А.П. ПРОНШТЕЙН И.Н. ДАНИЛЕВСКИЙ
ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДИКИ ИСТОРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Допущено Министерством высшего и среднего специального образования СССР в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности «История»
МОСКВА «ВЫСШАЯ ШКОЛА» 1986


П81
Ответственный редактор чл.-кор. АН СССР В. Л. Янин
Рецензенты:
кафедра источниковедения и историографии истории СССР МГУ (зав. кафедрой чл.-кор АН СССР И. Д Ковальченко), проф Р Г Скрынников (ЛГУ)
Пронштейн А. П., Данилевский И. Н.
П81 Вопросы теории и методики исторического исследования: Учеб, пособие для вузов по спец. «История».—М.: Высш. шк., 1986.—208 с.
В книге показана методика комплексного использования вспомогательных и смежных с историей дисциплин при работе над историческими источниками Рассмотрены некоторые проблемы общего источниковедения, установления дат, места совершения исторического факта и др
0501000000-520
П 76-87 ББК 63.2
001(01) — 86 902.9
Учебное издание
Александр Павлович Пронштейн, Игорь Николаевич Данилевский
ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДИКИ ИСТОРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Зав. редакцией T Г Липкина. Редактор Н. Н. Матвеева. Младший редактор С А Бугаенко. Художник А. В. Алексеев. Художественный редактор Т А- Ко- ленкова. Технический редактор Н. А. Битюкова.
Корректор Е. К. Штурм
ИБ № 5567
Изд. № ИСТ—412. Сдано в набор 22.04.86. Подп. в печать 19.09.86. А-05786. Формат 84х108'/з2 Бум. тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Объем 10,92 уел. печ. л. 11,24 уел. кр.-отт 12,38 уч.-изд. л.
Тираж 8500 экэ. Зак. № 1707 Цена 40 коп.
Издательство «Высшая школа». 101430, Москва, ГСП-4. Неглинная ул., д. 29/14.
Московская типография М» 4 Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли 129041, Москва, Б. Переяславская ул.. д. 46
© Издательство «Высшая школа», 1986


ВВЕДЕНИЕ
Классики марксизма-ленинизма неоднократно подчеркивали важность изучения путей, ведущих исследователя к получению достоверного знания об объективной реальности и к достижению истинного результата. «Не голые выводы,—писал Ф. Энгельс,—а, наоборот, изучение — вот что нам больше всего нужно: выводы— ничто без того развития, которое к ним привело...»1. В наши дни изучение методов научного исследования стало насущной потребностью общественных наук2. В частности, одной из наиболее актуальных задач, стоящих перед историками, является разработка и совершенствование методики исторического исследования. Без этого советская историческая наука не в состоянии выполнять свои социальные функции3.
В прошлом исследовательская деятельность историка могла осуществляться на основе неосознанного применения тех или иных средств и приемов. На современном этапе развития, под влиянием бурно протекающей дифференциации и интеграции дисциплин, путь познания истории настолько усложнился, что историк уже не может достаточно плодотворно работать, если он полагается только на свой опыт и интуицию4.
Многое теперь зависит от уровня «самосознания» исторической науки. В частности, для решения новых задач требуется разработка новых, более точных и эффективных методов исследования. А это невозможно без критического пересмотра «арсенала», накопленного историками.
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. T 1, С. 585.
2 См.: Постановление ЦК КПСС о мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве. 14 августа 1967 года//КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1972. T. 9. С. 355.
3 См.: Афанасьев Ю. Прошлое и мы // Коммунист. 1985. № 14. С. 105—116; История и общество//ВИ. 1977. № 1. С. 14.
4См.: Гуревич А. Я. Что такое исторический факт? // Источниковедение: Теоретические и методические проблемы. М., 1969. С. 88;
Лекторский В. А., Швырез В. С. Методологический анализ науки: Типы и уровни // Философия. Методология. Наука. М., 1972. С. 7—8.
3


B. И. Ленин подчеркивал: «Нельзя научиться решать свои задачи новыми приемами сегодня, если нам вчерашний опыт не открыл глаза на неправильность старых приемов»5 Обобщение всего ценного, что выработали предшествующие поколения историков, и учет допущенных прежде ошибок позволяют создать методику исторического исследования, отвечающую современным требованиям.
Интерес к вопросам методики исторического исследования возник одновременно с зарождением научного исторического знания. К тому времени уже имелсй определенный опыт работы с историческими материалами, что явилось объективной предпосылкой теоретического развития методов исторической критики и исторического построения6 Первоначально в России элементы исторической критики, как и в странах Западной Европы, использовались для решения практических задач, религиозных и политических споров. Это было, по выражению
C. О. Шмидта, откровенно практическое источниковедение7
Интерес к истории России резко повысился в 70—90-е годы XVII столетия; расширился социальный состав авторов исторических трудов, развернулась большая работа по собиранию исторических материалов. Вместе с тем вырабатывался и новый подход к источнику знаний о прошлом, появился интерес к его автору и происхождению. В результате всех этих сложных процессов выкристаллизовываются представления об историческом источнике и его критике, совершенно неизвестные предшествующей русской историографии. Авторы исторических сочинений начинают осознавать необходимость критического отношения к текстам, на которые они опираются. В немалой степени этому способствовало распространение в России идей рационализма.
Впервые в русской историографии задача критики исторических источников была сформулирована В. Н. Татищевым. Изучение конкретного материала с позиций «здраво-
5Ленин В. И Поли. собр. соч. Т 44. С. 205.
6См.: Лихачев Д. С. Повесть временных лет (историко-литературный очерк) // Повесть временных лет. М. 1950. Т II С. 134 —136; Черепнин Л. В. У истоков архивоведения и актового источниковедения («практической дипломатики») в России: Вотчинные архивы и судебная экспертиза документов в XI — начале XVI вв. // Вопросы архивоведения. 1963. № 1, Мирзоев В. Г Былины и летописи — памятники русской исторической мысли. М., 1978. С. 226—232, и др.
7См.: Шмидт С. О. Современные проблемы источниковедения // Источниковедение: Теоретические и методические проблемы. М.,. 1969. С. 11
4


го смысла», провозглашенное им в «Предизвещении» к «Истории Российской»8,—отправная точка русской исторической науки. Дальнейшее развитие это положение нашло в работах Г Ф. Миллера, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина. Труды этих историков подготовили почву для теоретической разработки методов исторического исследования. Начало ее связано и с именем А. Л. Шлецера. Он предложил выделить три стадии критического изучения исторического источника. Прежде всего, по его мнению, историк должен оценить подлинность и сохранность текста. Это—«малая критика», или «критика слов». За ней следует прочтение текста и установление его истинного смысла—грамматическое и историческое толкование источника, по выражению А. Л. Шлецера. Критическое рассмотрение письменного памятника завершается установлением достоверности текста, или «высшей критикой», «критикой дел»9 Поскольку целью Шлецера было воссоздание «очищенного» текста Нестора, основное внимание он сконцентрировал на первых двух стадиях критики. А. Л. Шлецер не только сформулировал их общие принципы, но и описал технические приемы, с помощью которых он двигался к цели. Третья же стадия была только намечена.
Основным направлением развития теории и методики исторического исследования в XIX в. стала практическая разработка методов и приемов анализа источников. В связи с этим сложились вспомогательные исторические дисциплины (археография, эпиграфика, дипломатика, па леография, сфрагистика, геральдика, хронология, историческая география и др.). Первоначально задачи этих дисциплин не выходили за рамки первых двух стадий исторического исследования. Третья же стадия продолжала оставаться во многом аморфной, неопределенной. С одной стороны, это объясняется тем, что историки либо сводили «высшую критику» к оценке сведений, сообщаемых источниками, с точки зрения «здравого смысла», либо полагали, что установления подлинности источника вполне достаточно, чтобы считать заключенную в них информацию достоверной. С другой — историки пока еще не могли осознавать в полной мере всей сложности «критики дел» Не осознавалось еще и то, что историк в исследо-
ьТатищев В Н История Росишск^я. М. Л. 1962. Т 1 С. 82—83 9Шлецер А Л Нестор. Русские летописи иа древлеславянском языке, сличенные, переведенные и объясненные А. Л Шлецером. Спб., 1809 Ч I С 395-397
5


вании не ограничивается критикой источника, но идет дальше —реконструирует прошлое по данным, полученным в результате источниковедческого анализа.
Во второй половине XIX в. основное внимание иссле- вателей по-прежнему было обращено на разработку приемов и методов критики источников. Господствующим философским течением в среде буржуазных историков в это время являлся позитивизм. Следуя за О. Контом, историки-позитивисты считали, что исторический факт прост, стабилен, неизменен, объективен и лежит, образно выражаясь, на поверхности источника. Поэтому достаточно установить подлинность источника и отсеять то, «что не должно быть», чтобы получить объективное знание о прошлом10. Соответственно и историческое исследование сводилось к установлению подлинности источника и к «искусству понимать чужую речь» (т. е. к герменевтике, интерпретации)11.
Однако вскоре такой подход к проблеме теории и методики исторического исследования привел историков- позитивистов к целому ряду неразрешимых противоречий. В конце XIX в. увидела свет работа французских историков Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобоса «Введение в изучение истории». Она подвела итог развитию методики исторической науки XIX в. Авторы этого труда подвергли сомнению тезис о простоте, очевидности и неизменности исторического факта. Было установлено, что историк имеет дело с собственными субъективными построениями, основанными на субъективных образах прошлого, зафиксированных источниками. Под историческим фактом теперь понималось «утверждение или суждение, которое соединяет вместе несколько впечатлений, утверждая, что эти впечатления соответствуют внешней действительности»12. Это заставило историков обратить особое внимание на проблему установления достоверности показаний источников, а также на проблему исторического построения— синтеза субъективных образов, почерпнутых из источников.
В связи с процессами, получившими выражение в работах Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобоса, на базе философии
10Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. М., 1974. С. 226; Гиро П. Фюстель де Куланж. М., 1898. С. 130.
11 Ключевский В. О. Курс лекций по источниковедению//Соч. М., 1959. Т. 6. Специальные курсы. С. 476.
Х2Сеньобос Ш. Исторический метод в применении к социальным наукам. М., 1912. С. 63.
6


неокантианства на рубеже XIX—XX вв. возникло новое направление буржуазной историографии — «критическое». Представители «критической» школы внесли существенный вклад в развитие методики исторического исследования. Наиболее яркое воплощение это нашло в работах
A. С. Лаппо-Данилевского. Он считал, что историческое познание распадается на три этапа: интерпретацию исторических источников, их критику и историческое построение. Интерпретация позволяет установить, «какой именно факт мог бы быть восстановлен на основании данного источника»13 Критика источника дает ответ на вопрос, был ли этот факт в действительности. Она распадается на критику, устанавливающую научно-историческую ценность источника как факта (приблизительно соответствует тому, что у других авторов называлось филологической, внешней критикой, или критикой подлинности источника), и критику, устанавливающую научно-историческую ценность показаний источника о факте (историческая, внутренняя критика, или критика достоверности источника). На следующем этапе исследования историк на основании достоверных известий источников «строит» свое представление о прошлом—исторический факт. Критика источников сводилась А. С. Лаппо-Данилевским в основном к «вживанию» историка в психологию автора источника, что с неизбежностью давало простор для субъективистских построений и истолкований исторических фактов. Методика интерпретации и критики источников была довольно подробно изложена им во втором выпуске «Методологии истории», явившейся высшим достижением буржуазной историографии в области разработки методики исторического источниковедения. Методика же третьего этапа исследования в истории продолжала оставаться «белым пятном».
Появление подлинно научной методики исторического исследования неразрывно связано с трудами К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина14. В них были сформулированы
13Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории. Спб., 1913. С.
520.
,4См.:Данилов А. И. Марксистско-ленинская теория отражения и историческая наука // Средние века. М., 1963. Вып. XXIV; Лукин Н. М. Маркс как историк//Избр. труды М., 1963. T. III; Смирнов И. И. Некоторые вопросы методологии исторического исследования в трудах
B. И. Ленина // Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М., 1963; Маслов Н. Н. Ленин как историк партии. М., 1966; В. И. Ленин и историческая наука. М., 1968; Карл Маркс — историк. М., 1968; Черепнин Л. В. К. Маркс и Ф. Энгельс и некоторые проблемы исторического источниковедения // Источниковедение. Теоретические и
7


основные принципы научного познания, выявлена зависи мость методики исследования от методологии, системати зированы и развиты методы исследования, предложенные ранее, даны образцы творческого применения этих методов для изучения конкретно-исторических вопросов.
Труды классиков марксизма-ленинизма стали методологической базой для бурно развивающейся советской исторической науки. В первые годы Советской власти внимание историков-марксистов сконцентрировалось на проблеме идеологического размежевания с буржуазной историографией. Задачи, поставленные перед ними самой логикой развития исторической науки, потребовали разработки новой методики исследования, основывавшейся на марксистской теории и вобравшей в себя все лучшее, что создано буржуазными историками. Уже начало второго десятилетия советской историографии ознаменовалось выходом в свет трудов А. В. Шестакова, Г П. Саара и С. Н. Быковского, посвященных вопросам методики исторического исследования15
Значение их различно. «Методика» А. В. Шестакова представляет собой популярный очерк отдельных приемов работы над историческими источниками и рассчитана в основном на начинающих исследователей. Книга Г П. Саара посвящена критическому анализу буржуазной теории и методики исторического источниковедения. Работа же Быковского сыграла в развитии методов источниковедения особую роль. В ней проблема изучения методики исторического исследования была поставлена и решалась на качественно новой, марксистско-ленинской методологической основе. В связи с этим изменилось и представление об основных этапах исторического исследования, их содержании и структуре. В частности, была подчеркнута неразрывная связь между внутренней и внешней критикой источника. С. Н. Быковский исходил из того, что полнота, точность и достоверность отражения исторической реальности в источнике определяется прежде всего классовыми и политическими позициями его автора. Поэтому он предложил различать в процессе исторического исследования
методические проблемы. М. 1069; Гольман Л. И. Ф. Энгельс и некоторые проблемы исторического познания // ВИ. 1976. № 3, и др.
,5См.: Шестаков А. В. Методика исторического исследования. Воронеж, 1929; Саар Г П. Источники и методы исторического исследования. Баку, 1930; Быковский С. //. Методика исторического исследования. Л., 1931
8


две качественно новые стадии: аналитической критики каждого источника и синтетической критики всего комплекса источников, которыми пользуется историк. Эти стадии, в свою очередь, распадаются на последовательные этапы, обусловленные задачами, которые решаются в ходе аналитической и синтетической критики. Аналитическую критику С. Н. Быковский делит на формальную (анализ внешнего вида источника) и текстуальную (анализ текста источника), а синтетическую—на предварительную и окончательную. При этом практически все задачи источниковедческой критики решаются на основе сопоставления выводов и аналитической и синтетической критики16 При всех достоинствах труда С. Н. Быковского нельзя не отметить, что в нем были разобраны далеко не все вопросы методики исторического исследования. Как и его предшественники, автор рассмотрел лишь методы источниковедческой критики, в то время как методика исторического построения и интерпретации фактического материала осталась за рамками его внимания.
Не выходил за рамки источниковедческого этапа исторического исследования и С. Б. Веселовский, прочи тавший аспирантам Московского историко-архивного института в апреле — июне 1936 г. курс лекций по методике исторического исследования1'
В последующие годы методы исторической науки развиваются в конкретно-исторических исследованиях, авторы которых продолжают разработку приемов, основанных на опыте работы предшествующих поколений историков, предлагают и опробуют на практике новые пути и способы получения исторических знаний.
Новый этап развития методики исторического исследования начинается с конца 50-х годов. Еще в 1951 г редакция журнала «Вопросы истории» опубликовала письмо В. Шварева, обратившего внимание советских историков на необходимость углубленного изучения источниковедения. При этом в число важнейших задач автор включил требование совершенствования приемов работы с историческими источниками18. С этого времени намечается возрастание интереса к проблемам методики исторического исследования, особенно ярко проявившегося после
,6См.. Быковский С. //. Методика... С. 157—1G0.
'7 См..Веселовский С. Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. М., 1978. С. 190—292.
,8См.. Шварев В. Забытая наука. (Письмо п редакцию) // ВИ 1951 № 12. С. 200.
9


XX съезда КПСС Свидетельством этого служит издание Московским историко-архивным институтом ряда учебных пособий по методике источниковедения советских периодических изданий, статистических материалов и мемуаров19, а затем и множества работ, специально посвященных этому вопросу20 Вопросы методики исторического источниковедения затрагиваются также в исследованиях и пособиях по конкретному источниковедению21. Однако пока нет ни одной работы, в которой бы рассматривалась методика проведения последующих этапов исторического исследования—создания научной фактической базы на основе синтеза достоверной информации источников и построения исторической теории.
До сих пор накопление фактического знания, воссоздание системы исторических фактов—этого фундамента научной работы — протекает на интуитивном уровне и определяется в основном личным опытом исследователя. По- тк объективных критериев, позволяющих синтезировать информацию, добытую на этапе источниковедческого анализа, в научные факты и проверять полученные результаты,— одна из насущных задач современной исторической науки.
Это и определило направление нашей работы. Однако вопросы методики исторического исследования даже в са-
,9См. Черноморский М. Н. Периодическая печать. М., 1956; его же. Статистические источники. М., 1957; его же. Мемуары как исторический источник. М., 1959.
20См.\Мерзон А. Ц. Основные задачи критики источников. М., 1958; Стрсльский В. И. Основные принципы научной критики источников по истории СССР. Киев, 1961; Пронштейн А. П., Задера А. Г Методика работы над историческими источниками. М., 1964 ( 2-е изд. М., 1969; 3-е изд. М., 1977); статьи Шмидта С. О., Ковальченко И. Д., Каштанова С. М., Зимина А. А. и Курносова А. А. // Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. М., 1969; Шепелев Л. Е. Работа исследователя с архивными документами. М., Л., 1966; Пронштейн А. П. Методика исторического источниковедения. 2-е изд. Ростов н/Д, 1976 (1-е изд. Ростов н/Д, 1971, вышло под названием сМетодика исторического исследования»); Каменецкий И. С., Маршак Б. И.. Шер А. Я. Анализ археологических источников: Возможности формализованного подхода. М., 1975, и др.
21 См.: Стрельский В. И. Источниковедение истории СССР: Период империализма. Конец XIX в. — 1917 г. М., 1962. С. 28—85; Черноморский М. //. Источниковедение истории СССР: Советский период. 2-е изд. М., 1976. С. 11 — 15; Варшавчик М. А. Источниковедение истории КПСС. М., 1973; его же. Историко-партийное источниковедение. М., 1984; Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. М., 1977; Клейн Л. САрхеологические источники. Л., 1978. С. 63—80 и др.; Литвак Б. Г Очерки источниковедения массовой документации XIX — начала XX в. М., 1979. и др.
10


мом общем виде не могут быть рассмотрены в ее рамках. Решение этой задачи требует приложения совместных усилий многих исследователей. Поэтому мы остановили внимание лишь на некоторых из множества проблем методики работы историка.
Известно, что одним из важнейших этапов получения конкретного знания о человеческом прошлом является датировка исторических фактов, установление места их совершения и людей, принимавших в них участие. При этом следует иметь в виду, что любой социальный вопрос может рассматриваться только в определенных исторических рамках,—таково безусловное требование марксистской теории22. Факт, лишенный пространственно-временных координат, вырванный тем самым из своих структурно-генетических связей, не только теряет исторический характер, но и вообще перестает существовать как факт23. В результате нарушаются объективные связи в системе научного фактического знания; сложная картина исторического процесса упрощается и схематизируется. Все это заставляет историка в ходе исследования с особым вниманием относиться к вопросам датировки и локализа ции исторических фактов. Их эффективность зависит от того, как, на какой основе, какими средствами и приемами они проведены.
Поэтому, на наш взгляд, закономерно начать изучение методики формирования исторического фактического знания именно с вопросов датировки и локализации исторических фактов. Вместе с тем историк всегда изучает деятельность конкретных людей—субъектов исторического развития. Следовательно, ему постоянно приходится решать разнообразные задачи, связанные с идентификацией исторических лиц. От того, насколько верно она проведена, во многом будут зависеть выводы исследователя о классовом и политическом характере тех или иных социальных движений, их целей и задач и т. д.
Цель нашей работы—рассмотреть методику датировки исторических фактов и их локализации, а также идентификации личности (прежде всего на основе информации,
22См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 25. С. 263. См. также: Уваров А. И. Гносеологический анализ теории в исторической науке. Калинин. 1973. С. 36—38, 127 и др.; Смоленский Н. И. К вопросу о содержании и значении исторического метода в исторической науке // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1974. Вып. 10. С. 20.
23См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 500.
11


дошедшей до нас в письменных источниках). Для дости жения этой цели необходимо решить следующие задачи !) па основе анализа предшествующих работ русских и советских историков установить, какие из указанных вопросов в области методики исторического исследования уже решены, определить круг нерешенных проблем, 2) проанализировать данные, на которые опираются историки решая эти вопросы; 3) рассмотреть методику использования этих данных в работе историка по установлению дат исторических событий и источников, места их совершения или написания, идентификации личности. Исходя из поставленных задач авторы определили структуру пособия. Вместе с тем порядок изложения материала в целом соответствует последовательности действий историка по воссозданию научной фактической базы исторического исследования.
Непосредственным отражением процесса исторического исследования являются завершающие его статьи и монографии, подготовительные материалы к ним, черновые записи и т. п. Они и послужили основными источниками для изучения вопросов, связанных с методикой работы историка. Как источники они обладают рядом своеобразных черт, осложняющих и затрудняющих их анализ.
Как отметил К. Маркс, процесс труда угасает в его продукте24 Угасает и живой процесс исследования в тех записях, которые ведет в ходе его историк. Степень такого угасания может быть различной—от голого перечисления уже готовых выводов до исследований, включающих если не все, то во всяком случае основные элементы и этапы творческой лаборатории историка. Поэтому в нашем исследовании мы стремились опираться на труды, в которых процесс работы историка воплотился с максимальной полнотой. В этом отношении неоценимым подспорьем являются подготовительные материалы к историческим монографиям и статьям. К сожалению, подавляющая часть таких черновых заметок остается недоступной посторонним. Публикации их (например, издание рабочих тетрадей А. А. Шахматова по изучению текстов Повести временных лет)25 крайне редки. В основном же в ходе работы над избранной темой приходилось опираться на конкретные исследования по русской истории IX —
24См Маркс К Энгельс Ф Соч. 2-е изд. Т 23. С. 191
25См Шахматов А А Обозрение русских летописных сводов XIV XVI вв. М., Я, 1938
12


XVIII 	вв. (источники более позднего времени отличаются специфическими чертами, требующими особой методики работы). Во многих из них творческая лаборатория историков осталась за рамками изложения. Иногда восстанавливать процесс реконструкции какого-нибудь исторического факта тем или иным автором приходилось только на основании исходных данных и общего итога. При работе со столь своеобразным источником нельзя также забывать, что изложение результатов исследования обычно не совпадает с ходом самого исследования. При восстановлении последовательности операций, которые производил историк, чтобы установить дату конкретного события или источника, место его совершения или создания, определить круг участников или авторов, возникают дополнительные трудности, заставляющие восстанавливать отсутствующие моменты, пытаться понять истинный ход исследования на основании опыта, накопленного советской исторической наукой.
В особо важных и сложных случаях теоретические положения проверяются на конкретном материале.
В первой главе рассматриваются не все теоретические проблемы источниковедения, а только те, которые имеют отношение к предмету данной книги26 Эта глава по существу является вводной, но без нее содержание последующих глав останется не ясным.
Авторы считают своим непременным долгом выразить глубокую благодарность кафедре источниковедения и историографии истории СССР МГУ, ее заведующему чл.-кор. Академии наук СССР проф. И. Д. Ковальченко и доц.
В. 	А. Плугину, проф. ЛГУ Р. Г Скрынникову за советы, которые были учтены при подготовке к печати данной книги.
26Подробно они рассмотрены в книге: Пронштейн А П Методика исторического источииковедейия. 2-е изд. Ростов н/Д, 1976.


ГЛАВА 1
НЕКОТОРЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОЧ НИКОВЕДЕНИЯ
§ I. ИСТОРИЧЕСКИЕ ФАКТЫ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
История, как и любая другая наука, решает свои задачи: воссоздает прошлое человеческого общества во всем многообразии и конкретной закономерности на основе изучения фактов1 Уже на ранних этапах развития исторической науки, когда она еще не выработала подлинно на\чного метода, исторические построения делались на основе конкретных фактов^ благодаря чему при общей порочности методологических установок дворянским и буржуазным историкам удавалось устанавливать определенные связи и закономерности. Но от научного понимания сущности исторического процесса и понимания факта как «кванта» исторической действительности они были далеки.
В середине XIX в. большое внимание историческим фактам уделяли историки-позитивисты. Они считали, что исторические факты—основа научного познания—просты и доступны взгляду ученого, а потому для изображения прошлого таким, каким «оно было на самом деле», нет нужды в излишнем теоретизировании. Достаточно было лишь собрать источники, выявить содержащиеся в них факты и на их основе описать исторические события. Именно такими представлениями руководствовались Ш. В. Ланглуа и Ш. Сеньобос при создании «Введения в изучение истории»2, которое долгое время было настольной книгой каждого историка.
С открытием К. Марксом и Ф. Энгельсом в середине XIX в. законов истории стала ясна ограниченность такого подхода.
Под влиянием марксизма и в борьбе с ним представители буржуазной исторической мысли во второй половине
‘См.: Мархс КЭнгельс Ф. Соч. 2*е изд. Т. 26. С. 370.
2См.: Ланслца Ш., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории. Спб., 1899. С. 9.
14


XIX в. проявили повышенный интерес к проблеме исторического факта. В изданных ими работах все более определенно выражалось скептическое отношение к постулируемой позитивистами беспредпосылочности чувственных впечатлений, рассматриваемых в качестве фактов истории человеческого общества, а в связи с этим признавалась правомерность разных трактовок исторического процесса.
Дальнейшее развитие буржуазной науки на базе философии релятивизма способствовало утверждению представлений о том, что факты общественной жизни в отличие от явлений природы представляют собой нечто единичное, индивидуальное, неповторимое. Более того, бесчисленная масса фактов, содержащихся в документах, приобретает значение только тогда, когда ее «организует» историк. А так как его трактовка фактов может быть только субъективной, то и единства взглядов в понимании исторического процесса быть не может Но если историческое прошлое не поддается научиом\ объективному объяснению, то и весь процесс научно го творчества, с точки зрения релятивистов начала
XX в., субъективен. Характерно, что среди западноевропейских историков середины этого столетия усилилось релятивистское отношение к историческому факту как элементу научного знания3, а неопозитивисты стали механически трактовать процесс научного творчества.
В опубликованной в 1946 г. книге английского историка Дж. Коллингвуда «Идея истории» говорилось: «История не является, как ее часто характеризуют, рассказом о последовательности событий или же описанием изменений. В отличие от естествоиспытателя историк вообще не занимается событиями как таковыми. Он занимается только теми событиями, которые представляют собой внешнее выражение мысли, и только в той мере, в какой они выражают мысли»4.
На XIII Международном конгрессе исторических наук эти же идеи были выражены в нескольких докладах. Итальянский историк Э. Сестан, например, заявил: «Но что же представляют собой эти «ненавистные» исторические факты, эти события? Прекрасно известно, что «факт», событие не являются реальностью сами по
3См.: Кон И. С. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М., 1959. С. 237—244; Гуревич А. Я. Что такое исторический факт? С. 59—88.
АКоллингвуд Р Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 207
15


себе. Это продукт нашего мозга, в котором факт полу чает зрительную форму и непосредственное или косвенное понятие (которое хранит память). Сама попытка опреде ления факта, события, случая (назовите их как угодно) является безнадежной и неизбежно ведет к тавтологии: факт, о котором ни один человеческий мозг не имеет представления, не является совершившимся, самое большое—это гипотетический факт»5
В противовес этим взглядам советские философы и историки в понимании природы и функций факта в историческом исследовании опираются на марксистско-ленинскую теорию познания. Они исходят из того, что факты составляют эмпирический базис исторической, как и любой другой, науки. Установление и осмысление фактов позволяют понять сущность изучаемых явлений. «Марксизм,—писал В. И. Ленин,—не основывается ни на чем другом, кроме как на фактах»6 Поэтому историку-маркси- сту необходимо стремиться к накоплению точных и бесспорных фактов, при этом брать их целиком, без единого исключения7  8 В силу этих причин истолкование природы фактов, принципов их отбора и приемов их изучения имеет большое методологическое значение для исторической науки.
Историки-марксисты считают, что факт, в том числе и исторический, «это прежде всего такая же предметная, объективная категория, как и любая категория марксистской диалектики, как «необходимое» или «случайное», как «сущность» или «явление». Объективное содержание факта «независимо от всех тех эволюций, которые происходят в познающем субъекте». Оно не создается «в процессе отражения предмета в субъекте ни на чувственной ступени этого отражения, ни на рационально-логической»6
Советские философы в своих трудах, особенно последних лет, показали, что исторические факты можно разделить на три категории. Первая—объективно существующие факты действительности, находящиеся в определенных пространственно-временных рамках и обладающие материальностью (исторические события, явления и процессы как таковые). Содержание таких исторических
5Сестан Э. История событий и история структур. М., 1970. С 5
6Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т 1 С. 411.
7См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т 30. С. 350—351
8Ильенков Э. В. Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса. М., 1960. С. 7
16


фактов не зависит от их толкования. Оно, как считают советские историки, инвариантно. Вторая категория факты, отраженные в источнике, информация о событии И третья—научные факты, добытые и описанные историком. Научный исторический факт—это уже не само событие, а отражение его в специфической форме, «где чувственное и рациональное знание находится в единстве, в нерасчлененном виде, где знание доказано и где оно обязательно выступает в единичной или особенной форме»9. Историк при этом, как пишет А. И. Ракитов, не только производит отбор и оценку наиболее значимой информации, но в ходе научного анализа видоизменяет и преобразует ее10 Хотя научный исторический факт воссоздается, его основой являются «события и явления, которые отражают... конкретный ход развития человеческого общества как закономерный процесс»11. Следовательно, научные факты отражают факты действительности и соотносятся с законами как науки, так и действительности. Как всякое знание, научные факты воплощают в себе не только абсолютную, но и относительную истину.
Исторические факты составляют содержание исторических описаний. Именно они дают возможность отделить в источнике достоверное от недостоверного, эмпирическое от неэмпирического, исторически значимые события от не имеющих исторического значения.
Факты как «воздух ученого» интересуют представителей всех наук. Но если для большинства из них они важны лишь как условие раскрытия законов развития, то для исторической науки факты сохраняют свое самодовлеющее значение и входят, так сказать, в живую ткань исторической науки, выражая собой не только «частицу всеобщего, но и его конкретную форму»12
Это определяет только истории присущие задачи и особую методику работы историка по воссозданию и анализу исторического факта.
Особенность исторической науки по сравнению с неко-
9Уваров А. И Структура теории в исторической науке // Труды Томского госуниверситета. 1965. Т 178. Сер. историческая. Вып 3 С 36
10 См.: Ракитов А. И. Историческое познание. М., 1982 С 188 пВербин А., Фурман А. Место исторического материализма в системе наук. М., 1965. С. 92—93. См. также: Ильенков Э В. Указ соч С. 7; Ракитов А. И Указ. соч. Гл. 6; Барг М. А. Категории и методы
исторической науки. М., 1984. Гл. 4.
*2Стефанов Н. Вопросы из методолосжята«не- ис-wpячгскттйта"'гЯГукаГ С. 1962. С. 114; Вербин А. И. Фурма^' А. Е. Указ. _pQ^..Qv,K-^53s
ifj а /1 * л/ л".


торыми естественными, экспериментальными состоит в том, что конкретные, объективно существующие факты, события и явления, которые она изучает, не поддаются непосредственному опытному исследованию. Сразу же после совершения они становятся достоянием прошлого, а условия их возникновения настолько своеобразны, что искусственно их воссоздать невозможно. Конкретные исторические события, составляющие основу научных фактов, которыми оперирует историк, дошли до нас в виде остатков орудий и средств труда людей прошедших эпох, предметов их обихода, архитектурных сооружений и других памятников материальной культуры. Сведения о прошлом человеческого общества донесли былины, песни, предания, пословицы и даже язык народа (географическая номенклатура, изменение значений терминов и т. д.). Особенно много исторических фактов сохранилось в составе письменных памятников. Все эти формы, в которых дошли до нас конкретные факты прошлого, мы называем историческими источниками.
Дав такое общее определение понятию «исторический источник», мы не имеем еще оснований судить о научной ценности содержащихся в нем сведений о событиях и явлениях прошлого, а следовательно, о значимости его для историка. На ранних этапах развития русской исторической науки ученые, по существу, не задумывались над этим вопросом. Они считали, что историк выполнит свою задачу, если установит подлинность того или иного источника, его «древность», а потом в «принятой» для чтения форме «беспристрастно» передаст его содержание, связав приведенные в нем события с событиями и фактами, имеющимися в других источниках.
Не удовлетворяясь таким примитивным подходом к историческому источнику, историки с середины XIX в. пытались оценить значение содержащихся в нем сведений о событиях и явлениях прошлого. Но даже крупнейшие представители буржуазного источниковедения конца XIX—начала XX в., можно, сказать, его основоположники — Э. Бернгейм, Ш. В. Ланглуа и Ш. Сеньобос,
А. 	С. Лаппо-Данилевский, а позднее—А. Марру, Г1. Кирн, Е. Тепп, П. Рикёр13 и многие другие буржуазные
{ZBernheim Е. Lehrbuch der Historischen Methode und der Geschicht- sphilosophie, 5 —6, Aufl., Lpz., 1908; Ланглуа Ш., Сеньобос Ш
18


историки в определении исторического источника не вышли за пределы представления о нем как о материале, отражающем сознание авторов источника, или как о функции современного исторического мышления14.
С решительными возражениями против такого понимания исторического источника уже в 1925 г. выступил Н. Авдеев. Опираясь на ленинскую теорию отражения, он заявил, что «всякий исторический источник есть прежде всего остаток какого-нибудь исторического факта, и если подлинность источника несомненна, то он может служить для восстановления того исторического факта, частью или остатком которого он является»15. Вместе с тем Н. Авдеев отметил, что историк не может видеть в источнике только остаток факта. Каждый такой «остаток» часто содержит свидетельства его создателей о других реально существовавших явлениях. Эти свидетельства, по мнению Н. Авдеева, служат важным материалом для воссоздания реальной картины исторического прошлого.
Мнение Н. Авдеева получило дальнейшее развитие уже в 30—40-х годах в работах Г. П. Саара, С. Н. Быковского и М. Н. Тихомирова16, а в середине 50-х годов—в трудах А. Ц. Мерзона, Л. В. Черепнина, В. И. Стрельского, В. П. Данилова, С. И. Якубовской,
С. 	М. Каштанова, А. А. Курносова, О. М. Медушев- ской и др.17 В противоположность буржуазным источнико-
Указ. соч. С. 3; Л anno-Данилевский А. С. Методология истории. Ч. 1, 2; Marrou Н. Y. De la connaissance historique. 3е ed. Paris, 1955. P. 230—232; Tapp E. Knowing the Pasth. The journal of philosophic. New-York, 1958. V. LV. N 11, P. 460—467; Paul Ricoeur, Histore et verite. Edlitions du Geuil, Paris, 1955. P. 28—30.
14Подробно об этом см.: Иванов Г М., Коршунов А. М., Петров Ю. В. Методологические проблемы исторического познания. М., 1981. С. 73— 115; Медушевская О. М. Современное зарубежное источниковедение. М., 1983. Гл. 3.
15Авдеев Н. Г. О научной обработке источников по истории РКП (б) и Октябрьской революции// Пролетарская революция. 1925. № 1. С. 158.
,6См.: Саар Г. П. Источники и методы исторического исследования. С. 12—15; Быковский С. Н. Методика исторического исследования. С. 29—31; Тихомиров М. Н. Источниковедение истории СССР. М., 1940. С. 6—7.
,7См.: Мерзон А. Ц. Основные задачи критики исторических источников. С. 3; Черепнин Л. В. Источниковедение // БСЭ. 2-е изд. T. 19. Стрельский В. И. Основные принципы научной критики источников по истории СССР. С. 6; Данилов В. П., Якубовская С. И. Источниковедение и изучение истории советского общества // ВИ. 1961. № 5. С. 5—6; Каштанов С. М., Курносов А. А. Некоторые вопросы теории источниковедения//Исторический архив. 1962. С. 175; Медушевская О. М. Вопросы теории источниковедения в современной французской буржуазной историографии // ВИ. 1964. № 8. С. 81.
19


ведам советские историки считают, что не только остатки фактов, но и сообщения источников о фактах отражают реальные явления общественной жизни. Все исторические источники возникли в результате общественной деятельности людей. И если они дают информацию о современных им событиях сквозь призму чьего-либо сознания, то его, как указывал К. Маркс, в свою очередь, «надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями»18. Именно это обстоятельство имел в виду Л, В. Черепнин, отметивший, что каждый памятник прошлого может отразить ту или иную сторону современной ему исторической действительности, если будут правильно поняты условия его возникновения и раскрыты классовые и политические позиции его создателей19
Л. Н. Пушкарев, проанализировав понятие об историческом источнике в свете ленинской теории отражения, показал, что каждый источник представляет собой сложное общественное явление, диалектическое единство объективного и субъективного, «объект, созданный человеком на основе личных, субъективных образов реального, объективного мира». Автор указал также, что эта «особенность исторического источника имеет важнейшее, решающее значение для источниковедения», ибо «она означает, что исторический источник является надежным средством для познания действительности»20 Он отметил еще одну черту, отличающую источник: непосредственное отражение им исторической действительности. Разумеется, эта непосредственность относительна. В одних случаях она выражается в том, что автор источника сам является участником или живым свидетелем событий, в других он сообщает о них, пользуясь рассказами очевидцев или имевшимися в его распоряжении документами. Иногда автор сам наблюдает их, но в трансформированном виде (в языке, в фольклоре, в обычаях); наконец, часто он просто обобщает имеющийся в его распоряжении материал. Но в любом случае содержащаяся в источнике информация будет иметь одну общую черту: между реальной действительностью и историческим источником нахо-
]8Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-с изд. Т. 13. С. 7 ,9См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV веков. М., Л., 1948. Ч. 1 С. 5.
20Пушкарев Л Н Классификация русских письмен по отечественной истории. М., 1975. С. 12—13.
20


дится только сознание автора, создателя источника Ины ми словами, источник и реальная действительность находятся между собой в двучленной связи: прошлое источник21
Мысль о непосредственном отражении действитель ности в историческом источнике высказал и М. А Вар- шавчик22  * Однако Г М. Иванов показал, что содержащееся во многих источниках наряду с конкретным обобщенное отражение действительности будет не непосредственным, а опосредованным. Поэтому более правильно «рассматривать источник как единство непосредственно-
v 94
го и опосредованного отражения действительности»
Одна из важнейших особенностей исторических источников состоит в том, что они содержат не только прямо выраженную, намеренную информацию об интересующем историка факте (ее иногда называют открытой). Рядом с этим в каждом источнике содержится ненамеренная, косвенная информация, которую иногда именуют скрытой. При этом объективная, ненамеренная информация нередко полнее и глубже отражает интересующее автора событие И задача историка состоит в том, чтобы извлечь из источника и прямую, и косвенную информацию. В раскрытии косвенной информации историки используют методы, выработанные теорией информации24
В последнее время советские историки обратили внимание на то, что не всякий памятник прошлой жизни людей может считаться историческим источником. В силу своей природы он действительно отражает прошлое, но становится источником только после того, как вовлекается в исследование.
Исходя из всего сказанного историческими источниками можно считать все продукты деятельности людей, которые содержат в себе информацию о реальной жизни общества в единстве непосредственного и опосредован-
21 См.: Пушкарев Л // Классификация русских письменных источим ков по отечественной истории. М., 1975. С. 18
22 См.: Варшавчик М. А. Вопросы логики исторического исследо вания и исторический источник // ВИ. 1968. № 10 С. 82; его же Исторн ко-партиниое источниковедение. С. 55—60.
Иванов Г М Методологические аспекты теории исторического источника. Автореф. докт дисс. Томск, 1974 С. 27
24См.: Медушевская О М Теоретические проблемы Источниковеде ния. М., 1977 С. 70; Иванов Г М., Коршунов А. М., Петров Ю В Указ соч. С. 149; Ковальченко И Д. Исторический источник в свете учения об информации: К постановке вопроса//ИСССР 1982. № 3 С 140, 145-148.
21


ного отражения, свидетельствуют о закономерном процес се развития человеческого общества и, будучи вовлечены в сферу исторического исследования, служат средством исторического познания.
Из установленного марксистской наукой представления об объективной природе исторических источников, а следовательно, о возможности реконструирования по ним реальных явлений общественной жизни отнюдь не вытекает, что эти явления предстают перед историком, так ска зать, «в готовом виде» и ученым ничего другого не остается, как изложить их в своих сочинениях. Поскольку источники представляют собой субъективное отражение объек тивного мира, при извлечении из них информации историку приходится считаться с рядом обстоятельств.
Он должен учитывать, что многих свидетельств, имеющих для науки огромное значение, вообще не сохранилось25 В то же время до нас дошли и такие материалы, которые отражают случайные явления и не помогают понять закономерный ход исторического процесса. Но даже те источники, в которых запечатлены исторически значимые факты, дают сведения в большинстве случаев о какой-то малой части исторического процесса.
Среди источников имеются и такие, которые могли бы содержать более подробные сведения о событиях прошлого. Но часто, особенно по ранним периодам истории, записи крайне лаконичны (например в летописях, которые велись на Руси в период феодальной раздробленности, очень сжаты формулировки в Русской Правде и т. д.). Это объясняется особенностями мышления людей тех эпох или ограниченностью возможностей документирования или фиксации происходивших событий.
Следует учитывать и то, что возникновение тех или иных документов вызывалось требованиями жизни. Содержание их отражало те стороны действительности, которые были важны его создателю. Многое из того, что казалось существенным автору документа, для современного историка может и не иметь сколько-нибудь серьезного значения. Но и в тех случаях, когда источники дают, на первый взгляд, ценные сведения об исторических событиях, историки не могут сразу воспользоваться ими. Ведь надо прежде всего доказать подлинность источника и восстановить его в том виде, какой он имел в прошлом. Если
25См: Бобиньская Ц. Пробелы в источниках: Методологический анализ // ВИ. 1965. № 6. С. 80—81 и др.
22


это остаток какого-то факта прошлой жизни, то следует выяснить, играл ли он в ней ту роль, которую должен был играть по нашим представлениям. В тех случаях, когда в источнике рассказывается о событиях, необходимо установить, в какой мере автор был о них осведомлен. Наконец, нельзя забывать, что исторические деятели всегда выражали интересы определенных политических и классовых групп общества и это отражалось на создаваемых ими документах. Тщательный анализ источника поможет раскрыть тенденциозность в отражении им исторического прошлого и с учетом этого выявить реальную основу в сообщаемых событиях.
Только так можно решить вопрос о степени его достоверности, точности сообщаемых им сведений, возможности использования его в историческом исследовании. При этом «работа источниковеда идет по спирали от общего ознакомления с источником, его текстом, происхождением, авторством, историей создания к детальному анализу содержания и затем, на более высоком уровне, вновь к оценке содержания и значения источника в целом»26.
Исходя из совсем иного, чем у буржуазных историков, представления об исторических источниках как о продуктах деятельности людей, отражающих реальные явления общественной жизни и свидетельствующих о закономерном процессе развития общества, советские историки, как выше уже указывалось, считают, что нет никаких объективных препятствий для познания исторической действительности на основе информации, сохранившейся в источниках.
Нет для этого и препятствий субъективного характера. Несмотря на то что до нас дошли случайно сохранившиеся источники и каждый из них отражает зачастую лишь одну, иногда очень незначительную сторону исторического процесса, в силу тесной связи и взаимозависимости всех исторических явлений каждого периода пробелы в свидетельствах одного источника в какой-то мере могут восполняться материалами, содержащимися в других. Это признавал уже А. С. Лаппо-Данилевский, который также считал, что «чем важнее факт для данной
2вМедушевская О. М. Теоретико-методологические проблемы источниковедения и современная буржуазная историография // ВИ. 1964. № 8. С. 84, См. также: Иванов Г. М. Исторический источник и историческое познание. Томск, 1973. С. 102—130; Варшавчик М. А Вопросы логики исторического исследования. С. 76—89.
23


социальной группы с ес точки зрения, тем более вероятно, что он как-нибудь отразится в сознании современников или даже нескольких поколений и вызовет со стороны их какое-либо воспоминание или какую-либо оценку»27 Но из этого вытекает не только признание возможности познания исторического прошлого, но и необходимость комплексного изучения всех сохранившихся свидетельств об истории человеческого общества. Возможность познания прошлого по сохранившимся источникам увеличивается в связи с тем, что в исторической науке происходит непрерывное нарастание числа вводимых в научный оборот исторических материалов. Это достигается нс только путем простого пополнения числа источников за счет проведения этнографических и фольклорных экспедиций, археологических раскопок, поисков в архивах и открытии доступа к секретным документам — особенно по истории нового и новейшего времени. Мощным резервом пополнения источниковедческой базы является более глубокое проникновение в содержание уже известных источников.
Так, исследования Б. А. Рыбакова и других археологов резко увеличили значение вещественных памятников как исторического источника; трудами Л. В. Черепнина, можно сказать, заново открыты актовые материалы; работами М. Н. Тихомирова — Русская Правда, Д. С. Лихачева — летописи, В. Л. Янина — актовые печати и берестяные грамоты28
Возможность познания исторического процесса по источникам выдвинула перед наукой задачу разработки общих принципов их научного исследования. С наибольшим успехом она решается советской историографией, основанной на марксистско-ленинской методологии.
§ 2. КЛАССИФИКАЦИЯ ИСТОРИЧЕСКИХ ФАКТОВ
и источников
На ранних этапах развития исторической науки задача историка сводилась к пересказу сведений источников
27 Л anno-Данилевский А. С. Методология истории. Ч. 2. С. 282—
283.
28См.: Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М., 1948; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV веков. ДА., Л., 1948 — 1951
Ч. 1—2; Тихомиров М. //. Исследование о Русской Правде. М., 1941, Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М., Л., 1947; Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. М., 1970. Т 1—2; его же. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. М., 1977, и др.
24


(преимущественно летописей) При этом потребности в предварительной группировке и систематизации материа ла не возникало.
Постепенно интересы историков расширялись. Уве личивалось количество фактов и их разновидностей, попадавших в поле зрения исследователей. И хотя даже во второй половине XIX в. многие из них видели свою главную задачу в пересказе содержащихся в источниках конкретных сведений, определенная систематизация источников и заключенной в них информации становилась необходимой.
Из буржуазных историков дооктябрьского периода наиболее четкую классификацию исторических источников и заключенных в них сведений дали И. Г Дройзен, Э. Берн- гейм и А. С. Лаппо-Данилевский29 Они делили источники на две группы — остатки культуры, обозначающие факт, и исторические предания, изображающие, излагающие этот факт. В историческом предании, по их мнению, сохранился не только факт, но и оценка его создателем источника. Поэтому для восстановления исторического факта необходимо провести научную критику такого источника. Иначе оценивали эти авторы остатки культуры. Последние, по их мнению, являются следствием причин, вызвавших факт, и сами являются частью этого факта. Поэтому при восприятии остатков, как писал А. С. Лаппо-Данилевский, историк «переживает более или менее цельный чувственный образ, в большей или меньшей степени соответствующий бывшему факту»30. В силу указанных обстоятельств работа над остатком культуры как историческим источником не требует особых приемов исторической критики. Достаточно лишь доказать его подлинность, а после этого остаток без всякой критики используется для восстановления факта, частью которого он является. Из этого Бернгейм и многие другие буржуазные авторы делали заключение, что остаток культуры имеет несравненно большую ценность как исторический источник, чем как предание.
От этой классификации мало чем отличается предложенное Ш. Сеньобосом деление источников и фактов на
2аСм.. Droysen Y /. Historik Verlcssungen ubcr Enzyklopadie und Methodologie der Geschichte. Munchen, 1958. S. 333; Бернгейм Э. Введение в историческую науку. Спб., 1908. С. 34—48; Л anno-Данилевский А. С. Методология истории. Ч. 2. С. 74—76, 80—82, 98, 385— 387; его же. Очерк русской дипломатики частных актов. 1920. Ч. 2 С. 7.
30Лanno-Данилевский А. С. Методология истории. Ч. 2. С. 74 — 75.
25


непосредственные следы прошлого, к которым он относится с полным доверием, и косвенные следы прошлого, т. е. письменные источники, которые, по его словам, могут дать лишь «косвенное средство к постижению внешних факторов»31, и ничем не отличается деление источников у немецкого историка П. Кирна по их познавательной ценности (Erkenntniswert) на остатки и традицию32  33.
Ряд представителей буржуазного источниковедения середины XX в. также придерживаются двухчленного деления источников, хотя и несколько модернизированного. Они делят источники на «намеренные», тенденция авторов которых пронизывает источники, и «ненамеренные», создатели которых не преследовали каких-либо политических и иных целей. Последняя группа источников, по мнению этих историков важнейшая, лежит в основе воссоздания не только дописьменной истории, но и всего дальнейшего
оо
социального и экономического развития .
Однако далеко не все современные буржуазные историки согласны с таким делением исторических источников. Многие из них считают, что к числу «ненамеренных» свидетельств прошлого можно отнести лишь очень небольшую часть памятников материальной культуры. Все остальные источники, в том числе такие, как архитектурные сооружения, произведения живописи и т. п., они относят к числу «намеренных» источников. В то же время они доказывают, что ряд источников, выражая взгляды своих создателей, одновременно несут информацию, не зависящую от их намерений. Из этого делается вывод: деление источников на «намеренные» и «ненамеренные» мало что может дать историку34.
Вопросам классификации исторических фактов и источников в советской историографии уделяется много внимания. Только за последнюю четверть века они рассматривались в работах М. К. Макарова, С. М. Каштанова и
А. 	А. Курносова, М. С. Селезнева, М. П. Губенко и Б. Г. Литвака, А. И. Уварова, Г. М. Иванова, И. Д. Ковальчен-
31 Сеньобос Ш. Исторический метод в применении к социальным наукам. М., 1902. С. 16.
32См.: Kirn Р Einfuhrung in die Geschichtswissenschaft. В., 1963. S. 30.
33См.: Bloch M. Apologie pour 1‘histoire ou metier d historien//Cahiers des Annales. 1949. P. 28.
uMarichal R. La critique des textes // L. Histoir et ses methodes. 2-nd. ed. Paris, 1967. P 1351.
26


ко, Л. Н. Пушкарева и других историков35. Внимание советских историков к этому вопросу объясняется не только непрерывным увеличением количества материалов, вводимых в оборот исторического исследования, охватить которые без хорошо продуманной классификации становится все трудней. Оно определяется и тем, что только правильная, глубоко продуманная классификация способна отразить внутреннюю закономерную связь общих и особенных сторон исследуемых объектов, без понимания которой научное познание исторического, как и любого другого, процесса невозможно. Велико и ее эвристическое значение, на что обращал внимание Д. И. Менделеев. «Если основное начало (классификации. — Авт.) взято из действительной природы, — писал он, — то тогда не только можно интерполировать или распределять то, что известно, но можно узнавать и отыскивать и вне тех пределов известности, которые составляют главный объект классификации».
Опираясь на труды классиков марксизма-ленинизма, советские исследователи пришли к единому мнению в понимании сущности самой работы по классификации. Они определяют ее как логическую операцию, состоящую в разделении изучаемых объектов на отдельные виды и классы по обнаруженным сходствам и различиям, на основе знания их закономерной связи. Ученые обращают особое внимание на то, чтобы признаки, на основе которых проводится классификация, были не случайными, а наиболее существенными36.
Эти общие положения легли в основу определения задач классификации исторических фактов и источников. По мнению советских историков, «к одному и тому же объекту можно подойти с разных позиций, рассматривая их в различном ракурсе в зависимости от той конкретной задачи, которую ставит перед собой исследователь»37
35См.: Макаров М. К. О принципах классификации письменных источников // ТМГИАИ. М., 1961. Т. 16; Каштанов С. М., Курносов А. А. Указ, соч.; Селезнев М. С. О классификации исторических источников в связи с построением курса источниковедения в вузах // Источниковедение истории советского общества. М., 1964; Губенко М. П., Литвак Б. Г. Конкретное источниковедение истории советского общества // ВИ. 1965. № 1; Уваров А. И. Гносеологический анализ теории..., Иванов Г. М., Коршунов А. М., Петров Ю. В. Указ, соч.; Ковальчен- ко И. Д. Исторический источник в свете учения об информации.
3бСм.: Кедров Б. М. Классификация наук. М., 1965. Т. 2. С. 467—468.
37Жуков Е. М. Очерки методологии истории. М., 1980. С. 208.
27


