/
Автор: Каган М.С.
Теги: философские системы и концепции философские науки философия история философии философская мысль избранные труды
ISBN: 5-9676-0030-2
Год: 2006
Текст
укюисЕЙ Самойлович
%х,
АН
Избранные труды
в VII томах
Работы по общим проблемам философии, культурологии,
эстетики и теории отдельных искусств, истории культуры и искусства,
художественной критике
Санкт- Петербург
Издательский дом «Петрополис»
ЛТОИСЕЙ Cj
ОИСЕИ L/АМОИЛОВИЧ
%*
АН
TomI
Проблемы методологии
Санкт-Петербург
Издательский дом «Петрополис»
УДК 141
ББК 87
К 12
Каган М. С. Избранные труды в VII томах. Том I. Проблемы методологии.
— Санкт-Петербург: ИД «Петрополис», 2006 г. — 356 с.
ISBN 5-9676-0030-2 © Каган М. С, 2006
ISBN 5-9676-0031-0 © ИД «Петрополис», 2006
На вклейке портрет М. С. Кагана
работы художника Р.Хачатряна, Москва, 1971
ISBN 596760031-0
9И7859 6 7»6003 19
V
Содержание
От автора xi
Вступительная статья проф. Ю.Н. Солонина xii
Моя жизнь в философии (интервью с проф. М. С. Каганом) 2003.... xxiii
Том I. Проблемы методологии
Раздел I. Становление методологии
СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ 1
К постановке вопроса о применимости точных методов
в науках об искусстве 2
«Точные методы в исследованиях культуры и искусства» .
Материалы к симпозиума, часть I. Москва, 1971 г.
О системном подходе к системному подходу 9
«Системный подход и гуманитарное знание». Избранные статьи.
Ленинград, 1 99 1 г., первое издание статьи: «Философские науки», № 6, 1 973 г.
Системность и историзм 21
«Философские науки», № 5. Москва, 1 977 г.
О способах представления структур социальных объектов 31
Из сборника «Проблемы методологии науки и научного творчества».
Ленинград, 1 977 г.
Системное рассмотрение основных способов группировки 44
«Философские и социологические исследования». Ученые записки кафедр
общественных наук вузов Ленинграда. Философия. Выпуск XVII. Ленинград, 1 977 г.
Классификация и систематизация 54
«Типы в культуре». Методологические проблемы классификации,
систематики и типологии в социально-исторических
и антропологических науках. Ленинград, 1979 г.
Illllliiillilllllllllillllllllllllllllllll
Об эвристической ценности информационного подхода
в эстетике 59
«Современные научные методы и категории эстетического исследования». Тезисы
докладов ученых Карельской АССР на конференции
по методологическим проблемам марксистско-ленинской эстетики
(4-9 июня 1 979 г.). Петрозаводск, 1 979 г.
Системный подход к комплексному изучению искусства 63
«Методологические проблемы современного искусствознания». Межвузовский
сборник научных трудов. Ленинград, 1 9BD г.
Развитие системы и системность развития:
вопросы истории и теории 72
«Материалистическая диалектика и системный подход // Проблемы диалектики.
Выпуск 1 D. Ленинград, 1 9В2 г.
Дополнительность и интервальность 83
Перепечатано в сборнике «Системный подход и гуманитарное знание».
Избранные статьи. Ленинград, 1 99 1 г.
Первое издание «Диалектика и современный способ мышления».
Севастополь, 1 9ВЗ г.
Система и структура 93
Первое издание «Системные исследования: методологические проблемы».
Москва, 1 9ВЗ г.
«Системный подход и гуманитарное знание». Избранные статьи.
Ленинград, 1 99 1 г.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания ПО
Первое издание «Системные исследования: методологические проблемы».
Москва, 1 9ВЗ г.
«Системный подход и гуманитарное знание». Избранные статьи.
Ленинград, 1 99 1 г.
О структуре современного антропологического знания 124
«Очерки социальной антропологии». Академия гуманитарных наук.
Санкт-Петербург, 1 99 5 г.
Системность и целостность 133
«Вече». Альманах русской философии и культуры. Санкт-Петербург, 1 996 г.
О проблемном поле, образуемом пересечением
онтологии и культурологии 138
«Смыслы культуры». Международная практическая конференция
( июнь 1 996 г.). Тезисы. Санкт-Петербург, 1 996 г.
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения
системного подхода в сфере гуманитарного знания 140
«Системный подход в современной науке».
К 1 OD-летию Людвига фон Берталанфи». Москва, 2DD4 г.
Петербургский философ Виктор Штофф 152
Находится в печати.Санкт-Петербнрг, 2DD5 г.
Раздел П. Системный подход и синергетика 165
Синергетика и культурология 165
«Синергетика и методы нанки». Санкт-Петербург, 1 99В г.
Эстетика и синергетика 180
«Эстетика сегодня: состояние, перспективы». Материалы научной конференции,
октябрь 1 999 г. Тезисы докладов, 2DDD г.
Перспективы развития гуманитарных наук в XXI веке 183
«Методология гуманитарного знания в перспективе XXI века».
Материалы международной научной конференции,
май 2DD1 г., в Санкт-Петербурге.
К BD-летию профессора М.С.Кагана. Санкт-Петербург, 2CD 1 г.
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного
в методологии познания разных сфер бытия 188
«Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление
в науке и искусстве» Москва, 2СС2 г.
Глобализация культурных процессов: становление
диалогического мышления 207
«Глобализация: Синергетический подход». Москва, 2DD2 г.
Горизонты и границы диалога в истории культуры:
философский анализ 217
«Онтология диалога: метафизический и религиозный опыт».
Санкт-Петербург, 2DC2 г.
Методологические проблемы современной философии 227
«VITA CDGITANS». Санкт-Петербургское философское общество.
Выпуск 1 . Санкт-Петербург, 2С02 г.
viii Содержание
О сфере действия и границах циклической структуры процессов
самоорганизации природных
и антропо-социо-культурных систем 240
«Циклы в истории, культуре, искусстве». Москва, 2002 г.
Формирование личности как синергетический процесс 251
«СИНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА: КОГНИТИВНО"КОММУНИКАТИВНЫЕ СТРАТЕГИИ
СОВРЕМЕННОГО НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ». МОСКВА, 2DD4 Г.
О синергетическом подходе к построению
современной онтологии 265
«СИНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА: ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО В УСЛОВИЯХ НЕСТАБИЛЬНОСТИ».
Москва, 2DD3 г.
Философия и дух времени 281
«Человек — философия —гуманизм».
Первый Российский Философский конгресс. Доклады и обзоры.
Санкт-Петербург, 1 99В г.
Именной указатель 294
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIII
IX
ОТ АВТОРА
Данное собрание охватывает основные публикации автора, изданные на про-
тяжении полувека; оно не включает статьи и тезисы докладов, посвященные част-
ным вопросам теории и не имеющие актуального значения, а также те, содержа-
ние которых более обстоятельно и точно раскрыто в последующих монографиях
(в частности, первые издания книг «Лекции по марксистко-ленинской эстетике»,
первые издания книг «Град Петров в истории русской культуры», «О времени,
о людях, о себе»). Не включены в настоящее издание и работы, опубликованные
на иностранных языках (полная библиография работ М. С. Кагана представлена в
завершающем издании томе).
Для удобства пользования публикуемые труды сгруппированы по освещен-
ной в них проблематике на пять разделов, а внутри каждого сочетаются хроно-
логический порядок публикаций и общность обсуждаемых проблем. Все тексты
воспроизводятся без каких-либо редакционных изменений и сокращений, дабы
читатель мог получить адекватное представление о сложном времени создания
этих работ при очевидной стабильности и столь же очевидной эволюции взглядов
автора под влиянием крупнейших событий в истории человечества, культуры,
науки и искусства в конце XX и начале XXI столетий.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Вступительная статья проф. Ю. Н. Солонина
Вступительная статья проф. Ю.Н.Солонина
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
Не помню точного числа, но в июне этого года, когда я был целиком погружен
в дела завершающегося учебного года на факультете, ко мне заглянул М. С. Каган,
чтобы обсудить какой-то вопрос. Это было немного неожиданно и меня сразу на-
сторожило, так как по опыту я знаю, что, изредка заходя ко мне в кабинет, он ни-
когда не приносит личные проблемы. В этих случаях он предлагает на рассмотре-
ние какую-тот идею, обычно им уже хорошо обдуманную, но исполнение которой
в наши дни почти всегда выглядит фантасмагорически.
Но в этот раз все было по иному. Речь зашла именно о личном. Но необыч-
ность сохранилась. Моисей Самойлович сказал, что одно издательство решило
выпустить собрание его сочинений. И издать не как-нибудь, а в виде семи томов,
которые бы включили все важнейшее, что им было создано доныне. Не скажу, что я
сразу осмыслил услышанное и разразился поздравлениями. В наши дни рискнуть
издать что-то такое, что проблематично «в рассуждении выгод», как говаривали
встарь, мне показалось непродуманным проектом, скорее отвлеченным желани-
ем, чем предложением рассудительных сметливых дельцов. По моим представ-
лениям философская литература, если она не специального назначения, скажем,
учебники, всегда находилась за гранью деловой заинтересованности издателей с
коммерческой хваткой. Хотя книжные прилавки заполнены такими книгами, но
они изданы не коммерчески и расходятся не бойко. Даже корифеи отечествен-
ной философии в наши дни не сподобятся на собрания сочинений: они выходят
порознь или в двух, редко трех томах. Даже издание трудов В. С. Соловьева, за-
явленное много лет назад в полном собрании сочинений, которое по сути долж-
но подтвердить то, что уже было издано до революции в 10-ти томах, все еще не
появилось. То есть для скепсиса было сколько угодно оснований. Но к моему
удивлению Моисей Самойлович говорил о вполне решенном деле. Он показал
мне программу и план издания и заверил, что сам уже приступил к работе по его
подготовке.
Только люди, у которых вся жизнь связана с письменным столом, с печатным
словом, для которых весь ее смысл сводится к тому, чтобы увидеть свои мысли,
плоды своих умственных трудов воспроизведенными в виде научного текста и тем
самым включенными в безмерную «галактику Гуттенберга», могут понимать, что
значит иметь собрание своих сочинений. Это высшая награда, абсолютное призна-
ние, которым общество осеняет писателя и ученого. С нею не сравнятся никакие
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
XI
другие знаки отличия, кем бы они не были выражены. Появление Собрания сочи-
нений мыслителя означает включенность его произведений, содержащихся в них
идей, учений, теорий в канон достижений эпохи и нации, какими они являют себя
остальному миру и будущему. М. С. Кагану выпала такая завидная участь.
Но мне предстояло пережить еще и смущение личного характера. В конце августа
издатели трудов М. С. Кагана обратились ко мне с предложением написать к ним пре-
дисловие. И даже дав после длительных колебаний согласие, я продолжаю пребывать
в убеждении, что они сделали не лучший выбор для этих целей. Я пределенно знаю,
что есть люди много лучше меня знающие идеи М. С. Кагана, более подготовленные
для выполнения задачи дать вдумчивое, корректное введение ко всему научному твор-
честву одного из значительнейших философов нашей страны. Но выбор издательства
состоялся, надеюсь в согласии с М. С. Каганом, и мне остается только в посильной для
меня мере совершить эту почетную обязанность.
Готовясь к ее осуществлению, я просмотрел труды, которые составят корпус
издания, и пришел к убеждению, что они не требуют какого-либо специального
истолкования, обычно составляющее содержание введения. Между нынешней ин-
теллектуальной эпохой и временем, когда были созданы они, еще не существует
ни интеллектуального, ни поколенческого, а, следовательно, и психологического
разрыва. Во всяком случае принципиального. Я не имею в виду идеологический
аспект. Самые ранние работы, включенные в собрание, помещенные в 5-м и 4-м то-
мах, относятся к концу 50-х, — началу 60-х годов. Они посвящены вопросам худо-
жественного творчества, искусству и эстетическим проблемам. С них начиналась
научная деятельность М. С. Кагана. Конечно, прошло без малого пятьдесят лет. Но
если принять во внимание, что эти работы сквозь ткань анализа творчества конкрет-
ных людей, конкретного времени, в конкретных условиях, касались универсальных
проблем художественной деятельности как таковой, что на этой почве вызревала
эстетическая теория М. С. Кагана, на которой выросло и профессионально воспи-
талось не одно поколение художественной интеллигенции страны вплоть до насто-
ящих дней, то понятно, что ни о каком разрыве духовных эпох и поколений речи
быть не может. Следовательно, и нет нужды в том, чтобы делать какие-то разъясне-
ния, истолковывать какие-то места, вводить в своеобразие давно ушедшего време-
ни и так далее. Даже самые первые работы М. С. Кагана, которые он включил в это
издание, не устарели, не потеряли актуальности и научного значения. Из более чем
семисот (!) работ, созданных его неутомимой мыслью, он выбрал то, что наиболее
значимо, что представляет его научную личность в наибольшей полноте и много-
образии. А если и требуются какие-то дополнительные сведения, относящимися к
истории создания того или иного труда, обстоятельств вхождения его книг в фи-
лософскую и идеологическую среду, то читатель их найдет в автобиографической
работе «О времени. О людях. О себе». Правда, она помещается по воле автора в
последнем томе корпуса, а я бы предпочел видеть ее в первом, что и решило бы
проблему введения. В этой книге, в той части, где речь идет «о себе», находятся
покаянные места, признания своих ошибок, своих идеологических заблуждений
или иллюзий. Выражения, которыми они сделаны, соответствуют силе и глубине
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII1IM
Xll
Вступительная статья проф. Ю. Н. Солонина
огорчения, жесткого разговора и сведения счетов с самим собою, передают состоя-
ние потрясенной совести. Нравственное содержание этих мест автобиографии не
менее важно и поучительно, чем интерес к малоизвестным, но бесценным фактам
философской жизни и духовно-идеологической истории Ленинграда — Петербурга,
СССР — России. Но в то же время эти места отмечены той сдержанностью, благо-
родной рассудительностью и взвешенностью характеристик, стремлением не «ра-
зоблачаться», а понять, объяснить самому себе и другим природу этого страшного
феномена массового идеологического порабощения, в котором общество и индиви-
ды пребывали долгие десятилетия и рецидивы которого нет-нет да и вспыхивают в
еще больном неокрепшем нравственном сознании нации, которые — сдержанность
и рассудительность -, являются знаком фундаментальной и бесповоротной «пере-
оценки ценностей».
С учетом сказанного, свою задачу я вижу в том, чтобы дать некоторые эле-
менты абриса личности М. С. Кагана через восприятие человека, бывшего вольно
или невольно свидетелем его научно-педагогической деятельности, а в последние
15 лет и коллегой по общему для нас месту работы, философскому факультету.
Поэтому настоящее небольшое введение является скорее очерком, довольно сво-
бодно построенным, но имеющим внутренний, указанный выше вектор организа-
ции его фрагментов.
Наверно не следовало этого делать, но возьму на себя риск сказать, рассчи-
тывая быть понятым верно, что личность Моисея Самойловича составляет по-
стоянный предмет моих размышлений. Причем давно, подталкиваемых к этому
различного рода его юбилеями, три из которых прошли при моем участии. При
всем многообразии человеческих характеров и типов личностей, представлен-
ных в коллективе философского факультета Петербургского (Ленинградского)
Университета, с которым связана основная творческая фаза жизни ученого,
Моисей Самойлович, бесспорно, самый своеобразный человек. Это справедливо
применительно и ко всему Университету. В 2002 году, когда отмечалось 80-ле-
тие Моисея Самойловича, я рискнул представить на научной конференции свое
понимание его научного образа. Его элементы я изложу в этом очерке, хотя счи-
таю, что это понимание скорее одностороннее, что и следует учитывать. Но эта
односторонность тогда была выбрана мною сознательно. В пучине разрушенного
сознания общества, в волнах мифологизированного и охваченного одурью грубо-
го мистицизма, оккультизма и суеверия мышления, в мгновенье ока охвативших
Россию и ее людей, невзирая на их социальную и культурную принадлежность,
фигура мыслителя, следующего заветам научного рационализма, блюдущего ка-
ноны стройного, методологически корректного объективного исследования вы-
глядела впечатляюще странно и иногда даже донкихотски. Но я воспринял эту
позицию одновременно как нравственный и интеллектуальный подвиг, хотя она
была вполне естественна для человека самостоятельного мышления. Надо ду-
мать, время делает свое дело и можно уже видеть проблески прозрения, попытки
навести порядок в духовном арсенале времени. Разум восстанавливает свои по-
зиции, хотя его пробуждение идет крайне медленно. Итак, тогда я считал важным
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
хш
поставить на первое место рационализм как залог духовного пробуждения нации,
ярким представителем которого оставался М. С. Каган. Сейчас, говоря о личности
ученого я больше всего нахожусь под впечатлением другой его особенности — его
работоспособности. Я пытаюсь отойти о шаблонного способа охарактеризовать
это в общем-то не такое уж редкое качество. Я сознаю, что для этого недостаточно
назвать количество созданных им в разных по форме, стилистически и содержа-
тельно жанрах трудов. Может быть где-то и кем-то написано больше. Специфика
его научной деятельности не прояснится даже если я укажу на достойную удивле-
ния широту исследовательских интересов М. С. Кагана. Он охватил практически
всю сферу гуманитарных наук и весь мир искусств. В последние годы он занялся
онтологическими проблемами, которые наряду с прежде разработанными им ме-
тодологическими проблемами научного познания ставят его в ряд крупнейших
философов страны. Я имею в виду философов с метафизической способность
мышления. Обычно человек с такой широтой научных интересов обозначается
метафорой «возрожденческая личность». Но мало ли было даже в недалеком вре-
мени причисленных к этой почетной плеяде? То есть и в этой, в общем-то верной,
характеристике содержится что-то уже обычное, стирающее оригинальность, и я,
не избегая ее, чувствую ее недостаточность. Я ощущаю, что в поисках адекватного
постижения его личности идти нужно не от количества и даже не от содержания
его трудов, а от их внутренней формы, то есть того, что выделяет их из массы всего
написанного в философии.
Читая работы М. С. Кагана, независимо от их размеров — краткая ли это
статья или монография — исподволь и неуклонно осваиваешься с мыслью, что
перед тобой каждый раз непременно целостная работа. Автор ясно ставит про-
блему, очерчивает границы исследуемого, раскрывает внутреннюю структуру
ее — то есть делает то, что именуют разработкой проблемы —, рассматривает
альтернативные пути решения, их эвристические потенциалы и ограничения и
затем шаг за шагом раскрывает свой подход и аппарат, средствами которого ис-
следование продуктивно разрешается. Именно результативность характеризует
все направление, весь смысл творчества этого философа. Я не знаю, и думаю, что
не ошибаюсь в своем неведении, ни одной его публикации из серий «к вопросу
о» или «некоторые вопросы», столь облюбованных нашей философской наукой
в старые догматические десятилетия, по сути избегавшей всяких вопросов и про-
блем. Нет у него и столь распространенных ныне экспрессионистских всплесков,
в бурной невнятице бессмысленного нагромождения метафор, обрывков цитат,
аллюзий, постмодернистского жаргона, в которых отсутствует реальный смысл
философского исследования. Все подобное — пустая имитация энергии фило-
софской мысли, любительства. Именно профессионализм как залог продуктив-
ности характеризует работы М. С. Кагана. Вне его продуктивность, как высшая
мера всякой деятельности, невозможна. И вот, говоря об этой стороне его творче-
ской личности, я не могу не употребить выражения личность гетеанского типа.
Во всей истории духовной жизни Европы последних столетий никто, кроме Гёте,
не придавал такого значения продуктивности человеческого духа. Сейчас в ходу
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
XIV
Вступительная статья проф. Ю. Н. Солонина
сорт людей, именуемых трудоголиками. Возможно это и положительный типаж.
Но труд сам по себе, на износ, без цели, без результата, точнее продукта, при-
бавляющего материальные и духовные богатства человечества и развивающего
самого субъекта деятельности, сомнителен в своей ценности. Гете его отвергал
и в продуктивности бытии, в эффективной деятельности видел смысл и предна-
значение жизни. Если я ухватил суть Гетевского понимания деятельности, то в
этом случае, имея в виду творчество М. С. Кагана, я безоговорочно причисляю его
к указанному типу личности. И не случайно, что сама природа деятельности так
интересует его. Логика выхода на эту проблему осмыслена им самим и изложена
в упомянутых мемуарах. С нею не поспоришь. Она — в закономерностях развития
стратегии той исследовательской программы, которой ученый следует всю жизнь,
даже если он ее и не представил в законченной рациональной форме, а, подоб-
но Пушкину, предугадывал сквозь призму «магического кристалла». Но этим-то
кристаллом является нравственная личность ученого, невозмутимое убеждение,
что философия — это не бесконечно-неопределенный дискурс, а устремленная на
результат работа творческой мысли, венчающаяся своими свершениями.
Сам Моисей Самойлович связывает обращение к теории деятельности с не-
обходимостью развить и обосновать свое эстетическое учение, готовя второе из-
дание «Лекций по марксистско-ленинской эстетике», эпохальное значение кото-
рых в отечественной мысли признано всеми. Рассмотрение основ художественной
деятельности, философской теорией которой выступает эстетика, он вынужден
был обратиться к анализу деятельности как таковой и законов — общих и спе-
цифических — управляющих ею. Эти места его мемуаров весьма поучительны и
методологически важны для философов и методологов науки. Они описывают
важнейший феномен прогресса науки, особенно понятный с точки зрения любез-
ного Моисею Самойловичу нелинейного развития сложных систем. Он состоит
в том, что решение одной научной проблемы дает импульс возникновению пучка
новых научных проблем, переход к решению которых требует оперировать мето-
дологией, хотя и вырастающей из первичной, но более высокого уровня. Между
сложностью проблемы и качеством методологии ее разработки существует коге-
рентность (согласованность). Так, эмпирически найденную нашим знаменитым
психологом Б. Г.Ананьевым триаду деятельности: игра, учение, труд, М. С. Каган
поднимает до категориального уровня: общение, познание и преобразование.
