ  друга,  даютъ  совѣты,
иногда,  не  сходясь  во  мнѣніяхъ,  спорятъ,  обмѣниваются  кол-
костями.
 Кто  особенно  увлеченъ  усовершенствованіемъ  собствен-
ной  личности,  это  Грачева:  во-первыхъ,  она  все  еще  не
теряетъ  надежды  быть  обворожительной  въ  глазахъ  Свѣт-
лова,  во-вторыхъ,  очевидно,  еще  кто-то,  ея  „онъ“,  будетъ
въ  числѣ  двухъ  счастливцевъ,  ею  приглашенныхъ.  Каждой
изъ  насъ  предоставляется  право  привести  двухъ  кавалеровъ.
У  Татьяны,  помимо  головы,  особенной,  чисто  материнской

270  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.
 заботливостью  и  тщательнѣйшимъ  за  собой  уходомъ  поль-
зуется  ея  солидной  ширины  и  длины  носъ.  А  съ  нимъ,  какъ
на-зло,  происходятъ  за  послѣднее  время  какія-то  странныяѵ
видоизмѣненія.  Размѣры  и  формы  его  сохранили  свою  клас-
сическую  красоту,  но  теперь  изящныя  очертанія  его  всегда,
въ  большей  или  меньшей  степени,  алѣютъ  довольно  яркимъ
румянцемъ.  Я  нахожу,  что  ему  благоразумнѣе  было  бы  окра-
сить  лежащія  по  обѣ  стороны  отъ  яркаго  центра  блѣдныя  щеки,
но  это,  конечно,  вполнѣ.дѣло  вкуса.  Впрочемъ,  видимо,  этотъ
несвоевременный,  не  совсѣмъ  умѣстный,  пышный  расцвѣтъ
нѣсколько  смущаетъ  и  обладательницз^  его.  Она  принимаетъ
всевозможныя  мѣры,  чтобы  его  гіурпурный  оттѣнокъ  замѣ-
нить  томной  блѣдностью.  Благодаря  этом}'  на  носу  появляется,
то  тонкій  бѣло-матовый  слой,  сквозь  который  нѣжно  про-
свѣчиваетъ  его  натуральная  окраска;  получается  нѣчто  про-
зрачно-бѣлое  на  розовомъ  чехлѣ—совсѣмъ  недурно.  Иногда
слой  накладывается  болѣе  густо,  и  мечтательный,  бѣлоснѣж-
ный  носъ  невольно  привлекаетъ  и  завладѣваетъ  взоромъ
(моимъ,  по  крайней  мѣрѣ).  Отъ  всезрящихъ  глазъ  Пыльневой
не  укрылось  это  явленіе.  Сначала  она  дѣлилась  своими  впе-
чатлѣніями  по  этому  поводу  только  со  мной,  но  однажды,
вся  вниманіе,  участіе  и  услужливость,  слышу,  она  дружески
заводитъ  бесѣду  на  столь  интимную  тему  съ  самой  Грачевой:
 —  Извини,  Таня,  за  нескромный  вопросъ,  но  вѣрь,  что
не  любопытство,  а  искреннее  желаніе  быть  тебѣ  полезной
побуждаетъ  меня  къ  этому.  Скажи,  пожалуйста,  зачѣмъ  ты
пудришь  носъ?  Это  такъ  некрасиво.
 Грачева  подозрительно  вскидываетъ  глаза  на  Иру,  но,
видя,  что  та  не  смѣется,  а  выраженіе  у  нея  участливое,  Таня
рѣшается  излить  душу  на  больную  тему:
 —  Да,  конечно,  это  некрасиво,  но  я  не  знаю,  что  послѣд-
нее  время  дѣлается  съ  моимъ  носомъ:  постоянно  горитъ  и
краснѣетъ.  Ужъ  я  и  чай,  и  кофе,  и  какао,  и  супъ,  все  го-
рячее  и  горячительное  перестала  пить  и  ѣсть—все  равно.
 —  Да  развѣ  жъ  все  это  можетъ  помочь?  Для  подобныхъ
случаевъ  существуетъ  великолѣпнѣйшее  спеціальное  сред-
ство,  я  вотъ  только  забыла  сейчасъ,  какъ  оно  называется.

Юбилей.  Зелеііая  мазь.  Танькііны  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  271
 Представь  себѣ,  —  понижая  голосъ,  очень  конфиденціально,
гіродолжаетъ  Пыльнева:  —  въ  этомъ  году  лѣтомъ  вдругъ  у
меня  носъ  краснѣть  сталъ,  ужасъ,  какъ  макъ!  Я  въ  отчаяніи,
понимаешь  ли,  къ  папѣ  за  совѣтомъ,  вотъ  онъ-то  мнѣ  и
прописалъ  то  средство,  о  которомъ  я  тебѣ  говорю.  Видишь,
теперь  носъ  совсѣмъ  приличный  сталъ?  —  проводитъ  Ира
пальцемъ  по  своемз^  тоненькому,  бѣленькому  носику.—  И,
вѣришь  ли,  отъ  одного  раза,  черезъ  минутъ  15  —  20  краснота
исчезла.
 У  Тани  сразу  дѣлается  заискивающій  видъ:  „Правда,  вѣдь
ГІыльнева  дочь  доктора,  значитъ,  въ  данномъ  случаѣ  можно
попользоваться",  очевидно,  соображаетъ  сія  безкорыстная
дѣвица.
 —  Пыльнева!  голубушка!  миленькая!  будьтакая  добрень-
кая,  достань  мнѣ  рецептъ,  а  я  тебѣ,  что  хочешь  за  это
сдѣлаю.
 —  Съ  удовольствіемъ,  и  даже  не  рецептъ,  а  мазь  при-
несу,  я  же  говорю,  что  всего  одинъ  разъ  цомазалась,  такъ
что  баночка  полненькая.
 —  Милая,  золотая,  такъ  поскорѣй,  чтобы  до  вечера...
Ты  понимаешь?..
 —  Хорошо,  хорошо,  непремѣнно.
 Но  прошло  цѣлыхъ  четыре  дня,  а  Пыльнева  все  забывала,
забыла  и  наканунѣ  вечера.
 —  Прости,  Танечка,  ирямо  изъ  головы  вонъ...  ну,  ужъ
завтра  не  забуду,  видишь,  даже  узелокъ  завязала.
 Вотъ  и  юбилей.  Днемъ  былъ  молебенъ,  говорили  рѣчи,
потомъ  всѣхъ  начальствующихъ  и  прочихъ,  власть  имущихъ,
пригласили  на  обѣдъ,  шикарно  сервированный  въ  одной  изъ
залъ,  а  намъ,  грѣшнымъ,  простымъ  смертнымъ,  предложили
съ  этой  же  цѣлью  отправиться  домой  и,  напитавшись,  возвра-
титься,  чтобы  затѣмъ  „прельщать  своимъ  искусствомъ  свѣтъ".
Распорядительницы  и  участницы  явились  заблаговременно.
Ученицамъ  сказано  быть  въ  форменныхъ,  т.-е.  коричневыхъ,
платьяхъ,  но  сдѣлать  ихъ  декольтированными  и  нацѣпить
всякихъ  украшеній  не  возбраняется.  Какъ  большинству
нашихъ,  выпускныхъ,  сшили  и  мнѣ  къ  этом}'  торжеству
новое  платье,  съ  чуть-чуть  открытоіі  шеей  и  большимъ

272  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  усггвхъ.
 кружевнымъ  воротникомъ,  заканчивающимся  спереди  жел-
тымъ  бантомъ;  такз^ю  же  желтую  ленту  пристроила  мнѣ
мамочка  въ  волосы.
 —  Ахъ,  ты,  моя  милая  канареечка!  —  восторженно  при-
вѣтствуетъ  мое  появленіе  Шурка  Тишалова.—То-есть  какая
ты  душка  сегодня,  и  до  чего  тебѣ  идетъ  эта  желтая  бабочка
въ  волосахъ,  я  и  сказать  не  умѣю.  Всегда  ты  прелестна,  а
сегодня!...—Краснорѣчіе  покидаетъ  ее,  она  отъ  слова  пере-
ходитъ  къ  дѣлу,  крѣпко  обнимаетъ  и  душитъ  меня  въ  объя-
тіяхъ.
 Грачева,  украшенная  голубой  распорядительской  кокардой
и  такимъ  же  бантомъ  въ  волосахъ,  поджавъ  губы,  окиды-
дываетъ  меня  презрительнымъ  взглядомъ.
 —  Правда,  какъ  Старобѣльской  желтое  къ  лицу?—нарочно
обращается  къ  ней  Шура.
 —  Я  вообще  желтаго  не  люблю,  это  такъ  кричитъ,  я
предпочитаю  болѣе  нѣжные  и  благородные  цвѣта,  —  съ
достоинствомъ  роняетъ  она.
 Но  остальныя  не  согласны  съ  ея  утонченнымъ  вкусомъ,
и  мои  яркіе  банты  производятъ  фуроръ.
 —  Ахъ,  какъ  красиво!
 —  Вотъ  красиво!
 —  И  какъ  оригинально!
 —  Да  желтыхъ  бантовъ  больше  и  нѣтъ!—несутся  одобри-
тельные  возгласы.
 Наши  распорядительницы:  Зернова,  Штофъ,  Леонова  и
Грачева  тѣмъ  временемъ  раскладываютъ  сласти  и  фрукты.
 —  Батюшки,  точно  въ  рай  попала!—вкатываясь,  возгла-
шаетъ  Ермолаева,  съ  наслажденіемъ  поводя  носомъ  и  полной
грудью  вдыхая  запахъ  шоколада  и  яблокъ,  пересиливающій
всѣ  остальные.—Вотъ  гдѣ,  поистинѣ,  благораствореніе  возду-
ховъ!  А-ро-матъ!  Ахъ!  Дѣточки,  миленькія,  дайте  бомбо-
шечку  пососать!—молитъ  она.—Бомбу,  бомбу  шоколадную
съ  ликерцемъ.  Полъ-царства  дала  бъ  за  нее,  если  бы  имѣла.—
Она  просительно  выставляетъ  свою  широкую  пухлую  ладонь
передъ  Грачевой,  какъ-разъ  въ  ту  минуту  раскладывающей
на  подносъ  шоколадныя  конфеты.
 —  Какъ  не  совѣстно,  въ  самомъ  дѣлѣ!  что  за  ребя-

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  273
 чество!  —  негодуетъ  та.  —  Вѣдь  это  жъ  для  гостей,  бомбъ
этихъ  и  безъ  того  очень  немного...  Что  тамъ  такое?  Кажется,
Пыльнева  пришла?—Таня  стремительно  дѣлаетъ  нѣсколько
шаговъ  къ  двери;  этимъ  пользз^ется  Лизавета,  и  одна  круглая
бомба  исчезаетъ  за  ея  вмѣстительной,  не  менѣе  круглой,
щекой.
 Но  приходъ  Иры,  съ  такимъ  нетерпѣніемъ  ожидаемый
Грачевой,  лишь  померещился  ей.  Возвращается  она  раздра-
женная  больше  прежняго  въ  то  время,  какъ  Лиза  еще
дожевываетъ  бомбу.
 —  Какъ  красиво!  И  какъ  не  стыдно?  А  еще  взрослая
дѣвушка!
 Покончивъ  съ  шоколадомъ,  она  переходитъ  къ  вазѣ  съ
фруктами,  торошіиво  забирая  съ  собой  свою  пухлзто,  бѣлую
шелковую  сумочку  съ  вышитымъ  на  ней  букетомъ  незабу-
докъ.
 —  Посмотри-ка,  посмотри,  чего  она  тамъ  напаковала  въ
свою  сумку?  Ей-Богу,  конфетъ  насовала,  вотъ  побожусь,  а
сама  обличительныя  рѣчи  говоритъ,—негодуетъ  Шурка.
 —  Погоди,  сейчасъ  ревизію  произведемъ.
 —  А,  что?  Смотри-ка,  смотри!  —  черезъ  минуту  снова
шепчетъ  она.  —  Сейчасъ  туда  же  поѣхала  вѣтка  Изабеллы.
А-а?..  Какъ  тебѣ  нравится?  Вотъ  противная  святоша!
 —  Грачева,  Грачева,  иди  скорѣй!  —  торопливо  зоветъ  ее
только-что  пришедшая  Пыльнева.—Только  живо!
 Позабывъ  все  на  свѣтѣ,  Татьяна  торопливо  и  радостно
мчится  къ  обѣщанному  источнику  красоты.
 Въ  ту  же  минуту  Шура  направляется  къ  забытой  су-
мочкѣ  и  открываетъ  ее.
 —  Такъ  и  есть!  Чего  -хочу^  —  того  прошу;  не  мудрено,
что  бомбъ  мало  стало,  зато  здѣсь  ихъ  предовольно.  И  тя-
нушечки,  и  виноградикъ,  и  пастилка  барбарисовая.
 Вдругъ,  прежде,  чѣмъ  мы  успѣли  оглянуться,  Шура  по-
ложила  сумочку  на  стулъ  и  грузно  опустилась  на  нее.
 —  Такъ!  Теперь  кушай  на  здоровье,  милѣйшая  пропо-
вѣдница!
 Въ  первый  моментъ  съ  мѣшечкомъ  будто  ничего  не
произошло,  но  уже  черезъ  нѣсколько  секундъ  обнаружились
 В.  НОВИЦКАЯ.  ІІЕРВЫЯ  ГРЕЗЫ. 	18