Классификация может проводиться по существенным признакам, а может — по внешним, несущественным (систематизация объектов). Систематизируется, как правило, уже изученный материал.
Главным основанием для классификации исторических фактов могут служить их объективное содержание, структура и значение в общей цепи исторических событий. С точки зрения объективного содержания факты делятся в соответствии с их ролью в различных сферах жизни общества на экономические, политические, культур^ ные, идеологические и т. п. Каждая из этих групп, в свою очередь, делится на подгруппы. Например, факты экономической жизни — на факты развития промышленности, сельского хозяйства, транспорта, торговли и т. д.; явле- ния культурной жизни делятся на факты развития науки, искусства, просвещения и т. д.
По структуре факты делятся в зависимости от степени сложности на «простые» и «сложные» или, но другому делению, на «факты», «узлы фактов» и «процессы»3® Трудности в разграничении этих понятий объясняются тем, что одно и то же явление в одной системе исторических явлений выступает в роли простого факта, а в другой — в качестве сложного факта, узла фактов или даже процесса. Тем не менее в пределах одной исторической системы можно выделить факты простые и сложные. «Простой» или «элементарный», исторический факт, — отмечает Г М. Иванов, — характеризуется прежде всего признаком единичности: его содержание ограничено одним вполне определенным историческим событием, рассматриваемым как индивидуальное, неповторимое... «Простые» и «сложные» исторические факты отличаются друг от друга также тем, что они воспроизводят различные пространственно- временные характеристики исторических событий. «Простой» исторический факт, как правило, отражает действие или событие, характеризующееся определенной локализацией и кратковременностью, более или менее точно определенными пространственно-временными пределами, обычно зафиксированными в исторических источниках в форме конкретного указания места и времени совершения события. В отличие от «простого», «сложный» исторический факт описывает событие, совершившееся в более широких пространственно-временных границах, на сравни-  3636Иванов Г М. Исторический источник и историческое познание С. 210-215.
28


тельно большой территории и в значительных временных пределах, подчас не имеющих четких хронологических рамок»39.
Разновидностью «сложных» фактов являются статистические факты, которые представляют собой сводку однородных событий, выражающих ту или иную сторону общественной жизни. Понятие «статистические факты» было введено В. И. Лениным в работе «Новые данные о законах развития капитализма в земледелии»40
Наконец, по значимости в общей цепи событий исторические факты можно разделить на существенные и несущественные. К первым относятся такие, которые оказали заметное влияние на ход событий, в том числе факты, всеобщие по своему значению и общие по своему содержанию. Рядом с ними есть и факты мелкие, незначительные, «фактики», как называл их В. И. Ленин41
Опираясь на все эти методологические установки решают советские историки и проблему классификации исторических источников. При этом они исходят из марксистско- ленинского представления о единстве формы и содержания, где под формой понимается внутреннее строение источника, его структура, соответствующая его содержанию. Однако до сих пор в советском источниковедении нет единой схемы деления источников на классы, виды и группы42.
Некоторые советские историки, ссылаясь на ранние работы М. Н. Тихомирова43, считают возможным сохранить принятое и в буржуазной науке деление источников на два типа: исторические остатки и историческую традицию (предания). Положив в основу такого деления степень близости источника к отраженному в нем событию, они вслед за А. С. Лаппо-Данилевским считают необходимым установить достоверность только «преданий». Что же касается «остатков», то здесь, по словам сторонников этой
39Иванов ГМ. К вопросу о понятии «факт» в исторической науке // ВИ. 1969. No 2. С. 84—85.
40Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т 27 С. 142.
41 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т 30. С. 350—351
42См.: Пушкарев Л. Н. Вопросы классификации источников в русской исторической науке XIX—XX вв. // ИСССР. 1963. № 6. С. 90; его же. Форма и содержание исторического источника // СА. 1966. № 5. С. 34
^Действительно, в первом издании учебника «Источниковедение истории СССР» (М., 1940) и в статье «Записи XIV—XVII веков на рукописи Чудова монастыря» (АЕ за 1958 год. М., 1960) М. Ы. Тихомиров признавал такое деление, но в учебнике по источниковедению, изданном в 1962 г., автор от него отказался.
29


точки зрения, «как правило, достаточно установить их подлинность, чтобы определить тем самым и подлинность исторического факта».
Данная точка зрения встретила, на наш взгляд, справедливые возражения у ряда историков. Они указали прежде всего на крайнюю условность и нечеткость разделения источников на группы по степени близости их к изучаемому историческому факту. Источник может быть очень близок к факту, он может быть создан свидетелем и даже участником события и тем не менее неточно передать его содержание. Будучи остатком одного события, источник в то же время может быть «традицией» в отношении других исторических явлений. «Предания», содержащиеся в источнике, представляют часто больший интерес, чем «остатки» сами по себе, т. е. последние могут свидетельствовать о факте и без того известном из других материалов. В рамки двучленного деления источников совсем не укладывается такой их вид, как фотокинофонодокументы. Хотя они и не являются результатом самого процесса, но, возникая в момент события, они могут считаться историческим остатком. Однако тут же они подвергаются обработке (монтаж, дикторский текст), в результате которой фотокинофонодокументы сближаются с преданиями44  45. Наконец, нет никаких оснований отказываться от критики достоверности сведений, заключенных в «остатке», т. к. его информация о факте может быть неполной и неточной. Еще в 1931 г. С. Н. Быковский справедливо заметил, что все источники, независимо от их происхождения и характера, а значит, и «остатки» «отражают следы минувшего не подобно зеркалу или фотографической пластинке, а более или менее искаженно. Искажение связано с характером мировоззрения эпохи, класса и т. д., т. е. носит, следовательно, различный характер»46. Последующие исследования еще более убедительно показали необходимость критики исторических остатков с точки зрения достоверности, так же
44Данилов В. ПЯкубовская С. И. Указ. соч. С. 8. Сторонник указанной точки зрения, С. И. Якубовская предложила делить источники на два вида: «современные событиям» и «вторичного происхождения». Якубовская С. И. Некоторые итоги развития теории источниковедения в советский период// Историография социалистического и коммунистического строительства в СССР. М., 1962. С. 195.
45См.: Рошаль Л. И. Некоторые вопросы источниковедческого анализа кинодокументов // ТМГИАИ. М., 1963. Т. 17. С. 42; Пушкарев Л. Н. Формы и содержание исторического источника. С. 38—40.
46Быковский С. Н. Методика исторического исследования. С. 31.
30


как и крайнюю условность такой классификации47. Однако следует иметь в виду, что в конкретном исследовании деление источников на «остатки» и «предания» сохраняет свое значение, т. к. здесь источник зачастую используется или как «остаток» факта, или как предание о нем.
В начале 50-х годов группа преподавателей Московского историко-архивного института по инициативе А. А. Зимина предложила делить источники на виды в зависимости от их содержания, т. е. исключительно по тому, какую сторону исторического процесса они отражают. В составленном ими проекте программы курса источниковедения все источники делились на материалы, характеризующие: социально-экономическую историю, историю внутренней и внешней политики, историю общественно- политической мысли и культуры.
Принцип, положенный в основу такой классификации, настолько существен, что если бы историкам удалось применить его на практике, едва ли у них могли бы быть основания отказываться от него. Но сделать это не удается прежде всего потому, что подавляющее большинство источников содержат сведения, различные по своему содержанию. Являясь, например, «остатком» правовой надстройки, они сплошь да рядом содержат данные об экономической истории; повествовательные памятники используются историками не только для изучения взглядов их авторов, но и для освещения тех отношений (социальных, правовых и др.), о которых говорится, и т. д. В то же время в один вид могут попасть источники, требующие самых различных методов изучения.
В. 	К. Яцунский указал также и на то обстоятельство, что при такой классификации все внимание исследователей сосредоточивалось бы на описании материла, который содержится в источнике, а не на методике его исследования. Иначе говоря, ценность известий, содержащихся в памятнике, определялась бы не на основе его анализа, а умозрительно. При такой классификации самая важная задача — установить особенности анализа основных видов источников — получала бы весьма слабое разрешение48.
47См.: Губенко М. П., Литвак Б. Г Конкретное источниковедение истории советского общества // ВИ. 1965. № 1. С. 5—6; Варшавчик М. А Историко-партийное источниковедение. С. 146—147.
ЛСм.: Яцунский В. К. К вопросу о классификации письменных исторических источников в курсе источниковедения истории СССР // ТМГИАИ. Т 11. С. 135.
31


Таким образом, классификация, предложенная преподавателями Историко-архивного института, оказалась неприемлемой, и они отказались от нее.
В 1962 г. С. М. Каштанов и А. А. Курносов предложили свою классификацию, в основу которой положили происхождение источников, т. е. «сумму признаков, определяющих место источников в общественной жизни; их целевое назначение, авторство, обстоятельства появления». Исходя из этого они выделили три типа источников, возникших: а) в сфере социально-экономических отношений, б) в области социально-политической борьбы, общественной мысли и культуры, в) в сфере семейноличных отношений49.
Классификация С. М. Каштанова и А. А. Курносова, принятая рядом исследователей, встретила и серьезные возражения. Л. В. Черепнин обратил внимание прежде всего на неубедительность ее обоснования. Он указал, что место источника в общественной жизни определяется не только его происхождением, как считают авторы этой классификации, но и рядом других обстоятельств экономического, социального и политического характера. Далее Л. В. Черепнин заметил, что подавляющее большинство источников возникло в условиях очень сложного переплетения общественных отношений, что затрудняет практическое использование данной классификации50 Неубедительность исходных позиций С. М. Каштанова и А. А. Курносова отметил и Е. А. Луцкий. Если возможно допустить, говорил он, что источник возник в какой-то определенной сфере, например в области социальных отношений, то из этого не следует, что он будет отражать только эти отношения. «Практически дело обстоит совсем иначе: от одного и того же источника мы познаем все явления, одни больше, другие меньше... Источник может являться отражением идеологии одного класса и в то же время выражать какую-то сторону общественного положения другого класса»51.
Поддержав критику указанной классификации со стороны Л. В. Черепнина и Е. А. Луцкого, Л. Н. Пушкарев также обратил внимание на большие трудности, с которыми встречается историк при попытке осуществить ее на практике.
32
49См.: Каштанов С. М., Курносов Л. Л. Указ. соч. С. 179.
50См.: Исторический архив. 1962. № 4. С. 189—190.
51Там же С. 191.


В последние годы большинство советских историков классифицируют источники по видам. Этот принцип был выдвинут еще в начале 30-х годов52 и в значительной мере выдерживается в новых курсах источниковедения53 Теоретическое обоснование этот принцип получил в работах О. М. Медушевской, В. К. Яцунского, Л. Н. Пушкарева и И. А. Булыгина.
Например О. М. Медушевская, вслед за А. Д. Люблинской , В. П. Даниловым и С. И. Якубовской, в основу общей классификации источников кладет «их происхождение в рамках определенной общественно-экономической формации»54  * * * *. А в пределах этого делит источники на виды, под которыми понимает источники, имеющие устойчивые общие признаки, возникшие и закрепившиеся в силу общности их функций в жизни общества. Далее автор пишет, что «общность признаков, определяющих принадлежность источников к определенному виду, не может быть сведена только к его форме. Разумеется, форма источника определяется в первую очередь его практическим назначением. Но видовые свойства источников, несомненно, включают и элементы содержания источника. Договорная грамота, таможенная книга, карта — это не только форма источника, но и сумма сознательно, скупо отобранной информации. Намеренно отобранной информации — в этом все дело. Общность признаков, определяющих вид, складывается, таким образом, из сознательно введенной в источник информации в соответствии с его назначением и формы, признанной в данное время наиболее соответствующей этому назначению».
Уточнил свою трактовку классификации исторических источников Л. Н. Пушкарев. Он прежде всего показал,
52См.: Быковский С. Н. Методика исторического исследования. С. 32—42.
53См.: Источниковедение истории СССР XIX — начала XX века/Под ред. И. А. Федосова и др. М., 1970; Источниковедение истории СССР/ Под. ред. И. Д. Ковальченко. М., 1973 и 2-е изд. М., 1981; См. также- Яцунский В. К. К вопросу о классификации письменных исторических источников в курсе источниковедения истории СССР // ТМГИАИ. Т И С. 135—139; Пушкарев Л. Н. Вопросы классификации источников в русской исторической науке XIX—XX вв. // ИСССР 1963. № 5 С. 90—91; Булыгин И. А., Пушкарев Л Н. Источниковедение//СИЭ М., 1965. Т 6. С. 594.
54Медушевская О. М. Развитие теории советского источникове¬
дения. ТМГИАИ М., 1966. Т 24. Вып. 2. С. 12. ее же. Теоретические
проблемы источниковедения. М., 1977 С. 76—77, Сборник, подготовлен¬
ный историками ГДР, и вопросы источниковедения // СА. 1968. № 4.
С. 120.
2 Зак 1707
33


что сущность наиболее крупных категорий источников точнее всего можно выразить термином «тип», сохранив понятие «вид» для традиционного обозначения «гораздо более компактных и четко очерченных категорий письменных источников». Это уточнение принято нами в дальнейшем изложении. Далее исследователь поставил вопрос о том, что же должно лежать в основе деления источников по типам, какие наиболее общие их черты определяют тот или иной тип. Опираясь на труды советских философов, автор предлагает в качестве такового выделить «способ кодирования заключенной в источнике информации» — результат воплощения и отображения действительности55.
Работы Л. Н. Пушкарева в значительной мере продвинули вперед теоретическое обоснование данной классификации. Однако и они не отвечают на все вопросы, которые встают при решении этой проблемы. Ряд трудностей встречают историки при проведении конкретной работы по разделению источников на типы и виды в соответствии с указанным принципом, на что, в частности, было указано М. К. Макаровым56. Однако едва ли возможно вообще дать такую классификацию, при которой все без исключения источники нашли бы свое место57. Но из всех известных принципов классификации этот в наибольшей степени отвечает специфическим задачам научной критики источников. Он пригоден не только для разделения источников по типам и видам, но может быть использован и для систематизации их в пределах каждого вида. Поэтому мы, признавая необходимость дальнейшей разработки данного вопроса, будем руководствоваться принципом разделения источников по типам и видам, внося лишь некоторые уточнения в созданную схему.
Согласно этой схеме, все исторические источники делятся на семь основных типов: 1) письменные; 2) вещественные; 3) устные, или фольклорные; 4) этнографические; 5) лингвистические; 6) фотокинодокументы; 7) фонодокументы.
Видя одну из положительных сторон приведенной классификации в отражении сложившегося разделения объектов исследования ряда гуманитарных наук (ар-  65 * 6765Пушкарев Л. Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. С. 189; 88—107.
5вСм.: Макаров М. К. О принципах классификации письменных источников // ТМГИАИ. Т. 16. С. 23—24.
67См.: Исторический архив. 1962. Ms 4. С. 189.
34


хеология, этнография, языкознание, фольклористика и др.), С. М. Каштанов и А. А. Курносов выразили в то же время сомнения в ее теоретической состоятельности, поскольку здесь якобы смешаны два принципа деления источников: по способу передачи явлений (вещественные, устные, письменные) и по объекту исследования разных наук (этнографические и лингвистические)68.
В последнее время принцип выделения типов источников проанализировал на основе теории информации И. Д. Ковальченко. Он поддержал мнение С. М. Каштанова и А. А. Курносова и показал, что к классификации источников следует подходить «с позиций трех аспектов информации — прагматического, семантического и синтаксического». Наиболее общий из них — синтаксический, т. е. по методам и формам отражения действительности. С этой точки зрения «вся совокупность исторических источников четко делится на четыре группы, или категории»58  59 (по старой терминологии — типы): вещественные, письменные, изобразительные и фонетические.
§ 3. ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ КАК НАУЧНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИСЦИПЛИНА
Одним из важнейших условий конституирования научной дисциплины в самостоятельную отрасль знания является определение ее объекта, предмета, задач и методов изучения. Необходимо такое определение и для источниковедения. Это отмечалось неоднократно в специальной литературе, и при этом справедливо указывалось, что «многие наши ошибки, недоразумения и споры происходят от смешения разных предметов, основывающихся на стремлении изучить «объект как таковой»60. Понятия объекта и предмета изучения следует различать.
Под объектом изучения в современной науке понимается то, на что направлена познавательная деятельность человека. Предметом же изучения называются стороны, свойства и отношения объектов, исследуемые с определенной целью в данных условиях и обстоятельствах. Следовательно, предмет той или иной отрасли знания составляют не все признаки, которыми характеризуется исследуемый объект, а лишь те, изучение которых соответствует цели
58См.: Каштанов С. М., Курносов А. А. Указ. соч. С. 177.
69Ковальченко И. Д. Исторический источник... С. 143.
60Громыко М. М. О «непосредственных» и «косвенных» исторических источниках. С. 85.
2*
35


данной дисциплины, ведет к познанию интересующих ученого сторон, свойств и связей объекта. Этими существенными, показывающими внутреннее содержание предмета признаками и определяются задачи, стоящие перед дисциплиной. Для решения их каждая наука вырабатывает свои методы изучения объекта, всякая отрасль знания имеет свой специфический комплекс методов.
Объектом изучения источниковедения как научной исторической дисциплины являются исторические источники. Ученый-источниковед изучает их с целью получения достоверного научного фактического знания о прошлом человеческого общества. Какие же стороны, свойства источников должны исследоваться для достижения этой цели?
Хотя источниковедение как самостоятельная научная дисциплина существует уже многие десятилетия, до сих пор не выработано единого представления о ее предмете.
В дореволюционной исторической литературе вопрос о предмете источниковедения практически не ставился. Не сразу он был выдвинут и в советское время. В первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции советские историки не стремились к этому. Их удовлетворяло общее определение источниковедения как научной дисциплины, посвященной изучению исторических источников. А так как этим же занимались многие вспомогательные исторические дисциплины, то источниковедение рассматривалось как их совокупность61. Историки 30-х годов тоже характеризовали источниковедение как «совокупность научно-вспомогательных дисциплин, относящихся к изучению и обработке исторических источников»62. При таком подходе тоже не возникал вопрос о самостоятельном предмете источниковедения.
Представление об источниковедении как комплексе вспомогательных дисциплин, не имеющем своего, особого предмета исследования, препятствовало его развитию, и историки стремились это преодолеть. С. Н. Валк в 1940 г. отделил источниковедение от других научных дисциплин, изучающих источники, и определил его как «общее учение о документе»63. В том же году впервые в нашей стране опубликованы университетские курсы источниковедения истории СССР. Авторы их — М. Н. Тихомиров и С. А. Ни-
6,См.: Большаков А. М. Вспомогательные исторические дисциплины Л., 1924.
62БСЭ. 1-е изд. М., 1937. Т 30. С. 96. бзАрхивное дело. 1940. № 3. С. 86—87.
36


китин — рассматривали источниковедение как самостоятельную науку, ставящую свой задачей «дать обзор и критику важнейших письменных источников по истории СССР»64
Тогда же М. Н. Тихомиров указал на необходимость разработки вопросов метода изучения источников65 Подведя итоги развития советского источниковедения за 40-е — начало 50-х годов, Л. В. Черепнин выделил особое значение источниковедения как вспомогательной дисциплины, разрабатывающей «методы изучения и использования исторических источников»66, хотя он не считал разработку методов изучения источников единственной задачей источниковедения, его предметом.
Таким образом, начиная с 40-х годов разработка предмета и тесно с ним связанного метода этой науки находилась в центре внимания исследователей в области источниковедения. Некоторые итоги этой работы были подведены в конце 60-х годов В. В. Фарсобиным и С. О. Шмидтом. Авторы охарактеризовали крупные достижения ученых в решении стоявших перед ними задач, но отметили вместе с тем наличие значительных расхождений во взглядах историков на многие важные вопросы, которые «остро нуждаются в дальнейшей разработке»67 Вслед за этими работами появилось значительное число исследований советских и зарубежных историков, высказавших новые существенные соображения по этому поводу68
64Тихомиров М. И. Источниковедение истории СССР. М., 1940
T 1. С. 3; см. также: Никитин С. А Источниковедение истории СССР М., 1940. Т. 2. С. 3.
65См.: Тихомиров М. Н. Источниковедение истории СССР С. 4
66БСЭ. 2-е изд. М., 1953. Т 19. С. 44.
67Шмидт С. О. Современные проблемы источниковедения. С. I 1—22, 58; Фарсобин В. В. К определению предмета источниковедения: Историографические заметки // Источниковедение истории советского общества. М., 1968. Т. 2.
68См.: О ленинской методологии в работе с историческими источниками. Киев, 1970; Логин В 6. Военно-исторические источники, их классификация, принципы исследования. М., 1971; Иванов Г М.
Исторический источник и историческое познание. Томск, 1973; Уваров А. И Гносеологический анализ теории в исторической науке. Калинин, 1973; Медушевская О. М. Теоретические проблемы источниковедения. М., 1977, ее же. Современное зарубежное источниковедение. М., 1983; Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения: Средневековый Новгород. М., 1978; Фарсобин В. В. Источниковедение и его метод: Опыт анализа понятий и терминологии. М. 1983; Варшавчик М А Историко-партийное источниковедение: Теория, методология, методика. Киев, 1984, Иванов В. В. Методология исторической науки. М., .1985; Григорьева И В Источниковедение новой и новейшей истории стран Европы и Америки. М., 1984
37


Как же решается вопрос о предмете, задачах и методах источниковедения в литературе?
В статье, опубликованной в 1965 г., А. И. Гуковский обратил внимание на то, что историки по-разному определяют источниковедение: в одних случаях — как совокупность вспомогательных дисциплин, в других — как одну из них. Исследователь увидел здесь расхождение чисто терминологическое. Отмечал множественность определений источниковедения и Л. В. Черепнин69.
На первый взгляд кажется, что отмеченное А. И. Гуковским и Л. В. Черепниным расхождение в определении источниковедения сохраняется и в новейшей литературе. Если ряд авторов говорит об источниковедении как о единой (вспомогательной, специальной и т. д.) науке, то В. В. Фарсобин, М. А. Варшавчик, О. М. Медушевская называют ее комплексом научных дисциплин70. Однако в отличие от историков 20—30-х годов, они видят в источниковедении систему научных дисциплин. Подобно тому как современная историческая наука, являясь единой, представляет собой систему научных исторических дисциплин, имеющую, однако, свой предмет и метод исследования71, современное источниковедение, по справедливому мнению этих авторов, тоже является системой научных дисциплин, имеющей свой предмет исследования.
Что же касается попытки самого А. И. Гуковского выйти из указанного им «терминологического затруднения», то нам она представляется малоубедительной. Автор предлагает разделить источниковедение на две самостоятельные дисциплины. Одну из них он считает возможным назвать «общее источниковедение» и отнести «к числу не вспомогательных дисциплин, занятых вопросами методики и техники научного исследования, а теоретических, трактующих вопросы методологии научного исследования». Другую он называет «источниковедением» и предла-
в9См.: Гуковский А. И. О некоторых терминах вспомогательных исторических дисциплин // ВИ. 1965. Ns 10. С. 4; Черепнин JI. В. К вопросу о методологии и методике источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин // Источниковедение отечественной истории. М., 1973. Вып. 1. С. 36—37.
70См.: Фарсобин В. В. Источниковедение и его метод. С. 28—29, 47—48, 217; Варшавчик М. А. Источниковедение истории КПСС. С. 29, 50—51; Медушевская О. М. Вспомогательные исторические дисциплины и изучение новой и новейшей истории Полыни//ВИ. 1965. № 5. С. 192—193.
71 См.: СИЭ. Т. 6. С. 587—588; Тихомиров М. Н. К пятилетию со дня смерти академика Б. Д. Грекова // ИСССР 1958. Ns 5. С. 54.
38


гает этот термин «закрепить за конкретным источниковедением отдельных разделов истории»72. Такое разделение, на наш взгляд, очень обедняет каждую из указанных частей этой науки. Оно не может быть обосновано и теоретически. Выделение в особую научную дисциплину описательного источниковедения основано на давно отвергнутом разделении наук на номотетические (обобщающие, устанавливающие законы) и идеографические (описывающие индивидуальные особенности фактов). Как отмечается в работе болгарского философа Н. Стефанова, «научный метод раскрывает только наиболее общие требования, но конкретный анализ состоит не в простом дедуктивном применении этих требований. Творческое применение метода требует анализа самих конкретных фактов и явлений»73.
Таким образом, предложение А. И. Гуковского о разделении источниковедения на две самостоятельные научные дисциплины, каждая из которых будет иметь свой предмет и метод исследования, не может быть принято. Мы считаем, что на данном этапе развития источниковедение, являясь системой научных дисциплин, изучающих исторические источники, широко используя их данные и методы, остается при этом особой наукой, имеющей свой предмет и метод исследования. В основе всех новейших теоретических трудов и учебников для вузов по источниковедению также лежит представление об источниковедении как о единой науке. Для современных исследователей вопрос состоит не в том, является ли источниковедение единой научной дисциплиной или следует его расчленить на самостоятельные отдельные части, а в том, как по возможности точно определить предмет этой отрасли исторической науки.
В отличие от историков 30-х — начала 40-х годов, современные исследователи единодушно считают, что нельзя ограничивать предмет и задачи источниковедения характеристикой информации, заключенной в отдельных источниках и их комплексах. Однако при позитивном решении этого вопроса они заметно расходятся во взглядах.
Ряд советских и зарубежных историков полагают, что задачей источниковедения является разработка методов
72 Гуковский А И О некоторых терминах.. С. 5—6.
™Стефанов Н Теория и метод в общественных науках. М., 1907 С 129


изучения источников. Так, Б. В. Фарсобин пишет, что «источниковед, в отличие от историка, занимающегося изучением события, обосновывает методы выявления и изучения источников»74 О том, что предметом источниковедения является разработка методов выявления, изучения и использования письменных исторических источников, говорится также в курсах источниковедения истории СССР XIX — начала XX в. и всеобщей истории75 По мнению историка из ГДР Б. Рюдигера, источниковедение, «основываясь на методологической базе диалектического и исторического материализма», также разрабатывает «принципы и приемы добывания исторического знания»76. Б. Г Литвак отмечал, что «источниковедение только средство, а не цель»77
Стремление ограничить предмет источниковедения методикой исследования источников сейчас уже не встречает поддержки у большинства ученых. «Нельзя рассматривать источниковедение, — пишет, например, М. А. Варшав- чик, — лишь как теорию (методику) работы с источниками, исключая из него саму эту работу, источниковедческую практику и тем самым отрывать теорию источниковедения от практики работы над источниками»78. Ученый считает, что «предметом источниковедения являются закономерности возникновения исторических источников и отражения в них исторического процесса». Следовательно, источниковедение должно не только разрабатывать методику, принципы и приемы исследования исторических источников, т. е. решать теоретические и методические вопросы, но и вести практическую работу по изучению источников. Эта точка зрения развивается в работах
С. 	О. Шмидта, В. И. Стрельского79, учебнике по источниковедению истории СССР под редакцией И. Д. Ковальченко и в других современных пособиях по источниковедению. И
74Фарсобин. В. В. К определению предмета источниковедения. С. 396.
75См.: Источниковедение истории СССР XIX — начала XX вв. М., 1970. С. 4; Мнухина Р. С. Источниковедение нового и новейшего времени. М., 1970. С. 3.
7*Rudiger В. Ober Platz und Aufgaben der Quellenkunde in der marx ist isc !i - Icn in istisc hen Geschich tswissenschaft//Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft. Berlin, 1973. JMi? 6. S. 681.
77Литвак В. Г О путях развития источниковедения массовых источников // Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. С. 102.
7ЪВаршавчик М. А. Источниковедение истории КПСС. С. 31—32.
79См.: Варшавчик М. А. Историко-партийное источниковедение. С. 102; см. также: Шмидт С. О. Указ. соч. С. 14; Стрельский В И. Теория и методика источниковедения истории СССР Киев, 1968. С. 53.
АО


нам она представляется верной. Открывая возможности для практического применения разрабатываемых им методов, источниковедение только в этом случае становится самостоятельной наукой.
Определение источниковедения как научной дисциплины, имеющей свой предмет — теорию, методику и практику работы над историческими источниками, — является, однако, слишком общим и нуждается в более четкой характеристике. Как заметил В. И. Стрельский, «определить предмет каждой данной науки — это значит установить ту область действительности и законов ее развития, тот круг вопросов, которые она изучает, выяснить, чем она отличается от других наук»80. В литературе уже отмечалось, что такую задачу можно решить лишь при условии известной зрелости той или иной науки81.
При определении задач источниковедения необходимо прежде всего установить границу между ним и историческим исследованием вообще.
На протяжении многих лет, пока в источнике видели главным образом простого информатора о событиях прошлого, проблемы слияния источниковедения с историческим исследованием даже не возникало. Этот вопрос был поднят, когда утвердилось представление об источнике как о явлении общественной жизни. Уже в 1962 г С. М. Каштанов и А. А. Курносов, утверждая, что история — это «теория и методика осмысления исторических фактов в их взаимосвязи и взаимообусловленности», а источниковедение «может рассматриваться как теория и методика добывания исторических фактов», тем не менее пришли к выводу, что большой разницы тут нет, а потому заявили что «источниковедение практически сливается с историческим исследованием»82.
А. А. Новосельский решительно поддержал ученых и заявил, что исключить из источниковедения вопросы «синтеза и исторического построения» значит «неуместно сужать объем советского источниковедения»83.
Через десять лет этот же вопрос поднял М. А. Вар- шавчик. Он заявил, что в задачи источниковедения входит не только аналитическая, но и синтетическая критика. Последняя представляет собой особый этап «исследова-
Ь0Стрельский В. И. Теория и методика источниковедения. С. 16 В1См.: Гулыга А. В. О предмете исторической науки // ВИ. 1964 № 4. С. 20.
62Каштанов С. М., Курносов А. А. Указ. соч. С. 175—176. 83Исторический архив. 1962. N° 4. С. 195.
41


тельской работы, на котором прослеживаются, устанавливаются связи между фактами, создается всестороннее фактическое знание об изучаемом предмете, необходимая совокупность фактов»84.
По мнению А. Г. Тартаковского, «конечная цель» источниковедения состоит в «добывании» исторических фактов. «Речь идет при этом, — подчеркивал он, — об установлении не одного или нескольких фактов, а их системы, о формировании эмпирико-фактической базы исследования на основе учета всей совокупности информации источников». Столь сложная «процедура установления фактов сливается с историческим построением»85.
Можно согласиться с тем, что установление исторического факта не входит в задачу исторического построения. Из этого, однако, не следует, что только источниковедение занимается установлением фактов. На наш взгляд, оно решает лишь первую часть этой задачи — выясняет, что могут дать источники для понимания фактов, что знают источники о фактах. Поэтому правильнее представить работу историка состоящей из трех этапов:
1) работа над источником по выявлению всей информации о прошлом, которую он содержит;
2) установление фактов по данным комплекса источников, когда работа идет уже не над источниками, а над выявленной информацией;
3) построение исторической теории или концепции.
Вопрос о том, включает ли источниковедение только
первый из названных этапов или же в него входит и решение задач, относящихся ко второму этапу, нуждается в более подробном изучении.
Источниковедение ставит перед собой задачу познать источник как явление общественной жизни, как исторический факт, и найдя ему соответствующее место в своем исследовании, историк вместе с тем рассматривает источник и как феномен, содержащий в себе сведения о многих других конкретных фактах, важных для данного или какого-нибудь другого исторического исследования. В этом случае, как справедливо отмечает А. И. Уваров, «исследователь извлекает из памятника только интересующий его эмпирический материал, дополняет его в необходимой степени материалом из других источников и таким путем создает источниковедческую модель. Ее
л*Варшавчик М А Источиикоцеденне истории КПСС С 158 йЪТартаковский А Г Указ, соч С 56—57
42


объем, глубина содержания с этой стороны определяется идеей, общим замыслом теории»86. Создавая источниковедческую модель, т. е. выделяя из источника ту информацию, которая непосредственно связана с темой его исследования, историк оставляет за пределами внимания все заключенные в источнике сведения, которые нередко могут быть очень значительными для изучения какого-либо другого вопроса. Наоборот, источниковед должен выявить и проанализировать ее всю, от начала до конца. Именно так, и очень справедливо, определяет задачу источниковедения О. М. Медушевская. В отличие от исторического исследования, в задачу источниковедения, пишет она, входит «выявление всей содержащейся в источнике информации с последующей оценкой ее полноты, достоверности, специфичности и неповторимости, а следовательно, и научной ценности по сравнению с информацией, содержащейся в других источниках. Раскрытие всех возможностей источника, выявление многообразных аспектов имеющихся в нем сведений, пригодных для освещения многих исторических, социально-психологических и иных проблем, — такова здесь задача исследователя: он анализирует вопросы авторства, происхождения и историю создания источника, осуществляет текстологическую и смысловую интерпретацию, выясняя смысл, который вложил в содержание источника его составитель, раскрывает полноту свидетельств данного источника и оценивает достоверность его сообщений о том отрезке исторического времени, к которому он относится»87
Только учитывая эту двуединую задачу, которую ре шает источниковедение, а именно оценку источника как факта действительности и как носителя информации о многих фактах, можно определить отношение этой научной дисциплины к исторической науке. На наш взгляд, в сложной системе дисциплин, которую представляет собой современная историческая наука, источниковедение является ее составной частью, одной из ее отраслей.
Итак, в отличие от исторической науки в целом, объектом изучения которой также являются исторические источники, источниковедение рассматривает источник как исторический факт. Предметом изучения этой дисциплины
86Уваров А. И. Гносеологический анализ теории... С. 136.
87Медушевская О. М. Польский источниковедческий ежегодник //ИСССР 1972. № 2. С. 190; ср.: ее же. Теоретико-методологические проблемы источниковедения и современная буржуазная историография // ТМГИАИ. М., 1967 T 25. С. 108.
43


является вся масса исторических источников во всей полноте заключенной в них информации, рассматриваемая как продукт общественного развития. Только в этом случае может быть понят и объективно оценен источник и как факт исторической действительности, и как носитель информации о тех исторических событиях, явлениях и процессах, с которыми он непосредственно связан. Выяснив значение источника как явления общественной жизни, историк переходит к тщательному изучению всей заключенной в нем информации. А это, в свою очередь, может дать более глубокое представление о самом источнике как продукте общественного развития. В соответствии с предметом и вытекающими из него задачами на основе марксистско-ленинской методологии вырабатывается методика источниковедения, внутренне присущая этой специальной исторической дисциплине.
§4. ВИДЫ ПИСЬМЕННЫХ источников
Стремление разобраться во все увеличивающейся массе исторических источников, потребность с наибольшей полнотой выявить источники по определенной теме и установить методы их научного изучения вызывают необходимость не только классификации всех исторических материалов на типы, но и дальнейшего разделения источников на отдельные роды, виды, группы.
Поскольку в центре нашего внимания в дальнейшем будет находиться один из типов исторических источников — письменные, остановимся несколько подробнее на его характеристике.
Необходимость классификации и систематизации письменных источников давно уже признана всеми историками. Однако в решении этой задачи они не пришли к общему мнению. Одна из главных причин — отсутствие единого принципа, который должен лежать в основе классификации.
Некоторые исследователи считают возможным делить письменные источники на виды и группы по содержанию. Однако при попытке осуществить это на практике историки сталкиваются с теми же трудностями, с какими им приходится иметь дело во время разделения всех источников по этому принципу на типы. Содержание источников в плане отражения объективной действительности крайне
44


многообразно88 Так, ни один письменный источник не отражает только социально-экономические отношения или историю общественно-политической мысли. Как правило, он освещает несколько сторон общественной жизни одновременно.
Столь же малоэффективной является попытка других историков положить в основу классификации письменных источников их происхождение. Обычно исторический источник не возникает в какой-то одной сфере жизни. Но даже тогда, когда это происходит, он отражает, как правило, не одну, а много сторон исторического прошлого и стремление выработать общие принципы исторического анализа отдельных видов или групп письменных источников, выделенных в соответствии с указанным принципом, наталкивается на еще большие трудности, чем в первом случае (см. § 2).
Несколько большим признанием в настоящее время пользуется классификация письменных источников, в основе которой лежит деление их на остатки и предания. Так, И. Л. Шерман делит все письменные источники на две группы: актовые, или документальные, материалы и источники повествовательные. Считая первые из них остатками, а вторые историческими преданиями, И. Л. Шерман утверждает, что «актовые, или документальные, источники для исторической науки имеют первенствующее, основополагающее значение. Актовые материалы —это, можно сказать, фундамент науки. Они более достоверны, чем повествовательные, так как откладываются непосредственно в процессе деятельности учреждений, организаций, официальных лиц... Повествовательные источники по своей достоверности уступают актовым, так как они более субъективны»89
Эта классификация тоже вызвала возражения у многих советских историков. Они указали на неправомерность включения в состав актовых материалов ряда источников на том основании, что они не подходят под понятие повествовательных, в том числе законодательных, документов, официальной переписки и пр., без учета такого важного признака актов, как историко-правовая форма. Было указано также на полную неосновательность пред-
66Ковальченко И Д. Исторический источник.. С. 144 "Шерман И Л Русские исторические источники X—XVIII вв Харьков, 1959. С, 9—10.
45


почтения одной группы (вида) исторических источников (актов) — другой .
Но главное, что препятствует делению источников на остатки и предания, состоит в том, что все предания заключены в материальную форму и, следовательно, являются остатками прошлого. В то же время все остатки в той или иной мере содержат в себе элементы предания. «В каждом источнике сочетается прямая и косвенная информация», — замечает О. М. Медушевская90  91.
Более стройную систему классификации и систематизации письменных источников выдвигает Л. Н. Пушкарев. Он предлагает прежде всего разделить их на два рода: делопроизводственные и повествовательные. Затем делопроизводственные он делит на четыре вида: картографические, статистические, актовые и канцелярские, а повествовательные также на четыре вида: личные, художественные, исторические и научные. Наконец, источники, входящие в каждый из указанных видов, он разделяет на более мелкие группы.
В этой классификации и систематизации письменных источников, которая во многом может быть принята, на наш взгляд, не выдерживает критики прежде всего деление источников на два рода. В основу этого деления автор кладет «преобладание отображения или воплощения действительности»92. Но ведь это и есть то самое преобладание в источнике остатка факта или предания о нем, которое, по словам самого Л. Н. Пушкарева, не может дать основу для деления источников на роды или виды. Видимо, поэтому так неубедительно обоснование автором критерия для деления источников на роды: «Если источник, — пишет он, — больше рассказывает о прошлом, совершившемся до возникновения самого источника, или повествует о настоящем в виде связного рассказа — перед нами источник повествовательный; если автор источника не ставит своей целью дать связный рассказ о событиях, а просто фиксирует происходящее, то мы имеем дело с документальным источником. Однако оба эти процесса
90См.: Кабузан В. М., Медушевская О. М., Николаева А. Т. О новой книге по русскому источниковедению // Исторический архив. 1961. Не I С. 158—159; Мальцев А. Н. О книге И. Л. Шермана по русскому источниковедению периода феодализма // Научные доклады высшей школы: Исторические науки. 1961. № 3. С. 204—205.
"‘См.: Медушевская О. М. Теоретические проблемы источниковедения. С. 69.
92Пушкарев Л. Н. Классификация... С. 212, 264— 268.
46


всегда сосуществуют в любом историческом источнике»93
Поэтому мы вслед за большинством советских историков считаем, что нет смысла делить письменные источники на два рода. Более целесообразно сразу делить их на виды. Наиболее удачным из всех предложенных советскими историками представляется такое деление источников на виды, в основе которого лежит все тот же принцип, который выше был установлен и для классификации всех исторических источников на типы. Определяющим признаком должна быть внутренняя форма источника, его структура, выражающая диалектическое единство происхождения, содержания и формы исторического источника, связанных с целевым назначением его.
Признание внутренней формы источника, его структуры как основного признака, на основе которого письменные источники делятся на виды, создает большие удобства, так как позволяет подходить к каждому виду с общими приемами источниковедческой критики.
Это не может вызывать возражений и с точки зрения теоретической. В историческом источнике, так же как и во всех явлениях, содержание обязательно воплощается в какую-то форму, соответствующую ему, имеет определенную структуру. В то же время невозможно представить себе абстрактную форму, лишенную какого бы то ни было содержания. Следовательно, внутренняя форма, структура источника должна быть признаком, без учета которого невозможно делить письменные источники на виды94
Этого принципа придерживается большинство советских историков, хотя между ними имеются отдельные расхождения, возникающие главным образом в связи с применением его на практике.
Л. Н. Пушкарев справедливо указывал на объективные трудности, возникающие при делении источников на виды. «Всеобщая связь, взаимозависимость явлений в природе в области источниковедения проявляется, в частности, в глубокой органической взаимосвязи отдельных видов и разновидностей источников между собой. Все это приводит к тому, что многие виды и разновидности письменных источников образуют особые комплексы близких, однородных по своему характеру источников»95. Далее он
93 Пушкарев Л. И. Классификация... С. 68, 79, 87, 170, 212, 314, 384—385, 446.
94 См.. Пушкарев Л Н Формы и содержание исторического источника С. 34 и след.
95Пушкарев Л. Н. Типологическая классификация... С. 226.
47


отмечал, что нельзя, как это делают некоторые историки, считать одним видом письменных источников периодическую печать, так как она состоит из материалов с разной внутренней структурой: официальные документы правительства, корреспонденция, художественные произведения и т. д. По тем же причинам не будут составлять один вид источников статистические и военно-оперативные документы, архивные материалы и т. д.
Классификация по видам письменных источников получила дальнейшую разработку в новейшей литературе. «Многолетняя практика исторической науки, — пишет
А. 	Г Тартаковский, — выработала понятие о виде как об исторически складывающейся и относительно однородной совокупности источников, объединенных единством целевого назначения и обладающих рядом общих признаков. Очевидно, таким образом, что принадлежность источников к тому или иному виду вызвана общностью их функций, а это проистекает в конечном счете из обслуживания ими одного и того же типа социальной
Q6
деятельности» .
Оценивая значение классификации источников по классам и видам, И. Д. Ковальченко обратил внимание и на то, что она, «кроме разработки единых принципов и методов источниковедческого изучения, обработки и анализа информации, открывает возможность и для выявления эволюции источников»96  97 При этом «видовой признак не является признаком достоверности, и на основании его не может быть оказано предпочтение одному источнику перед другим».
Отдельные историки считают, что каждый вид исторических источников может существовать на протяжении сравнительно небольшого исторического периода, а затем исчезает. Поэтому, как пишет В. К. Яцунский, ранний этап истории СССР (до начала XII в.) представлен шестью видами (у него — группами) письменных источников, а период развитого феодализма — двенадцатью98 По мнению В. И. Стрельского, письменные источники
96Тартаковский А. Г О социальных функциях исторических источников // Актуальные проблемы источниковедения истории СССР специальных исторических дисциплин и преподавание их в вузах. М., 1979. С. 54 и далее.
97Ковальченко И. Д. Исторический источник... С. 144; Источниковедение истории СССР/Под ред. И. Д. Ковальченко. 2-е изд. С. 13
98См.: Яцунский В. К. К вопросу о классификации письменных исторических источников в курсе источниковедения истории СССР // ТМГИАИ. Т. И С. 138—139.
48


эпохи империализма можно разделить на 7 видов (групп)"
Мнение В. К. Яцунского, В. И. Стрельского и ряда других историков о том, что каждый вид письменных исторических источников может существовать в определенных временных пределах, кажется нам обоснованным. Однако едва ли есть достаточные основания для того, чтобы замыкать деление письменных источников на виды в пределах сравнительно небольших исторических периодов. Более убедительным представляется мнение А. Д. Люблинской. Как и все советские ученые, она исходит из того, что источники возникли в результате общественной деятельности людей и, прежде чем стать материалом для исторических исследований, были просто документами и законами, обеспечивавшими интересы различных социальных групп, или же являлись частью событий того времени, записью или отражением их в какой-либо иной форме. Поэтому «каждый отдельный источник должен изучаться не изолированно, а как часть единого целого и как своеобразное отражение определенных сторон исторического процесса» .
Из этого вытекает задача источниковедения: руководствуясь марксистско-ленинской методологией, устанавливать закономерность в появлении, развитии и отмирании отдельных типов и видов исторических источников в связи с развитием общественных отношений, оценивать общественное значение и роль источников не в отрыве от жизни, а в ходе развития той или иной страны, а также в процессе активного воздействия надстройки на базис. Руководствуясь этим методом, она приходит к выводу, что «каждому общественному строю присущ свой особый круг исторических источников, содержание которых определяется своеобразием, свойственным базису и надстройке данного общественного строя, а внешняя форма зависит от соответствующего уровня развития материальной культуры и техники письма»101.
Сплошь и рядом разнятся между собой по характеру социальной значимости однородные документы, возникшие в условиях социалистического строя, и документы предшествующих ему общественно-экономических формаций102. Да и в рамках антагонистического классового
"См.: Стрельский В. И Источниковедение истории СССР С. 27 100Люблинская А. Д. Источниковедение средних-«веков. Л., 1955 С. 5—6.
|01Там же.
,02См. там же
49


общества документы разных социальных эпох заметно отличаются друг от друга.
Поэтому, на наш взгляд, будет правильным признать отдельным видом источники, имеющие устойчивую структуру, сохраняющие общие признаки происхождения и внутренней формы и позволяющие применять к ним единые приемы исследования в пределах большого исторического периода, например общественно-экономической формации, какой-нибудь эпохи или даже всей истории классового общества. Внутри каждого вида должны быть выделены группы и подгруппы, различающиеся между собой некоторыми второстепенными чертами. Каждая из них может существовать в течение более короткого промежутка времени, а затем исчезнуть. Исходя из этого советские историки считают, что классификация по видам должна сочетаться с их формационной классификацией103.
Признавая в целом удачным приведенное выше деление письменных источников на виды, предложенное Л. Н. Пушкаревым, необходимо выделить в самостоятельный вид законодательство. Некоторые относят законодательство к актовому материалу, считая, что происхождение и классовое содержание многих актов (особенно государственных) и законов, а также методика их исследования совпадают. Такое совпадение, на наш взгляд, свидетельствует лишь о том, что отделить эти группы одну от другой действительно трудно. И тем не менее законодательство имеет ряд черт, которые дают основание выделить его в силу специфики содержания и внутренней формы в самостоятельный вид письменных источников.
Вслед за С. М. Каштановым мы считаем также необходимым из числа актов выделить в особую группу документы договорного характера, оформляющие всякого рода сделки. «С методологической точки зрения, — как справедливо указывал С. М. Каштанов, — необходимость выделения источников договорного характера из общей массы «документов» обусловлена фактом существования в системе социально-экономических и политических связей таких групп отношений, которые получают оформление в виде юридических сделок и договоров: следовательно, выделение этого не искусственно... С методической точки зрения, без отделения договорных документов от просительных, процессуальных, указных, законодательных и т.п.
,03См.. Медушевская О. М. Теоретические проблемы источниковеде ния. С. 42—43.
50


невозможно разработать специальные приемы дипломатического анализа»104.
В отличие от Л. Н. Пушкарева, мы убеждены, что такие «сводные» источники, как периодическая печать, а из ранних — летописи, имеют все основания быть выделенными в самостоятельные группы исторических источников. При всей «пестроте» заключенного в них материала он подбирался по определенному плану, в соответствии с определенными задачами, и не только по частям, но и в целом (как результат определенного материала), и имеет значение исторического источника.
§ 5. СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ ДИСЦИПЛИН И КОМПЛЕКСНОЕ ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ
Как мы уже отмечали, источниковедение — специальная историческая дисциплина, рассматривается большинством советских исследователей как комплексная наука, в состав которой входят все прочие дисциплины, традиционно именуемые вспомогательными. Такое определение, однако, не дает представления о специфике источниковедения по сравнению с этими дисциплинами. Более полная его характеристика как самостоятельной дисциплины возможна лишь при сравнении его объекта, предмета, задач и методов изучения с объектами, предметами, задачами и методами всех вспомогательных исторических дисциплин, с которыми оно связано.
Для этого необходимо предварительно выяснить, что представляют собой вспомогательные исторические дисциплины, какова их структура, какие функции выполняют они в историческом исследовании.
Возникновение вспомогательных исторических дисциплин связано с формированием исторической науки и выработкой представления об историческом источнике. Они призваны были решать задачи предварительной критики источников. По мере совершенствования методики работы исследователей и поисков ответов на все новые практические вопросы источниковедческой критики число вспомогательных дисциплин росло. При этом уточнялись представления об объектах, которые они изучали, выявлялись новые стороны источников, несшие информацию о прошлом, усложнялись задачи, стоящие перед вспомогательными
10АКаштанов С. М. Очерки русской дипломатики. Автореф. докт дисс. М., 1968. С. 14
51


историческими дисциплинами. Соответственно пополнялся и развивался их методический арсенал. От простого накопления и перечисления признаков, которые позволяли правильно прочитать текст, понять его, извлечь из источника сведения, необходимые историку, определить, где, когда и кем он был создан, а также выработки приемов и правил использования этих признаков вспомогательные исторические дисциплины постепенно переходили к изучению истории этих признаков, исследованию процесса возникновения и развития различных видов источников, выяснению их функций в обществе.
Становление марксистско-ленинской исторической науки и формирование представления об историческом источнике как явлении общественной жизни, отразившем «реальную действительность со всеми ее противоречиями и происходившими в ней изменениями»105, нашли отражение и в содержании вспомогательных дисциплин. Важнейшей тенденцией их развития стало превращение в самостоятельные направления исторического исследования106. Если на первых порах вспомогательные дисциплины должны были лишь подготовить материал для решения источниковедческих и исторических вопросов, то теперь они стали решать целый ряд таких вопросов самостоятельно.
Так, палеография, идя, по словам Д. С. Лихачева, «от задач прочтения и определения времени рукописей, все больше превращается в науку об истории письма»107. Причем история письма рассматривается современными палеографами как часть истории культуры, на фоне общих явлений социально-экономического и политического развития, с целью установления закономерностей эволюции письма108.
Дипломатика — вспомогательная историческая дисциплина, объектом изучения которой являются актовые
105Черепнин Л. В. К вопросу о методологии и методике источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин // МОИ. 1973. Вып. 1 С. 51.
,06Одним из первых более 40 лет назад на это обратил внимание И. Ф Колесников (См.: Колесников И. Ф. Вспомогательные исторические дисциплины и их значение для истории и архивной работы // Архивное дело. 1940. № 2. С. 12—13).
107Лихачев Д. С. Текстология. На материале русской литературы X — XVII веков. 2-е изд. М., 1983. С. 562.
,08См.: Черепнин Л. В. Русская палеография. М., 1956. С. 3—6, 572—573; Люблинская А. Д. Латинская палеография. М., 1969. С. 7, 10, 11, Киселева Л И Готический курсив XIII — XV вв. Л., 1974, Малов В. И. Происхождение современного письма. Палеография французских документов конца XV—XVIII в. М., 1975, и др.
52


материалы, — первоначально ограничивалась «одним лишь голым установлением признаков акта данной эпохи»109 Позднее в круг ее задач вошли изучение истории актов, проблемы соотношения их формы и содержания, раскрытие роли актов в эволюции общественных отношений, выяснение их информативных возможностей110 В настоящее время дипломатика изучает акты как исторический источник, взятый в контексте всех многообразных связей с общественными условиями, его породившими, «ибо только... после точного испомещения акта в его культурную среду возможно правильное, научное пользование содержанием данного акта для исторических, юридических, экономических и прочих построений»111
В этом же направлении развивается и большинство других вспомогательных дисциплин. «Даже такую „классическую" вспомогательную дисциплину, как геральдика,— отмечал А. И. Гуковский, — нельзя ограничить одной вспомогательной ролью, поскольку она изучает гербы в качестве памятников культуры и быта»112.
Все сказанное относится и к таким, казалось бы, чисто прикладным наукам, как хронология и метрология.
Историческая хронология зародилась как дисциплина, которая фиксировала даты, выраженные в различных системах летосчисления, сравнивала эти системы (конкорда- ция дат) и вырабатывала правила перевода дат из одной системы счисления времени в другую (редукция дат). В наши дни она превращается в самостоятельную отрасль исследования, рассматривающую вопросы формирования и изменения систем летосчисления на широком фоне развития духовной культуры человечества (естественнонаучных знаний, математической мысли, истории религии) и политической истории общества.
Современные исследования по исторической метрологии уже не сводятся только к установлению единиц изме-
109Валк С Н. Начальная история древнерусского частного акта // Вспомогательные исторические дисциплины: Сб. статей. М. Л. 1937 С. 286.
моСм.: Каштанов С. М. Дипломатика как специальная историческая дисциплина // ВИ. 1965. N? 1; его же. Предмет, задачи и методы дипломатики // Источниковедение: Теоретические и методические проблемы. М., 1969. С. 139; его же. Очерки русской дипломатики М., 1970. С. 10, 13 и др., Копанев А. И. Советская дипломатика // ВИД. Вып 1. Черепнин Л В К вопросу о методологии и методике.. С. 54 и др
1,1 Русский исторический журнал. 1922. N° 8. С. 260.
1,2Гуковский А. И О некоторых терминах вспомогательных истори ческнх дисциплин // ВИ. 1965. N° 10. С. 61
53