На этом уровне проблемы деятельности разрабатываются не узко эмпирически,
а абстрактно-теоретически. Сама деятельность существует реально как система
ее конкретных видов, обладающих своими специфическими законами, но в ко-
торых своеобразно преломлены универсальные, общие законы деятельности как
таковой. Понять природу сложного объекта можно было только средствами адек-
ватного метода.
Этой методологией оказался системный подход в той степени развитости, ка-
кую он имел к началу 70-х годов. Рассматривая человеческую деятельность как
систему, исследователь обнаружил неполноту принятой эмпирическим путем три-
адичной системы. На основе теоретических аргументов, разумеется, не лишенных
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
XV
объективного практического значения, она была дополнена еще двумя элемен-
тами: ценностно-ориентированным и художественным видами деятельности. На
этой основе открылись новые, научные и философские перспективы, в частности,
новые направления: философия деятельности, развитие которой М. С. Каган свя-
зал с возможностью создания новой философской антропологии. Но помимо этого
получало развитие и философское учение о ценностях — аксиология, до этого су-
ществовавшая только в форме подступов, прикидок, постановок вопросов. Да и те-
ория искусства как художественной деятельности представала в ином, так сказать,
динамическом модусе. Сам родоначальник этих идей изложил свои воззрения во
всей возможной к тому времени полноте, в монографиях «Морфология искусства»
(1972) и «Человеческая деятельность» (1974). Наиболее важные фрагменты пер-
вой включены в 4-й том «трудов», а вторая — во 2-й. Да и самому системному ме-
тоду (подходу) повезло: в лице профессора М. С. Кагана он нашел не только одного
их последовательнейших сторонников, но и продуктивного преобразователя. Об
этой стороне деятельности его как методолога несколько позже.
Главным содержанием жизни М. С. Кагана стал труд, но понятый им как твор-
чески продуктивная научная деятельность. И я смею утверждать, что она состави-
ла основной стержень жизненной биографии ученого. Само ее протекание имеет
специфически гетеанский характер. Работа не упраздняла другие сферы интере-
сов и деятельности, не делала его односторонним. Совершалась она в достойных
формах внешне неспешного, несуетливого, но безукоризненно организованного и
как бы неприметного деяния. Перед нами она предстает в своих конечных резуль-
татах, становившихся событиями в нашей философской жизни. И к каждой своей
обязанности он относился как она того требовала по своей сути.
В моем восприятии М. С. Каган первоначально предстал как эстетик. Это
была первая половина 60-х годов. Тогда шли острые дискуссии о природе эстети-
ческого. Настолько острые, что доходили до нас, студентов, которые обычно дале-
ки от проблем, занимавших головы мэтров науки. Мой однокурсник Г. Яковлев,
увы, рано скончавшийся, но подававший большие надежды как эстетик, вводил
меня в суть обсуждавшихся вопросов. Из его разъяснений я понял, что спорящие
разведены по трем лагерям. Одни обосновывали безусловно объективный, даже
природный характер эстетического, другие же его природу связывали только с
человеком, его сознанием. Но были и те, кто видел в эстетическом его сложную
объективно-субъективную сущность. Первым и главным среди последних был
М. С. Каган. Впрочем, история этих дискуссий им изложена в воспоминаниях.
Победу одержала эта последняя теория, развитая ее создателем во всей полноте и
совершенстве методологического мышления. Вскоре были изданы (1966) «Лекции
по марксистко-ленинской эстетике» и состоялась триумфальная защита доктор-
ской диссертации М. С. Кагана. Самая большая аудитория факультета была пере-
полнена и я, мало что понимавший в сути ее тезисов, отсидел в духоте от начала до
конца, впервые жадно слушая настоящие научные дебаты. Подобные защиты мне
встретились еще дважды: защита В.А.Ядова и защита Б. Д. Парыгина. И всякий
раз, по сути, отстаивалось принципиально новое направление в обществознании.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII!
Х\1
Вступительная статья проф. Ю. Н. Солонина
В первом случае защищалась теория и методология прикладной социологии,
ставшая основой дальнейших социологических исследований у нас, во втором -
новая по тем временам наука социальная психология.
«Лекции» после издавались неоднократно. Но для меня принципиально важ-
ны здесь два издания: 1971 и 1997 годов. Их значение состоит в том, и об этом го-
ворит сам автор, что всякий раз они не были простой перепечаткой предыдущих,
а существенно развивали теоретико-методологический аппарат эстетической те-
ории. Издание 1971 года включало в себя результаты изучения природы чело-
веческой деятельности и системную методологию. Издание 1997 года, названное
«Эстетика как философская наука», содержало переработку теории на основе си-
стемно-синергетического осмысления предмета. Та очистка теории эстетики от
прежнего идеологического обрамления не имела существенного значения для ее
сути, поскольку само учение об эстетическом у М. С. Кагана никогда не исходило
из философского догмата, а из «природы вещей». Важнее подчеркнуть другое:
развитие и совершенствование теории всегда у него оказывалось опосредованно
развитием и совершенствованием философско-научной методологии. И это по-
ложение я считаю принципиально важным для понимания научной практики
М. С. Кагана. Развитие методологического аппарата предшествует научной раз-
работке проблемы в точном смысле. Это принцип научной философии, принятый
по крайней мере со времен Ф. Бэкона и Р.Декарта.
Я уже говорил о принципиально рационалистической установке М. С. Кагана.
Для него философия не область самопроизвольного бесцельного дискурса, а на-
учная дисциплина, венчающая познавательную деятельность человека в пости-
жении наиболее общих законов бытия. Следовательно, он поборник научной
философии, базирующейся на соответствующей методологии. Я не встречал ни у
кого более последовательно проведенного методологизма, чем в работах и сужде-
ниях Моисея Самойловича. В этом отношении его личность как ученого и фило-
софа предстает образцом картезианского типа. Научное совершенство его трудов
определялось в решающей степени совершенством и развитостью свойственной
им методологии. Став единожды на путь системного анализа, он следовал логике
его развития. Был ли это просто системный подход, или системно-функциональ-
ный анализ, наконец — системно-структурная методология, но всегда речь шла
о способах постижения сложно-организованного саморазвивающегося объекта,
каковым понимал в онтологическом отношении предметы своих исследований
М. С. Каган. Именно он диктовал потребность развития методологии системного
анализа, последней фазой которого стал синергетический подход. Этот послед-
ний в лице М. С. Кагана нашел не только своего естественного сторонника, но,
что соответствует его научному темпераменту, мыслителя, раздвинувшего сферу
приложения метода, что преображало и сам метод в его возможностях и ту об-
ласть познания, в которой он действовал. Таковой в последних работах Моисея
Самойловича стала культура. Наиболее впечатляюще он обосновал значение это-
го метода и дал его категориальную проработку в «Философии культуры» (1996),
которая войдет в состав третьего тома настоящих Трудов.
IIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
XV11
Результаты этой работы сказались в построении принципиально новой тео-
рии истории мировой культуры. В виде университетских лекций она была опу-
бликована в двух томах в 2000-2001 годах, и полностью воспроизводится здесь.
Я бы хотел обратить внимание только на одно теоретическое обстоятельство.
Синергетика, как известно, была разработана в сфере естествознания и математи-
ки, конкретнее, в термодинамике. Но уже ее родоначальники, и в первую очередь
И. Пригожий, усмотрели универсальный характер выявляемых ею закономер-
ностей. Природный универсум, социум и культура, сам человек и т.д. — все это
есть иерархии, находящиеся в непрерывной динамике. Характеристиками этой
динамики выступают самоуправление и самоорганизация. Но переходя от одно-
го уровня и состояния самоуправления и самоорганизации в другой, они входят
в фазы дезорганизации и потери управляющего принципа, то есть в хаос. Хаос
системы так же предопределен как и ее порядок, организация. Выход из хаоса в
новый системный порядок не имеет никакого однозначного предопределения.
В так называемом бифуркационном состоянии сверхсложных систем решающее
значение приобретает случайный фактор, воздействие которого может опреде-
лить направление изменения системы. При выборе оптимального пути перехода
из хаоса на новый уровень самоорганизации системы сказывается воздействие
совершенно новой составляющей процесса развития — аттрактора. Достаточно
ли этой модели для описания процессов, происходящих в социокультурной сфе-
ре? М. С. Каган утверждает, что простое подведение социокультурных объектов
и человека под понятие сверхсложных систем наряду с природными было бы не
просто недостаточным для объяснения их функционирования, но приводило бы
к потери их специфики. Мы бы попросту имели еще один случай редукционизма,
только в более сложном исполнении. Следовательно, стоял вопрос о развитии
синергетического подхода до той степени, на которой он мог бы быть продук-
тивно применен к объектам особой качественности. Чтобы показать насколько
ясно понимал проблему М. С. Каган, решусь привести довольно большую цита-
ту из «Введения в историю мировой культуры» Кн. 1 (2000): «...И. Пригожий
готов был перенести понятие «истории» во все области естествознания, дабы
подчеркнуть всеобщность законов саморазвития <....> Однако сложность дан-
ной методологической ситуации состоит в том, что простое перенесение методо-
логии изучения природных процессов на изучение динамики социо-культурных
систем на несколько порядков более сложных, не приносит новой информации,
поскольку их специфика, этой сложностью порождаемая, ускользает при таком
подходе от взгляда а исследователя. Необходимо было, следовательно, — что и
было сделано мной в ходе работы над «Философии культуры», «Эстетикой...»
и данной книгой — «привести разработанную основоположниками синергети-
ки программу изучения процессов саморазвития в соответствие с более сложной
структурой антропосоциокулътурных систем» (с. 59).
Распространению синергетического подхода к изучению указанных си-
стем М. С. Кагану принадлежит одна из решающих ролей. На философском
факультете в сходном направлении работает проф. В. П. Бранский, несколько
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
XV111
Вступительная статья проф. Ю.Н.Солонина
иначе решающий сформулированную задачу. Там же уже ряд лет работает те-
оретический семинар, обсуждающий проблемы синергетической интеграции
социо-культурных процессов. Возможно, указанное направление полностью
или существенно перестроит все здание общественных и гуманитарных наук
и мы становимся свидетелями новой научной революции.
Но меня не покидает одна мысль. Столкнувшись впервые с аппаратом синер-
гетической методологии, во всяком случае в той его интерпретации, которая дана
в работах М. С. Кагана, В. П. Бранского, В. И.Аршинова, В. В. Васильковой и др.,
я не ощутил, за исключением новизны понятий, что соприкоснулся с какой-то
абсолютно новой техникой объяснения. И это отношение к смыслам синергети-
ческих категорий разделяли все те, кто более или менее полно прошел диалекти-
ческую выучку.
Те рациональные интуиции и смыслы, которые несли в себе понятия и содер-
жательные утверждения диалектики в целом соответствовали смысловым ком-
плексам синергетической теории развития и ее способам объяснения. Конечно,
новые, строгие понятия, обладающие ясными определениями, много значат в по-
строении объяснений. Категориям диалектики этого свойства очевидно недоста-
вало. Но родственность установок двух методов несомненна и синергетический
историзм, как его мыслил И. Пригожий, в значительной мере согласуется с духом
того историзма, который развит в русле творческой, рационально приемлемой
линии философской диалектики. Не мистической и не догматической. Возможно,
что переход на развитый концептуальный аппарат системно-синергетического
объяснения сохраняет рациональный смысл диалектической теории развития,
обогащая ее обретениями новой науки.
И все же синергетический подход есть развитие системного взгляда на мир,
концентрирующим концептом которого является категория количества. Именно
эта линия развития научного мышления, сформировавшаяся в научно-философ-
ских представлениях в начале Нового Времени, определила и научную картину
мира и образ социального пространства человека и инструментальный тип от-
ношения его к жизненному миру вообще. Каковы бы ни были усложнения этого
мышления и этого взгляда на мир, качественное понимание всегда остается вто-
ростепенным, которое подчинено и транскрибируется понятиями, входящими в
смысловое поле количественных категорий. И в синергетике понятия сложных и
сверхсложных систем тоже относятся к области количественных представлений.
В приведенной мною цитате М. С. Кагана я тоже встречаю эту логику: объяснить
качественное своеобразие антропосоциокультурных систем их большей сложнос-
тью по сравнению с природными аналогами, то есть количественными параметра-
ми. Я не уверен, что это перспективный путь. Смысл, который связан с качествен-
ным отношением к предметному миру, всякий раз оказывается не затронутым.
Я полагаю, что существует принципиально иная возможность создать ка-
чественную (квалитативную) картину мира и способ интерпретации. В осно-
ву такой методологической программы ложится категория «целого» и соот-
несенных с ней понятий. Например, понятия «тип», «морфология», которые
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
XIX
используются и в системной методологии, но более адекватно коррелируются
именно с целостными представлениями. И это касается ряда других понятий,
освоенных и модифицировавших свой смысл в системном подходе. А такие
словесные кентавры как «целостные системы» или «системно-целостные об-
разования» вызывают недоумение. В настоящее время целостная методология
занимает позиции маргинальной методологической программы по отношению
к парадигмальному системному, теперь — системно-синергетическому, ана-
лизу. Ее концептуальный аппарат слаборазвит или расхищен. Но несомнен-
ны не только признаки ее живучести, но и тенденции к росту. Традиционно
философию качественного понимания мира в Новое Время связывают с
именем Гете и идущей от него линией натурфилософии. Например, работы
В. Буркампа в 20-е-30-е годы прошлого века. В настоящее время в Испании
и Австрии сложились устойчивые школы целостных исследований, работаю-
щих над созданием логики и методологии целостного понимания мира — по-
следователи О. Шпанна, Лео Габриэль и его ученики. Да и в России целост-
ный подход имел своего сторонника в лице Н. О. Лосского.
Однако это отступление не служит началом полемики, а только предложено
как фон, оттеняющий методологическую позицию М. С. Кагана и ту философ-
скую традицию, к которой он примыкает.
Одним из проявлений, я бы так сказал, панметодологизма М. С. Кагана явля-
ется его постоянное беспокойство, чтобы в учебных программах культурологов
и философов непременно присутствовали методологические курсы. Падение ме-
тодологической культуры ученых-гуманистов постоянно вызывает его озабочен-
ность и горечь от малоуспешных попыток преодолеть прискорбную тенденцию.
И я вполне сочувствую и разделяю его тревоги. Не раз я был свидетелем того,
как разбивались его попытки объединить усилия естественников и гуманитариев
в разработке объединяющей их междисциплинарной программы исследований,
установлении их взаимопонимания.
Интеграция наук является еще одной идеей, которая наполняет смыслом де-
ятельность М. С. Кагана как философа. Вопреки всем очевидного отрицательного
следствия для культуры от расщепления, распада, размежевания наук, тенденция
эта не остановлена. И пока нет реальной перспективы переломить ее в ближай-
шем будущем. У меня есть подозрение, что сама эта тенденция коренится имен-
но в квантативизме современного мышления, где анализ, разделение, выявление
простейших элементов, проведение границ и демаркаций в исследуемых областях
являются преимущественными установками.
М. С. Каган сохраняет убежденность в интегрирующей функции философии,
которая своим аппаратом, своими универсальными законами создает фундамент
единства знания и наук. Возможно, что интегрирующий феномен философии еще
не использован, но все попытки научной философии решить задачу интеграции
оказались тщетными. Я вправе задать вопрос, а может ли философия, подвергаю-
щаяся тем же тенденциям дезинтеграции взять на себя функции объединительни-
цы знания? Может, это задача иной философии?
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
XX
Вступительная статья проф. Ю. Н. Солонина
Уже мною было сказано о широте представления философской, гуманитар-
ной и теоретико-методологической проблематики в исследовательской программе
М. С. Кагана. Я настаиваю именно на понятии программы в том, что касается его на-
учных работ, поскольку они являются не порождением своевольного каприза интел-
лектуала, а обнаруживают внутреннюю логическую связь между собой и взаимообус-
ловленность. Но в сочинениях читатель встретит еще один необычный пример этой
широты как будто бы выпадающей из этой программы. Это работы по истории куль-
туры Петербурга, историко-культурное исследование в собственном смысле слова.
Своеобразие исторического письма Моисея Самойловича полнее всего представлено
монументальной монографией «Град Петров в истории русской культуры». Я попы-
таюсь показать, что это своеобразие опять-таки прочно связано с его историко-куль-
турной концепцией и работа не имеет ничего общего с тем легким фактографическим
чтивом о Петербурге, каким заполнены ныне книжные прилавки.
Есть такая особенность в распределении человеческих талантов: хороший, за-
нимательный рассказчик обычно плохой, скучный писатель; замечательный лектор
и преподаватель нередко либо вообще уклоняется от научного писательства, либо
представляет столь неважную продукцию по части своей профессии, что невольно
испытываешь недоуменное огорчение и наоборот: теоретик, дарящий нам глубокие
научные труды оказывается сплошь и рядом поверхностным и никудышным препо-
давателем; ученый-экспериментатор и ученый-теоретик обычно два несовместимых
таланта и так далее. То же и в исторической науке. Специалисты в области теории и
методологии исторического процесса нередко просто не в состоянии дать очерк ре-
альной исторической жизни на основе собственной же теории, подменяя ее сухим без-
жизненным схематизмом. То ли в этом странном распределении талантов сказывается
дисфункция полушарий головного мозга, как утверждают некоторые физиологи, то
ли природа, то ли различие своеобразия теоретического знания и эмпирики отобража-
ют принципиальную демаркацию идеального и реального — могу на сей счет строить
только догадки. Одна их них уже давно привлекающая мое внимание сводится к пред-
ставлению о существовании двух различных типов творческого воображения. Одно
наделяет его обладателей способностью конструировать миры идеальных сущностей
и конструктивно проявлять себя в эйдетических пространствах, другое же, наоборот,
привязывает исследователя к предметному миру и научает из его феноменальных
структур извлекать связи и отношения описываемой реальности и только в пределах
воспринимаемого — так называемое предметное мышление. Может быть что-то более
важное об этом предмете может нам сказать когнитивная психология.
Но исключения, которые удивляют нас, разрушают наши вроде бы прочно
взвешенные объяснительные бастионы. И вот историко-культурные исследова-
ния М. С. Кагана ярчайший пример такого исключения. А более точно — его труд
по истории одного из величайших когда-либо сотворенных национальным гени-
ем России культурных феноменов, каковым является Петербург.
О нем писали многие и много с самого момента закладки города. Есть в
жанре истории Петербурга и шедевры, но ни одно сочинение, ни один историк
культуры не поднимался до осмысления истории города на всем протяжении
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Жизнь как творчество. М. С. Каган: к изданию его трудов
XXI
его трехвековой истории и в такой полноте, какую являет нам труд М. С. Кагана.
О городе писали преимущественно историки, мемуаристы, путешественники.
Художественная литература и поэзия, изобразительное искусство дали нам мно-
госмысловой и противоречивый образ города. Богат историческими легендами
и мифами и петербургский фольклор (Наум Сандаловский, например, воспро-
изводит его фрагменты в городской газете «Петербургский Час Пик»). Поэтика
очарования и трагизма, загадочность и призрачность, реальное и фантастическое
и многое другое, что находят в нем и чуткие наблюдатели и те неискушенные
насельники его дворов-колодцев, коммуналок и «спальных» районов покоряют
всех, независимо от того, каким образом человек соприкасается с городом.
Моисей Самойлович работал над книгой в пору, когда после долгого пери-
ода вырождения и стагнации города как живого культурного организма, появи-
лись предпосылки восстановления его величия. С гибелью великой империи,
Петербург, подобно новому Китежу, стал погружаться в пучину забвения своей
собственной сути. Столица, переполненная величественными дворцами, ску-
коживалась до размеров заурядного города с «областной судьбой». Его строгие
проспекты и площади заполняла серая масса безучастной к его трагедии толпы,
в которую невольно превращались живые полноценные люди, основная часть
жизни которых пожиралась чудовищной индустрией, ставшей главным знаком
«пролетарского города»: Кировским, Металлическим, Балтийским, Невским и
другими подобным им заводами. Они не только заполнили пространство города,
но перестроили всю его сущность. Прежний величавый город не соответствовал
своему новому населению. Провинциализм становился неотвратимой судьбой
Петербурга, ставшего Ленинградом. Новый житель отторгал город своим без-
различием к нему. Во дворцах размещались бессчетные НИИ, КБ, «почтовые
ящики», копошились служащие многочисленных райкомов и исполкомов, ком-
мунальных служб. Новое время, начавшееся с 90-х годов, не принесло счастья
всему этому миру и его насельникам, но самому городу неожиданно дало шанс
стряхнуть с себя пыль провинциализма и вспомнить о себе, своем достоинстве,
прошлом величии. Настало, казалось, время утвердить свою культуру как то
высшее, чего достигла в свое время нация. Первые порывы этого движения мо-
жет быть были слишком экстравагантны, подчас рекламно крикливы. Но над за-
тихшей пучиной стали пробегать волны внутреннего движения в ней: из глубин
забвения стал подниматься новый Китеж. Приходила в движение общественная
мысль. С новой остротой вспыхнули споры о миссии и судьбе города в русской
истории и будущем России, жарко обсуждалась культурная антитеза Москвы —
Петербурга, появились притязания на утверждение особого культурного статуса
города в стране, и более того, о его естественном праве быть культурной столицей
России. Пошли нескончаемые споры о загадке города, о его метафизической сущ-
ности и даже о нем как особом предмете философской рефлексии. И именно в среде
этих обстоятельств создавался многоплановый, полифонический и в то же время
целостный текст, культурно-историческое полотно, раскрывающее не только куль-
турную историю города, которая, как это ни удивительно, никогда прежде не была
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
XXII
Вступительная статья проф. Ю. Н. Солонина
написана, но и вносящее веские суждения, во многих случаях бесспорные и окон-
чательные, о сущности явления «Петербургская культура» как особого культур-
ного типа. Я имею в виду указанную книгу М. С. Кагана. Классическое гегелев-
ское соотношение логического и исторического здесь соединились в целостный
образ Города как живого организма. Поскольку это сравнение не в духе методоло-
гической культуры М. С. Кагана, я заменю его выражением «саморазвивающаяся
и самореализующаяся сверхсложная система». И все же продолжу в своем стиле.