274  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  усггвхъ.
 произведенныя  въ  ней  химическія  и  механическія  соединенія:
шоколадныя  бомбы  съ  ликеромъ,  виноградомъ  и  пастилой
дали  такое  „тюки-фрюки",  что  отъ  прежней  бѣлизны  ея
атласа  осталось  одно  смутное  воспоминаніе.
 Едва  успѣла  Шура  закончить  производство  всѣхъ  своихъ
операцій,  какъ  спохватившаяся  Грачева  уже  бѣжитъ  за  за-
бытымъ  сокровищемъ.  Не  видя  его  на  столѣ,  гдѣ  она  оста-
вила  его,  она  растерянно  оглядывается.
 —  Ты,  что,  сумочку  свою  ищешь?—освѣдомляется  Тиша-
лова.
 —  Да.
 —  А  что  въ  ней  было?
 —  Странный  вогіросъ!—вся  вспыхнувъ,  огрызается  та.—
Что  въ  сумочкѣ  обыкновенно  бываетъ?  Носовой  платокъ!
 —•  А,  тѣмъ  лучше  для  тебя,  потому  что  я,  видишь  ли?
нечаянно  сѣла  на  нее,—спокойно  и  хладнокровно  заявляетъ
Шура.
 —  Какъ  сѣла?
 —  Да  такъ,  какъ  обыкновенно  люди  садятся.  Вотъ  она
и  лежитъ  на  томъ  самомъ  стулѣ.
 Увидавъ  свою  злополучную  пошетку,  понявъ,  что  въ  ней
произошло,  а  также,  что  и  мы  все  поняли,  Грачева  сперва
становится  совершенно  зеленая,  потомъ  густо,  мучительно
краснѣетъ,  поспѣшно  выходитъ  изъ  комнаты  и  идетъ  къ
ожидающей  ее  въ  сосѣднемъ,  неосвѣщенномъ,  классѣ  Пыль-
невой.  Тамъ,  какъ  оказалось,  происходило  слѣдующее:
 —  Иди  же  скорѣй,  Грачева,  гдѣ  ты  запропастилась?  Не-
когда  вѣдь,  скоро  начнутъ,  а  я  тебѣ  говорю,  минутъ  15  гірой-
детъ,  пока  подѣйствуетъ.  На,  вотъ,  только  возьми  совсѣмъ,
совсѣмъ  немножко  на  палецъ  и  сильно  разотри.
 —  А  блестѣть  отъ  нея  носъ  не  будетъ?  Вѣдь  это  жиръ?
 —  Вотъ  глупости,  конечно,  нѣтъ!  Наконецъ,  водой  по-
томъ  сполосни.  Ну,  что,  намазала?
 —  Да,  только  ужасно  щиплетъ.
 —  Отлично,  такъ  и  надо,  это  начинается  дѣйствіе,  че-
резъ  нѣкоторое  время  всю  краснотз^  выщиплетъ.
 —  И  горитъ  какъ!..  Ай!..  Носъ  сталъ  совсѣмъ  горячій!
Вдругъ  весь  вечеръ  горѣть  будетъ?

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  275
 —  Вздоръ!  Вотъ  нетерпѣливая!  Говорю,  надо  обождать
минутъ  20—30,  самое  большое  40.  Посиди  тутъ  впотьмахъ,
никто,  ничего  не  увидитъ.
 —  Ты  раньше  говорила,  минутъ  15—20,  теперь  уже  го-
воришь  30—-40,—жалобно  вогіитъ  Таня.
 —  У  меня  въ  15  прошло,  но  у  всякаго  носа,  какъ  и  у
всякаго  барона,  своя  фантазія,  своя  натура.  Посиди  тутъ,  я
скоро  опять  приду.
 Публика,  между  тѣмъ,  начинаетъ  постепенно  съѣзжаться.
На  сценѣ  все  приводится  въ  порядокъ:  въ  буфетѣ  идутъ
приготовленія  къ  чаю,  чтобы  потомъ,  когда  занавѣсъ  под-
нимется,  быть  свободнымъ  и  имѣтьв  озможность  посмотрѣть
происходящее  на  эстрадѣ.
 —  Что  это  Грачевой  нѣтъ?—недоумѣваетъ  Клеопатра
Михайловна.  —  Гдѣ  же  она,  наконецъ?  Позовите  ее.  Разъ
взяла  на  себя  извѣстныя  обязанности,  такъ  должна  добро-
•совѣстно  и  выполнить  ихъ.
 —  Грачева,  Грачева,  ради  Бога  иди!Тебя  требуютъ  туда
сію  минуту,  что-то,  видно,  важное  случилось,  ты  необходима!
Тамъ  и  Андрей  Карловичъ,  и  Клеоиатра  Михайловна.  Ско-
рѣй!—припугиваетъ  ее  Ііыльнева.
 —  Да  какъ  же  я  пойду  съ  такимъ  носомъ?
 —  Да  что  же  съ  нимъ?
 —  Да  все  горитъ.
 —  Развѣ?  Не  можетъ  быть!
 —  Право,  какъ  огнемъ  горитъ.
 —  А  что,  мыла?
 Нѣтъ.
 —  Такъ  пойди  5ке,  помой.
 —  Да  какъ  же  черезъ  коридоръ  идти?
 —  Ерунда,  ничего  уже  не  можетъ  быть  замѣтно,  это
только  огцущеніе  осталось,  ты  на  него  не  обращай  вниманія.
Идемъ,  мойся  скорѣй  да  и  бѣжимъ  къ  „Клепкѣ“,  а  то  еще
непріятности  будутъ.
 Вдругъ  глазамъ  нашимъ  представляется  очаровательное
зрѣлище:  робкая,  нѣсколько  сконфуженная,  появляется  Гра-
чева;  на  блѣдномъ  лицѣ  ея  огненно-краснымъ  пылающимъ
маякомъ  горитъ  носъ.  Взоры  всѣхъ  невольно  сосредоточи-
 18*

276  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мойуспѣхъ.
 ваются  на  этомъ  яркомъ,  блестящемъ  предметѣ;  соотвѣт-
ствующіе  возгласы  слышатся  кругомъ;  малыши  безцеремонно
ей  прямо  фыркаютъ  въ  лицо.
 —  Клюква  ягода,  клюква!  —  раздается  голосокъ  нашей
первой  шалуньи,  седьмушки  Карцевой.  Окружающая  ее  свита
малышей  заливается  звонкимъ  смѣхомъ.
 Таня  дѣлаетъ  поползновеніе  достать  носовой  платокъ,
но,  очевидно,  рука  ея  въѣзжаетъ  въ  клейкое  „тюки-фрюки“,
облѣпившее  его  кругомъ;  она  выдергиваетъ  ее  и,  прикрывъ
свой  пламенный  ликъ  злополучной  сумочкой,  бѣгомъ  бѣжитъ
въ  умывальную.
 —  Господа  участвующія,  на  сцену!—несется  голосъ  Елены
Петровны,  распоряжающейся  дѣйствующими  лицами.
 Я  поспѣшно  лечу,  хотя  не  мнѣ  начинать,  наоборотъ,  мой
номеръ  послѣдній  въ  первомъ  отдѣленіи.
 Публика  почти  вся  на  мѣстахъ.  Вотъ  сидятъ  генералы
на  синей  подкладкѣ—это  все  наши,  учебные.  Но  есть  и  на
красной—тѣ,  кажется,  опекуны,  почетные  попечители  и  т.  п.
Вотъ  рядомъ  съ  Сашей  Снѣжинымъ  Николай  Александро-
вичъ,  приглашенный  мной.  Въ  дверяхъ  стоятъ  учителя.  Вотъ
и  Дмитрій  Николаевичъ!  Господи,  какой  онъ  сегодня  кра-
сивый,  въ  новомъ,  элегантно  сидящемъ  на  немъ,  темно-синемъ
съ  золотыми  пуговицами  сюртукѣ!  То  и  дѣло  во  всѣхъ
углахъ  залы  мелькаетъ  босенькая  головка  Андрея  Карло-
вича,  онъ,  по  обыкновенію,  всегда  торопится  и,  дѣйствительно,
всюду  успѣваетъ.
 Первое  отдѣленіе—дёкламація  и  пѣніе,  второе  —  сценка
изъ  Островскаго  и  шествіе  гномовъ.  Занавѣсъ  взвивается.
Поютъ,  конечно,  „Боже  Царя  храни".  Затѣмъ  въ  русскихъ
костюмахъ  трое  малышей  изображаютъ  „Демьянов}'  уху“.
У  Демьяна  и  Ѳоки  подвязаны  окладистыя,  рыжеватыя  бо-
роды,  на  головахъ  парики  въ  скобку;  бабенка  въ  сарафанѣ
и  повойникѣ;  всѣ  они  уморительны  и  читаютъ  безподобно.
ГІублика  въ  восторгѣ,  проситъ  повторить.  Дмитрію  Нико-
лаевичу  тоже,  видимо,  нравится:  я  вижу,  онъ  смѣется,  и  лицо
у  него  веселое.  Слѣдующій  номеръ—Люба,  которая  тепло  и
просто  читаетъ  „Стрѣлочника"  и  заслуживаетъ  громкія  ру-
коплесканія.  Потомъ  поютъ.  Затѣмъ  опять  два  очарователь-

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  277
 ныхъ  малыша  —  „Стрекоза  и  Муравей“;  особенно  хороша
стрекоза,  тоненькая,  граціозная,  съ  вьющимися,  золотыми  во-
лосиками  и  гірозрачными,  блестящими  крылышками.  Ихъ
тоже  заставляютъ  повторить.  Опять  поютъ  и,  наконецъ,  —
о  ужасъ!—я...
 Выхожу,  кланяюсь.  Въ  первую  минуту  вся  зала,  всѣ  при-
сутствующіе  сливаются  у  меня  въ  глазахъ;  я  никого  не  раз-
личаю  и  боюсь  даже  увидѣть  отдѣльныя,  знакомыя  лица;
сердце  быстро-быстро  бьется  и,  кажется,  не  хватаетъ  воз-
духу.  Я  глубоко  вздыхаю,  перевожу  духъ  и  начинаю:
 Ж  е  ч  т  а.
 Вечеръ  тихій  баюкалъ  природу,
 Утомленную  жизнью  дневной,
 Лишь  по  темному,  синему  своду
Плыли  звѣзды  блестящей  толпой.
 Словно  легкой  фатой  бѣлоснѣжной
Разубравшись,  притихли  сады,
 И  забылося  дремою  нѣжной
Серебристое  лоно  воды.
 Въ  этотъ  вечеръ  весенній,  душистый,
 Безпорочна,  свѣтла  и  чиста,
 Красотою  сіяя  лучистой,
 Родилася  малютка-Мечта.
 Родилась  отъ  Пучины  безбрежной
И  отъ  Мѣсяца  мягкихъ  лучей,
 Съ  выраженьемъ  любви  безмятежной,
 Съ  идеальной  красою  очей.
 И  отъ  самой  ея  колыбели
Про  людей  ей  отецъ  говорилъ,
 О  страданьяхъ  ихъ  звѣздочки  пѣли,
 Вѣтеръ  жалобы  ввысь  доносилъ.
 Для  того,  чтобы  скорби,  печали
И  страданія  ихъ  утѣшать,
 Изъ  манящей,  таинственной  дали
Благотворные  сны  навѣвать,
 Пробуждать  задремавшія  чувства,

278  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.
 Научить  постигать  красоту,
 Идеаломъ  возвысить  искусства,
 Мѣсяцъ  ясный  послалъ  къ  намъ  Мечту.
 *
 Словно  горе  людское  стыдится
Солнца  яркихъ  веселыхъ  лучей,
 Чтобъ  тоской  иль  слезами  излиться,
 Ждетъ  безмолвія  лунныхъ  ночей.
 Вотъ  тогда,  средь  уснувшей  гірироды,
 Думъ  никто  и  ничто  не  спугнетъ,
 Человѣкъ  радъ  забыть  всѣ  невзгоды,
 И  Мечта  къ  нему  тихо  впорхнетъ.
 И  улыбкой  своей,  какъ  зарницей,
 Душу,  сердце  и  умъ  озаритъ,
 Тусклый  взоръ  заблеститъ  подъ  рѣсницей,—
Путь  свѣтлѣй,  снова  счастье  манитъ!  •
 Въ  уголочекъ  любимый  поэта
И  въ  счастливый  семейный  очагъ
Занесетъ  лучъ  надежды  и  свѣта,
 Озаритъ  и  холодный  чердакъ.
 Къ  музыканту,  походкой  воздушной,
Незамѣтно  она  проскользнетъ:
 Подъ  рукою  усталой  послушно
Вдохновенный  смычокъ  запоетъ.
 Сквозь  рѣшетку  тюрьмы,  какъ  зарница,
 Ярко  вспыхнувъ,  она  промелькнетъ
И  освѣтитъ  унылыя  лица,
 Пламень  вѣры  въ  сердцахъ  ихъ  зажжетъ.
Отъ  улыбки  ея  свѣтозарной
Много  горькихъ  забыто  минутъ,
 И  за  призракъ  ея  лз^чезарный
Жизнь  иные  порой  отдадутъ.
 *  *
 Грезой  чистой  великій  мыслитель
Искру  правды  въ  сердцахъ  зарождалъ,

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мойусгіѣхъ.  279
 А  суровый,  жестокій  гонитель
Ихъ  на  муки  и  смерть  посылалъ.
 За  идею  любви  и  смиренья
И  за  вѣру  въ  Страдальца-Христа,
 За  святыя  слова  всепрощенья
Злыя  пытки  смыкали  уста.
 И  въ  такія  минуты  малютка
Ужасалася  роли  своей,
 Становилось  ей  жалко  и  жутко
Погибающей  массы  людей.
 Опускались  лучистыя  крылья,
 И  слезинки  текли  по  лицу
Отъ  сознанья  вины  и  безсилья,
 И  малютка  спѣшила  къ  отцу.
 Говорила  ему  про  мученья,
 Гдѣ  невольной  причиной  она,
 Про  тревогу  свою  и  сомнѣнья,
Состраданьемъ  горячимъ  полна.
 Но  старикъ  съ  убѣжденьемъ  отвѣтилъ:
„Не  грусти!  Ради  цѣли  святой
„Умирать—имъ  покажется  свѣтелъ
„Мигъ  послѣдній  прощанья  съ  землей.
„Людямъ  въ  мірѣ  туманномъ  и  мглистомъ
„Хоть  минуты  забвенья  давай,
 „На  пути  ихъ  тяжеломъ,  тернистомъ,
„Яркой  молніей  мракъ  освѣщай.
 „Если  жъ  люди  порой  погибаютъ
„Жертвой  свѣтлой  и  чудной  мечты,
 „Вѣрь,  надъ  міромъ  зато  засіяетъ
„Солнце  Правды,  Любви,  Красоты".
Заискрйлись  вновь  скорбные  глазки,
Прояснились  малютки  черты,
 И  опять  свои  пѣсни  и  сказки
Она  шлетъ  въ  міръ  тревогъ,  суеты,
 И  опять  будетъ  души  скорбящихъ
Теплой  лаской  своей  согрѣвать,
 Рядомъ  яркихъ  фантазій  блестящихъ
Мрачный  жизненный  путь  освѣщать.