рения, денежного счета, в раскрывают происхождение и эволюцию систем измерений в связи с потребностями и возможностями общества, уровнем его научных представлений, развитием финансовой системы государств.
Одновременно с изменением задач вспомогательных исторических дисциплин продолжается процесс их дифференциации (разделения). Он обусловлен выявлением и включением в исследовательскую практику новых видов исторических источников, например берестяных грамот, являющихся одновременно и письменными источниками, и археологическими находками. Своеобразие этого вида источников заставило историков наряду с рассмотрением возможностей применения для изучения берестяных грамот традиционных методов, используемых для анализа других видов письменных (рукописных и эпиграфических) и археологических памятников, заняться поисками новых, специфических методов исследования113. Все это дало основание Д. С. Лихачеву поставить вопрос о зарождении новой вспомогательной дисциплины — берестологии. Многие исследователи скептически отнеслись к этому предложению, считая, что «пользы в создании такой дисциплины быть не может». В то же время признавалось, что «изолированное исследование берестяных грамот может быть полезно в определенных аспектах»114.
Надо отметить также, что по мере развития вспомогательных дисциплин углубляются знания о тех типах и видах исторических источников, которые являются объектами их изучения. В ходе познания их сущности открываются все новые стороны этих объектов, что ведет к вычленению из состава уже существующих наук новых самостоятельных дисциплин.
Так, от дипломатики отпочковалась сфрагистика. На основании изучения внешнего вида печатей она позволяет не только отвечать на вопрос о подлинности документов, как это было прежде, но и самостоятельно решать целый ряд проблем, связанных, в частности, с эволюцией органов государственного управления, «отражая конкретную историю почти не зафиксированных в других источ-
,,3Наиболее полное отражение вопросы методики анализа берестяных грамот нашли в трудах В. Л. Янина. См.: Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. М., 1977; его же. Новгородская феодальная вотчина: Историко-генеалогическое исследование. М., 1981; Колчин Б. А., Хорошев А. С., Янин В. Л. Усадьба новгородского художника XII в. М., 1981, и др.
1™Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 20, 21
54


никах государственных административных реформ»115.
Ряд исследователей выделяет из состава традиционной дипломатики и другую дисциплину, изучающую информативные возможности формуляра (устойчивой внутренней структуры) письменных источников. Сохранение за этой «дочерней» дисциплиной названия, принятого для обозначения отрасли, из которой она выделилась, — дипломатика — порождает в ряде случаев недоразумения и путаницу. Так, например, В. В. Фарсобин, обосновав необходимость такой дисциплины, исключил из задач дипломатики изучение актов как явлений исторической действительности, считая, что «источниковедение стало включать в свой предмет то, что раньше охватывала дипломатика»116. В то же время он включает дипломатику (науку о формуляре письменных памятников) в состав источниковедения в качестве одной из его задач.
Прослеживается тенденция к выделению в особую дисциплину филиграноведения. От вопросов датировки рукописей по бумажным водяным знакам, решавшимся в рамках палеографии, она перешла к самостоятельному изучению истории производства бумаги в тех или иных районах, на отдельных фабриках и мельницах, в связи с историей промышленных предприятий117
иъЯнин В. Л. К проблеме интеграции в изучении вещественных и письменных источников по истории русского средневековья // И СССР 1973. № 3. С. 75—76; его же. Очерки комплексного источниковедения. С. 16—17. См. также: Рыбаков Б. А. Печать Георгия и Софии. Из истории борьбы горожан Киева с князьями в XII в. // Краткие сообщения Института материальной культуры, 1949. Вып. XXIX; Янин В. Л Изучение древнерусских вислых печатей // ВИД. Вып. 1; его же. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. М., 1970. T 1—2; Соболева Н. А О методике изучения сфрагистического материала XV—XVII вв.: Историографические заметки//ВИД. Вып. 8; Гавриленко В. О. Украшська сфрагистика. Питания предмета та исторюграф|Т. Киев, 1977, и др.
11*Фарсобин В. В. Источниковедение и его метод: Опыт анализа понятий и терминологии М., 1983. С. 29, 117—118. См. также: Фарсобин В. В. О предмете дипломатики и ее соотношении с источниковедеии- ем//ВИ. 1978. № 1
,,7См.. Клепиков С А. Новые работы в области филигранологии// Проблемы источниковедения. М., Л., 1956 Т 12 С. 312—337, его же Водяные знаки бумажных фабрик Ольхиных и Кайдановой 1763 1841 //АЕ за 1975 г М., 1976. С. 88—97, Кукушкина М В Филиграни на бумаге русских фабрик XVIII — начала XX вв. Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки АН СССР М., Л., 1956—1958 Т 1 2; ее же О новом альбоме филиграней// АЕ за 1968 г
М., 1970; Лауцявичюс Э Бумага в Литве в XV XVIII вв Вильнюс. 1967, Мацюк О Я Патрта ф1/пграт на укражських землях XVI начало XX ст Киев, 1974, Енш Г 4 Водяные знаки латвийских бу мажных предприятий как исторический источник // Источниковедческие проблемы истории народов Прибалтики, и др


Процессы, происходящие в системе вспомогательных исторических дисциплин, в частности увеличение числа задач, которые они решают, и их усложнение, ведут к уточнению представлений об объектах их изучения.
Так, в нумизматике переход от описания и классификации монет к изучению проблем экономической истории: денежного обращения, денежного хозяйства, вопросов финансов, экономических связей в определенные исторические периоды и т. д. — был связан с пересмотром вопроса о том, что является объектом изучения этой дисциплины. Если на предыдущем этапе ее развития в качестве такового рассматривались отдельные монеты, то теперь в качестве основного объекта выступают монетные клады, представляющие собой своеобразные «срезы», «слепки» с монетной системы своего времени, и серии одинаковых монет, составляющие монетные типы118. Вместе с тем расширяется изучение нумизматами письменных источников.
Достигнутый вспомогательными дисциплинами уровень развития, изменение их места и роли в источниковедческом и историческом исследовании нашли отражение в спорах относительно употребления применительно к ним термина «вспомогательные». Одним из первых против такого названия выступил М. Н. Тихомиров. «Какие же это вспомогательные дисциплины... — писал он,—когда на основании их определяется основа основ исторической науки: даются датировка и определение подлинности источников?»119 Дисциплины, составляющие отрасли источниковедения, М. Н. Тихомиров предложил называть специальными, или источниковедческими. Это предложение получило поддержку у многих советских и зарубежных исследователей120
В то же время ряд специалистов, занятых разработкой
П8Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 13; Соболева Н. А. О тенденциях развития специальных исторических дисциплин: Историографический обзор за 1964—1978 гг. // ИОИ. 1979. М., 1980. С. 229. Буганов В. И., Зимин А. А. О некоторых задачах специальных исторических дисциплин в изучении и издании письменных источников по истории русского средневековья // ИСССР. 1980. № 1 С. 130; Рахматуллин М. А., Соболева Н. А. Первая Всесоюзная нумизматическая конференция // ИСССР. 1980. № 6. С. 205—206.
119Тихомиров М. //. Об охране и изучении письменных богатств нашей страны // ВИ. 1961. N° 4. С. 66—67. Ср.: Тихомиров М. Н. Источниковедение истории СССР. 2-е изд. С. 14.
|20См.: Лихачев Д. С. Текстология. 2-е изд. С. 5; Медушевская О. М. Современное зарубежное источниковедение. С. 58 и др.
56


вспомогательных дисциплин, считают, что замена традиционного термина («вспомогательные») новым («специальные», или «источниковедческие») совсем не обязательна. При этом подчеркивается, что все «гуманитарные дисциплины в той или иной мере вспомогательные по отношению друг к другу и все они одновременно в какой- то мере суверенны» , а «сам термин „вспомогательные44 вовсе не носит какого-либо оттенка, умаляющего значение этих наук».
Конечно, речь здесь идет не просто о замене одного термина другим, более точным. Дело в изменении самого характера вспомогательных дисциплин, расширении и усложнении их функций в историческом исследовании. Став особыми направлениями научной работы историка, они не потеряли вместе с тем вспомогательного характера. При этом, как справедливо отмечает А. И. Гуковский, следует помнить, что «термин „вспомогательные исторические дисциплины”, как и всякий другой научный термин, условен. Значение дисциплин такого рода может не исчерпываться их вспомогательной ролью»121  122. Негативное отношение многих исследователей к термину «вспомогательные дисциплины» во многом объясняется различным пониманием их вспомогательной роли. Она определялась то как второстепенное значение дисциплины, то как указание на подчиненность данной науки, ее чисто прикладное назначение, отсутствие у нее научных методов, собственного предмета исследования, решение ею «ограниченных» задач.
Между тем Ф. Энгельс называл вспомогательными те науки, которые решают задачи, предварительные по отношению к основному изучаемому вопросу123. Исходя из этого положения В. В. Фарсобин пришел к выводу о необходимости «сохранить понятие „вспомогательная дисциплина” в смысле решения предварительных задач того или иного исследования. Вспомогательная дисциплина — та, которая используется исследователем в данный момент при разработке поставленной темы. Она не решает постав-
121 Лихачев Д. С. По поводу статьи С. Н. Азбелева «Текстология как вспомогательная историческая дисциплина» // ИСССР. 1967. № 2. С. 230. См. также: Кондратьев В. А., Новосельский А. А. О развитии вспомогательных исторических дисциплин//Вопросы архивоведения. 1962. № 4. С. 21; Гуковский А. И. О некоторых терминах вспомогательных исторических дисциплин. С. 60; Дядиченко В., Стрельски'’ В. Допом1жш 1сторичн1 дисциплши. Киев, 1963.
122Гуковский А. И. О некоторых терминах... С. 61.
123См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е нзд. Т. 20. С. 567
57


ленной задачи, но создает предварительные условия этого»124. Следовательно, вспомогательные исторические дисциплины являются вспомогательными в прямом смысле по отношению к любому источниковедческому или историческому исследованию, которое они обеспечивают необходимым для его проведения обработанным материалом.
В то же время каждая из них является самостоятельной при изучении своих собственных вопросов, позволяющих раскрыть сущность свойств и связей объекта, которые составляют предмет изучения данной дисциплины. При этом по отношению к ней все прочие дисциплины будут выполнять вспомогательные функции. На их долю в таком случае выпадает предварительная подготовка и обработка необходимых данных.
В качестве примера можно привести использование А. Медынцевой палеографического анализа для решения вопроса о подлинности надписи на Тмутараканском камне. Исследовательница сравнила начертание каждой буквы тмутараканского текста с буквами древнерусских рукописей XI в. В результате такого сопоставления она пришла к выводу о том, что палеография надписи не противоречит ее датировке серединой XI в.125. Так применение данных и методов палеографии позволило обработать эпиграфический материал и тем самым решить вопрос о датировке надписи, который входит в круг задач эпиграфики как самостоятельной научной дисциплины. Палеография же в данном примере выполняла вспомогательные функции.
В свою очередь, датировка и правильное прочтение надписи на Тмутараканском камне позволили исследователям приступить к решению важного метрологического вопроса — о реальных размерах древнерусской сажени. В этом случае эпиграфика выступает уже во вспомогательной роли, обеспечивая решение вопросов исторической метрологии как самостоятельной дисциплины.
В дальнейшем нас будут прежде всего интересовать именно вспомогательные функции специальных исторических дисциплин, обеспечивающие историческое построение достоверной фактической информацией.
В этом же аспекте в качестве вспомогательных по отношению к историческому исследованию могут рассматриваться многие гуманитарные, естественные и точные
12<Фарсобин В В Источниковедение и его метод. С 22
,25См Медынцева А А Тмутараканский камень. М., 1979 С 39—42
Г>8


науки, не входящие непосредственно в число собственно исторических дисциплин — лингвистика, география, астрономия и др. При этом они, естественно, не теряют своей самостоятельности.
Важную роль в понимании места и роли вспомогательных дисциплин в историческом и, более узко, источниковедческом исследовании играет проблема их классификации. Наиболее сложным в ее решении является вопрос о группировке дисциплин. Одни историки в основу такого разделения кладут типы и виды источников, которые изучаются специальными дисциплинами, другие — проблемы, которые ими исследуются, третьи — функции вспомогательных дисциплин в рамках источниковедения, четвертые — характер и особенности их методических приемов126.
В настоящее время наиболее обоснованным и четким представляется деление вспомогательных дисциплин на те, которые изучают конкретные типы и виды источников в целом как исторические явления, и на дисциплины, рассматривающие отдельные стороны и элементы, присущие ряду источников, независимо от их видовой принадлежности — каждая со своей точки зрения.
К первой группе относятся: нумизматика, сфрагистика, эпиграфика, дипломатика (актовое источниковедение), кодикология, летописеведение, берестология и т. д.
Каждая из них совпадает в предмете изучения с источниковедением и другими дисциплинами этой же группы, но отличается объектом изучения.
Летописеведение, к примеру, изучает только летописные источники, отличаясь тем самым и от кодикологии, объектом изучения которой являются все рукописные книги независимо от их содержания, и от эпиграфики, изучающей надписи, и от дипломатики. В то же время каждая из этих дисциплин рассматривает свой вид источников как продукт общественного развития, во всей полноте заключенной в нем информации. Другими словами, их объединяет подход к изучению своего объекта. Каждая из них решает практически все источниковедческие задачи, но на своем конкретном материале. Нам представляется поэтому возможным условно назвать их конкретными, или
,2бСм.: Черепнин Л. В. К вопросу о методологии и методике. С. 39; Пронштейн А. П. Использование вспомогательных исторических дисциплин при работе над историческими источниками. 2-е изд. С. 5—6; Фарсобин В. В. Источниковедение и его метод. С. 37 и далее, и др.
59


конкретно-источниковедчески ми, вспомогательны м и историческими дисциплинами.
Во вторую группу входят: палеография, метрология, хронология, геортология (наука о праздниках), текстология, филигранология (филиграноведепие), генеалогия, дипломатика (формулярный анализ письменных источников) и др.
В отличие от дисциплин первой группы, их объединяет сам объект изучения — исторические источники. Отличаются же они друг от друга аспектами изучения этого объекта, т. е. предметом изучения. Все они рассматривают практически одни и те же источники, но каждая — со своей стороны, изучая историю развития одного из признаков, присущих ряду источников, различных по форме, содержанию и функциям в обществе.
Так, палеография занимается внешним видом письменных памятников, текстологию интересуют признаки, позволяющие восстановить историю текста. Дипломатика выявляет и изучает развитие устойчивых составных частей родственных по происхождению и функциям письменных источников и входящих в них клаузул (устойчивых форм речи).
Имея общий с источниковедением объект изучения, перечисленные дисциплины решают частные вопросы, стоящие перед этой комплексной отраслью исторических знаний. Правомерно поэтому, на наш взгляд, условно назвать их частными, или частно-источниковедческими, вспомогательными историческими дисциплинами.
Каждый источник может быть всесторонне изучен с помощью данных и методов комплекса частных вспомогательных дисциплин. Рассматривая его с различных сторон, в комплексе различных структурных связей, проверяя и дополняя друг друга, они помогают историку получить цельное, достаточно полное представление о данном источнике как явлении общественной жизни. Не менее важным представляется и то, что они позволяют найти «точки соприкосновения» данного источника с другими памятниками, имеющими подобные или тождественные стороны. Тем самым закладываются основы для включения его в некоторую совокупность подобных источников, составляющих определенный вид, а также определения места изучаемого памятника в структурных и генетических связях этого вида. Вместе с тем появляется возможность установить характерные черты данного вида исторических источников, чем он отличается от других ви-
60


дов и, одновременно, какие признаки и стороны связывают го с прочими источниками. Другими словами, частные вспомогательные дисциплины на первом, источниковедческом этапе исторического исследования позволяют решить задачи предварительного анализа источника, помогая тем самым ответить на вопросы конкретного источниковедения: к какому типу и виду относится данный источник, где, когда, кем и в каких условиях он создан, каковы были его функции и т. д.
Изучение всего множества исторических источников системой вспомогательных исторических дисциплин как конкретных, так и частных, позволяет уточнить, конкретизировать наши представления о закономерностях и специфике отражения общественной жизни в различных продуктах человеческой деятельности. В свою очередь, решение теоретических вопросов источниковедения облегчает поиски соответствующей данному типу, виду, конкретному источнику методики выявления возможно большего количества достоверной информации о прошлом, заключенной в нем.
Однако комплексное изучение каждого источника как совокупности признаков, с одной стороны, и как представителя некоего множества источников, близких между собой по способу фиксации исторической информации и происхождению, — с другой, не является конечной целью работы историка. Оно лишь средство, которое позволяет исследователю определить степень информационной совместимости различных типов и видов источников, найти «точки соприкосновения» в их сведениях, расширить в результате круг источников, которые могут быть привлечены для решения конкретного вопроса, и тем самым обеспечить правильное исследование той или иной исторической проблемы, которое «должно опираться не на специфически ограниченную группу источников (летописи или акты, археологические памятники или письменные документы, монеты или надписи), а на исчерпывающую совокупность этих источников или же на достаточно репрезентативное их сочетание»127
В последние годы, говоря о современном уровне развития исторической науки, о требованиях, предъявляемых к научному построению, историки все чаще обращаются к вопросам комплексного использования источников в историческом исследовании. Формирование комплексного
х27Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 20
61


подхода к решению исторических проблем в советской историографии связано с фундаментальными работами Б. Д. Грекова, которые, по словам М. Н. Тихомирова, со всей очевидностью показали, «что историческая наука — это наука комплексная, основанная на всех достижениях истории, археографии, археологии, лингвистики, этнографии, и только недалекие люди могут думать о приоритете какой-либо из этих исторических дисциплин» . В процессе работы с комплексом источников раскрываются новые информативные возможности каждого источника, а полученная на основе их информации модель изучаемых процессов (научное фактическое знание) полнее и глубже отображает историческую реальность. Именно поэтому, как подчеркивает В. Л. Янин, «источниковедение обязано быть комплексным», в этом заключается «главное средство развития исторической науки сегодня»129.
В последующих главах мы рассмотрим некоторые вопросы методики изучения как отдельных источников с помощью комплекса вспомогательных исторических дисциплин, так и конкретных исторических задач на основании данных комплекса исторических источников. Поскольку число методических проблем комплексного источниковедения чрезвычайно велико и они не могут быть раскрыты в полном объеме в рамках одного пособия> авторы ограничились рассмотрением методики решения вопросов, с которых начинается любое историческое исследование: когда и где произошло изучаемое событие, кто принимал в нем участие?
126Тихомиров М. Н. К пятилетию со дня смерти академика Бориса Дмитриевича Грекова // ИСССР. 1958. № 5. С. 54.
{™Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 20. 21.


ГЛАВА II
МЕТОДИКА ДАТИРОВКИ ИСТОРИЧЕСКИХ ФАКТОВ
Временная координата — атрибут научного исторического факта. Поставленный вне времени, лишенный временной привязки факт не может быть связан с реальным прошлым. Он превращается в пустую абстракцию. Поэтому необходимым элементом процесса установления исторических фактов по данным комплекса источников является датировка.
Датой называют достоверно установленное исследователем время совершения события или появления источника. Проблема датировки исторических фактов неоднократно ставилась в работах по методике исторического исследования. Как мы уже отмечали, труды подобного рода не выходили за рамки источниковедческой стадии. Поэтому в них рассматривался лишь частный случай — датировка исторических источников. Методика датировки исторических источников была представлена в них в самой общей форме: перечислялись основные операции, намечалась их логическая последовательность, перечислялись косвенные данные, использующиеся для датировки исторических источников1. Но даже такое частичное, неполное решение проблемы стало заметным шагом вперед в разработке методики датировки исторических фактов, так как указало основные направления дальнейших исследований, обобщило разрозненные прежде косвенные датирующие материалы.
Вопросы датировки исторических фактов рассматривались и в трудах по исторической хронологии2. Во всех исследованиях и пособиях выяснялись в основном возможности этой вспомогательной дисциплины, но почти
’См.. Быковский С. //. Методика исторического исследования. Л., 1931 С. 70—123, 139—141; Пронштейн А. П. Методика исторического источниковедения. 2-е изд. Ростов н/Д, 1976. С. 186—205.
2См.. Черепнин Л. В. Русская хронология. М., 1944 С. 89—92; Каменцева Е. И. Хронология. М., 1967 С. 149—176; Пронштейн А П , Кияшко В. Я. Хронология. М., 1981 С. 134 —149; Ермолаев И П Историческая хронология. Казань, 1980. С. 129—149, и др.
63


ничего не говорилось о границах ее применения. Неизвестно, например, насколько ее возможности соответствуют потребностям датировки, все ли вопросы датировки могут быть решены и решаются исторической хронологией и т. д.
В последние десятилетия появился ряд работ, в которых вопросы датировки ставятся на более широкую основу, где обращается внимание на использование данных и выводов всех вспомогательных исторических дисциплин для установления времени совершения события или написания источника3. Однако в них основное внимание обращено на решение конкретно-исторических вопросов, в то время как путь, приведший к получению искомых дат, остается без достаточно подробного анализа. Вместе с тем следует отметить, что в рамках конкретно-исторических исследований методика датировки по-прежнему развивается наиболее плодотворно и активно. В них накоплен огромный материал, богатейший опыт, требующий осознания, разработки и обобщения.
Конкретную информацию об изучаемых событиях и процессах историк черпает из исторических источников. Эта информация является частью образа, возникшего у человека в результате наблюдения реальных событий и зафиксированного им в источнике. Информация о времени является частью всей информации об историческом процессе. Вместе со всей прочей информацией она извлекается из источника на этапе анализа. При этом историк должен выделить максимум временной информации. Чем больше сведений о времени совершения события ему удастся обнаружить и чем они разнообразнее по форме и содержанию, тем доказательнее и достовернее будет дата, установленная на их основе.
Дело, однако, не только в числе и разнообразии временных данных. Важно знать, откуда получил их автор источника, а также на каком этапе развития текста они попали в его состав. Ответить на эти вопросы без предварительного текстологического анализа источника невозможно. Временные данные, происхождение которых не установлено, должны использоваться с особой осторож-
3См., например: Сюзюмов М. Я Вспомогательные исторические науки и внутренняя критика источников при датировке событий // Вспомогательные исторические дисциплины. Свердловск, 1974. Сб. 1, Янин В. Л Очерки комплексного источниковедения..., Рапов О. М. О датировке народных восстаний на Руси XI века в Повести временных лет// ИСССР. 1979. № 2. С. 137—141, и мн. др.
64


ностыо. Текстологический анализ помогает также установить, для датировки какого момента в жизни источника могут использоваться те или иные данные о времени4
Информация источника о времени неоднородна. По форме она делится на прямую и косвенную.
Прямая временная информация, иначе — прямые даты, отражает реальное историческое время сквозь призму той системы счета лет, которой пользовался автор источника. С этой системой она связана прямо, непосредственно. Отсюда и ее наименование.
Косвенная информация о времени, или косвенные даты — это сведения о событиях, связанных с изучаемым, дата совершения которых известна или может быть установлена. Она еще не измерена во времени и потому для включения в научное фактическое знание должна быть предварительно выражена в основных единицах астрономического времени — днях, месяцах и годах.
Временная информация источника делится, кроме того, на намеренную и ненамеренную. Такое деление не совпадает с делением информации на прямую и косвенную. К намеренной информации относятся все данные, которые обычно рассматривались авторами источников в качестве временных ориентиров. К ненамеренным мы относим те сведения, которые, объективно отражая историческое время, в прошлом, как правило, не использовались в качестве временных вех. Такое деление временной информации важно при решении вопроса о достоверности сведений, полученных историком в результате источниковедческого анализа. Правда, вопрос о достоверности временной информации в полном объеме решается только на этапе сопоставления и проверки всех накопленных историком конкретных сведений, на этапе формирования фактического знания. Однако основа для его решения закладывается еще на стадии источниковедческого анализа.
На этом же этапе перед историком встает и проблема отнесения информации к тому или иному историческому факту — проблема идентификации информации источников. Для того чтобы иметь право использовать какое-либо временное указание для датировки исторического факта, историк должен доказать, что оно отражает реальное время существования именно датируемого события, явления или процесса.
4См Лихачев Д. С. Текстологи , и др. 3 Зак I7Q7
65


На следующем этапе вся обработанная таким образом временная информация проверяется и используется для датировки исторических фактов. Ввиду этого процесс датировки исторических фактов распадается на два основных этапа: 1) анализ информации источников о времени, выделение и сбор дат, сообщаемых источниками, и 2) синтез, сопоставление, обобщение собранной информации и получение достоверных дат изучаемых событий.
$ 1. АНАЛИЗ ПРЯМОЙ ВРЕМЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
Основным способом намеренной передачи временных координат является прямая временная информация. Она складывается из указаний, выраженных в единицах одной из систем летосчисления (год, месяц, число, день недели и т. д.).
Прямая временная информация может быть представлена в источнике прежде всего указаниями годовыми, т. е. хронографической частью даты. Событие в рамках года обозначается календарной частью даты. В отличие от хронографической, календарная часть ежегодно повторяется. Она представлена обычно указаниями месяца, числа и дня недели5
Прямую информацию историк получает в виде абсолютных дат. Прямая временная информация является предметом изучения исторической хронологии.
Хронографическими сведениями являются: порядковый номер года, эра и стиль летосчисления, номер года в индиктовом цикле, круг Солнца и круг Луны, указание места года в пасхальном цикле.
Год. Указание порядкового номера года совершения события несет основную хронографическую информацию. Она наиболее очевидна и выделяется прежде всего. Эта информация полноценна только в том случае, если известна эра, по которой указан год, и стиль летосчисления. Без этих дополнительных данных годовое указание, обнаруженное в источнике, нельзя будет достаточно точно перевести на нашу систему счета лет.
Эра, по которой авторы источников датировали события, как правило, не указывалась. Она разумелась сама собой. При работе с эрами от «сотворения мира» следует помнить, что ни дата «сотворения мира», ни дата «рожде-
50 календарной и хронографической частях даты подробнее см.: Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975. С. 57—58.
66


ства Христова» с абсолютной точностью восстановлены быть не могут. Разночтения в канонических библейских и евангельских текстах привели к тому, что в различных эрах эти точки обычно не совпадают.
До недавнего времени считалось, что на Руси употребляли только так называемую византийскую (точнее, константинопольскую) эру, насчитывавшую 5508 лет от «сотворения мира» до «рождества Христова». Исследования последних лет заставляют историков говорить об употреблении в русских летописях нескольких эр от «сотворения мира»*
Стиль летосчисления определяет календарное начало года. В странах, где исповедовалось христианство, оно моглобытьотнесено к 1 января, 1 или 21 марта, 1 сентября, 25 декабря и т. д. До 1700 г. на Руси год начинался 1 марта или 1 сентября. Не исключено, что на Руси применялись и иные стили летосчисления.
Прямые указания стиля встречаются крайне редко, поскольку авторы источников, безусловно, отлично знали, каким днем начинается год, и рассчитывали, что это известно их читателям.
Циклы. Кроме отсчета лет по линейной шкале, на Руси довольно широко использовали счет времени циклами: индиктовым, солнечным и лунным. Порядковый номер цикла никогда не указывался, поскольку они использовались обычно только в сочетании с другой системой датирования. В источнике отмечался лишь номер года в данном цикле, повторявшийся соответственно через каждые 15, 19 или 28 лет.
Индикт. Наиболее часто указание года сопровождается индиктом. Самостоятельно индиктный счет не может использоваться для датировки, поскольку номера года в нем повторяются через каждые 15 лет. Тем не менее указание индикта дает историку важную хронографическую информацию. Известен год нашей эры, на который приходится первый год первого индиктового цикла, — 312-й. Отсюда можно легко рассчитать, каким годам нашей эры может соответствовать любой индикт.
Однако если в распоряжении историка имеется только индикт, он не может получить однозначный ответ. С помощью индикта исследователь сможет лишь установить
*См.: Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 163—165 и др.; Кузьмин А. Г. Русские летописи как источник по истории Древней Руси. Рязань, 1969. С. 72—90; его же. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 248—277, и др.
3*
67


ряд годов, в один из которых произошло датируемое событие. Это, несомненно, важно как исходный момент для определения года события, но только этого недостаточно. Чтобы произвести верный выбор, необходимо найти дополнительные временные ориентиры.
Практически все сказанное об индиктном счете mutatis mutandis справедливо также для счета лет кругами Солнца и кругами Луны.
Круг Солнца указывает порядковое место, которое занимает данный год в 28-летнем солнечном цикле. Счет солнечными циклами велся от «сотворения мира». Известно, однако, что один из этих циклов, 210-й по счету, начинался в 344 г. н. э. Это позволяет по указанию круга Солнца рассчитать все годы н. э., которые ему соответствовали. До XIII в., а может быть и несколько дольше, солнечные круги начинались 1 октября. Позднее смена их была перенесена на 1 марта7
Круг Луны указывает порядковое число данного года в текущем 19-летнем лунном цикле. Лунные циклы, как и солнечные, отсчитывались от «сотворения мира». Но и здесь известно, что 308-й цикл оканчивался, а 309-й начинался в 344 г. н. э. Поэтому указание круга Луны позволяет рассчитать годы нашей эры, на которые он выпадал. Сначала круги Луны считались, как в Византии, с 1 января. Не ранее чем с XIII в. их начали считать с 1 марта8
Великий индиктион. Солнечный цикл отражает порядок смены дней недели, приходившихся на одни и те же числа года. Лунный цикл — порядок повторения фаз Луны, приходившихся на одно и то же число месяца. Эти циклы лежали в основе расчета пасхи и связанных с ней подвижных христианских праздников. На их основе был рассчитан великий пасхальный круг, или индиктион, — 532-летний цикл (28x19), по истечении которого пасха приходилась на те же числа, что и прежде, в том же порядке. Указания индиктиона являются чрезвычайно важными хронографическими ориентирами, так как продолжительность цикла столь значительна, что возможность ложной датировки по достоверному указанию номера индиктиона практически исключена. Началом первого «великого круга» (11-го от «сотворения мира») явил-
7См.: Степанов Н. В. Заметка о хронологической статье Кприка (XII в.) //ИОРЯС АН. 1910. Т 15. Кн. 3. С. 138.
8См. там же. С. 139.
68


ся 344 г. н. э. Индиктион начинается четвергом 1 марта и кончается через 532 года, в среду 29 февраля.
Календарная часть осознанной прямо выраженной временной информации включает: указания сезона, месяца, числа, религиозных праздников и дня недели.
Сезоны. Упоминание сезона, или времени года, — крайне неопределенная календарная информация. Судя по всему, на Руси не существовало сколько-нибудь строгого разделения года на сезоны. Границы между временами года не были точно определены. Но как приблизительный ориентир во времени в рамках года, важный, скажем, для расчета времени, затраченного на переезд из одного населенного пункта в другой, упоминания их, несомненно, должны учитываться при датировке исторических фактов.
Месяц и число. Указание месяца и числа является важнейшим видом прямой осознанной календарной информации. Оно включается в дату исторического факта обычно без изменений.
Религиозные праздники. Довольно часто вместо числа и месяца в источниках указывался церковный праздник, случайно совпавший с событием. Такое указание для автора источника и его современников было равносильно прямому указанию календарной даты. Исследователю же такие указания приходится переводить па попятный нам язык календарных дат, что требует достаточных познаний в области геортологии (науки о праздниках) и агиографии.
Принципиальное значение имеет деление всех христианских праздников на подвижные (переходящие) и неподвижные (непереходящие).
Непереходящие праздники всегда отмечались в один и тот же день года. Тем не менее историк может встретить затруднения при их переводе (см. гл. IV). Определить необходимую дату церковного праздника исследователь может с помощью святцев, месяцесловов, кондакариев, прологов и календарных помет.
Числа, когда отмечались переходящие праздники, год от года менялись, поскольку были связаны с датой празднования пасхи. Зато они всегда приходятся на одни и те же дни недели.
Не зная года, к которому относится данное упоминание переходящего праздника, нельзя установить его точной календарной даты. Это, с одной стороны, несколько затрудняет работу историка, а с другой — дает ценную
69


неосознанную прямую информацию, которая будет рассмотрена в свое время.
День недели. Часто указание числа месяца сопровож дается упоминанием дня недели, на который оно приходилось в данном году. Иногда день недели использовался и для самостоятельного обозначения времени. Такие упоминания могут быть использованы для датировки только в том случае, если известно, на какое число приходилось хоть одно из них. В основном упоминание дней недели важно для получения неосознанной временной информации.
К прямым указаниям дня недели могут быть приравнены упоминания событий, которые обычно совершались в строго установленные дни. Так, например, в первые века существования монастырей на Руси монашеские пострижения совершались по воскресеньям, а постригаемый получал имя того святого, память которого тогда отмечалась9. Церкви обычно освящались также по воскресным дням10 Однако это условие не всегда соблюдалось11. Освящение могло быть приурочено также к храмовому или одному из ближайших церковных праздников1 . Выявление событий, место которых в рамках недели определено, дает важный вспомогательный временной материал.
Вруцелето. Приблизительно с XIV в. в качестве прямых временных указаний в русские источники начинают заносить вруцелета — условные цифровые обозначения дней недели в славянской буквенной записи. Это давало возможность быстро определить, на какой день недели приходится любое число любого месяца в данном году13.
Расчет лет. К прямой осознанной информации о времени относятся также указания, сколько лет, месяцев и дней
9См.: Приселков М. Д. Митрополит Илларион, в схиме Никон, как борец за независимую русскую церковь // Сергею Федоровичу Платонову ученики, друзья и почитатели. Спб., 1911. С. 194.
,0См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. Спб., 1908. С. 25; Алешковский М. X. К типологии текстов «Повести временных лет» // Источниковедение отечественной истории: 1975. М., 1976. С. 148.
мСм.: Поппе А. В. Русские митрополии Константинопольской патриахии в XI столетии. — Византийский временник. М., 1968. Т. XXVIII. С. 93.
12См.: Брюсова В. Г О времени освящения Новгородской Софии // Культура средневековой Руси. Л., 1974. С. 112; Раппопорт. П. А. Ориентация древнерусских церквей // Славяно-русская археология. КСИА, М., 1974. В. 139. С. 44.
,3Подробнее см.: К шмишин, А. И Календарь и хронология. 2-е изд. М., 1985. С. 263—281.
70


прошло между событиями. Такие расчеты дают ценный временной материал.
Остановимся на расчетах лет, разделяющих события. Чтобы использовать подобные указания источников для датировки исторических фактов, историк должен знать, как отсчитывались годы в древней Руси и от какого события ведется счет в данном случае. На первый вопрос дал ответ А. И. Соболевский. Он на ряде примеров показал, что на Руси при расчетах лет использовался так называемый византийский, или включительный, метод счета14 Суть его в том, что в число целых лет, прошедших между событиями, включались также и два неполных года: конец года первого события и начало года второго. Итог такого расчета на один год превышает результат, полученный путем привычного для нас вычитания меньшего значения года из большего.
Второй вопрос решается в каждом случае по-своему. От его решения зависит верность полученной даты. Нередко он оказывается довольно сложным. Часто в источниках, особенно в летописях, даются расчеты «до наших дней» или указания на то, что некоторые явления продолжают существовать «до нашего времени». Иногда таких расчетов бывает несколько, и полученные на их основе даты, на первый взгляд, противоречат друг другу. На самом деле они обычно просто относятся к различным этапам развития текста.
Намеренная запись прямой временной информации в источниках редко может полностью удовлетворить потребности историка. Для проведения датировки исследователю требуются дополнительные сведения.
Прежде всего ученый должен знать, какой системой летосчисления пользовался автор (или авторы) данного источника. Историк не может использовать прямые годовые указания источника для датировки исторических фактов не определив эру и стиль, в которых они записаны. Необходимую не осознанную автором источника информацию историк может получить в ходе комплексного изучения непосредственных сведений о времени.
Год совершения события может быть восстановлен с помощью дополнительных хронографических указаний — индикта, круга Солнца, круга Луны, «великого» круга, а
мСм.: Соболевский А. И. В каком году крестился Владимир? // ЖМНП. 1888. Ч. 257. № 6. С. 398-399.
71


также на основе полных календарных дат события15 Каждое из перечисленных указаний, взятое в отдельности, не дает достаточно надежного ориентира на годовой шкале времени. Все они цикличны по своей сути, хотя и могут быть перенесены на линейную шкалу времени. При этом историк получит ряд годов нашей эры, соответствующих исходным хронографическим указаниям.
Известно, например, что полоцкий князь Всеслав Бря- числавич умер в среду, 14 апреля 6609 летописного года16  17. 14 апреля приходилось на среду в ...1081, 1087, 1092, 1098, 1109, 1115, 1120, 1126... гг. Важно отметить, что ни один из найденных годов не является традиционным переводом 6609 года (1101 г.н.э.). Выбрать из этого ряда искомую дату можно только на основе косвенных временных указаний.
Дело, однако, меняется, если цикличные хронографические указания, отнесенные автором источника к данному событию, сравнивать попарно. Такая операция имеет смысл только в том случае, если достоверно известно, что данные, с которыми сопоставляется номер года, не являются производными от него.
Совпадение данного номера индикта и круга Солнца возможно лишь раз в 420 лет, индикта и круга Луны — однажды в 285 лет; сочетания кругов Солнца и Луны дают уже упоминавшийся 532-летний пасхальный цикл. Таким образом, попарное сравнение вспомогательных хронографических данных позволяет фактически сразу получить искомую дату. Конечно, и в этом случае «право решающего голоса» остается за косвенной временной информацией. Но здесь достаточно даже самых приблизительных ориентиров, чтобы выбрать единственно необходимую дату.
Например, в Псалтыри с воспоследованием под 25 декабря стоит запись, важная для решения вопроса об эре, по которой даются здесь даты. В этой записи рождество Христа отнесено к «лету от сотворения мира 5500, индикта 10, круга Солнца 12, Луны 9, в среду» 7 10-й индикт
15См.: Черепнин Л. В. Русская хронология. С. 35—36, 40—41, 44,
52—53 и др.; Бережков Н. Г Хронология русского летописания. С. 16—
17 и др.; Каменцева Е. И. Хронология. С. 82, 88, 92—93, 145 и др.; Пронштейн А. П. Использование вспомогательных дисциплин... С. 24, 25 и др.; Ермолаев И. П. Историческая хронология. С. 129—149; Пронштейн А. П., Кияшко В. Я. Хронология. С. 56—59, 82—83, 110— 112, и др.
|6См.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 182.
|7Цит. по: Хавский П. В. Взгляд на хронологию еврейскую, христианскую вообще и русскую в особенности. Спб., 1849. С. 9.
72


совпадает с 12-м кругом Солнца в 842, 429, 9 гг. до н.э., 412, 832, 1252 гг. н.э. и т. д. С 9-м кругом Луны этот же индикт совпадал в ...864, 579, 294 и 9 гг. до н. э., а также в 277, 562, 847 гг. н. э. 12-й круг Солнца совпадал с 9-м кругом Луны в... 1073, 541, 9 гг. до н. э. и в 524, 1056... гг. н. э. Как мы видим, единственной датой, соответствующей одновременно и указанию индикта, и указанию круга Солнца и круга Луны, является 9 год до нашей эры. Им, очевидно, и следует переводить указанный 5500 год от «сотворения мира». Хотя данная эра и не является константинопольской, 1 год нашей эры будет соответствовать ее 5509 году.
Важным неосознанным указанием года является сочетание месяца, числа и переходящего церковного праздника.
Во время реставрационных работ в киевском Софийском храме была открыта надпись, полное чтение которой было восстановлено Б. А. Рыбаковым. Она представляла собой дату, относящуюся, очевидно, к смерти Ярослава Мудрого. Согласно ей, Ярослав скончался 20 февраля, в воскресенье Федоровой недели (первая неделя великого поста).18 20 февраля совпадало с воскресеньем и одновременно приходилось на Федорову неделю в 1054 г. Этот год и был принят исследователями в качестве точной даты кончины Ярослава Мудрого.
Циклические природные явления. Множество, если не большинство явлений живой и неживой природы, периодически повторяется. Это относится, во-первых, к процессам, охватывающим околоземное космическое пространство, во-вторых, к циклам, затрагивающим Землю в целом, и, наконец, в-третьих, к ежегодным сезонным изменениям, происходящим в данном районе земной поверхности. Сведения о подобных явлениях должны рассматриваться как особая категория прямой неосознанной временной информации.
Одним из наиболее важных и широко используемых в целях датировки видов сведений о времени являются сообщения о различных астрономических явлениях, наблюдавшихся на данной территории: солнечных и лунных затмениях, кометах, полярных сияниях и т. п. Значительный вклад в изучение летописных упоминаний астро-
,8См.: Высоцкий С. А. Древнерусские надписи Софии Киевской XI—XIV вв. Киев, 1966. С. 39—41. Табл. IX—X; Рыбаков Б. А. Русские датированные надписи XI—XIV веков. Археология СССР: Свод археологических источников. М., 1964. Вып. Е-1-44. С. 15.
73


комических явлений был внесен Н. В. Степановым19 Но, несомненно, самой авторитетной работой в этой области является фундаментальный труд Д. О. Святского20
Даты наблюдения любых периодически повторяющихся астрономических процессов могут быть рассчитаны независимо от временной информации источника, что во многом определяет их роль в процессе датировки исторических фактов21 Всякое упоминание солнечного или лунного затмения, появления кометы является надежным временным ориентиром. Оно представляет историку большой объем информации о времени. С ее помощью можно определить и уточнить систему летосчисления, использованную для фиксации прямой намеренной информации, установить полную дату события, случайно совпавшего с упомянутым явлением.
Например, кольцеобразное затмение Солнца, которое можно было наблюдать на территории нашей страны 21 мая 1091 г., отмечено во многих летописях. В Лаврентьевской и Ипатьевской оно стоит под 6599 годом, в Новгородской III — под 6587-м, в Псковской I и Воскресенской — под 6597-м, а в Никоновской — под 6601 годом22. Это позволяет думать, что в протографах одних летописей дата затмения была записана в различных эрах, а в других — была искажена переписчиками. Следует, однако, учитывать, что ежегодно происходит от 2 до 5 солнечных затмений, хотя в одном и том же месте их можно наблюдать лишь по прошествии в среднем 54 лет и 33 суток. Лунные затмения повторяются в среднем 1—2 раза в год23.
Периодичны и появления комет вблизи Солнца. Одну и ту же комету можно наблюдать через определенные промежутки времени. Поэтому сведения о наблюдении той или иной кометы в источнике позволяют установить сравнительно узкий круг возможных дат. Выбрать из них единственно необходимую историк может с помощью косвенных временных указаний.
,9См.: Степанов И. В. Календарно-хронологический справочник. М., 1917. С. 36—46, 140—298. Табл. 37—41.
20См.: Святский Д. О. Астрономические явления в русских летописях с научно-критической точки зрения. Пг., 1915.
2,См.: Бикерман Э. Хронология древнего мира. С. 80.
22См.: ПСРЛ. М., 1962. Т. I. Стб. 214; ПСРЛ. М., 1962. Т II. Стб. 205; ПСРЛ. Спб. 1841. Т III. С. 124; ПСРЛ. Спб., 1848. Т IV С. 113; Г1СРЛ. Спб., 1856. Т. VII. С. 4; ПСРЛ. Спб., 1882. Т IX. С. 118
23См.: Бакулин П. И., Кононович. Э. В., Мороз В. И. Курс общей астроном и и. 4-е изд. М., 1977 С. 147—153. Дагаев М. М. Солнечные и лунные затмения. М., 1978. С. 95—101.
74


К важнейшим астрономическим явлениям относится периодическая солнечная активность, проявляющаяся в возникновении протуберанцев, солнечных пятен, флоккул, факелов на поверхности Солнца. Известно множество циклов солнцедеятельности, начиная с 27-дневного и кончая 600- и 900-летними. Из них наиболее важным является период в 11 лет24 Непосредственным отражением возрастания активности нашего дневного светила являются упоминания древними авторами появления пятен на Солнце, галосов и венцов вокруг него, а также наблюдений полярных сияний.
Под 6610 годом в «Повести временных лет», например, читаем следующую запись: «В то же лето бысть знаменье на небеси, месяца генваря в 29 день, по 3 дня, акы пожарная заря от въстока и уга и запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от Луны полны светящься. В то же лето бысть знаменье в Луне, месяца февраля в 5 день. Того же месяца в 7 день бысть знаменье в Солнци: огородилося бяше солнце в три дугы, и быша другая дугы хребты к собе»25
Расчет солнечной активности и ее предсказание за труднены. 11 лет — лишь средняя продолжительность цикла. Его реальная длительность колеблется от 6 до 17 лет. Тем не менее ученым удалось в целом довольно точно и полно восстановить ряд оценок активности Солнца в прошлом.
Обобщающей работой этого плана явился труд французского исследователя Д. Шове26 В основу его расчетов легли многочисленные записи о наблюдениях солнечных пятен и полярных сияний. Кроме того, он использовал данные дендрохронологии и сведения о землетрясениях. В 1962 г. Шове несколько уточнил свои выводы27 В результате он получил ряд оценок уровня солнечной активности, охватывающий период с 648 г. до н. э. по наши дни. Ряд Шове является достаточно надежной основой для проведения расчетов, связанных с солнечной активностью.
24См.: Рубашев М. Б. Проблемы солнечной активности. М., 1964; Витинский Ю. И. Цикличность и прогнозы солнечной активности. Л., 1973; Наблюдение и прогнозы солнечной активности. М., 1975, и др.
25Повесть временных лет. Т. I. С. 182—183.
26См.: Schove D. Y. The Sunspot Cycle, 649, В. C. to A. D. 2000 — Journal of Geophysical Research/The continuation of: Terrestrial Magnetism and Atfnospheric Elestricity//Vol. 60. June. 1955. № 2. P. 127—146.
27Cm.: Schove D. Y. Auroral Numbers since 500 В. C. // The Journal of British Astronomical Association. 1962. Vol. 72. № 1. P. 30—35.
75


В качестве примера использования подобных упоминаний для датировки исторических фактов попытаемся определить дату «знамений», описанных в «Повести временных лет» под 6610 годом. Максимумы солнечной активности в интересующий нас период приходились на 1098, 1110 и 1118 гг. Следует учитывать, что наиболее интенсивные полярные сияния могут не совпадать с пиком активности солнцедеятельности. Установлено, что максимальной интенсивности полярные сияния могут достигать в период от — 2 до 4-3 лет относительно наибольшего числа солнечных пятен28 Поэтому наиболее вероятными периодами наблюдения полярного сияния и гало, отмеченных в летописи под 6610 годом, следует считать 1096—1101, 1108—1113 и 1117—1121 гг. Сюда, как видим, не попадает 1102/3 год, которым обычно переводится летописный 6610 год, что само по себе уже позволяет говорить об использовании здесь летописцем какой-то неконстантинопольской эры.
Наиболее вероятной датой описанного явления следует считать 1110 год, тем более что статья, озаглавленная следующим, 6611 годом, повествует о совместном походе русских князей на половцев в 1111 г. н. э.29 Обе статьи «Повести» (и 6610 и 6611 гг.), судя по всему, датированы по одной и той же эре. По ней же, вероятно, указан и год смерти князя Всеслава Полоцкого — 6609-й. Как мы видели, полная календарная дата этого события позволяет думать, что оно совершилось в 1109 году. Сопоставление дат событий, помещенных в «Повести временных лет» под 6609, 6610 и 6611 гг., наводит на мысль, что для этой части «Повести» основанием послужил источник, применявший эру в 5500 лет (антиохийскую)30.
Итак, упоминания солнечных пятен, венцов вокруг Солнца и Луны и прочие подобные известия могут и должны использоваться в качестве ненамеренной хронографической информации. Существующие расчеты солнечной активности в прошлом позволяют с достаточной степенью точности определять вероятные периоды наблюдения явлений такого рода. Более точный выбор года во
28См. Витинский Ю И Цикличность и прогнозы солнечной активности. С. 70—7!
29См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. Пг., 1916. T I. С. XXVIII—XXXI.
30См.: Кузьмин А. Г Начальные этапы древнерусского летописания. С. 248.
76


многом облегчается косвенной временной информацией, а также данными по истории развития древнерусских систем летосчисления.
Сфера применения ритмов солнечной активности для датировки исторических фактов не исчерпывается упомянутыми свидетельствами. Солнечная активность находит отражение в атмосферных и биосферных явлениях Земли. Сведения о таких явлениях могут также рассматриваться в качестве прямой неосознанной временной информации. Мы имеем в виду упоминания вспышек эпидемий, неурожаев, засух, сильных морозов, налетов саранчи, землетрясений и т. д. Все эти стихийные бедствия циклич- ны и связаны с периодами солнечной активности.
Исследования последних лет подтвердили прямую связь периодичности земных и солнечных процессов. В настоящее время продолжают разрабатываться вопросы выявления и предсказания биологических, атмосферных и климатических циклов31
Эти работы не привлекали до последнего времени внимания историков. Между тем использование выводов гелиобиологии и гелиоклиматологии для решения некоторых вопросов истории, в частности для датировки исторических фактов, может дать очень важные и интересные результаты32.
Использование данных, связанных с ритмикой пятнообразовательных процессов на Солнце, в целях датировки облегчается тем, что в распоряжении историков имеется надежный контрольный материал в виде дендрохроно- логических шкал
3|См.: Чижевский А. Л. Земное эхо солнечных бурь. М., 1976; См. также: Дружинин И. П., Хамьянова Н. В. Солнечная активность и переломы хода природных процессов на Земле. М., 1969; Земля
во Вселенной. М., 1964; Влияние солнечной активности на атмосферу и биосферу Земли. М., 1971; Солнце, электричество, жизнь. Материалы чтений Московского общества испытателей природы памяти А. Л. Чижевского. М., 1969; М., 1972; Голованов А. В. Созвучье полное в природе. М., 1979, и др.
32См.: Пашуто В. Т Голодные годы древней Руси / / Аграрный ежегодник Восточной Европы. Минск, 1964; Борисенков Е. П., Пасец- кий В. М. Экстремальные природные явления в русских летописях XI—XVII вв. Л., 1983.
33См.: Колнин Б. А. Дендрохронология Восточной Европы // Археология и естественные науки. М., 1965; Черных Н. Б. Дендрохронология средневековых памятников Восточной Европы // Проблемы абсолютного датирования в археологии. М., 1972; Колнин Б. А., Черных Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы: Абсолютные дендрохронологи- ческие шкалы с 788 г. по 1970 г. М., 1977, и мн. др.
77


Сезонные изменения. Человек постоянно сталкивается с сезонными природными изменениями. Из года в год на данной территории приблизительно в одно и то же время совершаются осенние и весенние миграции птиц, зацветают растения, начинаются ледостав и ледоход. Ритм производственных процессов во многом зависит от сезонных явлений, происходящих в природе. Для крестьянина или ремесленника зачастую начало или завершение какого- либо природного цикла было гораздо более важным временным ориентиром, чем абстрактная календарная дата. Это обстоятельство обусловило восприятие упоминаний ежегодно повторяющихся явлений природы как важной временной вехи.
Современный исследователь должен рассматривать такие упоминания как прямую календарную информацию. Перевести ее на язык месяцев и чисел помогают работы по фенологии, гидрологии, синоптической метеорологии, краеведческие очерки34.
В некоторых случаях упоминание сезонных изменений носит ненамеренный характер.
Н. В. Шарлемань обратил внимание на упоминание в «Слове о полку Игореве» соловьиного пения. В лесостепной полосе Украины соловьи начинают петь в начале второй декады апреля. А на вторую декаду мая приходится «разгар их пения». Шарлемань находит в этом упоминании дополнительное подтверждение установленной им даты бегства Игоря из половецкого плена (конец мая — начало июня 1186 г.)35
Понятно, что даты, основанные на упоминании сезонных явлений природы, будут страдать некоторой усреднен- ностью. Уточнить их можно с помощью данных дендрохронологии, а также расчетов, основанных на циклах солнечной активности и косвенных временных данных.
Разбор информационных возможностей упоминаний сезонных природных изменений вплотную подвел нас к решению вопроса об информативных возможностях упо-
34См.: Щербиновский И. С. Сезонные явления в природе. 4-е изд. М., 1966; Шиголев А. А. Шиманюк А. П. Сезонное развитие природы: Европейская часть СССР. М., 1949; Шнелле Ф. Фенология растений. Л., 1961; Вопросы индикационной фенологии и фенологического прогнозирования. Л., 1972, и мн. др.
35См.: Шарлемань Н. В. Природа в «Слове о полку Игореве» // Слово о полку Игореве: Сб. исследований и статей. М., Л., 1950. С. 21 б — 217; его же. Заметки натуралиста к «Слову о полку Игореве» // ТОДРЛ. М., Л., 1951. Т. VIII. С. 54, 57; его же. Соловьи в «Слове о полку Игореве» // ТОДРЛ М., Л. 1960. T. XVI. С. 81.
78


минаний сезонных работ. Это другая форма только что рассмотренных временных данных.
Наиболее тесно связаны с природными годичными циклами сельскохозяйственные работы. Народный, неофициальный календарь хозяйственной деятельности находил самое широкое применение в крестьянской среде. Этот календарь имел свои праздники и обряды, которые под влиянием христианства претерпели некоторые изменения. Многие народные праздники совпали с праздниками церковными или были искусственно соединены с ними. В свою очередь, некоторую трансформацию претерпели и христианские праздники. Религиозный календарь был соотнесен с календарем хозяйственным36.
С сезонными изменениями были связаны также охота и собирательство, целый ряд ремесел и промыслов. Например, добыча и плавка железной руды обычно приходились на осень и зиму, а строительство велось чаще всего с мая по ноябрь37 и т. д.
Поездки и перевозки на дальние расстояния также носили сезонный характер. К концу марта в средней полосе Европейской части России оканчивался санный путь. Во время разлива рек поездки прекращались. Проезд на санях или в телегах становился невозможным. Дальние переезды совершались либо летом, либо зимой. Военные походы часто совершались в летнее время. Зимой их проведение было затруднено подчас глубокими снегами и отсутствием корма для коней. Хотя в полюдье, по свидетельству Константина Багрянородного, князья ходили именно зимой — с ноября по март38 Зимой же предпочитали выступать в походы новгородцы, так как летом продвижение на северо-западе страны было затруднено многочисленными болотами и реками. Наименее благоприятным для дальних переездов было время с середины марта по конец апреля.
Даже заключение браков было, как правило, связано с сезонными работами. Свадьбы играли чаще всего весной, до начала полевых работ, или осенью, после сбора уро-
^См.: Селиванов В. В. I од русского земледельца // Соч. Владимир, 1902. Т. И; Максимович М. А. Дни и месяцы украинского селянина // Сабр. соч. Киев, 1877. Т. II; Чичеров В. И. Зимний период русского земледельческого календаря XVL—XIX веков. М., 1957; Пропп В. Я Русские аграрные праздники. Л., 1963, и др.
37См.: Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М., 1948. С. 125— 125, 408, 708—710 и др.
38См.: Константин Багрянородный. Об управлении государством // Известия ГАИМК. М., Л., 1934. Вып. 91. С..8—10.