М. С. Каган добился редкого успеха показать органичное единство, структурное
согласование всех форм, линий и форм общественно-культурной духовной и ма-
териальной культуры города. Книга М. С. Кагана была замечена и выделена, отме-
чена наградами и общественным признанием (см. мемуары). Я же скажу, что если
иметь в виду теоретическую точку зрения, то им было создано петербурговедение,
по крайней мере поставлено на научную почву, в противоположность прежней го-
рячей и впечатлительной, но в существе своем неизлечимо любительской манере
искать неведомые метафизические корни города. И мы имеем классический труд,
саму историю культурного Петербурга.
Каждый, кто будет иметь возможность воспринять основные сочинения
М. С. Кагана в той их системной упорядоченности, которую он придал им в этом
собрании своих трудов, будет иметь возможность убедиться не только в последо-
вательности и методичной настойчивости, проявляемых им в проведении своих
воззрений, не только в их рациональной обоснованности и научно-философской
достоверности, и даже не столько в их системной упорядоченности, сколько в их
единстве и законченной целостности. Не это ли в конце концов идеал научности
и цель каждого мыслителя?!
Ю. Н. Солонин,
доктор философских наук, профессор
октябрь 2005 г.
От издательства:
10 февраля 2006 года Моисей Самойлович Каган ушел из жизни. Он
успел подготовить к печати пять из семи запланированных томов настоящих
«Избранных произведений», видел сигнальные экземпляры первых двух томов,
был искренне признателен Юрию Никифоровичу Солонину за его вступитель-
ное слово.
К сожалению, Моисей Самойлович не дожил до выхода их в свет, но он с
нами, в нашей памяти, в своих монографиях и статьях, наиболее значительные
из которых мы издаем для благодарных современников и будущих поколений.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii linn
ххш
МОЯ ЖИЗНЬ В ФИЛОСОФИИ
(интервью с профессором М. С.Каганом)*
Уважаемые коллеги!
Мы предлагаем вам еще одно интервью с человеком, который не нуждает-
ся в представлении. Этот человек вот уже более пятидесяти лет успешно и пло-
дотворно трудится на ниве философии и философского образования в Санкт-
Петербурге. Его знают, читают и ценят многие поколения ученых во всех уголках
России и других странах.
Встреча с профессором Санкт-Петербургского государственного универси-
тета Моисеем Самойловичем Каганом состоялась в стенах Института человека
РАН 20 октября 2003 года. Беседу с ним провел главный редактор нашего журна-
ла, профессор Ю. М. Резник.
На пути к философии: первые шаги
| Резник Ю. М.: Моисей Самойлович!
| Вас все знают как выдающегося отечественного философа, куль-
| туролога, хотя Вы считаете себя еще и эстетиком. Я буду задавать
| вопросы, связанные с разными этапами Вашей жизни и творчества, увя-
| зывая их в единые тематические блоки. В первую очередь меня интере-
1 сует Ваше профессиональное становление.
| Первый вопрос. Вы филолог по образованию и могли сделать пре-
| красную карьеру в области литературоведения, лингвистики. Почему
^ Вы все-таки решили трудиться на поприще философии?
КаганМ. С: По-видимому, мой путь в философию был предопределен еще
на третьем курсе филологического факультета. Уже в студенческие годы лите-
ратура меня интересовала — не как читателя, разумеется, а как потенциального
литературоведа, — как сфера культуры, развитие которой определяется некими
закономерностями. Между тем в то время в литературоведении господствовало
фактологическое, узкобиографическое описание творчества писателя, в лучшем
случае включенного в ряд собственно литературных явлений, а внешние для
него события, даже из сферы других искусств, не говоря уже о научной мысли
* Интервью опубликовано в Междисциплинарном научно-практическом журнале соци-
альных и гуманитарных наук «Личность. Культура. Общество». — М., 2003. Вып. 3-4 (17-18).
С. 328-60.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHIIIIIIIII
XXIV
Интервью с профессором М. С. Каганом
и философии, привлекались лишь при их прямой связи с жизнью и творчеством
данного писателя. Меня это не удовлетворяло, несмотря на то, что лекции чита-
ли блестящие преподаватели, и анализ конкретных литературных произведений
был, как правило, тонок и глубок; однако, даже восхищаясь этим анализом, я вся-
кий раз задавался волновавшим меня более всего вопросом: «а почему?». Почему
реализм? Почему романтизм? Почему одно направление сменяет другое? Ответа
на все эти вопросы я не получал и стал искать их самостоятельно. Я нашел их в
«Лекциях по эстетике» Гегеля, учение которого мы «не проходили», я «вышел на
него», как сейчас говорят, с подачи одного старшекурсника.
Так началось мое вхождение в философско-эстетическую проблематику.
Признаюсь, что при первом прочтении «Введения» к гегелевским «Лекциям»
я понял не больше половины и очень огорчался этим. Но я упорно их перечи-
тывал, постепенно осваивая и непривычную терминологию, и стиль изложения,
и пробивался к мощному содержанию гегелевской мысли. И тогда я понял, что
это — мое. У меня сохранились студенческие записи, выписки из книг, которые
я делал, часто во время лекций, которые меня не интересовали. Эти записи я
обнаружил несколько лет назад, и по ним могу восстанавливать сейчас форми-
рование моего интеллекта и все более уверенный интерес к философским про-
блемам истории литературы и культуры в целом. Достаточно сказать, что по-
сле трех лет обучения в Университете (большего судьба мне не дала — я начал
учиться сразу на втором курсе, за первый сдавая экстерном, а в конце четверто-
го началась война, и мы все ушли в Народное ополчение), находясь на фронте
под Ленинградом и в ожидании столкновения с наступавшими немцами имея
немало свободного времени, я написал эскиз истории мировой культуры, в ко-
тором, по методологии Гегеля и Маркса, выстроил триаду «феодализм — капи-
тализм — социализм» и довольно подробно описал, не подумав о последствиях,
которые могло это иметь для меня, если бы кто-то прочел написанное, — как
в нашей социалистической культуре восстанавливаются все формы культуры
феодального общества, — начиная с религиозного по типу общественного со-
знания и обожествления вождей и кончая иерархической структурой общества,
инквизицией и множеством деталей быта...
| Ю. М.: Вы хотите сказать, что у Вас уже в то время были такие
^ диссидентские мысли ?
М. С: Нет, я не рассматривал это как диссидентство — это был чисто научный
анализ триадической структуры исторического процесса.
| Ю. М.: Вы об этом говорили кому-то или это просто зрело внутри
i Вас?
М. С: По-моему, я не отдавал себе тогда отчета в опасности толкования нашей
марксистско-ленинской идеологии как возрождения феодально-религиозного
сознания, со всеми вытекающими отсюда последствиями, но был верен принци-
пу Аристотеля: «Платон мне друг, но истина дороже»; все же эту тетрадь я никому
не показывал. Когда мы отступали, выходя из окружения, и ползли в открытом
поле под минометным обстрелом по канаве, наполненной водой (несколько моих
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIII
Моя жизнь в философии
XXV
друзей при этом погибли), мне пришлось бросить рюкзак, в котором лежала эта
тетрадь. Но когда я оказался в ленинградском госпитале и через какое-то время
смог писать, то решил, что должен вспомнить и восстановить эти записи. Пару
лет тому назад в моем архиве, чудом сохранившемся в годы блокады, я нашел
эту тетрадь. Перечитывая ее, я с изумлением обнаружил множество совпадений
моей последней книги «Введение в историю мировой культуры» и содержания
этой юношеской историософской концепции, не говоря уже о самом способе
мышления, сложившемся уже тогда... И обязан я этому знакомству с Иеремеем
Исаевичем Иоффе.
Однажды мой друг Элиазар Кревер, погибший в самом начале войны, высоко
одаренный юноша, только что вернувшийся из Испании, где он в числе большой
группы наших студентов работал переводчиком во время гражданской войны, об-
наружил на факультете только что организованную в 1939 г. кафедру истории
искусства, которую возглавлял профессор Иоффе. Посетив его первые лекции,
посвященные проблеме происхождения искусства, а затем прочитав его книгу
«Синтетическая история искусства» (сейчас мы называем это историей художе-
ственной культуры), мы с Лелей Кревером стали убежденными сторонниками
его методологии; после войны, вернувшись в Университет, я стал аспирантом
Иеремея Исаевича, продолжив под его руководством начатое еще на последнем
курсе синтетическое изучение реалистического движения во французской лите-
ратуре, живописи, графике, эстетике, философии XVII в.
| Ю.М.: Однако Вы писали в своих мемуарах «О времени и о себе»,
| что Ваша первая самостоятельная исследовательская работа в сту-
1 денческие годы называлась «Философия в лирических романах Золя». Вы
| сами выбрали философию или, как это часто бывает, философия выбра-
| ла Вас? И второе: что Вы все-таки считаете своим настоящим при-
i званием?
М. С: Видимо, она выбрала меня, потому что нельзя захотеть стать филосо-
фом, так же как поэтом, живописцем, музыкантом, и нельзя научиться этому, если
в левом полушарии твоего мозга нет определенных, особенно развитых извилин,
обеспечивающих такой специфический склад мышления и, соответственно, не-
преодолимую потребность в такого рода осмыслении бытия (показательно, что
в деревне нередко встречаются малограмотные, необразованные мужики, о кото-
рых говорят, изумленно, иногда восхищенно, а иногда иронично: «Философ!»).
После одного из величайших научных открытий XX в. — открытия функциональ-
ной асимметрии мозга — мы уже многое узнали о локализации способности чело-
века абстрактно мыслить, а дальнейшее изучение топографии обоих полушарий
откроет, несомненно, анатомо-физиологическую почву многих, врожденных у
индивида, способностей, в их числе и способности к такому уровню обобщающе-
го мышления, на котором рождается философское умозрение. Во всяком случае,
в старших классах школы мне с трудом давались физика и химия, но легко усваи-
вались математические дисциплины — я даже придумал способ нахождения цен-
тра окружности без знания ее радиуса (неважно, что это оказалось «изобретением
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIII
XXVI
Интервью с профессором М. С. Каганом
велосипеда»), а философский склад мышления в его классическом виде сродни,
как известно, математическому. Примечателен такой эпизод моей биографии:
когда я был студентом первого курса филологического факультета, я получил
предложение от директора моей школы заменить во время студенческих каникул
заболевшую преподавательницу математики в 8-х, 9-х и 10-х классах (11-х тогда
еще не было), и я две недели весьма успешно преподавал алгебру, геометрию и
тригонометрию. Эта связь философского и математического способов абстраги-
рования, структурно-геометрического анализа и строгости логической дедукции
при развертывании мысли как доказываемой теоремы — доказываемой не только
студентам и читателям, но, прежде всего, самому себе —, объясняет столь часто
используемый в моих лекциях и книгах язык схем, который делает наглядными
обозначаемые ими структуры исследуемых систем.
1 Ю. М.: Я думаю, к этому не сводится строгая логическая структу-
i pa Вашего философского мышления?
М. С: Конечно, это только внешнее его проявление. Если же попытаться загля-
нуть в него глубже, то я решился бы назвать себя не «структуралистом», а «сти-
хийным системологом» — не зря я смолоду влюбился в Гегеля, и в учении Маркса
оценил его гегельянские диалектические основы прежде, чем содержательные, со-
циально-экономические. Во всяком случае, структурный анализ, проявившийся
уже в первых моих исследованиях литературных и живописных произведений,
сочетался с историческим взглядом на само искусство и на культуру, усвоенным
мною и от упомянутых классиков философской мысли, и от И. И. Иоффе.
О том, как конкретно складывалось и развивалось в моих работах систем-
ное мышление (я предпочитаю употреблять вместо пошедшего от американцев
термина «подход», сужающего сущность и значение данной методологии, поня-
тие «мышление», адекватно передающее масштаб этого метода познания бытия),
вбирающее в себя структурный анализ, но соединяющее его с функциональным
и историческим подходами, можно судить по разрабатываемой мной на протя-
жении полувека эстетической теории. Начало этому было положено введением
в 1948 г. постановлением ЦК партии преподавания курса марксистско-ленин-
ской эстетики в художественных вузах и на факультетах работников искусства в
университетах марксизма-ленинизма, где мне было поручено его читать. Однако
строить такой курс оказалось не на чем: не было ни одного учебника, ни одной
монографии с изложением эстетики марксизма — ведь ни основоположники это-
го социально-философского учения, ни кто-либо из их учеников его не создали, и
применительно к художественной культуре не шли дальше небольших статей на
различные конкретные темы (сам Маркс отказался написать статью «Эстетика»
для американской энциклопедии, объяснив это ее редактору тем, что не являет-
ся специалистом в данной области); следовательно, приходилось самостоятельно
решать сию, весьма непростую, задачу.
= Ю.М.: Как же Вам удалось создать такой курс ?
М. С: Я начал с того, что пришел к тогдашнему декану философского фа-
культета Ленинградского университета Михаилу Васильевичу Серебрякову и
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiiiiiiiiiiiiii
Моя жизнь в философии
XXV11
попросил его совета, как строить этот курс. Седовласый профессор посмотрел на
меня и сказал: «Вы смелый человек, я бы на это не решился». Но выбора я не
имел: это было партийное поручение; вместе с тем, «задел» для этого у меня был,
поскольку, как Вы помните, уже с 1946 г. я читал студентам-искусствоведам курс
«Теория искусства», разработанный мной на основе переработки эстетики Гегеля
и его русских последователей Белинского и Чернышевского (эстетике Николая
Гавриловича Чернышевского я посвятил свою первую статью, опубликованную
в 1953 г., и первую монографию, увидевшую свет в 1958 г.). В результате начала
формироваться целостная теория, которую в середине 60-х годов я уже решился
опубликовать.
| Ю.М.: Это и были Ваши «Лекции по марксистско-ленинской эсте-
= тике»?
М. С: Да, но я продолжал их совершенствовать еще три десятилетия: в 1971 г.
вышло их второе, существенно доработанное, издание, а затем их переводы, вся-
кий раз мною дорабатывавшиеся для их «привязки», как говорят архитекторы,
к местному художественному и теоретическому материалу, в Германии (четыре
издания), в Болгарии (три издания), в Венгрии, в Грузии, в Китае, на Кубе, а в
1997 г. — третье русское издание, названное мной «Эстетика как философская на-
ука», поскольку, сохранив всю концептуальную основу двух первых, оно могло
очиститься от всех содержавшихся в них идеологических наслоений.
Два рубежа я отметил бы на этом пути: первый — знакомство в 60-е годы с
теорией систем благодаря деятельности ее отечественных пропагандистов Блауб
ерга, Садовского, Юдина, созданному ими журналу «Системные исследования» и
разработке академиком Анохиным концепции «функциональной системы»; вто-
рой — знакомство в 80-е годы с синергетикой, которую я воспринял как распро-
странение системного подхода на изучение саморазвивающихся систем.
Дело в том, что, применяя методологию системного исследования к изучению
искусства, я понял неправомерность ее сведения к структурному и функциональ-
ному подходам, ибо само бытие искусства исторично; следовательно, примени-
тельно к такому классу систем, динамика которых является не чем-то внешним
для них, но их имманентным свойством, я заключил, что историческая плоскость
исследования должна рассматриваться как органический системному мышлению
аспект исследования (обоснованию этого тезиса я посвятил специальную статью,
назвав ее «О системном подходе к системному подходу»; она стала затем вводной
методологической преамбулой в книге «Человеческая деятельность», посколь-
ку предметом анализа была в ней именно исторически развивающаяся система).
Естественно, что спустя два десятилетия я мог принять синергетику в свою мето-
дологическую программу, потому что это было подготовлено признанием истори-
ческого подхода аспектом системного исследования, а развитие сложных, дисси-
пативных систем как процесса их самоорганизации и было основой синергетики.
В работах Пригожина, Хакена, Курдюмова выявлялись закономерности этого про-
цесса — взаимоотношения «порядка» и «хаоса», нелинейный характер развития,
значение бифуркаций в этом процессе и роль аттрактора в нем. Правда, все эти
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIII
XXV111
Интервью с профессором М. С. Каганом
закономерности были выведены в ходе изучения физических процессов, и я с само-
го начала отчетливо сознавал бесплодность их простого перенесения на развитие
на несколько порядков более сложных — антропо-социо-культурных — систем;
поэтому предстояло найти те формы усложнения синергетической методологии
познания, которые соответствовали бы уровню сложности данных процессов.
= Ю. М.: И Вы считаетеf что решили эту задачу ?
М.С.: Я сказал бы осторожно: и я, и некоторые мои коллеги, прежде всего
профессор нашего факультета Владимир Павлович Бранский, находимся в про-
цессе ее решения, но главное — понимаем его необходимость и целенаправленно
работаем в этом направлении.
| Ю.М.: Вы могли бы более конкретно охарактеризовать саму логику
1 Вашего движения по этому пути?
М.С.: Попытаюсь. Поскольку системный подход предполагает рассмотре-
ние познаваемого объекта как элемента, или подсистемы, некоей системы, частью
целостного бытия которой объект этот является и выполняет в ней определенные
функции, его познание может быть успешным лишь при условии, что оно дви-
жется от целого к данной части, от системы к ее подсистеме. В познании инте-
ресовавшей меня сферы бытия это означало: чтобы раскрыть «тайну» искусства
слова, или живописи, или музыки, нужно рассматривать каждый из этих видов
искусства не сам по себе, не глядя на него впритык, а выявляя его место в охва-
тывающей все виды искусства художественной культуре; этому я посвятил моно-
графию «Морфология искусства» (не подозревая, какие неприятности она мне
принесет). Но искусство как плод специфической художественно-творческой
деятельности является одним из проявлений целостного бытия человеческой де-
ятельности, и потому следует исходить из анализа ее многогранной целостности,
чтобы определить своеобразие ее художественных проявлений; так родился за-
мысел монографии «Человеческая деятельность» и последовавшей за ней кни-
ги «Мир общения». Однако в ходе анализа деятельности выяснилось, что она
является созидательной силой культуры, в которой динамически сопрягаются
сама деятельность, ее предметные плоды и формируемый осваивающий их че-
ловек; естественно, что в монографии «Человеческая деятельность» появилась
глава о культуре, выросшая в дальнейшем в исследования «Философия культу-
ры» и «Философская теория ценностей», а в 90-е годы в двухтомное «Введение в
историю мировой культуры» и в оригинальную по жанру — рассмотрение фило-
софско-антропологических проблем на материале истории мирового изобрази-
тельного искусства — книгу «Се человек...». Одновременно опытом целостного
структурно-функционально-исторического анализа стала моя работа над истори-
ей культуры Петербурга, вылившаяся в написание книги «Град Петров в истории
русской культуры», учебника «История культуры Петербурга» и исследования
«Три века истории Петербурга», которое находится сейчас в печати.
Но и тут нельзя было поставить точку, потому что сама культура, как и тво-
рящий ее и творимый ею человек, как и объединяющее людей в их совместном
бытии общество, являются подсистемами бытия, из чего следовало: познание
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Моя жизнь в философии
XXIX
сущности всех форм бытия, начиная с природы и кончая человеческой личнос-
тью, должно исходить из анализа закономерностей строения самого бытия, по-
нимаемого синергетически как сверхсложная и усложняющаяся в процессе само-
развития и самоорганизации диссипативная система. Год тому назад в журнале
«Вопросы философии» была опубликована моя статья «Метаморфозы бытия и не-
бытия», которая разрослась в большую книгу, редакционную обработку рукописи
я сейчас завершаю; по-видимому, это будет мое последнее крупное философское
сочинение, ибо дальше онтологии идти уже некуда.
Такова содержательная логика моего теоретического развития, отвечающая
логике развития научного мышления в XX в., поскольку я, в отличие от многих
моих коллег, использовавших обретенную в ходе демократизации нашей страны
свободу мышления и быстро сменивших марксизм на постмодернизм, рациона-
лизм на религиозную мистику, связь с научным познанием бытия на беллетри-
зованное самовыражение, сохранил верность классическому пониманию филосо-
фии как рационалистической и светской формы мышления, способной раскрывать
основные объективные законы бытия, а в сфере социальной философии верность
Марксову пониманию практики, общественного бытия, развития материальной
культуры (производительных сил) как детерминанты истории человечества,
сколь бы ни была велика в этом процессе роль человеческого сознания и подсо-
знания, ценностных ориентации, действий отдельных личностей, субъективного
фактора. Такие мировоззренческие установки предопределили мое внимательное
отношение к методологическим достижениям современной научной мысли при
настойчивом стремлении понять, что в них специфично для данной науки или
группы наук и что имеет общенаучное значение, тем самым представляя интерес
для философии. Именно такая позиция позволила мне оценить по достоинству
и Боров принцип дополнительности, и теорию моделирования, и ряд положений
теории информации, семиотики, кибернетики, наконец — методологию системно-
го подхода и синергетики, и, как уже говорилось, отчетливое понимание того, что
в познании антропо-социо-культурных явлений и процессов необходимо услож-
нение методологии познания природных явлений и процессов, в соответствии с
уровнем и характером сложности культуры, общества, человека и его бытия как
уникальной личности.
| Ю.М.: Значит ли это, Моисей Самойлович, что Вы сводите функ-
= цию философии к познанию бытия и различных его проявлений?