280  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.
 Вначалѣ  голосъ  у  меня  дрожалъ,  въ  груди  сдавливало
дыханіе,  я  боялась,  что  совсѣмъ  остановлюсь,  но  это  про-
должалось  лишь  на  первыхъ  строкахъ.  Мало-по-малу,  сердце
перестало  бить  тревогу,  голосъ  зазвучалъ  сильно,  я  сама
почувствовала,  что  говорю  хорошо.  Въ  залѣ  такъ  тихо-тихо,
всѣ  сосредоточенно  слушаютъ;  это  сознаніе  еще  больше
приподнимаетъ  меня.  Набравшись  храбрости,  я  дерзаю  даже
разглядывать  ближайшія  лица.  Вотъ  милый  Андрей  Карло-
вичъ;  онъ  доволенъ,  это  сразу  видно.  Синіе,  красные  и
черные  (штатскіе)  —  генералы  и  не-генералы  тоже  одобри-
тельно  смотрятъ.  Но  меня  больше  всего  интересуетъ  проис-
ходящее  у  ближайшей  правой  двери.  Дмитрій  Николаевичъ
попрежнему  стоитъ  на  своемъ  мѣстѣ  и  внимательно,  не
отводя  глазъ,  смотритъ  на  меня.  Лицо  у  него  такое  хоро-
шее-хорошее.  На  одну  секунду  глаза  наши  встрѣтились,  и
отъ  его  свѣтлаго,  ласковаго  взгляда  вдругъ  такъ  радостно
сдѣлалось  у  меня  на  сердцѣ.  Я  чувствовала,  какъ  голосъ
мой  становился  глубже,  звонче;  я  вкладывала  всю  свою
душу  въ  это  стихотвореніе,  хотѣлось  какъ  можно  лучше
прочитать,  чтобы  понравилось  ему,  Дмитрію  Николаевичу,
чтобы  услышать  похвал}'  отъ  него,  увидѣть  его  улыбку.
 Я  кончаю.  Громко,  дружно,  какъ  одинъ  человѣкъ,  хло-
паетъ  вся  зала.  Мнѣ  страшно  хорошо,  весело  такъ,  все
сіяетъ  во  мнѣ.  Я  кланяюсь  еще,  еще  и  еще.  Но  вотъ  Андрей
Карловичъ  дѣлаетъ  мнѣ  призывный  жестъ;  я  поспѣшно  спу-
скаюсь  къ  нему  съ  эстрады.  Онъ  не  одинъ,  рядомъ  съ  нимъ
высокій,  красивый,  синій—нашъ  учебный  —  генералъ,  какъ
оказалось,  попечитель;  около  нихъ  еще  нѣсколько  превосхо-
дительствъ,  разныхъ  цвѣтовъ.
 —  Ггаиіеіп  5і:агоЬе1зку!  его  превосходительство  желаетъ
познакомиться  съ  вами.
 Я,  удивленная,  вѣроятно,  съ  очень  глупымъ  видомъ,
дѣлаю  глубокій  реверансъ.  Но  тутъ  совершается  нѣчто,
пожалуй  еще  невнесенное  вълѣтописи  гимназіи:  съ  привѣт-
ливой  улыбкой  попечитель  протягиваетъ  мнѣ  руку:
 —  Прелестно,  очень  мило,  съ  большимъ  удовольствіемъ
прослушалъ.  Не  зарывайте  же  даннаго  Богомъ  таланта.
Вамъ  еіце  много  учиіъся?  Вы  въ  которомъ  классѣ?

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  281
 —  Въ  этомъ  году  кончаетъ,  кандидатка  на  золотую  ме-
даль,—радостно,  весь  сіяющій,  вворачиваетъ  словечко  и  Андрей
Карловичъ.
 —  Уже?  Вотъ  какъ!  Очень  радъ  слышать  это.  Ну,  желаю
всего  хорошаго  и  въ  будущемъ.—  Снова,  протянувъ  руку  и
привѣтливо  поклонившись,  попечитель  обращается  къ  своему
сосѣду  слѣва.  Разговаривая,  онъ  все  время  чуть-чуть  отки-
дывалъ  вверхъ  свою  красивую  голову,  хотя,  собственно,  при-
нимая  во  вниманіе  его  и  мой  ростъ,  существенной  надоб-
ности  въ  этомъ  не  оіцущалось,  но,  говорятъ,  онъ  астрономъ
и,  вѣроятно,  по  привычкѣ  имѣть  дѣло  съ  небесными  свѣ-
тилами,  тѣмъ  же  взглядомъ  взираетъ  и  на  насъ,  земную
мелюзгу.  Я  страшно  полыцена;  болѣе  чѣмъ  когда-либо  въ
жизни  у  меня  отъ  радости  спираетъ  въ  зобу  дыханіе.  Милый
Андрей  Карловичъ  доволенъ  не  меньше  меня.
 —  Поздравляю,  поздравляю  отъ  души!  —  Онъ  тоже  про-
тягиваетъ  мнѣ  свой  пухлый,  толстый  „карасикъ“.
 Какой-то  военный  генералъ  говоритъ  мнѣ  любезности,
другой,  штатскій,  старичокъ  со  звѣздой  тоже.  Я  кланяюсь,
благодарю  и  сіяю,  сіяю,  кланяюсь  и  благодарю.  Отъ  выс-
шихъ  міра  сего  перехожу  къ  обыкновеннымъ  смертнымъ.
Но  я  уже  начинаю  быть  разсѣянной,  мнѣ  чего-то  не  хва-
таетъ.  Боже  мой,  неужели  же  не  подойдетъ,  ничего  не  ска-
жетъ  мнѣ  онъ,  Дмитрій  Николаевичъ?  Я  обвожу  глазами
всю  залу,  его  нигдѣ  нѣтъ.  „Что  же  это?“—уже  тоскливымъ
щемящимъ  чувствомъ  проносится  въ  моемъ  сердцѣ.  Я  поізо-
рачиваюсь,  хочу  пройти  обратно  на  эстраду,  чтобы  при-
соединиться  къ  остальнымъ  участвующимъ,  и  вдругъ  вижу
его,  стоящаго  въ  двухъ  шагахъ  за  моей  спиной.
 —  Позвольте  и  мнѣ  поздравить  васъ  съ  успѣхомъ.  —
Онъ  крѣпко  жметъ  мою  руку.  —  Смотрите,  не  гасите  же
свѣтлую,  горячую,  яркую  искру  Божію,  вложенную  въ  васъ.
Сколько  вамъ  же  самой  доставитъ  она  радостныхъ,  чудныхъ
минутъ,  а  въ  тяжелыя  грустныя  годины,  отъ  которыхъ,  къ
сожалѣнію,  никто  въ  мірѣ  не  застрахованъ,  если,  не  дай
Богъ,  и  у  васъ  когда-нибудь  наступятъ  онѣ,  сколько  отрады,
утѣшенія  можете  вы  почерпнуть  въ  завѣтномъ  тайничкѣ
своего  собственнаго  „як.  Когда  у  человѣка  есть  въ  душѣ

282  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.
 такое  неприкосновенное  святое-святыхъ,  онъ  никогда  не
обнищаетъ,  никогда  не  протянетъ  рз^ку  за  нравственной
милостыней,—у  него  свое  вѣчное,  неисчерпаемое  богатство;
еще  и  другого  надѣлитъ  онъ,  и  въ  другого  заронитъ  хоть
отблескъ  своей  собственной  яркой  искорки.
 Голосъ  его  звучалъ  все  глубже,  все  горячѣй,  глаза  свѣ-
тились,  теплые,  влажные,  лучистые.  Я  стояла  передъ  нимъ
такая  счастливая,  такая  радостная,  какою,  кажется,  не  чув-
ствовала  себя  еще  никогда  въ  жизни.  Зато  никогда,  ни-
когда  не  забуду  я  этого  голоса,  этого  взгляда,  этой  минуты!..
Я  молчала  и  только  слушала.  Слезы  наворачивались  мнѣ  на
глаза,  такія  блаженныя,  такія  легкія,  теплыя  слезы.
 Точно  завороженная,  все  еще  слыша  его  голосъ,  еще
видя  лицо  его,  присоединилась  я  къ  остальнымъ.  И  тутъ
похвалы,  поцѣлуи,  восторги.  Я  слушаю  ихъ,  улыбаюсь,  а
слышу  другой  голосъ,  другія  слова...
 Раздается  звонокъ.  Начинается  второе  дѣйствіе.  На  сценѣ
фиг}фируетъ  Ермолаша,  сперва  одна,  потомъ  съ  маменькой
своей,  Тишаловой.  Въ  ярко-розовомъ  платьѣ,  шуршащемъ
и  торчащемъ  во  всѣ  стороны,  въ  допотопной  гірическѣ,  съ
сѣткой  и  бархоткой,  въ  громадныхъ  аляповатыхъ,  старин-
ныхъ  серьгахъ,  она  уморительна;  бѣлая,  розовая,  пухлая
коротышка  по  природѣ,  въ  этихъ  накрахмаленныхъ  юбкахъ
она  превратилась  въ  совершеннѣйшую  кубышку;  вѣрная
себѣ,  она  посапываетъ  даже  и  здѣсь,—впрочемъ,  это  ничуть
не  мѣшаетъ,  даже,  наоборотъ,  лишь  дополняетъ  и  совер-
шенствуетъ  „Липочку“.  Когда  же  она,  провальсировавъ
нелѣпо  и  нез7клюже,  наконецъ,  пыхтя  и  отдуваясь,  въ  изне-
моженіи  шлепается  на  стулъ  съ  возгласомъ:  „Вотъ  упаточи-
лась!“—публика  отъ  души  смѣется.
 Безподобна  была  и  Шурка  въ  роли  ворчливой  мамаши-
купчихи,  журящей  свою  дочь.  „Ахъ  ты,  безстыжій  твой
носъ!“—укоряетъ  она  ее,  и  нѣтъ  возможности  не  хохотать.
 Но  самое  сильное  впечатлѣніе  произвело  шествіе  гномовъ,
это,  дѣйствительно,  было  прелестно.
 Среди  лѣсной  декораціи  выдѣляются  гроты,  образованные
изъ  громадныхъ  мухоморовъ;  посрединѣ  сцены  тронъ  для
короля  гномовъ,  тоже  подъ  мухоморнымъ  навѣсомъ;  нако-

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танышны  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  283
 вальни,  разставленныя  въ  разныхъ  мѣстахъ,  —  мухоморы;
эффек?но  среди  зелени  выдѣляются  ихъ  ярко-красныя  въ
бѣлую  крапинку  головки.  Сцена  сперва  пуста.  Подъ  звуки
Эйленберговскаго  марша:  „Шествіе  гномовъ"  и  пѣнія  хора,
гдѣ-то  далеко  раздается  едва  слышное  топанье  ногъ;  вотъ
голоса  и  шаги  приближаются,  отчетливѣе,  яснѣй...  Съ  крас-
ными  фонарями  въ  рукахъ  появляются  маленькіе  человѣчки.
Одѣты  всѣ,  какъ  одинъ,  въ  темно-сѣрые,  коротенькіе  шта-
нишки,  бордо  курточки,  цвѣта  свѣтлой  кожи,  оканчивающіеся
угломъ,  передники,  подпоясанные  ремнемъ,  за  которымъ
торчатъ  топорики.  Громадныя,  длинныя  бороды,  волосатые
парики  и  поверхъ  нихъ  остроконечные  колпаки  такого  же
цвѣта,  какъ  передники.  Только  король  выдѣляется  между
всѣми:  во-первыхъ,  онъ  самый  крошечный,  невѣроятно  ма-
хонькій  даже  для  приготовишки,  во-вторыхъ,  поверхъ  такого
же,  какъ  у  прочихъ  гномовъ,  костюма  на  немъ  пурпурная,
расклеенная  золотомъ  мантія  и  золотая  зубчатая  корона.  Его,
ркруженнаго  почетной  стражей,  усаживаютъ  на  тронъ,  осталь-
ные  съ  пѣніемъ  проходятъ  попарно  нѣсколько  разъ  предъ
его  царскими  очами  черезъ  всѣ  гроты;  получается  впечатлѣ-
ніе  громадной,  непрерывной  вереницы  карликовъ;  затѣмъ,
то;ке  подъ  музыку,  они  подходятъ  къ  наковальнямъ  и,  чере-
дуясь,  бьютъ  своими  молоточками  въ  тактъ;  наконецъ,  въ
строгомъ  порядкѣ,  прихвативъ  съ  должными  почестями  ко-
роля,  всѣ  уходятъ;  голоса  удаляются,  слабѣютъ  и  совершенно
замираютъ.  Это  было  очаровательно,  точно  въ  балетѣ;  правда,
постановка  этой  картины  и  была  поручена  нашему  танцмей-
стеру,  балетному  солисту.  Публика  четыре  раза  заставила
повторить.
 Все  кончено.  Насъ,  участницъ,  благодарятъ  и  ведутъ
поить,  кормить,  затѣмъ  мы  свободныя,  вольныя  гражданки,
насъ  отпускаютъ  въ  публику  къ  друзьямъ  и  знакомымъ
болтать  и  танцовать.  Ко  мнѣ,  конечно,  подходитъ  Николай
Александровичъ,  говоритъ  всякія  пріятныя  вещи,  пригла-
шаетъ  танцовать,  то  же  дѣлаютъ  и  другіе  знакомые.
 Зайдя  въ  буфетъ,  гдѣ  распорядительницы  наши  разсы-
паются  во  вниманіи  и  любезности  передъ  угощаемой  ими
публикой,  я  съ  удивленіемъ  замѣчаю  Пыльневу,  тоже  разу-