жая. Наиболее подходящим временем для вступления в брак считался праздник Красной горки, который отмечался сразу после пасхи39 Часто браки между крестьянами совершались в храмовые праздники. Это избавляло от лишних расходов на угощение гостей.
Как мы убедились, первичная обработка прямой временной информации о событиях проходит полностью в рамках исторической хронологии. На этой стадии источниковедческого этапа датировки закладывается основа всех последующих временных построений историка. Однако анализ временной информации еще не завершен. Прямые временные данные должны быть дополнены косвенными сведениями о времени.
§ 2. АНАЛИЗ КОСВЕННОЙ ВРЕМЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
Как известно, косвенные временные признаки изучаются вспомогательными историческими дисциплинами. Однако до настоящего времени они изучаются изолированно др^г от друга, в то время как бурно протекающая интеграция исторических наук требует их комплексного рассмотрения, выяснения взаимосвязей между ними. Все это заставляет обратить особое внимание на анализ основных видов косвенных датирующих данных и выяснение их информативных возможностей.
Косвенная информация представляе/собой отражение исторического времени в конкретных преходящих деталях исторических событий и процессов. Поэтому они при извлечении из источников предстают перед историком в виде относительных дат, передающих только последовательность событий, но не связанных с системами летосчисления. Однако в примерах, иллюстрирующих применение косвенных данных, для большей наглядности будут сразу даваться и абсолютные даты.
Возможность использования некоторых конкретных деталей исторических событий в качестве временных вех осознавалась авторами источников. Подтверждением служит применение летописцами, дьяками и подьячими, редакторами, переписчиками косвенных данных о времени в своей повседневной работе, а также случаи намеренного подчеркивания именно этих признаков как временных ориентиров. Это, конечно, не исключало возможности
39См.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1959. Т 1. С. 11.
80


ненамеренного, неосознанного упоминания подобных сведений в тех или иных источниках. Историк должен особо пристрастно рассматривать эти виды временной информации, поскольку именно они могли в первую очередь подвергнуться искажению в случае намеренной фальсификации даты события автором источника.
Относительные даты являются самым распространенным видом намеренной косвенной временной информации. Они лежат на стыке прямых и косвенных данных. Время указано, но указание это опосредовано. Известно лишь, что изучаемое событие произошло до или после какого-то другого события, либо одновременно с ним. Подобного рода сведения позволяют датировать событие с большой степенью вероятности. Нельзя в то же время забывать, что они во многом зависят от субъективных особенностей отражения реальной действительности автором источника, а потому нуждаются в дополнительной проверке.
По сообщению Новгородской I летописи, восстание новгородцев, направленное против антинародных мероприятий посадника Дмитра Мирошкинича, началось в 1207 г., сразу же по возвращении жителей Новгорода из похода на Рязань, предпринятого в помощь Всеволоду III. Поход этот завершился после сдачи Прон- ска 18 октября 1207 г. Начало восстания можно отнести поэтому к последним числам октября или, что гораздо скорее, к ноябрю 1207 г. Поскольку новый князь Святослав Всеволодович, сменивший своего брата Константина, пришел в Новгород уже после этого восстания на мясопустной неделе (в 1208 г. она приходилась на
Иногда относительные даты сопровождаются хронологическими расчетами.
Последовательность изложения событий в источнике также может рассматриваться в качестве косвенной информации о времени. Здесь историк опирается не на прямое указание автора, как в описанном выше примере, а на формальные признаки.  4040См.: Бережков Н. Г Хронология русского летописания. С. 255; Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 118. М. Н. Тихомиров ошибочно отнес это восстание к февралю 1209 г. Он неточно перевел прямые указания Новгородской I летописи, относящиеся к выступлению новгородцев (см.: Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М.. 1955. С. 240)
закончилось оно, вероятно, в январе
81


Порядок изложения может отражать реальную последовательность событий, либо последовательность получения автором источника известий о них, либо очередность использования в данном тексте его источников, протографов. В зависимости от того, что определило порядок, в котором автор источника описал или перечислил события, данный вид информации о времени может использоваться либо для датировки событий, отраженных в источнике, либо для датировки этапов создания текста.
Точность датировки, основанной на порядке изложения событий в источнике, будет во многом зависеть от того, насколько точно датированы события, с которыми соотносится во времени событие изучаемое, а также от числа событий, с которыми оно сопоставляется, от их временной соизмеримости.
Дата появления источника также является намеренной информацией о времени совершения зафиксированных в нем исторических событий. Автор источника понимал, что дата написания источника ограничивает «сверху» промежуток времени, в пределах которого произошло событие, описанное в данном тексте. Необходимым условием совершения целого ряда событий являлось предварительное составление соответствующих документов. Скажем, права наследников на получение той или иной части имущества умершего главы семьи определялись завещанием усопшего. Духовная отражала «последнюю волю» завещателя и служила своеобразным руководством к разделу наследства после его смерти.
Подобным свойством предшествовать описываемым событиям кроме духовных обладали многие договорные, купчие, меновые грамоты, различные проекты и планы.
Мы рассмотрели дату появления источника как косвенное указание времени, когда совершались описанные или упомянутые в нем события. Но если дата написания источника для отраженного в нем события являлась «верхней» временной границей (terminus ante guem), то дата совершения исторического события, в свою очередь, ограничивала возможное время создания источника «снизу» (terminus post guem). И наоборот, если имеются в виду источники, «опережающие» события.
Имена и титулы исторических лиц. Еще одним видом косвенных временных признаков являются упоминания имен и титулов исторических лиц41 Он вплотную под-
4,См.: Дмитриевский А. Способы определения времени написания ру-
82


ходит к прямым временным указаниям, поскольку одним из старейших способов фиксации времени совершения событий является датировка по эпонимам или по годам правления царствующих особ. Судя по древним летописным известиям, в первые десятилетия существования Киевского государства счет времени по годам княжений употреблялся и на Руси42.
Использование имен и биографических сведений в качестве датирующего материала предполагает привлечение данных генеалогии, просопографии (исторической биографии)43, ономастики и тесно связанных с ними геральдики, сфрагистики, нумизматики и лингвистики.
Упоминание современников или участников события позволяет получить его четкие временные границы. Они, правда, довольно широки и обычно охватывают десятки лет. Упоминание нескольких участников события существенно уточняет получаемую дату.
В феодальном обществе возраст не рассматривался в качестве необходимой характеристики человека. Поэтому летописцы редко фиксировали рождение ребенка. Для них гораздо более важно было отметить смерть заслуженного человека. «Повесть временных лет», к примеру, упоминает всего 7 рождений, зато смерть видных исторических личностей в ней фиксируется около ста раз. Поэтому наиболее важным ориентиром чаще всего является дата смерти данного лица. Она обычно и используется в качестве основы при переводе косвенных дат в прямые.
Мы уже отметили, что средневековых авторов мало занимал возраст человека. Гораздо важнее было знать, каково его социальное положение, какую ступеньку иерархической лестницы он занимал. Авторы источников обращали особое внимание на посты и должности данного лица. Поскольку положение человека в обществе в течение жизни несколько раз менялось, упоминание должности, поста, звания — светского или духовного, гражданского или
кописей без определенных дат вообще и богослужебных рукописей в частности//Православный собеседник. 1884. Январь. С. 81—84; Лихачев Д. С. Текстология. С. 291—293, 339—340; Пронштейн А. П. Методика исторического источниковедения. С. 187—189 (здесь же подробный список справочной литературы), и мн. др.
42См.: Бикерман Э. Хронология древнего мира. С. 65; Ср.: Повесть временных лет. Т. I. С. 17, 30, 31, 41, 53 и др. Татищев В. Н. История Российская. Т. И. С. 215.
43В отличие от генеалогии, которая занимается установлением родословий, просопография восстанавливает индивидуальные биографии, составляет фамильные и должностные списки.
83


военного — дает в руки историка ценный дополнительный ориентир во времени, уточняющий датировку по именам.
С. О. Шмидт, исходя из предположения о том, что в конце 40-х — начале 50-х годов XVI в. собиралось несколько так называемых соборов примирения, приблизительно датирует один из этих соборов (судя по всему, второй) на основании упоминания в Хронографической летописи имен бояр, к которым в присутствии архиепископа Макария и всего освященного собора обращался Иван IV, в том числе князей П. М. Щенятева и А. Б. Горбатого. Известно, что П. М. Щенятев получил боярский чин между декабрем 1548 г. и сентябрем 1550 г., а А. Б. Горбатый покинул Москву в марте 1549 г. Из этого С. О. Шмидт заключает, что собор мог состояться между концом декабря 1548 г.— январем 1549 г. и концом февраля 1549 г.44
В некоторых случаях можно использовать в целях датировки указание источника на получение тем или иным лицом должности или звания, для которого существовал определенный возрастной ценз.
Дополнительные временные ориентиры позволяют выделить также знание юридически или обычаем определенных норм, связанных с получением очередного звания, должности, сана и т. д. Тогда, если известно, когда было получено последнее звание, можно установить нижнюю дату получения следующего, либо верхнюю — предшествующего звания (должности, сана). В жизни человека имелся целый ряд возрастных рубежей, перешагивая через которые он приобретал новые социальные права. Источники позволяют более или менее точно определить такие рубежи в жизни князей (см. с. 187—188).
Обратимся теперь к косвенным признакам времени совершения событий или написания источника, которые не осознавались авторами источников как носители информации о времени.
Данные лингвистики. В письменных источниках исторический процесс отражается посредством языка и в языке. Язык с течением времени изменяется. Он имеет свою историю. Изучением закономерностей развития языка занимается лингвистика. В настоящее время она располагает целым рядом твердо установленных фактов, время бытования которых известно. Это дает в руки историка
44См.: Шмидг С. О. Становление Российского самодоржавства М., 1973 С. 138—140, 152-156.
84


важный временной материал, который необходимо использовать для датировки исторических фактов45
Язык — явление сложное и многостороннее. Эволюция языка связана прямо и опосредованно с материальной жизнью общества и в конечном счете определяется ею. При этом, однако, не следует забывать, что язык как средство общения является первичным и обладает определенной устойчивостью, самостоятельностью по отношению к историческому процессу46 Каждый из элементов языка — лексика, фонетика, грамматика — подчиняется своим закономерностям и обладает своим временем развития. Рассмотрим здесь наиболее важные случаи возможного применения данных истории русского языка как временных ориентиров.
Чаще и плодотворнее всего в исторических и источниковедческих исследованиях используют в качестве временного признака лексику источника. Появление новых слов и их развитие, отмирание слов старых непосредственно вызываются условиями жизни народа. Динамика словарного состава наиболее полно отражает динамику общественной жизни. Время бытования слов может служить важным признаком для датировки исторических фактов47 При использовании лексики источника в качестве датирующего материала историк опирается на данные лексикологии. Развитие лексической системы языка выражается в количественном росте словарного состава, а также в качественных изменениях семантики уже известных слов, преобразований в области словоупотребления. Эти стороны развития словарного состава изучают выделившаяся из лексикологии семасиология и ономасиология, в свою очередь отпочковавшаяся от семасиологии.
Семасиология изучает природу, развитие и закономерности изменения и употребления слова, устанавливает, какие значения имело слово. Семасиология, следовательно, может помочь историку хотя бы приблизительно
45См.. Лихачев Д. С. Текстология. С. 116, 295—296, 425 и др., Пронштейн А. П. Методика исторического источниковедения. С. 192— 193, 202—203 и др.
46См.: Пронштейн А. П., Коваленко Ю В., Введенская Л А. История и лингвистика. Ростов н/Д., 1970. С. 16—28; Серебренников Б. А. О материалистическом подходе к явлениям языка. М., 1983; Будагов Р А. Язык — реальность — язык. М., 1983, и др
47См.: Черных П. Я. Очерки русской исторической лексикологии. Древнерусский период. М., 1956; Будагов Р А. История слов и история .общества. М., 1971
85


установить, когда был создан текст, в котором данное слово употреблено в том или ином значении48 Например, источник, в котором встречается слово «переводчик» мог быть написан не ранее начала XVI в., когда оно сменяет старое «толмач».
Кроме того, возникновение новых слов или появление новых значений слов старых свидетельствует о новых событиях, предметах и явлениях в жизни общества. Так, замена в конце XVII — начале XVIII в. ручной чеканки монет чеканкой в монетных станах приводит к исчезновению из русских документов слова «чекан». Вместо него появляется термин «штемпель». Одновременно входит в употребление и слово «монета». Его употребляют как одно из значений старого слова «деньги» — слитки металла определенной формы, веса, пробы и достоинства, являющиеся узаконенным средством обращения49.
Время появления нового слова или нового значения уже известного слова, следовательно, может рассматриваться как верхняя дата возникновения явления, которое оно обозначает.
В отличие от семасиологии, ономасиология изучает развитие и изменение наименований различных понятий во времени. Ономасиология идет, так сказать, от понятия к слову. Она также может помочь историку определить дату написания текста либо установить время появления одной из редакций источника на основании того, какое слово употреблено в нем или заменено новым для обозначения данного понятия. Следовательно, данные ономасиологии могут использоваться и для датировки исторических явлений, приведших к изменению терминологии источника. При этом историки могут широко использовать специальные работы по истории русской терминологии50.
48См.: Звегинцев В. А. Семасиология. М., 1957
49См.: Строева Т. В. О причинах изменения значения слова // Вестник ЛГУ: Серия истории, языка и литературы. 1958. Jsfe 8. Вып. 2; Дуров В. А. Терминология монетного производства в конце XVII — начале XV111 в.// ВИД. Вып. 9. С. 17—22.
Б0См.- Левковская К. А. Теория слова, принципы ее построения и аспекты изучения лексического материала. М., 1962. С. 25—40; Василевская Е. А. Терминология местничества и родства // ТМГИАИ. 1946. Т. 2; Успенский Н. В. К истории русской терминологии речного судоходства // Уч. зап. Рыбинского пединститута. Рыбинск. 1958. Вып. 2; Розен С. А. Очерки по истории русской корабельной терминологии Петровской эпохи. Л., 1960; Волков С. С. Об административной терми-
86


При датировке на основе лексики источника для историка наибольший интерес представляют устаревшие слова Среди них необходимо различать слова-историзмы, исчез нувшие в результате утраты самой реалии, и слова-архаизмы, вытесненные в ходе развития языка другими словами. Слова-архаизмы, в свою очередь подразделяются на лексические архаизмы (слова, которые устарели в целом) и семантические архаизмы (слова, которые ныне употребляются в ином значении).
Смысл слов, вышедших из употребления, забывался. Встречая в письменном памятнике незнакомое, непонятное слово, читатель, переписчик или редактор стремился найти ему аналог в современном языке, перевести, заменить его понятным словом. Так, в распространенной, проложной и минейной редакциях «Жития князя Михаила Черниговского» встречается слово «коць» (название княжеской одежды). По прошествии некоторого времени оно вышло из употребления, что потребовало его замены. Поэтому в поздних списках и редакциях появились вместо него вполне понятные редакторам, хотя в большинстве и неверные в данном случае, слова «мечь», «гривна злата», «венец», «конец», «бармы» и т. п.51 Даже в летописных текстах, составители которых, во всяком случае до XVI в., бережно сохраняли тексты своих источников, можно встретить переводы устаревших и потому непонятных слов52.
Иногда летописец не заменял слово, вышедшее из обихода. Однако он не мог точно объяснить, что оно означает. Туманные, неясные объяснения каких-либо терминов автором источника могли свидетельствовать о том, что слово это перестало употребляться. Очевидно, это было связано с тем, что исчезло и отражаемое им реальное
нологии Московской Руси // Из истории слов и словарей. Л. 1963; Трубачев О. Н. Ремесленная терминология пробирного дела и афинажа в русском языке XVII в.//Процессы формирования лексики русского литературного языка: От Кантемира до Карамзина. М., Л., 1966;
Сороколетов Ф. 11. История военной лексики в русском языке. Л., 1970; Львов А. С. Лексика «Повести временных лет» М., 1975,
и мн. др.
51См.: Серебрянский Н. Древнерусские княжеские жития: Обзор редакций и тексты/Отд. оттиск. М., 1915. С. 125—127
52См.: Лихачев Д. С. О летописном периоде русской историографии // ВИ. 1948. № 9. С. 25—28; его же. Текстология. С. 361, его же. Человек в литературе древней Руси. М., 1970. С. 9. См. также: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов. С. 87—88, 98, 124 и др., Приселков М. Д. История русского летописания XI — XV вв. Л., 1940. С. 86, и др.
87


явление. Отмирание слова может служить косвенным признаком (нижней границей) даты соответствующего этапа в истории создания текста. Возможности привлечения слова для датировки исторических фактов зависят от того, на каком этапе развития текста оно было использовано автором или редактором источника.
Большой интерес для историков представляет динамика терминов, обозначающих социальные группы населения, государственные должности, титулы и т. д., поскольку все они отражают перемены, происходящие в социальной структуре, "государственном аппарате и т. д.53
В датировке событий или источников могут помочь и упоминания единиц измерения длины, площади, объема, веса, денежного счета и налогового обложения. Каждому этапу в развитии этих единиц соответствует своя терминология. Историю единиц измерения изучает вспомогательная историческая дисциплина метрология, а в изучении денежного счета ей на помощь приходит нумизматика. Данные метрологии и нумизматики также следует, по возможности, использовать в качестве косвенной временной информации. В качестве примера приведем подтверждение датировки духовной грамоты новгородца Климента XIII веком на основе употребления в ней перекрестного счета двумя денежными системами — северной и южной, что характерно для этого столетия54.
Упоминание в источниках метрологической терминологии позволяет, кроме того, привлечь материалы археологии и нумизматики для подтверждения, уточнения или опровержения датировок исторических фактов.
Важные данные о времени составления списка и его протографов может дать история изменений фонетики и грамматического строя русского языка. Фонетические изменения в письменных источниках отражаются изменениями орфографии. В отличие от истории лексического
53См., например: Дьяконов М. А. Кто был первый великий князь «всея Руси» // Библиограф. 1889. №. 1. С. 11 —17; Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. Спб., 1909. С. 62. Прим. 2; его же. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 109; Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. М., 1970, т. I С. 14—33, 67—75 и др.; Каштанов С. М. Интитуляция русских княжеских актов X—XIV вв. // ВИД. Т. 8, и др.
54См.: Пронштейн А. П. Использование вспомогательных дисциплин... С. 54—56; его же. Методика исторического источниковедения. С. 182—193; Валк С. //. Начальная история древнерусского частного акта//Вспомогательные исторические дисциплины. М., Л.,
1937 С. 309.
88


состава, процесс развития новых явлений в фонетике и грамматике был более сложным и длительным55
Синтаксический и морфологический строй русского языка развивался очень медленно. Это, вероятно, является одной из причин чрезвычайно редкого применения данных исторической морфологии и исторического синтаксиса для датировки исторических фактов. Между тем учет временных границ этапов развития составных частей слова, форм склонения и спряжения частей речи, а также предложения, словосочетания, их составных частей и грамматических средств выражения синтаксических связей чрезвычайно важен для проверки и уточнения дат исторических источников. Так, новгородскую берестяную грамоту № 78 А. В. Арциховский предлагал датировать на основе палеографических и стратиграфических наблюдений XII веком. Однако морфологический анализ ее языка выявляет ряд черт, характерных для более позднего времени. Поэтому П. С. Кузнецов склонен относить берестяную грамоту № 78 к XIII веку56.
Иногда для датировки исторического источника могут привлекаться диалектные особенности, временные рамки существования которых установлены. Так, например, «цоканье» (написание «ц» вместо «ч») в новгородских рукописях после конца XV в. не наблюдается57
Датировка общественных явлений и процессов по времени изменений, происходящих в языке, возможна, но обычно малоэффективна. Гораздо большее значение косвенная временная информация, предоставляемая исследователю исторической грамматикой русского языка, имеет для датировки исторических источников. Слишком медленно протекают изменения в языке. Слишком «просторны», расплывчаты временные рамки, установленные на основе фиксации лексических, орфографических и грамматических изменений. Сказанное, однако, не может умалить роли данных языкознания в проверке дат.
Упоминание факта в источнике. Большую роль в установлении даты события или источника играют первые или
55См.: Дибров А. А., Овчинникова В. С., Левчук В. И. Историческая грамматика русского языка. Ростов н/Д, 1968. С. 20.
56См.: Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1952 г. М., 1954. С. 78—79. Табл. XIII; Кузнецов Н. С. Морфология//Палеографический и лингвистический анализ новгородских берестяных грамот. М., 1955. С. 107, 108, 125—126, 134—135, 140.
57См.: Лавровский П. О языке северных русских летописей. Спб., 1852. С. 134.
89


последние датированные сведения о нем. Они дают соот- венно его верхнюю или нижнюю временную границу. Согласно Правде Ярослава, холоп, ударивший свободного человека, мог быть убит потерпевшим. Как следует из текста Пространной Русской Правды, Ярославичи заменили в этом случае убийство уплатой штрафа или публичным наказанием обидчика58 М. Н. Тихомиров считает, что эта статья закрепила право феодала самостоятельно решать дела, связанные с проступками его людей. Боярские дворы превращались теперь в своеобразные «крепости», в жизнь которых не имели права вмешиваться горожане. Проявлением этого и была неподсудность князю боярских и монастырских холопов. Так как статья, в которой данное явление было зафиксировано впервые, введена Ярославичами после смерти отца, превращение боярских дворов в «крепости» можно отнести, вслед за М. Н. Тихомировым, ко второй половине XI в.59
Время, ранее которого не могло произойти изучаемое событие, можно определить по его первому косвенному датированному упоминанию, т. е. по первому датированному известию не об изучаемом явлении как таковом, а об одном из его характерных проявлений. Степень достоверности даты, полученной в этом случае, будет во многом зависеть от того, насколько необходимо и достаточно упоминание в источнике, чтобы говорить о явлении в целом. Об известной длительности предшествующего развития явлений и процессов, существование которых измеряется десятками, а то и сотнями лет, свидетельствуют первые упоминания о них как о явлениях обыденных, повседневных.
Иногда при датировке биографических фактов определенную помощь может оказать первое упоминание прозвища исторического лица, что позволяет привлечь данные и методы антропонимики. В не раз уже упоминавшейся работе М. Н. Тихомирова встречается датировка утверждения в городе Берладе к западу от Прута после долгих скитаний Ивана Ростиславича (начиная с зимы 1144/45 г., когда он лишился галичского княжения). Это событие последовало скорее всего в 1146 г., так как именно тогда бывший галичскйй князь впервые упоминается с прозвищем Берладник60.
58См.: Правда Русская М., Л., 1940. Т I. С. 398 (ст 17), с. 430—433 (ст. 65)
59См.. Тихомиров М. //. Крестьянские и городские восстания... С. 45
60См. С. 202.
90


В некоторых случаях верхняя дата появления источника может быть установлена на основании упоминания его в других памятниках61 До XVI в. такие упоминания встречаются редко, что объясняется отсутствием представлений об авторских правах.
Использование упоминания какого-либо общественного явления или процесса в качестве косвенного датирующего признака тесно связано с рассмотрением в этом же аспекте умолчаний источника. Иногда в документе отсутствуют данные, которые, по мнению исследователя, должны были или могли содержаться в этом документе. Нередко такое отсутствие сведений о ком-либо или о чем- либо рассматривается как косвенное временное свидетельство, относящееся или к неупомянутому факту, или к источнику, не содержащему соответствующих сведений (argumentum ex silentio). Часто использование отсутствия информации как датирующего признака ведет к появлению нескольких взаимоисключающих и нередко спорных дат. За примерами обратимся к сфере, где особенно широко используются такого рода временные сведения — к датировке духовных и договорных грамот.
Духовная грамота вдовы князя Владимира Андреевича серпуховского и воровского, инокини Евпраксии (в миру — княгини Елены Ольгердовны), лишена прямой даты. Эта заставило ее исследователей обратиться к косвенным датирующим данным. В тексте завещания отсутствует имя одной из внучек Елены-Евпраксии, Марии Ярославны. Она, очевидно, не попала в число наследников. Это, как предположил Л. В. Черепнин, свидетельствовало о том, что духовная составлялась до замужества Марии Ярославны. В противном случае она якобы обязательно должна была получить часть наследства. Известно, что Мария Ярославна была выдана за Василия II в феврале 1433 г. Эта дата и дается в публикации грамоты № 28 в качестве верхней временной границы62.
А. А. Зимин попытался уточнить дату, предложенную Л. В. Черепниным. Для этого он также воспользовался отсутствием имени Марии Ярославны в тексте духовной. Однако он дал этому факту в корне иную, нежели Л. В. Черепнин, интерпретацию. А. А. Зимин
61 См.: Лихачев Д. С. Текстология. С. 293—294.
62См.: Черепнин Л.. В. Русские феодальные архивы XIV—XV веков. М., Л., 1948. Ч. 1. С. 156—157. См. также: Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М., Л., 1950. № 28. С. 71—73.
91


предположил, что завещательница могла ничего не оставить внучке, только если та уже была выдана замуж. 3 февраля 1433 г. является, следовательно, не верхней, а нижней датой данной грамоты, утверждает А. А. Зимин63
Невольно возникает вопрос: а можно ли вообще использовать умолчания источников в качестве косвенной датирующей информации? Опыт, накопленный исторической наукой, позволяет положительно ответить на него. Отсутствие определенного рода сведений в тексте памятника можно использовать для датировки исторических фактов. Правда, применение таких материалов в качестве датирующих данных допустимо лишь при выполнении следующих требований.
Наличие намеренного умолчания источника должно быть доказано. Надо исключить возможность случайного пропуска соответствующей части текста. Затем следует рассмотреть все возможные причины, по которым соответствующее сведение было опущено автором источника. Если же умолчание источника допускает взаимоисключающие объяснения, как это произошло с датировкой завещания Елены-Евпраксии, историк должен проверить эти противоречивые данные, привлекая другие источники.
Человеческая деятельность во многом определяется социальной реальностью. Всякое историческое событие занимает свое место в системе происходящих общественных явлений, определяется этой системой и в то же время влияет на ее развитие. Кроме того, известно, что действия людей всегда преследуют какую-либо цель и в большей или меньшей степени ей соответствуют. Понимание социальных процессов, исторических событий и источников без учета целей и намерений людей, классов и партий, их породивших, невозможно64 Однако люди не всегда имели достаточно ясное представление о своих целях. Да и цели их зачастую были разными. Не могли они полностью соответствовать и законам исторического развития. Поэтому на всем протяжении человеческой истории «существует огромное несоответствие между поставленными себе целями и достигнутыми результатами»65.
63См.: Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот великих и удельных князей XIV—XVI вв. // Проблемы источниковедения. М., 1958. Вып. VI. С. 296—297
64См.: Иванов Г М. Исторический источник и историческое познание. Томск, 1973. С. 113; Уваров А. И. Гносеологический анализ теории в исторической науке. С. 149.
65Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 358.
92


что ведет к преобладанию непредвиденных последствий Для нас, однако, важно, что деятельность человека обязательно предполагает конкретную цель и совершается по возможности, в соответствии с нею. Все это влияло на характер действий каждого человека, изменяло его. Соответствие характера события историческому фону, на котором оно совершается, и целям, которые преследуют его участники, можно поэтому выделить в качестве особого вида косвенно датирующей информации.
Знание порядка «лествичного» занятия уделов князьями, а также летописные указания, восстанавливающие последовательность, в которой получали княжения сыновья Владимира Мономаха, позволили В. Л. Янину установить их старшинство. Старшим был Мстислав Владимирович. За ним следовали Изяслав, Ярополк, Святослав, Вячеслав, Юрий, Роман и, наконец, самый младший, Андрей66.
Использование соответствия события целям, которые оно преследовало, в качестве временного признака связано с серьезными трудностями. Этот вид датирующей информации требует от историка отличного знания изучаемой эпохи, психологии участников события, их политических взглядов, интересов, вкусов и т. п. Данные, полученные на его основе, гипотетичны и чаще всего весьма приблизительны. Поэтому они требуют дополнительного подтверждения.
Роль соответствия события историческому фону и целям, которые преследуют его участники, как косвенного временного ориентира особенно велика в тех случаях, когда требуется определить наиболее вероятную дату в твердо установленных хронологических рамках. Временные рамки составления первой духовной грамоты Дмитрия Донского четко определяются по упоминаниям в ней Василия Дмитриевича (родился 30 декабря 1371 г.) и отсутствию имени второго сына, великого князя Юрия (родился 26 ноября 1374 г.)67 Грамота, следовательно, была написана между 30 декабря 1371 г. и 26 ноября 1374 г. Духовные обычно составлялись во время болезни или перед началом военных походов. За указанный промежуток времени летописи упоминают лишь
66См.: Янин В. Л. Междукпяжеские отношения в эпоху Мономаха и «Хождения игумена Даниила» // ТОДРЛ. М., Л. 1960. T XVI. С. 120.
67См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Т 1 С. 58—59; Духовные и договорные грамоты... С. 24—25.
93


один подходящий случай для се составления — поход Дмитрия против литовского князя Ольгерда. Логично предположить, что данная грамота появилась непосредственно перед выступлением против Ольгерда 12 июля 1373 г. Предложив такую дату составления первого завещания Дмитрия Донского, А. А. Зимин в то же время справедливо подчеркнул, что это — лишь более или менее удачная гипотеза68.
Своеобразным вариантом этого вида датирующей информации является датировка исторических источников в связи с общим анализом сборников, в составе которых они были обнаружены. Такие временные данные были широко использованы, например, М. Н. Тихомировым для датировки изводов Русской Правды69
Датировка всякого источника обязательно должна найти подтверждение в исторических условиях, породивших его70 Соответствие историческому фону следует, кроме всего прочего, рассматривать как важный проверочный материал.
Расчет времени, необходимого для совершения события. На совершение всякого действия обязательно тратится некоторое время. Поэтому буквально каждое упоминание источника о любом действии людей несет в себе временную информацию. Для того, чтобы ее перевести в общепринятые единицы измерения, требуется знать, сколько времени необходимо человеку или группе людей на совершение данного действия. Для этого надо, в свою очередь, установить объем совершаемой работы и производительность труда в рассматриваемое время. Причем следует различать максимально возможную и среднюю производительность. В основе таких расчетов лежат данные исторической географии, палеографии, кодикологии и др. Большую помощь могут оказать данные экспериментальной археологии71. К сожалению, источники сравнительно редко предоставляют историку данные, достаточные для проведения таких вычислений. Чаще всего рас-
68См.: Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот великих и удельных князей XIV—XV вв. С. 285—286.
69См.: Тихомиров М. И. Исследование о Русской Правде: Происхождение текстов. М., Л., 1941.
70См.: Пашуто В. Т Шахматов А. А. — буржуазный источниковед // ВИ. 1952. № 2. С. 63—64; ср.: Алешковский М. X. К типологии текстов «Повести временных лет». С. 160.
71См., например, результаты экспериментального исследования землеобрабатывающих орудий в кн.: Семенов С. А. Происхождение земледелия. Л., 1974, и др.
94


чет времени используется для датировки событий, связанных с передвижениями их участников.
Расчет времени, затраченного на передвижение, требует ряда исходных данных. Необходимо знать, какое расстояние было преодолено, в каких условиях и с какой скоростью. Получение этих сведений сопряжено, как правило, с целым рядом трудностей (см. с. 147, 168—171).
Скоростью движения определялась и скорость распространения известий. Расчет времени, потребовавшегося для того, чтобы сведения о каком-либо событии достигли данного населенного пункта к известному времени, позволяет восстановить дату самого события или дату написания какого-либо документа, письма. И наоборот, если известно, когда совершилось событие, то можно приблизительно установить срок, когда о нем узнали в том или ином городе или селе. Такие расчеты часто используются для установления и проверки дат исторических фактов.
Под 6523 годом в «Повести временных лет» записано сообщение о выступлении новгородцев против варягов, нанятых Ярославом Владимировичем для борьбы с отцом. Перелом в новгородских событиях летопись связывает с получением им известия о кончине киевского князя Владимира Святославича (умер 15 июля 1015 г.) и убийстве Святополком Окаянным Бориса Владимировича (убит 24 июля). Расстояние от Киева до Новгорода составляет по дорогам около 1190 км (по прямой — 894 км). На путь из Киева в Новгород всаднику требовалось не менее 20 дней. Если же гонец Пред- славы добирался до Новгорода речным путем, то ему на это потребовалось бы не менее 40 дней (ок. 750 км вверх по Днепру и ок. 655 км вниз по Каспле, Ловати, через Ильмень и далее по Волхову). Следовательно, Ярослав мог узнать о переменах, происшедших на киевском столе, не ранее чем через 2Q дней после гибели Бориса. Значит, примирение с новгородцами произошло примерно в конце августа, а скорее — в первых числах сентября. Н. Н. Ильин не уточняет срока получения известия о киевских событиях в Новгороде, отмечая лишь, что новость дошла до Новгорода довольно быстро72.
Или еще пример. За неделю до того как отряд Василия Уса выступил из Вороне'жа на Москву, его пред-
72См.: Ильин Н. Н. Летописная статья 6523 года и ее источник. М., 1957. С. 134.
95


водитель отправил к царю посла, своего сподвижника Якимова. От того, до или после возвращения посла Василий Ус принял решение идти на Москву, во многом зависит характеристика действий его отряда. От Воронежа до Москвы более 550 верст (ок. 600 км). На дорогу туда и обратно требовалось не менее двух недель (при скорости 80 км в день). Расчет доказывает, что Василий Ус повел отряд на Москву не дожидаясь посланного 73
Расчет времени, требовавшегося для создания книги. В некоторых случаях для точной датировки рукописи большого объема необходимо знать, сколько времени ушло на запись ее текста и на ее оформление. Пометы сроков работы над книгой, сделанные самими писцами, позволили довольно точно установить темп работы над рукописью. Он зависел от формата книги, почерка, которым она написана, профессиональных навыков писца и организации его работы. Чем больше был формат рукописи, чем крупнее, четче и торжественнее было написание букв, тем больше времени тратил писец на каждый лист текста. Медленнее всего создавались рукописи в десть, написанные крупным уставом. Более быстрый полуустав позволял переписывать в день 1 —1,5 листа книги в полдесть или 2,5 листа рукописи в четверть. Приблизительно с такой же скоростью переписывались литургические книги в Западной Европе74 Возникновение скорописи существенно ускорило процесс письма.
Нередко книга целиком создавалась одним человеком, который и переписывал, и украшал, и переплетал ее. В этом случае для появления книги на свет требовалось значительно больше времени, чем при разделении перечисленных операций между несколькими лицами. Сокращение сроков переписки книги зачастую достигалось разделением работы между несколькими писцами. Например, Рязанская кормчая 1284 года в 402 листа пятью писцами была переписана за 50 дней75.
Конечно, расчеты времени по косвенным признакам
73См.: Пронштейн А. П., Мининков Н. А. Крестьянские войны в России XVII—XVIII веков и донское казачество. Ростов н/Д, 1983. С. 90— 102.
74См.: Кукушкина М. В. Монастырские библиотеки Русского Севера: Очерки по истории книжной культуры XVI—XVII вв. Л., 1977. С. 49—50; Сапунов Б. В. Книга в России в XI—XIII вв. Л., 1978. С. 101 —103; Романова В. Л. Рукописная книга и готическое письмо во Франции в XIII—XIV вв. М., 1975. С. 50—51.
75См.: Карский Е. Ф. Славянская кирилловская палеография. М., 1978. С. 271.
96


весьма приблизительны. Поэтому чаще всего они используются для проверки дат исторических фактов.
Анализ расчетов времени, потребовавшегося для создания исторического источника, подвел нас к рассмотрению временных признаков его как материального объекта76 Как мы уже отмечали, всякий исторический источник является частью реального прошлого, которое историк может ощущать непосредственно. В силу этого каждый дошедший до наших дней список текста или печатная книга несет целый ряд объективных признаков того времени, в котором они были созданы. Они являются как бы овеществленным моментом исторического времени, застывшим историческим событием. Какие же признаки списка как материального объекта свидетельствуют о времени его написания?
Прежде всего это палеографические признаки: материал письма, внешний вид рукописи, графика, украшения и др. Дата выделки пергамента может быть установлена естественнонаучными методами. Время изготовления бумажного листа определяется обычно по филиграням (с точностью до 10 лет), а также на основе изучения структуры бумаги и формата листа. При использовании временных признаков бумаги для датировки источника следует учитывать время, которое прошло между изготовлением бумажного листа и записью на нем текста (средняя залеженность бумаги составляет 5—10 лет)77
Датировка по почерку должна основываться на самых «молодых» графических признаках. Точность ее, как правило, не превышает нескольких десятков лет. Для датировки перво- и старопечатных книг могут использоваться книжные шрифты. Графика дает нижнюю дату списка78
Вопросы использования орнамента для установления времени появления рукописей и книг хорошо изучены
76Нами будут рассмотрены временные признаки только письменных источников. Анализ датирующих примет вещественных источников можно найти в исследованиях по соответствующим вспомогательным дисциплинам и в археологической литературе.
77См.: Щепкин В. Н., Щепкина М. В. Палеографическое значение водяных знаков // Проблемы источниковедения. М., 1958. В. 6. С. 335— 342; Клепиков С. А. Филигранология на службе архивиста // СА. 1967 № 3. С. 56; его же. Использование филиграней в работе с недатированными рукописями н печатными книгами XIII—XVI веков // СА. 1968. Ns 6. С. 53—57.
78См.: Лихачев Д. С. Текстология. 2-е изд. С. 289; Черепнин Л В. Русская палеография; Жуковская Л П Развитие славяно-русской палеографии. 2-е изд. М., 1967, и др.
4 Злк 1707
97


палеографами. Привлечение орнаментики в качестве датирующего признака облегчается различными Пособиями и альбомами.
Важную информацию о времени написания источника и его редакций могут содержать миниатюры, иллюстрирующие текст. Получить из них датирующие данные можно на основе сопоставления изображенных предметов с археологическим материалом, с датированными миниатюрами79
Для датировки актов широко используется сфрагисти- ческий материал. Поскольку большинство вислых печатей является археологическими находками, они позволяют привлекать для датировки документов соответствующие археологические источники. Кроме того, как показали исследования В. Л. Янина, вислые печати имеют самостоятельное значение для установления важнейших дат в истории государственных учреждений80
Печати часто несут геральдические изображения, что позволяет косвенно привлечь данные геральдики для датировки скрепленных ими исторических источников81 Берестяные грамоты, будучи археологическими находками, позволяют привлечь для датировки данные стратиграфии, дендрохронологии, археологии82
Кроме того, некоторые временные ориентиры дает анализ чернил и красок, употреблявшихся писцами, а у книг — еще и переплет83
Большинство из этих датирующих признаков специально рассматривается в многочисленных работах по палеографии, сфрагистике, геральдике, берестологии, дипломатике, эпиграфике, кодикологии и искусствоведению. Это поз-
79См., например: Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944; Подобедова О. М. Миниатюры русских исторических рукописей: К истории русского лицевого летописания. М., 1965; Лихачев Д. С. Текстология. С. 427—428 и др.
80См.: Янин В. Л. Актовые печати древней Руси. М., 1970. Т. 1—2.
8,См.: Драчук В. С. Геральдика рассказывает. М., 1977; Соболева Н. А. Российская городская и областная геральдика XVIII—XIX вв. М., 1981, и др.
82См.: Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969; Янин В. Л. Я послал тебе бересту... 2-е изд. 1975, и др.
83См.: Щавинский В. А. Очерки по истории техники живописи и технологии красок в Древней Руси. М., Л., 1935; Симонов Л. П. Переплетное мастерство и искусство украшения переплета. Спб., 1897; Симони П. /С. Опыт сборника сведений по истории и технике книгопереплетного искусства на Руси. Спб., 1903; Клепиков С. А. К истории русского художественного переплета. М., 1948, и др.
98


воляет нам лишь перечислить основные временные признаки, не исследуя каждый из них специально.
Текстологические признаки. Одной из важнейших задач текстологии является поиск признаков, позволяющих выделить основные этапы развития текста, установить их последовательность. В основе определения старшинства и генетического родства отдельных списков, изводов, а также редакций исторического источника лежит анализ разночтений, выявляемых при текстологическом сравнении рукописей. Вопросы обнаружения и анализа признаков, позволяющих определить «направленность» разночтений, разбираются в исследованиях и пособиях по текстологии84 Следует помнить, что все выводы текстологии относятся к разночтениям, возникшим по воле редактора текста. Ненамеренные разночтения с трудом поддаются относительной датировке. Разные люди, принимавшие участие в переписке или редактировании источника, могли случайно совершить одну и ту же ошибку или описку. Кроме того, случайная ошибка позже, при переписке данного текста, могла быть верно исправлена кем-либо из редакторов или писцов. Все это существенно затрудняет или вообще делает невозможным отнесение того или иного случайного разночтения к определенному этапу в истории источника. Текстологические признаки могут помочь в относительной датировке этапов развития текста только в том случае, если все разночтения рассматриваются в целом, в комплексе, с учетом контекста источника85
Текстологический анализ довольно редко дает достаточные основания для относительной датировки редакций и списков источника. Обычно он позволяет лишь разделить все имеющиеся списки на группы и редакции. Датировка выделенных редакций и групп проводится тогда за рамками текстологии, на основании прямых и косвенных временных признаков.
Итак, в анализе косвенной временной информации историк использует данные и методы всего комплекса вспомогательных исторических дисциплин. При этом всякий временной признак рассматривается в нескольких аспектах. Каждая из дисциплин изучает его со своей точки зрения. Всесторонний анализ временных ориентиров — залог получения достоверных дат исторических фактов.
84См.: Лихачев Д. С. Текстология: Краткий очерк. М., Л., 1964; его же. Текстология. 2-е изд. Прохоров Е. И. Текстология. М., 1966; Рейсер С. А. Основы текстологии. 2-е изд. Л., 1978, и др.
88См.: Лихачев Д. С. Текстология. С. 168—169, 184—229.
4*
99


{3. СИНТЕЗ ВРЕМЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
Анализ текста и выделение из источника всей конкретной информации об историческом факте отнюдь не конечная цель исследования, но необходимая ступень в получении конкретного знания об историческом прошлом. От того, насколько добросовестно и тщательно синтезирована информация источников в научные исторические факты, зависит достоверность и конкретность выводов, которые будут получены в результате исследования их системы. Именно на этапе синтеза завершается воссоздание объекта собственно исторического исследования86
Основой перевода всей временной информации, извлеченной из источников, на ныне принятую систему летосчисления являются опорные даты. Они устанавливаются и проверяются на основе достаточно полных прямых указаний о времени совершения событий методами исторической хронологии.
Руководящим принципом в определении опорных дат должна быть презумпция достоверности источника, провозглашенная Д. С. Лихачевым87 Временная информация источника может быть признана ошибочной только в том случае, если она обладает достаточной противоречивостью, если она не соответствует ни одной из существовавших систем летосчисления, если ошибка доказана и объяснена. И в первую очередь это относится к летописным данным.
Для установления опорных дат могут и должны использоваться все виды ненамеренной прямой временной информации: сочетания индиктов, кругов Солнца и Луны, полных календарных дат, упоминаний солнечных и лунных затмений, наблюдения комет, полярных сияний, галосов вокруг Солнца и Луны, солнечных пятен и т. д. и т. п.
Мы уже говорили, что каждое из таких хронографических указаний, взятое само по себе, дает ряд годов, следующих друг за другом через определенные промежутки времени. Выбрать искомый год позволяет сопоставление нескольких таких рядов, вычисленных по различным вспомогательным хронографическим данным. Обычно по
йбСм.: Уваров А. И. Гносеологический анализ теории... С. 65—70; Пронштейн. А. П. Методика исторического исследования как научная дисциплина // Известия СКНЦ ВШ. Серия общ. наук. 1975. № 3. С. 9— 19.
87См.: Лихачев Д. С. Текстология. С. 144, 154 и др.
100


соответствиям даже двух рядов можно точно установить необходимый год нашей эры, так как подобные совпадения довольно редки.
Но двух вспомогательных хронографических ориентиров не всегда бывает достаточно для того, чтобы можно было достоверно рассчитать опорную дату. Так, например, под 6630 годом в Лаврентьевской летописи зафиксированы затмение Солнца, происшедшее 10 марта, и Луны, приходившееся на 24 марта. Затмение Солнца приходилось на 10 марта только в 1103 и 1122 гг. Причем оба раза оно происходило приблизительно в одно и то же время суток (соответственно в 6 часов 48 минут и в 7 часов 8 минут утра) и было примерно одинаково по фазе (соответственно 0,458 и 0,333 солнечного диаметра). Расчет затмений Луны не позволяет сразу выбрать одну из дат, поскольку и в 1103, и в 1122 гг. затмения Луны были 24 марта. Только детальное изучение условий их наблюдения позволяет установить опорную дату: 1122 год88.
Свидетельства об атмосферных и биосферных явлениях, связанных с солнечной активностью, до настоящего времени не привлекались для расчета опорных дат, хотя они помогли бы увеличить число надежных хронологических вех в исторических исследованиях.
Итак, исходя из ненамеренных хронологических данных, историк устанавливает год нашей эры, в котором произошло то или иное событие. Это и есть опорная дата. Она вычислена независимо от прямого указания года автором источника. Сравнение опорной даты с годовым указанием источника позволяет установить эру, а зачастую и стиль, в которых счислялись годы автором данного сообщения.
Стиль летосчисления играет важную роль при переводе дат от «сотворения мира» на нашу эру. Поэтому исследователь сначала должен попытаться определить стиль, а затем уже эру, по которым датировано данное событие в источнике. Стиль летосчисления можно установить только при наличии хотя бы самых приблизительных календарных ориентиров. На основе сопоставления календарной даты, года, указанного в источнике, и года нашей эры исследователь отыскивает момент смены
88См.: Святский Д. О. Астрономические явления. С. 3—6, 1 -15,
105.
101


годовых обозначений и сравнивает его с известными стилями летосчисления.
Довольно часто стиль удается определить по порядку записи месяцев в данной летописной статье. Иногда основанием для определения стиля может явиться сопоставление различных хронографических указаний. Эра, в которой выражен год события, может быть определена путем вычитания опорной даты из года от «сотворения мира», указанного в источнике89 Годовые указания, имеющие аналогичное происхождение, скорее всего окажутся датированными по той же эре.
Расслоение текста по системам летосчисления, в которых датированы те или иные известия, при сопоставлении с данными текстологии может стать новым мощным орудием изучения истории источника и развития систем измерения времени на Руси.
Опорная дата, рассчитанная по данным одного источника, может использоваться для определения систем летосчисления, по которым указан год того же события в других источниках. Широкий материал для взаимных сопоставлений дают летописи. Постатейное сравнение летописей — один из важнейших методов проверки и уточнения выводов, которые были получены в результате анализа каждой статьи и сопоставления статей в рамках летописи90
По ^гой же причине важными временными ориентирами в русских источниках являются записи о событиях за рубежом. Часто иностранные источники дают достаточный материал для восстановления истинной даты этих событий. Такие опорные даты могут с успехом употребляться для изучения систем летосчисления, бывших в ходу на Руси. Множество подобных упоминаний можно встретить, например, в «Повести временных
890 методах определения стиля подробнее см.: Черепнин Л. В. Русская хронология. С. 38, 44; Каменцева Е. И. Хронология. С. 92—93, 134 Табл. 10; Пронштейн А. П. Использование вспомогательных дисциплин... С 17—22; Кузьмин А. Г Начальные этапы... С. 226—248; Пронштейн А. П., Кияшко В. Я. Хронология. М., 1981. С. 87 —88, 121—126, 141 — 142 и др. О методах определения эры см.: Черепнин Л. В. Русская хронология. С. 36—37, 44, 68—69; Каменцева Е. И. Хронология. С. 78—80, 82, 85, 92—93; Пронштейн А. П. Использование вспомогательных дисциплин... С. 17—21.
90Ср.: Срезневский И. И Статьи о древних русских летописях (1853—1866) Спб., 1903 С. 18; Бережков Н Г Хронология русского летописания. С. 16, 36—40; Кузьмин А. Г Начальные этапы... С. 222— 224.
102


лет», авторы и редакторы которой широко пользовались иностранными источниками.
Установление максимально возможного числа опорных дат на основе информации изучаемого источника, а также идентификация встречающихся в нем годовых указаний с опорными датами, вычисленными по данным других источников, создают необходимые условия для перевода всей прямой временной информации источника в единую, общепринятую в наши дни систему летосчисления. Решающую роль на этой стадии датировки играет историческая хронология.
Перевод прямой временной информации источника в единую систему летосчисления совершается на основе комплекса опорных дат. Наиболее простым является случай, когда опорные даты позволяют считать, что все прямые временные указания в источнике даны в одной системе летосчисления. Тогда определяются эра и стиль, в которых зафиксированы опорные даты. Затем, согласно правилам редукции, все абсолютные даты, встречающиеся в тексте, переводятся на нашу эру. Если текстологический анализ выделил в исследуемом источнике вставки, которые содержат прямые временные указания, то особое внимание следует обратить на решение вопроса, в какой системе летосчисления они даны. Чаще всего ответ на него получают методом «восхождения к источнику», откуда заимствована данная выдержка91
Бывает, что источник не содержит опорных дат или описания событий, опорные даты которых уже известны. Тогда можно предположить, что в нем прямые временные указания даны в системе летосчисления, которая употреблялась там и тогда, где и когда создавался его текст. Поскольку история древнерусских летосчислитель- ных систем изучена слабо, обычно абсолютные хронографические данные источников переводятся по константинопольской эре (5508 лет от «сотворения мира» до «рождества Христова») с соответствующими поправками на мартовский, сентябрьский или ультрамартовский стиль. Такой условный перевод прямых временных указаний довольно удобен. Он хорошо зарекомендовал себя в практике исторического исследования, стал привычным. Но его результаты далеко не всегда соответствуют действительности. Многие факты, особенно древнейшей истории, оказываются сдвинутыми во времени92. Из-за этого объектив-
Bepe'wsne Н. Г. Хронология русского летописания. С. 317—318
92С/м. Кузьмин А. Г Русские летописи... С. 69
103


ные связи, существовавшие между отраженными в них событиями, разрываются и заменяются связями искусственными, формальными. Тогда страдает не только конкретная часть исторических исследований, но и выводы, основанные на них.
Особенно сложен перевод летописной прямой информации о времени. Как известно, до нас дошли своды и своды сводов. Когда летописец составлял новый свод, основным или, во всяком случае, одним из основных критериев для объединения материала нескольких летописей в одну статью являлся год, под которым исходные данные были записаны в источниках. При этом вряд ли летописец обладал такими познаниями в хронологии, чтобы безошибочно определить, в какой системе летосчисления датировали события его предшественники, совпадает ли данная система с той, которой пользуется он сам, и, наконец, чтобы точно перевести встреченные им в источниках прямые данные в единую систему счета лет. Хронологические расчеты, встречающиеся в летописях, показывают, что чаще всего летописцы механически составляли их из данных нескольких источников. Поэтому при работе с летописным хронологическим материалом историк должен проявлять особое внимание и осторожность. Большую помощь и здесь исследователь получает от текстологии. Но не всегда ее выводов бывает достаточно. Выяснение, если это возможно, времени, места записи, а также автора сообщения позволяет иногда уточнить перевод хронографического указания, которым оно сопровождается.
Вместе с тем летописи являются основой для изучения древнерусской хронологии. Только они дают историку достаточно полную информацию о системах летосчисления, употреблявшихся на Руси.
Если историк не обладает необходимым материалом для точного перевода даты, встреченной в источнике, он может условно перевести ее на нашу эру. При этом, конечно, нельзя забывать, что такая дата приблизительна и что она может, а при соответствующих условиях должна быть пересмотрена.
Иногда в распоряжении историков оказываются две или несколько записей об одном и том же событии, датированные авторами в различных системах летосчисления. Причем установить эти системы хронологическими методами не представляется возможным. В таком случае можно получить гипотетическую дату исторического факта, подбирая эмпирическим путем сочетания эр и стилей
104