М. С: Ни в коем случае! Функции философии не сводимы к познанию — оно
соединяется в ней с ценностным осмыслением бытия и с проектированием «же-
ланного будущего» человечества, однако ценностное осмысление жизни может
быть обоснованным и конструируемый идеал осуществимым только тогда, когда
они базируются на знании — знании объективных законов связи бытия и небы-
тия, которое добывает онтология, знании объективных законов бытия человека
в мире, которое дает философская антропология, знании объективных законов
развития общества и культуры, которые выявляют социальная философия и
философия культуры. Без этого знания, сколь бы ни было оно на каждом этапе
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHIIIII
XXX
Интервью с профессором М. С. Каганом
истории человечества неполным, относительным, в тех или иных элементах оши-
бочным, философия вырождается в другую форму духовной деятельности — или
в теологию, или в публицистику, или, наконец, в поэзию, и при всех подобных
трансформациях перестает выполнять свою специфическую и лишь ей доступ-
ную функцию — быть теоретически осознанным мировоззрением человечества.
• ..ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ: ПРЕОДОЛЕВАЯ НЕВЗГОДЫ И ТРУДНОСТИ...
| Ю.М.: Я в целом понял логику развития Вашей исследовательской
| стратегии, она мне достаточно близка и понятна. Но нашего читателя
| будет интересовать не такая последовательная, строгая схема, кото-
| рую Вы сейчас раскрыли, его будут интересовать метаморфозы Вашего
| личного бытия. Его будет интересовать также та творческая лабора-
| тория, в которую непосвященный человек редко входит. Особенно, как
| мне кажется, это увлечет молодого читателя. Ему будет интересно то,
| как и почему Вы страдали от всего, что происходило с Вами и со стра-
| ной, что оставило свой глубокий и неизгладимый отпечаток на Вашей
| школьной и студенческой жизни. Каковы, по Вашему мнению, самые
| трудные жизненные испытания, которые выпали на Вашу долю во
| время Вашего становления как философа? Что же дало Вам тот запас
= прочности, который способствовал становлению Вашей личности ?
М. С: Первым драматическим событием в моей жизни, которое не могло не
сказаться на моем мировосприятии, был арест отца. Эта акция оказалась для меня
совершенно неожиданной, потому что отец был честнейшим человеком и совер-
шенно аполитичным. Он был инженером, для которого, кроме работы и семьи,
вообще ничего не существовало. И вдруг, накануне моего первого студенческого
дня, 28 августа 1938 года, отца арестовали. Это радикально изменило мою сту-
денческую жизнь. Сознавая свою ответственность за будущее семьи, состоявшей
из трех женщин — матери, младшей сестры и бабушки, как единственного «му-
жика в доме», я должен был как можно скорее окончить университет и начать
зарабатывать. И хотя я был уверен в том, что отец не имел никакого отношения к
антисоветским действиям, но надежд на его скорое возращение было очень мало.
Поэтому я сразу пришел к декану факультета с просьбой перевести меня на второй
курс, а за первый сдавать экстерном, чтобы как можно скорее закончить универ-
ситет. Декан разрешил, хотя это противоречило всем правилам, но я аргументи-
ровал свою просьбу тем, что поступил на романское отделение филологического
факультета, уже зная французский язык, студенты же большую часть учебного
времени на первом курсе должны были отдавать изучению языка.
К счастью, спустя четыре месяца, под Новый год, отец вернулся. Его обвиня-
ли в том, что он был английским шпионом, а он не подписывал признания, несмо-
тря на пытки, непрерывные допросы; тут произошла смена Ежова Берией во главе
НКВД, и тех, кто еще не успел признаться в своей антисоветской, вредительской,
террористической или шпионской деятельности, велено было освобождать, дабы
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIII
Мол жизнь в философии
XXXI
создать видимость объективности правосудия. В моем случае эта цель была до-
стигнута: воспитанный, как большинство моих сверстников, в 30-е годы на пре-
клонении перед Сталиным и не понимая проводимой им политики террора, но
сохраняя веру в ее необходимость по каким-то высшим, но нам, простым людям,
неизвестным соображениям, я говорил матери: невинных людей не «сажают», и
если отец ни в чем не виноват, его освободят; вот его и освободили, и моя вера по-
лучила убедительное подкрепление.
Таково мое первое серьезное жизненное испытание. Вторым испытанием
стала война.
С первых дней войны студенты, не подлежавшие призыву в армию, были от-
правлены на оборонительные работы, а оттуда мы ушли в Народное ополчение, не
подозревая, какой будет для нас эта война.
= Ю. М.: Как Вам запомнился первый фронтовой день ?
М.С.: Безоружные и необученные, без квалифицированного военного ко-
мандования, мы должны были оборонять город — нам выдали только шинели и
пилотки, но никакого оружия. Мы стояли у дотов (аббревиатура от «долговре-
менных огневых точек») — это бетонные колпаки, в которых должны были на-
ходиться пушки или крупнокалиберные пулеметы, но они были пустые, в них не
завезли оружия. Мы охраняли аэродром, на котором стояли самолеты, но они не
могли взлетать, потому что не было горючего. Когда нам наконец объявили, что
привезли винтовки, это вызвало всеобщее ликование, мы побежали к грузовикам
и начали их разгружать, но оказалось, что это были учебные винтовки с просвер-
ленными магазинами, с которыми студентов учили шагистике.
Единственное, что нам доставляли регулярно из города, — это «вороши-
ловские» сто грамм, которые полагались ежедневно на долю каждого бойца на
передовой. А большинство студентов-филологов в те времена — «гнилые интел-
лигенты» — водку не пили (я, правда, к их числу не относился). Поэтому у нас
скопились большие запасы этого зелья, и когда через нас проходили отступавшие
из Эстонии части 8-й армии, то раненые и даже здоровые солдаты меняли свое
оружие на водку. В результате в течение несколько дней мы хорошо вооружились,
но когда на нас навалились немцы на мотоциклах, танках, поддержанные мощ-
ным минометным огнем и не встречавшими в воздухе никакого сопротивления
самолетами-штурмовиками, наши архаические винтовки и гранаты оказывались
практически бесполезными.
Еще до войны, сознавая, что дело идет к этому, я старался по мере возможно-
сти подготовиться к войне. Я хорошо стрелял и получил звания «Ворошиловский
стрелок» и «Ворошиловский пулеметчик», даже выучился на снайпера, поэто-
му перед отправкой на фронт мне в военкомате выдали винтовку с оптическим
прицелом. В окопе я лежал рядом с командиром взвода, у которого не было даже
бинокля, и докладывал ему о том, что видел в этот прицел. После нескольких
дней боев мы оказались в окружении — немцы взяли Стрельну, Петергоф и от-
резали нас от Ленинграда на «Ораниенбаумском пятачке». Там я был ранен и
чуть не умер от потери крови.
IIIIIIIIIIIIINIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII1IIIIIIIIIIIII
ХХХ11
Интервью с профессором М. С. Каганом
1 Ю. М.: А как это произошло?
М.С.: Мы находились на окраине Петергофа под чудовищным артиллерий-
ским и минометным обстрелом, в горевшем поселке, лишенные командования, от-
ступавшие разрозненными группами к морю, теряя одного товарища за другим...
Было ясно, что выхода нет, что гибель неизбежна, потому что для меня, как еврея,
спасением не мог быть и плен (каким он оказался для некоторых моих русских то-
варищей). Я мысленно прощался с родными, с родителями, особенно тяжело пере-
живая бессмысленность предстоящей гибели, невозможность сколько-нибудь по-
лезного действия. И в эти страшные фронтовые дни, и потом месяцы госпитального
существования в Ленинграде, при ежедневном артиллерийском обстреле города и
бомбардировках, неотвязно преследовала мысль, возвращавшая к довоенному не-
доумению от сталинского террора: «Как при руководстве великого, гениального,
всеведающего Сталина могло случиться, что мы оказались преступно неготовыми
к войне, несмотря на все уверения, что Красная Армия непобедима, что мы «будем
бить врага на его территории»? Этими сомнениями нельзя было поделиться даже
с друзьями, нельзя было просто вслух их выражать и самому себе отдавать отчет в
том, что стало ясным впоследствии: именно он должен нести ответственность за то,
что война длилась четыре года и принесла в жертву миллионы людей и полураз-
рушенную страну, именно он заключил преступный сговор с Гитлером, именно он
безрассудно верил в то, что его новый союзник не нападет на нас, и поэтому пре-
небрегал всеми предупреждениями наших героических разведчиков о готовящем-
ся нападении, даже о его дне и часе, и приказывал убивать этих разведчиков как
«провокаторов», именно он уничтожил перед войной командный цвет Советской
Армии, именно он доверил в начале войны оборону страны бездарным полковод-
цам гражданской войны, ничего не понимавшим в войне современной, а потом
приписывал себе заслуги спасших страну от поражения, в том числе великого пол-
ководца Г. К.Жукова... Психологическим парадоксом — и не моим личным, а мил-
лионов советских людей, воспитанных в религиозном духе иррационального обо-
жествления Сталина, — является сохранение и во время, и после войны веры в его
гений, невзирая на знание всего того, что было мной сейчас перечислено (парадокс
это не специфически русский — в Германии, в Италии, в Китае, во Вьетнаме имело
место нечто подобное в отношении к их вождям). Парадоксальным является и то,
что в наши дни, после того, как стали общеизвестными все преступления Сталина,
сотни тысяч людей под предводительством партийных демагогов выходят на де-
монстрации с портретами этого человека, которого в действительности надо было
бы судить как главного военного преступника... Тут, видимо, необъятное поле ис-
следований для психоаналитиков, изучающих массовое сознание.
| Ю.М.:Но вернемся к рассказу о Вашей судьбе. Как удалось Вам вы -
= жить в той, казалось бы, безысходной ситуации?
М. С: Это было чудом: фашистское командование решило не тратить силы на
ликвидацию Ораниенбаумского пятачка, полагая, что возьмут Ленинград измором,
голодом, а потом и этот клочок земли, — и все силы бросило на Москву. «Пятачок»
так и оставался не взятым до конца блокады Ленинграда. Раненых в последних боях
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Мол жизнь в философии
ХХХ111
под Петергофом подбирали санитарные машины, курсировавшие по Приморскому
шоссе, и свозили в полевой госпиталь в Ораниенбауме, а ночами на кораблях, под
бомбежкой, переправляли в Ленинград. Не всем кораблям удавалось дойти до горо-
да; моему повезло, и я находился в его госпиталях до середины декабря, когда меня
на самолете вывезли на «Большую землю». Долечивался я в госпитале в Перми, а
поскольку моя левая рука была выведена из строя, меня оставили на политработе в
госпитале. Там я и работал до конца войны, читал раненым лекции, рассказывал о
ходе войны, старался духовно поддерживать молодых ребят, искалеченных войной,
не знавших, как жить после выхода из госпиталя, ибо родная земля многих была
оккупирована, организовал из одноруких и одноногих солдат самодеятельный хор
и сам выступал в роли дирижера...
1 Ю. М.: Во время Вашей работы в госпитале чем Вы занимались по-
1 мимо основных обязанностей ?
М. С: У меня не оставалось времени на что-либо еще, кроме работы. Я прово-
дил в госпитале все время, переходя из палаты в палату, беседуя с ранеными, ор-
ганизуя различные общественные мероприятия, потому что комиссаром госпиталя
был рабочий с близлежащего завода, хороший человек, но необразованный, и вся
идеологическая работа лежала на мне.
| Ю.М.: Как ни странно, но во время боевых действий у Вас все же
| нашлось время что-то записывать, а в госпитале Вы этого делать не
= могли.
М. С: Не только не было для этого времени, но голова была занята другим.
Многие солдаты были малограмотны, прессы не хватало и на грамотных, но все
жили интересами войны, и поэтому приходилось вести огромную работу инфор-
мационного и культурно-воспитательного характера. Только, когда в 1944 г. стало
ясно, что Победа близка и что предстоит скорое возвращение в Ленинград, я по-
ступил на филологический факультет Пермского университета, чтобы вспомнить
то, что узнал до войны, и подготовиться к занятиям в аспирантуре. И тут неожи-
данно произошел новый поворот в моей интеллектуальной биографии — перечи-
тав «Евгения Онегина», я открыл ключ к пониманию его содержания и структуры,
и за несколько месяцев написал исследование этого удивительного, уникального
в истории нашей литературы, произведения.
Становление метода
| Ю.М.: Профессиональный интерес к творчеству Пушкина у Вас
| проявился только в конце войны, когда Вы находились в Перми? И Вы
| считаете, что с исследованием «Евгения Онегина» связано дальнейшее
= формирование Вашей научной методологии ?
М. С: Да, несомненно. Теоретически я тогда эту методологию осознать и сфор-
мулировать, конечно, не мог, но она складывалась стихийно в ходе самого анализа
художественной ткани романа, поскольку я вдруг почувствовал, что доминирующей
эстетической «краской» повествования является ирония, и я захотел понять, чем это
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIII
XXXIV
Интервью с профессором М. С. Каганом
объясняется и какими художественными средствами данный эффект достигается.
В литературоведческих сочинениях, посвященных анализу романа, я ответа на эти
вопросы не находил, и потому должен был попытаться найти их самостоятельно.
В результате родилась целая книга, объемом более 8 печатных листов, состоявшая
из двух частей: первую часть я назвал «Лаборатория иронического приема», иссле-
довав разные типы иронии, примененные поэтом в богатом по психологической
структуре повествовании, свободно переходившем от мягкого юмора к сарказму
и использовавшем для этого различные художественно-языковые средства, а во
второй части рассмотрел те идейные смыслы, которые были заключены во всех
этих иронических «формулах».
Так, анализ романа А. С. Пушкина стал моим первым опытом структурного
анализа художественного произведения.
= Ю. М.: Немарксистским ?
М. С: Я думаю, что к марксизму структурный анализ не имеет никакого от-
ношения, это конкретный метод анализа сложно организованных систем, тем бо-
лее что я не ограничился выявлением структуры поэтического текста романа, но,
как я уже сказал, всю вторую часть исследования посвятил анализу содержания,
этой структурой выражавшегося, структурализм же абсолютизировал изучение
структур познаваемых социокультурных систем, и потому оказывался односто-
ронним методом познания, но не «антимарксистским», как это склонны были в
свое время утверждать догматически мыслившие теоретики, считавшие собствен-
ные методологические представления единственно «подлинно марксистскими».
Дело доходило ведь до того — я испытал на себе подобные обвинения —, что сами
понятия «структура» и «система» эти тупоголовые защитники марксизма объяв-
ляли «антимарксистскими»...
1 Ю.М.: Вы считаете возможным говорить об ироническом стиле
= «Евгения Онегина»?
М. С: Да, именно так, в то же время отличая его от так называемой «романти-
ческой иронии», ибо ирония Пушкина не была выражением универсального не-
приятия действительности, в которой было нечто, перед чем она останавливалась.
| Ю. М.: Перед чем же? И как Вы объяснили столь широкое ее исполь-
= зование в «Евгении Онегине»?
М. С: Я объяснил это тем, что ирония поэта, в отличие от универсальности
романтического мировосприятия, имела конкретные социокультурные адреса —
от быта русской аристократии в Петербурге, Москве и помещичьей провинции до
разных типов романтического героя в образах Ленского, Онегина, юной Татьяны.
И единственный персонаж, на которого не распространилась пушкинская иро-
ния, была няня Татьяны, нравственное влияние которой на главную героиню ро-
мана преодолело ее юношеские увлечения «обманами» «и Ричардсона, и Руссо»,
сделав ее носительницей народной нравственности: «Я другому отдана и буду век
ему верна», — не вызвавшей иронического отношения, в отличие от любовного
письма Онегину юной Татьяны (любопытно, что я обнаружил почти текстуаль-
ное совпадение описаний Татьяны и Людмилы в народной сказке Пушкина).
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Мол жизнь в философии
XXXV
| Ю. М.: Вы считаете, что Пушкин нашел способ отрицания россий-
= ской действительности через использование приемов иронии?
М. С: Таков вывод, к которому привел скрупулезный анализ текста:
«Онегин» был первым социально-критическим романом в истории русской
литературы, в котором неприятие реальности охватило и социальный быт, и
бесплодность поведения первого российского «лишнего человека», и даже — в
десятой главе — неэффективность социального действия декабристов, противо-
стоявшего социальному бездействию Онегина, но остававшегося романтиче-
ским же по своей сути. Для верной оценки социально-критического, и потому
антиромантического, смысла пушкинской иронии следует учесть и то, что ему
принадлежали замыслы «Мертвых душ» и «Ревизора», и то, что из его рома-
на выросли и традиция изображения в русской литературе XIX в. социального
типа «лишнего человека», и традиция наделения героини реалистических рома-
нов — Тургенева, Гончарова, Толстого, До-стоевского — функцией нравствен-
ного судьи поведения мужчины: лишенная возможности прямого социального
действия, женщина выносит, говоря термином Чернышевского, «приговор»
имеющему такую возможность мужчине, и приговор этот не политический, не
религиозный, не эстетический, а именно нравственный.
| Ю.М.: Интересно такое распределение ролей: мужчина активен,
| но при этом зависит от мнения женщины... Выходит, в глубинах нацио-
| нальной культуры женщина олицетворяла нравственное начало, тогда
- как деятельное, прагматическое начало свойственно мужчине?
М. С: Да, именно так, и я писал об этом не раз в работах по эстетике, развивая
выводы, полученные в ходе анализа «Евгения Онегина».
Однако анализ этот имел для меня неожиданные ближайшие последствия.
Когда я вернулся в Петербург, Иеремей Исаевич познакомил меня с одним из
самых известных наших литературоведов Борисом Михайловичем Эйхенбаумом,
который, прочитав мою рукопись, предложил мне выступить с докладом на
Пушкинском семинаре в Институте литературы Академии наук, который он вел,
и после обсуждения хотел напечатать сокращенный вариант этого исследова-
ния в «Пушкинском временнике», главным редактором коего он тогда являлся.
Но произошло все это весной 1946 г., накануне печально знаменитого постановле-
ния ЦК ВКП(б) «О журналах "Звезда" и "Ленинград"», после которого Эйхенбаум
был заклеймен как формалист, «Пушкинский временник» закрыт, а в стенгазете
Пушкинского дома появилась статья с разгромной критикой моего доклада как
формалистического...
= Ю. М.: Так произошло Ваше первое столкновение с режимом ?
М.С.: Да, но поскольку партбюро Института литературы не сообщило об
этом в университет, аспирантом которого я являлся, последствий для меня этот
инцидент не имел.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
XXXVI
Интервью с профессором М. С. Каганом
Мой учитель
| Ю.М.: Мне известно, что у Вас были самые тесные отношения с
| профессором Иоффеу которого Вы считаете своим научным руководи-
| телем. Часто бывает так, что человек, когда пишет мемуары, говорит,
| чтобы укрепить свое реноме, что его учителем был кто-то из знамени-
| тостей, несколько преувеличивая взаимность отношений. В каких от-
| ношениях с Иоффе Вы состояли на самом деле и как он сам к Вам от-
= носился?
М. С: Как это ни странно, но я был вообще единственным его аспирантом
и учеником. Точнее, у него было еще два аспиранта, но они не имели никакого
отношения к его методологии. Поэтому Иеремей Исаевич связывал со мной на-
дежды на продолжение своего дела. Еще в аспирантские годы он сделал меня се-
кретарем кафедры, и отношения у нас были не только профессиональные, но и
дружеские. Я не раз бывал у него дома, где он и познакомил меня с Эйхенбаумом.
Представляя абсолютно различные в методологическом отношении позиции в
науке, они были по-человечески близки и толерантны к иным научным позици-
ям. Борис Михайлович, выступая оппонентом на защите Иеремеем Исаевичем
его докторской диссертации (он защищал свою книгу «Синтетическое изучение
искусства и звуковое кино»), сказал: «Честно признаюсь, я не понял половины
того, что здесь написано, но если то, чего я не понял, так же хорошо, как то, что я
понял, то...» — и т.д.
Иоффе собрал на своей кафедре коллектив из самых сильных ленинградских
ученых-искусствоведов, для подготовки нового поколения ученых широкого про-
филя, сочетающих знание истории изобразительного искусства и литературы, му-
зыки, театра, киноискусства, тем самым способных «синтетически», как он это на-
зывал, изучать историю художественной культуры; я был его помощником в этом
деле, и уже после смерти Иеремея Исаевича создал на факультете студенческий
«кружок синтетиков», весьма интересно проработавший несколько лет (немногие
его участники, не ушедшие из жизни, до сих пор сохраняют о нем самые теплые
воспоминания). В 1946 г., когда я был еще аспирантом второго курса, Иоффе по-
ручил мне подготовить и начать читать курс теории искусства — эстетики тог-
да еще в учебной программе не было, и такой предмет, как «теория искусства»,
должен был выполнить ее функции; такой предмет должен был теоретически
объединить все виды искусства, обосновывая необходимость их синтетического
изучения. Иоффе создал уникальную по составу кафедру, объединявшую пред-
ставителей разных областей искусствознания и искусства, ученых и практиков,
от искусствоведа Н. Н. Пунина до кинорежиссера Л. 3. Трауберга. Вместе с тем, он
был совершенно неприспособленным к советской жизни человеком, погружен-
ным в науку и педагогику в среде узколобых догматиков от марксизма, окружав-
ших нас на историческом факультете; начавшееся в 1946 г. «наступление партии
на идеологическом фронте» непосредственно затронуло истфак, власть на кото-
ром стало завоевывать поколение пришедших после войны невежественных и
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Моя жизнь в философии
XXXV11
потому особенно ревностных догматиков, выучивших несколько идеологических
формул и громивших с их помощью профессоров старой закалки, крупных уче-
ных, неспособных приспособиться к начавшемуся в стране и особенно сильному
в Ленинграде идеологическому террору; не сомневаюсь, что только неожиданная
смерть летом 1947 г. спасла Иеремея Исаевича от репрессий, выразившихся в
«борьбе с космополитизмом» и в «ленинградском деле». Неудивительно, что ему
все время чудились враги, затевающие против него какие-то козни, и мне при-
ходилось его успокаивать, хотя для страхов и подозрений у Иоффе имелись до-
статочные основания.