284  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мойуспѣхъ.
 крашенную  администраторской  кокардой.  Что  сей  сонъ
означаетъ?  А  гдѣ  же  Грачева?  Ея  не  видно.
 — 	Ты  какъ  сюда  попала?—освѣдомляюсь  я.
 — 	Надо  жъ  было  кому-нибудь  дѣйствовать, 	„Клепка“ 	за
 меня  и  ухватилась,  потому  Грачева  тю-тю.
 —  Почему?
 — 	Да  все  потому  же,  изъ-за  носа.
 — 	Скажи  ты  мнѣ,  пожалуйста,  что  ты  за  штуку 	устроила
 съ  ея  носомъ?
 —  Ничего  особеннаго.  Ты  вѣдь  знаешь,  какъ  я  ее  вообще
люблю,  а  тутъ  очень  ужъ  я  на  нее  разсердилась,  —  гадости
она  стала  про  тебя  говорить...
 —  Что  именно?—любопытствую  я.
 —  Богъ  съ  ней,  не  хочется  повторять.  Ну,  а  тутъ  какъ-
разъ  носъ  у  нея  расцвѣтать  началъ,  мнѣ  и  припомнилась
одна  штука.  Моя  кузина,  институтка,  разсказывала  мнѣ,  что
у  нихъ  воспитанницы  передъ  пріемомъ  и  вечерами  всегда
мажутъ  щеки  какой-то  зеленой  мазью,  это  не  румяна,  вовсе
нѣтъ,  она  просто  щиплетъ,  отъ  чего  щеки  на  нѣсколько
часовъ  становятся  необыкновенно  розовыми,  особенно,  если,
натеревшись,  да  еще  помыться.  Ну,  я  выпросила  у  двоюродной
сестры  этого  самаго  зелья  и  подрумянила  Татьяну.  Ничего
съ  ней  ровно  не  случится,  за  ночь  все  пройдетъ,  но,  по
крайней  мѣрѣ,  хоть  разъ  въ  жизни  эта  милѣйшая  особа
получила  должное  возмездіе  и  позорно  бѣжала  съ  поля
брани.  Пусть,  пусть  дома  отдохнетъ,  не  соскучится,  гіока
опустошитъ  все  содержимое  своей  пошетки.
 Противъ  обыкновенія,  мнѣ  немного  жаль  Грачеву:  у  меня
самой  такъ  радостно,  такъ  тегіло  на  сердцѣ,  сегодняшній
вечеръ  такой  чудный,  такой  необыкновенный;  можетъ  быть,
и  Таня  ждала  чего-нибудь  особенно  хорошаго.  Чувство
жалости  усиливается  во  мнѣ  ещё  потому,  что,  какъ  сказала
Ира,  невольной  причиной  ея  злополучій,  до  нѣкоторой  сте-
пени,  являюсь  я.  Но  думать  не  даютъ,  играютъ  вальсъ,  и  мы
съ  Николаемъ  Александровичемъ  несемся  по  нашей  громадной
залѣ.  Вотъ  Дмитрій  Николаевичъ;  ученицы  обступаютъ  его,
упрашиваютъ,  очевидно,  уговаривая  танцовать.  Онъ  улы-
бается,  но  протестуетъ.

Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  285
 —  Мнѣ  крайне  непріятно,  что  я  долженъ  совершить  актъ
полнѣйшей  невѣжливости,  отказавъ  дамѣ,  но  у  меня  серьез-
ный  мотивъ  —  я  еще  въ  траурѣ,  —  поясняетъ  онъ,  соблаз-
няющей  его  на  туръ  вальса,  Пыльневой.
 По  комъ  же  онъ  „еще“  въ  траурѣ?  Умеръ  развѣ  кто-
нибудь?  Но  въ  прошломъ  году  ничего  такого  слышно  не
было.  Или  это  все  еще  по  ней,  по  женѣ,  продолжаетъ  онъ
носить  его?  Значитъ,  все  еще  болитъ,  все  не  зажила  эта
рана?  Но  видъ  у  него  радостный,  онъ  все  время,  разгова-
ривая,  улыбается.  Мнѣ  бы  тоже  хотѣлось  примкнуть  къ
окружающей  его  группѣ,  а  вмѣстѣ  съ  тѣмъ  что-то  проте-
стуетъ  во  мнѣ.  Нѣтъ,  не  подойду,  можетъ,  это  ему  непріятно,
надоѣдаетъ  и  онъ  только  изъ  вѣжливости  поддерживаетъ
разговоръ.  Я  не  иду;  впрочемъ,  и  некогда:  опять  и  опять
приглашаютъ  и  кружатъ  меня  по  залѣ.  Но,  танцуя,  я  все
время  не  спускаю  глазъ  съ  того  мѣста,  гдѣ  стоитъ  Свѣтловъ,
а,  мелькая  мимо  него,  я  каждый  разъ  встрѣчаюсь  съ  его
ласковыми  глазами.  Опять  громадная  радость  охватываетъ
меня,  сладко  щемитъ  и  замираетъ  сердце.  И  кажется,  что
отъ  этой  стояіцей  у  правой  стѣны  высокой,  стройной  фигуры,
отъ  золотистой  бородки,  отъ  этого  продолговатаго,  тонкаго
лица,  съ  высокимъ  бѣлымъ  лбомъ,  съ  большими,  синими,
лучистыми  глазами,  —  только  отъ  нихъ  такъ  необыкновенно
свѣтла,  привѣтлива  и  уютна  зала,  такъ  гіразднично-ярко-
сіяютъ  электрическіе  рожки,  оживлены  и  привлекательны
всѣ  лица,  озаренъ  свѣтлой  радостыо  и  весельемъ  каждый
уголокъ,  такъ  переполнено  имъ  сердце;  кажется,  только-
уйди,  исчезни  эта  фигура,  и  сразу  все  потускнѣетъ,  потем-
нѣетъ  кругомъ,  станетъ  скучнымъ,  вялымъ,  безжизненнымъ.
Но  фигура  не  исчезала,  весь  вечеръ  виднѣлась  она  то  въ
одномъ,  то  въ  другомъ  мѣстѣ;  лишь  на  минуту  теряла  я  ее
изъ  виду,  чтобы,  какъ  съ  неожиданной,  дорогой  находкой,.
снова  встрѣтиться  взоромъ  съ  этими  ясными,  чудными  гла-
зами.  Даже  сквозь  сонъ  все  казалось  мнѣ,  что  я  вижу  ихъ,
что  глубоко-глубоко  въ  сердце  глядятъ  они  мнѣ,  и  такт>
радостно,  блаженно,  такъ  сладко  замирало  оно...

XV.
 Послѣдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ“.
Заутреня.
 ремя  мчится  съ  невѣроятной,  ужасаюіцей  быстро-
той;  въ  недалекомъ  будущемъ  начнутся  экзамены;
повторяется  курсъ,  размѣчаются  программы  по
билетамъ.  Въ  этомъ  году,  какъ,  впрочемъ,  всегда
въ  выпускномъ  классѣ,  экзамены  ранніе.  Это  пу-
гаетъ  и  огорчаетъ  меня,  т.-е.,  конечно,  не  самыя  испытанія,
не  боязнь  ихъ,  а  сознаніе,  что  они  такъ  страшно  близки
п  что  они  послгъдпія.  Какъ  буду  погомъ  с}чдествовать  я
безъ  моей  дорогой  гимназіи,  къ  которой  я  приросла  душой,
безъ  всей  ея  милой  обстановки,  безъ  тѣхъ,  кто  такъ  до-
рогъ  и  близокъ,  кто  составляетъ  суть  и  интересъ  моей
жизни?  Я  прямо-таки  представить  себѣ  этого  даже  не  могу.
Что  буду  дѣлать  я?  То-есть,  фактическое  дѣло,  конечно,
найдется:  стану  учиться  дальше,  поступлю  на  педагогическіе
курсы.  Это  вопросы  рѣшенные,  я  много  и  долго  размышляла
надъ  ними.  Впервые  заставила  меня  крѣпко  призадуматься
въ  этомъ  направленіи  она,  моя  умная,  чудная  Вѣра.  Какое
счастье,  что  мы  встрѣтились,  сошлись  съ  ней!  Сколько
мыслей,  сколько  работы  головѣ  и  сердцу  задала  она  мнѣ.
Глубокую  правду  высказала  она:  слишкомъ  ровно  и  безмя-
тежно  текла  моя  жизнь,  слишкомъ  счастлива  была  я,  а  по-
тому  и  слишкомъ  поверхностна,  не  достаточно  вдумчива.  Я
любила,  жалѣла  людей,  всей  душой  готова  была  помочь  при

Послъдніе  дни.  Проіцальный  „бенефисъ".  Заутреня.  287
 видѣ  ихъ  скорби,  но  много  ли,  не  вглядываясь,  не  ища,
можно  замѣтить?  Развѣ  люди  такъ  легко  и  свободно  дѣлятся
своимъ  горемъ,  особенно  не  внѣшнимъ,—  каковы  бѣдность,
неудачи,  болѣзни,—а  затаенными,душевными  горестями?  Развѣ
раскрываютъ  они  передъ  каждымъ  свое  сердце?  А,  между
тѣмъ,  дѣйствительно,  —  и  тутъ  глубоко  права  Вѣра:  „безъ
слезъ  намъ  горе  непонятно,  безъ  смѣха  радость  не  видна“.
Развѣ  задумывалась  я,  внимательно  вглядывалась,  хотя  бы
въ  своихъ  подругъ  по  классу?..  Развѣ  задавалась  вопросомъ,
какова  ихъ  жизнь  тамъ,чдома?  Однѣ  бѣднѣе,  другія  богаче,
однѣ  лучше  одѣты,  другія  хуже.  Жаль  бѣдныхъ,  что  онѣ
не  могутъ  имѣть  того  или  сего—и  только.
 Впрочемъ,  у  насъ  даже  и  нѣтъ  почти  такихъ.  Да,  у  насъ,
въ  нашей  гимназіи,  но  вѣдь  это  не  весь  міръ.  А  въ  другихъ?..
Да  вездѣ,  всюду,  въ  каждомъ  домѣ,  въ  любой  квартирѣ!
Какой,  быть  можетъ,  дорогой  цѣной  покупаютъ  многія,  какъ
и  Вѣра,  возможность  учиться?  Цѣною  сколькихъ  жертвъ,
сколькихъ  лишеній.  А  мало  есть  такихъ,  которымъ  и  вовсе
недоступна  ихъ  мечта,  которые  тщетно  и  горько  плачутъ
отъ  сознанія  недостижимостп  своего  завѣтнаго  желанія,  та-
кого  хорошаго,  такого  благороднаго  желанія.  Какія  это
должны  быть  серьезныя,  сильныя,  любознательныя,  глубокія
натуры!  Какъ  много,  въ  свою  очередь,  могли  бы  онѣ  гіри-
нести  пользы  окружающимъ!  Конечно,  Ломоносовъ,  Ники-
тинъ,  Кольцовъ,  Кулигинъ,—  всѣ  эти  выдающіяся  личности,
я  знала  про  нихъ,  читала,  но  читать  и  видѣть  не  то  же  са-
мое.  Только  когда  я  заглянула  въ  самую  жизнь  Вѣры,
только  тогда  призадумалась  я  душой.  Кто  знаетъ,  сколько
еще  такихъ  жизней  разбросано  кругомъ  насъ,  безпомощно
забито  въ  холодныхъ  темныхъ  углахъ.  Что  сдѣлать?  Чѣмъ
помочь?  Какъ  дать  возможность  этимъ  бѣднымъ  дѣтямъ  до-
тянуться  до  того  яркаго  огонька—ученья,  который  такъ  ма-
няще  мерцаетъ  имъ  вдали?  Что  могу  сдѣлать,  напримѣръ,
я,  лично  я?  Только  одинъ  исходъ,  одну  возможность  вижу  я:
окончить  педагогическіе  курсы  и  тогда  своимъ  умѣньемъ,
своими  знаніями  пойти  навстрѣчу  всѣмъ  этимъ  благороднымъ
маленькимъ  существамъ.  Вѣдь  найдутся  же  добрые  люди,
которые  тоже  откликнутся  на  мой  призывъ,  подадутъ  мнѣ  руку.