из числа употреблявшихся в данный период, при переводе с которых все имеющиеся хронографические указания дали бы один и тот же год нашей эры. Не следует забывать, что полученная дата не вполне надежна и нуждается в дополнительном подкреплении.
Разновидностью такого метода редукции летописных данных является способ, помогавший Н. Г Бережкову предположительно отыскивать статьи, в которых проходила граница между мартовской и ультрамартовской «полосой». Если сведения о событиях одного года были разбиты между двумя годовыми статьями, следовало предположение, что в этом месте летописец перешел с мартовских на ультрамартовские обозначения годов. Если же под одним годовым указанием оказывались известия о событиях двух лет, можно было предположить, что здесь мартовская «полоса» сменила ультрамартовские обозначения93.
Перевод прямой временной информации в единую систему летосчисления завершается сопоставлением всех полученных хронологических дат в рамках данного источника. При этом появляется возможность подтвердить некоторые истинные даты исторических фактов, выявить даты, полученные на основе ошибочных данных, сгруппировать противоречивые, но на данном этапе кажущиеся достоверными даты в альтернативные версии.
Сопоставление прямых датирующих данных, установленных в результате исследования прямой временной информации каждого источника в отдельности, позволяет проверить и уточнить полученные хронологические даты исторических фактов, а также выяснить, достоверность или ошибочность каких хронологических определений на данном этапе не может быть подтверждена. Все это становится возможным благодаря выявлению всех случаев совпадения и противоречия, полученных в результате перевода абсолютных дат.
Обычно источники сравниваются попарно. Совпадение дат, как правило, считается лучшим подтверждением их истинности. Но это справедливо не для всяких дат. Вопрос — в происхождении данных, на которых основывается сопоставление. Текстологический анализ источников позволяет установить, не находятся ли сравниваемые источники или части их текста в генетической связи, не восходят ли они к одному протографу. Если прямая ин-
93См.: Бережков Н. Г Хронология русского летописания. С. 14, 31, 35.
105


формация, «породившая» сопоставляемые даты, имеет общий источник, то сравнение дат, при условии, что они не подверглись позднейшим исправлениям или искажениям, не имеет смысла. В подобных случаях историк должен найти источник, содержащий независимую от рассмотренной прямую временную информацию, о данном историческом факте, и с ее помощью проверить полученные даты.
Но текстология не всегда может однозначно определить взаимоотношения сходной прямой временной информации нескольких источников. Тогда на помощь должны быть привлечены косвенные данные о времени.
Если же текстологический анализ установит независимость прямой датирующей информации, подлежащей сравнению, то совпадение данных служит веским основанием для признания достоверности установленной даты исторического факта. Конечно, и в этом случае возможно случайное совпадение. Но чем больше сравнивается данных, тем меньше вероятность получить случайный результат. Поэтому историк должен стремиться к возможно более полному использованию прямой информации в процессе датировки.
Дата, полученная путем сопоставления хронологических данных нескольких источников, нуждается в подтверждении косвенной информацией, поскольку даже в случае совпадения прямых датирующих указаний не исключена возможность одностороннего, неверного толкования временных сведений источников.
Иногда даты исторического факта, полученные из разных источников, совпадают в хронографической части, но имеют нетождественные календарные элементы, которые дополняют друг друга. Так, в'Лаврентьевской летописи под 6562 годом зафиксирована кончина Ярослава Мудрого «в суботу 1 поста святаго Феодора». К тому же году относят смерть Ярослава и другие летописи, в частности Ипатьевская. Но календарная часть даты смерти киевского князя имеет в ней несколько иной вид: «месяца февраля в 20, в суботу 1 недели поста в святаго Феодора день»94. Нередко в результате сопоставления подобных несовпадающих данных историк накапливает материал, достаточный для проверки полученной даты методами исторической хронологии. Если неосознанные хронографические ориентиры, сведенные из нескольких источ-
94 ПСРЛ. Т I Стб. 162; ПСРЛ. Т. II. Стб. 150.
106


ников, дают один год нашей эры, историк получает дополнительную опорную дату. Она может использоваться для проверки точности перевода прямых временных данных каждого из сопоставляемых источников. Например, сравнение нетождественных календарных указаний, приведенных выше, позволяет восстановить полную дату кончины Ярослава Мудрого (точнее, один из ее вариантов) — 20 февраля, суббота Федоровой (первой) недели великого поста.
Дополнительные опорные даты желательно подтверждать косвенными данными, поскольку они являются искусственным соединением свидетельств различных источников. Противоречие дат исторического факта, определенных по разным источникам, встречается довольно часто. Причины расхождения могут быть самыми разнообразными. Каждая из них должна быть рассмотрена исследователем. Ошибки в переводе прямой временной информации одного или нескольких источников и неточные переводы чаще всех прочих причин влекут за собой появление противоречивых датирующих данных. Дополнительная проверка расчетов и оснований хронологического перевода помогает устранить такую ошибку и, следовательно, само противоречие.
Для проведения подобной проверки необходим определенный минимум временной информации. Если исследователь не располагает прямыми указаниями, он должен обратиться к косвенным данным.
Часто расхождение в датирующих данных вызывается неверной идентификацией информации источников. Поэ тому следует с особой тщательностью проверить основа тельность идентификации информации источников. До тех пор пока историки не разработают четкую методику установления тождества описываемых событий, решающую роль в этом деле зачастую будут играть субъективные взгляды и наклонности исследователя. А потому ошибка идентификации будет одним из основных «поставщиков» противоречивых датирующих данных.
Иногда видимое противоречие между хронологйчески- ми показаниями источников может свидетельствовать о том, что датируемый исторический факт отражает событие большей продолжительности, чем это представлялось прежде. Установить его истинные временные масштабы помогают косвенные данные, а также тщательная идентификация сведений о нем
Ошибка во временных указаниях источника также
107


является одной из основных причин появления противоречивых датирующих сведений. Она может быть признана только в том случае, если дата, полученная на ее основе, не имеет достаточного подтверждения в источниках и не может быть интерпретирована как ошибка, допущенная историком в ходе исследования. Ошибка в показаниях источника должна быть доказана. Кроме того, необходимо объяснить ее происхождение, найти, по выражению Л. В. Черепнина, ее «корень». Установить наличие ошибки легче, чем определить, ошибочны ли все временные показания о рассматриваемом событии в данном источнике или только их часть, а если часть, то какая именно. Иногда сопоставление информации нескольких источников позволяет найти ошибку собственно хронологическими методами. Чаще поиск «корня» ошибки осуществляется с помощью косвенной временной информации.
Объяснение найденной ошибки тесно связано с ее характером и особенностями источника, в котором она встречена. Как правило, это сложный и в то же время увлекательный процесс, требующий от исследователя широкого кругозора и глубокого знания изучаемой эпохи наряду с осторожностью и добросовестностью. Часто ошибки возникали в результате описки или ошибочного прочтения даты, встреченной авторами данного источника в протографе; неверного перевода даты протографа, данной в другой системе летосчисления; механического перенесения прямых временных данных из протографа в новый текст, а затем ошибочного их истолкования и т. д. и т. п. Наиболее важны для историка случаи намеренной фальсификации временных данных.
Объяснение ошибочной прямой временной информации тесно связано с косвенными данными о времени и во многом зависит от них.
Иногда анализ и взаимная проверка противоречивых датирующих данных не позволяют однозначно ответить на вопрос, какие из них ложны, и в то же время не допускают их одновременной истинности. В таких случаях основу для верного выбора следует искать в косвенной датирующей информации, а до окончательного решения — учитывать обе возможные даты исторического факта.
Даты множества фактов не могут, однако, быть установлены на основе прямых временных сведений — они либо недостаточны, либо вовсе отсутствуют. Хронология здесь бессильна. Восстановить их место во времени, а значит и в системе научного фактического зна-
108


ния, и заодно проверить достоверность уже полученных дат позволяют косвенные датирующие данные.
Методика сопоставления косвенных датирующих данных. Как и прямая информация, косвенные данные по извлечении их из источников сопоставляются и приводятся в систему. По ним восстанавливается последовательность исторических фактов.
Основой воссоздания очередности событий являются относительные даты — прямые указания авторов источников, какое событие за каким следовало. Относительные даты — узловые моменты, по которым восстанавливается цепочка событий. При работе с ними историк прежде всего должен убедиться, что они не фальсифицированы, что реальный ход событий не искажен в интересах автора или заказчика источника. Должна быть проверена и возможность неверного восприятия автором источника порядка, в котором происходили события.
Последовательность изложения также часто используется в качестве основы, на которой проводится относительная датировка событий. Именно последовательность изложения, наряду с опорными датами, позволяет установить временные отношения между подавляющим большинством исторических фактов.
При использовании порядка изложения в качестве основания для относительной датировки исторических фактов, особое внимание должно быть уделено поиску переходов от одного источника, которым пользовался автор исследуемого текста, к другому, а также выяснению оснований, позволивших включить выдержку из того или иного памятника именно в данное место основного текста. Особенно важно это при работе с летописями. Именно здесь чаще всего истинная последовательность событий нарушалась искусственными вставками. Летописцу приходилось согласовывать подчас противоречивые известия, стоящие под одним годом в различных сводах, которыми он пользовался. Нередко поэтому единый рассказ о событиях данного года разрывался вставками, относящимися к иному времени, нарушавшими хронологическую последовательность изложения.
Иногда приходится сталкиваться с тем, что различные источники заставляют одни и те же события следовать в различном порядке. Трудно переоценить роль упоминаний имен исторических лиц, их должностей, санов, фактов из их биографий для установления последовательности событий Поскольку сведения гюдобш рода
109


встречаются в источниках чаще других, их роль в относительной датировке исторических фактов особенно велика. Проверить, установить, а часто и дополнить основную цепь фактов, воссозданную на основе намеренных видов косвенной информации, позволяют ненамеренные косвенные данные.
Иногда опосредованные указания не позволяют точно определить последовательность событий прошлого. В таких случаях историк обязан выдвинуть и проверить все версии, которые могут быть построены на этом неоднозначном материале.
Обычно лучшей проверкой внутренне непротиворечивых вариантов развития события во времени, основанных на одних и тех же косвенных данных, является сопоставление предположительных цепочек относительно датированных исторических фактов со шкалой уже установленных абсолютных дат исторических фактов. Это, кроме того, единственный путь восстановления абсолютных дат фактов по их относительно временным связям.
Сопоставление абсолютных и относительных дат исторических фактов. На заключительной стадии датировки исторических фактов сеть хронологических дат сопоставляется с относительными данными. В основе этой операции лежит соотнесение последовательности событий, восстановленной на основе прямых дат, с одной стороны, и косвенных признаков — с другой, а вместе с тем и с абсолютной временной шкалой.
В ходе сопоставления происходит взаимная проверка датирующих данных. Хронологические даты позволяют подтвердить или опровергнуть предполагаемую последовательность событий, восстановленную по косвенным данным. С другой стороны, порядок событий во времен^ служит проверкой точности абсолютных дат, помогает выявить и отбросить ошибочные переводы прямой временной информации источников на нашу систему летосчисления. В конечном итоге относительные даты накладываются на шкалу единиц астрономического времени, измеряются в них. Историк таким путем получает даты исторических фактов.
Объективность полученных дат во многом зависит от того, насколько верно определены связующие между абсолютной и относительной шкалами датировки. Вехами, обеспечивающими точность проводимого сопоставления, могут быть опорные даты и даты, полученные в результате обоснованного перевода прямых временных указаний,
по


хронологические расчеты, связывающие отдельные исторические факты. И здесь развитие методики идентификации исторической информации должно сыграть существенную роль.
Субъективизм при сопоставлении абсолютных и относительных дат исторических фактов ведет к неадекватному отражению исторической реальности в построениях исследователя.
Основой сопоставления абсолютной и относительной шкал датировки являются исторические факты, для которых рассчитаны опорные даты. Для абсолютной датировки последовательного ряда событий необходимо, чтобы он включал, по крайней мере, две опорные даты. Это позволяет сразу установить жесткие временные границы, в которых ведется в дальнейшем поиск абсолютных дат исторических фактов.
Уточнить датировку «промежуточных» фактов в уже известных хронологических рамках позволяют в первую очередь даты, полученные в результате обоснованного перевода прямых указаний источников. Эти же даты могут быть использованы в качестве дополнительных временных ориентиров, если в ряду относительно датированных фактов имеется только один, для которого рассчитана опорная дата.
Уточнению рамок установленного по опорным датам периода способствуют хронологические расчеты, встречающиеся в источниках. Они не только позволяют проверить точность перевода прямой временной информации, но и дают дополнительные хронологические вехи, необходимые для сопоставления абсолютных и относительных дат исторических фактов. Для достаточно эффективного их: использования необходимо установить, к каким событиям относится данный расчет. И здесь вопрос идентификации играет важную роль. Если расчет удается достоверно «привязать» только к одному историческому факту, следует, по крайней мере, определить его направленность, относительную датировку событий, между которыми прошел указанный срок. Иначе использование расчета может быть затруднено. По меньшей мере, одно из событий, период между которыми измеряется данным в источнике числом лет, месяцев и дней, должно быть надежно привязано к временной шкале, иметь дату, выраженную в нынешней системе летосчисления. Каждый такой расчет должен быть проверен.
Уточнение даты исторического факта в известных хро-
111


нологнческих пределах осуществляется как с помощью прямых, так и с помощью косвенных временных данных. Прежде всего имеются в виду прямые годовые указания, счисленные по неизвестной пока системе. Путем сопоставления с установленными хронологическими рамками можно определить, какие из возможных переводов найденного года от «сотворения мира» могут удовлетворить исследователя. Тем самым историк не только получает вероятные даты исторического факта, но и выясняет, какие системы летосчисления могли использоваться в данном случае.
Может показаться, что сопоставление относительных дат, полученных на основании прямых и косвенных датирующих данных, необходимо только при изучении древнейших этапов русской истории. Это не так. Конечно, хронологические системы XV, XVI, XVII вв. известны нам гораздо лучше систем летосчисления, применявшихся на территории нашей страны в более раннее время, а прямые временные данные, встречающиеся в источниках XVIII в., в подавляющем большинстве не нуждаются даже в переводе. Чем далее в глубь веков будет продвигаться исследователь, тем большее значение будет иметь косвенная информация для датировки исторических фактов. Но и даты, относящиеся к гораздо более близкому для нас времени, зачастую нуждаются в проверке и уточнении. Малейшее сомнение в ее достоверности даты должно быть опровергнуто или подтверждено сопоставлением всех датирующихся данных, имеющихся в распоряжении исследователя,— как прямых, так и косвенных.
Мы заканчиваем рассмотрение второго, заключительного этапа датировки исторических фактов. В ходе его осуществляется синтез всей временной информации, полученной с помощью вспомогательных исторических дисциплин на стадии источниковедческого анализа. В основе обработки сведений о времени лежат данные хронологии. Сопоставление информации, доказательство истинности одних дат и опровержение других проводятся за рамками вспомогательных дисциплин, общими методами исторического исследования. Гораздо большую роль, чем на предыдущем этапе, здесь играет интуиция исследо вателя. Это серьезно затрудняет выявление и изучение методов, которые применяются на данной стадии датировки.


ГЛАВА III
МЕТОДИКА ЛОКАЛИЗАЦИИ ИСТОРИЧЕСКИХ ФАКТОВ
Локализация исторического источника помогает установить степень его подлинности и достоверности, выяснить, почему он был создан, имя автора и степень его осведомленности, условия, в которых источник был написан, причины, побудившие снять с него копию или переработать его текст, дает возможность определить имена его редакторов и переписчиков. В ряде случаев от того, где был создан источник, зависит решение вопроса о его датировке, точность прочтения текста и уяснение его смысла историком.
Не менее важно установить, где происходило событие, которое изучает историк, на основании информации, предоставленной источником. Локализация исторического факта, отражающего это событие, дает возможность сопоставить его с другими событиями, вычленить и исследовать структурные связи между известными фактами, установить наличие и степень взаимовлияния их друг на друга. Тем самым создаются условия для выполнения ленинского требования изучать факты не изолированно, а в их совокупности. Другими словами, локализация исторических фактов позволяет выявить те соотношения, которые связывали общественные события, явления и процессы, происходящие одновременно, в единое целое. Именно поэтому локализация исторических фактов наряду с их датировкой является необходимым условием научного познания прошлого.
Установление пространственных координат исторических фактов дает возможность выявить структуру данной социальной системы. Это, в свою очередь, помогает определить направление и возможные пути ее развития. Изучение истории человеческого общества лишь тогда приобретает строго научный характер, когда удается раскрыть структуру существующих социальных связей, самого процесса развития общества. Вместе, с тем изучение структуры социальной системы неизбежно приводит ис-
пз


следователя к необходимости познания закономерностей ее изменения, изучения ее истории. Именно такой характер органической взаимосвязи исторического (диахронного) и структурного (синхронного) подходов носило изучение К. Марксом, Ф. Энгельсом и В. И. Лениным законов и закономерностей развития общества.
§ 1. АНАЛИЗ ПРЯМОЙ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
В основе решения вопроса о локализации исторических фактов лежат данные исторической географии. Историческая география представляет собой комплексную дисциплину, изучающую особенности физической, политической, экономической и социальной географии той или иной страны или территории в прошлом1 Каждый из перечисленных аспектов историко-географических исследований разрабатывается совместными усилиями географов и историков с привлечением данных и методов этнографии, археологии и лингвистики (в частности, топонимики, исторической лексикологии, диалектологии и т. д.). Изучение истории развития, освоения и изменения географической среды и ландшафтов, истории народов в связи с особенностями географической среды, вопросов административно-территориального деления, географии народных движений, экономической географии прошлых исторических периодов завершается составлением тематических исторических карт. Они прилагаются к общим и специальным трудам. Ими и пользуется историк при локализации исторических источников, событий и процессов.
Важнейшим прямым указанием места совершения исторического факта, в том числе появления письменного памятника, являются топонимы — собственные имена географических объектов. Основная функция географического названия — адресная, назывная. Оно является адресным знаком называемого участка географического пространства, представляет собой своеобразное связующее звено, в языковой форме соединяющее данную географическую реалию с историей общества. Поэтому указания в источнике наименования места совершения исторического факта или создания самого источника в большинстве случаев достаточно для того, чтобы дать возможность
'См.: Дробижев В 3., Ковальченко И. Д., Муравьев А. В. Историческая география СССР М., 1973. С. 3—4, Жекулин В. С. Историческая география. Предмет и методы. Л., 1982. С 26.
114


исследователю идентифицировать его с географическим объектом, местонахождение которого известно. Так, не трудно установить место возникновения Псковской судной грамоты, в заголовке которой сказано, что она принята «всем Псковом на вечи» . Столь же легко найти на исторической карте место составления челобитной украинской шляхты королю Стефану Баторию в 1576 г. о том, чтобы королевские указы писались на украинском, а не на польском языке (на челобитной помета: «составлена в Браславле»)2  3, грамоты короля Сигизмунда Августа киевским мещанам, отправленной в 1567 г. с указанием: «Писан у Петрыкове»4, или мирского приговора от декабря 1796 г., сделанного, как сказано в документе, крестьянами села Святова Залесской вотчины Переяславской округи (т. е. уезда) Владимирского наместничества5.
Несложно определить по историческим картам и другим пособиям место возникновения памятника, совершения исторического события или процесса, когда в источнике приводятся полные топонимические указания по существовавшему в изучаемый период административно- территориальному делению. К сожалению, авторы или составители документов, адресуя их определенным лицам, очень часто ограничивались неполными указаниями, достаточными для современников, но неясными для потомков. Так, составитель одной из первых редакций «Повести временных лет», Сильвестр, отметил, что написал он «книгы си...», когда был игуменом «у святаго Михаила»6 Сильвестру и его современникам, разумеется, было понятно, о каком монастыре здесь идет речь, но исследователю это надо установить. В росписи пашенных земель Богородицкого села, принадлежавшего боярину Б. И. Морозову, сказано, что составлял ее в 1650 г. «села Богородицкого земской дьячок Нестерко Абросимов»7 Однако остается неясным, в какой волости, стане, уезде находилось это село.
На грамоте К. Булавина запорожскому кошевому атаману от 17 мая 1703 г. помечено: «Писано из войска
2Памятники русского права. М., 1953. Вып. 3. С. 286.
3Акты, относящиеся к истории Западной России. Спб., 1848. Т 3. С
188.
4Архив Юго-Западной России. Киев, 1907 Ч. 8. Т 5 С 163
5См.: Крестьянское движение в России в 1796—1825 гг.. Сборник документов. М., 1961. С. 33—34.
6Повесть временных лет. Ч. 1. С. 188.
7Акты хозяйства боярина Б. И. Морозова. М., Л., 1940. Ч. 1 С 117
115


Донского». Догадаться, откуда послана грамота, может только тот, кто знает, что в это время К. Булавин был уже атаманом войска Донского и находился в Черкас- ске8
На письмах и бумагах Петра I от второй половины августа 1708 г. есть пометы, что они отправлялись «из Расна», «ис Краснова», «из Веприна», «ис под Чирикова», «из Лобжи», «из Пирагова», «из Селочева»9, и нет ни одного документа, отправленного Петром в этот период из крупного административного центра, который мог бы послужить ориентиром для определения местонахождения Петра I. И все равно эта задача разрешима. Ведь по другим источникам известно, что русский царь тогда непосредственно участвовал в военных действиях русской армии против шведской. Ограничив хотя бы таким образом район, откуда отправлялись Петром документы во второй половине августа 1708 г., значительно легче найти помеченные в документах места.
Сокращенно указывались пункты отправления документов, написанных во время походов или сражений. На донесении П. А. Румянцева П. А. Фермору от 10 июня 1758 г. о результатах разведывательного похода в Померанию помечено: «Местечко Кониц», а на его же реляции Елизавете о победе А. И. Бибикова у Трепова стоит отметка «деревня Царнин»10 Рапорт генерала П. Голицына, подавившего пугачевское восстание, П. Панину от 5 сентября 1774 г. отправлен из «села Ельшанки», донесение походного атамана В. Перфилова донскому атаману С. Сулину^от того же числа послано из «лагеря при Донской крепости», а рапорт ему же от старшины
В. 	Грекова, датированный 9 сентября, отправлен «из Михайлова»11 Все эти места могут быть установлены по карте, если известен общий район военных действий, в которых принимали участие отправители документов.
Во многих документах феодальной России, особенно в частных актах, в качестве места их создания указы-
8Булавинское восстание. Сборник документов. М., 1935. С. 457— 459; см. также: Подъяпольская Е. П. Восстание Булавина. М., 1962. С. 145—150.
9Письма и бумаги Петра Великого. T 8. Вып. 1. С. 92, 94, 96, 98— 100, 102.
10Румянцев П А. Сборник документов. М., 1953. T. 1. С. 135, 452.
"Дон и Нижнее Поволжье в период крестьянской войны 1773— 1775 гг / Под ред. А. П. Пронштейна Ростов н/Д, 1961 С. 163—165.


вались зачастую такие мелкие географические пункты, которые, как правило, на карте не фиксировались. Составители их, как писал А. С. Лаппо-Данилевский, сплошь да рядом ограничивались «упоминаниями вроде следующих: река Малая Юра, Кочком — озеро. Наль — остров, Круглица гора, Глухой погост и т. п.»12 В данном случае, отмечает А. С. Лаппо-Данилевский, пришлось затратить немало труда, чтобы установить, что все эти названия относятся к бассейну реки Двины, и нанести их на карту.
Итак, имеющиеся в источниках полные или сокращенные прямые данные о месте их возникновения или совершения исторических событий рассматриваются исторической географией. По ним «она занимается изучением местонахождения поселений, топографией городов, памятниками различных исторических событий, путями сообщения и другими вопросами, имеющими для исторической науки немаловажное, но все-таки вспомогательное значение»13
Обычно в речи топонимы как бы не имеют смыслового значения, обладают лишь номинативной (назывной) функцией. В отличие от нарицательных слов, которые максимально понятийны, топонимы, как и всякие имена собственные, максимально номинативны.
Вместе с тем историк не должен упускать из виду, что всякое географическое название несет смысловую нагрузку. Правда, содержательная сторона топонимов зачастую скрыта и нуждается в выявлении.
Всякий топоним дает возможность для выделения называемого объекта из окружающего пространства, отличия его от прочих объектов, в том числе подобных ему, и в то же время сопоставления его с рядом аналогичных географических реалий — будь то река, озеро, горы, поселения и пр.
Географическая номенклатура всякой территории создавалась постепенно. Это — многослойное образование. Она всегда состоит из разновременных и разноязычных элементов. Каждый из них изменялся в процессе развития языка, искажался «переосмыслением» носителей других языков, пришедших на смену прежнему населению данной территории. Кроме того, топонимы претерпевали
‘2Лаппо-Данилевский А. С. Очерк русской дипломатики частных актов. Пг., 1920. С. 126.
L. .. л п ОС
117
12Жекулин В. С. Историческая география. С. 25.


и своеобразную пространственную эволюцию. Одно и то же название в разное время могло относиться к различным географическим объектам, переходить с одной географической реалии на другую, обозначать различные участки географического пространства. Как правило, это было вызвано миграцией населения, являлось результатом войн, происходило в ходе культурного, экономического или языкового общения народов.
Нельзя упускать из виду, что тождественные по произношению и написанию топонимы могут относиться к совершенно разным местностям и различным географическим объектам. Зачастую это связано с явлением переноса, транстопонимизацией, когда географическое название переносится с одного объекта на другой. Еще в начале века было установлено, что гидронимы (наименования водного объекта), например Европейской России, повторяются. Так, каждое название реки повторяется не менее двух-трех раз. Например, существуют 11 рек, название которых Печенга14.
Многократно повторяются и названия населенных пунктов — ойконимы. Вспомним хотя бы Великий Новгород, Новгород Северский и Нижний Новгород, или, скажем, Переяславль Южный, Переславль (Переяславль) Залесский и Переяславль Рязанский, расположенные, кстати, на реках с одинаковым названием Трубеж. Иногда встречаются целые комплексы повторяющихся географических названий. Совпадает, к примеру, целый ряд топонимов в районе Чернигова и в Подонье: Чернигов, Елец, Воргол, Усмань, Рамонь, Лубны, Девица, Свишня, Снова, Ведуга, Козар, Воронеж15.
С явлением транстопонимизации связаны также случаи, когда названия населенных пунктов происходили от наименований озер, рек и других водоемов, на берегах которых они были расположены, и повторяли их в неизменном или слегка измененном виде: р. Москва — г. Москва, оз. Белое — г. Белоозеро, р. Альта — урочище
,4См.. Орлов А. Ф Происхождение названий русских и некоторых западноевропейских рек, городов, племен и местностей. Вельск, 1907; Европеус Д. П. Об угорском народе, обитавшем в средней и северной России, в Финляндии и в северной части Скандинавии, до прибытия туда нынешних ее жителей. Спб., 1874. С. 2; Туркин А. И. Топонимика северной России в трудах финно-угроведов XIV — начала XX в.//История топонимики в СССР. М., 1967
,5См.: Загоровский В. В. О древнем Воронеже и слове «Воронеж» 2-е изд Воронеж, 1977 С 57—67
118


Альта (Льто), р. Полота — г. Полоцк, р. Голтава (Гольта — г. Голтав, р. Здвижа — р. Звиждень, ручей Клов — урочище Клов, р. Красна — г. Красн, р. Одер — г. Одреск, р. Оронт — г. Оронтий, р. Случь — г. Случеск, р. Сновь — г. Сновьск, р. Судомирь — г. Судомир, р. Тверь — г. Тверь и мн. др.
И наоборот, некоторые водные объекты получали названия по крупным населенным местам, расположенным на их берегах. Примерами гидронимов, образованных от ойконимов, по мнению отдельных исследователей, могут служить названия оз. Долобское (от г. Долобска),
р. Воронеж (от г. Воронеж) и др.
При анализе топонимов следует помнить, что многие названия географических объектов употреблялись в нескольких вариантах, а ряд географических пунктов носил несколько названий. Так, например, в писцовых книгах XVI в. в Московском уезде зафиксирован целый ряд названий населенных мест, известных в нескольких равнозначных и равноправных формах: деревня Гридина, или Гридюшкина, пустошь Родионцова, или Родионова, сельцо Рахманцово, или Разманово, деревня Степанова, или Степково, пустошь Юрина, или Юрьево, пустошь Бортная, или Бортнича, «пустошь, что была деревня Дияконова, Дияково тож» и др. Встречаются и более существенные расхождения: д. Жаворонки вместо более раннего Жаворонкова, с. Светлозары вместо Светлозаро- во, д. Юшино или Юрово, с. Рыбаки или Рыбацкая (Рыбная) Слобода, с. Борис-Городок или Борисов Городок, с. Курганье или Курганы, д. Берег или Набережная,
с. Бережное или Берег, с. Верхняя Грязь или Верхо- грязье и др.
Наконец, встречаются географические пункты с несколькими названиями, различающимися этиологией и этимологией (происхождением и содержанием). Появление второго, а иногда и третьего названия обычно было связано со сменой владельца земель, на которых располагался объект («село Вешняковское, а Кушневское тож», «деревня Ондреево, Лосево, а Остров тож», село Пономарево или Брехово), параллельным существованием официального названия (обычно по церкви или по владельцу) и народного: «деревня Ендовище, а Павлово тоже», «пустошь Хохлова, а Пенье тоже», «село Никольское, а по крестьянскому званию Собакино», «село Никольское, что словет Пустой Вторник», село Покровское или Город- ня, село Никольское или Коровий Враг, Спасское или
119


Котово, Знаменское или Садки, Воскресенское или Грибки и мн. др.16
Вариативность топонимов, а также возможность существования нескольких вариантов названий у одного географического объекта должны учитываться при идентификации географических реалий. Вместе с тем в каждом конкретном случае видоизменение названия или наличие топонима-дублета должно быть доказано и подтверждено свидетельствами источников. В противном случае историк рискует либо «создать» несуществующий географический объект, либо отождествить самостоятельные и независимые друг от друга объекты.
Топонимы могут рассматриваться в трех аспектах — как лингвистические, географические и исторические факты. Их изучением занимается специальная дисциплина — топонимика. Она всесторонне исследует географические названия, развиваясь на стыке языкознания, истории и географии и комплексно используя их методы.
Данные и методы топонимики, в свою очередь, используются исследователями для исторических построений. Профессиональный интерес историков к топонимическим разработкам заключается прежде всего в необходимости пространственной интерпретации топонимического материала, предварительно обработанного лингвистами. Основой для локализации топонимов, как правило, является пространственная информация, которая содержится в географических названиях. Для дешифровки локализующих данных, скрытых в названиях географических объектов, историк сам должен владеть данными и методами лингвистических и географических наук, необходимыми для анализа топонимов.
Информация топонима об участке исторического пространства, который он обозначает, обширна и разнообразна. Пространственные сведения, «зашифрованные» в топониме, прежде всего обусловлены связью географического названия с именуемым объектом. Названия географических пунктов возникали, как правило, в процессе трудовой деятельности человека и отвечали ее потребностям. Они давались не произвольно, а были связаны с характеристикой обозначаемых реалий. Поскольку в данном случае нас интересуют вопросы определения местонахождения объекта, рассмотрим скрытую пространственную информацию, которую может содержать топоним.
16См. также: Никонов В. А. Введение в топонимику. М., 1965 С. 147 — 152.
120


Обычно топоним включает географический термин, относящий называемый географический объект к ряду аналогичных реалий земной поверхности, и слово- определитель, подчеркивающее своеобразие данного объекта. Обе части географического наименования несут информацию, полезную для «привязки» его к той или иной территории.
На род или вид географического объекта, который предстоит локализовать, указывают географические номенклатурные, или нарицательные термины, или индикаторы. Любое топонимическое или историко-географическое исследование должно начинаться с их анализа. Путь от географического термина к названию объекта — наиболее правильный и плодотворный, так как именно номенклатурные термины определяют смысловое содержание топонима. Географический термин помогает историку понять, какой географический объект в данном случае локализуется.
Географические термины — это слова, обозначающие определенные географические реалии: реку, озеро, болото, долину, степь, город, деревню, село, дубраву, лядину, омут, сухмень, чернолесье и др. Судя по всему, первоначально такой термин входил в состав каждого или, во всяком случае, подавляющего большинства топонимов. Примерами включения терминов в топонимы являются названия Новгород, Белгород, Звенигород, Вышгород, Белая Вежа, Городец, Городно, Острог, Городок, Погост, Кукуева гора, Волдоутов Погост, Погост Волок на Мши, Новый Торг, Ольгов Новый Городок, Волок Ламский, Игорево Село, Село Рогнедино, Лукомльское Городище, Новая Деревня и др. Однако со временем термин зачастую отсекался. В результате получались так называемые эллиптированные (сокращенные) названия: р. Дунай вместо Дунай-река, р. Великая вместо Великая река, г. Архангельск вместо Архангельский городок или Архангелогородск, с. Рогнедино вместо Рогнедино Село И т. д.
Работая с географическими терминами, историк должен достаточно ясно представлять, что стоит за каждым термином, каково их конкретное содержание. При ЭТОМ необходимо учитывать, что с течением времени содержание географического индикатора могло измениться. Проследить такие изменения и учесть их в процессе анализа топонимического материала историку может помочь специальная историко-лингвистическая дисциплина — се-
121


масиология, изучающая семантические изменения слов в ходе исторического развития.
Приведем несколько примеров. В древнерусских источниках термин «город» использовался для обозначения укрепленных, огражденных населенных пунктов, независимо от их экономического значения, и крепостей17, а начиная с XVI в. городом стали называть ремесленноторговые поселения и крупные населенные пункты.
Погостами первоначально называли центральные поселения общинной территории, административно-податные центры и пункты, в которых велась торговля. Позже погосты становятся также религиозными центрами: здесь строились церкви и отводилось место для кладбища. Со временем погосты частично или полностью теряли прежнее значение, сохраняя вместе с тем название. В одних местностях они стали обозначать место, где находятся церковь и причт, в других (в средней и южной полосе) — кладбище, а в некоторых — превращаются в села. О составе погоста-села XIII в. можно судить по упоминанию пожалований, сделанных в 1219—1237 гг., в жалованной грамоте великого князя рязанского Олега Ивановича игумену Ольгова монастыря Арсению (ок. 1371 г.):
«...тогды дали святой Богородици дому 9 земель бортных, а 5 погостов: Песочна, а в ней 300 семии, Холохолна, а в ней полтораста семии, Заячины, а в ней 200 семии, Веприя, 200 семии, Заячков, 100 и 60 семии, а си вси погосты с землями с бортными, и с поземом, и с озеры, и с бобры, и с перевесьищи, с резанками, и с шестью- десят, и с винами, и с поличным, и со всеми пошлинами»18
Термином «слобода» обозначался пункт, население которого пользовалось определенными льготами. Однако льготы эти, как правило, давались на время (10—20 лет). По истечении установленного срока слободы превращались в села и деревни, зачастую сохраняя в своем названии термин. Так, ряд деревень в Дмитровском, Подольском, Бронницком, Звенигородском уездах носили в XVI—XVII вв. названия Слобода, Слободка. В XVI в. в Московском уезде писцовые книги упоминают «пустошь Слободку, что была сельцо Слободка» и др.
Селами именовались административно-хозяйственные и церковно-приходские центры княжеского или боярского
{1Ludat Н Zum Stadtbegriff im osteuropaischen Rereich // Vor-und Friihformen der europaischen Stadt im Mittelalter: Bericht iiber ein Symposium in Reinhausen bei Gottingen. 1972 T 1 Gottingen, 1973. S. 77—91
,8Памятники русского права. M., 1955. В. 3. С 96—97
122


владения. На ранних этапах истории феодальной Руси в их состав входили только двор владельца и жилища его слуг, а позднее в селах стали располагаться и хозяйства зависимых крестьян. Село, не ставшее церковно-приходским центром, называлось сельцом.
В XV—XVI вв. крестьяне, тянувшие в податном отношении к селу, жили в деревнях или весях — поселениях в один или несколько дворов. На это, в частности, указывает толкование слова «весь» в рукописи XVII в. «Книга, глаголемая алфавит: Сказание о всяких вещах и иностранных речей яже не преложены на русский язык»: «Весь — деревня, а не село: ино бо есть село, а ино весь». Правда, различие это не всегда строго выдерживалось: «...въ некоторой веси Суздальского уезду, иже именуется село Холуй»,— читаем мы, например, в рукописи 1668 г.19
Не следует также забывать, что географический термин мог быть связан с несколькими категориями объектов. Привлечение данных и методов семасиологии и родственной ей ономасиологии, изучающей развитие названий понятий во времени, помогает историку уточнить в каждом конкретном случае реальное содержание термина. Деревней, например, называли не только само поселение крестьян, но и примыкавший к нему комплекс сельскохозяйственных угодий (поле, покосы, лес и т. д.). Этим же словом иногда обозначали и просто земельные угодья, не включая сюда крестьянские дворы: «Ведаютъ и пашутъ те деревни и селища Некрасъ да Дроздъ на себя»29 В этом значении упоминается термин «деревня» и в Судебнике 1589 года: «А хто наездом деревню пашет, и ему больше трех годов не пахати наездом: либо скупати, либо спродавати с суда и з жеребия; и огород ему по своей выте ставить»21.
Городищем, слободищем, селищем или деревнищем могли называть как запустевшие города, села, слободы и деревни, на месте которых сохранялись, как правило, следы жизни людей, так и поселения, возникшие на заброшенных местах (чаще всего в тех случаях, когда прежнее название забылось). В «Повести временных лет» летописец, например, писал: «Кии... сруби градокъ малъ.,.
,9Материалы для истории русской иконописи, собранные И. Забели- ным // Временник ОИДР, 1850. Кн. 7 С. 83.
^Судный список по спорному делу между крестьянами Лоскомской волости и Иваном Злобиным, 1503 г. // Акты юридические. № 9. 2,Памятники русского права. М., 1956. В. 4. С. 434.
123


еже и доныне наречають дунайци городище Киевець»22 Другим свидетельством сказанного может служить фрагмент из записок чернеца Игнатия о путешествии митрополита Пимена в Царьград и Иерусалим: «Во вторникъ же Серьклию градъ минухомъ плывуще, не градъ же убо, но точию городище»23^ А в писцовых книга* по Пскову и его пригородам упоминается «Городище, что былъ городъ Вороночъ». Подобные топонимы не раз помогали археологам отыскивать места древних поселений.
При анализе географических терминов следует учитывать, что для обозначения одних и тех же объектов в различных районах могли употребляться различные термины. Уточнить, что именно имел в виду автор источника, употребляя тот или иной термин, историку помогает ономасиология. Так, по наблюдениям В. П. Семенова-Тян-Шанско- го, на севере центральной части России для обозначения поселений чаще употреблялись термины «село», «сельцо», «город», «починок», «деревня», «посад», в то время как на юге преобладали индикаторы «новоселки», «слобода», «выселки», «хутор». Это дает историку дополнительные основания для локализации топонимов, включающих такие территориально преобладающие термины.
Особого внимания требует от историков изучение так называемых местных (народных) географических терминов — диалектных слов, обозначающих разновидности географических реалий.
Местные географические термины несут важную информацию о типе и виде географического объекта, который идентифицируется историком. При этимологическом анализе топонимов они дают в руки исследователя универсальный ключ, который при умелом использовании позволяет решить многие семантические и информационные задачи, облегчает локализацию географических названий. Кроме того, само употребление местного географического термина служит важным косвенным свидетельством о происхождении автора источника и, возможно, месте написания самого текста.
Их «расшифровка» должна опираться на знание диалектной лексики. Анализ диалектных форм местных терминов с привлечением методов исторической диалектологии позволяет исследователю определить их реальное содержание. С конца 50-х годов в нашей стране осу-
124
22Повесть временных лет. Т. I. С. 13.
2аСказания русского народа. Т. VIII. С. 99; ПСРЛ. T IX. С. 96.


ществляется подготовка и издание серии словарей местных географических терминов и других слов, входящих в состав топонимов различных республик и областей СССР. В них указываются не только верное написание терминов и их семантика, но и изменение содержания термина в различных районах, диалектные различия24. Значительную помощь при работе с местными географическими терминами могут оказать также различные историколингвистические, этимологические, диалектологические словари. В то же время информация, предоставляемая историку местным географическим термином, явно недостаточна для точной локализации топонима, в состав которого он входит. Ярким примером могут служить попытки локализовать место первого боя князя Игоря с половцами, исходя из этимологии названия реки, на берегах которой произошло это столкновение,— Сюур- лий. В переводе с татарского оно означает: «слияние рек», «разлив воды». Само собой разумеется, что такое название дает возможность для самых разных истолкований при определении места боя. Так, К. В. Кудряшов искал его у слияния рек Казенный и Сухой Торец, Н. А. Аристов — у слияния рек Орели и Орельки, В. А. Афанасьев — у слияния1 Должика с притоком Северского Донца, р. Каменкой, Н. М. Карамзин — на берегу Сусата (Донской протоки) и др. Как справедливо отмечает В. Г Федоров, «при таком толковании можно найти на карте сколько угодно подходящих мест, где сливаются реки».
В случае, когда географический термин, входивший в состав топонима, был утрачен к моменту его фиксации в источнике, историк должен попытаться его восстановить на основании косвенных признаков. К их числу относятся прежде всего топоформанты и родовые окончания собственных имен географических объектов.
Топоформантами называются аффиксальные элементы топонимов, которые образовались из географических терминов (как правило, местных), потерявших свою смысловую нагрузку. Чаще всего подобный переход термина в категорию топоформантов происходил при смене народов и языков на данной территории, поскольку иноязычные (субстратные) названия обычно не воспринимались носителями новых языков с содержательной стороны.
24См., например: Мурзаев Э., Мурзаев В. Словарь местных географических терминов. М., 1959; Мурзаев Э. Словарь народных географических терминов. М., 1984, и др.
125


Изучение суффиксальных, т. е. выполняющих в названии функции суффиксов, топоформантов имеет для историков особое значение уже в силу того, что исторически они претерпевали меньшие изменения, чем корневая часть топонима. Высокая устойчивость, стабильность формантов, в том числе тех, в основе которых лежат утратившие семантическую нагрузку географические термины, предоставляют исследователю дополнительные возможности в определении характера локализуемого объекта, его идентификации.
Признаком того, что данный формант является стершимся местным термином, может служить его частое повторение в названиях сходных географических объектов (рек, городов, лесов и т. п.). Так, анализируя названия населенных пунктов Северо-Восточной Руси, С. Б. Веселовский выделил ряд топонимов, в которых повторяется формант -неж: Радонеж, Веленеж, Буденеж, Андронеж, Славонеж. Встречаются топонимы с этим формантом и на территории Новгорода Великого: Витенеж, Гостенеж, Меренеж, Милонеж, Радонеж (дважды), Славонеж. Кроме того, исследователь обратил внимание на ряд новгородских названий с корнем «неж»: Нежно, Нежково, Нежатино, Неговичи, Нежицы, Нежковичи и др. Все это позволило С. Б. Веселовскому предположить, что первоначально указанная часть слова несла семантическую нагрузку и «этимология всех приведенных выше названий тождественна». Вместе с тем автор не вскрыл первоначального содержания этого топоформанта, указав лишь: «Выяснять, что означает частица «неж»,— это дело филологов»25.
Действительно, восстановление семантики топоформантов, имеющих терминологическое происхождение, возможно только с помощью лингвистических методов, при учете данных исторической физической географии. Выделение формантов при сопоставлении даже целого ряда топонимов, относящихся к одной категории географических реалий и имеющих к тому же совпадающие окончания, возможно лишь при условии внимательного и вдумчивого анализа, основывающегося на глубоком изучении лексических основ рассматривающихся названий. Без специальной подготовки проведение такого анализа вряд ли будет плодотворным. Поэтому при вычленении и
2ЪВеселовский С Б. Топонимика на службе у истории // Исторические записки. 1945. Т 17. С. 36, 37
126


изучении топоформантов в целях определения характера локализуемого географического объекта историки обычно прибегают к помощи данных, полученных лингвистами.
Картографирование топонимического материала по периодам с последующим статистическим анализом топонимов, содержащих одинаковые форманты, по регионам дает основание для предположительной ориентации данного географического названия на исторической карте26.
Косвенным признаком, позволяющим в ряде случаев определить тип и вид населенного пункта при отсутствии в составе топонима географического термина или топофор- манта, является окончание собственного имени географического объекта. Так, топонимы, состоящие из прилагательного женского рода, предполагают в качестве номенклатурного термина существительное «деревня» или, реже, «слобода». К их числу относятся географические названия, оканчивающиеся на -ская, -ова, -ина, -ая, -ка. В народной среде их иногда заменяют имена, оканчивающиеся на -иха.
Названия сел обычно имеют окончания среднего рода, а погосты и города — мужского. Сравнительно часто для образования имен городов использовался суффикс -ск: Торческ, Шумск, Курск, Смоленск, Клеческ, Случеск, Мичск, Голотическ, Дрютеск, Менск, Пинск и мн. др. Изредка он встречается и в названиях негородских поселений. Обычно это обусловлено тем, что прежде эти пункты имели значение города, городища или погоста27 Со временем названия негородских пунктов на -ск изменяют форму на обычную для прилагательных на -ский (-ской), -ское, -ская. Для ряда городов характерно окончание названий на -ань: Шарукань, Рязань, Вьяхань и др. Характерно, что в XI—XII вв. эти названия, обозначая город, склонялись как существительные мужского рода: «и иде к Рязаню» «иде Рязаню», «поиде к Рязаню», «выбеже из Рязаня» и т. д.28
Основой собственного имени географического объекта, как правило, является определитель. Именно определитель дает характеристику индикатора, позволяющую подчерк-
2вСм., например: Купчинский О. А. Статистика и стратиграфия восточнославянских топонимов на -ичи и некоторые вопросы исторической географии заселения: На материале УССР // Вопросы географии. М., 1979. Т. 100. С. 89—103 и др.
27См.: Селищев А. Н. Из старой и новой топонимии // Избр. труды. М., 1968. С. 74.
28Повесть временных лет Ч. 1 С. 151, 170
127


нуть его исключительность, выделить его из ряда аналогичных объектов, придать топониму тем самым адресную функцию.
Определитель, входящий в состав топонима, может нести информацию о природно-климатических условиях существования реалии, об этнической принадлежности населения данной территории, о возрасте топонима, о владельце или основателе населенного пункта, о роде занятий его жителей и т. п. Значительная часть этой информации может быть использована для локализации географического названия и его идентификации с существующими ныне объектами.
Для этих целей первостепенное значение имеет анализ так называемых ландшафтных топонимов. Топонимы, которые относятся к числу ландшафтных, отражают в названии объекта элементы природной среды. Очень часто, но далеко не всегда такое отражение прямо соответствует природным условиям, окружающим называемый объект. Такое соответствие определяется как топонимический позитивизм29. Топонимы, содержащие такое определение объекта, указание на его признак, качество, называются квалификативными (определительными) или просто квалификативами.
Так, например, многие села и деревни, расположенные на высоком или крутом, обрывистом месте, носят названия: Высокое («Высокое, а Высокуша тоже» — Моек. уезд. XVI в.), Крутое («деревня Крутая на Крутом же врагу» — Коломенский уезд, XVI в.), Крутицы (деревни с таким названием зафиксированы в Московском, Богородицком, Верейском и Клинском уездах), Крутышки (Серпуховской уезд).
Многие пункты, имеющие в названии слово «красный», располагались на «красной», т. е. солнечной, стороне возвышенности. В других случаях это определение в составе топонима указывало на цвет почвы в месте расположения пункта. Так, в окрестностях Красного Яра (современного Красноярска) находятся выходы красного мергеля, а Красный Яр в Астраханском крае стоит на красноватом песчаном бугре недалеко от Каспийского моря30
В то же время еще в начале нашего века была подмечена обратная связь географических условий с отра-
29См.. Мурзасв Э М. Очерки топонимики. М., 1974. С. 123.
30См: Селищев А М. Указ соч. С. 63—64.
128


жающими их топонимами. Скажем, названия, связанные с лесом (Дубки, Залесье, Березняки), чаще встречаются в безлесных степных районах; топонимы, включающие географические термины, связанные с водными объектами (Белый Ключ, Семь Колодезей), характерны в основном для мест, где ощущается нехватка воды и т. п.31 Позднее исходя из этих данных В. А. Никонов сформулировал закон относительной негативности географических названий32. Топонимы, определяющие характер объекта по резко выраженной противоположности с окружающей его средой, называются контрастирующими.
Историк, работающий с неидентифицированными топонимами, не имеет возможности проанализировать определитель объекта в сопоставлении с географическими условиями, что является обязательным требованием топонимического анализа. Подобное сравнение топонима с природной средой, в которой он возник, для историка возможно лишь на заключительной стадии локализации, во время ее проверки. Поэтому, работая с нелокализован- ными топонимами, историк должен учитывать как возможность позитивного, так и относительно негативного отражения окружающей действительности в названии географического объекта.
При этом не следует забывать, что этиологический анализ должен основываться на сопоставлении названия не с современными, а с теми условиями, в которых возник и развивался данный топоним. Другими словами, историк должен учитывать данные исторической физической географии, палеоклиматологии, фенологии и использовать методы этих наук в исследованиях, связанных с локализацией топонимов. Так, решая вопрос о местонахождении реки Каялы, у которой в 1185 г. потерпели поражение дружины князя Игоря Святославича, В. Г Федоров идентифицировал ее с р. Кривелью, нанесенной на трехверстную карту прошлого * столетия. Особое внимание он уделил анализу изменений, происшедших за последние 700 лет в современном районе слияния рек Орели и Орель- ки, где протекала река Кривель, и доказательству того, что к югу от Кривели прежде должно было находиться большое озеро, которое автор «Слова о полку Игоревен
31См.: Саваренский Ф. П. О географических названиях Тульской области в связи с почвенными данными // Труды Тульской губернской ученой архивной комиссии. Тула, 1914.
32См.: Никонов В. А. Закон ряда в географических названиях // Onomastika. Вроцлав; Краков, 1958. Ч. 4. В. I.
5 Зак. 1707
129


именовал морем. При этом В. Г Федоров использовал картографические материалы и опирался на труды
В. 	В. Докучаева о развитии рек и озер, а также другие работы по гидрологии33.
В ряде случаев основную адресную функцию в географических названиях выполняют упоминания различных природных объектов: с. Белые Колодязи (Белозерский уезд), Белый Камень (Новгородский у.), д. Большая Дубровка, Малая Дубровка, с. Горы (Переяславский у.), с. Дубки (Зубцовский у.)34 и мн. др.
Здесь надо упомянуть и случаи транстопонимизации (переход гидронимов в ойконимы и наоборот). Использование явления переноса названий водных объектов на населенные пункты, расположенные поблизости, и наименование рек и озер по городам, селениям, стоящим на их берегах, позволяет ограничить район поисков местонахождения нелокализованного топонима. При этом ойконим, совпадающий с гидронимом, должен находиться на берегу соответствующего водного объекта, а водоем локализуется в окрестностях одноименного населенного пункта.
Часто в качестве определителя в название входят местные географические термины. Скажем, названия Веретье, Веретия происходят от слова «веретея» — сухое возвышенное место (участок земли) среди болот, на затопляемом лугу, среди леса. Топонимы Дор, Доры, Дорок, Дороки, Дорки, Подор — от термина «дор» — рос- пашь, расчисть, починок35, ясно указывают место, на котором был расположен данный населенный пункт. И в этом случае историку в локализации большую помощь могут оказать данные и методы лингвистики.
Для историка особую значимость имеют топонимы, в которых адресную функцию выполняют экклезионимы — названия церквей, расположенных в данном селе, погосте, слободе, поселении. Такие названия весьма характерны для феодальной эпохи: сельцо Благовещенское (Можайского у.), село Благовещенское (Радонежского у.), с. Богоявленское (в уездах: Малоярославском, Старицком, Юрьеве-Польском), Борисоглебская волость (Пошехонского у.), д. Веригино (Дмитровского у.), с. Воскресенское
33См. Федоров В. Г Кто был автором «Слова о полку Игореве» и где расположена река Каяла? М., 1956. С. 73, 76—91.
34См. Духовные и договорные грамоты. С. 291, 304, 307, 309, 375, 410, 436.
35См Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1975. Т 2. С. 87; см также- Селищев А. М Указ. соч. С. 65.
130


(в Вондокурье), с. Покровское (в Звенигородском, Московском, Ростовском, Старицком уездах), с. Спасское (в Верейском, Волоцком, Можайском, Московском, Ржевском уездах)36 и мн. др.
В народной среде эти официальные названия зачастую претерпевали изменения: обычно приобретали другие суффиксы и окончания -ка (Воскресенка) или употреблялись во множественном числе (Воскресенки), дополнялись другими словами (Николо-Сверчки, Никола-Тители и др.), либо употреблялись в форме существительного в именительном падеже (Благовещенье, Успенье)37  38 Особенности преобразования экклезионимов в народной среде необходимо учитывать при восстановлении первоначальных наименований населенных пунктов.
Наличие в составе топонима экклезионима позволяет привлекать для локализации и проверки результатов идентификации топонимов данные по истории зодчества и архитектурные памятники, сохранившиеся до наших дней.
В основе многих географических названий лежат антропонимы. Такие отантропонимические названия, или антропотопонимы, особенно характерны для населенных мест и прилегающих к ним территорий. К числу антропотопонимов относятся патронимические и посессивные названия. Первые чаще всего связаны с именами предков и основателей населенных пунктов. Вторые происходят от имени владельцев данной территории.
Содержание патронимических антропотопонимов редко может оказать существенную помощь в локализации объекта, в то время как их форма зачастую несет важную информацию о месте возникновения топонима. Известно, например, что восточнославянские патронимические топонимы на -ичи (Барановичи, Милославичи, Духовичи и др.) концентрируются преимущественно на территории современной Белоруссии3* Знание этого факта дает в руки историка важный ориентир в случае, если ему встретился в источнике подобный топоним, лишенный пространственной привязки.
Гораздо больше оснований для локализации географических наименований дают посессивные названия, образованные от фамилий и прозвищ владельцев данного участка земли. Большое число таких топонимов, связанных
36 См.: Духовные и договорные грамоты. С. 243, 248, 302, 306, 309, 314, 373, 397, 398, 405, 420—421, 436
37 См.: Селищев А. М. Указ. соч. С. 68 и др.
38 См.: Купчинский О. А. Статистика и стратиграфия... С. 89—103.
5
131