Впрочем, были известные шероховатости и в наших отношениях: он ревниво
отнесся к моей работе над Пушкиным, считая это предательством по отношению
к синтетическому изучению искусства. Я объяснял, что это — своего рода лириче-
ское отступление от моей работы над диссертацией. События 1946 г., о которых я
уже рассказал, разрешили эту ситуацию непредвиденным образом...
Испытания продолжаются
= Ю.М.: Как же дальше складывалась Ваша жизнь ?
М. С: Более серьезное столкновение с официальной идеологией, чем критика
моего исследования романа Пушкина, было связано все с теми же идеологическими
событиями — постановлением ЦК партии о литературе, которое предписывалось
пропагандировать и применять к местным условиям в партийных организациях
всех учреждений и высших учебных заведений, имевших касательство к идеологии.
Поскольку я вернулся с войны коммунистом, а на искусствоведческом отделении
нас было только двое, на нас возлагалась ответственность за претворение в жизнь
этих предписаний, и прежде всего — за проявление идеологической бдительности
в разоблачении «собственных зощенков и ахматовых». Сделать это было на нашей
кафедре нетрудно — у нас преподавал Николай Николаевич Пунин, один из лиде-
ров «левых» в искусстве первых послереволюционных лет. Естественно, что пар-
тийное бюро потребовало, чтобы я выступил с его разоблачением. Отказаться было
невозможно, и единственное, что я мог себе позволить, — это признание ложности
позиции профессора Пунина в 1918-1920 гг., когда он выступал с резкой критикой
реализма, но при этом я уверял, что сейчас он этих взглядов не разделяет и было
бы неправомерно обвинять его в ошибках многолетней давности, тем более, ска-
зал я, что тогда еще не было марксистской эстетики и не мог Пунин знать, каково
правильное решение данной проблемы. Тут уж огонь критики перенесся на меня
(«Как это не было марксистской эстетики? — возмущенно кричал мой сокурсник по
аспирантуре. — Марксистская эстетика была всегда!»). Но разоблачение Николая
Николаевича сорвалось, и он остался преподавать на нашей кафедре, пока в 1949 г.
его не арестовали по «ленинградскому делу»; в лагере он и умер.
Меня же сразу после этого собрания вызвал к себе секретарь парткома фа-
культета и провел со мной надолго запомнившийся мне разговор. «Ты понима-
ешь, — спросил он, — что своим выступлением поставил под сомнение правоту
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiin
XXXV111
Интервью с профессором М. С. Каганом
самого Сталина, мнение которого выражает постановление ЦК? Так можешь ли
ты себе представить, что великий Сталин неправ, а ты прав? Пойди и хорошенько
подумай, как такое могло получиться».
Я не спал несколько ночей, мучительно размышляя над тем, как действи-
тельно такое могло случиться, и искренне желая привести свои взгляды в соот-
ветствие с вырабатываемой гением Сталина позицией коммунистической пар-
тии. Так начались самые сложные годы в моем духовном развитии. Я преподавал
введенный Министерством курс «Марксистско-ленинской эстетики», излагая ее
так, как я ее понимал, потому что ни у Маркса, ни у Энгельса, ни у Ленина ника-
кой эстетической теории не было, а советские «марксисты» во главе с Михаилом
Лифшицем выдавали за таковую собственные представления, абсолютизировав-
шие роль реализма в истории искусства, с чем я никак согласиться не мог. И когда
я стал читать спецкурс по теории реализма, расходившийся в исходных позициях
с этими взглядами, партийное руководство факультета организовало обсуждение
программы этого курса, в ходе которого меня обвинили в пропаганде антиреализ-
ма, антропологизма, субъективизма и, в конечном счете, антимарксизма. Итогом
должно было стать изгнание меня с факультета. Такое решение было принято
весной, а через месяц арестовали декана факультета, обвинив его в былой связи
с троцкизмом; постановление о моем увольнении осталось неподписанным, и я
продолжал работу на факультете.
Несколько лет спустя я стал предметом новой атаки, исходившей на сей раз
от инструктора горкома партии, опубликовавшего в газете «Ленинградская прав-
да» антисемитскую статью, направленную против ряда «космополитов», как тог-
да стыдливо именовали евреев, читавших лекции в ленинградских учреждениях
культуры, в числе которых оказался и я. Однако и тут случился «прокол» — кол-
лектив Пушкинского театра, в котором я читал данный курс, вступился за меня,
партбюро театра обсудило эту клеветническую статью и послало протокол этого
обсуждения в горком, опровергнув предъявленные мне идеологические обвине-
ния, поскольку же в составе коллектива этого театра были такие всеми почитае-
мые артисты, как Черкасов, Толубеев, Борисов, с мнением которых нельзя было
не считаться, и хотя никакого опровержения статьи газета так и не опубликовала,
меня оставили в покое, и я продолжал работать в университете.
Попытки такого рода предпринимались еще несколько раз по разным поводам,
но каждый раз они срывались; подробно я рассказал об этом в книге «О времени и
о себе», а сейчас замечу лишь, что за всеми этими «приключениями» стояло нарас-
тавшее расхождение позиций между официальной трактовкой эстетической тео-
рии, признанной «марксистско-ленинской» в идеологическом отделе ЦК КПСС,
и моим толкованием взглядов Маркса на сей предмет, которые я отстаивал не из
упрямства, а доказывая свою правоту анализом его текстов. Соответственно, рас-
ходились и мои взгляды на современное искусство, на суть социалистического
реализма с позицией руководства Академии художеств, что порождало конфлик-
ты и с руководством этого учреждения. А нравственные устои не позволяли мне
проповедовать взгляды, которые я считал ошибочными, несмотря на сулившие
Моя жизнь в философии
XXXIX
при этом жизненные блага, и удерживаться от критики позиций, которые, по мо-
ему убеждению, компрометировали марксизм и наносили вред советской худо-
жественной культуре. Поэтому я встретил разоблачение «культа личности» как
объяснение трагической истории страны и разрешение мучивших меня противо-
речий, притом что совсем непросто обнаружить ложность собственной веры и
«расстричь» своего бога в простого дикого быка...
Покаяние
| Я). М.: Если позволите, Моисей Самойлович, я затрону в этой связи
| тему гражданской ответственности ученого. Вы один из первых и
1 очень немногих людей, кто открыто выступил в начале 90-х годов с пу-
| бличным покаянием за участие в идеологических кампаниях советского
I времени. Свидетелями и непосредственными участниками тех событий
| было великое множество ныне живущих людей, но они ничего не говорят
1 об этом. Как будто заключили заговор молчания. Почему все же Вы ре-
= шились на этот шаг именно в 1991 году, спустя столько лет?
М. С: Я уже говорил о значении нравственного критерия в моей научной и
педагогической деятельности, поэтому, при всех вынужденных компромиссах по
частным вопросам, я шел на них ради того, чтобы иметь возможность выражать
и пропагандировать взгляды, которые считал полезными для развития культуры
нашего общества, и шел сознательно на конфликты с вульгаризировавшей марк-
сизм официальной идеологией. Парадоксальность моей (и не только моей) био-
графии заключается в том, что я до сих пор остаюсь приверженцем марксистской
философии — именно философии, ибо решительно не принимаю, и никогда не по-
нимал, учения Маркса о пролетарской революции и диктатуре пролетариата, то
есть его политических идей, которые Ленин выдавал за самую суть марксизма;
к чему привело их претворение в жизнь — мы узнали на печальном опыте нашей
страны, да и всех других народов, пошедших за Россией по этому пути. Оно и
неудивительно — ведь такая политика противоречит собственному социально-
философскому учению Маркса о способе производства как основе политической
надстройки, ибо не может политическая революция, да еще пролетарская, сде-
лать то, что не обеспечено уровнем развития производительных сил; это понимал
Плеханов, но не хотел понять Ленин, воспитанный не на философии Маркса, а на
идеалистических взглядах русских народников, — его позиция отличалась от их
утопического представления о возможности построения социализма в крестьян-
ской, полуфеодальной России только тем, что расчет его старшего брата на ин-
дивидуальный террор он заменил развязыванием массового террора. Поскольку
же на протяжении нескольких десятилетий я не только не подвергал критике эти
взгляды и закономерно порожденную ими террористическую практику Сталина,
но пытался даже найти в ней некую логику исторического развития и вступал с
нею в те или иные компромиссы, я счел своим нравственным долгом, когда это
стало возможным, осуществить акт публичного гражданского покаяния, ощущая
IIIIIIIII1IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMII
xl
Интервью с профессором М. С. Каганом
и свою долю ответственности за произошедшее в советской художественной куль-
туре в послевоенные годы. Впрочем, не я один это сделал — сошлюсь хотя бы на
исповедальную книгу замечательного ученого, публициста и писателя Д.Данина.
Правда, я утешал себя тем, что та система взглядов, которую я воспитывал у
своих учеников, в университете и в среде деятелей искусства, и те оценки, которые
я давал произведениям искусства как художественный критик, не укрепляли, а
расшатывали официальную идеологическую доктрину, потому что были выраже-
нием позиции «шестидесятников» — конечно, романтической, содержавшей ил-
люзии возможности построения «социализма с человеческим лицом», по форму-
лировке наших чешских единомышленников, но оппозиционной по отношению к
господствовавшей идеологии, в смягченном виде сохранявшей устои ленинизма.
И все же участие в пропаганде, например, постановлений ЦК ВКП(б) по идеоло-
гическим вопросам не давало покоя совести и требовало объяснения, другим, да и
самому себе, что хотя бы отчасти могло искупить эту вину. Объективно оценивая
свою деятельность, должен признать ее внутренне противоречивой, и открытое
для всех выявление этой противоречивости представлялось необходимым в это
переходное и переломное время.
| Ю.М.: Погодите, Моисей Самойлович! Считаю необходимой не-
| большую биографическую справку. Вы сначала учились на филологиче-
| ском факультете Университета, затем перешли на исторический фа-
= культет, а как Вы попали на философский факультет?
М. С: На философский факультет я перешел в 1960 г., когда там создали ка-
федру этики и эстетики. Этикой там было кому заниматься, а вот эстетику пре-
подавать было некому, и читать этот курс пригласили меня. Поначалу я сохранил
полставки на историческом факультете, взяв полставки на философском, пола-
гая, что в складывавшихся обстоятельствах ликвидации «оттепели» и ползучего
возрождения сталинизма лучше иметь две жизненные точки опоры, чем одну; но
через пару лет я полностью перешел на философский факультет, где и защитил
впоследствии докторскую диссертацию, в которой было изложено мое понимание
эстетики, трактованной с позиций философии марксизма, и организовал коллек-
тив ученых, написавший пятитомную историю эстетической мысли и двухтом-
ную историю мировой художественной культуры. А одновременно происходил
тот сдвиг моих интересов в сторону все более широкой философско-культуроло-
гической проблематики, о котором у нас уже шла речь.
Вместе с тем, в 50-е-70-е годы в моей деятельности, параллельно с педагоги-
кой и научными исследованиями в сфере эстетики, я весьма активно действовал
на поприще художественной критики, вступив и тут в конфронтацию с реакци-
онной художественной политикой руководства Академии художеств и Союза ху-
дожников РСФСР. Правда, известная компромиссность моих выступлений была
неизбежна и здесь, но художники это хорошо понимали, и одни оценивали мою
деятельность весьма позитивно, а другие видели во мне идеологического и эсте-
тического противника. Это завершилось разгромом моей книги «Морфология
искусства» в 1975 г. в Академии художеств, проведенным под руководством
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHI
Моя жизнь в философии
xli
вице-президента Академии В. Е. Кеменова и по инициативе официального лиде-
ра советской эстетики, которого печатал даже теоретический орган ЦК журнал
«Коммунист», Михаила Александровича Лифшица.
1 Ю. М.: Не хотите ли рассказать подробнее об этом эпизоде Вашей
= непростой, как оказывается, жизни в науке?
М.С.: Готов рассказать, и не столько потому, что это было действительно
одно из самых драматичных событий в моей жизни, едва не закончившееся моим
изгнанием из университета и отлучением вообще от всякой деятельности в сфере
культуры, а прежде всего потому, что в нем рельефно отразились условия нашего
духовного существования в советские времена.
Дискуссия, которая могла стать личной трагедией
М.С.: М. А. Лифшиц — автор, мало известный современному читателю,
большая часть его сочинений не выдержала проверки временем и представляет
сегодня лишь исторический интерес. В этом смысле судьба его истинно трагич-
на: человек высоко образованный, талантливый историк философско-эстетиче-
ской мысли, блестящий памфлетист, он посвятил свою деятельность преимуще-
ственно обоснованию теории «большого реализма», разработанной им вместе с
жившим в 30-е годы в СССР венгерским эмигрантом, известным философом и
эстетиком Г. Лукачем; суть этой теории состояла в том, что вся мировая исто-
рия искусства является историей борьбы реализма и антиреализма (по ана-
логии с примитивной трактовкой Энгельсом и Лениным истории философии
как борьбы материализма и идеализма). Применительно к современности это
означало, что советское искусство должно быть только реалистическим, а мо-
дернистское искусство буржуазного общества является антиреалистическим, и
с ним должна вестись непримиримая борьба. Но, в отличие от своего венгерско-
го единомышленника (которого за самостоятельность его трактовки марксизма
наши догматики объявят ревизионистом), Лифшиц был идеологом ленинско-
сталинской выучки: подобно религиозным проповедникам, он допускал суще-
ствование лишь одной трактовки взглядов Учителя — разумеется, своей, а все
другие трактовки взглядов Маркса или принципов реализма считал еретиче-
скими и посвятил свой талант злого и остроумного памфлетиста, питавшийся
высокомерно-презрительным отношением ко всем, кто не разделял его взгля-
дов, разоблачению этих «идеологических врагов» — от писательницы Мариетты
Шагинян до искусствоведа Германа Недошивина —, как антиреалистов, анти-
марксистов, проповедников буржуазного модернизма...
Однако в 30-е годы Лифшиц искал мирный способ обоснования правильно-
сти своего понимания реализма — он хотел доказать, что его понимание соответ-
ствует взглядам классиков марксизма; для этого он провел скрупулезный анализ
собрания их сочинений, извлекая из них все суждения об искусстве, сколь бы
частными они ни были, и издал в 1933 г., а затем расширенный вариант в 1937 г.,
сборник «Маркс и Энгельс об искусстве».
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
xlii
Интервью с профессором М. С. Каганом
Хрестоматии такого рода представляют несомненный интерес для изучения
истории культуры, поскольку знакомят нас с взглядами выдающихся деятелей
культуры по данному кругу вопросов; однако в советской стране, в условиях рели-
гиозного отношения к трудам основоположников марксизма, издание их сужде-
ний по любому кругу вопросов имело целью не изучение их взглядов, а канониза-
цию каждого их конкретного высказывания, подобно тому, как богословие делало
это с каждым словом Священного писания, даже если это было речение не самого
Сына Божьего, а одного из его апостолов. К тому же подобная публикация созда-
вала в данном случае ложное представление, будто личные эстетические вкусы
основоположников марксизма непосредственно выражали их философские и со-
циально-политические взгляды, и что поэтому марксистская эстетическая теория
должна базироваться на вкусах классиков марксизма. Однако те или иные вкусы
есть у каждого человека, а система осознаваемых и формулируемых эстетических
взглядов — далеко не у каждого, и выводить теоретическую концепцию у того, у
кого она имеется, из его вкусов — нет никаких оснований. (Я уже упоминал, что
когда издатель американской энциклопедии Ч. Дана предложил Марксу написать
экспликацию термина «Эстетика», тот отказался, сославшись на свою некомпе-
тентность в данной области).
Поскольку же Лифшицу сама эта хрестоматия нужна была для того, что-
бы доказать соответствие своей теории «большого реализма» взглядам класси-
ков, он пренебрег хорошо ему известными принципами научного анализа и так
сгруппировал собранный им материал, что книга открывалась серией конкрет-
ных высказываний Маркса и Энгельса по частным вопросам теории современного
реалистического романа, содержавшихся в их письмах оценками некоторых реа-
листических литературных произведений, — значит, вообще не предназначенных
для опубликования! —, и упоминаниями о творческих позициях некоторых вели-
ких художников прошлого — Рафаэля, Рембрандта, Шекспира, Шиллера, Бальза
ка, что должно было создавать у читателя впечатление, будто таковы исходные
позиции эстетической концепции классиков — признание реалистической сущ-
ности художественного творчества! В то же время действительно основополагаю-
щее для понимания Марксом сущности искусства положение о генетической свя-
зи художественного способа «освоения мира» (а не его познания]) с мифологией
и о его родстве с религиозным способом освоения действительности, поскольку
они порождаются силою воображения, фантазии (а не являются, подобно науке,
«продуктом мыслящей головы»), отнесено составителем в раздел «Различные за-
мечания», наряду с действительно частными замечаниями об импровизации или
переводе. Так «подверстал» Лифшиц эстетические взгляды основоположников
марксизма под свою теорию «большого реализма». Естественно, что раньше или
позже эта фальсификация должна была быть обнаружена.
= Ю.М.: И это сделали Вы ?
М. С: Да, но сделал не сразу, потому что, излагая в «Лекциях по марксист-
ско-ленинской эстетике», в «Морфологии искусства» и в «Человеческой деятель-
ности» свое понимание сущности искусства, соответствовавшее упомянутым
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHI
Моя жизнь в философии
xliii
взглядам Маркса, и свое, конкретно-историческое понимание реализма, радикаль-
но расходившееся с позицией Лифшица, я не мог подвергнуть ее прямой крити-
ке — этого не пропустила бы цензура, а умный читатель и без того понимал, какой
концепции противопоставляются обосновываемые мной идеи. Но неожиданно, в
1967 г., в связи с тридцатилетним юбилеем выхода в свет упомянутой хрестоматии
и с ее новым двухтомным изданием, главный редактор журнала «Иностранная ли-
тература» Б. С. Рюриков обратился ко мне с предложением написать на эту кни-
гу рецензию. Я ответил, что не могу этого сделать, потому что у меня серьезные
претензии к составителю данной хрестоматии, а опубликовать их он не решится.
На это последовал ответ: «Пишите то, что Вы думаете, и если это будет убедитель-
но, мы рецензию опубликуем». И действительно, в № 5 журнала за 1968 г. она по-
явилась без каких-либо сокращений и исправлений.
= Ю. М.: Вы сделали этот шаг, зная о том, какие могут быть для Вас
| последствия открытой конфронтации с представителем господствую-
щей эстетической доктрины ?
М. С: Признаюсь, зная его самовлюбленность, неприятие какой-либо крити-
ки его идей, я ожидал появления очередного пасквиля, и не удивился, когда мне
рассказывали московские коллеги, как он, разгневанный, бегал по Переделкину
и обещал «спустить с меня штаны и высечь», сильнее, чем героев его предыду-
щих фельетонов; но того, что произошло в действительности, я никак не ожидал.
Тем более, что моя рецензия была написана в уважительном тоне, с положитель-
ной оценкой самого издания, но с критикой его построения, создающего ложное
представление о понимании Марксом сущности искусства и места в его истории
реализма. Однако Лифшиц предпочел иной способ мести, который имел бы са-
мые серьезные последствия для моей дальнейшей научной и педагогической дея-
тельности. Когда в 1972 г. году вышла в свет моя книга «Морфология искусства»,
Лифшиц решил, что она дает основания для уничтожающей идеологической
критики, и организовал ее обсуждение в Академии художеств, где он в то время
возглавлял сектор эстетики. Особенность этого обсуждения состояла в том, что
оно было сделано «закрытым», т.е. всем московским коллегам, которые хотели
бы принять в нем участие, вход был запрещен, дабы никто не мог высказать поло-
жительную оценку книги (единственное исключение было сделано для профессора
Столовича, поскольку, узнав о предстоящем обсуждении и ничего не подозревая о
замысле его организаторов, он специально приехал из Тарту для участия в нем, и
его неудобно было не пустить в зал заседания). Участвовали же в нем получившие
такое задание все члены сектора эстетики, написавшие свои пространные отзывы и
зачитывавшие их после основного доклада Лифшица, длившегося более часа, а все
обсуждение шло более 6 часов. Если в наши дни кто-нибудь хочет получить удоволь-
ствие, познакомившись с содержанием всех этих выступлений, он может прочесть
стенограмму заседания, опубликованную в двух номерах журнала «Художник»;
расширенный вариант выступления Лифшица, доведенный им до 95 (!) страниц
книжного текста, — и не жалко было ему тратить столько интеллектуальных уси-
лий и драгоценного для каждого ученого времени, чтобы написать этот гигантский
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIII
xliv
Интервью с профессором М. С. Каганом
пасквиль! — был опубликован в сборнике его статей «В мире эстетики», изданном
в 1985 г., через два года после смерти автора, с благословения рецензировавших
рукопись докторов философских наук В.И.Толстых и В.П.Шестакова. Таковы
царившие в нашем обществе нравы...