288  Послѣдніе  дни.  Гірощальный  „бенефисъ".  Заутреня.
 тогда  мы  сообща  устроимъ  безплатную  гимназію,  будемъ
давать  и  частные  уроки,  дѣлиться  своимъ  научнымъ  запасомъ
со  всѣми  ищущими  и  нуждающимися  въ  немъ.  Господи,
какое  это  было  бы  счастье  поставить  на  дорогу,  на  широ-
кую,  свѣтлую  дорогу  всѣхъ  этихъ  несчастныхъ,  стоящихъ
на  распутьи!!  Вообще,  заниматься  съ  дѣтьми,  съ  этими  ми-
лыми  малышами,  —  это  такое  громадное  удовольствіе.  Да,
дѣло,  конечно,  будетъ,  много  его  найдется,  если  же  я  говорю:
„что  будетъ  со  мной  на  слѣдующій  годъ?“—то  задаю  этотъ
вопросъ  въ  чисто  эгоистическомъ  смыслѣ:  больно  и  жутко
при  мысли  оторваться  отъ  тѣхъ,  къ  кому  привязался  всей
душой,  всѣмъ  существомъ.  Ну,  какъ  не  видѣть  больше
Дмитрія  Николаевича?  Теперь  только  и  живешь  мыслью:
„Да,  вѣдь  сегодня  его  урокъ!..“  затѣмъ  готовишься  къ  нему,
потомъ  опять  урокъ,  а  тогда?..  Все  чаще  и  чаще  съ  грустью
возвращалась  я  къ  этой  мысли  за  послѣднее  время,  и  вдругъ,
на-дняхъ,  блеснула  радостная  надежда,  что-то  замерцало
вдали.  Я  сейчасъ  упомянула  о  Вѣрѣ.  Вотъ  что  еще  глубоко
огорчаетъ  меня:  выздоровленіе  ея  не  движется  впередъ,  на-
оборотъ,  послѣднее  время  силы  опять  ослабѣли,  вѣсъ  уба-
вился.  Но  какое  счастье,  что  сама  она  бодро  смотритъ  впе-
редъ  и  попрежнему  вѣритъ  въ  крымскаго  чародѣя-цѣлителя.
Далъ  бы  Богъ!
 Однажды  Дмитрій  Николаевичъ  не  пришелъ  на  урокъ  во
второй  классъ,  и  по  гимназіи  разнеслась  молва,  будто  онъ
въ  этотъ  день  защиілаетъ  при  университетѣ  диссертацію.
За  провѣркой  пущеннаго  слуха  мы  обратились  сперва  къ
Клеопатрѣ  Михайловнѣ,  затѣмъ  къ  самому  Андрею  Карло-
вичу,  который  подтвердилъ  его.  Въ  классѣ  поднялась  суматоха.
 —  Ура!  Свѣтловъ  профессоръ!  Ура!  Свѣтловъ  ВгосНгез-
зег!  —  въ  изступленномъ  восторгѣ  поетъ  Тишалова,  сопро-
вождая  сей  очаровательный  мотивъ  граціозной  пляской,
очевидно,  позаимствованной  ею  какимъ-нибудь  счастливьімъ
случаемъ  отъ  жителей  горячей  Индіи.
 —  Господа,  надо  поздравить  Свѣтлова!
 —  Пошлемъ  ему  букетъ  цвѣтовъ,—совѣтуетъ  Ермолаева.
 —  Вотъ  идея?!  Что  онъ  барышня,  что  ли?—протестуютъ
голоса.

Послѣдніе  дни.  Проідальный  „бенефисъ‘4  Заутреня.  289
 —  Ну,  такъ  вѣнокъ,—предлагаетъ  Ира.
 —  Еще  лучше,  точно  покойнику!—негодуетъ  Сахарова.
 —  Почему  же  непремѣнно  покойнику?  Вѣнки  подносятъ
и  артистамъ,  и  героямъ,  и  побѣдителямъ.  Разъ  Дмитрій  Ни-
колаевичъ  убѣдилъ,  т.-е.  краснорѣчіемъ  иокорилъ,  одержалъ
верхъ  надъ  своими  противниками,  значитъ,  онъ  и  есть  по-
бѣдитель;  слѣдовательно,  вѣнокъ  будетъ  вполнѣ  умѣстенъ,—
защиідаетъ  Пыльнева  свой  проектъ.
 —  Что  же,  пожалуй,  правда!
 —  Въ  самомъ  дѣлѣ!
 —  Такъ  рѣшено—вѣнокъ!
 Затѣмъ  наступаютъ  длиннѣйшіе  диспуты  относительно
цвѣталентыи,  наконецъ,  еще  болѣе  пространные,  касательно
надписи.  Многія  непремѣнно  настаиваютъ  на  словѣ  „доро-
гому",  другія  требуютъ  „любящихъ  ученицъ";  рѣшено,  на-
конецъ,  остановиться  на  розовой  лентѣ,  какъ  наиболѣе  удач-
номъ  сочетаніи  этого  цвѣта  съ  зеленыо  лавровыхъ  листьевъ,
а  надпись  изобразить  слѣдующую: 	„Глубокоуважаемому
 Дмитрію  Николаевичу  отъ  искренно4  преданныхъ,  счастли-
выхъ  его  усгіѣхомъ,  ученицъ".
 Немедленно  послѣ  уроковъ  депутація  изъ  четырехъ  че-
ловѣкъ,  въ  число  которыхъ  попала  и  я,  была  отправлена  въ
цвѣточный  магазинъ  и  за  покупкой  ленты.  Такимъ  образомъ
въ  тотъ  же  вечеръ  лавры  были  доставлены  на  квартиру  ге-
рою  дня.
 Какъ  страстно  хотѣлось  мнѣ  еще  и  отъ  себя  одной  по-
слать  ему  хоть  малюсенькій  цвѣточекъ,  написать  нѣсколько
простыхъ,  искреннихъ,  теплыхъ  словъ...  Но,  конечно,  же-
ланье  только  желаньемъ  и  осталось,  —  подобной  веіци  я
никогда  не  позволила  бы  себѣ,  да  и  ничего,  кромѣ  вполнѣ
справедливаго  осужденія,  это  не  могло  бы  вызвать  со
стороны  Дмитрія  Николаевича.  Итакъ,  пришлось  удоволь-
ствоваться  слабымъ  утѣшеніемъ,  что  въ  общемъ  нашемъ
презентѣ  „и  моего  хоть  капля  меда  есть“.
 Радостный,  привѣтливый,  растроганный  нашимъ  внима-
ніемъ,  пришелъ  на  слѣдующій  день  Свѣтловъ,  тепло  и  за-
душевно  благодарилъ  насъ.
 В.  Ноішцкая.  Пегвыя  ГРЕЗЬІ. 	19

290  Послѣдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ".  Заутреня.
 —  Значитъ,  на  будущій  годъ  вы  уже  здѣсь  преподавать
не  будете?—спрашиваетъ  кто-то.
 —  Вѣроятно,  нѣтъ.
 —  Ай,  какъ  жаль!  —  раздаются  съ  Ермолашей  во  главѣ
возгласы  нѣкоторыхъ,  не  освоившихся  еіце  съ  мыслью,  что
на  будущій  годъ  ихъ  самихъ  не  будетъ  больше  въ  гимназіи.
 Свѣтловъ  улыбается.
 —  Но  вѣдь  лично  вамъ  это  должно  быть  все  равно,  я  же,
наоборотъ,  надѣюсь  встрѣтиться  со  многими  изъ  этого  вы-
пуска  еще  и  въ  высшемъ  учебномъ  заведеніи,  такъ  какъ
возможно,  даже  весьма  вѣроятно,  что  меня  назначатъ  читать
лекціи  именно  на  одни  изъ  женскихъ  курсовъ.
 —  Я  поступлю!
 —  Я  непремѣнно  пойду!
 —  У  меня  это  давно  рѣшено!—несется  со  всѣхъ  сторонъ
класса.
 Боже,  сколько  ученыхъ  женщинъ  прибавится  въ  Россіи,
благодаря  профессорству  Свѣтлова!
 Вотъ  тотъ  свѣтлый  огонекъ,  который  озарилъ  мнѣ,  ка-
завшійся  прежде  такимъ  непривѣтливымъ,  будущійтодъ.
 —.  Хорошо,  все-таки,  что  Дмитрій  Николаевичъ  только-
что  самъ  сдавалъ  экзаменъ:  небось,  тоже  потрухивалъ,  по
крайней  мѣрѣ  къ  намъ  добрѣе  и  снисходительнѣе  отно-
ситься  будетъ,  а  то  до  этого  вѣрно  успѣлъ  забыть,  каково
дрожать  въ  ученической  шкуркѣ,  —  дѣлаетъ  глубокомыслен-
ный  финальный  выводъ  всегда  практичная  Ермолаша.
 —  Господа,  Господа!  Открытіе!  —  увы!  запоздалое,—  съ
обычной  зычностью  трубитъ  наша  іерихонская  труба,
Шурка.—Вотъ,  поистинѣ,  вѣкъ  живи,  вѣкъ  учись,  и  дура-.
комъ  умрешь.  Такъ  и  мы:  цѣлехонькій  годъ  просидѣли  въ
этомъ  классѣ,  и  ни  одной-единой  душѣ  въ  голову  не  гіришло,
какими  скрытыми  сокровищами  онъ  снабженъ.  И  по  сіе
время  не  знали  бы,  не  закатись  мое  кольцо  подъ  шкапъ.
Достать—никакъ,  отодвинули  эту  желтую  громаду,  а  за  ней-то,
голубушкой,  дверь,  и  ключъ  торчитъ.  Открыли,  освидѣтель-
ствовали  —  выходъ  прямехонько  на  лѣстницу.  Эхъ,  кабы  во-
время  знать!  Не  пришлось  бы  Лизаветѣ  пыхтѣть  и  дрожать
за  доской  на  двухъ  стульяхъ,  не  было  бы  крайности  и  намъ,

Послъдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ“.  Заутреня.  291
 бѣдняжкамъ,  трястись  предъ  хладными  взорами  Антоши:
нырнулъ  между  шкапомъ  и  дверью  и  какъ  у  Бога  за  пазу-
хой.  Вотъ  обида!  Надо  хоть  грядущимъ  поколѣніямъ  сооб-
щить,  когда-нибудь  въ  страдную  минуту  добромъ  насъ,
грѣшныхъ,  помянутъ.  А  все-таки  обидно...
 —  Нѣтъ,  не  могу,  —  черезъ  нѣсколько  времени  возвра-
щается  она  къ  прежней  темѣ.—Дѣти  мои  милыя,  послушайтесь
вы  меня,  старухи,  грѣхъ  счастье  упускаггь.  Мы-таки  исполь-
зуемъ  дверцу  эту,  провались  я,  Шурка  Тишалова,  на  всѣхъ
зкзаменахъ,  если  не  используемъ.  Душечки,  миленькія,  устро-
имъ  Клеопатрѣ  послѣдній  бенефисъ  на  прощанье:  исчезнемъ
изъ  класса,  какъ  одна  душа!  Вотъ  потѣха  будетъ!
 Долго  уговаривать  не  приходится;  проектъ  принятъ  боль-
шинствомъ  голосовъ,  какъ  выражаются  въ  Государственной
Думѣ;  при  продолжительныхъ  и  сильныхъ  преніяхъ  обсу-
ждаются  только  детали.  Исполненіе  отложено  до  перваго
удобнаго  случая.  А  онъ  недолго  заставилъ  ожидать  себя.
На  очереди  урокъ  физики.
 —  Мезсіатез!  приготовляйте  книги,  тетради  и  стройтесь
въ  пары;  какъ  только  я  приду,  сейчасъ  и  спустимся  въ  фи-
зическій  кабинетъ,  —  распоряжается  Клеопатра  Михайловна,
•стоя  на  порогѣ  класса,  послѣ  чего  возвращается  въ  кори-
доръ  прюдолжать  недоконченный  разговоръ  съ  Ольгой  Гіе-
тровной.
 —  Господа,  дѣйствуемъ!  Теперь,  пока  Клеоиатры  Ми-
хайловны  нѣтъ,  —  подзадориваетъ  Шурка.  —  Вотъ  эффектъ
-будетъ!  Сама  тутъ  же  въ  двухъ  шагахъ,  а  мы  тю-тю!..
 Поднимается  шумъ  и  возня.
 •ѵ  —  Мезсіатез,  тише,  вѣдь  въ  другихъ  классахъ  уже  уроки
идутъ,  —  снова  на  одно  мгновеніе  появляется  классная  дама
и,  закрывъ  —  о  прелесть!—двери,  остается  все  съ  той  же
гигіеншей  по  ту  ихъ  сторону.  Классъ  чуть  не  умираетъ  отъ
смѣха,  но  тишина  строго  соблюдается,  такъ  какъ  шумъ  по-
губитъ  всю  затѣю.  Безъ  особыхъ  усилій  отодвигаютъ  пустой
шкапъ  и,  какъ  мыши,  одна  за  другой,  безшумно  ныряютъ
на  лѣстницу;  двое  остаются  въ  углубленіи  стѣны;  на  ихъ
•обязанности  лежитъ,  во-первыхъ,  сзади  за  ножку  притянуть
юбратно  шкапъ,  во-вторыхъ,  донести  обо  всемъ,  что  будетъ
 19*

292  Послѣдніе  дни.  Прошальный  „бенефисъ“.  Заутреня.
 происходить;  остальныя  безшумно  спускаются  парами  по
черной  лѣстницѣ  до  самаго  низа,  подгоняемыя  страхомъ  и
свѣжимъ  воздухомъ,  бѣгомъ  летятъ  черезъ  дворъ,  благопо-
лучно  проникаютъ  въ  парадный  подъѣздъ,  въ  идеальнѣй-
шемъ  порядкѣ  и  безмолвіи  поднимаются  въ  первый  этажъ,
такъ  же  чинно  и  благонравно  занимаютъ  мѣста  въ  физиче-
скомъ  кабинетѣ.
 Въ  пустующемъ  классѣ  въ  то  же  время  разыгрывается
слѣдующее:  Клеопатра  Михайловна  пріоткрываетъ  дверь:
 —  Ну,  господа...  —  вдругъ,  пораженная,  она  останавли-
вается.  —  Господи!  Что  же  это?  Гдѣ  онѣ?—отъ  избытка
чувствъ  громко  выражаетъ  она  свое  изумленіе.—  Что  же  я,
съ  ума,  что  ли,  схожу?—Она  возвращается  въ  коридоръ.
 —  Андрей,  вы  не  видѣли,  первый  Б  не  проходилъ  тутъ?—
обращается  она  къ  метущему  залу  швейцару.
 —  Никакъ  нѣтъ,  не  видать  было,  развѣ,  можетъ,  пока  я
тотъ  конецъ  прибиралъ.
 Клеопатра  опять  входитъ  въ  классъ,  —  ученицъ  не  при-
бавилось:  кромѣ  трехъ  невидимокъ  соглядатаевъ,  укрытыхъ
въ  дверной  ^нишѣ,—ни  души.
 —  Но  вѣдь  не#сквозь  землю-жъ  онѣ,  все-таки,  провали-
лись?—продолжаетъ  она  свой  монологъ.
 —  Елена  Васильевна,  вы  не  видали  моего  класса,  —  ата-
куетъ  она  проходящую  мимо  классную  даму  перваго  А.
 —  Да,  видала.  Сидятъ  въ  физическомъ  кабинетѣ.  А  что?
 —  -  Неужели  тамъ?
 —  Ну,  да.
 —  Непостижимо!  Понимаете,  стояла  въ  двухъ  шагахъ
отъ  закрытой  двери,  разговаривала  съ  Ольгой  Петровной,
вотъ  на  этомъ  самомъ  мѣстѣ,  никто  не  открывалъ  дверей,
никто  не  выходилъ,  а  ученицъ  въ  классѣ—ни  одной.  Прямо
даже  непріятно,  точно  навожденіе  какое-то.
 —  Полно,  какое  тамъ  навожденіе,  просто  заболтались  и
не  замѣтили.
 Но  „Клепка“,  все  же  смущенная  странностью  явленія,  вся
въ  красныхъ  пятнахъ,  точно  муаровая,  спускается  внизъ  въ
физическій  кабинетъ.

Послѣдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ".  Заутреня.  293
 —  Скажите,  пожалуйста,  какимъ  образомъ  вы  прошли?—
допытывается  она  послѣ  урока.
 —  Какъ  всегда,  Клеопатра  Михайловна.
 —  Какъ  же  я  могла  васъ  не  замѣтить?
 —  Развѣ  вы  насъ  не  видѣли?  Вотъ  странно!—удивляются
всѣ.—Еще  мы  на  сей  разъ,  противъ  обыкновенія,  такъ  шу-
мѣли,  я  все  шикала,—поясняетъ  Ира.
 Но  душа  Клеопатры  Михайловны  продолжаетъ  пребывать
въ  полномъ  смятеніи:  прощальный  бенефисъ  произвелъ  свое
дѣйствіе.
 Вотъ  насталъ  и  послѣдній  учебный  день.  ГІослѣдній!..
Мнѣ  грустно  произносить  это  слово...  Было  такъ  хорошо!..
Можетъ  быть,  и  дальше  жизнь  потечетъ  свѣтло  и  ясно,  но
эта,  здѣшняя,  больше  не  возвратится;  умерла,  безвозвратно
исчезла  и  Муся-гимназистка.  Вѣдь  мы  уже  почтп  не  уче-
ницы,  насъ  распустили  на  пасхальныя  каникулы,  а  на  Ѳоминой
въ  понедѣльникъ  первый  письменный  экзаменъ...
 Торогіятся  сниматься,  чтобы  во-время  поспѣли  фотогра-
фическія  карточки,  обдумываютъ  подарокъ  Клеопатрѣ  Ми-
хайловнѣ.  Бѣдная!  она  его  вполнѣ  заслужила:  сколько  дергали,
изводили  мы  ее,  а  вѣдь,  въ  сущности,  никогда  ничего  плохого
не  сдѣлала  намъ  эта  добрая  душа.
 Страстная  недѣля,  свѣтлая,  ясная,  невзирая  на  раннее
время,  сравнительно  теплая,  прошла  въ  говѣньи,  въ  пред-
праздничныхъ  приготовленіяхъ,  въ  томъ  радостномъ,  мирномъ,
умиленномъ,  совсѣмъ  особенномъ  настроеніи,  которое  охва-
тываетъ  душу  въ  эти  дни.  Будто  всѣ  лучше  становятся,  и
самъ  всѣхъ  чболыне  любишь;  кажется,  что  въ  каждой  душѣ
притаилось,  присмирѣло  что-то,  словно  прислушивается  и
вотъ-вотъ  радостно  вырвется  и  вспорхнетъ  при  первомъ
звукѣ  пасхальнаго  благовѣста.  Какъ  люблю  я  этотъ  въ  душу
проникающій  звонъ  колоколовъ!  Скорбные,  смиренные,  пол-
ные  глубокой  тоски  плачутъ  они  въ  печальные,  великіе  дни
Страстной  недѣли,  а  потомъ  торжествующіе,  восторженные,
словно  перебивая  другъ  друга,  спѣшатъ  оповѣстить  мірз^
великую,  свѣтлую  радость.
 Съ  особеннымъ  удовольствіемъ  и  въ  необычайно  хоро-
шемъ  настроеніи  шла  я  въ  этомъ  году  къ  заутренѣ—прошлый

294  Послѣдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ".  Заутреня.
 разъ  я,  къ  сожалѣнію,  прохворала  ее.  Этотъ  залитой  огнями
величественный  храмъ,  эти  свѣтлыя  платья,  свѣтлыя  лица,—
радостью  и  праздникомъ,  свгьтлымъ  праздникомъ  вѣетъ  отъ
всего  этого.  И  голосъ  батюшки  звучитъ  особенно,  и  сере-
бристыя  ризы  его  блестящими  искорками  весело  сверкаютъ
отъ  падающихъ  на  нихъ  огненныхъ  язычковъ;  нѣтъ  ни  одного
темнаго  уголка,—все  горитъ  и  свѣтится.  Въ  рукахъ  каждаго
зажигается  свѣча,  и  въ  душѣ  тоже  затепливается  праздничный
огонекъ;  все  свѣтлѣе  разгорается  онъ,  подъ  пѣніе  крестнаго
хода  и  ярко  вспыхиваетъ  при  чудныхъ  звукахъ  „Христосъ
Воскресе!“  Что-то  сжимаетъ  горло,  по  спинѣ  проходитъ
легкій  холодокъ,  блаженныя  слезы  наверты.ваются  на  глаза.
 Въ  эту  великую,  торжественную  минуту  я  вдругъ  чув-
ствую,  точно  еще  что-то  извнѣ,  помимо  воли,  завладѣваетъ
мной.  Безсознательно,  но  быстро  поворачиваюсь  я.  Въ  нѣ-
сколькихъ  шагахъ  отъ  меня  стоитъ  Дмитрій  Николаевичъ.
'Взоры  наши  встрѣчаются;  онъ  безмолвнымъ  наклоненіемъ
головы  здоровается  со  мной.  Боже,  что  за  лицо!..  Пламя
горящей  свѣчи,  зажженной  въ  его  рукѣ,  снизу  бросаетъ
свѣтъ  на  него,  золотитъ  бородку,  розоватой  зорькой  ложится
на  продолговатыя  щеки,  отражается  въ  зрачкахъ  глазъ  и
кажется,  что  сами  эти  большіе,  влажные  глаза  освѣщены
изнутри  горячимъ  блескомъ,  будто  мягкое  сіяніе  разливается
отъ  этого  чуднаго,  одухотвореннаго  лица.
 „Христосъ  Воскресе!"  —  растроганно  и  ласково  несется
привѣтствіе  батюшки,  и  радостное  „воистину!"  звучитъ  въ
отвѣтъ.  Душу  приподнимаетъ,  захлестываетъ  свѣтлымъ  по-
токомъ,  въ  ушахъ  звучитъ  дивное  пѣніе  хора,  мелодичные
переливы  колоколовъ,  въ  глазахъ  неотступно  стоитъ  фанта-
стично  освѣщенное  милое  лицо,  это  ясное,  лучистое,  совсѣмъ
особенное,  никогда  еще  невиданное  лицо...
 Я  ужъ  давно  улеглась;  въ  комнатѣ  совсѣмъ  темно,  но
уснуть  я  не  могу.  Впечатлѣніе  пережитаго  такъ  ярко,  такъ
сильно.  Опять  раздается  пѣніе  хора,  опять  блестящей  празд-
ничной  вереницей  направляется  къ  выходу  крестный  ходъ.
Сколько  людей!  Все  приливаютъ  новыя  и  новыя  толпы  ихъ,
блаженной  улыбкой  сіяютъ  ихъ  лица,  ласково  привѣтствуютъ
они  другъ  друга,  маняще  и  призывно  улыбаются  и  киваютъ

Послѣдніе  дни.  Гірощальный  „бенефистА  Заутреня.  295
 они  мнѣ,  точно  приглашая  меня  слѣдовать  за  ними.  На  этотъ
разъ  и  я  иду,  присоединяюсь  къ  праздничной  толпѣ,  выхожу
съ  ней  изъ  дверей  храма.  Теплый  воздухъ  касается  моихъ
щекъ.  Со  всѣхъ  сторонъ  несется  тонкое  благоуханіе;  запахъ
ладана  смѣшивается  съ  нѣжнымъ  ароматомъ  цвѣтовъ.  Боже!
сколько  ихъ  въ  томъ  громаднѣйшемъ  саду,  по  которому
идемъ  мы.  Теплая  весенняя  ночь.  Деревья  въ  полномъ  цвѣту;
блѣдно  -  розовыя  гигантскія  гвоздики  и  громадные  бѣлые
колокольчики  нѣжно  выдѣляются  на  темной  изумрудной
листвѣ.
 Ярко  свѣтятся  зажженныя  на  могучихъ  вѣткахъ  деревъ
восковыя  свѣчи;  огоньки  ихъ  бросаютъ  перламутровые  от-
ливы  на  розоватыя  гвоздички,  серебрятъ  матово-бѣлые  коло-
кольчики,  отражаются  въ  искрящейся,  словно  парчевой,
снѣжной  пеленѣ,  разостланной  у  подножья  цвѣтущихъ,
горяіцихъ  тысячами  огней  великановъ.  Вдругъ  гдѣ-то  далеко-
далеко  прозвучало  „Христосъ  Воскресе!“  Въ  то  же  мгно-
веніе  заколыхались  на  своихъ  стебелькахъ  матово-бѣлые
колокольчики;  радостными  переливами  зазвенѣли  они,  сливаясь
съ  хоромъ  удаляющихся  людскихъ  голосовъ.  Словно  сере-
бристая  рябь  всколыхнула,  спокойно  дремавшій  раньше,  ріу-
бокій  небесный  океанъ;  зароились  въ  воздухѣ,  какъ  алмазныя
сверкающія  пчелки,  яркія  звѣзды,  то  радостно  кружась  и
собираясь  въ  хороводы,  то  снова  блестящими  брызгами
разсыпаясь  по  темной  сапфирной  выси.  Пѣніе  хора  все
удалялось,  только  колокольчики,  нѣжно  звеня,  продолжали
напѣвать  радостный  пасхальный  гимнъ.  Я  стояла,  словна
завороженная  лучезарной,  необычайной  красотой  окружаю-
щаго.  Вдругъ  опять,  какъ  сейчасъ  тамъ,  въ  церкви,  почув-
ствовала  я,  что  кто-то  стоитъ  за  мной.  Съ  радостно  бью-
щимся  сердцемъ  отъ  предчувствія  чего-то  большого,  хорошаго,
повернувшись,  остановилась  я.  Онъ,  конечно,  онъ!  Я  знала,
чувствовала,  что  онъ  придетъ  сказать  мнѣ  „Христосъ  Вос-
кресе!и  —  безъ  этого  праздникъ  не  былъ  бы  праздникомъ
для  меня.  Онъ  идетъ  мнѣ  навстрѣчу  съ  тѣмъ  же  чуднымъ,
озареннымъ  внутреннимъ  сіяніемъ,  лицомъ,  съ  протянутыми
руками.  Я  протягиваю  свои,  онъ  беретъ  ихъ  обѣ  накрестъ,
какъ  дѣлаютъ  на  каткѣ,  и  мы  тихо,  безмолвно  бредемъ  по

296  Послѣдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ".  Заутреня.
 волшебному  саду,  порой  онъ  нагибается  и  глубоко-глубоко
заглядываетъ  мнѣ  въ  глаза  своимъ  чуднымъ,  лучистымъ  взо-
ромъ.  Вдали  все  звз^читъ  и  звучитъ  великое  „Христосъ  Вос-
кресе“;  радостными  переливами  заливаются  серебристые
колокольчики;  громко,  восторженно  вторитъ  имъ  душа  моя,
и  вливается  въ  нее  теплота  упоительной  ночи,  гл^^боко  про-
никаетъ  въ  нее  горячій,  ласковый  взоръ,  и  она  растетъ,
растетъ,  кажется,  тѣсно  ей,  хочется  рвануться  наружу  изъ
ставшей  вдругъ  узкой  груди...
 Я  гіросыпаюсь...  Какъ  радостно  бьется  сердце!  Что  за
чудный,  дивный  сонъ!  Это  именно  сонъ  въ  Свѣтлую  ночь...
 Всѣ  праздники  хожу  я  подъ  обаяніемъ  видѣннаго,  и  не
могу  уговорить  себя,  что  этого  не  было  въ  дѣйствитель-
ности,—такъ  сильно,  йіубоко  прочувствовала,  пережила  я
его.  Хочется  вѣрить,  что  это  была  правда,  и  минутами  вѣ-
рится...
 Но  вѣдь  это  былъ  только  сонъ!!...