с подмосковными селами и деревнями, было рассмотрено в свое время С. Б. Веселовским. На основании сопоставительного анализа их с данными генеалогии боярских и дворянских семей исследователю удалось восстановить историю формирования и развития некоторых родовых земельных владений. Таким образом, исходя из знания о границах владений тех или иных феодальных родов, привлекая на помощь данные и методы генеалогии, историк может получить возможность локализации (хотя бы приблизительной) поселений, названия которых произошли от имен владельцев.
Особую сложность представляет выделение пространственной информации из антропотопонимов, образованных от имен, прозвищ и фамилий владельцев, совпадающих с названиями животных и растений. На это было обращено внимание исследователей в статье А. В. Супераиской39 Судя по всему, признаком, позволяющим отличить посессивное название от ландшафтного топонима, чаще всего является притяжательная форма владельческого наименования. Так, с большим основанием можно предполагать, что названия сел Бараново или Орехово скорее связаны с фамилиями и именами феодалов, которым *они принадлежали, чем с соответствующими названиями животного и растения40 Такие предположения должны подтверждаться данными генеалогии и выяснением времени и условий образования анализируемого топонима.
От антропотопонимов следует отличать агиотопонимы, т. е. топонимы, образованные от имен святых. Как правило, агиотопонимы связаны с наименованиями церквей, часовен, монастырей и могут рассматриваться как одна из разновидностей экклезионимов. При этом, в отличие от других антропотопонимов, в частности от посессивных названий, агиотопонимы, совпадающие с ними по форме, могут отражать как владельческую принадлежность села, деревни или слободы, так и наличие в данном населенном пункте церкви с соответствующим названием. Посессивные агиотопонимы, как правило, лучше сохраняли притяжательную форму имени-определителя.
Указанные моменты позволяют сделать вывод о необходимости различать в работе по идентификации и локализации отантропонимические топонимы различных
39 См.: Суперанская А. В. Против упрощенчества в топонимике// Вопросы географии. Сб. 58. М. 1962.
40 См.: Мурзаев Э. М. Очерки топонимики. С. 145.
132


видов. Однако часто бывает трудно определить, какое отношение имел человек, именем которого назван населенный пункт, к самому поселению: был ли он его владельцем или основателем, либо в наименовании села отразилось название церкви. На сложность идентификации указывает, в частности, М. Б. Свердлов. Анализ отантропонимических названий древнерусских городов позволил ему сделать вывод, что некоторые из них, представленные личными именами в неизменной форме (Владимир, Коснятин), указывали князей-основателей. Употребление же в качестве топонимов княжеских имен с притяжательными суффиксами свидетельствовало, по его мнению, о том, что город входил в состав домениаль- ного владения князя: Воротиславль, Бориславль, Брячи- славль, Ярославль и др.4 Следовательно, одним из важнейших признаков, позволяющих хотя бы приблизительно провести грань между посессивными и патронимическими топонимами, является их форма.
По наблюдению А. М. Селищева, наиболее продуктивно образовывали посессивные названия географических пунктов тождественные по значению суффиксы -ин (-ино -ина), -ово, -овское (-овская, -овский). Особое место отводится суффиксу -jь, с помощью которого образовывались наиболее ранние владельческие топонимы: Пе- ремышль (Перемысл-jb — от личного имени Перемысль), Путивль (Путив-jb — от Путивъ — от личного имени Пу- тивой), Радонеж (Радонег-jb — от личного имени Радо- негъ)42 Однако и эти суффиксы со временем теряли посессивное значение.
Важную пространственную информацию, позволяющую, в частности, различать топонимы-тезки, несут дополнительные определители-ориентиры, которые иногда входят в состав названия географического объекта. Они помогали угадывать объекты, облегчали поиски их местонахождения. К их числу относятся, например, прилагательные Новые, Дальние, Малые, дополняющие основное название многих населенных пунктов, совпадающее с наименованием уже существовавших поселков. В противоположность им старые поселения именовались Старыми, Ближними или Большими.
Другим примером могут служить упоминания в древне-
См.: Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 121
42 	См.: Селищев А. М. Указ. соч. С. 73.
133


русских источниках Верховной или Верхней земли, Верха. Так назывались смоленские или новгородские земли, либо те и другие вместе. Так, в Ипатьевской летописи под 6656 годом встречаем в обращении князя Изяслава Мстиславича к брату следующие сюва: «Брате! Тобе бог дал Верхнюю землю... а тамо у тебя смолняны и нов- городци». А в «Повести временных лет» новгородские войска называются «верховьними воями»43. В Новгороде же Киев назывался «Низовскою землею». Это дает дополнительные основания для локализации древнерусских топонимов, включающих определения «нижний» и «верхний» (ср.: Нижний Новгород и Великий Новгород).
При работе с топонимическим материалом необходимо различать допустимые видоизменения названий, употреблявшиеся в прошлом, их варианты, с одной стороны, и искажения, ошибочную передачу топонимов источником — с другой. Это важно не только для верной идентификации географических пунктов. Неверно записанные названия, особенно так называемые микротопонимы, имевшие узкую сферу употребления, функционировавшие на ограниченной территории и известные небольшому кругу людей, живших вблизи именуемого объекта, как правило, свидетельствуют о том, что автор источника или переписчик не знаком с совокупностью топонимов данного региона и, следовательно, не является его уроженцем или жителем.
Анализируя «Устав князя Ярослава о мостех», В. Л. Янин обратил внимание, что, при безупречной передаче новгородской топонимии списками Пушкинского извода памятника, в списках Карамзинского извода топонимы подвергаются стихийным, нецеленаправленным и нарастающим искажениям. В них появляется, скажем, название Быкова вместо верного Бовыкова, Афедорова вместо Алфердова, Бискупли вместо Пискупли, Неретьско- го вместо Нередичьского, Загорожаны вместо Загородцы, Володьская или Волоцкая вместо Вольская и др. Это наблюдение позволило исследователю утверждать, что переписчикам списков Карамзинского извода местные новгородские наименования географических пунктов были незнакомы. А это, в’’свою очередь, дало основания признать Карамзинский извод, в отличие от Пушкинского, вненовгородским44
43 Повесть временных лет Ч. 1 С. 87; Ч. 2. С, 350—351
44 См. Янин В. Л Очерки комплексного источниковедения. С. 93—94
134


Следовательно, наличие систематических стихийных, нецеленаправленных ошибок в передаче топонимов источником может рассматриваться как важный признак, негативно локализующий данный памятник. При учете данных текстологии эта информация также может быть использована для установления автора текста, его редактора или переписчика, а также для относительной датировки списков и изводов источника.
Прямых пространственных указаний не всегда бывает, однако, достаточно для определения места совершения события или возникновения источника. Кроме того, во многих документах по истории феодальной Руси вообще нет никаких прямых локализующих сведений. Поэтому историк вынужден обращаться к косвенным пространственным данным. Тогда ему на помощь приходят данные и методы других вспомогательных и смежных с историей дисциплин. Информация о месте, полученная с их помощью из косвенных данных, поступает затем в распоряжение исторической географии и обрабатывается ею
Рассмотрим виды косвенной пространственной инфор мации и методы их предварительной обработки подробнее
§ 2. АНАЛИЗ КОСВЕННОЙ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
Этнонимы (названия племен, народов и т. д.) также несут пространственную информацию и могут рассматриваться в качестве важных, хотя и приблизительных локализующих указаний. Поскольку этнические группы в то или иное время занимали определенную территорию, упоминание их можно рассматривать как косвенное пространственное указание. Следовательно, этнонимы могут использоваться для установления места совершения исторических событий.
Наиболее показательны в пространственном отношении отэтнические топонимы — этнотопонимы и оттопоними- ческие этнонимы — топоэтнонимы.
Этнотопонимы возникали в результате топонимизации этнонимов, т. е. переноса названия народа на географический объект: область, заселенную данной этнической группой, город, поселок, образованные ею, и т. п. Анализ этнотопонимов представляет особый интерес при работе с летописными материалами, так как летописная этнонимия тесно связана с географической номенклатурой. Древнерусские летописцы широко употребляли этнические наименования в качестве пространственных ориентиров
135


«бе путь изъ Варягъ въ Греки», «держати почаша родъ ихъ княженье в Поляхъ, а в Деревляхъ свое», «Свято- полкъ же бежа в Ляхы», «прибежа в пустыню межю Ляхы и Чехы», «приключися некоему новгородцу прити в Чюдь», «въ Вятичи ходихомъ по две зиме» и др.45
Используясь в качестве названия единицы административно-территориального деления, этноним нередко был устойчивее самой этнической группы, давшей ему название. Новое население получало отэтническое наименование занятой территории уже в готовом виде и чаще всего не имело отношения к ее прежним жителям. Как указывает Г А. Хабургаев, связь названия такой области и ее нынешнего населения с древними этнонимами — чисто историческая, а не лингвоэтническая46
Использование этнотопонимов в качестве локализующего признака предполагает проведение значительной работы по определению границ территории, за которой закрепилось данное отэтнонимическое географическое название. Ограничение сферы действия этнотопонима проводится обычно на основании сравнительного анализа археологических материалов, данных лингвистики и свидетельств письменных источников47 Полученные результаты дают приблизительные ориентиры для локализации исторических фактов.
Топоэтнонимы представляют собой названия этносов, возникшие в результате этнонимизаций, т. е. переноса названия географического пункта на этническую общность. Для обозначения племени, народности использовались географические названия, относящиеся к территории, которую населял данный народ: «галичане» — жители Галлии, «еюптяне» — жители Египта, «полоча- не» — жители бассейна р. Полоты, и в частности г. Полоцка, и п. Это дает основание рассматривать топоэтнонимы как важные, хотя и приблизительные пространственные ориентиры.
Катойконим — название населения по месту жительства также является носителем пространственной информации и по значению приближается к топоэтно- нимам. В то же время он дает более точные указания
45 Повесть временных лет. Ч. 1. С. II, 13, 96, 98, 119, 159.
46 См.: Хабургаев Г. А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи с задачами реконструкции восточнославянского глоттогенеза. Л., 1979. С. 166—167.
47 См., например: Зайцев А. К. Домагощ и границы «Вятичей»// Историческая география России. XII — начало XX в. М., 1975.
136


места. Катойконимы сравнительно часто употреблялись в прошлом в качестве оттопонимических прозвищ человека и указывали на его происхождение: «псковитин», «володимирец», «тферитин» и др.
Если катойконим входит в состав личного имени автора источника, он не только дает возможность установить, откуда родом этот человек, но и предоставляет историку основания для «привязки» источника к той или иной территории.
Так, С. К. Шамбинаго и В. Ф. Ржига считали, что «Задонщина» была написана в Рязани, ибо в ее заголовке указано: «Писание Софониа старца рязанца». Между тем трудно представить, чтобы рязанец таким образом отличал себя от жителей своего же города. Более вероятно, что так мог именовать себя рязанец, оказавшийся в другом месте. Поэтому правильно поступают те исследователи, которые в сообщениях такого рода видят свидетельство возникновения источника в каком-нибудь ином центре48 Таким образом, употребление катойконима в качестве прозвища является относительно негативным указанием на место создания источника.
Иногда катойконимы приобретают дополнительный собирательный смысл, обозначая этническую группу. В этом значении катойконимы смыкаются с этнонимами. Равнозначность катойконимов собственно этническим терминам подчеркивается, например, разъяснениями, зафиксированными в «Повести временных лет»: «Се бо токмо словенскъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, ноугородьци, полочане», «дулеби же живяху и до сего дне, еже есть рязанце», «вятичи, иже есть рязанци»49
Аллоэтнонимы (экзогенные этнонимы), упомянутые в источнике, также могут дать историку информацию о месте составления источника или происхождения его автора. Они представляют собой названия этноса, данные ему другими, обычно соседними, этносами. Использование аллоэтнонимов в целях локализации исторических фактов возможно в тех случаях, если они не совпадают с автоэтнонимами (эндогенными этнонимами, самоназва-
48 См.: Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. Спб., 1906; Ржига В. Ф. Слоро Софония -Рязалца о Куликовской битве («Задонщина»)//Уч. зап. МГГ1И им. В. й. Ленина. М., 1947 T XLIII, с. 29—31. См. также: Творогов Л. А. Слово о полку Игореве, Новосибирск, 1942. С. 42; Тихомиров• М. Н. Средневековая Москва в XIV— XV веках. М., 1957 С. 257—258.
49 Повесть временных лет. Ч. 1. С. 13, 16, 27
137


ниями этносов). Упоминание в тексте аллоэтнонима позволяет сделать вывод, что памятник создавался за пределами ареала данной этнической группы и ее автоэтноним был неизвестен автору либо непонятен читателям, для которых написан источник.
Автоэтноним в ряде случаев может представлять интерес в качестве локализующего признака. Дело в том, что самоназвания этнических групп далеко не всегда отражались в источнике в той форме, в которой они использовались самими носителями. Так, например, встречающиеся в «Повести временных лет» этнонимы «весь», «сумь» явно передают, хотя и в несколько измененном виде, эндогенные названия vepsi, suomi. Подобные искажения практически неизбежны при передаче иноязычных слов. Изменение в источнике формы этнических самоназваний свидетельствует о том, что данный текст создавался, переписывался или редактировался представителем другого этноса или, во всяком случае, вне области устойчивых поселений называемой этнической группы.
Антропонимы в ряде случаев могут рассматриваться как локализующий признак. К их числу относятся упоминания в источниках топоантропонимов, антропотопонимов, ‘диалектных и локальных вариантов личных имен и параллельных антропонимов, а также агионимов и теонимов.
Топоантропонимы, или оттопонимические антропонимы, представляют собой личные имена, образованные в результате антропонимизации, перехода географических названий в разряд антропонимов. Чаще всего топоантро- понимами являются прозвища и фамилии.
Прозвища, образованные от топонимов, сравнительно широко употребляются в источниках феодальной эпохи. Обычно они указывают на происхождение человека из той или иной местности, области, города и т. д.
Часто в качестве прозвища употреблялись катойко- нимы, оканчивающиеся на -ьц (-ец), -ин, -як: Микитка Казанец — туринский стрелец (1622 г.*); Дмитряк Твери- тин — крестьянин из Новгородских земель (1495 г.); Павел Зиновьев сын Каргополец—послух (1568 г.); Кузьма Алексеев сын Москвитина — торговый человек в Новгороде (1614 г.]; Ивашка Новгородец, Перфиренко Вынежатин — гулящие люди в Иркутске (XVII в.) и т. п. Подобные произвища могут использоваться для установления родины или, по крайней мере, места постоянного жительства данного исторического лица.
138


Фамилии исторических лиц могут указывать на пространственные ориентиры и, следовательно использоваться для локализации исторических фактов. Таковыми являются оттопонимические фамилии феодалов, происходящие от названий земель, которыми они владели, а также фамилии представителей других общественных групп, образованные от наименования местности или города, к которым имел отношение родоначальник фамилии.
Выделение топонимической основы владельческих фамилий феодалов позволяет приблизительно установить границы принадлежащих им земель и таким образом выявить наиболее вероятную территорию их повседневной деятельности. Обычно такие фамилии оканчивались на -ский (-ской): Елецкий (Елецкой), Звенигородский (Звенигородской), Мосальский и др. Причем потомки могли получать оттопонимические фамилии, уточнявшие, какую часть земельных владений родоначальника получила данная ветвь рода. Вместе с тем следует помнить, что ряд владельческих фамилий, оканчивавшихся на -ский, указывал не на область владения феодала, а на местность, откуда он родом: Мещерский, Сибирский, Тюменский, Ширинский и ряд других^0
От фамилий феодальных родов, указывающих на принадлежащие им территории, следует отличать оттопонимические фамилии служилых, торговых и промышленных людей, а также, изредка, крестьян, осевших в новых местах жительства. Они, как правило, образовались от катойконимов с помощью суффиксов принадлежности -ов, -ев, -ин: Казанец — Казанцев, Муромец — Муромцев, Ростовец — Ростовцев, Мезенец — Мезенцев, Тверитянин — Тверитянинов, Пермяк — Пермяков и др. Подобные фамилии прямо указывают, откуда, с какой территории ведет происхождение данная семья.
Диалектные формы личных имен также могут использоваться как пространственный указатель (см. с. 190). Необходимо отличать диалектные варианты имени, употреблявшиеся самими носителями и людьми, их окружавшими, от вариантных форм антропонимов, использовавшихся автором, редактором или переписчиками источника. Если в первом случае аллоантропоним (вариантное имя) указывает на происхождение участников или место совершения события, зафиксированного в ис-  5050 	См.: Селищев А. М. Происхождение русских фамилий, личных имен и прозвищ//Избранные труды. М., 1968. С. 97, 99.
139


точнике, то во втором он свидетельствует о происхождении автора, редактора или о месте снятия копии с текста источника.
Чрезвычайно важную пространственную информацию в источниках феодального времени несут агионимы (имена святых) и теонимы (имена божеств), когда они используются не в качестве личных календарных имен или имен персонажей христианской мифологии, а как экклезионимы для названий церквей, часовен, монастырей и других культовых объектов. Такие указания позволяют широко использовать данные по истории зодчества, привлекать для обоснования, проверки и доказательства локализации сохранившиеся архитектурные сооружения.
Часто упоминания подобных экклезионимов завуалированы. Это связано с развитием в средневековье, особенно в период феодальной раздробленности, культов местных святых. Их «помощи», «покровительству» приписывались обычно успехи в делах жителей данного города, села или даже отдельных улиц, на них возлагались особые надежды в «заступничестве» перед богом. В честь местных «патронов» в городе, монастыре, селе строились храмы, соборы, церкви, часовни. Поэтому встречающиеся в тексте памятника упоминания местных патрональных святынь можно рассматривать в качестве важного топографического ориентира, указывающего на место создания источника или место жительсва его заказчика.
Именно упоминание патрональных святынь в тексте Ипатьевской летописи позволило Б. А. Рыбакову отнести место написания статьи 6674 года к Владимиру, поскольку в ней упоминается владимирский Успенский собор, построенный Андреем Боголюбским, статью 6677 года — к Киеву, основанием для чего служит упоминание киевской богородичной церкви, а описание похода князя Михалко Юрьевича на Владимир под 6683 годом — к Аернигову, патрональным храмом которого был Спасский собор 1036 г., упоминаемый летописцем. В то же время исследователь обратил внимание на отсутствие в статье 6677 года упоминаний св. Михаила — покровителя Переяславля, что, на его взгляд, противоречит общепринятому мнению о переяславском происхождении этого летописного известия.
Другим примером может служить попытка Б. А. Рыбакова определить место работы летописца князя Святослава Всеволодовича по упоминанию им в связи с победой 1 марта 1185 г. Троицы. «Разгадку упоминания Троицы,—
140


считает автор,— следует искать, быть может, в наименовании той церкви или монастыря, где мог писать летописец. Следует вспомнить, что в Чернигове существовал Троицкий монастырь... Летописец Святослава Черниговского, не порывавшего с Черниговом и в эти годы (он в 1186 г. построил там церковь), мог быть связан с этим Троицким монастырем по своему происхождению»51
Рассматривая пространственную информацию, предоставляемую историку ономастикой, мы неоднократно касались других разделов языкознания, данные и методы которых также могут использоваться для локализации исторических фактов. К их числу, в частности, относятся историческая диалектология и лингвистическая география. Они изучают территориальное варьирование языка и могут оказать существенную помощь в установлении места совершения исторических событий по локальным лингвистическим явлениям, нашедшим отражение в тексте источников. Возможности их применения гораздо шире, чем явствует из примеров, которые- приводились при анализе ономастических данных.
Диалектология — раздел языкознания, изучающий историю и современное состояние диалектов (говоров, наречий) данного языка, употребляемых более или менее ограниченной группой людей, связанных территориальной, профессиональной или социальной общностью. Нас в данном случае интересуют вопросы истории диалектов — предмет изучения исторической диалектологии, которая может рассматриваться как вспомогательная для истории дисциплина. Из всей массы разновидностей диалектов мы остановимся лишь на говорах, имеющих территориальную обусловленность.
Лингвистическая география — раздел диалектологии, изучающий территориальное распространение тех элементов языка, которыми диалекты этого языка отличаются друг от друга. Данные и методы лингвистической географии являются основой локализации исторических фактов по диалектным признакам, зафиксированным в источник^.
К наиболее ярким диалектологическим признакам, имеющим территориальную приуроченность, относятся фонетика (точнее, отражающая ее орфография) и лексика источника. Они наиболее часто и плодотворно используются историками при определении места, где создан
51 	Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Иго- реве». М., 1972. С. 21, 22.
141


источник или произошло изучаемое событие. Реже для локализации исторических источников могут использоваться диалектные особенности морфологии и стилистики текстов52.
Орфография источника зачастую отражает фонетические особенности говора его автора, редактора или переписчика. Данные, накопленные исторической диалектологией и лингвистической географией, помогают историку выявить в тексте фонетические черты, присущие его автору как жителю данной местности, носителю того или иного диалекта, отделить их от сугубо индивидуальных характеристик его речи и определить область распространения данного фонетического явления53 В результате исследователь получает достаточно веские, как правило, основания для вывода о происхождении данного человека и, косвенно, о месте создания источника.
При этом следует учитывать, что проявление местных особенностей говора в тексте всегда рассматривалось как нежелательный провинциализм. Писцы старались избегать их в своей работе. Поэтому особенности местных наречий полнее проявлялись в актовых памятниках, написанных менее грамотными писцами, частными лицами или подьячими. Повествовательные же источники, в том числе летописи, художественные произведения, создавались и переписывались людьми более сведущими в вопросах орфографии. Такие тексты в меньшей степени отразили характерные черты говора той или иной области54.
Отличительной чертой письменных памятников, создававшихся в северных русских землях (Новгородской, Псковской, Двинской, Суздальской), является цоканье и чоканье — смешение согласных Ц и Ч, неразграничение шипящих и свистящих аффрикат (чветъ вместо цветъ, конечь вместо конецъ, цаша вместо чаша, доконцяли вместо докончали и т. п.)55 Наряду с этим в говорах каждой из перечисленных земель имелись свои особенности, позволяющие уточнить локализацию.
52 См.: Горшкова К. В. Историческая диалектология русского языка. М., 1972, и др.
53 См.: Сидоров В. Н. Из истории звуков русского языка. М., 1966; его же. Из русской исторической фонетики. М., 1969, и др.
54 См.: Соболевский А. И. История русского литературного языка. Л. 1980. С. 39; Тихомиров М. Н., Муравьев А. В. Русская палеография. 2*е изд. М., 1982. С. 15; Кожин А. Н Литературный язык Киевской Руси. М., 1981. С. 92—93; Котков С. И Лингвистическое источниковедение и история русского языка. М., 1980. С. 20—21 и др.
55 См.. Лавровский П. О языке северных русских летописей.
142


В новгородских источниках начиная с XI в. прослеживаются следующие орфографические особенности:
— неразличение гласного И и гласного, обозначавшегося буквой Ъ (вместо человькъ — человикъ, вместо жельзный — желизный и т. п.);
— пропуск согласного В перед Л56
Псковские памятники XIV—XV вв. отражают особенности северо-западных говоров. Благодаря большому числу письменных памятников псковская разновидность литературно-письменного языка изучена довольно подробно. К числу ее наиболее ярких фонетических черт относятся:
— смещение шипящих и свистящих согласных Ж — 3, Ш — С (тержая вместо терзая, зизнею вместо жизнею, перши вместо перси, шизый вместо сизый и т. п.);
— наличие сочетаний К Л, ГЛ на месте общерусского Л (привегли вместо привели, сустрекли вместо сустрели);
— так называемое аканье — смешение букв О и А в безударной позиции; при этом следует учитывать, что аканье с XVI—XVII вв. систематически встречается в рукописных памятниках Московской, Рязанской, Тульской и других областей57
Смоленско-полоцкая разновидность литературно-письменного языка проявлялась в источниках, вышедших с территории Смоленского княжества и Полоцкой земли. Ее, кроме упоминавшегося уже цоканья и чоканья, характеризует смешение звуков (а соответственно и букв) В и У (у граде вместо въ граде и т. п.).
Эта же черта была характерна и для памятников Двинской земли58
В галицко-волынских памятниках деловой письменности к смешению В и У (униде вместо вниде, уселися вместо вселися) прибавляются:
Спб., 1852. С. 134; Орлова В. Г История аффрикат в русском языке в связи с образованием русских народных говоров. М., 1959. С. 103—140
56 Подробнее см.: Виноградов В. В. Исследования в области фонетики, севернорусского наречия. Очерки по истории звука «ять» в севернорусском наречии//ИОРЯС, 1919. Т. XXIV. Кн. 1. 11г., 1922. С. 150—245; Кн. 2. Пг.-, 1923. С. 188—348; Образование северно- русского наречия и среднерусских говоров. По материалам лингвистической географии/Захарова К. Ф., Орлова В. Г Сологуб А. И. Строганова Т Ю. М., 1970, и др.
57 См.: Овчинникова В. С., Дибров А. А. Древнерусский язык. Ростов н/Д, 1959. С. 55.
58 См.: Тихомиров М. Н. Муравьев А. В. Русская палеография.
143


— переход О в У в закрытых слогах;
— после мягких согласных переход Е в Ю.
Ряд авторов выделяют особенности языка юго-восточных источников. Однако памятников феодальной эпохи, сохранивших особенности литературного языка Черниговской, Северской и Рязанской земель, дошло до нас очень мало. Поэтому юго-восточные диалекты изучены пока слабо59.
Владимиро-суздальская разновидность письменности характеризуется в основном отрицательными данными. Ей присуще отсутствие смешения ЦиЧ, И и Ь, ВиУ Несмотря на значительное число текстов, создававшихся на северо-востоке Руси, их диалектные особенности полностью еще не выделены и изучены недостаточно60
Анализ памятников московской письменности позволяет утверждать, что первоначально население Москвы, судя по всему, придерживалось окающего произношения. Например, в духовной грамоте Ивана Калиты (1327— 1328 гг.) мы встречаем написания Офонасей, Остафьево и др.61 В памятниках же более позднего времени уже отражается аканье. Например, в записи с похвалою князю Ивану Калите на «Сийском евангелии» 1340 г. читаем: «в земли апустевшии»62. В XV и особенно XVI в. аканье становится господствующей чертой московского произношения.
С конца XV в., по мере включения русских земель и княжеств в состав формирующегося Российского централизованного государства, черты московского говора распространяются по всей великорусской территории. Прочие же диалекты постепенно исчезают с лингвистической карты, хотя отдельные их элементы могли отражаться в источниках и более позднего времени63
59 См.: Блохина Э. Д. Палеографическое и фонетическое описание Рязанской кормчей 1284 г.//Материалы научной конференции аспирантов-филологов. 1966, Л., 1967. С. 23—25.
60 См.: Кузнецов П. С. Русский язык//История культуры XIII — XV вв. М., 1970. Ч. 2. С. 78—110.
61 См.: Духовные и договорные грамоты. С. 7—11.
62 Мещерский Н. А. К изучению ранней московской письмен- ности//Изучение истории русского языка и источниковедение. М., 1969. С. 95. См. его же. История русского литературного языка. Л., 1981. С. 98.
• 63 Подробнее о диалектных зонах древнерусского языка и об отражении их особенностей в письменных памятниках см.: Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. 5-е изд. М., Л., 1935. С. 307—315; Сидоров В. Н. Из русской исторической фонетики. М., 1969; Горшкова К. В. Историческая диалектология русского языка.
144


Ряд перечисленных локализующих орфографических признаков (цоканье и чоканье, смешение В и У, аканье и др.), как видим, имел более широкое распространение и выходит за границы выделенных регионов. Использование этих признаков в целях определения территории, где создавался источник, должно предусматривать комплексный анализ фонетических (а следовательно, и орфографических) примет, рассмотрение всех диалектных особенностей орфографии памятника. Только тогда выводы историка будут опираться на достаточно надежный фундамент лингвистических фактов. Так, М. Н. Тихомиров, анализируя тексты Правды Ярославичей, Урока мостни- кам и Покона вирного, указал на систематическую замену в них Ц на Ч, И на Ь и обратно. Исходя из этого наблюдения исследователь пришел к заключению, что Краткая Правда имеет новгородское происхождение64
Глубокое знание диалектных особенностей языка позволило А. А. Шахматову решить сложный вопрос о месте возникновения Радзивилловского списка летописи. Он прежде всего обратил внимание на значительное число диалектных признаков, ведущих «к Западу, к белорусской области». В числе их аканье, замена А на Е в неударяемых слогах, замена Ъ на Е даже в ударяемых слогах, произношение В на конце слога как неслогового У, отпадение начального И и т. д. Все эти указанные выше признаки дают как будто основание признать Радзивилловский список белорусским памятником. Но, как отметил Шахматов, этому препятствует наличие большого количества велико- руссизмов, в том числе употребление ОН вместо ЫИ; восстановление задненебной согласной; употребление РО, РЕ вместо белорусского РЫ, РИ и др.; формы меня, тебя, себя вместо мене, тебе, себе.
А. А. Шахматов пишет, что эти признаки свидетельствуют о переплетении в Радзивилловском списке белорусских особенностей с великорусскими и дают основание считать, что «он составлен в области, пограничной между обоими наречиями». К числу таких областей принадлежит Псковская земля, но связывать создание списка с ней не приходится ввиду отсутствия в памятнике особенностей древнепсковского говора, например смешения Ч и Ц. Так,
М., 1972; Русинов Н. Д. Древнерусский язык. М., 1977. С. 171 — 181; Кабургаев Г А. Становление русского языка. Пособие по исторической грамматике. М., 1980. С. 116—185, и др.
64См.: Тихомиров М. И. Исследование о Русской Правде. М., 1948. с. 75.
6 Зак. 1707
145


ограничивая на основании диалектных особенностей район возникновения списка, автор приходит к выводу, что он «составлен в Смоленске»65
Лексика источника является одним из наиболее пока зательных признаков его территориального происхождения. Кроме фонетических особенностей, диалекты в той или иной степени различаются словарным составом. Диалектная лексика, изучаемая с формальной и содержательной сторон исторической лексикологией, зачастую дает важный локализующий материал, который должен быть использован историком при решении вопроса о месте создания источника или происхождения его автора.
Так, М. Н. Тихомиров широко использовал данные диалектной лексикологии при решении сложного вопроса о месте возникновения Русской Правды. Он указал, в частности, что употребление в Правде Ярослава таких чисто новгородских терминов, как видок (в смысле свидетель), поручник (т. е. поручитель и заложник), мзда (вознаграждение, оплата), скот (деньги) и ряда других, а в Правде Ярославичей, Уроке мостникам и Поконе вирном — огнищанин, овен, веверица и др. может служить одним из аргументов в пользу признания новгородского происхождения Краткой Правды66
Исследуя «Моление Даниила Заточника» С. П. Обнорский пришел к выводу, что данные языка, в частности лексика, не подтверждают мнения некоторых исследователей о южном происхождении этого памятника. В то же время в нем очень сильны признаки северорусской речи. На этом основании автор признает бесспорным, что памятник возник на Новгородской земле67
Морфологические особенности диалектов значительно реже, чем орфографические и лексические данные, используются для установления места создания источника. Это во многом объясняется слабой изученностью морфологии древнерусских диалектов. Тем не менее отечественная историческая диалектология располагает рядом данных о территориально приуроченных особенностях существования слов как носителей грамматических значений.
65 Шахматов А А Заметки о месте составления Радзивиллов- ского (Кенигсбергского) списка летописн//Сборник статей в честь 70-летия Д. Н Анучина. М., 1913 С. 71—74.
68 См. Тихомиров М. Н Исследование о Русской Правде С 49—51, 75.
67 См. Обнорский С. П Очерки но истории русского литера турного языка старшего периода М., Л., 1916. С. 129.
146


Так, например, известно, что в новгородских говорах при склонении имен существительных с основой на -а отмечается объединение родительного, дательного и местного падежей в одной форме: грамоте (новгородские берестяные грамоты № 5 и 53), у Фоме (грамота № 2), от Грикши (грамота № 3) и др. 8
Дальнейшее изучение морфологии древнерусских диалектов позволит историкам расширить сферу ее применения в исторических исследованиях.
Данные исторической метрологии могут оказать историку существенную помощь в определении местонахождения того или иного географического пункта, если источники содержат указания на расстояния от него до других пунктов, выраженные в какой-либо системе линейных единиц измерения. Перевод таких данных в общепринятую метрическую систему измерений, произведенный с учетом времени, места и степени точности измерений, зафиксированных в источнике, а также всех возможных вариантов реальных размеров упоминаемых линейных единиц значительно сокращает территорию поисков.
В качестве примера можно привести целый ряд работ, авторы которых пытались определить место, где произошло сражение войска новгород-северского князя Игоря с половцами в 1185 г. При отсутствии топонимических указаний, которые бы позволили более или менее точно локализовать место сражения, основное внимание исследователей было обращено на исчисление расстояния перехода, совершенного «воями» Игоря, что позволило бы определить местонахождение рек Сюурлий и Каяла, отсутствующих на современных картах. В основе этих расчетов лежала величина «дня пути». Мнения специалистов о реальной величине «дня пути» расходятся. Одни исследователи, и их большинство, считают, что он составлял 25— 30 км. Другие принимают его равным 40—45 км. Соответственно различными оказывались и результаты локализации Сюурлия и Каялы68  69
68 См.: Кузнецов П. С. Морфология//Палеографпческий и лингвистический анализ новгородских берестяных грамот. С. 105.
69 См.: Лонгинов А. В. Историческое исследование сказания о походе Северского князя Игоря на половцев в 1185 г. Одесса, 1892; Аристов Н. Я. О земле Половецкой. Киев, 1877; Афанасьев В. А Вероятный путь князя Игоря Северского на половцев в 1185 г.//Исторический журнал. 1939. № 6; Кудряшов К. В. Половецкая степь М., 1948; его же. Про Игоря Северского, про землю Русск>ю. М., 1959; Федоров В. Г Кто был автором «Слова о полку Игореве»...,
.и мп. др.
6*
147


В целях локализации исторических источников периода феодальной раздробленности может использоваться также метрологическая терминология, обозначающая местные единицы .измерения. В силу хозяйственной замкнутости отдельных земель в период феодальной раздробленности не было общих единиц измерения. В Новгороде, например, земля измерялась «коробьями» и «обжами», в Вологде — «плугами», а в Двинской земле —«веревками». Резко различались между собой и меры сыпучих тел. Так, если основными мерами на Руси в XII—XV вв. по-прежнему считалась «кадь», или «оков», «половник», «четверть», «осьмина», то в Новгороде сыпучие тела, как правило, измерялись «коробьями» и «четвериками», в Пскове —«зобни- цами» и «позобеньями», в Двинской земле — «пузами» и т. д.
Если в источниках этого времени встречается такая мера емкости жидких тел, как «насадка», то их следует отнести к Новгороду, зато только в псковских документах можно встретить иную меру жидкости — «корец». Употребление в тот же период в документах в качестве меры веса «капи» дает основание отнести их к Новгороду.
В Российском государстве и в XVI—XVII вв. в ряде мест продолжают употребляться особые меры, отличающиеся от мер, общих для всей страны. Так, в Устюге Великом хлеб измеряли «мерами» в Вятке —«куницами», в Соли Камской — «сапцой».
Материалы исторической хронологии также могут помочь определить место написания источника.
Прежде всего в целях локализации могут использоваться упоминания астрономических явлений, которые повторяются периодически и при этом могут наблюдаться лишь на ограниченной территории. Чаще всего и наиболее плодотворно для локализации источников применяются указания на солнечные затмения. Территории, на которых могло наблюдаться каждое из затмений нашего дневного светила в XI— начале XVIII в., были определены Д. О. Святским и нанесены на карту70.
В некоторых случаях в локализации исторического источника историку может помочь привлечение данных гелиобиологии. Учет порайонных особенностей влияния солнечной активности на урожайность культур, прирост годичных колец деревьев, периодичность засух, замороз-
70 	См.: Святский Д. О. Астрономические явления в русских летописях. Карты I—IV.
148


ков, наводнений и других подобных явлений позволит использовать соответствующие упоминания для определения места создания источника. Несмотря на то что вопросы территориальных различий в биологических проявлениях солнечной активности только начинают решаться, уже сейчас трудами советских дендрохронологов, палеоклиматологов и других специалистов заложена серьезная основа, позволяющая надеяться на то, что уже в ближайшем будущем такие данные найдут широкое применение в исторических и источниковедческих исследованиях71.
Некоторые основания для того, чтобы попытаться определить место создания источника, дает историку анализ хронологической системы, которая была использована автором источника. При этом должны учитываться эра, стиль, способ записи, степень точности дат.
Так, например, наблюдения над датами летописных известий позволили Б. А. Рыбакову выделить киевские записи в составе так называемого Киевского свода 1198 г., включенного в Ипатьевскую летопись. За период с 1187 по 1197 г. к их числу относятся сообщения, датированные указаниями на сезоны. В частности, слово «лето» употребляется в них только в значении «летнее время», в то время как в известиях, относящихся к Галичу и Суздалю, оно означает «год»72.
Сложность использования такого рода признаков для локализации заключается, во-первых, в приблизительности подобной пространственной информации и, во-вторых, в слабой разработанности истории сложения и развития летосчислительных систем русского средневековья. Специальных исследований на эту тему, за исключением наблюдений Н. Г. Бережкова над использованием мартовского и ультрамартовского стилей в различных летописных центрах, нет73.
Формулярный анализ источников в отдельных случаях также помогает историкам определить место возникновения документов. Так, А. С. Лаппо-Данилевский отметил своеобразные черты новгородских частных актов XII —
71 См., например: Дендроклиматохронология и радиоуглерод. Каунас, 1972; Колчин Б. А., Черных И. Б. Дендрохронология Восточной Европы: Абсолютные дендрохронологические шкалы с 788 г. по 1970 г. М., 1972; Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Экстремальные природные явления в русских летописях XI—XVII вв. Л., 1983, и др.
72 См.: Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 23—24.
73 См.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1963.
149


XV вв., отличающихся от подобных актов других земель того же времени. Он указал на отличия древнейших рязанских кабал от позднейших московских и заметил, что среди служилых кабал XVI—XVII вв. «легко различить несколько местных типов — рязанский, новгородский и псковский, московский с несколькими разновидностями и т. п.». Тот же автор и его ученик А. И. Андреев отметили характерные черты северных поморских актов74. Л. М. Ма- расинова выявила характерные черты формуляра псковских актов. Так, в псковских купчих грамотах, в отличие от новгородских, вместо «се купи» пишется «се куписе» или «се купише», нигде не указывается стоимость купленной земли, не называются лица, стоявшие «у печати». Свои особенности имеют псковские духовные и данные грамоты75.
В советской литературе выявлены и некоторые другие возможности использования формуляра актов и грамот для решения вопроса о месте их возникновения.
До нас дошли два докончания Новгорода с Михаилом Ярославичем Тверским начала XIV в. Казалось бы, в них следует видеть два противня одного договора. Но Л. В. Черепнин обратил внимание на то, что, совпадая дословно, оба экземпляра исходили только от одной новгородской стороны. Из этого ученый сделал вывод, что докончания представляли собой новгородский проект и там были составлены, а экземпляры, составленные в Твери, должны были находиться в Новгороде, но они, как и весь архив Новгородской республики, до нас не дошли76.
Печати и гербовые знаки, поставленные на источнике, также помогают определить место его возникновения. Они используются не только в качестве прямого указания принадлежности их той или иной феодальной земле или должностному лицу. Иногда они помогают в решении и более сложных задач. Рассматривая договорные грамоты Великого Новгорода с великими князьями тверскими, Л. В. Черепнин заметил, что одни из них скреплены одновременно
74 	См.: Л anno-Данилевский А. С. Очерк русской, дипломатики частных актов. Пг., 1920. С. 127, 144, 175; его же. Служилые кабалы позднейшего типа//Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 721 и далее; Андреев А. И. Отступные грамоты.
К истории крестьянского землевладения на севере//Сборник статей, посвященных А. С. Лаппо-Данилевскому. Спб., 1916. С. 131 и далее.
76 См.: Марасинова Л. М. Новые псковские грамоты XIV—XV вв. М., 1966. С. 37—40.
76 См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв. Ч. 1. С. 231.
150


и новгородскими, и тверскими печатями, другие — только одной из сторон. На этом основании он заключил, что первая группа грамот была рассмотрена и утверждена представителями обеих сторон. Что же касается другой группы, то они, по мнению Л. В. Черепнина, являются проектами договоров, подписанных стороной, которая их представляла, и составлялись или в Новгороде, или в Твери77
Внешний вид источника может дать некоторые указания на место его создания. При этом историк опирается на данные и использует методы палеографии, а также филигранологии, кодикологии, искусствоведения и других смежных с палеографией дисциплин. Важную роль в процессе локализации исторических источников играют подбор и систематизация сведений о местах происхождения и путях миграции древнерусских рукописных книг — задачи, которые, по мнению Н. Н. Розова, должны стать предметом специальной историко-книжной дисциплины, которую можно назвать «географией книги» или «библиогеографией»78.
Материал, на котором написан источник, может дать приметы места создания документа. В одних странах в качестве писчего материала употреблялись глиняные таблички, в других — папирус, пергамен, бумага. Наиболее точные локальные признаки дает, как правило, бумага, имеющая водяные знаки (филиграни).
Изучение филиграней рукописей позволяет установить место изготовления бумаги, на которой написан источник79. Совпадение вариантов филиграней в разных рукописях может свидетельствовать о том, что эти рукописи написаны не только в одно время (см. с. 97), но и в одном месте. Бумага для них могла быть взята из одной стопы. Исходя из этой посылки Е. М. Шварц удалось выделить
77 См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV —XV вв. Ч. 1 С. 232.
78 Розов И Н. Искусство книги древней Руси и бнблиогеография По новгородско-псковским материалам//Древнерусскос искусство. Рукописная книга. М., 1972. С. 24.
7* Для этих целей,кроме уже упоминавшихся работ по филнграпо- логии .могут быть использованы кн.. Лихачев И П Бумага и древнейшие бумажные мельницы в Московском государстве Спб., 1891, Churchill W A. Watermarks in paper in Holland, England, France etc. in the XVII and XVIII centuries and their interconnections. Amsterdam, 1935; Eineder G. The ancient paper-mills of the former Austro-Hungarian empire and their watermarks//Monumcnta chartae papyraceae historiam illustrantia. Amsterdam, 1960, Vol. VIII, и ми. др
151


из состава рукописного собрания Софийско-Новгородской библиотеки комплект служебных миней, написанных в 1475 г. специально для Никольского Гостинопольского монастыря или изготовленных в самом монастыре. Все они написаны на бумаге второй половины XV в., имеюшей филигрань Якорь8(У
Н. П. Лихачев, изучавший следственное дело об убийстве в 1764 г. находившегося в Шлиссельбургской крепости царевича Ивана Антоновича, обратил внимание на приложенное к нему донесение охранявших царевича офицеров Чекина и Власьева. В отличие от других рапортов этих же офицеров, донесение было написано не на грубой русской бумаге, а на отличной голландской гербовой со знаком Pro patria. Она употреблялась только при царском дворе и в высших государственных учреждениях. Отсюда Н. П. Лихачев сделал вывод, что донесение было подделкой, изготовленной при дворе80  81
Территориальные признаки почерка, как неоднократно указывалось в литературе, очень незначительны и малочисленны. С этим, разумеется, нельзя не согласиться. Но некоторые основания для решения вопроса о месте возникновения источника почерк все же дает. Так, исследователи давно отметили сходство югославянского и русского уставного письма на ранних этапах его развития и расхождение его в дальнейшем. Уже в XII в. в югославянских памятниках, в отличие от русских, «а» и «р» писались с малой головкой, «4>», «ц» и «щ» помещались вместе с хвостиками в пределах строчки, «со» имело высокую середину. В XIII в. в болгарской письменности исчезают знаки юсов йотированных, а в сербской — и знаки простых юсов. В последующие века различия в графике становятся еще большими82. Они помогают установить происхождение многих текстов, написанных уставным письмом.
С появлением в конце XIV в. на Руси полуустава становится заметным отличие в графике между западно- русским и восточнорусским письмом. В этот период в еще большей мере обнаруживаются отличия в текстах, напи-
80 См.: Шварц Е. М. Филиграни XV в. из рукописей Софийско- Новгородской библиотеки//ВИД. Т. 10. С. 131 —134.
81 См.: Лихачев Н. П. Палеографическое значение бумажных водяных знаков. Спб., 1899. Ч. 1. С. CXCIII—CXCIV
82 См.: Щепкин В. Н. Русская палеография. 2-е изд. М., 1968. С. 2. Карский Е. Ф. Славянская кирилловская палеография. 2-е изд. М., 1979. С. 170, 177-178.
152


санных вязью. Здесь можно выделить даже областные приметы: московские, новгородские, псковские, поморские83
Л. В. Черепнин, например, использовал почерк для доказательства того, что сохранившиеся в составе московского великокняжеского архива второй четверти XV в. договорные грамоты галицких князей с великим князем московским «представляют собой наследие архива Галицкого княжества». На основе анализа почерка он пришел к выводу, что находившиеся в Московском великокняжеском собрании докончания великого князя Василия II с Иваном Андреевичем Можайским подписаны можайским дьяком и сохранялись в архиве этого удельного княжества. Таким образом, изучение почерка помогло автору установить существование во второй четверти XV в. феодальных архивов в Галиче, Можайске, Верее и других феодальных княжествах84.
На почерк писца могла оказать влияние канцелярия, в которой он работал. Вместе с тем необходимо отметить, что степень этого влияния и его конкретные прояв ления пока изучены слабо85
В орнаменте также можно заметить определенные территориальные различия. Художественные особенности инициалов, орнаментальных заставок и миниатюр, украшающих и иллюстрирующих рукописи, позволяют выделить локальные черты книгописных мастерских и школ. Стилистические особенности древнерусских скрипториев становятся особенно заметными в период феодальной раздробленности. Стремление к политической автономии неизменно проявлялось в подчеркивании местных особенностей в живописи, в том числе в книжной графике. Поэтому в землях и княжествах, где процессы феодального дробления протекали интенсивно, выделение новых художественных школ и направлений происходило особенно активно. Орнаментированные рукописи, создававшиеся в этих землях, поддаются довольно точной локализации на
83 См.: Карский Е. Ф. Славянская кирилловская палеография. С. 173—176; Чаев Н. С., Черепнин Л. В. Русская палеография. М., 1956. С. 377—388 и др., Тихомиров М. Н., Муравьев А. В. Русская палеография. С. 20—23.
84 См.: Черепнин JJ. В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв. Ч. 1. С. 95, 97 и др.
85 См.: Буганов В. И Зимин А. А. О некоторых задачах специальных исторических дисциплин в изучении и издании письменных источников по истории русского средневсковья//ИСССР. 1980. JSfc 1 С. 125.
153


основе стилистичсского, композиционного и технического своеобразия их художественного оформления.
Установлено, например, что в рукописях, украшенных тератологическим орнаментом, цвет фона инициалов в раз пых областях Древней Руси был различен. В Новгороде он делался синим или голубым, в Пскове — зеленым или синим, в Рязани — только зеленым. Встречаются, конечно, и исключения, но они достаточно редки. К числу подобных исключений, в частности, относится употребление зеленого фона в новгородских рукописях86
Известно также, что инициалы псковских рукописей XII—XV вв., как правило, крупнее новгородских; соответственно несколько иных размеров и детали орнамента. Различаются псковские и новгородские рукописи также по стилю рисунка. Изображения, создававшиеся псковскими мастерами, были более реалистичными и в то же время более примитивными в трактовке формы. При этом стилизация обычно выдерживалась ими не до конца. Рядом с условным изображением чудовищ можно, например, встретить реалистически переданного павлина, а среди предельно условных растительных мотивов — почти реальные изображения лилии и ромашки. Что касается изображений человека, то в новгородских рукописях они обычно давались в профиль, а в псковских — анфас и более реалистично87
Локальные признаки, как правило, рассматриваются в комплексе. Так, па основании анализа стилистических, композиционных и технических особенностей орнаментики рукописей Г И. Вздорнов пришел к выводу, что Евангелие из Архангельского собора Московского Кремля (начало XIII в.) и Евангелие первой четверти XIII в., хранящееся в Научной библиотеке им. А. М. Горького Московского университета, возникли либо в Ростове, либо в другом крупном городе, поддерживавшем тесные связи с ростовской епископской кафедрой88.
Наблюдения над переплетами книг, их украшениями и схемами расположения этих украшений могут послужить
86 См. Соболевский А И Славяно-русская палеография 2-е изд Спб., 1908. С. 65; Щепкин В Н Учебник русской палеографии; Иль- ина Т В. Декоративное оформление древнерусских книг Новгород и Псков. XII-XV вв. Л., 1978 С 144
87 См. Ильина Т В Указ. соч. С. 80.
88 См. Вздорнов Г И Искусство книги в Древней Руси. Руко
писная книга Северо-Восточной Руси XII начала XV века. М.. 1980 С 20 -27
154


основанием для установления мастерской, изготовившей данный переплет. При этом обращается внимание на набор инструментов, с помощью которых украшались крышки переплетов, и порядок их применения.
Повторение схем расположения элементов украшений переплетов нескольких рукописей обычно свидетельствует о происхождении их из одной мастерской. Так, анализ переплетов книг Софийско-Новгородской библиотеки, хранящихся ныне в Государственной публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, позволил выделить 4 группы рукописей, объединенных происхождением: 12 служебных миней, принадлежавших Никольскому Гостинопольскому монастырю, 10 миней предполагаемого комплекта Валаамского монастыря, комплект миней церкви Сергия Радонежского и комплект из 9 миней, написанных для неиз-
90
вестного заказчика .
Иногда, как писал В. Н. Щепкин, даже «дерево переплетных досок указывает на известную территорию. Например, сосновые доски указывают на север России», переплетным материалом для рукописей, созданных в средней полосе, обычно были доски из Дуба, березы и липы89  90 91.
§ 3. СИНТЕЗ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ
Пространственная информация, полученная с помощью методов различных вспомогательных дисциплин на аналитическом этапе исследования источников, сводится к предварительной идентификации объектов, с которыми она связана, и собственно локализации (установлению места совершения) исторических фактов.
Обычно в основе идентификации пространственной информации лежит тождество или близость топонимов, с которыми эта информация связана в источнике. Однако транскрипция, написание названия географического объекта могли более или менее существенно изменяться даже в одном и том же списке источника, не говоря уже
89 См.: Клепиков С. А. Описания древних русских обиходных переплетов//Методические рекомендации по описанию славяно-русских рукописей для Сводного каталога рукописей, хранящихся в СССР. М., 1976. Вып. 2. Ч. 1. С. 55.
90 См.: Шварц Е. М. Переплеты XV в. Софийско-Новгородской библиотеки//ВИД. Т. 12. С. 242—252.
91 См.: Щепкин В. Н. Русская палеография. С. 38; см. также
С. 	45—46, 52, 71—72, 119—120.
155


о разных списках, изводах, редакциях и тем более различных, независимых друг от друга памятниках. Так, например, в Ипатьевском списке летописи встречаются такие варианты графической передачи одного и того же топонима: Бряньскъ, Добрянескъ. В Хлебниковском списке к ним добавляется транскрипция: Добрянскъ. Другим примером, взятым из той же летописи, могут служить формы: Обловь, Блевь (Ипатьевский список), Бловь (Хлебниковский список).
Кроме того, географические названия подвержены своеобразной временной эрозии. Первоначальные их форма и звучание со временем изменялись. Это могло быть связано как с развитием языка, их породившего, так и с миграцией населения, приходом на данную территорию носителей других языков, «приспособивших» старые наименования к привычному звучанию слов или давших новые названия, часто дословно переводя исчезнувшие топонимы на свой язык. Поэтому даже один источник, имеющий сложный состав, различные части которого создавались в разное время и на разных территориях, может отражать сразу несколько стадий в развитии одного топонима.
Вместе с тем известно, что устойчивость топонимов во времени различна. Чем крупнее называемый объект, тем меньше изменялось его название,— гидронимы лучше сохраняют первоначальную форму, чем ойконимы и т. д.
Расхождения в транскрипции топонима у различных авторов, редакторов и переписчиков могут быть вызваны диалектными особенностями, вариантами его произношения в той или иной местности. В этом случае на помощь историку приходят данные и методы исторической диалектологии.
Часто некоторая трансформация топонима могла быть связана с отсутствием в древности единых жестких норм графической передачи имен собственных. При записи топонимов автору, редактору или переписчику текста обычно приходилось руководствоваться традицией, аналогиями и собственным вкусом. В этом случае историк, как правило, имеет дело с омофоничными топонимами, которые при различном написании произносились одинаково.
Наконец, причиной расхождений в письменной передаче топонима могла быть и простая ошибка автора, редактора или переписчика в прочтении или написании данного названия. В таком случае историк должен не только указать наличие в источнике ошибки, но и объяснить ее. Естественно, что подобные искажения названий чаще
156