1 Ю.М.: Признаюсь, не читал этого сочинения, но непременно хотя
1 бы просмотрю — как говорится, страна должна знать своих героев. Но
= интересно, на самом обсуждении Вам хотя бы дали слово?
М. С: Дали, и даже дважды, — Кеменов, который вел заседание, очень хотел
создать видимость объективного хода обсуждения. Думаю, потому и допустили
на это закрытое заседание одного чужака, профессора Столовича, что ждали от
него положительной оценки книги и потом могли доложить в ЦК: видите, мол,
как объективно шло обсуждение, были выступления не только против, но и за...
Поэтому мы со Столовичем решили не давать им такую возможность, и он не
выступал. В моих выступлениях показывалась необъективность, предвзятость
выдвигавшихся мне обвинений; я рассказал публике, в частности, что главный
после Лифшица мой обвинитель Ванслов после прочтения моей книги высказал
мне лично ее высокую оценку, а теперь, не глядя мне в глаза, повторял и даже
усугублял инвективы своего шефа. Примечательно и то, что после моего первого
выступления ко мне подошел Кеменов и сказал: «Моисей Самойлович, Вы пой-
мите, мы Вам добра желаем, поэтому правильнее было бы, если бы Вы признали
свои ошибки». Я сказал, что готов признавать свои действительные ошибки, но не
соглашусь с критикой, основанной на искажении моих взглядов и сводящейся к
идеологическим обвинениям.
Конечно, выступал я впустую — на мои аргументы никто не отвечал, каждый
читал заготовленный текст, рассчитанный на одобрение начальства... Правда, для
большинства этих «эстетиков» неприятие моей концепции искусства было впол-
не искренним — Лифшиц и Кеменов так подобрали «теоретические кадры», что
все это были люди примитивно мыслившие, которым оппозиция «реализм — ан-
тиреализм» была, как говорится, «по уму».
= Ю. М.: Скажите, а зачем вся эта комедия была нужна Лифшицу?
М. С: Как выяснилось в дальнейшем, он предполагал, что сокращенную сте-
нограмму заседания или хотя бы отчет о нем опубликует журнал «Коммунист»,
а этого было бы достаточно для моего исключения из партии и отстранения от
всякой работы в идеологической сфере, как антимарксиста и антиреалиста.
Но оказалось, что редакция журнала, по неизвестным мне причинам, публико-
вать этот материал не стала; тогда Лифшиц передал его в «Вопросы философии»,
но и там отказались его печатать; тогда он спустился еще рангом ниже, в журнал
«Искусство», но и там ничего не добился. Оставалось опубликовать его в жур-
нале «Художник», органе тесно связанного с Академией Союза художников
РСФСР. Но удовлетвориться этим он не мог, потому что для моего универси-
тетского начальства публикации этого журнала директивной силы не имели,
и Лифшиц с Вансловым послали эти материалы в Ленинградский обком пар-
тии, призывая устроить обсуждение моей книги в Ленинграде; одновременно
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIII
Моя жизнь в философии
xlv
было дано распоряжение руководству подведомственного Академии Института име-
ни Репина организовать аналогичное московскому обсуждение моей книги на искус-
ствоведческом факультете. Распоряжение это было выполнено, но его организаторы
постыдились проводить его при мне, и меня даже о нем не оповестили (впоследствии
я имел возможность познакомиться с его стенограммой и поразился тому как могли
шельмовать меня люди, считавшиеся моими друзьями или просто уважительно ко
мне относившиеся, но страх перед невыполнением указаний московского академиче-
ского начальства был сильнее элементарных норм порядочности).
Поскольку Ленинградский Университет был подчинен тому же райкому пар-
тии, что и Институт Репина, секретарь райкома по идеологии, дама, соответству-
ющим образом настроенная партийными органами Института и руководством
Академии, велела устроить обсуждение моей книги на президиуме Философского
общества Ленинграда, председателем которого был декан нашего факультета. Он
безропотно подчинился этому распоряжению и собрал президиум Ленинградского
отделения Философского общества, пригласив в качестве рецензентов — идеоло-
гических громил, представлявших довольно большую и сплоченную группу пре-
подавателей нашего факультета, целью деятельности которых было, по признанию
одного из них в пьяном состоянии, «очистить факультет от жидов и интеллиген-
тов». Они и выступали соответствующим образом, а большинство начинали свои
погромные речи сакраментальным: «Я не являюсь специалистом в области эстети-
ки, но...», или: «Я книгу Кагана не читал, но...» По образцу московского, заседание
проводилось «в закрытом режиме» — чтобы не пришел никто из преподавателей,
способных дать положительную оценку книги, — но с моим участием. Все же на
заседание пришло три незваных философа, которые не побоялись выступить, опро-
вергая обвинения «черных полковников» (как я их обозвал по аналогии с военны-
ми, готовившими в Греции фашистский переворот), в мою защиту.
= Ю.М.: Кто были эти люди ?
М. С: Я с удовольствием назову их имена: Виктор Александрович Штофф,
Мария Семеновна Козлова, Юрий Валерианович Перов. Разумеется, их высту-
пления ничего не могли изменить, потому что постановление Президиума было
написано еще до заседания и в том именно духе, какой отвечал требованиям се-
кретаря райкома партии и расчетам Михаила Александровича Лифшица: при-
знать книгу антимарксистской и не рекомендовать ее автора для прохождения на
очередном конкурсе (а он предстоял у меня через несколько месяцев).
Обсуждение длилось до 12 часов ночи, начавшись в 6 часов вечера, и заверши-
лось предоставленным мне ответным словом; терять мне было нечего, поскольку
я понимал, что мое выступление ничего не изменит, и я решил даже не пытаться
опровергать обвинения во всех возможных идеологических грехах и перейти в
контрнаступление: я понимаю, сказал я, почему с такой беспардонной критикой
выступали некоторые из участников обсуждения, давно меня ненавидевшие и по-
лучившие возможность свести со мной счеты; но мне непонятно, продолжал я,
как в этом ряду оказался профессор Тугаринов, который был первым оппонентом
на защите моей докторской диссертации, дал ей самую высокую оценку, а в ней
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
xlvi
Интервью с профессором М. С, Каганом
были две главы, кратко излагавшие содержание книги «Морфология искусства».
«Как же, Василий Петрович», — обратился я прямо к нему, — «Вы можете сейчас
считать эту книгу антимарксистской?»
Оказалось, что этот полемический ход меня спас, — Тугаринов залился кра-
ской и закричал: «Я не говорю, что Вы антимарксист! Если бы я так считал, я
бы вообще не пришел на это обсуждение!» Поскольку же Василий Петрович был
самым уважаемым ленинградским философом и учителем большинства «черных
полковников», никто не мог ему возразить, и пришлось срочно переделывать
резолюцию: вместо обвинения в антимарксизме было сказано об имеющихся в
книге «серьезных методологических ошибках». А этого для того, чтобы провалить
меня на конкурсе, было все же недостаточно.
Поэтому, когда подошел срок подачи документов, декан вызвал заведующе-
го кафедрой Владимира Георгиевича Иванова и сказал ему: «Передай Кагану,
чтобы он не вздумал подать документы на конкурс. Если подаст, партбюро не
даст ему рекомендации и ученый совет его "завалит"». Владимир Георгиевич
спросил: «На каком основании завалит?» Декан ответил: «Очень просто. Мы
устроим обсуждение «Человеческой деятельности», и еще почище разгромим,
чем «Морфологию искусства». (Между тем два «черных полковника» уже на-
писали разгромную рецензию на «Человеческую деятельность» и послали ее в
«Вопросы философии», а когда там это хулиганское сочинение печатать отка-
зались, передали ее в другой журнал, где членом редколлегии был заведующий
кафедрой научного коммунизма нашего факультета, который настаивал на ее
публикации. Не буду рассказывать Вам всю детективную историю, закончив-
шуюся тем, что ее и там не стали публиковать. Впрочем, я рассказал об этом в
моих уже упоминавшихся мемуарах.)
Володя Иванов, который пригласил меня возглавить на организованной им
кафедре этики и эстетики ее эстетический раздел и с которым мы были дружны,
сразу приехал ко мне, передал содержание беседы с деканом и заключил: «Как
поступать в этой ситуации, решай сам, я уже ничего для тебя не могу сделать.
Да и декан дал понять, что это не его инициатива, а указание "сверху"». Я это
понимал, и потому решил, что раз дело обстоит таким образом, действительно
не стоит подавать на конкурс, — как говорят в народе, «плетью обуха не пере-
шибешь». А в тюрьму тогда за идеологические прегрешения уже не сажали, да и в
психушку только «за политику» отправляли...
= Ю. М.: Ну и как же развивались события дальше?
М. С: По законам хорошего детектива. В это время в Ленинграде готовился
объединенный пленум правления творческих союзов (писателей, художников,
композиторов и пр.), где с докладом должен выступать первый секретарь обкома
партии, член Политбюро ЦК КПСС Романов. И мне друзья сообщают, что в под-
готовленном для него докладе о положении дел в литературе и искусстве города
есть абзац, посвященный «Морфологии искусства» некоего искусствоведа Кагана,
где проповедуется формализм ... и т.д., все по трактовке Лифшица и его подпе-
вал. Я понял, что это последняя точка в моем деле, что Михаил Александрович
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiii
Мол жизнь в философии
xlvii
добился своей цели и суждение члена Политбюро, сколь бы невежественен он ни
был, никто оспорить не сможет. В общем, думал я, как-нибудь проживем — я по-
лучал маленькую, солдатскую военную пенсию, жена работала; во всяком случае,
ни в Израиль, ни в США мы не уедем — этот выход из положения для меня и для
моей жены был исключен, мы слишком глубоко вросли в русскую культуру, чтобы
представить себе жизнь за ее пределами (конечно, если не выдворят силою, как
когда-то это делали на «философских пароходах», а в наше время выдворили из
страны Солженицына, Бродского, Эткинда...).
Оказалось, однако, что в докладе Романова обо мне не было сказано ни сло-
ва — кто-то из готовивших его текст в последний момент этот абзац вычеркнул.
Тогда я понял, что указания на мое изгнание из университета исходят не из об-
кома партии, и запросил об этом отдел науки, рассказав им всю историю моего
конфликта с Лифшицем и стоящей за ним Академией художеств. Мне ответили,
что у обкома ко мне нет претензий и что организация ленинградских обсужде-
ний — «самодеятельность райкома партии». Об этом было сообщено в универси-
тет, и ректор вместе с секретарем парткома дали указание декану нашего факуль-
тета прекратить кампанию, направленную против меня, рекомендовать меня на
конкурсе для работы на следующий пятилетний срок и создать условия для моей
нормальной педагогической и научной деятельности.
Таким оказался «хеппи-энд» этого эпизода моей биографии.
= Ю. М.: И что же, такие условия Вам действительно были созданы ?
М. С: Увы! Хотя никакие конкретные акции, направленные против меня, не
предпринимались, общая атмосфера на факультете до начавшейся в стране де-
мократизации и появления нового декана — профессора Солонина — была тя-
гостной. Упоминавшиеся «черные полковники», которым не удалось захватить
власть, лишь постепенно теряли свое влияние на жизнь факультета — кто-то кон-
чал жизнь самоубийством, кого-то уносила из жизни болезнь, кто-то переходил
на другой факультет или в другой вуз добровольно, кто-то вынужденно, в резуль-
тате скандальных разоблачений неэтичного, деликатно выражаясь, поведения на
своей кафедре, но напряженность долго еще висела в воздухе, и все мыслящие,
творческие и просто порядочные люди чувствовали себя на факультете неуютно.
Правда, на кафедре этики и эстетики, на которой я работал, атмосфера была дру-
жественной и истинно творческой, и мы создали несколько коллективных работ,
которые по сей день не утратили своей научной ценности.
Неудивительно, что когда мне исполнилось 60 лет (или 65 — точно уже не
помню), руководство университета и факультета, ссылаясь на решение партий-
ных органов выводить на пенсию профессоров по достижении ими этого возраста,
предложили мне больше не подавать на конкурс, рассчитывая избавиться от меня
наконец вполне легитимным способом. Я готов был подчиниться этому решению,
но вдруг узнал, что двум моим сверстникам с экономического факультета партком
университета рекомендует продлить срок пребывания в профессорской должно-
сти. Правда, один из них был Героем Советского Союза, но второй — известным в
университете «стукачом». Тогда я вновь обратился в обком за справедливостью,
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
xlviii
Интервью с профессором М. С. Каганом
и поскольку никаких объективных оснований для моей дискриминации в данном
случае не было, обком предложил университетскому руководству и меня реко-
мендовать для продолжения работы еще на пять лет.
| Ю.М.: После продления срока Вашего пребывания на должности
| прошло уже более 20 лет, а Вы все продолжаете работать! Что изме-
= пилось сейчас?
М. С: Я уже сказал, что когда началась демократизация страны, на факульте-
те появился новый декан, который начал радикальную кадровую и кафедральную
перестройку факультета. В результате обстановка на факультете изменилась ради-
кально, она стала творческой и в личных взаимоотношениях людей дружествен-
ной; даже облик аудиторий, кабинетов, мебели, коридора, лестницы изменился до
неузнаваемости. А об изменении отношения ко мне лично свидетельствует уже то,
что я — единственный профессор факультета, получивший звание Почетного про-
фессора Санкт-Петербургского университета, что по представлению факультета я
удостоен званий Заслуженного деятеля науки Российской Федерации и Почетного
работника высшего профессионального образования России, что в 2002 г. Санкт-
Петербургское философское общество присудило мне премию «За большой вклад
в развитие философии в Санкт-Петербурге». И неудивительно, что за последнее
десятилетие существенно выросла моя научная продуктивность — из общего чис-
ла — около 700 — моих публикаций с 1993 г. вышло в свет около 300, и сейчас на-
ходятся в печати две новые большие монографии «Три века истории Петербурга»
и «Метаморфозы бытия и небытия». Конечно, это оказалось возможным только в
условиях благоприятствующей этому атмосферы — и на факультете, и в универси-
тете, и в пошедшей по демократическому пути развития стране.
| Ю.М.: Вы знаете, после Вашего рассказа у меня очень сильно из-
1 женилось представление о Вашей жизни. Мне раньше казалось, что Вы
| прожили жизнь чисто академического ученого, профессора, я даже пред-
| ставить не мог, что все обстояло так трагично. Однако то, что Вам
| удалось выйти из всех испытаний достойно, для меня — показатель
- Вашей жизнестойкости.
М. С: Я бы сказал — показатель существования в XX веке такого архаическо-
го качества, как верность своим убеждениям.
О НАУЧНОЙ ШКОЛЕ, УЧЕНИКАХ И МЕТОДОЛОГИИ
| Ю.М.: Итак, то, о чем мы говорили до сих пор, — это идеологиче-
| ский контекст, в котором Вы жили и развивались как философ и уче-
| ный. Но на этом фоне происходили и другие события, более позитивные
| и содержательные в научном плане. Вопрос такой: считаете ли Вы себя
| создателем научной школы в России? Если да, то кто же Ваши последо-
= ватели и ученики ?
М. С: Я не сказал бы, что существует моя научная школа, если иметь в виду сле-
дование моей методологии познания, хотя некоторые из моих учеников, ставшие и
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Моя жизнь в философии
xlix
кандидатами, и докторами наук, в России и за рубежом, работают в этом — си-
стемном и синергетическом — ключе; но мое влияние на несколько поколений
преподавателей и ученых, которые сами себя называют моими учениками, подчас
и заочными, состоит, мне кажется, в двух аспектах многосторонней деятельно-
сти философа — гносеологическом и аксиологическом: суть первого — в признании
философии интеллектуальной у мыслительной, рациональной, светской и логи-
чески конструируемой деятельностью мышления, в продолжении в наше смут-
ное в духовном отношении время традиций классической философской мысли,
от Платона и Аристотеля до Канта и Гегеля; суть второго — в признании нрав-
ственной ответственности философа за излагаемые им идеи и независимости
теоретического поиска истины от всех иных ценностей, и политических, и религи-
озных, и эстетических. Хотя были у меня ученики — немногие, но были, — изме-
нившие той, или другой, или даже обеим, заповедям — слаб человек, и жизненные
искушения бывают непреодолимыми...
1 Ю.М.: Следовательно, Вы науку и нравственность не разделяете,
= для Вас это вещи, сопряженные между собой?
М. С: Да, конечно, сопряженные. Но о наличии научной школы можно гово-
рить, я думаю, только тогда, когда твои ученики разделяют твою методологию по-
знания — в данном случае, принципы системного мышления и синергетического
подхода к исследованию антропо-социо-культурных процессов, а для этого нуж-
но не только желание, но особый склад ума. В советское время я не имел воз-
можности сам выбирать себе аспирантов, одаренных интеллектуально и близких
мне по складу интеллекта, — аспирантов отбирали по анкетным данным и мое
мнение могло выразиться лишь в отклонении претендента, если он был уж очень
глуп и необразован. Поэтому немало студентов, близких мне по типу мышления
и получивших под моим руководством определенную методологическую подго-
товку при написании курсовых работ и диплома, в аспирантуру я взять не мог.
Очевидно, что это чрезвычайно сужало возможность создания научной школы.
А в последние годы талантливые молодые люди, способные войти в такую школу,
даже защитив диссертацию (таких случаев уже несколько), уходили из науки и
педагогики в другие сферы деятельности, потому что на зарплату ученого и педа-
гога, тем более начинающего, сейчас не проживешь.
Я часто привожу слова Станиславского, прилагая их к нашей сфере деятель-
ности: Надо любить философию в себе, а не себя в философии. Из моих учеников
защитило диссертации (кандидатские и докторские) уже больше ста человек,
и думаю, что в подавляющем их большинстве такое отношение к философии, к
культуроведению, к эстетике, к искусствознанию мне все же удалось воспитать.
= Ю.М.: Если нет элементов классической научной школы, то, по-
| крайней мере, присутствует четко выраженное и олицетворяемое на-
| учное направление, есть его последователи и есть тот нравственный
1 стержень, который Вам удалось сохранить и привить своим ученикам.
| Но тогда позвольте задать Вам следующий вопрос: Моисей Самойлович,
Ё на протяжении более чем 50 лет Вы создавали работы, которые связаны
IIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
1
Интервью с профессором М. С. Каганом
| единым концептуальным стержнем. Можно ли сказать, что Вы — родо-
| начальник собственной теории, подхода, методологии в науке о культуре
= и человеке?
М. С: Лучше бы, конечно, отвечал на такой вопрос не я сам, а кто-то другой,
но раз уж Вы задаете его мне, то придется, никак не желая преувеличить свои
научные заслуги, сформулировать то, что мне удалось сделать, лучше или хуже,
но все же сделать, в ряде случаев еще эскизно, в первом приближении. Во вся-
ком случае, я предоставил возможность обсуждать выстроенные мной модели
реальности, дабы определить меру их адекватности, — я прекрасно понимаю,
что новизна как таковая не означает истинности нового (в XX в. только в сфе-
ре искусства за новизной признается абсолютная ценность, в науке же, да и в
философии, в той мере, в какой она претендует на познание бытия, новая ин-
формация подлежит проверке на истинность — если, разумеется, не разделять
модную, и весьма удобную для многих, мысль, что истины вообще нет или что у
каждого своя истина...).
Если рассматривать сделанное мной в хронологической последовательности,
то первым моим достижением было выявление строения художественно-творче-
ской деятельности человека в результате применения системного подхода к выяв-
лению ее сущности; расхожему представлению об искусстве как рядоположенном
науке способе познания действительности я противопоставил теоретически обо-
снованное понимание его четырехмерного строения, синкретично объединяющего
познавательный, ценностный, проективный и коммуникативный потенциалы, что
делает художественное творчество изоморфным целостно рассматриваемой дея-
тельности людей; при этом было показано, что в истории искусства соотношение
удельного веса и силы каждого потенциала меняется в широком диапазоне — оно
различно в разных видах искусства, разных его родах и жанрах, разных истори-
ческих направлениях, методах творчества и стилях. Вслед за этим мне удалось
раскрыть закономерности строения мира искусству впервые в истории мировой
эстетической мысли представив этот «мир» как закономерно самоорганизовавшу-
юся систему не только видов, но и разновидностей, и отраслей, и родовых форм, и
жанров во всех видах искусств; в анализе их соотношения на всех уровнях строе-
ния художественной ткани было показано действие закона спектрального ряда.
Перейдя отсюда к анализу человеческой деятельности, я показал образующую
ее связь субъектно-объектных и субъектно-субъектных отношений, предстающих
в ее конкретном бытии как предметная деятельность и человеческое общение
(принципиально отличающееся от коммуникации), а в дальнейшем были выявле-
ны структуры общения и мира ценностей. Суммировала все эти концепции обоб-
щающая философская теория культуры, новизна которой состоит в том, что, в от-
личие от всех односторонних трактовок культуры — ценностной, символической,
игровой, деятельностной, семиотической, информационной и т.д., и в отличие от
суммативных ее трактовок, мной предложена системная трактовка, которая пред-
ставляет культуру как процесс перехода предметной деятельности человека в
саму эту предметность, ее — в совокупность специфически-человеческих духовных
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Моя жизнь в философии
U
качеств, обретаемых людьми в процессе распредмечивания созданной ими пред-
метности и порождающих новые формы предметной деятельности; следователь-
но, реальное бытие культуры имеет не одну какую-то, а три модальности — ду-
ховно-человеческую, процессуально-деятельностную и вещественно-предметную,
образующую, вместе с природой, среду человеческого существования; функцио-
нирование культуры реализуется во взаимопревращениях одной модальности в
другую благодаря общению людей: в синхронии — в их совместной продуктивной
деятельности; в диахронии — в общении поколений, какой бы интервал времени
их ни разделял, через посредство культурной предметности, оставляемой каждым
поколением для всех последующих.