XVI.
 Выпускные  экзамены.  Балъ.  Опять  „Болыпой
человѣкъ“.
 ркой,  радостной  вереницей  промелькнули  и  уже
стали  тамъ  позади,  въ  миломъ  прошломъ,  эти
полтора  мѣсяца,  что  длились  экзамены.  Бодрое,
приподнятое  настроеніе,  способность  головы  легко
и  свободно  поглощать  громаднѣйшія,  не  погло-
тимыя  въ  нормальное  время,  количества  страницъ,  постоян-
ное  ожиданіе  чего-то;  каждое  новое  12,  которое  всякій
разъ  является  какъ  бы  неожиданнымъ;  будто  никогда-никогда
раньше  не  получаемымъ,  чѣмъ-то  совсѣмъ  новымъ,  полнымъ
особой  прелести,  особаго  значенія.  Вмѣстѣ  съ  тѣмъ,  послѣ
каждаго  сданнаго  экзамена  что-то  тихо  щемитъ  въ  сердцѣ:
„Сегодня  послѣдній  разъ  отвѣчала  по  физикѣ.  Послѣдній!..“
И  жалко-жалко  этого  еще  лишняго  звена,  отпадающаго  отъ
милой,  легкой,  блестящей  цѣпи,  связывающей  насъ  съ  дорогой
гимназіей.  Вотъ  оборвалось  и  послѣднее  звено...  Только
тамъ,  въ  душѣ  никогда  не  замрутъ,  не  заглохнутъ  свѣтлыя
чувства  и  воспоминанія,  которыя  вынесены  изъ  этихъ  радуш-
ныхъ,  ласковыхъ  стѣнъ.
 На  слѣдующій  день  послѣ  сдачи  послѣдняго  экзамена  былъ
отслуженъ  благодарственный  молебенъ.  Нашъ  милый  батюшка
сказалъ  нѣсколько  безыскусственныхъ,  добрыхъ  напз^тствен-
ныхъ  словъ.  Тепло  и  сердечно  въ  своей  маленькой  рѣчи

298  Вып.  экзамены.  Балъ.  Опять  „Большой  человѣкъ".
 простился  съ  нами  Андрей  Карловичъ,  самъ,  видимо,  глу-
боко  растроганный.  Дмитрій  Николаевичъ  въ  красивой
рѣчи  обрисовалъ  современное  положеніе  женщины  въ  об-
ществѣ,  указалъ  на  тѣ  благопріятныя  для  нея  условія,  при
которыхъ  вступаемъ  мы  въ  жизнь,  когда  женскому  образо-
ванію  широко  открыты  двери,  женскій  трудъ  можетъ  сво-
бодно  найти  доступъ  на  всякомъ  пути,  есть  гдѣ  поработать
и  для  себя,  и  для  другихъ.
 Всѣ  были  сильно  взволнованы,  на  глазахъ  у  многихъ
блестѣли  слезы,  нѣкоторыя  откровенно  плакали.  Клеопатра
Михайловна  обняла,  перецѣловала  и  перекрестила  каждую
изъ  насъ.
 —  Дай  Богъ,  дай  Богъ  всего,  всего  хорошаго!  —  И
ея  добрые  синіе  глаза  полны  слезъ,  волненіе  прерываетъ
голосъ.
 Мы  съ  горячей  искренней  лаской  обнимаемъ  ея  не-
складную  фигуру,  прижимаемся  къ  этой  впалой  груди,  въ
которой  бьется  такое  доброе,  незлобивое  сердце.
 —  Клеопатра  Михайловна,  голубушка,  простите  за  все,
простите  меня!—шепчетъ  растроганная  Ира  Пыльнева,  еще
и  еще  обнимая  ее.—Я  такъ  васъ  мучила,  такъ  разстраивала,
а  вы  такая  добрая  къ  намъ...  Если  бы  вы  знали,  какъ  я
люблю  васъ,  какое  хорошее,  теплое  воспоминаніе  сохраню
навсегда!
 —  Клеопатра  Михайловна,  миленькая,  родненькая,  зо-
лотко  мое!  Неужели  же  вы  и  меня,  Шурку  Тишалову,  хоть
сколько-нибудь  любите  и  жалѣете?  Господи,  какая-жъ  вы
добрая!  Какая  вы  славная!  Вѣдь  никто,  никто  такъ  не  ви-
новатъ  передъ  вами,  какъ  я!  Даже  вотъ  недавно  еще  я
напугала,  смутила  васъ.  Помните,  какъ  мы  всѣ  исчезли  и
потомъ  оказались  въ  физическомъ  кабинетѣ.  Это  я  приду-
мала:  черезъ  дверцу,  что  въ  классѣ  за  шкапомъ,  прямо  на
черную  лѣстницу,  потомъ  черезъ  дворъ,  и  готово  дѣло,—
откровенно  исповѣдуется  пылкая  Шура.—И  это  не  на-зло,
не  потому,  что  я  не  люблю  васъ,  нѣтъ,  очень-очень  люблю!
а  просто  оттого,  что  я  отвратительная,  необузданная,  взбал-
мошная,  грубая...  Простите  же,  простите,  милая,  дорогая,
золотая!

Вып.  экзамены.  Балъ.  Опять  „Большой  человѣкъ".  299
 И  покаянныя  слезы  Тишаловой  обильной  струей  катятся
на  плечо  новаго,  синяго  платья  Клеопатры  Михайловны.
 Отъ  всего  этого  къ  сердцу  приливаетъ  такое  умиленное,
доброе,  теплое  чувство,  яснѣй  и  глубже  сознаешь,  какъ
хорошо,  отрадно,  уютно  жилось  здѣсь,  среди  всѣхъ  этихъ
добрыхъ,  незабвенныхъ  людей.
 Въ  тотъ  же  день  для  насъ,  выгіускныхъ,  устраиваютъ
вечеръ.  Теперь  между  нами  нѣтъ  распорядительницъ,  нѣтъ
дѣйствующихъ  лицъ,  мы  всѣ  гости,  героини  дня.  Для  насъ,
исключительно  для  насъ,  зажжены  всѣ  эти  яркіе  электри-
ческіе  рожки,  накрыты  нарядные,  по-праздничному  сервиро-
ванные,  болыпіе  столы,  льются  веселые,  бодрые  звуки  ор-
кестра.  Намъ  пожимаютъ  рз^ки  всѣ  наши  бывшіе  и  въ  этомъ,
и  въ  прежніе  годы  преподаватели,  съ  нами  говорятъ  просто,
дружески,  какъ  со  взрослыми,  равногіравными.  Такъ  уютно,
тепло,  по-семейному  чувствуемъ  мы  себя.
 Швейцаръ  Андрей  сіяетъ,  радостно  привѣтствуя  насъ;
видъ  него  такой,  точно  самъ  онъ  сейчасъ  получилъ  зо-
лотую  медаль  и  черезъ  пять  дней,  какъ  и  мы,  поѣдетъ  во
дворецъ  получать  ее  изъ  рукъ  самой  Государыни.
 И  среди  всего  этого  мы  въ  нашихъ  бѣлыхъ  платьяхъ,
свѣтлыхъ  и  свѣжихъ,  съ  такими  же,  какъ  они,  свѣтлыми,
свѣжими,  ничѣмъ  не  омраченными  въ  этотъ  радостный  ве-
черъ,  чувствами  въ  душѣ.
 —  Слышала  великзгю  новость?—подходитъ  ко  мнѣ  ГІыль-
нева.  —  Татьяна-то  наша  замужъ  выходитъ.  А-а?  Ну,  и
убилъ  же  бобра  ея  женишокъ!  десятому,  думаю,  закажетъ...
 —  И  зеленая  мазь  дѣла  не  испортила?
 —  Какъ  видишь,  ничуть,  еще,  чего  добраго,  поспособ-
ствовала;  з'жъ  коли  онъ  Грачихой  вообще  прельститься
могъ,  то  сего  отважнаго  юношу,  очевидно,  ничѣмъ  не  запу-
гаешь.  Юля  Бекъ  тоже  невѣста.
 —  Ну-у?  Такъ  скоро?  Что-жъ,  по  старой  памяти,  тоже
стз^дентъ?—освѣдомляюсь  я.
 —  Воинъ,  прекрасный  сынъ  Марса,  съ  вотъ  этакими
усищами,—лихимъ  движеніемъ  изображаетъ  Ира,  яко  бы
закручивая  несуществующій,  безпредѣльно  длинный  усъ.—
Противъ  такого  украшенія,  голубушка  моя,  ни  одинъ  сту-

300  Вып.  экзамены.  Балъ.  Опять  „Большой  человѣкъ".
 дентъ  конкуренціи  не  выдержитъ.  А  про  Свѣтлова  слы-
шала?
 —  Нѣтъ.
 —  Тоже  вѣдь  женится.  Неужели  не  слышала?  Объ  этомъ
всѣ  толкуютъ.  Его  въ  послѣднее  время  сколько  разъ  встрѣ-
чали  съ  невѣстой  на  улицѣ.  Говорятъ,  хорошенькая,  пре-
лесть!  Высокая,  стройная,  золотистая  блондинка...’’
 Но  я  едва  слышу,  что  дальше  разсказываетъ  Ира.  Для
меня  сразу  точно  померкло  все,  потухъ  свѣтъ,  и  ясное,
радостное,  безмятежное  настроеніе  исчезло  безслѣдно.  Что-
то  щемящее  и  тоскливое  заползаетъ  въ  сердце.  Кажется,
будто  рухнуло  большое,  волшебное,  свѣтлое  зданіе,  и  гро-
моздкіе,  темные  обломки  его  всей  своей  тяжестью  болѣз-
ненно  падаютъ  на  душу.
 Играютъ  вальсъ,  кружатся  бѣлыя  платья,  а  я  такъ  да-
леко  ушла  отъ  всего  этого,  что  не  соображаю  даже,  почему
и  зачѣмъ  онѣ  вертятся.  Я  превратилась  вся  въ  одну  мысль.
Да,  конечно,  теперь  ясно,  почемутакой  просвѣтленный  былъ
онъ  послѣднее  время,  почемз^  постоянно  улыбалось  его,
прежде  всегда  печальное,  почти  суровое  лицо,  почему  тамъ,
у  Вѣры,  такъ  бодро,  увѣренно  звучалъ  его  голосъ:  „Счастье
иногда  неожиданно  такъ  ярко  освѣтитъ  все  кругомъ".
Вотъ  и  озарило  и  засіяло  оно  ему...
 —  Позвольте  васъ  пригласить  на  туръ  вальса,—раз-
дается  около  меня  голосъ.
 Я  такъ  углубилась  въ  свои  размышленія,  что  вздрагиваю
отъ  неожиданности  и  быстро,  испуганно  поднимаю  глаза.
Передо  мной  Свѣтловъ.
 —  Какъ,  вы?..—удивленно  спрашиваю.—Вѣдь  вы  же  въ
траурѣ  ?
 —  Сегодня  я  въ  первый  разъ  снимаю  его.  Сегодня  такой
радостный,  большой  день.  Мнѣ  хочется,  чтобы  нашъ  семей-
ный,  гимназическій  праздникъ  былъ  праздникомъ  и  для  меня
лично.  Хочется  надѣяться,  хочется  вѣрить  въ  это.
 Лицо  у  него  такое  счастливое,  даже  голосъ  слегка  дро-
житъ  отъ  радостнаго  волненія.  А  мнѣ  плакать  хочется.  Я
боюсь,  что  вотъ-вотъ  не  выдержу  и  слезы  брызнутъ  изъ
глазъ  моихъ.  Моя  рука  лежитъ  на  его  плечѣ,  мы  мѣрно

Вып.  экзамены.  Балъ.  Опять  „Большой  человѣкъ".  301
 плывемъ  по  залѣ,  а  въ  головѣ  копошатся  мысли:  „Еще  бы
не  снять  старый  трауръ  въ  такую  радостную  для  него  ми-
нуту,  на  зарѣ  новаго,  яркаго  счастья".
 Онъ  сажаетъ  меня  на  стулъ  и,  поблагодаривъ,  остается
стоять  тутъ  же.  Нѣсколько  человѣкъ  обступаетъ  его,  оче-
видно,  въ  надеждѣ  провальсировать  тоже;  но  онъ,  вѣроятно,
уставъ  съ  непривычки,  не  приглашаетъ  никого,  сами  же
онѣ,  теперь  уже  не  ученицы,  а  равноправныя,  на  это  не
рѣшаются.
 —  Дмитрій  Николаевичъ,  правда,  что  васъ  можно  по-
здравить?—не  утерпѣвъ,  допрашиваетъ  его  Пыльнева.
 —  То-есть  съ  чѣмъ  собственно?  Съ  защитой  второй
диссертаціи?—улыбаясь,  спрашиваетъ  онъ.
 —  Нѣтъ,  не  съ  этимъ!—протестуетъ  она.—Говорятъ,  вы
женитесь?
 —  Я?  —  удивленно  спрашиваетъ  онъ.  —  Кажется,  нѣтъ
еще,  поскольку  я  въ  курсѣ  дѣлъ.  Впрочемъ,  чего  на  свѣтѣ
не  бываетъ,  всѣ  мы  гіодъ  Богомъ  ходимъ.  Во  всякомъ  слу-
чаѣ,  это  можетъ  случиться  не  раньше,  чѣмъ  я  защищу
свою  вторую  диссертацію,—почему-то  взглянувъ  на  меня
серьезно,  но  со  смѣющимися  глазами,  говоритъ  онъ.
 На  одинъ  мигъ  при  искреннемъ  удивленіи,  прозвучавшемъ
въ  голосѣ  Свѣтлова  въ  отвѣтъ  на  заданный  ему  вопросъ
о  женитьбѣ,  просвѣтлѣвшій,  было,  уголокъ  въ  душѣ  моей
темнѣетъ  снова  отъ  его  дальнѣйшихъ  словъ.  Онъ  даже  не
отрицаетъ...  „Еіце  нѣтъ“,  сказалъ  онъ,  значитъ,  это  вопросъ
дней,  самое  большое  недѣль...
 Иру  увлекаетъ  въ  турѣ  вальса  ея  прежній  непримиримый
врагъ,  географъ.  Я  не  хочу,  чтобы  Свѣтловъ  видѣлъ  мое
огорченіе,  ни  зачто!  Сдѣлавъ  громадное  усиліе  надъ  собой
и  принявъ  беззаботный  видъ,  я  обращаюс^  къ  нему:
 —  Такъ  вы,  оказывается,  еще  и  вторую  диссертацію  за-
щищать  собираетесь?  Конечно,  по  другой  спеціальности?
 —  Да,  совсѣмъ  по  другой,  —  садясь  ряДомъ  со  мной  и
глядя  мнѣ  прямо  въ  глаза,  съ  веселой  улыбкой  отвѣчаетъ*
онъ.
 —  Тоже  на  званіе  профессора?
 —  Нѣтъ,  хуже,  на  званіе...  „большого  человѣка“.