появлялись под рукой переписчика, незнакомого с топонимией данного района.
Историк, который начинает обрабатывать топонимический материал, должен поэтому прежде всего восстановить первоначальный вид географического названия и объяснить все его изменения и варианты, которые сохранились в исторических источниках. Без этого проблема идентификации топонимов не может быть решена, так как одним из важнейших признаков тождества географических реалий, о которых идет речь в источниках, служит близость или полное совпадение их наименований. Игнорирование необходимости восстановления промежуточных, переходных форм от того вида, в котором топоним зафиксирован в источнике, до ныне существующих его вариантов, идентификация наименований географических пунктов только на основании их созвучия (так называемый ориентировочно-топонимический метод) могут привести к серьезным ошибкам.
Так, при определении местоположения Игнача Креста — самой северной точки Руси, до которой дошли в 1238 г. отряды монголо-тзтар под командованием Субу- дая и Бурундая,— многие исследователи пытались использовать именно этот метод. Они отыскивали на позднейших картах топонимы, напоминающие по звучанию слова «крест» (г. Крестцы на р. Холове, в 80 км к юго-востоку от Новгорода92) или «Игнач» (д. Игнатицы на р. Полы, в 120 км от Новгорода 93; д. Игнашовка в верховьях р. Ще- берихи, в 150 км от Новгорода94). При этом, однако, авторы пренебрегали как данными этимологии, так и метрологическими указаниями источников. Между тем топоним Крестцы происходит от слова «крестец» (пересечение дорог или улиц), что ставит под сомнение точку зрения В. Н. Татищева и С. М. Соловьева. Указания Новгородской Первой летописи на то, что после падения Торжка «ганяшася окаяньнии безбожници от Торжку Серегерь- скым путемь оли и до Игнача Креста, а все люди секуще, акы траву, за 100 верст до Новгорода»95, не только подкреп-
02 См.: Татищев В. Н. История Российская. М., 1774. Т. 3. С. 465; Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. 2 (Т. 3—4). С. 332. Пр. 276.
93 См.: Иванин М. О военном искусстве и завоеваниях монголов. Спб., 1846; Голицын Н. Русская военная история. Спб., 1877. Т. 1. С 115.
94 См.: Ильин С. Селигерский путь Батыя к Новгороду в 1238 г.// Исторический журнал. 1944. № 4. С. 96—100.
* Новгородская Первая летопись... С. 76, 228.
157


ляют эти сомнения, но заставляют отказаться и от пред положений М. Иванина, М. Голицына и С. Ильина96
Другим примером такого рода может служить тради циопная идентификация города Домагоща, единственный раз упомянутого в Ипатьевской летописи под 6655 годом, с современной д. Маговка (в 38 км к югу от г. Карачева Брянской области). Основанием для их идентификации послужило созвучие названий Домагощ-Маговка. Ученым, однако, не удалось доказать преемственность этих топонимов. Поэтому на карте, составленной А. Н. Насоновым, Домагощ показан на месте Маговки со знаком вопроса. Позже А. К. Зайцеву удалось доказать справедливость сомнений А. Н. Насонова97
Первоначальный вид топонима (так называемый первичный топоним), преемственность его существования вплоть до нашего времени, подтвержденная указанием промежуточных звеньев, могут быть установлены и доказаны лишь тогда, когда историк в достаточной мере владеет данными и методами таких лингвистических дисциплин, имеющих вспомогательное для истории значение, как этимология, историческая фонетика и др. Вместе с ними значительную помощь в обработке и объяснении топонимического материала оказывает текстология, в «ведении» которой находятся история и структура текстов письменных памятников.
Однако даже полное тождество топонима, обнаруженного в источнике, и названия известного географического пункта не является безусловным доказательством идентичности географических реалий, обозначенных ими. В ряде случаев это вызвано омографией (одинаковым написанием) имен при различном их произношении (например, при различном ударении). Выявить такие случаи помогают данные и методы лингвистики, в частности исторической акцентологии и др. Кроме того, как уже отмечалось, существует множество топонимов-тезок, относящихся как к однородным, так и к разнородным географическим объектам. Поэтому при идентификации пространственной
96 См.: Янин В. Л. К хронологии и топографии ордынского похода на Новгород в 1238 г.//Исследования по истории и историографии феодализма. К 100-летию со дня рождения академика Б. Д. Грекова М., 1982. С. 146 -158.
97 См.: Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951 С 64—65 (карта), Зайцев А К Домагощ и границы «Вятичей» XII в.//Историческая география России. XII— начало XX в. С. 21—23
158


информации на основании тождественных или близких по написанию географических названий историк должен особое внимание уделить восстановлению дополнительных определителей-ориентиров, входящих в их состав, или параллельных названий искомого географического пункта.
Исследователь должен учитывать не только графическое тождество, но и тот географический «контекст», в котором существует данный топоним, и который соответственно нашел отражение в источнике. При этом желательно выявить и использовать возможно большее число различных по своему характеру географических названий, в ряду которых упоминается искомый пункт, а также все возможные климатические, фенологические, топографические ориентиры, облегчающие идентификацию. Привлечение таких данных помогает выбрать из ряда омонимичных (одинаково звучащих, но соотнесенных с различными объектами) названий искомый топоним.’ Так, например, только дополнительные данные позволяют установить, что в Поучении Владимира Мономаха упоминается Остерская Белая Вежа на реке Остре, а не Донская Белая Вежа — Саркел98
Недостаточное внимание к «мелочам:», помогающим различать омонимичные топонимы, может привести к недоразумениям даже в самых, казалось бы, простых случаях. Целый ряд исследователей смешивает, например, сведения, относящиеся к двум разным монастырям, расположенным в пригороде Новгорода,— Успенского Коломова и Троицкого Коломецкого. Основанием для ложной идентификации наименований «Коломецкий» и «Коломов» и, следовательно, ошибочного отнесения информации о Ко- ломецком Троицком монастыре к Успенскому монастырю в Коломове послужили: 1) созвучность топонимов; 2) их территориальная близость, 3) существование в обоих пунктах монастырей; 4) наличие в обоих монастырях двух одноименных церквей: Троицкой и Успенской.
Между тем внимательный анализ всей информации, относящейся к окружающему монастыри ландшафту, позволяет достаточно четко разграничивать известия о них. Дело в том, что Коломово — местность на левом берегу Волхова, ниже города, примыкает к Неревскому концу. Коломцы же — урочище на правом берегу Волхова, у самого его истока, значительно выше города по течению.
9в См. Повесть временных лет Ч 2 С 446 Ср Мавродин В В Очерки истории Левобережной Украины Л , 1940 С 199—200.
159


Кроме того, в Коломовом монастыре Успенская церковь — соборная, а Троицкая — трапезная, в то время как в Ко- ломецком — наоборот: соборной является Троицкая церковь, а трапезной — Успенская"
Значительную помощь в идентификации объектов по существующим топонимам оказывают специальные разъяснения и уточнения авторов источника. Например, в Сказании об ослеплении Василька Теребовльского, включенном в «Повесть временных лет» под 6605 годом, его автор, галичанин Василий, указывает: «Ведоша и (Василька) Белугороду, иже град малъ у Киева яко 10 верст в дале»99  100. Такое прямое указание, очевидно, необходимо было для читателей, незнакомых с описываемой местностью. Для них и давались разъяснения. Таким образом, наряду с уточнением, помогающим идентифицировать упоминаемый Василием г. Белгород, историк получает косвенное негативное указание на место создания источника.
Идентификация объектов, с которыми связана территориальная информация источников, позволяет перейти к сопоставлению накопленных данных, их обобщению. В ряде случаев, когда в основе идентификации лежит достаточно известный малораспространенный топоним, связанный с крупным объектом, сохранившимся до наших дней (например, города Киев, Псков, Чернигов и др.), проделанной работы оказывается достаточно для «привязки» изучаемого факта к исторической карте.
Однако чем дальше в глубь веков продвигается исследователь и чем незначительнее географический объект, наименование которого обнаружено в источнике, тем меньше вероятность отыскать на карте топоним, полностью совпадающий или созвучный с ним.
Географические названия исчезали вместе с носившими их населенными пунктами, покинутыми жителями, пересохшими реками и озерами, заброшенными дорогами и т. п. Топонимы стирались из памяти людей вместе со следами объектов, которые они называли. Нередко географическая реалия продолжала существовать, а умирало лишь ее старое имя, данное народом, который ушел из этих мест. Его сменяло новое название, принесенное людьми, говорившими на другом языке. Во всех подобных случаях старые, забытые названия географических объектов в
99 См.: Передольский В. С. Новгородские древности. Записки для местных изысканий. Новгород, 1898. С. 91—92; Янин В. J1. Новгородская феодальная вотчина. С. 16—17, и др.
100 Повесть временных лет. Ч. 1. С. 173.
160


большей или меньшей степени теряют свою адресную функцию, а вместе с ней и «привязку» к определенному месту. Потеря адресной функции наблюдается и у тезоименных объектов, в названиях которых нет дополнительных ориентиров.
При работе с такими топонимами перед историком встает задача их локализации, т. е. отнесения к определенному месту на исторической карте, установления, к какому известному географическому пункту относится данный топоним. Процедура локализации необходима и в том случае, когда вообще отсутствуют прямые указания на место совершения событий или работы автора над источником. Она обычно включает два этапа: ориентировочный и уточняющий. На первом из них исследователь, насколько это возможно, ограничивает территорию, к которой относится топоним. На втором — уточняет его местонахождение в установленных пределах. Затем следует проверка полученных результатов.
Рассмотрим эти этапы подробнее.
Ориентировочная локализация должна начинаться с систематизации пространственной информации. Следует различать данные, определяющие место создания источника, и сведения, относящиеся к событиям, описанным в нем.
Выделив информацию, связанную с источником, мы должны определить, какая ее часть пространственно характеризует людей, связанных с созданием источника, а какая — сама источник на различных этапах его существования. При этом необходимо четко разграничить сведения, непосредственно относящиеся к автору памятника, редактору (или редакторам), а также переписчикам текста. Если это возможно, желательно особо выделить свидетельства, способные указать место, где находился предполагаемый читатель документа.
Анализируя Житие Феодосия Печерского, написанное монахом Киево-Печерского монастыря Нестором, А. Г Кузьмин пришел к выводу, что это произведение предназначалось для тех, кто мог не знать Киева и его окрестностей, и создавалось скорее всего за пределами Киевской земли. Основанием для такого вывода послужило разъяснение Нестора, что Киев — стольный город, а Василев расположен поблизости от него101.
161 См.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 152—153.
161


Затем необходимо отделить информацию, которая может быть использована для локализации данного списка (или списков) источника, от данных, указывающих на место создания его редакций, изводов и первоначального текста.
Язык (лексика, орфография, стилистика и т д.) и почерк (если перед нами автограф) позволяют определить территориальное происхождение автора. Это сравнительно устойчивые признаки, медленно изменяющиеся во времени. Они могут долго сохранять черты, связанные с тем периодом, когда автор источника только учился говорить и писать, и, следовательно, особенности языка и почерка той территории, где автор жил в детские и юношеские годы. Вместе с тем они могут быть совсем не характерными для местности, где написан источник, лежащий перед исследователем. Поэтому и язык и почерк характеризуют место создания источника лишь опосредованно, через человека, написавшего текст, да и то при условии достаточной обоснованности предположения, что лексические, морфологические, синтаксические и прочие особенности речи, а также почерк его автора обычны для данной территории, не являются для нее исключением.
То же можно сказать о языке и почерке редакторов или переписчиков, через руки которых прошел текст источника.
Довольно сложно бывает выделить языковые особенности всех людей, так или иначе перерабатывавших данный памятник. Для этого историк должен обладать достаточными познаниями в области исторической грамматики русского языка, истории русского литературного языка и других историко-филологических дисциплин. Такая работа должна проводиться на основе предварительного текстологического изучения источника, которое позволяет выделить основные этапы в его развитии.
В то же время, если с помощью текстологического анализа удается более или менее точно восстановить этапы создания источника, к которым относится каждое из этих изменений, историк получает важный материал для определения места работы редакторов или переписчиков источника.
Если историку известно, кто был автором источника, его имя, фамилия, прозвище (которые сами могут нести важную пространственную информацию), место, где он жил и работал в тот или иной момент, и многое другое, исследователь получает дополнительные основа-
162


ния для локализации источника Необходимым условием установления места создания памятника в таком случае является дата источника. Ее сопоставление с датами пребывания автора в том или ином пункте позволяет с большой степенью вероятности указать, где создавался данный источник.
Аналогичные результаты дает сопоставление анализируемого источника с уже локализованными текстами того же автора, написанными приблизительно в одно время. Чем ближе даты сравниваемых источников, тем больше вероятность, что они создавались в одном районе или даже пункте.
Основанием для локализации источника может послужить в ряде случаев упоминание места совершения событий, описываемых в нем. Это, в частности, становится возможным, если автор упоминает о том, что он был их непосредственным участником или очевидцем, если ему известны мелкие детали происходившего или он может досконально описать местность. Свидетельствует о месте возникновения источника и особое внимание автора к описываемой территории и тому, что на ней происходит. При этом, как отмечает Д. С. Лихачев, «вопрос о местном происхождении того или иного памятника связывается с целым рядом других: с вопросом о политических идеях памятника, с вопросом о близости его к другим произведениям той же местной литературы, с вопросом о близости автора к тому или иному политическому деятелю и т. д. Чем больше „обрастает" вопрос такого рода связями, тем конкретнее и доказательнее он может быть решен»102.
В свою очередь, по месту создания источника, сохранившего перечисленные черты, облегчается локализация событий, описанных в нем.
Наиболее характерной чертой, позволяющей судить, где находился предполагаемый читатель данного источника, являются авторские разъяснения, касающиеся местных топонимов, обычаев и т. п. Надо отметить, что такие данные с большой осторожностью следует использовать для локализации самого источника, поскольку он мог создаваться совсем не в том месте, для жителей которого был написан. Возможно, в некоторых случаях это могло отразиться на лексике и грамматике текста, летосчисли- тельной системе, которой пользуется автор, и т д.
102 Лихачев Д С Текстология С. 298--301,см также Пронш те"
А П Методика исторического источниковедения. С. 211 213
163


Итак, устанавливая, где и когда жил автор,, откуда он родом, где находились его читатели, мы волей-неволей одновременно косвенным путем решаем вопрос о месте создания источника. Перечисленные сведения необходимо увязать с данными текстологии, палеографии, с политической обстановкой в стране и другими моментами.
Локализация источника, как правило, начинается с локализации списка, который находится в распоряжении историка. Используя в комплексе данные, полученные на основе анализа материала, на котором написан источник, выявленные территориальные особенности почерка, орнамента, переплета, местные лингвистические черты текста, общую классовую, политическую направленность памятника историк может достаточно уверенно определить регион, к которому следует отнести данный источник.
При отсутствии прямых указаний, достаточно полных, чтобы в очерченных рамках точно установить место, где источник был создан, дальнейшая работа по его локализации ведется так же, как и при определении места совершения любого другого исторического события.
Ориентировочная локализация исторических событий обычно начинается с установления типа и вида объекта, к которому она относится (город, село, деревня, река, озеро и т. д.). Часто в источнике прямо указывается географический термин (в ряде случаев — местный географический термин), который определяет, что именно, какую географическую реалию характеризуют полученные историком сведения. При отсутствии прямых указаний такого рода исследователь обращается к прямой неосознанной пространственной информации: топоформантам и личным окончаниям топонимов, называющих данные пункты. Следует, однако, помнить, что в результате транстопонимизации содержание неосознанной информации может не соответствовать непосредственно называемому объекту. Поэтому, восстанавливая тип или вид географического объекта по таким «вторичным» признакам, необходимо учитывать и использовать всю совокупность такого рода информации, имеющейся в распоряжении историка, без единого исключения. В случае выявления противоречий в прямой пространственной информации, как осознанной, так и ненамеренной, необходимо выяснить, не относятся ли противоречивые сведения к различным моментам существования данной реалии; не связаны ли они с различными географи-
164


ческими объектами или же, наконец, не допущена ли ошибка в каком-либо источнике, и если да — в каком именно тексте, в каком месте и почему.
Затем следует определить границы территории, на которой располагался локализуемый объект. Для этого могут быть использованы имена владельцев земель, от которых образованы посессивные антропотопонимы (если известно, где располагались владения данных феодалов), этнонимы, входящие в состав этнотопонимов, и другие косвенные пространственные указания.
Особое внимание следует уделить относительно негативным пространственным указаниям: контрастирующим определителям в составе топонимов, отойконимическим прозвищам участников событий и т. п. Они, как правило, позволяют существенно сузить возможные границы определяемой территории.
Если в источнике вообще не называется пункт или место, где происходило событие, приблизительно локализовать его помогают упоминания этнических групп, населяющих данную территорию, имена участников событий (при условии, что известно, где они могли находиться в то время, когда происходили изучаемые события).
Дополнительные основания для локализации могут предоставить историку описания растительного и животного мира (данные исторической геоботаники и исторической биогеографии), топографических особенностей местности, на которой происходили события. Особый интерес для исследователей, занимающихся локализацией исторического события, прямые сведения о месте совершения которого отсутствуют, представляют упоминания о наблюдении его участниками некоторых астрономических явлений, в частности солнечных затмений. С каждым годом все более широко могут использоваться в подобных целях данные гелиобиологии и гелиоклиматологии.
Приблизительна установив территорию, на которой происходили изучаемые события, историк получает дополнительные основания для окончательной локализации топонимического материала, утратившего по различным причинам свою адресность, а также для выбора наиболее вероятных пунктов, где могли состояться события, прямую пространственную информацию о которых не донесли до нас источники.
Краеугольным камнем решения большинства историкогеографических вопросов по косвенным данным является локализация безадресных ойконимов. Именно по городам
165


и селам определяются административные и владельческие границы: между населенными пунктами пролегали торговые и военные пути.
Более или менее точная пространственная «привязка» наименований к конкретным поселениям в приблизительно известных границах обычно связана с кропотливой работой по изучению истории населенных пунктов данного района. Уточнение вопросов, связанных с появлением селения, его первоначальной владельческой принадлежностью и переходами от одного феодала к другому, нередко дает в руки историка ту самую информацию, без которой он не может решить, с каким именно пунктом связан топоним, сохраненный источником.
Восстановить историю селения может помочь наблюдение С. Б. Веселовского, что «древнейшими названиями являются производные от собственных имен, вроде: Михайловское, Ивановское, Вельяминово, Микульское и т. п. С XIV в. входят в обыкновение прозвища, и второй по времени слой названий данной местности составляют названия селений, производные от прозвищ... Названия, данные по храмам, все более позднего происхождения. Следует еще заметить, что замена одних названий другими наблюдается чаще всего в XIV и XV вв. С конца XV в. правительство начинает производить периодические описания: названия селений фиксируются в официальных документах, и случаи замены старого названия новым становятся крайне редкими»103.
В качестве примера использования данных по истории селения для установления его местонахождения приведем локализацию С. Б. Веселовским села Козодавлева (Козодавдя). Ему соответствует с. Успенское-Траханеево на р. Клязьме в 20 км от Москвы. Во второй половине XV ш оно принадлежало Якову Козодавлю и именовалось по владельцу. В конце того же столетия оно перешло к великому князю Ивану III, а от неЛэ — к грекам Траханиотам. По новым владельцам село стало называться Траханеевым, а по церкви, в нем расположенной, Успенским104. Без изучения истории этого села локализация топонима «Козодавлево» была бы невозможна.
При локализации топонимов, не попавших на современные карты, необходимо обращать внимание на близкие
103 Веселовский С. Б. Топонимика на службе у историка. С. 39.
104 См.: Веселовский С. Б. Село и деревни в Север(о-Восточной Руси XIV—XVI вв. М., Л., 1936. С. 74.


но звучанию топонимы, относящиеся к географическим объектам другого рода, нежели реалия, интересующая историка. Эти названия могли возникнуть в результате переноса их со старого исчезнувшего впоследствии пункта. В писцовых книгах XV в. упоминается село Карам- зинское, располагавшееся недалеко от Сергиева Посада. Позже, в конце XVI в., оно именовалось уже Копниным (Марьинским-Копниным) — по имени владелицы, вдовы радонежского боярина Марии Копниной. В XVII в. селение прекратило свое существование. Местонахождение его оставалось бы неизвестным, если бы пруд на окраине современного Загорска не назывался Копниным. Это, по утверждению С. Б. Веселовского,— единственный след селения, исчезнувшего три века назад105
При отсутствии в источниках указаний наименования искомого пункта историку приходится довольствоваться вероятностным результатом, основанным на выборе наиболее подходящего, по мнению исследователя, места, где могло совершиться изучаемое событие. Точность произведенного выбора зависит от опыта историка, знаний исторического фона, на котором разворачиваются события, той «внеисточниковой* информации, которой располагает ученый. Подобный выбор должен опираться на возможно большее число косвенных данных. Особое внимание должно быть обращено на поиск и анализ сведений, позволяющих отбросить прочие варианты.
Каждый вывод относительно места совершения события желательно еще раз проверить. Подтверждение полученных результатов должно опираться на конкретный анализ исходного (или предполагаемого) топонима, географического контекста, в котором он «существует» в источнике, в сопоставлении с историческими и географическими условиями рождения и эволюции отождествляемого с ним объекта и его названия. Тем самым на заключительном этапе локализации историк выполняет основное правило топонимического анализа: уточняет свои выводы о причине выбора данного названия, его этиологии, смысловом содержании и этимологии, имея перед собой называемый географический объект106. При локализации топонимов, связанных с объектами (прежде всего по-
105 См. Веселовский С Б. Топонимика на службе у историка С. 31
106 См.. Мурзаев Э М География в названиях 2-е изд. М.. 1985. С. 116.
167


селениями), прекратившими свое существование, лучшим подтверждением истинности полученных результатов является археологическое обследование местности.
Кратко остановимся на методике определения маршрутов торговых и военных путей, а также исторического районирования территорий. Как правило, маршруты торговых караванов и военных походов совпадали. В ряде случаев их восстановление связано с локализацией дромони- мов — собственных имен путей сообщения. Обычно в состав дромонима входит название обоих или одного из пунктов, которые связывает данная дорога: путь из Варяг в Греки, Владимирский тракт, Селигерский путь и т. п. Это значительно облегчает локализацию. Установив общее направление данного пути сообщения, историк должен попытаться выявить в источниках названия географических пунктов, через которые он проходил. Связанные с ними топонимы конкретизируют представления о маршруте, по которому проходила дорога. При отсутствии прямых указаний такого рода необходимо попытаться выявить на исторических картах топонимы, в состав которых входят географические термины, связанные с передвижениями. Подобные топонимы помогают восстановить более или менее стабильные дороги, существовавшие в древности.
Так, немаловажную роль в исследовании Н. В. Мят- лева, попытавшегося восстановить Селигерский путь, сыграли поиски топонимов, этимологически связанных с путевыми терминами. По писцовым книгам исследователю удалось определить, что на перешейке, разделяющем озера Велье и Уклейно, существовала деревня Переволока, а еще дальше на север, между озерами Уклейно и Плотишна, а также в Городенском погосте у Врусского озера, располагались еще две деревни с таким же названием. Эти деревни и послужили опорными вехами для выяснения кратчайшего пути, пролегающего от Селигера по озерам и руслам рек до Новгорода107
Если передвижения совершались не по обычному, устоявшемуся пути, историк должен уметь приблизительно определить их маршрут. В летнее время при движении посуху он обычно пролегал по водоразделам, в зимнее — по замерзшим рекам, представлявшим прекрасный санный
107 	См.: Мятлев Н. В. Игнач Крест и Селигерский путь//Труды XV Археологического съезда в Новгороде, 1911. М., 1914. Т 1 С. 335— 346.
168


путь. Если передвижение осуществлялось водным путем, маршрут определить легче: достаточно установить, по каким рекам и озерам плыли путешественники. Вспомогательными ориентирами при этом могут служить упоминания населенных пунктов, которые проезжали, проходили или проплывали участники передвижений, а также поселения, названия которых связаны с волоками.
Проблему приблизительного определения пути следования историк решает и при локализации событий, которым предшествовали передвижения их участников. В подобной ситуации часто необходимо бывает установить не только направление движения, но и расстояние, которое было пройдено. Прямые указания такого рода переводятся в метрическую систему мер с помощью метрологии. Правда, метрологам удалось лишь приблизительно установить метрическую величину верст и поприщ, употреблявшихся для измерения больших расстояний в русских источниках XI — XV вв. А при переводе в километры верст, упоминающихся в документах XVI — XVII вв., необходимо помнить, что речь могла идти как о верстах межевых, тысячесаженных, так и о путевых (в 500 саженей)108 В еще более трудном положении оказывается историк, если автор исследуемого текста пользовался неопределенными мерами расстояний, например «днями пути».
В тех случаях, когда расстояние не указано в источнике прямо, историку приходится прибегать к приблизительным расчетам. Для измерения пути в несколько сот километров обычно бывает достаточно измерить по карте кратчайшее расстояние между крайними точками, а затем увеличить его на треть. Полученное число будет приблизительно равно протяженности дороги. В целом такой расчет дает удовлетворительные результаты109 Но при измерении небольших расстояний этот метод допускает значительные погрешности. Поэтому в подобных случаях лучше измерять расстояние по мелкомасштабной карте, наметив предварительно возможный маршрут.
Определить преодоленное расстояние по карте историку помогают данные и методы картографии (науки о географических картах), в частности ее раздела, посвященного разработке методов анализа картографических
108 См.. Каменцева Е. И Устюгов Н. В. Русская метрология 2гс изд. М., 1975. С. 87 — 89.
109 См.: Разин Е. Р История военного искусства. М., 1957 Т 2
С. 95.
169


источников и способов использования карт,— картоведения. Без знания этих дисциплин историк может допускать существенные погрешности, смешивая, к примеру, кратчайший путь между двумя географическим точками (ортодромия) с прямой, проведенной между ними по карте (локсодромия). Произвести точный расчет расстояния по карте помогает картометрия — другой раздел картографии, изучающий способы измерения по карте.
В случаях, когда в источниках расстояния указаны «в днях пути», исследователь должен учитывать не только маршрут, но и скорость движения. Скорость передвижения по суше зависела от времени совершения похода или путешествия, способа передвижения, погодных условий, рельефа местности и сложности маршрута, величины пути, численности совершающих передвижение лиц, организации передвижения и тому подобных факторов. Чем полнее они будут учтены, тем точнее окажутся расчеты. Поскольку в большинстве случаев все эти факторы установить по источникам не представляется возможным, историку чаще всего приходится основываться на средних цифрах.
Как мы уже отмечали, мнения специалистов о средней величине суточного перехода существенно расходятся. Одни исследователи, и их большинство, считают, что он составлял 25—30 км110. Другие принимают день пути равным 40—45 км. В то же время известно, что форсированный односуточный пеший переход мог достигать 75—80 кмш.
Расходятся данные и о среднем расстоянии, преодолеваемом за день всадником: от 50—60 км до 75—85 км. В исключительных случаях конные войска могли проскакать до 100—125 км за сутки112.
Скорость передвижения по рекам зависела от направления движения (вверх или вниз по течению), скорости течения реки, а также собственной скорости судна. Известно, что при спуске вниз по течению таких рек,
1,0 См.. Афанасьев В. А Вероятный путь князя Игоря Северского. С. 47; Строков А А. История военного искусства. М., 1955. С. 16, 191, 295; Кудряшов К В. Половецкая степь. С. 50—51, 117, и ми. др.
111 См.: Федоров В. Г Кто был автором «Слова о полку Игоревен... С. 33—34, 40—41, 172.
1,2 См.. Кудряшов К В. Половецкая степь. С. 117; Рыбаков Б. А Военное дело//История культуры Древней Руси. Домонгольский период. М., Л., 1948. T 1 С. 407; Федоров В. Г Кто был автором
«Слова о полку Игорсве» С. 41 и др.
170


как Днепр и Дон, суда в среднем проходили в день от 70 до 90 км. Корабли, двигавшиеся вверх по реке, проходили приблизительно по 30 км в день 13
Средняя скорость передвижения по морю, по расчетам И. Е. Забелина, составляла от 35 до 60 км в день. Крупные галеры, появившиеся на Руси в конце XVII в., в день могли пройти до 100—150 км114. Скорость крупных парусных судов при попутном ветре достигала 300 км в сутки.
Разновидностью косвенных указаний на расстояние между географическими пунктами являются упоминания о получении в данном месте известий о событиях в других районах страны. Их «перевод» в метрологические единицы связан с только что рассмотренными вопросами о скорости й маршруте передвижения, поскольку именно от них зависели сроки передачи информации на большие расстояния. В свою очередь, восстановленные маршруты походов, торговых путей дают ценный вспомогательный материал, позволяющий локализовать многие населенные пункты, определить приблизительные границы государств и земель, других административных единиц, исторических областей.
Основу для исторического районирования территории представляют комплексы топонимов, входящих в состав упоминаемого в источнике региона, и наименований пунктов, находящихся за его пределами. Так, верная локализация летописного Домагоща, наряду с упоминающимися в источниках другими населенными пунктами, позволили А. К. Зайцеву определить контуры территории, которая в XII в. называлась «Вятичи». Основой для этого послужило указание источников, что Домагощ не входил в состав «Вятичей», но располагался в непосредственной близости от их пределов116.
В ряде случаев интересный материал, помогающий восстановить административные и государственные границы, дает порядок перечисления топонимов в списках, входящих в эти границы поселений, податных центров и тому подобных объектов. При этом важно установить,
1,3 См.: Загоскин Н. П. Русские водные пути и судовое дело в допетровской России. Казань, 1910. С. 69; Воронин Н. Н. Средства и пути сообщения//История культуры древней Руси. Т. 1. С. 285, 291; Маковкин Л. Ф. Русское судостроение от возникновения до конца XIX в.//Генриот Э. Краткая иллюстрированная история судостроения. Л., 1974. С. 127.
114 См.: Забелин И. Е. История русской жизни с древнейших времен. М., 1879. С. 364—366; Маковкин Л. Ф. Русское судостроение... С. 119; Строков А. А. История военного искусства. С. 216.
1,5 См.: Зайцев А. К. Домагощ и границы «Вятичей» XII в. С. 23.
171


по какому принципу составлен данный перечень. Нарушение такого принципа могло свидетельствовать об изменении первоначальных границ.
Например, анализ порядка упоминания всех центров и погостов, входивших в состав Смоленского княжества, в Уставе князя Ростислава (1136) позволил Л. В. Алексееву проследить рост Смоленской земли с 1054 по 1136 г. Основу списка составлял перечень податных центров в географической последовательности. Эта часть отражала, по мнению Л. В. Алексеева, первооснову, экономическую базу, благодаря которой в 1054 году смогло выделиться Смоленское княжество. Впоследствии список дополнялся наименованиями географических пунктов, которые охватывались княжеской данью позднее. Эта часть списка отражает уже не географическую последовательность, а порядок постепенного присоединения к владениям смоленского князя новых территорий116.
Границы владений крупных феодальных семей могут быть установлены по посессивным ойконимам, отразившим имена людей, которым принадлежали эти поселения. Сопоставление всей массы владельческих антропотопонимов с данными генеалогии позволяет довольно точно определять размеры, границы и местоположение не только исходного участка, переданного в держание основателю «фамилии», но и последующие его изменения (присоединение новых участков, дробление вотчины между наследниками и т. д.)117 Иногда посессивные названия были связаны не с именами членов данного феодального рода, а с именами и прозвищами их слуг, которым передавались во временное держание отдельные поселения. Проанализировав названия селений (Шолохов, Лысково, Марфино-Щибрино, Горки-Якшилово, Хлябово- Чертово, Ельдегино), расположенных неподалеку от с. Тройца-Сельцы, бывшего центром Селецкой волости, и сопоставив их с именами «извечных» слуг митрополичьего дома, упоминаемых в актах рубежа XV—XVI вв. (Якшиловы, Щибрины, Ельдегины, Чертовы, в их числе Иван Шолох и Василий Лыско Михайловичи Чертовы),
С. 	Б. Веселовский пришел к выводу о принадлежности
1,6 См.: Алексеев Л. В. Смоленская земля в IX—XIII вв. Очерки истории Смоленщины и Восточной Белоруссии. М., 1980. С. 46.
^‘7 Подробнее см.: Веселовский С. Б. Топонимика на службе у историка; его же. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. М., 1978. С. 190—206; Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина, и др.
172


перечисленных селений митрополичьему дому. В результате исследователю удалось «с некоторым приближением к истине» определить первоначальную территорию Селец- кого «княжества» митрополитов118.
Уточнить выявленные таким образом границы позволяют топонимы, включающие географические термины, обозначающие границу, типа «Межа», «Межник», «Рубеж», или поселения, характерные для приграничных районов, например «Слобода» и др.119 Следует также обращать внимание на географические объекты, находящиеся в пограничной зоне, которые могли служить естественными рубежами: реки, крупные водоразделы и т. д.
Интересный материал для проверки восстановленных пределов единиц территориального деления дают археологические материалы. При их использовании следует, однако, помнить, что административные территориальные границы могли не совпадать с племенными или этническими территориями, выявленными археологическим путем. Кроме того, нельзя забывать, что пока еще не решен вопрос о том, насколько тесно связаны ареалы археологической культуры и границы обитания этноса — ее носителя.
1,8 Веселовский С. Б. Топонимика на службе у историка. С. 50— 51; его же. Труды по источниковедению и истории... С. 204—205.
119 Веселовский С. Б. Топонимика на службе у историка. С. 48; Алексеев Л. В. О распространении топонимов «Межа» и «Рубеж» в Восточной Европе//Славяне и Русь. М., 1968. С. 245—250, и др.


ГЛАВА IV
МЕТОДИКА ИДЕНТИФИКАЦИИ ЛИЧНОСТИ
Одной из интереснейших и в то же время сложнейших задач, встающих перед исследователем с самых первых шагов по изучению избранной темы, является проблема идентификации исторических лиц, т. е. установление их тождества по совокупности общих и частных признаков. С этой проблемой историк сталкивается уже на источниковедческом этапе исследования: определение имени автора (атрибуция) источника является одной из важных задач его внешней критики. Конечно, о характере содержащейся в источнике информации судят прежде всего по его содержанию, а не по автору. Да и не для всех групп исторических источников атрибуция одинаково важна. Потребность в ней выше для повествовательных памятников и ниже для законодательных документов, актов, грамот и т. п. источников. Тем не менее историк всегда должен ясно представлять, с кем он «беседует», когда читает данный источник, кому он задает вопросы и кто на эти вопросы «отвечает».
Знание имени автора или составителя источника, редактора или инициатора создания текста часто позволяет точнее установить место, время и обстоятельства возникновения документа, полнее раскрыть его социальное и политическое значение и направленность, выяснить причины его появления. Особенно важно определить авторство сознательных редакторских изменений текста. «Чем конкретнее выступит перед нами древнерусский книжник,— писал по этому поводу Д. С. Лихачев,— который вносил в текст изменения, его намерения, его идеология, социальное положение и т. д.,— тем убедительнее будут все те объяснения разночтений, которые дает текстолог, тем более «связанными» между собой окажутся эти изменения, «связанными» не той или иной объединяющей их рубрикой классификации, а самою личностью делавшего их книжника»1
1 Лихачев Д С Текстология. С. 184 185.
174


Кроме того, даже неполная атрибуция источников обогащает представления ученых об отдельных истори ческих деятелях, помогает глубже оценить общественно- политическое значение документов, их влияние на совре менников и т п Еще большее значение приобретает проблема идентификации личности при сборе и накоплении фактической информации по изучаемому вопросу, ее обработке и обобщении Ошибочное отнесение тех или иных действий или высказываний какому-либо историческому лицу, равно как и лишение их другого лица, ведет к искажению наших знаний и представлений об изучаемых процессах, явлениях, событиях и конкретных людях, о прошлом в целом.
§ 1 АНАЛИЗ ПРЯМОЙ ИНФОРМАЦИИ О ЛИЧНОСТИ
Важным основанием для установления тождества лич ности является прямое указание собственного имени человека. К числу антропонимов (собственных имен, кото рые может носить человек) относятся: личное имя, проз вище, кличка, отчество, фамилия, псевдоним, криптопим Их изучением занимается антропонимика — отрасль на учного знания, которая является одновременно вспомогательной исторической дисциплиной и составной частью лингвистики.
Личные имена — это имена, которые присваиваются при рождении людям и под которыми они известны в обществе2 Личное имя исторического лица может содержаться в тексте источника, стоять в качестве подписи, называться в заголовке или в конце памятника Оно несет богатую и разнообразную информацию. При установлении личного имени следует различать канони ческие и неканонические имена
Каноническое имя — «истинное», «настоящее» имя человека, закрепленное традициями христианской рел'игии В отечественных источниках к числу канонических обычно относятся православные имена, взятые из церковного календаря, где имена канонизированных святых перечислены по месяцам и дням их празднования (так называемые календарные, или агиографические, имена) На ранних этапах развития феодального общества каноническими были, как правило, только крестные (крестиль-
2 См Чичагов Н Д Mj истории русских имен, и фамилии
М . 1959 С 5
175


ные, церковные), монашеские (иноческие) и схимнические имена.
Крестное имя давалось человеку при крещении. Оно обычно выбиралось священником из церковного календаря в соответствии с именем святого, память которого праздновалась в день рождения или крещения человека. Встречаются и иные мотивы присвоения человеку того или иного имени. Так, мирское имя таинственной инокини Досифеи, заключенной в 1785 г. в Ивановский монастырь,— Августа — явилось одним из аргументов для ее идентификации с легендарной княжной Таракановой. Дело в том, что день памяти мученицы Августы (24 ноября) был весьма знаменательным для предполагаемых родителей княжны и, следовательно, имя дочери было ими выбрано не случайно. Поздним вечером 24 ноября 1741 г. начался дворцовый переворот, приведший на российский престол Елизавету Петровну, а ровно через год, 24 ноября 1742 г., императрица обвенчалась с графом Разумовским. Согласно легенде, через два-три года после заключения этого бра ка Елизавета Петровна тайно родила дочь, которую и прозвали позже «княжной Таракановой»3.
Крестильное имя в ранних источниках упоминается редко, обычно лишь в сообщениях о смерти данного лица или в текстах, написанных после его кончины. Возможно, это было связано с суеверными представлениями о необходимости скрывать «подлинное» имя, связывающее человека с небесным «покровителем», «патроном», «анге- лом-хранителем», чтобы уберечь его носителя от «порчи», «сглаза». Поэтому историку часто приходится восстанавливать крестильное имя по косвенным признакам, широко привлекая данные сфрагистики, искусствоведения, генеалогии, геортологии и нумизматики.
В древней Руси было популярно обозначение крестильных имен и отчеств заказчиков икон, произведений мелкой пластики и ювелирных изделий, владельцев вислых печатей (вплоть до XV в.) путем изображения на этих предметах святых, имеющих прямое отношение к семейному патронату. Благодаря изображениям патрональных святых, путем их сопоставления с данными генеалогии могут быть восстановлены крестильные имена и отчества владельцев древнерусских печатей и атрибутированы
3 См.: Шамаро А. Легенда или быль? Кто же она такая — княжна Тараканова?//Нсделя. 1982. № 42.
176


многие художественные произведения Древней Руси4.
Косвенным основанием для восстановления крестильного имени князя может явиться свидетельство о строительстве церкви или монастыря, поскольку в княжеской среде существовал обычай сооружения церковных построек во имя своих святых патронов. Так, строительство князем Всеволодом Ярославичем церкви св. Андрея, при котором его дочерью Янькой был основан монастырь, рассматривается В. Л. Яниным как косвенное подтверждение принадлежности этому князу крестильного имени Андрей5. А сообщение «Повести временных лет» под 882 годом о том, что на могиле Аскольда была поставлена церковь св. Николы, дало основания некоторым ученым предполагать, что Аскольд был христианином и носил крестильное имя Никола6. По аналогичным причинам Ярославу Мудрому приписывается основание Юрьева, или Георгиевского, монастыря в 3 верстах от Новгорода7
Следует также помнить, что на Руси существовал обычай давать детям имена (как языческие, так и крестильные) в честь деда или бабки, что также может рассматриваться в качестве косвенного указания на принадлежность данному лицу имени, совпадающего, например, с именем деда. Исходя из этого обычая В. А. Кучкин предположил, что сестру Владимира Мономаха звали не Екатериной, как записано в Лаврентьевской летописи, а Ириной (чтение, сохранившееся в Ипатьевской летописи). Свой выбор исследователь объяснил тем, что имя дочери Всеволода Ярославича скорее всего повторяло имя матери Всеволода — княгини Ирины, второй жены Ярослава Мудрого8.
4 См.: Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. Т. 1.
С. 87—132, т. 2, С. 6—14; его же. Очерки комплексного источниковедения. С. 182—192; его же. О первоначальной принадлежности так называемого шлема Ярослава Всеволодовича//Советская археология. 1958. № 3. С. 54—60; его же. Еще раз об атрибуции шлема Ярослава Всеволодовича//Древнерусское искусство. Художественная культура домонгольской Руси. М., 1972. С. 235—244; его же. Патро- нальные сюжеты и атрибуция древнерусских художественных произведений//Византия. Южные славяне и древняя Русь. Западная Европа. Искусство и культура. М., 1973, и др.
6 	См.: Янин В. Л. Актовые печати... Т. 1. С. 15—16.
6 См.: Петров Н. И. Историко-топографические очерки древнего Киева (с планом Киева 1638 г.). Киев, 1897. С. 67.
7 См.: Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV—XVI вв. По «житиям святых». М., 1966. С. 48.
8 См.: Кучкин В. А. О маршрутах походов древнерусских князей на государство волжских булгар в XII— первой трети XIII в.//Историческая география России. XII— начало XX в. С. 34. Прим. 20.
7 Зак. 1707
177


Иногда у членов одного рода прослеживается определенная связь между традиционными языческими и крестильными именами. Так, например, для черниговских князей характерно сочетание чрезвычайно редкого для княжеской среды христианского имени Никола с языческим именем Святослав9
До второй половины XV в. крестильные имена в подавляющем большинстве случаев удается установить только для представителей феодальной верхушки — князей, членов их семей и бояр. Основная масса населения того времени — крестьяне, ремесленники, торговцы — обычно употребляли некалендарное, языческое имя. Следовательно, упоминание в источнике крестильного имени можно рассматривать в качестве признака, косвенно указывающего на социальную принадлежность человека.
Монашеское имя было вторым каноническим именем, которое получал человек при постриге в монахи. Оно заменяло его прежнее мирское имя. Обычно постригаемый получал имя того святого, память которого отмечалась в день пострижения, либо календарное имя, которое начиналось на ту же букву, что и мирское имя монаха. Так, например, Новгородская Первая летопись упоминает боярина Прокшу Малышевица, принявшего при пострижении имя Порфирий, инока Варлаама, в миру боярина Вячеслава Прокшинича, новгородца Махалко, который постригся под именем Митрофана, и др.10
Схимническое имя давалось монаху при «третьем крещении» — принятии большой схимы вместо его монашеского имени. Оно давалось также московским царям и боярам, многие из которых по традиции принимали схиму перед смертью. Часто схимникам, а иногда и монахам давали календарные имена, редко употреблявшиеся в миру в качестве крестильных. Это облегчает идентификацию лиц, их носивших, а также может служить дополнительным основанием для определения их социального положения. Все это требует от историка достаточных познаний в области геортологии и агиографии. Определить необходимую дату празднования памяти христианского святого можно с помощью святцев, месяцесловов,
9 	Успенский Б А Филологические разыскания в области славянских древностей. Реликты язычества в восточнославянском культе Николы Мирликинского. Л\., 1982. С. 36 — 37
,0См Новгородская первая летопись. С. 50, 79, и др
178


кандакариев, прологов и календарных помет, а также обобщающих работ по геортологии11
С течением времени канонические имена постепенно вытеснили в быту неканонические и стали употребляться как единственное имя человека. При этом они зачастую принимали неканоническую форму в произношении и написании. В то же время целый ряд языческих, некалендарных имен светских и религиозных деятелей русского средневековья, канонизированных православной церковью, перешел в разряд имен календарных (например, Глеб, Борис, Владимир, Ольга и др.). Использование их в качестве имен канонических могло иметь место только после канонизации данного святого12.
В некоторых случаях каноническое имя может помочь в определении вероисповедания данного лица, так как многие календарные имена православной, католической и протестантской христианских религий отличаются друг от друга, а дни памяти одних и тех же святых зачастую отмечаются в разные дни.
При работе с каноническими именами следует помнить, что с именами некоторых святых было связано два или даже несколько праздников в году. Например, Николин день отмечался 9 мая и 6 декабря, день св. апостола Фомы — 30 июня и 6 октября, а с именем Иоанна Предтечи связан был целый ряд праздников: рождество Иоанна (Ивана-Купалы) — 24 июня, усекновение главы Иоанна (Иван сухой, или постный) — 29 августа, первое и второе обретение главы Иоанна — 24 февраля, третье обретение главы — 25 мая и др.
Кроме того, в церковных календарях встречаются святые-тезки. Так, например, кроме праздников, связанных с именем Иоанна Предтечи, отмечались также день Иоанна Лествичника (30 марта), день Иоанна Златоуста (13 ноября) и т. д. Всего в году отмечалось 62 праздника, так или иначе связанных с именем Иоанна. День препо-
См.: Словарь исторический о святых, прославленных в Российской церкви, и о некоторых подвижниках благочестия местно чтимых. Спб., 1836; Полный месяцеслов всех празднуемых православною католическою восточной церковью святых, собранной из московских и киевских святцев, из Пролога и Четьи-Минеи, с приобщением к нему на конце толкования имен по алфавиту. Спб., 1848; Протопопов Д. И. Жития святых, чтимых православною Российскою церковию, а также чтимых греческою церковию, южнославянских, грузинских и местночтимых в России. М., 1884, и мн. др.
12 	См.: Голубинский Е. Е. История канонизации святых в русской церкви 2-е изд. М., 1903.
17Э
Т


добной Параскевы праздновался 14 октября, а через 14 дней отмечался день ее тезки — св. мученицы Параскевы.
Наконец, день чествования некоторых святых был в свое время перенесен. Так, память св. Дорофея, епископа Тирского, отмечалась на Руси 6 июня, а св. Илариона — 5-го числа того же месяца. С XV в. в русских календарных пометах наблюдается перемещение этих праздников: они меняются местами. День св. Дорофея перешел на 5 июня, а св. Илариона — на 6-е. Окончательное утверждение новых дат А. В. Поппэ связывает с проведением никоновской реформы13. Поэтому если религиозный праздник, связанный с именем данного святого, был когда-то перенесен, то следует узнать, к какому времени относится данное указание, а затем — в какой день он тогда праздновался.
Неканоническое (мирское) имя обычно не было связано с религиозными традициями. Оно являлось вторым, необязательным именем светского человека. В древней Руси мирское имя, как правило, выполняло функцию основного имени, поскольку было более известным и употребительным, чем крестное имя. Сначала — это некалендарное, дохристианское имя, не связанное с именем какого-либо святого. Позднее в том же качестве наряду с языческими начинают употребляться христианские имена, обычно в их народной, разговорной, неканонической форме. Например, Микола и Микула вместо канонической формы Николай, Микита вместо Никита, Гюрги вместо Георгий, Нефед вместо Мефодий, Нерон вместо Мирон, Уполон вместо Аполлон, Федосия вместо Феодосия, Офимия вместо Евфимия, Овдокия вместо Евдокия и др. Особенно активно процесс замены языческих имен христианскими протекал в княжеской и боярской среде.
Анализ мирских имен может осложниться рядом обстоятельств. Часто в источниках употребляются уменьшительные и пренебрежительно-уничижительные ф°рмы неканонических имен, что затрудняет восстановление полного имени. Наиболее сложными являются случаи, когда историк встречает омонимические (совпадающие в произношении и написании) формы различных имен, когда, например, неполное имя могло соответствовать двум или нескольким полным. Так, имя Елька могло быть образовано как от Имени Елисей, так и от имени Елпидифор и
13 	См.: Поппэ А. В. К методике проверки летописных дат// Культурное наследие Древней Руси. М., 1976. С. 371.
180


Елизар или являться производным от некалендарного имени Ель; Зинька — от имени Зиновий или Зенон; сокращенное Алеша могло соответствовать и Алексею, и Александру; Митька — Дмитрию и Никите, и т. п.
В то же время в источнике могут встречаться различные вариантные формы одного имени (аллонимы). Например, имена Стехно, Стенша, Степша являются неканоническими вариантными формами одного имени — Степан14.
Прозвища, в отличие от имен, всегда отражают свойства или качества, территориальное или этническое происхождение, место проживания их носителей. Прозвища могли даваться людям в разные периоды их жизни и были известны довольно замкнутому кругу общества15. В связи с этим историку, как правило, редко приходится иметь с ними дело. В то же время это обстоятельство, а также то, что прозвище являлось характеристикой, и обычно довольно меткой, лиц, их носивших, повышает роль прозвищ в установлении тождества личности.
Прозвища следует отличать от языческих древнерусских имен. Однако такое различие не всегда просто установить. Это связано, в частности, с обычаем давать детям имена, образованные от этнонимов, названий животных, растений, тканей и других предметов, «защитные» имена. Судя по всему, именно о таких именах-прозвищах писал Ричард Джемс в своем словаре-дневнике: «(Прозвишше), прозвище, даваемое матерью наряду с крестным именем, и этим прозвищем они обычно и называются»16. Многие из таких имен звучали оскорбительно и поэтому могут восприниматься современными исследователями как прозвища. Так, даже среди дворян XVI в. встречаются имена Чудин, Козарин, Русин, Черемисин, Кобыла, Шевля- га (Кляча), Жеребец, Кошка, Козел, Зверь, Корова, Дятел, Трава, Осока, Редька, Жито, Капуста, Бархат, Аксамит, Измарагд, Лопата, Чобот, Ветошка, Невежа, Не- устрой, Нехороший, Злоба, Незван, Нелюб, Тать и др.17
14 Орфографические, фонетические, фонологические, морфологические, синтаксические, лексические варианты омонимов подробно рассмотрены в кн.: Суперанская А. В. Структура имени собственного. Фонология и морфология. М., 1969. Гл. V
15 См.: Чичагов В. К. Из истории... С. 15.
10 	Ларин Б. А. Русско-английский словарь-дневник Ричарда Джемса. 1618—1619 гг. Л., 1959. С. 102.
17 См.: Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50-х годов XVI в./Подг. к печ. Зимин А. А. М., Л., 1950. С. 9, 115, 130, 137, 186, 189, 192, 193, 197, 200, 226, 240, 245 и др.
181


В этом случае историку могут оказать существенную помощь данные генеалогии: существование подобных имен у членов одной семьи на протяжении нескольких поколений можно рассматривать как подтверждение того, что исследователь имеет дело с именами18. Косвенным доказательством этого может также служить употребление их наряду с некалендарными именами в официальных документах. Некоторые историки считают, что подобные имена возникли из прозвищ, и рассматривают их как проз- вищные имена.
Важной уточняющей частью имени человека является отчество (патронимическое прозвище), употребляемое обычно вместе с личными именами и образованное от имени отца. Отчество указывало на происхождение и родственные связи данного лица. Упоминание в источнике отчества позволяет историку широко применять для идентификации личности данные генеалогии и связанных с нею геральдики, нумизматики и сфрагистики.
В то же время в старину на Руси отчество косвенно указывало и на социальную принадлежность данного человека, поскольку было почетным наименованием. В то время как представители высшей феодальной аристократии именовались так называемым полным отчеством, оканчивающимся на -вич, средние сословия пользовались менее почетными формами патронимических прозвищ — полуотчествами, оканчивающимися на -ов, -ев, -ин, а низшие вообще обходились без отчеств. С конца XVI в. имена с отчеством на -вич стали символом особой награды, которой удостаивал сам государь. До второй половины XVIII в. составлялись поименные списки лиц, обладавших правом носить отчество с «-вичем». В годы царствования Екатерины II употребление отчеств было унифицировано. Согласно «Табели о рангах», особ с I по V класс следовало писать с полным отчеством. Правом на запись с полуотчествами обладали лица с VI по VIII классы — начиная от полковников (коллежских советников) и кончая капитанами (коллежскими асессорами). Представители низших классов в официальных документах записывались без отчеств — по именам и фамилиям. Следует, однако, помнить, что в делопроизводственной практике эти требования выполнялись не всегда точно.
>8 См.: Кобрин В. Б. Генеалогия и антропонимика. По русским материалам XV—XVI вв.//История и генеалогия. С. Б. Веселовский и проблемы историко-генеалогических исследований. М., 1977. С. 84—92.
182