Такое понимание культуры было проверено на двух уровнях: в исследовании
одного из эпизодов мировой истории культуры — истории культуры Петербурга,
и в самом крупном масштабе — в выявлении закономерностей рассмотренной
впервые с синергетической точки зрения истории мировой культуры. Такой под-
ход позволил преодолеть казавшееся непреодолимым противоречие между ли-
нейно-прогрессистской концепцией развития человечества Гегеля — Маркса и
теорией локальных цивилизаций Шпенглера — Тойнби.
Я надеюсь, что с выходом в свет моей последней работы — «Метаморфозы
бытия и небытия», и в сфере онтологии войдут в обиход некоторые свежие идеи,
ибо эта основополагающая философская дисциплина уже почти сто лет топчется
на одном месте, варьируя старые-престарые идеи — и на теологической основе,
и на феноменологической, и на позитивистской, вплоть до того, что многим она
кажется вообще устаревшей, архаичной, не соответствующей духовным вызовам
современности формой философской рефлексии. Системно-синергетический
подход позволяет, как я пытался показать, опровергнуть это представление.
Поскольку же применение теории систем и синергетики к анализу «сверхпри-
родной» — антропо-социо-культурной — сферы бытия требовало, как я уже отме-
чал, развития таящихся в них методологических программ, мне пришлось решать
эту задачу, получив в результате некоторые нетривиальные выводы, эвристиче-
ский потенциал которых я сам проверял в исследовании конкретных реалий.
К моему великому сожалению, не удалось организовать в Петербурге се-
рьезного и широкого обсуждения и самих этих методологических позиций, и их
применения в моих работах. Сейчас я возлагаю большие надежды на московских
коллег, поскольку у меня есть договоренность с ректором Академии госслужбы
профессором Егоровым об организации на их территории обсуждения «Введения
в историю мировой культуры» с привлечением видных московских, а если будет
возможность — и петербургских, и екатеринбургских, и самарских, и ростовских,
а хорошо бы — и киевских, и минских, философов, историков и культурологов,
потому что развитие познания в этой сложнейшей области требует усилий не
одного человека, а широкого научно-философского сообщества.
| Ю.М.: Моисей Самойлович! Системно-синергетический подход —
| это методология, которую Вы используете применительно к изучению
| истории культуры, но нельзя ведь сказать, что Вы создали теорию
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Hi
Интервью с профессором М. С. Каганом
е культуры, поскольку она существовала и до Вас. То же самое, наверное,
i относится и к теории искусства, и к теории ценностей.
М. С: Конечно, я создал не теоретическое знание о данных сферах бытия, а
его новую содержательную трактовку, и обязан этому применением новой ме-
тодологии. Так же и в сфере онтологии, которая существует в Европе со времен
Парменида, если не еще более древних мифологических представлений, а на
Востоке со времен Канады и мифологических прообразов его рассуждений, од-
нако системно-синергетический подход позволяет по-новому решить коренные
проблемы бытия и его соотношений с небытием, за которыми скрываются, в ко-
нечном счете, и генетически, и логически, и даже этимологически, отношения
жизни и смерти. Мучительное Гамлетово «Быть или не быть...» не только остает-
ся актуальной и в наше время экзистенциальной проблемой, но и расширило свой
драматический смысл до родового масштаба — «быть или не быть» человечеству...
В советское время отечественная философия не знала проблем небытия и ничто,
а само бытие сводила к материальной субстанции природы; в последнее же время
стали появляться статьи и книги, трактующие онтологию как «философию небы-
тия», или «нигитологию», или «потенциологию», и отодвинувшие в тень бытие.
Такова уж особенность нашей национальной психологии — бросаться из одной
крайности в другую... Видимо, задача философского умозрения состоит сейчас в
том, чтобы выявить разные аспекты диалектических взаимопревращений бытия
и небытия и разные закономерности этих метаморфоз в разных сферах сущего —
в природе, в культуре, в обществе и в человеке.
О СИТУАЦИИ В ФИЛОСОФСКОМ И НАУЧНОМ СООБЩЕСТВЕ
| Ю. М.: Моисей Самойлович! Давайте перейдем к анализу ситуации,
| сложившейся в российской социальной философии и науке. Говорят, что
| сейчас кризис не только мирового, но и отечественного обществознания.
| У нас нет своих крупных социальных теоретиков. Каково Ваше отноше-
| ние к этому? Что это: временное явление или устойчивая тенденция?
= Есть ли признаки возрождения здесь теоретической мысли ?
М. С: Я с большим вниманием слежу за тем, что происходит в нашей фило-
софии, в частности социальной, и стараюсь не пропускать ни одной интересной
публикации. У нас есть немало интересных мыслителей, но одно имя мне представ-
ляется наиболее значительным — это покойный академик Моисеев. Он не был про-
фессиональным философом, но философски мыслил и, в отличие от большинства
наших коллег, не был связан с теми традициями «истмата», которые связывали со-
циально-гуманитарное знание с устаревшими представлениями Энгельса и Ленина,
а не с современной парадигмой познавательной деятельности. Моисеев же оценил
значение и теории систем, и синергетики для осмысления социального бытия чело-
вечества, его культуры, отношений культуры и природы, и отчетливо сознавал, что
нынешний этап существования человечества требует от философии не вышивать
постмодернистские узоры, а помочь ему найти выход из кризисного состояния, в
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Моя жизнь в философии
liii
котором оно оказалось и которое угрожает самому его существованию. Что касается
Запада, то я не знаю там мыслителей, равных по масштабу классикам философ-
ской мысли. Чем это объясняется? Тем, что индивидуалистический характер со-
знания человека в буржуазном обществе подрывает сами основы философско-
го мышления, место которого в культуре определяется его способностью быть
теоретически осознаваемым миро-воззрением — то есть воззрением человека на
мир, а на самого себя как на «частицу мира»; отсюда теоретическая, рациональ-
но-логическая форма философского умозрения, отделившаяся в античной древ-
ности от образно-эмоционального способа восприятия реальности, с которым
она была слита в синкретизме мифологического сознания, и связавшая себя с
научным способом познания бытия, тогда как художественно-образный способ
освоения действительности обрел самостоятельное, демифологизированное
существование, поскольку реализовал потребность культуры в самосознании.
Вполне естественно, что произошедшее в эпоху Модернизма в XX в. смещение
ориентации общественного сознания с познания объективно существующего
мира на самовыражение одинокой, потерявшей веру в силу собственного разума,
тоскующей и страдающей личности, воспринимающей мир как царство хаоса,
непознаваемое в его абсурдности, приводит к тому, что философия либо пы-
тается сменить врожденную ей теоретическую форму абстрактного мышления
на «превращенную» для нее метафорическую форму художественного освое-
ния мира и объявляет себя «самосознанием культуры», либо ищет спасения в
возвращении к своей былой — извращенной — теологической форме, либо, на-
конец, приходит к самоотрицанию в позитивистском культе конкретного, эм-
пирического, физикалистского познания природы, отрекаясь от вызывающих
сциентистское презрение «метафизики», «диалектики», «онтологии».
Поэтому возрождение философии как философии, во врожденных ей каче-
ствах теоретически выраженного миро-воззрения, зависит от преодоления обще-
ственным сознанием его нынешнего «Я-центризма» и восстановления того пони-
мания отношений личностного «Я» и общечеловеческого «Мы», человека и мира,
субъекта и объекта, которое, при несомненном возрастании в ходе истории роли
субъекта и его личностной модификации, не только сохраняет, но в наше время
придает небывалое в прошлом значение единству человечества как совокупного
субъекта и делает жизненно необходимым для его самосохранения в бытии фор-
мирование экологического сознания как нового типа отношений этого совокупного
субъекта-человечества и объекта-космоса, отношений культуры и натуры, как вне
человека, так и в нем самом, отношений духа и материи, а значит, в конечном сче-
те, отношений философии, науки и искусства.
Становление системно-синергетического мышления дает основания пола-
гать, что философия преодолеет переживаемый ею кризис и, сохраняя достиже-
ния теоретической мысли XX века, станет ориентиром жизнедеятельности чело-
вечества в XXI столетии.
| Ю.М.: Если я Вас правильно понял, Вы считаете, что пока суще-
| ствует философия, она должна быть рациональной по своей природе.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
liv
Интервью с профессором М. С. Каганом
М. С: Вы правильно меня поняли. Но это не означает, будто я считаю непра-
вомерными те или иные формы синтеза теоретического и метафорического спо-
собов мышления и его выражения, я считаю лишь, что и философия, и искусство
должны быть, прежде всего, самими собой, т.е. выполнять свои специфические
функции в культуре, ибо тут и она, и оно незаменимы и необходимы культуре
сейчас не в меньшей степени, чем в Древней Греции или в эпоху Просвещения, а,
быть может, в еще большей — ныне беспрецедентно велика ставка.
| Ю. М.: Скажите, пожалуйста, видите ли Вы хоть какие-то ростки
= новой философии в России? И в творчестве каких философов Вы их ви-
дите?
М. С: Я думаю, что такие ростки существуют, но не стал бы переводить про-
блему в личностный план, ибо тут неизбежен определенный субъективизм оценок.
И дело, на мой взгляд, вообще не в личностях, а в общей историко-культурной
ситуации, которую мы переживаем; я определил бы ее как духовную сумятицу, а
на языке синергетики — как доминирование хаоса. Освобождение от диктата со-
ветского квазимарксизма, вдруг обретенное право каждого человека на выраже-
ние собственных взглядов, если только есть деньги для их публикации или спо-
собность добыть необходимый для этого грант, массированное издание переводов
сочинений западных философов и соблазн пересказывания их идей, выдавая их
за собственные, попытки найти нечто стабильное и специфически национальное
в русской философии, влекущее за собой поиски синтеза философии и религии,
если не простую апологетику позиции Соловьева — Бердяева — Флоренского, —
все это на протяжении последнего десятилетия порождает этот хаос. Особенно
огорчительным является для меня отход некоторых рационалистически мыслив-
ших сильных умов от показавшихся им устаревшими интеллектуальных позиций
и их более или менее последовательный переход на позиции православия или ка-
кой-то иной конфессии. В этих условиях приходится ценить труды, в которых
философское умозрение сопротивляется и постмодернистской деформации, и
иррационалистической спиритуализации, и тем более — те сочинения, в которых
выражается стремление согласовать методы философствования с теми завоева-
ниями научной мысли, которые выражают новую, системно-синергетическую па-
радигму познавательной деятельности. А такие работы все чаще появляются и в
Москве, и в Петербурге, и в ряде других российских городов.
= Ю. М.: Ваше отношение к тому, что сегодня идет фактический за-
1 хват и коммерциализация Академии наук дельцами, весьма далекими от
| настоящей науки, которые становятся членами Академии, не имея за
1 собой реальных научных заслуг и достижений ?
М. С: Что происходит в Академии сейчас — не знаю, ведь в нашем провинци-
альном и духовно бедном Петербурге нет ни одного академика и даже члена-кор-
респондента Академии по разряду общественных наук... знаю только, что в свое
время академиками были не дельцы, а глупцы, становившиеся именно благодаря
этому руководителями философского фронта и стражами идеологической чисто-
ты советского мировоззрения (их имена и вспоминать не хочется, но помнится
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Моя жизнь в философии
lv
такая шутка: «Что такое съезд Философского общества? Это встреча ученых с
академиками».
= Ю. М.: Я не буду сейчас обсуждать с Вами ситуацию в российском
| философском сообществе. К сожалению, ее нынешнее руководство весь-
| ма болезненно относится к вопросам демократизации философского
1 сообщества, предпочитая свое монопольное положение многообразию
| форм его самоорганизации. Но нам с Вами предстоит создавать новую
| ассоциацию. Скажите, пожалуйста, на каких основаниях должна стро-
| иться Ассоциация междисциплинарных исследований, во главу угла ко-
= торой положена идея интеграции социально-гуманитарного знания?
М.С.: Я всецело приветствовал бы создание такой Ассоциации, ибо меж-
дисциплинарные исследования приобретают в наше время парадигмальное зна-
чение во всех областях знания и нуждаются в методологическом обосновании и
организационном обеспечении. Не знаю, известно ли Вам, что 12 лет тому назад
в Петербурге была создана Академия гуманитарных наук, которая ставила перед
собой именно такие цели; мы начали выпускать журнал «Гуманитарий», первый
номер которого вышел с эпиграфом «Время разбрасывать камни, и время соби-
рать камни», и основные статьи, опубликованные в нем, были посвящены именно
«собиранию камней». К сожалению, в связи с возникшими трудностями с фи-
нансированием, и Академия, и журнал прекратили свое существование. Поэтому
было бы прекрасно, если бы новая Ассоциация продолжила начатое нами дело.
Е Ю.М.: Но разве дело только в финансировании ассоциации, а не в
= самой организации ее деятельности ?
М.С.: Увы, в наше время без финансового обеспечения невозможна и эффек-
тивная организационная деятельность — ведь для того, чтобы приезжали на кон-
ференции философы из других городов, необходимо оплачивать им транспортные
расходы и расходы на проживание; нужны деньги и на издание журнала. Вместе с
тем, я считал бы целесообразным сделать данную Ассоциацию Евразийской, дабы
объединить творческие силы разъединенных сейчас философов и представителей
других областей знания, работающих в бывших советских республиках.
= Ю. М.: Наша новая ассоциация возникает не на пустом месте. Когда
| я работал в Институте социально-политических исследований РАН,
| группа людей предложила создать на базе института Евразийскую со-
| циологическую ассоциацию (ЕА СА). Была идея объединить ученых-соци -
| ологов на постсоветском пространстве. К нам потянулись многие люди
1 из бывших республик. Сейчас мы хотим сохранить тот персональный
| состав, который сформировался в рамках ЕАСА, ввести представите-
| лей социологической науки стран СНГ в Президиум новой ассоциации. Вы
= поддерживаете эту идею ?
М. С: Это очень актуальная идея. Мое общение с учеными Украины,
Белоруссии, Казахстана, Киргизии, Армении, Азербайджана, Грузии убеждает в
необходимости их связей с русской культурой и друг с другом, ибо они задыхают-
ся в своих замкнутых национальных пространствах (хотя не всегда это осознают).
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHIIIIIII
lvi
Интервью с профессором М. С. Каганом
| Ю. М.: Но с другой стороны, мы не хотим, чтобы ассоциация была
1 абсолютно прозрачной и открытой, поскольку важно блокировать воз-
| можность проникновения в ее ряды людей, далеких от науки, преследу-
| ющих какие-то ненаучные интересы. Главным критерием вступления
| в ассоциацию должен быть критерий профессионализма, преданности
1 высоким идеалам науки и личной порядочности.
М. С: А поскольку Ассоциация не имеет национального статуса, мы можем
привлекать в нее ученых не только из стран СНГ, но и из стран Дальнего зарубе-
жья, и придать ассоциации, таким образом, международный характер. Вместе с
тем, мне кажется, что не следует ограничивать ее интеграцией социально-гумани-
тарного знания, ибо необходимо развитие контактов этой научной сферы с есте-
ствознанием, математическими и техническими дисциплинами, и разработка ме-
тодологии междисциплинарных исследований на всем научном и философском
пространстве.
| Ю. М.: Совершенно с Вами согласен.
| Моисей Самойлович! Позвольте Вас сердечно поблагодарить за ин-
| тересный и содержательный рассказ о себе и своей жизни, а также по-
= желать Вам крепкого здоровья, новых идей и книг.
М. С: А я благодарю Вас за предложение выступить на страницах Вашего
журнала и пожелания успехов в создании Ассоциации.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiitiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
я
J A3
АЗДЕЛ I.
Становление методологии современного
гуманитарного исследования
2
Проблемы методологии
К ПОСТАНОВКЕ ВОПРОСА
О ПРИМЕНИМОСТИ ТОЧНЫХ МЕТОДОВ
В НАУКАХ ОБ ИСКУССТВЕ (1971)
Хотя обсуждение вопроса о применимости точных методов в изучении ис-
кусства ведется уже ряд лет и накопилась довольно обширная литература, оно
все еще не принесло желаемых результатов. По-видимому, три обстоятельства
препятствуют здесь достижению искомой цели: во-первых, свойственное ряду
ученых скорее эмоциональное, нежели принципиальное, отношение к тем или иным
методам; во-вторых, отсутствие у участников дискуссии единого понимания сущ-
ности самого художественного феномена, который выступает в данном случае
в роли предмета познания и тем самым детерминирует методологию исследова-
ния; в-третьих, абстрактный подход к проблеме научного изучения искусства, иг-
норирующий многообразие аспектов исследования художественных явлений.
Остановимся более обстоятельно на всех трех моментах.
1. Определяя первое препятствие как преобладание в ряде случаев эмоцио-
нального отношения к различным методам познания, мы имеем в виду нередкую
ситуацию, при которой некий исследователь полностью отвергает новые, мате-
матические — семиотические — кибернетические и т. п., методы просто потому,
что он их не понимает, что они ему антипатичны, что он воспитан в духе традици-
онных способов описательно-психологически-публицистической обработкой ху-
дожественного материала, оперировать которыми ему легко, удобно, привычно;
нечто подобное происходит нередко и с его оппонентом, который еще на студенче-
ской скамье приобщился к новым методам познания и, увлеченный ими, начинает
с презрительным высокомерием относиться к традиционным подходам как к «не-
научным», архаическим, не соответствующим столь характерному для XX века
духу точного знания. Доводы, которые приводятся в подобных случаях предста-
вителями обеих сторон, фактически призваны подвести теоретическую базу под
личные пристрастия, привычки и безотчетную веру ученого. Естественно, что в
такой ситуации методологический спор «структуралистов» и «антиструктурали-
стов» становится бесплодным и бесперспективным, напоминая известный теоло-
гический диспут Остапа Бендера с охмурявшими Адама Козлевича ксендзами.
Освобождение от этого препятствия связано о общим ростом методологиче-
ской культуры нашей науки об искусстве, и поэтому в более внимательном рас-
смотрении проблема эта сейчас не нуждается.
2. Более серьезным и менее преодолимым является второе затруднение,
вставшее на пути обсуждения интересующей нас проблемы. Многочисленные
статьи, книги и устные обсуждения показали весьма рельефно, что у наших
ученых нет еще единого понимания сущности и строения искусства. Диапазон
встречающихся здесь колебаний крайне широк — он простирается от близкого
к крочеанской и феноменологической концепциям представления об искусстве
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 3
как чисто духовной активности до близкого к сциентистски-структуралистской
концепции взгляда на искусство как на полностью формализуемую материаль-
ную конструкцию: удивительно ли, что понимание возможностей точных ме-
тодов в деле изучения искусства оказывается, например, у П. Палиевского и у
А. Кондратова диаметрально противоположным?
Устранение данного препятствия с дороги нашей дискуссии зависит, сле-
довательно, от способности ученых-марксистов преодолеть разноголосицу
представлений о сущности и структуре искусства и выработать единое по-
нимание этих основополагающих для изучения художественной культуры
проблем. Тот теоретический плюрализм, который кажется ревизионистам
идеальным состоянием марксистской эстетики, на самом деле должен быть
признан проявлением молодости этой науки, которая просто не умеет постро-
ить адекватную модель искусства. Разумеется, альтернативной концепцион-
ному плюрализму не может быть догматически-декретирующее провозглаше-
ние кем бы ни было какой-либо концепции в качестве единственно верной,
единственно марксистской. Преодоление разнобоя во взглядах на искусство
может быть осуществлено лишь в ходе развития самой науки, которое един-
ственное способно установить, какая концепция наиболее убедительно объ-
ясняет многообразие реальных фактов.
Пока этого не произошло, каждый теоретик вынужден походить из того по-
нимания искусства, которое ему кажется соответствующим действительной при-
роде художественного творчества. Что касается наших представлений на сей счет,
то они уже были не раз изложены в печати, и сейчас остается лишь напомнить, что
в художественном освоении мира мы видим диалектическое сопряжение противо-
положных начал — материального и духовного, рационального и иррационального,
упорядоченного и неупорядоченного, сконструированного и сотворенного, устой-
чиво-инвариантного и индивидуально-вариативного, объективного и субъектив-
ного, а значит, в конечном счете, — формализуемого и неформализуемого. В этом
отношении искусство оказывается единственным продуктом человеческой дея-
тельности, в котором человек воспроизводит свою собственную структуру,— ни в
технических, ни в научных объектах подобного слияния противоположностей мы
не увидим. Этот изоморфизм жизни и ее художественного усвоения объясняет их
одинаковую доступность и, одновременно, недоступность точному — т. е. форма-
лизованному, математическому в идеале — знанию.
Отсюда следует, что адекватное научное отражение художественной реально-
сти требует сопряжения точных и неточных методов. Мы сталкиваемся тут с под-
линной антиномией: невозможно «поверить алгеброй гармонию» и невозможно
проверить — т. е. познать — гармонию без помощи алгебры.
Метафизическому мышлению антиномия эта кажется тупиковой и заставля-
ет бросаться от крайности эстетического агностицизма к крайности механической
«порождающей поэтики»; диалектическое же мышление видит здесь ситуацию, с
которой оно способно справиться, ибо именно ради разрежения подобных проти-
воречий оно, диалектическое мышление, и было выработано человечеством.