302  Вып.  экзамены.  Балъ.  Опять  „Болыиой  человѣкъ".
 —  Какъ?  Вы  еще  не  забыли  его?—удивляюсь  я.
 —  Трудно  забыть,  когда  онъ  лежитъ  въ  ящикѣ  моего
письменнаго  стола,  и  всякій  разъ,  какъ  я  заглядываю  туда,
напоминаетъ  о  себѣ.  Помните,  вѣдь  я  тогда  же  сказалъ
вамъ,  что  кое-что  относительно  кое-чего  можно  возразить.
Въ  ту  минуту  обстановка  была  неподходящая,  да  и  самъ  я
не  былъ  въ  должной  мѣрѣ  подготовленъ  къ  подобному  дис-
путу.  Теперь  я  основательно  продумалъ  этотъ  вопросъ  и
серьезно  подготовился  къ  защитѣ  этой  второй,  рѣшающей
мою  судьбу,  диссертаціи.  Если  позволите,  мы  начнемъ  нашъ
диспутъ  сейчасъ  же.  Прежде  всего  я  хочу  по-своему,  какъ
я  ее  гюнимаю,  разсказать  вашу  сказку,  для  этого  я  прину-
жденъ  прибѣгнуть  къ  нѣкоторой  жестокости:  развѣнчать
вашего  „большого  человѣка".  Начнз^  такъ:  „Жилъ-былъ  на
свѣтѣ  одинъ  человѣкъ,  котораго  люди  считали  „большимъ
человѣкомъгг,  но  онъ  былъ  просто  несчастенъ.  Въ  ранней
молодости  безпощадный  жизненный  шквалъ  свирѣпо  нале-
тѣлъ  на  него  и  надломилъ  его  еще  совсѣмъ  юную  душу.
Чтобъ  осилить,  совладать  со  своимъ  горемъ,  человѣкъ  этотъ
захотѣлъ  остаться  съ  нимъ  съ  глазу  на  глазъ,  вдали  отъ
людского  участія,  вниманія  и  любопытства—они  были  ему
нестерпимы.
 „Онъ  ушелъ  въ  самого  себя,  устроилъ  свою  жизнь  внѣ
интересовъ  и  волненій  окружающихъ  людей;  все  происхо-
дившее  тамъ  не  трогало,  не  задѣвало  его,  онъ  не  вѣрилъ
больше,  что  среди  нихъ  можетъ  быть  счастье,  радость,
свѣтъ.
 „Не  останавливаясь,  лишь  мимоходомъ  скользилъ  по  всем^7
этому  его  равнодушный  взоръ.  Опять  люди  повторяли,  что
онъ  „большой  человѣкъ".
 „Но  вотъ  однажды,  точно  яркой  зарницей,  сверкнуло  ему
что-то  среди  этой  сѣренькой,  безцвѣтной  толпы:  онъ  замѣ-
тилъ  тамъ  маленькую-премаленькую  дѣвочку.  Какъ  отъ  со-
блазнительнаго,  лживаго  миража  поспѣшно  отвелъонъ  взоръ.
Но  маленькое  свѣтлое  видѣнье  все  настойчивѣе,  все  неотра-
зимѣе  приковывало  его  взоръ.  Ему  уже  мало  становилось
случайно  блестѣвшихъ  свѣтлыхъ  лучей,  онъ  искалъ,  ловилъ,
стремился  къ  нимъ.  Скоро  эта  махонькая  дѣвочка  со  своей

Вып.  экзамены.  Балъ.  Огіять  „Большой  человѣкъ".  303
 громадной  свѣтлой  душой  сдѣлалась  единственнымъ  интере-
сомъ,  смысломъ,  цѣлью  его  существованія.  Но  смѣлъ  ли  онъ,
уже  искалѣченный,  помятый  жизненной  бурей,  человѣкъ,
приблизиться  къ  этому  совсѣмъ  юному,  жизнерадостному,
свѣтлому  существу?..  И  онъ  молчалъ,  усиліемъ  воли  заста-
вляя  себя  отводить  взоръ  отъ  манящаго  дорогого  образа.
А  люди  опять  думали:  „Онъ  слишкомъ  великъ!и  Но  мысль
о  недостижимости  того,  что  теперь  стало  его  завѣтной
мечтой,  не  подлрмила  его,  какъ  того  героя  сказки.  Наобо-
ротъ,  подъ  вліяніемъ  большого  чувства,  завладѣвшаго  душой
его,  человѣкъ  этотъ  ощутилъ  громадный  приливъ  новыхъ,
свѣжихъ  сихЪс  Старыя  раны  затягивались,  заживали,  сердце
не  сосала  прежняя  безысходная  тоска;  передъ  новымъ,  лу-
чезарнымъ  обликомъ  темные  гіризраки  былого  горя  стали
блѣднѣть,  расплываться.  Душа  воспрянула,  словно  возроди-
лась;  онъ  почувствовалъ,  что  въ  нѣдрахъ  ея  хранятся  не-
тронутыя  до  тѣхъ  поръ  громаднѣйшія  богатства,  что  онъ
имѣетъ  чѣмъ  загілатить  за  искорку  горячей  любви,  если  бы
она  запала  для  него  въ  сердце  той  чудной  маленькой  дѣ-
вочки...  И  вотъ  однажды,  не  въ  силахъ  болѣе  бороться  со
своимъ  могучимъ  чувствомъ,  этотъ,  такъ  называемый,  „боль-
шой  человѣкъ"  рѣшился  опуститься  на  свои  снова  бодрыя,
крѣпкія  колѣни  передъ  маленькой  дѣвочкой  и  молить  ее
позволить  ему,  высоко  приподнявъ  ее  надъ  толпой,  такъ  вы-
соко,  какъ  того  заслуживалъ  ея  свѣтлый,  глубокій  умъ,  ея
чуткая,  перстомъ  Божіимъ  отмѣченная,  душа,  пронести  на
своихъ  сильныхъ  плечахъ  черезъ  весь  долгій  путь  жизни,
охраняя  ее  отъ  битвъ,  пустоты  и  мелочности  ея,  не  давая
ничему  темному  прикоснуться,  омрачить,  осквернить  это
чистое,  хрустальное  сердечко.  Вотъ  онъ  передъ  нею.  Онъ
смотритъ  въ  ея  чудные,  свѣтягціеся  глазки,  такіе  ласковые,
такіе  теплые,  смотритъ  въ  нихъ  и  боится  сказать  все  то,
чѣмъ  переполнено  его  сердце.  Боится  услышать  ея  отвѣтъ“.
 Дмитрій  Николаевичъ  на  минуту  примолкъ.
 —  А  вы,  что  бы  вы  сказали  этому  „большому  чело-
вѣку“,  дрожащему  передъ  этимъ  махонькимъ  драгоцѣннымъ
с}^ществомъ,  составляющимъ  весь  смыслъ,  свѣтъ  и  тепло
его  жизни?..

304  Вып.  экзамены.  Балъ.  Опять  „Болыиой  челов-ькъ".
 Лицо  его  озарялось  горячимъ  духовнымъ  свѣтомъ,  съ
каждымъ  словомъ  сильнѣй  и  сильнѣй,  голосъ  звучалъ
глужбе,  вдохновеннѣе,  глаза  съ  безграничной  нѣжностью
смотрѣли  на  меня,  его  чудные,  казалось,  бездонные,  глубокіе
глаза...
 А  я?..,  Волна  неизмѣримо  большого,  лучезарнаго  счастья
охватила  и,  нѣжно  баюкая,  будто  понесла  меня  по  какой-то
безбрежной  лучезарной,  свѣтлой  шири.  Дыханіе  останови-
лось  въ  груди,  ни  одно  слово  не  слетало  съ  языка  моего.
Сказкой,  волшебнымъ  сномъ  казалось  все  происходившее.
 —  Не  говорите,  ничего  не  отвѣчайте  мнѣ  сегодня,  я  не
хочу  торопить,  не  хочу  застать  васъ  врасплохъ.  Если  поззо-
лите,  я  черезъ  мѣсяцъ  пріѣду  за  отвѣтомъ,  Я  привезу  и
сестру  свою,  которая  жаждетъ  познакомиться  съ  вами.  Она
теперь  гоститъ  у  меня.  И  тогда,  тогда  маленькая  дѣвочка
движеніемъ  своей  крошечной  ручки  рѣшитъ  вопросъ  всей
жизни,  такъ  называемаго  ею,  „большого  человѣка"...
 Боже  мой,  неужели  же  дѣйствительно  на  мою  долю  вы-
падаетъ  такое  громадное,  необъятно  большое  счастье.  Мнѣ!?.
мнѣ!?.  Да  я  о  подобномъ  мечтать  не  смѣла!  И  теперь  вѣдь
это  не  сонъ—это  правдсі/..
 Какъ  все  совершилось  просто  и,  вмѣстѣ  съ  тѣмъ,  такъ
совсѣмъ-совсѣмъ  необыкновенно!..
 Думала  ли  я,  что  этой  маленько0  сѣрой  тетрадочкѣ,
моему  всегдашнему  другу-собесѣднику.,  придется  мнѣ  повѣ-
дать  такое  громадное  счастье?  Но  даже  съ  нимъ  не  могу  я
быть  такъ  откровенна,  какъ  всегда,  даже  ему  не  могу  рѣ-
шиться  открыть  всего,  что  творится  въ  тайникѣ  моего
сердца:  слишкомъ  все  это  дорого,  чисто,  свято  и  страшно
собственнымъ  словомъ  заглушить  дивные  звуки,  которыми
полна  душа,  развѣять,  спугнуть  тотъ  чудный,  свѣтлый  мірокъ
волшебныхъ  грезъ,  въ  которомъ  живу  я  съ  того  памятнаго,
незабвеннаго  вечера.
 Только  одно  грустное  облачко  омрачаетъ  мое  громадное
счастье:  это  мысль  о  томъ,  что  едва-едва  теплится  жизнь
моей  дорогой  голубушки  Вѣры.  Богъ  знаетъ,  не  потухнетъ
ли  этотъ  чистый,  ясный  огонекъ,  не  угаситъ  ли  его  прежде-
временно  неумолимое  холодное  дуновеніе?

Вып.  экзамены.  Балъ.  Огіять  „Большой  человѣкъ“.  305
 Бѣдная,  бѣдная!  Какъ  ужасно  уходить  отсюда,  такоіі  мо-
лодой,  накан}'нѣ  жизни,  не  дождавшись  отъ  нея  ни  радостеіі,
ни  улыбки...
 Но  мнѣ  такъ  хочется  вѣрить,  надѣяться,  что  и  она  дожи-
ветъ  до  той  минуты,  когда  передъ  ней,  какъ  передо  мноіі
сейчасъ,  жизнь  раскинется  такой  же  необъятной,  свѣтозар-
ноіі,  маняіцей,  привѣтливой,  ясной  далыо.

СОДЕРЖАНІЕ.
 Безмятежные  годы.
 СТРг
 I. 	Старые  друзья.  Новыя  впечатлѣнія 	 3
 11. 	яКлепка“.  „Карточка11.  „Желтокъ  безъ  сердца  и  души41.
 „Евгеній  Барбаросса" 	 и
 III.  „Тайна  тети  Алины“.  Мрачное  пророчество 	 ід
 IV.  „Рѣдька".  Директоръ.  Тема  Пыльневой 	 23
 V. 	„Умственныя,  нравственныя,  физическія  преимущества
 лѣнтяя“ 	 29
 VI.  У  тетн  Лидуши.  Раздача  сочиненій.  Вѣра  Смирнова 	... 	38
 VII.  Карта  заговорила.  Дражэ.  Выходка  Тишаловоіі 	 46
 VIII. 	„Ангелы“.  Былпна.  Проволочное  тѣло 	 53
 IX.  У  подножья  кумира.  Въ  физическомъ  кабинетѣ 	 58
 X.  Первое  горе.  Печальные  дни 	 63
 XI.  Найденышъ.  Французскія  сочиненія.  „Младенецъ11  подвелъ. 	69
 XII.  Бенефисъ  Пыльневой.  Клѣтчатая  тетрадка.  Косички 	. 	. 	. 	77
 XIII.  Мое  рожденье.  Сюрпризъ.  Ошибка.  Гаданье 	 85
 XIV.  Студенты.  Катокъ.  „Исповѣдникъ14 	 97
 XV. 	Послѣ  праздниковъ.  Юлинъ  рыцарь.  Любины  тревоги. 	. 	ііі
 XVI.  Ожиданіе  Императрицы.  Мое  ироизведеніе 	118
 XVII.  „Письма  русскаго  путешественника“.  Телефонъ.  Ссеиг  йе
 Ьізеие.  Розы 	125
 XVIII.  Болѣзнь.  Сближеніе  съ  Вѣрой.  Экзамены 	135

II
 Первыя  грезы.
 стг.
 I.  Дача.  Мои  старушки.  Дивные  вечера 	151
 II. 	Таинственныіі  незнакомецъ.  Прогулки  на  велосипедѣ  ... 	158
 III. 	Неожиданность.  Офицеръ.  Любины  тревогн.  Чучело.  Среди
 цвѣтовт 	ібб
 IV*.  Сама  съ  собой.  Веселое  нашествіе.  Сумасшедшіе  дни.  .  .  .  і8г.
 V. 	Послѣдніе  дни.  Прощанье.  Да  или  нѣтъ? 	189
 VI.  Въ  городѣ.  Опять  гимназія.  Любинъ  секретъ 	194
 VII.  Визитъ  къ  старушкамъ.  Грустное  открытіе 	201
 VIII.  Объясненіе.  Бѣлые  цвѣты 	209
 IX. 	„Болыпой  человѣкъ11.  У  Вѣры 	216
 X. 	Тяжелые  дни.  Отдача  сочиненій.  Скелетъ 	230
 ѴІ.  Опять  у  Вѣры.  Свѣтловъ.  Проводы 	240
 Хіі.  Радостная  вѣсть.  Кутежъ  у  помойнаго  ведра 	250
 XIII.  ^аздники.  Что  онъ  чувствуетъ.  ГІередъ  юбилеемъ.  Рожки.  259
 XIV.  Юбилей.  Зеленая  мазь.  Танькины  невзгоды.  Мой  успѣхъ.  . 	269
 XV.  Послѣдніе  дни.  Прощальный  „бенефисъ11.  Заутреня  .... 	286
 XVI. 	Выпускные  экзамены.  Балъ.  Опять  „Большоіі  человѣкъ".  . 	297