Если имена, отчества и прозвища были известны с древнейших времен, то фамилии появляются на Руси довольно поздно. Фамилиями называются наследуемые официальные наименования, указывающие на принадлежность человека к определенной семье. Их возникновение относится к XV—XVI вв., да и были вначале они только у феодалов. Причем на первых порах они, как отмечает В. Л. Янин, во многих случаях «эфемерны, будучи лишь синонимами отчеств, в лучшем случае,— имени деда, т. е. дают возможность проследить происхождение интересующего историка лица не дальше третьего колена» . Действительно, большинство русских фамилий развилось из отчеств и «дедичеств» и носит патронимический характер. Реже фамилии происходили от топонимов — по названию местности, владельцами которой или выходцами из которой были их носители. Поэтому при анализе фамилий большую роль играют данные генеалогии, топонимики и связанных с ними дисциплин. По определению специалистов, фамилией можно считать только те патронимические прозвища, которыми пользовались потомки лица, носившего личное имя или прозвище, ставшее основой фамилии, не менее, чем в третьем поколении19  20
При анализе фамилии следует учитывать, что для источников XV—XVII вв. характерна нестабильность при наименовании одного и того же лица. Это довольно часто ведет к путанице. Кроме того, нельзя забывать, что для русских феодальных фамилий XV—XVI вв. характерно их разветвление. Почти каждая крупная боярская, княжеская или дворянская фамилия с течением времени распадалась на ряд новых. Процесс такого разветвления прослеживается по родословным книгам и изучается генеалогией21. Отношение разных ветвей потомства к одному родоначальнику могло определяться сложной, двойной фамилией. Например: Тучко-Морозовы и Брюхо- Морозовы — потомки боярина Мороза; Бобрищевы-Пуш- кины и Мусины-Пушкины — потомки Ивана Александровича Бобрище и Михаила Тимофеевича Мусы Улитина,
19 Янин В Л Новгородская феодальная вотчина. С 3
20 См. Никонов В А. Имя и общество. М., 1974 С 176—177 Кобрин В. Б. Генеалогия и антропонимика. С. 93.
21 См. Бычкова М. Е Родословные книги XVI—XVII вв. как
исторический источник. М., 1975; ее же. Генеалогия в советской исторической литературе//ВИД. Т 7, Аксенов А И Генеалогия// ВИ 1972. № 10; Кобрин В Б.. Леонтьева Г А , Шорин П А Вспомо гательные исторические дисциплины М., 1984 С 178—194, и др


род которых восходит к Григорию Александровичу Пушке Морхинину.
В ряде случаев автор источника назван, но скрывается под криптонимом или псевдонимом.
Криптограмму (тайнопись) для обозначения своего имени использовали авторы литературных произведений в средние века и на Западе, и в России, так как открытое объявление имени считалось нескромным и даже греховным. Но именно потому, что писатели таким путем находили способ сохранять свое имя для потомства, криптоиимы, по словам Д. С. Лихачева, являются одним «из самых достоверных свидетельств о принадлежности сочинения тому или иному автору»22.
К настоящему времени все известные русские крип- тонимы расшифрованы. Эта работа основана на тщательном изучении нашими палеографами способов тайного письма . Чтобы правильно прочесть криптоним, необходимо уяснить, по какой системе он составлен, а затем произвести соответствующую замену знаков. В одном сборнике Кирилло-Белозерского монастыря XV в. читаем: «Аще хочеши уведати имя писавшего книгу сию, и то ти написую: десятерица сугубая и пятерица четвертицею; и един; десятерица дващи; и един; десятьа четыре сугубо и четырежди по пяти; дващи два с единем; единица с четвертицею сугубо»24 Здесь применена счетная система и дешифруется она следующим образом:
Криптограмма
Ее цифровое значение
Буква
Десятерица сугубая и пя¬
терица четвертицею
10x2 + 5x4 = 20 + 20 = 40
М
И един
1
а
Десятерица дващи
10X2 = 20
И един
1
Десятьа четыре сугубо
10X4 Х2 +4x5 = 80+20 =
и четырежди по пяти
= 100
Р
Дващи два с единем
2X2+1=5
е
Единица с четвертицею
сугубо
1Х4 X 2 = 8
22 Лихачев Д. С. Текстология. С. 321.
23 См.: Соболевский А. И. Славяно-русская палеография. 2-е изд. Спб., 1908. С. 148; Карский Е. Ф. Славянская кирилловская палеография. С. 249—258; Черепнин Л. В. Русская палеография. С. 262— 266, 389—392; Щепкин В. Н. Русская палеография. С. 144—149
24 Черепнин Л В. Русская палеография. С. 392.
184


Поставив полученные буквы в ряд мы прочтем имя «писавшего книгу сию» — Макареи.
По мере укрепления в России абсолютизма все более действенной- формой политической борьбы становились литературные произведения. А так как самодержавие активно расправлялось со своими политическими противниками, то возникала необходимость скрывать от властей имена авторов «вредных» сочинений. В этих условиях криптограмма, дешифровка которой не представляла особых затруднений, не оправдывала себя. Взамен нее появилась такая зашифровка имени автора, которая не могла быть понятой правительственными чиновниками и в то же время оставалась ясной для лиц определенного круга. Так возникли псевдонимы.
Позднее псевдонимы стали использовать представители иных социальных групп по самым разным соображениям.
Среди псевдонимов XVIII в., помимо вымышленного имени и фамилии, встречаются сокращения собственного имени и фамилии, а также обозначение имени, отчества и фамилии начальными буквами, звездочками, точками и другими знаками; использование шуточных или символических имен, вроде Правдомыслов, Правдолюбов, Добро- советов и др.; подписи, указывающие на национальную или территориальную принадлежность автора (житель реки Ра); указания на себя как на автора другого (известного) сочинения (издатель «Трутня»).
Для раскрытия псевдонимов, рассчитанных на посвященных читателей, необходимо понять те намеки, которые были ясны этим читателям. Вот как, к примеру Г П. Макогоненко устанавливает принадлежность Н. И. Новикову одной из статей, направленной против Екатерины II, помещенной в «Трутне». «Новиков,— пишет исследователь,— подписал ее именем Правдолюбо- ва. Но чтобы дать знать друзьям, кто автор смелой статьи, он поставил в конце ее сигнал 9 мая. Это не безразличная и не случайная дата. Это день именин Новикова, который он не только праздновал в кругу своих друзей, но и особенно чтил в связи с дорогой ему национальной русской традицией. Согласно этой традиции, как об этом писал сам Новиков, в день именин подданные некогда приносили своему государю подарок — именинный пирог. Поднесение именинного пирога было внешним знаком свободно патриархальных отношений между «питателем», земледельцем, производившим «хлеб» — самонужнейшую вещь,
185


и властью, призванною защищать и оберегать его труд. Екатерина не была таким монархом, как не было в крепостнической России этих, желанных для Новикова, свободно патриархальных отношений. Вот почему он в свой день именин преподнес Екатерине «именинный пирог» — резкую сатирическую статью»25.
Все раскрытые нашими учеными русские псевдонимы XVIII в. собраны в словаре псевдонимов, изданном И. Ф. Масановым26.
При самостоятельной работе по атрибуции псевдонимов необходимо учитывать, что одним псевдонимом могло пользоваться несколько лиц; причем иногда чужой псевдоним применялся сознательно, чтобы ввести в заблуждение читателя, наделив владельца псевдонима теми взглядами, которые ему не свойственны.
В тех случаях, когда раскрыть псевдоним не удается, их атрибуция проводится так же, как атрибуция сочинений, авторы которых не названы. При этом псевдоним используется в качестве одного из ориентиров в поисках.
К числу прямых данных, характеризующих человека, относятся также указания его пола, возраста, происхождения, чина, сана, должности, его социальной, классовой принадлежности и т. д. Такие указания обычно самоочевидны и не нуждаются в специальном рассмотрении. В случае же их отсутствия историк обращается к косвенным данным.
§ 2. АНАЛИЗ КОСВЕННОЙ ИНФОРМАЦИИ О ЛИЧНОСТИ
Определение пола идентифицируемого лица, как правило, не представляет сложности, поскольку в русском языке, как и в большинстве языков других народов мира, существуют категории имен, традиционно даваемых только мужчинам или только женщинам. Данные антропонимики в подавляющем большинстве случаев предоставляют для установления пола вполне достаточные основания. В то же время иногда вопрос о том, является данное имя мужским или женским, может вызвать серьезные затруднения. Это прежде всего связано с недостаточной пока изученностью древнерусских неканонических женских имен.
25 Макогонекко Г П Об авторстве Новикова//А/овшсов И И Избр соч С. 680
26 См. Масанов И Ф С.ловлрь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных дея!^Л1-й М. 1050—1960. Т 1—4
186


Показательна в этом отношении дискуссия об имени Гостята, встреченном в новгородской берестяной грамоте № 9 XIV в. Часть исследователей, например А. В. Арци- ховский, В. И. Борковский, Р. Якобсон, Л. В. Черепнин, считают, что Гостята мужчина. Другие — М. Н. Тихомиров, Ф. Ф. Кузьмин, В. К. Чичагов, М. В. Щепкина, Л. А. Булаховский, Н. А. Мещерский, напротив, придерживаются мнения, что это женское имя. Аналогичные разногласия существуют и по поводу имен Омросия (автор новгородской берестяной грамоты № 59, первая половина XIV в.), Дядята (автор граффито № 8 в новгородской Софии)27. В таких случаях историк должен привлечь дополнительный материал для установления пола лица, упомянутого в источнике.
Важной вехой в процессе идентификации личности может стать возраст индивида в момент совершения события. В феодальном обществе возраст не рассматривался в качестве существенной характеристики человека28. Поэтому в древнерусских источниках он редко фиксировался, и историку зачастую приходится его восстанавливать по косвенным признакам.
В жизни человека в феодальном обществе имелся целый ряд возрастных рубежей, перешагивая через которые он приобретал новые социальные права. Правда, источники позволяют более или менее точно воссоздать, особенно для ранних этапов, возрастные вехи лишь в жизни князей. Первым важным этапом в жизни князя являлись связанные между собой обряды «пострига» и «посага», носившие, судя по всему, языческий характер. Суть их заключалась в первом острижении волос и первом посажении юного князя на коня. Вероятно, эти обряды бытовали на Руси с древнейших времен до первого десятилетия XIV в. Мнения исследователей относительно того, во сколько лет совершались «постриги» и «посаги»,
27 См.: Арциховский А. В., Тихомиров М. Н. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1951 г. М., 1953. С. 40—42; Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969. С. 256—257; Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1952 года. М., 1954. С. 60—61; Медынцева А. А. Древнерусские надписи новгородского Софийского собора. XI—XVI века. М., 1978. С. 28—29.
28 См.: Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. С. 30 и др.
187


существенно расходятся. Скорее всего, это происходило в 5—8 лет29.
Следующим важным моментом в жизни князя являлось его совершеннолетие. До этого он находился на попечении родителей, «кормящих сына своего до мужьства и до възраста его». Князь считался совершеннолетним, судя по всему, с 12—15 лет. В этом же возрасте он начинал участвовать в государственном управлении. Дети дворян в 15 лет поступали «новиками» на военную службу, а дети знати получали низшие придворные чины.
В некоторых случаях бывает возможно использовать указания источника на получение тем или иным лицом должностей, званий или прав, которые это лицо могло получить при достижении определенного возраста. Игуменом, например, мог быть избран лишь человек, достигший 30-летнего возраста. Не ранее этого возраста служитель церкви мог быть поставлен и в звание священника.
Дополнительные ориентиры дает также знание юридически или обычаем определенных норм, связанных с получением очередного звания, должности, сана и т. д.
Еще одним возрастным признаком является вступление в брак. Нормальным для этого, судя по летописным упоминаниям, считалось достижение юношами 14, а девушками — 12 лет. Но обручение могло состояться и раньше, после наступления 7 лет. Некоторые источники позволяют думать, что в XVII—XVIII вв. в земледельческих областях России девушек обычно выдавали замуж в 15—16 лет. На Севере были приняты более поздние браки — в 20—27 лет.
При установлении личности важно выяснить родственные связи идентифицируемого лица, откуда оно родом, какова его этническая принадлежность. И в данном случае многие важные ориентиры, если прямые указания источника вызывают сомнения или вообще отсутствуют, могут дать вспомогательные исторические дисциплины — антропонимика, этнонимика, топонимика, историческая диалектология, геортология, просопография и др.
29 	Не исключено, что «постриг» был связан с наречением ребенку имени (Никонов В. А. Личное имя — социальный знак//Глазами этнографов. М., 1982. С. 42—43). Ср.: Комарович В. Л. Культ рода и земли в княжеской среде XI—XIII вв.//ТОДРЛ. Т. 16. С. 89—90; Строков А. А. О возникновении и начальных этапах развития русского военного искусства//0 начальных этапах русского военного искусства. М., 1951. С. 170; Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. С. 30; его же. Комментарин//Г1овесть временных лет. Ч. II. С. 439 и др.
188


Ближайшие родственные связи изучаемого лица обычно устанавливаются на основании анализа его отчества и фамилии. Иногда само личное имя (Одинец, Первой, Другой, Третьяк, Пятой, Шестак, Семой, Осьмой, Девятый) указывало, каким по счету был данный человек в семье. Следует, однако, помнить, что по наблюдениям В. Б. Кобрина, имена-числительные давались преимущественно третьему, пятому и шестому ребенку в семье, либо просто имена Третьяк, Пятой и Шестак оторвались к концу XV в. от своей этимологической основы, так как они встречаются в источниках гораздо чаще других имен- числительных30. В некоторых случаях косвенным подтверждением родственных связей между людьми служат так называемые связанные имена, соотнесенные между собой по какому-либо принципу (например, одинаковая начальная буква в именах братьев и сестер; имена популярных личностей, связанных между собой различными узами,— Борис и Глеб, Вера, Надежда, Любовь и Софья и т. п.; традиционное для данной семьи имя, даваемое в честь отца или деда и т. д.).
Так, восстанавливая родословие новгородских бояр Мишиничей-Онцифоровичей, В. Л. Янин обратил внимание на имена сыновей Варфоломея Юрьевича. Кроме Луки и Матфея Варфоломеевичей, известных по ряду берестяных грамот и летописных известий, у него был еще сын Иван, о существовании которого историкам стало известно из владельческой надписи на деревянной богато орнаментированной ложке, найденной в 1961 г. на территории усадьбы «Д» Неревского раскопа в слоях начала XIV в. Все они названы именами евангелистов: Матфей, Лука, Иоанн. Известно, однако, 4 канонических евангелия. Причем вторая из евангельских книг связывается с именем Марка, отсутствующим в перечне. Исходя из этого исследователь предположил, что у Варфоломея Юрьевича был еще один сын — Марк, идентифицируемый с землевладельцем Марком, упоминаемым в берестяных грамотах № 140 и 142, найденных в усадьбе «Б» того же Неревского раскопа в слоях 1299—1340 гг.31.
Некоторые основания для восстановления степени родства для нескольких членов одной семьи дает знание «лествичной» системы восхождения древнерусских князей на престолы, а также местнической системы занятия
30 См.: Кобрин В. Б. Генеалогия и антропонимика. С. 85—86.
31 См.: Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 46.
189


должностей боярами и дворянами XV—XVII вв. (до 1682 г., когда местничество было отменено).
Родословию в известной степени тождественна «генеалогия» семейного земельного владения. Раздел между родственниками вотчины, ставшей объектом наследования, фиксировался в писцовых книгах. Результаты такого раздела в целом адекватно отражали структуру семьи, внутрисемейные родственные связи. Исключение составляли лишь дети — члены семьи, которые юридически не являлись землевладельцами, поскольку были несовершеннолетними. В. Л. Янин предложил использовать данные о наследуемых земельных участках в качестве источника генеалогических построений. Методической основой восстановления родственных связей феодалов является разработанное этим исследователем комплексное рассмотрение актовых данных и показаний писцовых книг о вотчинах — родовом владении. Такая методика гене алогических исследований оказывается достаточно эффек тивной в тех случаях, когда в источниках перечисляются совладельцы «вопчих» сел и погостов. Этот дает основание видеть в совладельцах возможных родственников, а повторение в нескольких погостах владений определенной группы лиц позволяет предполагать наличие родственных связей между соседями32.
При прямом указании в источнике территориального происхождения интересующего исследователя лица на помощь историку приходят данные исторической географии и топонимики. Место, где родился или жил данный человек, могло отразиться и в его прозвище. Тогда историк опирается и на данные антропонимики. Однако такие указания обычно встречаются, когда идентифицируемое лицо находится вдали от родных мест.
Иногда косвенным основанием для определения территориального происхождения личности служит диалектная форма имени, сохраненная автором источника. Например, имена Гавша (от Гавриил), Павша (от Павел), Парамша (от Парамон), Данша (от Даниил), Прохно и Прошка (Прокофий), Перша (Порфирий), Алехно (Александр), Ратша (Ратибор) и подобные им были характерны для Западной и особенно Северо-Западной Руси. А передача христианского имени посланца князя Ярослава Мудрого в форме «Никола» (при обычной для новгородцев форме «Микула») в надписи, оставленной им на стене нов-
32 	См. Янин В. Л Новгородская феодальная вотчина. С. 5, 111 112
и др.
190


городского храма Софин (граффито № 182), позволяет видеть в нем уроженца или жителя Киевской земли33
Этническое происхождение с наибольшей точностью можно установить по прямым указаниям источника, основываясь на данных этнографии и исторической географии. Косвенным основанием для определения принадлежности данного лица к какому-либо этносу может быть его прозвище. Важно лишь установить, что в данном конкретном случае это именно прозвище, а не личное имя, образованное от этнонима. Данные этнонимики, антропонимики, исторической географии, а также генеалогии и здесь могут оказать историку важную услугу.
Положение человека в феодальном обществе прежде всего определялось тем, какую ступеньку феодальной иерархической лестницы он занимал. Поэтому указания чина, сана и должности данного лица сопровождают большинство имен, упоминающихся в источниках, имевших официальный характер. Такие указания являются важными ориентирами при идентификации исторического лица. В то же время в личных письмах, записках, надписях подобные сведения обычно опускались. Восстановить необходимые для идентификации характеристики помогают косвенные данные, предоставляемые историку вспомогательными историческими дисциплинами и различными отраслями исторической науки: историей государственных учреждений, сфрагистикой, нумизматикой и др.
По источникам XV—XVII вв., зная родственные связи данного лица, удается ориентировочно восстановить должности, которые оно могло занимать, согласно местническим правилам, если известно, какие должности занимали его ближайшие родственники. При изучении поздних источников должность, чин или сан исторического лица можно установить по обращению к нему, если, конечно, таковое имеется в источнике. Так, скажем, в XVIII в. придворные, гражданские и военные чины титуловались в соответствии с классом, к которому они относились согласно «Табели о рангах»34 Высшие чины имели право на титул «ваше высокопревосходительство»; лица, имевшие чины 3-го и 4-го классов (действительные статские
33 См Веселовский С Б Топонимика на службе у историка С 35, 38, Медынцева А А Древнерусские надписи. С 120
34 См. Шепелев Л Е Придворные чины и звания в дореволюцион мои России в связи с их значением для исторических исследований// HI l/l T 8, его же Отмененные историей Чины, звания и титулы в Российской империи Л , 1977, и др.
191


и тайные советники, а также соответствующие им придворные и военные чины) — «ваше превосходительство». Низшие чины титуловались «ваше высокородие» и «ваше высокоблагородие».
При установлении должностного положения человека следует учитывать его возраст и срок службы на других должностях, поскольку эти факторы ограничивали возможности его продвижения по служебной лестнице.
Другим косвенным указанием на должность или чин в Российской империи являются сведения о награждениях высокопоставленных лиц орденами, что позволяет привлечь для идентификации данные фалеристики35. Такая возможность обусловливается довольно строгой регламентацией видов и степеней орденов, которыми могли награждаться представители различных светских чинов и духовных санов.
Для низших сословий феодального общества важно установить, было ли данное лицо лично зависимым или нет, к какой категории зависимого населения оно относилось, а также какова его профессия. При этом историк должен опираться на данные истории духовной и материальной культуры, в частности знать историю ремесла и сельского хозяйства, правовые нормы, действовавшие в изучаемое время. Важную роль в данном случае может сыграть анализ профессиональных навыков идентифицируемого лица. Так, рассмотрение граффито новгородского Софийского собора, написанных глаголицей и относящихся ко второй половине XI — началу XII в., позволило А. А. Медынцевой утверждать, что их авторам были известны и кириллический и глаголический алфавиты, причем знакомство с обоими видами славянской письменности не было для них случайным. Это позволило исследовательнице с достаточным основанием предположить, что большинство глаголических надписей было выполнено профессиональными писцами, «книжными спи- сателями», для которых знание обоих алфавитов было обязательным36.
Одной из важнейших характеристик личности является ее социальное происхождение. Человек интересует историка прежде всего как носитель определенных классовых
35 См.: Бурков В. Г Фалеристика — вспомогательная историческая дисциплина//Вестник ЛГУ. История, язык, литература. 1975. № 8. Вып. 2, и др.
36 См.: Медынцева А. А. Древнерусские надписи. С. 25—32.
192


отношений и взглядов37 Обычно данные о родственных связях человека, должностях, которые он занимает, его титул и сан предоставляют достаточные основания, чтобы определить, к какому сословию и классу он принадлежал.
Важно, однако, помнить, что социальное происхождение, классовая принадлежность того или иного исторического деятеля вовсе не обязательно должны совпадать с его классовой позицией. Конечно, отношения родственной ему социальной среды, в которой он воспитывался и живет, играют важную роль в формировании Мировоззрения, в выборе взглядов и убеждений. Но, как неоднократно подчеркивали основоположники марксизма-ленинизма, в определенных условиях он мог переходить на позиции иного класса или сословия38. Поэтому для историка важно не только определить социальное, классовое происхождение изучаемого исторического деятеля, но и выяснить его подлинное общественное лицо, установить, интересы какого класса и сословия он выражает. Основанием для этого служит рассмотрение всей общественной деятельности данного лица, анализ идейной и политической направленности его творчества.
При идентификации личности на основании анализа ее идейных позиций и направленности деятельности нельзя ограничиваться установлением сходства во взглядах на отдельные вопросы или совпадением отдельных поступков отождествляемых людей. В противном случае могут быть допущены серьезные просчеты. Особую роль здесь играет выявление различий во взглядах. Причем, как показывает практика, чем эти расхождения незначительнее, тем очевиднее они обнаруживают различные точки зрения на одни и те же события и вопросы39
В то же время не следует упускать из виду, что человек в зависимости от условий, в которых он находится, собственных целей, от того, к кому и когда он обращается, может давать не только несовпадающие, но и прямо противоположные оценки одного и того же события, явления, личности.
Атрибуция источника, кроме того, требует анализа стилистических особенностей текста. Советскими исследователями разработана надежная система выявления языковых и стилистических особенностей авторов нарратив-
37 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 10.
38 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 148.
39 См.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы... С. 137.
193


пых источников, основанная на теории определения общелитературных и индивидуальных стилей. При этом учитываются данные текстологии, истории русского литературного языка, исторической лексикологии, исторической грамматики и исторической лингвистики вообще.
Современные советские исследователи исходят из того, что стилистическое своеобразие каждого писателя выражается в совокупности устойчивых, вскрываемых статистикой закономерностей в употреблении слов и оборотов, в особенностях конструкции предложений, в общем построении произведения, в преимущественном обращении к тем или иным темам, в приемах описания явлений и т. д. В связи с этим сейчас атрибуция повествовательных исторических источников строится на базе использования статистических методов. Совпадение статистических характеристик анонимного произведения и сочинений какого-то известного автора позволяет с большой степенью вероятности восстановить авторство этого писателя и в отношении атрибутируемого источника. Задача усложняется, если предполагаемые авторы неизвестны. Тогда историку приходится анализировать гораздо более широкий круг литературных памятников данного периода40
Примером атрибуции источника по стилистическим особенностям может служить работа Б. М. Клосса по установлению авторства Никоновского летописного свода. Сопоставление статистических характеристик оригинальных текстов Никоновской летописи со стилистическими особенностями 25 известных авторов XVI в., выраженными в математических показателях, позволило исследователю доказать тождество ее составителя и митрополита Даниила. Этот вывод Б. М. Клосс подкрепил анализом идейной направленности этой летописи, в точности совпадающей с убеждениями Даниила41
Следует иметь в виду, что для выявления характерных черт стиля писателя необходимо иметь не менее нескольких десятков листов текста данного автора. Кроме того, нельзя забывать, что количественные отношения, изучаемые статистикой, в историческом исследовании нераз-
40 	См. Клосс Б М О статистических методах исследования текстов исторических источников//^Математические методы в историкоэкономических и историко-культурных исследованиях М., 1977 С 328 330
См Клосс Б М Никоновский свод п русские летописи XVI XVII веков М 1980 С 9G 130
194


рывно связаны с качественными характеристиками изучаемых явлений, которые выявляются в ходе текстологической и исторической критики.
Полученный результат должен быть, по возможности, подтвержден документальными материалами. При атрибуции рукописных текстов лучшим подтверждением является автограф. В случаях, когда сохранилась подлинная рукопись, целиком написанная рукою автора или имеющая следы его собственных правок и дополнений, ее принадлежность какому-либо лицу проверяется или устанавливается по почерку, с помощью данных и методов палеографии.
Атрибутируя источник по почерку, необходимо проявлять осторожность. Во-первых, возможности индивидуализации почерка при письме гусиным пером были ограничены. Особенно трудно выявлять характерные черты почерка какого-либо лица при письме уставом или полууставом, которые скорее рисовались, чем писались. Причем писцы XI—XIV вв. зачастую стремились точно воспроизвести особенности начертания букв лежащей перед ними рукописи42. Но и позднее, при появлении и развитии скорописи, почерк людей, обучавшихся письму у одного учителя, мог быть весьма сходен. Так, например, почерки М. В. Ломоносова и И. С. Баркова, как показали исследования Г Н. Моисеевой, практически неразличимы43
Во-вторых, на почерк оказывали влияние канцелярии. Б ряде случаев его выбор зависел от характера переписываемого текста: делового или торжественно-религиозного. Другими словами, один писец мог писать несколькими почерками, а несколько писцов — употреблять один почерк.
В-третьих, документ мог быть написан под диктовку или переписан с несохранившегося черновика не автором, а другим лицом. В таких случаях анализ почерка ничего не может дать для установления подлинного автора источника. Если же в распоряжении историка находится несколько идентичных по тексту списков, написанных в одно время разными почерками, исследователь, опираясь на содержание и историю текста, должен определить.
42 См.. Буганов В И , Зимин А А О некоторых задачах... С. 124—
125.
43 См.. Рейсер С. А. Палеография и текстология. М.. 1970. С. 21 22; его же. Русская палеография нового времени М., 1982. С. 25—26. Моисеева Г Н. Ломоносов и древнерусская литература. Л., 1971
195


какой из них является автографом, а какой — копией канцеляриста-переписчика.
При изучении рукописи, отдельные части которой написаны различными почерками, историку может помочь, кроме всего прочего, наблюдение за чередованием бумаги в кодексе по филиграням. Дело в том, iiTo значительные по объему рукописи часто формировались из тетрадей, подготовленных разными писцами. Поэтому смена бумаги часто совпадает со сменой почерков, которыми написана данная книга44.
В ряде случаев, в частности при изучении летописей, важным признаком, позволяющим различать авторов, являются данные хронологии — способ записи и точность дат, системы летосчисления, которые для этого используются. Хронологические признаки, например, широко использовали Б. А. Рыбаков, М. X. Алешковский, А. Г. Кузьмин для выделения из состава различных летописей текстов, написанных разными авторами45.
Если в источнике сохранились изображения родовых знаков, личных клейм или гербов, в целях идентификации личности могут использоваться также данные и методы геральдики46.
$ 3. СИНТЕЗ ИНФОРМАЦИИ о личности
Большую роль в установлении личности как на источниковедческой стадии исторического исследования, так и на этапах накопления фактической информации и исторического построения играют данные и методы вспомогательных и смежных с историей дисциплин.
44 	См.: Шварц Е. М. О методике определения филиграней. На материале славянских средневековых кодексов//ВИД. Т. 15. С. 86.
" См.: Рыбаков Б. А. «Остромирова летопись»//ВИ. 1952. № 10. С. 46—59; его же. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 163—165 и др; его же. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». С. 22—23, и др.; Алешковский М. X. Повесть временных лет: Судьба литературного произведения в древней Руси. М., 1971. С. 32 —34, и др.; его же. К типологии текстов «Повести временных лет»//Источниковедение отечественной истории. 1975, М.,
1976. С. 133—162; Кузьмин А. Г. Русские летописи как источник по истории древней Руси. Рязань, 1969; его же. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977, и др.
46 	См.: Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская сфрагистика и геральдика. 2-е изд. М., 1974; Драчук В. С. О чем рассказывает геральдика. М., 1966. В этих книгах дается обширная библиография специальных работ и справочных изданий по русской геральдике. См. также: Свердлов М. Б. Геральдика//Советское источниковедение Киевской Руси. Историографический очерк. Л., 1979. С. 178—182, и др.
196


Процесс идентификации исторических личностей включает два основных этапа. Сначала историк проводит групповое, а затем индивидуальное отождествление личности.
Групповая идентификация устанавливает круг лиц, в число которых входит человек, интересующий историка. Этот круг определяется путем анализа всех данных, которые могут содержать сведения об изучаемой личности: времени, к которому относится источник, процесс или событие, имени искомого лица, его пола, возраста, происхождения, вероисповедания, должности или сана, классовой, сословной и политической принадлежности.
Индивидуальная идентификация личности включает сбор сведений о жизни и деятельности лиц, отобранных в ходе группового отождествления; сравнение накопленных о каждом из них данных с исходными материалами и максимально возможное сокращение на его основе числа лиц, подходящих для отождествления с искомым человеком; выбор из их числа наиболее подходящих кандидатур и, наконец, поиски доказательства полученных результатов.
При атрибуции источника важно прежде всего определить роль данного лица в создании текста. Для этого надо знать структуру памятника, его историю. Атрибуцию приписок к двум последним томам Лицевого летописного свода — Синодальному списку и «Царственной книге» — Д. Н. Альшиц начал с того, что попытался восстановить историю поправок и дополнений к указанным летописям, опираясь на их содержание. Исследователь пришел к заключению, что Синодальный список после окончания работы над ним писцов и художников был отредактирован чьей-то безжалостной рукой, обрекшей создателей бесценной рукописи на переделку всей работы заново. Все до единой поправки были учтены при подготовке копии с отредактированного Синодального списка, известной под названием «Царственная книга». Это, однако, не удовлетворило придирчивого редактора. Текст летописи, касающийся периода с 1535 по 1567 г., был вновь подвергнут поправке. Причем различных приписок и дополнений сделано в десять раз больше, чем при редактировании Синодального списка. По утверждению Д. Н. Аль- шица, теперь редактор перечеркнул многое из того, что раньше написал сам, и заменил зачеркнутое новыми приписками. Некоторые из них противоречили его же поправкам на полях Синодального списка. Подверглись
197


правде и те сообщения, которые не привлекли внимания редактора при первом чтении (например, сообщение о боярском мятеже 1553 г.). Появилось множество новых дополнений, замечаний, вымарок. Редактирование Синодального списка Д. Н. Альшиц относил к периоду до 1564 г., а «Царственной книги» — между 1564 и июлем 1570 г.47
Исследования последних лет показали, однако, что эти выводы, основанные на внутренней критике приписок, не согласуются с результатами палеографического и коди- кологического анализа последних двух томов Лицевого свода и не могут быть приняты. Во-первых, было установлено, что «Царственная книга» написана на бумаге (Б. М. Клосс называет ее «бумагой третьего типа»), филиграни которой отличны от водяных знаков бумаги, которая была использована для подготовки Синодального списка. Вместе с тем в составе «Царственной книги» ряд листов (л. 220—221, 237—247, 259—362 и др.), судя по филиграням, совпадает по происхождению с бумагой Синодального списка («бумага второго типа», по терминологии Б. М. Клосса). Во-вторых, приписки и редакционная правка текста в «Царственной книге» размещаются исключительно на листах «бумаги второго типа». В-третьих, текст, подвергшийся правке в «Царственной книге», отсутствует в Синодальном списке и, следовательно, сравнивать статьи обоих списков, как это делает Д. Н. Альшиц, не представляется возможным. В-четвертых, тексты Синодальной летописи и «Царственной книги», написанные на «бумаге второго типа», взаимно дополняют друг друга и при соединении образуют почти непрерывное изложение событий с 7043 до 7075 г.
Все эти наблюдения позволили Б. М. Клоссу сделать вывод, что «Царственная книга» представляет собой частично перебеленный вариант отредактированного' текста Синодальной летописи, дополненный листами из самого Синодального списка. Соответственно заключительная часть Лицевого свода редактировалась лишь однажды, в 1575—1576 гг.48
47 См., напр.: Альшиц Д. Н. Иван Грозный и приписки к лицевым сводам его времени//Исторические записки. М., 1947. Т. 23. С. 262, и др.; его же. Происхождение и особенности источников, повествующих о боярском мятеже 1553 г.//Исторические записки. М., 1949. Т. 25. С. 266—292.
48 См.: Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI— XVII веков. С. 215—216.
198


Выводы Б. М. Клосса о составе и истории Синодального списка и «Царственной книги» не могли, естественно, не сказаться на результатах атрибуции приписок к Лицевому своду.
Решающее значение в выяснении подобных вопросов принадлежит текстологии, палеографии, кодикологии. Данные и методы этих дисциплин помогают исследователю установить, идет ли речь об авторе какой-либо части (и какой именно) или всего источника в целом; о компиляторе, который свел воедино тексты своих предшественников, или редакторе текста; о человеке, не принимавшем непосредственного участия в написании документа, но устные указания которого подчиненным определили его главное содержание и направленность, или об исполнителе чужой воли, либо о простом переписчике. При идентификации каждого из участников события прежде всего следует установить, насколько достоверно сообщение источника, не является ли упоминание данного имени позднейшей вставкой. И в этом случае историк должен опираться на данные текстологии.
Время, к которому относятся появление источника или заключенного в нем сообщения, а также сам отраженный в нем процесс, явление или событие, связанные с определяемым лицом, является первым важным признаком, ограничивающим круг поисков историка. Так, важное место в решении вопроса о роли новгородских аристократических фамилий в формировании московского боярства традиционно отводилось потомству новгородского боярина Ивана Морозова, от которого, согласно родословным книгам, произошли роды Шеиных, Салтыковых, Скрябиных, Тучковых и родственный им род Вешняковых.
Между тем деятельность московского Ивана Морозова относится к середине XIV в., тогда как новгородский Иван Морозов, по свидетельству Новгородской первой летописи, занимался строительной деятельностью во втором десятилетии XV в. Сравнение этих временных указаний позволило В. Л. Янину утверждать, что погребенный в новгородской Вознесенской церкви Иван Морозов и московский боярин Иван Морозов — не одно и то же лицо. По мнению исследователя, в родословных книгах было предпринято неправомерное соединение сведений, относящихся к двум различным боярским родам, причиной чему послужило отождествление двух разных лиц, носив-


ших одинаковые имена и прозвища, без учета разницы
4Q
во времени их жизни и деятельности
Немаловажно знать, где происходило изучаемое событие или написан анализируемый текст. Наряду с точной датой, место действия также является существенным моментом для определения того, кто из исторических лиц мог принимать участие в создании данного источника или совершении события. Поскольку вопросы датировки исторического факта и установления места его совершения с помощью данных и методов вспомогательных и пограничных с историей дисциплин рассматриваются нами особо (см. гл. II и III), мы не будем здесь подробно останавливаться на них. Отметим лишь, что от точности определения даты и места создания источника, или заключенного в нем сообщения, либо совершения отраженных в нем событий, явлений, процессов во многом будут зависеть результаты определения лица, написавшего, составившего, редактировавшего данный источник, сообщение, или участвовавшего в изучаемом событии, процессе.
Опираясь на эти важнейшие координаты, историк составляет перечень признаков, характеризующих искомое лицо: его имя, происхождение, социальное положение, взгляды, язык и т. д. Итоги идентификации будут во многом определяться тем, насколько полон этот список, бесспорны, однозначны и непротиворечивы данные, включенные в него.
В качестве примера рассмотрим перечень признаков, которыми обладал, по мнению Д. Н. Альшица, редактор Лицевого свода:
1. Он должен был находиться при дворе после 1564 г., поскольку считалось установленным, что приписки, внесенные после этой даты в «Царственную книгу», сделаны тем же почерком.
2. Он был влиятельным лицом, весьма полномочным; в редактировании Свода ему принадлежало последнее слово.
3. Его политические взгляды совпадали с политическими взглядами Ивана Грозного.
4. Царю он был предан исключительно.
5. Обладал большим политическим кругозором (он в курсе всех важных событий, очевидец взятия Казани,  4949 	См... Янин В. Л К вопросу о происхождении Морозовых// История и генеалогия. С. 195; его же. Очерки комплексного источ никоведения. С. 212.
200


подробно знаком с рядом секретных дед, связанных с государственными преступлениями).
Наблюдения, сделанные Б. М. Клоссом, позволяют внести в этот перечень существенные коррективы:
1. Редактор должен был находиться при дворе в 1574—1575 гг., когда был отредактирован Синодальный список.
2. Он был ответственным лицом; во всяком случае, ему было доверено редактирование летописных известий, касающихся современных ему событий. Вместе с тем последнее слово в редактировании Свода могло принадлежать и не ему. Он мог просто добросовестно исполнять чужую волю. Что же касается вывода о его влиятельности и полномочности, основанном на том, что он, нимало не беспокоясь, испортил роскошную рукопись, то следует заметить, что сам характер производимой работы давал ему право не стесняться: рукопись все равно надо было переписывать. Поэтому редактору вовсе не обязательно было, как считает Д. Н. Альшиц, излагать свои замечания на отдельных листах.
3. Политические взгляды редактора не могли не совпадать со взглядами царя, поскольку летопись создавалась по заказу, под непосредственным руководством и контролем Ивана Грозного.
4. Этим же объясняется и преданность редактора царю — судя по всему, Иван сам подбирал подходящую кандидатуру.
5. Редактор обладал широким правом доступа к архивным документам, в том числе секретным, и библиотеке царя, пользуясь, вероятно, расположением и доверием Грозного.
Как мы видим, перечень личных признаков редактора Свода, составленный Д. Н. Альшицем, не обладает одним очень важным качеством — однозначностью каждого из них. Все они имеют вероятностный, но необязательный характер.
На основе анализа всех данных, бесспорно относящихся к идентифицируемому лицу, историк определяет круг людей, в число которых входит интересующий его человек. На стадии индивидуальной идентификации исследователь выбирает из этого круга личность, которая в полной мере обладает признаками, выявленными в ходе групповой идентификации.
Для проведения такого отбора историк собирает и анализирует аналогичные данные по каждой из возмож-
201


пых кандидатур. Исследователь выявляет все источники, содержащие необходимые сведения о подходящих лицах, и изучает все прямые и косвенные указания об этих людях. При этом следует опираться на справочные материалы: именные указатели, сопровождающие большинство публикаций русских источников XI—XVII вв., хронологические и родословные таблицы, геральдические словари, списки приказных судей и других чиновных людей государственного аппарата, перечни церковных иерархов и настоятелей монастырей и т. п.
Сопоставление накопленных данных со сведениями об определяемом лице позволяет, как правило, значительно сузить круг людей, отождествляемых с данным человеком. Особую роль при атрибуции источников играет работа по отрицанию участия других лиц в создании данного произведения, которая называется атетезой.
Из оставленных кандидатур путем повторного углубленного анализа просопографических данных выбирается личность, в наибольшей степени подходящая для индивидуальной идентификации.
На заключительной стадии идентификации историк должен избегать субъективных построений. Основания для отождествления людей следует искать во всем комплексе накопленных и обработанных фактических данных, а не в своих личных вкусах, симпатиях и антипатиях.
Наиболее частой ошибкой является идентификация личности по одному какому-либо признаку, обычно по совпадению личных имен, отчеств, фамилий отождествляемых людей. Как неоднократно отмечалось, такой путь слишком часто ведет к ложным результатам. Вот что писал А. В. Арциховский о причинах неудачных идентификаций по именам: «Будущий ученый, которому попадут в руки письма наших современников, сделает много ошибок, если будет отождествлять авторов и адресатов с государственными деятелями, руководствуясь лишь совпадениями личных имен. Подавляющее большинство писем адресовано людям, которые в историю не вошли»50 (разрядка наша.— Авт.).
Идентификации, основанные исключительно на именах, могут быть в какой-то степени оправданы лишь в тех случаях, когда историк сталкивается с достаточно редкими антропонимами при отсутствии или скудости прочей
50 Арциховский А В.. Борковский В. И Новгородские грамоты на бересте. Ив раскопок 1955 г М., 1958 С. 8
202


информации о данной личности. Так, например, В. Л. Янин отождествляет Максима Онцифоровича и Лукьяна Онцифоровича, упоминаемых в летописях, с сыновьями Онцифора Лукинича и называет их братьями Юрия Онцифоровича, ссылаясь на их редкое отчество51. Но и в таких случаях нужны дополнительные данные для признания истинности проведенного отождествления.
Ярким примером ошибочной идентификации исторических лиц на основании совпадения личных имен и фамилий является отождествление Ивана Сулешова Болотникова, сведения о котором дошли в «Следственном обыске о поступках Ивана Болотникова» (датировав 23 августа 1618 г.), и монаха Николо-Шартомского монастыря Иова Болотникова, упоминаемого в челобитной архимандрита названного монастыря Тихона от 20 июля 1621 г., с предводителем первой крестьянской войны в России Иваном Исаевичем Болотниковым. По гипотезе В. А. Борисова, основанной на такой идентификации, Иван Исаевич Болотников не погиб в 1608 г. в Каргополе, а спасся и в течение 3 лет (с 1615 по 1618 г.) действовал во главе отряда крестьян и казаков в Шуйском и Суздальском уездах. После поимки в 1618 г. он был якобы пострижен в монахи под именем Иова и вновь бежал в 1621 г. с деньгами монастырских вотчин, сбор которых был ему доверен. Однако сопоставление данных о социальном положении идентифицируемых лиц, фактов из их биографий, почерпнутых из других документов, анализ действий отряда, возглавлявшегося Иваном Сулешовым, и т. д. позволили Ю. А. Иванову опровергнуть гипотезу В. А. Борисова и доказать, что «ничего общего, кроме сходства фамилий, Иван Сулешов ни с Иваном Исаевичем Болотниковым, ни с беглым старцем Иовом Болотниковым не имел»52.
Довольно распространенной ошибкой окончательной идентификации является стремление отождествить изучаемое лицо с наиболее значительным или известным историческим деятелем из числа возможных кандидатур. Еще ррз обратимся к примеру с атрибуцией приписок и исправлений в заключительном томе Лицевого свода.
61 См.: Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 10.
62 Подробнее см.: Иванов Ю. И. Ошибка историка-краеведа// Советские архивы. 1982. № 6. С. 56—57. Кстати, к этому же времени относится деятельность еще одного Болотникова — Ивана Ивановича, дьяка (см.: Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV—XVII вв. М., 1975. С. 61—62).


По мнению Д. Н. Альшица, всем признакам, которыми обладал редактор, отвечал только один человек — сам Иван Грозный. Кроме соображений общего порядка этот вывод подкреплялся сходством между приписками к Лицевому своду и посланиями Грозного к Андрею Курбскому: «Изложение часто совпадает дословно, а там, где нет дословного сходства, ясно видны одни и те же краски, одни и те же мысли, одни и те же образы, одни и те же выводы». Правда, это заключение не могло не прийти в противоречие с принятой Д. Н. Альшицем версией о двух редакциях заключительного тома Лицевого свода и их датами.
То, что в «Царственной книге» не были упомянуты высмеянные Курбским два примера боярских бесчинств в период малолетства Ивана Грозного («постелях и телогреях»), свидетельствовало о том, что царю в момент второго редактирования должно уже было быть известно содержание «Краткого отвещания» Курбского «на зело широкую епистолию великого князя Московского». Между тем написано «отвещание» позднее установленной исследователем даты редактирования «Царственной книги». Пришлось ему усложнять свои выводы рассуждениями о том, что царь знал содержание ответного письма Курбского еще до того, как оно было официально послано ему.
Вместе с тем была выявлена прямая взаимосвязь между посланием Грозного к Курбскому и приписками как к Синодальному списку, так и «Царственной книге». Вывод о повторном редактировании Свода повлек за собой следующее неверное заключение: автор приписок и послания к Курбскому — одно и то же лицо. Иначе, по мнению Д. Н. Альшица, пришлось бы предположить, что Грозный списывал текст у редактора Синодального списка, а тот, в свою очередь, редактируя «Царственную книгу»,— у Грозного. Правда, был и еще один вариант, не рассмотренный Д. Н. Альшицем. Грозный в ответе Курбскому и редактор Синодального списка могли пользоваться каким-либо общим, назависимым от них источником (как оно и было, скорее всего, на самом деле).
Ошибочно и мнение Д. Н. Альшица о стилистическом и языковом тождестве приписок к Лицевому своду и посланий Грозного. Как доказал Б. М. Клосс, эти источники написаны людьми с различной, хотя и близкой, литературной манерой, использующими в аналогичных ситуациях различную лексику и т. п. Они дают несовпадающие (иногда в мелочах) характеристики и оценки лю-
204


дям и событиям. Все это заставило Б. М. Клосса отказать* ся от общепринятого мнения о том, что Лицевой свод непосредственно редактировался Иваном Грозным. Испол* нителем воли и указаний царя был, скорее всего, какой* то монах Чудова монастыря, что подтверждается, в частности, рядом оценок политических деятелей, пришедших к власти осенью 1575 г. и подвергших репрессиям Чудов монастырь53.
Как неоднократно отмечали исследователи, в частности специалисты-текстологии, идентификация со второстепенной личностью обычно бывает менее ошибочной, чем с «генералом»54  *.
В заключение рассмотрим еще один пример идентификации исторического лица, основанной на комплексе разнообразных вещественных и письменных источников. Речь идет о человеке, жившем и, вероятно, владевшем усадьбой «А» Троицкого раскопа в Новгороде во второй половине XII — начале XIII в. Характер находок, сделанных на территории усадьбы, позволил археологам вполне определенно утверждать, что в указанный период в усадьбе жил священник (или несколько сменявших друг друга священников). Принадлежность усадьбы священникам подтвердило и содержание найденных здесь берестяных грамот, относящихся в основном к 1172—1209 гг. 17 из 29 обнаруженных на территории усадьбы «А» грамот ограничиваются лишь перечислением имен (преимущественно женских), что позволяет определить их как церковные поминания, составленные прихожанами тех священников, которые здесь жили. Анализ имен, вписанных в эти поминания, и сопоставление их с летописными данными позволяют установить, что, судя по всему, священник, живший в усадьбе «А» в конце XII — начале XIII в., был связан с новгородским Варвариным монастырем. Поскольку черницы монастыря относились клему как к своему духовнику, В. Л. Янин высказал предположение, что идентифицируемый священствовал в монастырском соборе.
Мастерская живописца, обнаруженная в северо-восточном углу усадьбы «А» и относящаяся к 1196—1209 гг., позволила предположить, что работавший в ней художник
53 См.: Клосс Б. М. Никоновский свод. С. 252—265.
и См.: Берков.П. Н. «Хор ко превратному свету» и его aBTop//XVIII век. Сб. статей и материалов/Под ред. Орлова А. С. М., Л., 1935. С. 197—198; Зимин Л. А. И. С. Пересветов и его современники. М.,
1958. С. 251—259; Лихачев Д. С. Текстология. С. 307, и др.
205


и священник, проживавший в усадьбе,— одно и то же лицо. В двух грамотах из усадьбы «А», датируемых интересующим нас временем, речь идет о заказе на изготовление неким Олисеем Гречином храмовых икон. Следовательно, адресат их проживал в усадьбе. Художник Олисей Гречин скорее всего тождествен художнику-свя- щеннику, жившему в усадьбе в конце XII — начале XIII в.
Еще одна грамота, адресованная Олисею (№ 502), связана с судебным разбирательством. Из нее следует, что Олисей Гречин был членом суда. Поскольку в Новгороде в рассматриваемое время существовал только смесной суд князя и посадника, в который могли входить лишь лица, принадлежавшие к светской или духовной феодальной верхушке, Олисей Гречин должен был относиться к числу высших духовных иерархов Новгорода. Высокое положение Олисея характеризует его скорее всего как хозяина усадьбы «А».
Таким образом перед нами вырисовывается фигура Олисея Гречина — художника, занимающего высокое положение, члена смесного новгородского суда, хозяина усадьбы, священника, связанного с Варвариным монастырем Людина конца и, возможно, священствовавшего в монастырском соборе. Все это дало основания В. Л. Янину предоположительно атрибутировать Олисею ряд погибших фресок Спасской Нередицкой церкви в Новгороде и общее руководство по ее росписи56.
56 Подробнее см.: Колчин, Б. А., Хорошев А. С., Янин В. Л. Усадьба новгородского художника XII в. М.. 1981.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В настоящем пособии авторы стремились дать чита телям представление об определенной, логически оправ данной последовательности в постановке задач и в применении комплекса данных и методов вспомогательных исторических дисциплин при работе над историческими источниками, разработать такую методику исторического исследования, которая давала бы наибольший результат и избавляла бы исследователя от лишних блужданий. Основанием для этого служило определение о том, что «логика всякого исследования одна, и в конечном счете она проявляется и пробивает себе путь»1
Из этого, однако, не следует, что путь исторического исследования, который намечен в книге, единственный Источники так многообразны, а вопросы, встающие перед историком, и пути их изучения бывают столь сложными и оригинальными, что только творческий подход к этой работе может обеспечить успех. В зависимости от условий возникновения, формы и содержания источника, степени его изученности в одних случаях целесообразнее сначала рассмотреть вопрос о времени появления источника или отраженных в нем событий, в других — о месте их совершения или создания памятника, в третьих — об авторе документа или участниках происходивших событий. Нередко к решению поставленной задачи приводит только параллельное выяснение этих вопросов.
Вместе с тем историк всегда идет от общей характеристики источника к оценке заключенной в нем информации о прошлом, а не наоборот Только путь от известного к неизвестному может привести исследователя к истинным выводам
При последовательном решении задач научной критики источников и исторического построения в большинстве случаев нельзя считать окончательными выводы, полученные при выяснении одного-двух вопросов. Они могут считаться достаточными лишь для того, чтобы, опираясь на достигнутые результаты, решать последующие задачи. В ходе же дальнейшей работы на основе новых данных предварительные заключения могут уточняться Только в итоге всей работы и проверки всех выводов, сделанных ранее, историк может считать свое исследование законченным.
Может возникнуть вопрос: по слишком ли долог и тру
1 Стефанов Н Теория и метод в общественных науках М., 1967 с 154
207


ден путь познания истины об историческом прошлом, заключенном в источнике; не запутается ли исследователь в сложных сетях исторических построений, так и не дойдя до решения стоящих перед ним главных задач — восстановления закономерного хода развития человеческого прошлого? С уверенностью можно сказать, что такие опасения не имеют оснований.
Во-первых, убедившись, что какая-то задача окончательно решается одним путем, исследователь не обращается к другим приемам исторической критики. Во-вторых, он учитывает достижения своих предшественников и не повторяет того, что ими сделано. В-третьих, у него постепенно вырабатывается определенный навык и он многие вопросы научного построения решает автоматически, сосредоточивая свое внимание лишь на тех из них, которые, с его точки зрения, заслуживают специального исследования.
Овладение научной методикой исследования, навыки комплексного использования вспомогательных исторических дисциплин позволяют проверить правильность исходных позиций, на которых стояли предшественники при решении своих задач, и делают собственные выводы убедительными как для самого себя, так и для научной общественности.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ АЕ — Археографический ежегодник
БСЭ — Большая советская энциклопедия
ВИ — Вопросы истории
ВИД — Вспомогательные исторические дисциплины
ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения
ИГАИМК— Известия Государственной Академии истории материальной культуры
Известия
СКНЦВШ—Известия Северо-Кавказского научного центра высшей школы
ИОИ — Источниковедение отечественной истории. Сборник статей
ИОРЯС — Известия Отделения русского языка и словесности
Академии наук ИСССР — История СССР
КСИА — Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института археологии Академии наук СССР ПСРЛ — Полное собрание русских летописей
СА — Советские архивы
СИЭ — Советская историческая энциклопедия
ТМГИАИ—Труды Московского государственного историко-архивного института
ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР


ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
Глада I
Некоторые теоретические проблемы источниковедения
1. Исторические факты и исторические источники 14
§ 2. Классификация исторических фактов и источников 24
§ 3. Источниковедение как научная историческая дисциплина 35
§ 4. Виды письменных источников 44
§ 5. Современные тенденции развития вспомогательных исторических дисциплин и комплексное источниковедение 51
Глава II
Методика датировки исторических фактов
§ 1. Анализ прямой временнбй информации 66
§ 2. Анализ косвенной временнбй информации 80
§ 3. Синтез временнбй информации 100
Глава III
Методика локализации исторических фактов
§ 1. Анализ прямой пространственной информации 114
§ 2. Анализ косвенной пространственной информации 135
§ 3: Синтез пространственной информации 155
Глава IV
Методика идентификации личности
§ 1. Анализ прямой информации о личности 175
§ 2. Анализ косвенной информации о личности 186
§ 3. Синтез информации о личности 196
Заключение 207
Список сокращений 208