К постановке вопроса о применимости точных методов в науках об искусстве
4
Проблемы методологии
3. Однако ограничиться таким выводом — значило бы остановиться в реше-
нии задачи на полдороге. Потому что искусство принадлежит к числу сложно-
динамических систем, т. е. таких, которые меняют свои состояния, сохраняя неиз-
менным конструктивное для них системообразующее отношение. Это значит, что
соотношение сливающихся в искусстве двух противоположных начал может быть
весьма и весьма различным, развертываясь в спектральном ряду, на одном конце
которого безусловно превалирует формализуемое и вычислимое, а на другом —
неформализуемое и недоступное квантитативной верификации. Соответственно,
соотношение точных и неточных методов существенно меняется при анализе раз-
личных конкретных состояний художественной системы.
В общем виде это положение уже было нами высказано в статье «Итак, струк-
турализм или антиструктурализм?» («Вопросы литературы», 1969, № 2). Сейчас
можно дополнить сказанное следующими соображениями.
Определив третью причину бесплодности методологических дебатов о
применимости точных методов анализа искусства как абстрактный подход к
данной проблеме, игнорирующий многообразие аспектов исследования худо-
жественных явлений, мы имеем в виду распространеннейшую в наших дискус-
сиях ошибку — на незаметное сведение системы изучающих искусство наук и
свойственных каждой из них аспектов познания к какому-то одному способу
его исследования. В самом деле, художественная культура общества изучается,
прежде всего, комплексом искусствоведческих наук, которые весьма неоднород-
ны по способам обработки художественного материала уже потому, что каждая
из них изучает подведомственный ей вид искусства трояким образом — художе-
ственно-критическим, историческим и теоретическим помимо этих дисциплин,
искусство изучают еще несколько наук — эстетика, психология искусства, соци-
ология искусства. Представляется очевидным, что вопрос о применимости точ-
ных методов не может быть решен единым для всех этих отраслей знания спосо-
бом. Между тем именно с такой абстрактнейшей постановкой данного вопроса
мы постоянно встречаемся. Причем представители двух главных спорящих сто-
рон имеют в виду обычно вообще разные образцы искусствоведческого знания:
то образец художественно-критического рода, то образец, так сказать, типоло-
гического исследования искусства. Ревнители традиционных, описательно-пси-
хологически-публицистических методов, оспаривая плодотворность внедрения
в науку об искусстве точных методов, имеют в виду в качестве идеальной мо-
дели искусствоведческого знания художественно-критический анализ отдель-
ного произведения искусства, который необходимо включает в себя моменты
интерпретационные, оценочные, сотворческие, короче — субъективные (в тер-
минологическом, а не дурном смысле слова), который придвигает искусство-
ведческую мысль на грань самого художественного творчества (не случайно ху-
дожественная критика нередко объявлялась вообще отраслью самого искусства,
а не науки). Что же касается адептов точных методов, то они обычно имеют в
виду совсем иную идеальную модель искусствоведческого знания — не худо-
жественно-критическую статью о «Евгении Онегине» и даже не монографию о
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 5
творчестве Пушкина, а исследование структуры целого жанра — скажем, сказки
или приключенческого романа, либо исследование структуры восприятия про-
изведений искусства публикой (мы назвали эти способы анализа художествен-
ных явлений типологическим исследованием, т. к. во всех этих случаях — мор-
фологическом, конкретно-социологическом и т. п. — изучается не уникальный
объект, а некое множество объектов — произведений искусства, актов воспри-
ятия и т.д., причем это множество берется лишь со стороны инвариантной, т.е.
типологически).
В результате оказывается, что по-своему правы обе партии, но правоту каж-
дой следует признать относительной, а не абсолютной. Ибо суть дела заключа-
ется как раз в том, что, во-первых, изучение искусства необходимо предполагает
как художественно-критический, так и типологический подход к художественно-
му материалу и что, во-вторых, подходы эти не разделены китайской стеной, а,
напротив, соединяются целым спектром переходных форм. Поэтому нельзя по-
нимать данную гносеологическую ситуацию так, будто в одном случае мы име-
ем—и должны иметь — дело с чисто описательно-интерпретационным методом,
а в другом — с чисто статистически-структурным. В действительности мы стал-
киваемся всегда с той или иной мерой соотнесения обоих методов, которая лишь
иногда выражается в полном преобладании одного из них. Подчеркнем — после
статьи А. Бегиашвили («Вопросы литературы», 1970, №6) это особенно необхо-
димо, — что речь идет именно о сопряжении разных методов, т. е. об их взаимном
опосредовании, а не о «пределах» проникновения точных методов в ткань искус-
ства, как это кажется П. Палиевскому, В. Кожинову или неосмотрительно взяв-
шему их под защиту А. Бегиашвили.
Существенно, вместе с тем, и то, что отмеченный методологический дина-
мизм проявляется по-своему в каждой науке, изучающей искусство.
а) Начнем с рассмотрения искусствоведческих наук, предметом которых яв-
ляются сами произведения искусства в их, как сказал бы Гегель, наличном бы-
тии. Мы уже отмечали только что значение количественных изменений в самом
предмете познания (изменений числа исследуемых объектов) для качественной
модификации исследовательских принципов: повторим, что изучение одного
произведения, взятого в его неповторимости, требует безусловного доминиро-
вания художественно-критического подхода (все равно, идет ли речь о произ-
ведении современном или созданном несколько столетий назад), а обращение к
анализу множества однородных произведений — доминирования теоретически-
типологического подхода. Соответственно, на одном конце развертывающего-
ся тут методологического диапазона возможности применения точных методов
оказываются минимальными, а на другом — максимальными; когда же исследу-
ется структура всех существующих и мыслимых произведений искусства, т. е.
структура художественного творения как такового, теоретический анализ от-
дельных искусств уступает место особой науке — эстетике, которая способна
построить столь же точную модель этой структуры, какую физики и биологи
выстроили, например, при изучении атома и гена. Мы не беремся утверждать,
К постановке вопроса о применимости точных методов в науках об искусстве
6
Проблемы методологии
что именно такой точностью обладает построенная нами модель искусства1,
но сама возможность ее построения, описания и формулирования показывает
достаточно рельефно, как бесконечное расширение числа изучаемых объектов
ставит науку об искусстве в такое же положение, в какой находятся естествен-
ные науки, имеющие дело с множествами безгранично повторяющихся объ-
ектов и именно поэтому могущие применять квантитативные методы и доби-
ваться максимальной точности познания. Когда же изучение художественных
творений приближается к другому полюсу и приходит, в конечном счете, к из-
учению одного-единственного произведения, искусствознание уподобляется
исторической науке, тем ее жанрам, в которых исследуется некое единичное и
неповторимое событие — битва при Ватерлоо, Крестьянская реформа 1861 года
или Октябрьская революция: здесь и историк, и искусствовед вынуждены иметь
дело не с чистой повторяемостью, а с уникальностью, и задача познания состо-
ит в том, чтобы показать и объяснить, как общие закономерности раскрывают-
ся особенным образом в данной неповторимой ситуации. Поэтому обращение
Вельфина к сравнительному изучению структурных инвариантов в искусстве
Возрождения и Барокко не могло не привести к такой мере «структуралистич-
ности» его методологии, которая немыслима, например, в многографическом ис-
следовании творчества Рафаэля или Рубенса, и тем более — при анализе одной
только «Сикстинской мадонны» или портрета камеристки.
Более того, возможность разных соотношений художественно соответствен-
ного и сконструированного, идущего от таланта и от мастерства, от разума и от
чувства, от правил и от озарения, от традиции и от новаторского поиска приво-
дит к тому, что в одних случаях точные методы исследования применимы шире,
а в других — уже, даже если речь идет о равновеликих объектах анализа — об
одном произведении (о «Тайных вечерях» Леонардо да Винчи и Н.Ге), об одном
жанре (В.Я.Пропп мог написать «морфологию сказки», но трудно представить
себе, напр., «морфологию поэмы»), об одном стиле (скажем, о классицизме и о
романтизме), о языке разных видов искусства (архитектуры и живописи, музы-
ки и литературы). Существенно в этом плане, наконец, и то, какую конкретную
частную задачу ставит перед собой исследователь, обращаясь к анализу некое-
го художественного явления — например, задачу выявления генезиса фуги как
содержательной формы или задачу моделирования принципов построения фуги
как специфической полифонической структуры.
б) Перейдя к рассмотрению методологических позиций психологии искус-
ства, мы придем к заключению, что и в этой отрасли знания нельзя говорить аб-
страктно, «вообще», о применимости или неприменимости или определенной
мере применимости точных методов. Особенность психологии искусства состоит
в том, что художественное произведение изучается здесь не само по себе, как некая
данность, а берется в отношении, с одной стороны, — к процессу художественного
творчества, и с другой — к процессу художественного восприятия. Оказывается,
1 См. наши статьи в журнале «Философские науки», 1970, № 5, и «Вопросы философии»,
1970, №11.
Illllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllin
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 7
однако, что оба эти психологических процесса с интересующей нас точки зрения
не идентичны; во-первых, соотнесение индивидуального и общего, устойчивого
и изменчивого в них далеко не одинаково, т. к. творческий акт уникален и непо-
вторим (даже сам художник способен повторить созданное им лишь с относи-
тельной, а не абсолютной адекватностью), тогда как акт восприятия — как бы ни
были сильны в нем элементы сотворчества, субъективной интерпретации и иных
видов духовной активности реципиента — рассчитан все же на многократное по-
вторение, отчего решающее значение приобретает в ней именно инвариантная его
основа; во-вторых, процесс художественного творчества трудно доступен — а во
многих случаях совсем недоступен — для познания, тем более точного, тогда как
процесс восприятия может быть предметом непосредственного изучения, экс-
периментального исследования с помощью различных точных естественно-на-
учных и статистических процедур. Таким образом, и тут, в области психологии
искусства, мы сталкиваемся с целым диапазоном возможностей и ограничений
точных методов анализа художественных процессов.
в) Феномен художественной коммуникации может быть, однако, рассмотрен
не только с психологической, но и с социологической точки зрения. В этом слу-
чае процесс художественного творчества предстанет как конкретное проявление
художественного производства, а процесс художественного восприятия — как
способ осуществления художественного потребления. Вместе с тем, социологи-
ческий разрез системы художественной коммуникации позволяет выделить в ней
еще одно звено, отсутствующее в ее психологическом разрезе, — художественную
критику (поскольку на определенном этапе развития художественной культуры
критика выделяется из процесса непосредственного потребления художествен-
ных ценностей и становится самостоятельным институтом, играющим в художе-
ственной культуре общества роль звена обратной связи, обеспечивающую ей воз-
можность саморегулирования). Соответственно, социология искусства изучает
искусство в трех его отношениях — к художественному произволу, к определенной
системе художественного потребления и к художественно-критической интер-
претации, оценке и популяризации произведения искусства.
Совершенно естественно, что в общем виде вопрос о роли точных методов
в социологии искусства должен решаться так же, как он вообще решается в со-
циологии. В то же время очевидна и специфичность исследуемой здесь сферы
культуры по сравнению, скажем, с материальным производством или религи-
озным сознанием. Своеобразие художественной культуры, сказывающееся во
всех трех ее звеньях (в производстве, в критике, в потреблении), заключается
главным образом в наиболее высокой, сравнительно с другими сферами куль-
туры, роли индивидуальной свободы и, соответственно, индивидуальной вариа-
тивности всех процессов. Поэтому количественно-статистический анализ, без
которого немыслима социология искусства, имеет в ней все же сравнительно
ограниченное значение, и любая конструируемая социологом модель (процесса
художественного производства, потребления или критики) может быть расце-
нена лишь как вероятностная. Иначе говоря, границы неопределенности здесь
К постановке вопроса о применимости точных методов в науках об искусстве
8
Проблемы методологии
шире, чем в других сферах материальной и даже духовной культуры, что и опре-
деляет особое соотношение качественных и количественных, описательных и
точных методов анализа.
Если же сопоставить в границах социологии искусства исследование раз-
ных участков художественной культуры, то окажется, что возможности точных
методов резко повышаются при переходе от художественного производства к
художественному потреблению, а отсюда — к художественной критике. Первый
«скачок» объясняется теми же причинами, которые были отмечены, когда мы го-
ворили о психологическом изучении искусства, — уникальностью созидательного
акта и массовостью акта потребления; что же касается второго «скачка», то здесь
дело в том, что степень неопределенности в осмыслении произведения искусства
публикой гораздо большая (по вполне понятным причинам), чем при обращении
к нему профессиональной критики, и в силу этого у нас есть всегда принципиаль-
ная возможность с высокой степенью точности прогнозировать оценку некоего
произведения искусства тем или иным критиком (или критическим отделом дан-
ного журнала, газеты, литчастью театра и т.д.), тогда как предупредить характер
восприятия этого произведения каким-либо любителем или даже целым слоем
публики можно всегда лишь с большой долей приблизительности.
Подводя итог сказанному, мы решаемся настаивать на том, что успешное ме-
тодологическое решение проблемы применимости и эффективности точных ме-
тодов в изучении искусства зависит в первую очередь от четкости, строгости,
корректности самой постановки вопроса, т. е. от устранения тех трех основных
препятствий, которые все еще стоят на пути науки в этой области.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 9
О СИСТЕМНОМ ПОДХОДЕ К СИСТЕМНОМУ ПОДХОДУ (1973)
1
В последние годы принципы системного исследования привлекают к себе
все более пристальное внимание советских философов и представителей ряда
других наук. Естественно, что тщательно анализируется опыт, накопленный в
этом плане как в зарубежной, так и в отечественной науке. К сожалению, нас-
ледие классиков марксизма не изучено еще под этим углом зрения с необходи-
мым вниманием, и дело ограничивается обычно простыми ссылками на то, что
«Капитал» был первым классическим образцом системного исследования или
что Ф. Энгельс определял мироздание как систему. Мы не разобрались до сих
пор как следует и в том, что было сделано в этом направлении Гегелем, хотя его
системологический опыт в высшей степени поучителен и своими достижения-
ми, и своей ограниченностью.
Не подлежит сомнению, что успешное применение системного подхода при
решении конкретных научных задач зависит в первую очередь от его методоло-
гической разработки. Пока что опыты такого рода предпринимались редко и на
слишком абстрактном логико-математическом уровне. Не удивительно, что си-
стемный подход применяется поэтому чаще всего стихийно и непоследовательно
и что довольно широкое распространение получают различные его искаженные
интерпретации.
Одна из них — представление о чужеродности, если не враждебности, си-
стемного подхода диалектическому методу, хотя подход этот был разработан в
основных своих чертах великими творцами диалектики Гегелем и Марксом.
Необходимо со всей определенностью разъяснять, что системный подход есть
конкретное проявление диалектического метода в тех гносеологических ситуаци-
ях, когда предметом познания оказываются системные объекты. Системный под-
ход становится тем более необходимым, чем более сложные типы систем — слож-
нодинамические, самоуправляющиеся и т.п.— подлежат исследованию.
Другое, с нашей точки зрения, распространенное заблуждение, проистекаю-
щее из недостаточной разработанности методологии системного исследования,—
его отождествление со структурным анализом; именно отсюда возникла ставшая
едва ли не общеупотребительной странная формула «системно-структурный
анализ».1 В последней книге В.С.Тюхтина мы встречаем даже попытку теоре-
тически обосновать данную формулу. Автор исходит из того, что «познание того
или иного объекта как системы должно включать в себя... следующие основ-
ные моменты: а) определение структур и (или) организации системы; б) зна-
ние структур позволяет определить собственные (внутренние) интегральные
свойства системы... в) определение функций системы... г) определение генезиса
1 См., напр.: Никитин Л. Н. Обсуждение методологических проблем системно-структурно-
го анализа // Философские науки, 1971, № 5.
О системном подходе к системному подходу
10
Проблемы методологии
системы...».2 Вместе с тем он заключает, что именно и только «организация» и
«структура» существенно характеризуют системы и что поэтому правомерно упо-
требление понятия «системно-структурный подход».3 Правда, для этого автору
пришлось включить в понятие «структура» сами элементы, которые в ней связа-
ны. Но и при этом остается неясным, почему можно трактовать функциональный
и генетический аспекты системного исследования как простые следствия струк-
турного анализа.
Существуют также точки зрения, приверженцы которых не менее реши-
тельно на первый план в системном исследовании выдвигают функциональный
анализ — напомним хотя бы «теорию функциональной системы» П.К.Анохина.4
Очевидно, однако, что и тут системный подход предстает урезанным, редуциро-
ванным к одному из своих компонентов.
Неразработанность методологии системного исследования привела к еще
одному распространенному заблуждению — к противопоставлению системного
подхода историческому (или генетическому). Такое противопоставление явилось
неизбежным следствием отождествления системного подхода со структурным,
поскольку последний действительно бывает обычно связан с синхроническим
разрезом изучаемых объектов, абстрагированным от их диахронического разре-
за. Между тем в ряде случаев теоретики осознавали не только неправомерность
противопоставления системного подхода историческому, но и, более того, необ-
ходимость включения первым второго как одного из имманентных своих аспек-
тов, наряду со структурным и функциональным анализом: такова была, напри-
мер, позиция Р. Жерара, основанная на том, что каждая живая система имеет три
основных параметра — структуру, функцию и историю.5 Аналогичный взгляд в
применении к исследованию социальных систем изложен Д. М. Угриновичем.6
Мы видели, сколь близка к этому общая интерпретация системного подхода и
у В. С. Тюхтина.
Таким образом, сегодня даже в марксистско-ленинской литературе стал-
киваются самые различные представления о системном подходе. Наличие по-
добного разнобоя объясняется тем, что сам системный подход пока не стал
еще объектом системного рассмотрения. В большинстве случаев та или иная
его интерпретация просто декларируется, а не выводится теоретически, и
при этом неизбежным оказывается его произвольное сведение то к какому-то
2 Тюхтин В. С. Отражение, система, кибернетика. Теория отражения в свете кибернетики
и системного подхода. — М., 1972. — С. 11.
3 Там же. С. 15.
4 См.: Анохин П. К. Теория функциональной системы // Успехи физиологических наук.
1970.Т. 1.№1.
5 См.: Раппопорт А. Различные подходы к обшей теории систем // Системные исследова-
ния: Ежегодник, 1969 / Ред. кол.: И. В. Блауберг, О. Я. Гельман, В. П. Зинченко и др. — М., 1969.
- С. 64-65.
6 См.: УгриновичД.М. Марксизм, структурализм, функционализм // Вести. Моск. ун-та.
1970. №3.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 11
одному, то к двум, то к трем аспектам исследования, в зависимости от науч-
ного «профиля» теоретика — логико-математического, технико-кибернетиче-
ского или биологического. Поэтому сейчас главная методологическая задача
состоит в применении системного подхода к самому системному подходу, т. е.
осмысление его как организованного множества конкретных аспектов иссле-
дования, необходимых и достаточных для полноты характеристики изучае-
мых объектов и находящихся в определенной взаимосвязи и взаимодействии.
Иначе говоря, системный подход должен быть измерен собственной мерой,
должен обрести методологическое самосознание. Попытку решения этой за-
дачи мы и изложим в настоящей статье.
2
Поскольку в самом определении системы наши ученые еще не пришли к
единой точке зрения и поскольку не существует еще сколько-нибудь удовлетво-
рительной систематизации систем, которая показала бы закономерность повы-
шения уровней организованности объектов, подлежащих изучению — от самых
простых систем (но уже систем!) и до самых сложных, — мы вынуждены сформу-
лировать несколько исходных положений, на которых будет базироваться весь
последующий анализ:
а) системы начинаются там, где некое множество элементов оказывается так
или иначе упорядоченным, образуя определенное целое, свойства которого не
сводятся к свойствам составляющих его элементов;
б) самым высоким типом системы является такой, которому присущи:
сложная иерархическая организация; внутреннее и внешнее функциониро-
вание; саморегуляция на основе обратной связи; способность изменять свои
состояния, сохраняя качественную определенность; историческая динамика,
выражающаяся в закономерном процессе формирования, эволюционирова-
ния и гибели данной системы (подобные системы имеют биологическую и со-
циальную природу);
в) методология системного исследования должна быть разработана с
учетом всего диапазона системных объектов, включая самые сложные типы
(классы); это означает, что исторический аспект исследования не только не
может быть выведен за пределы системного подхода, но и не может быть лишь
формально признан его необходимым аспектом при действительном сведе-
нии системного исследования к структурному анализу, осуществляемому ма-
тематическими средствами. Что же касается применения системного подхода
к более простым системам, например техническим или химическим, не имею-
щим исторического и некоторых других параметров, то в этих случаях необ-
ходимо простое сокращение исследовательской программы за счет опускания
некоторых ее аспектов.
Таким образом, в отличие от большинства авторов, разрабатывающих ме-
тодологию системных исследований, мы считаем необходимым ориентиро-
ваться не на простейшие системы, а на сложнейшие, социально-исторические.
О системном подходе к системному подходу
12
Проблемы методологии
Безусловно, прав Э. С. Маркарян, утверждающий, что теория систем «никогда
не сможет по-настоящему ответить предъявляемым ей требованиям, если она
не будет обогащена знаниями о такой сверхсложной системе, какой является
человеческое общество. Фундаментальные понятия и принципы общей теории
систем, не будучи оплодотворены питательной почвой обществознания, не смо-
гут быть построены должным образом».7
3
Сложная система, биологическая или социальная, допускает и требует двоя-
кого ее рассмотрения: во-первых, она может и должна быть рассмотрена в ее пред-
метном бытии, в статике, временно отвлеченная от динамизма ее реального суще-
ствования, ибо только при такой «остановке» познание способно охватить, описать,
смоделировать состав и строение данной системы; во-вторых, она может и должна
быть рассмотрена в динамике ее действительного существования. В свою очередь,
динамика также проявляется двояко: движение системы есть, во-первых, ее функ-
ционирование, деятельность и, во-вторых, ее развитие — возникновение, станов-
ление, эволюционирование, разрушение. Соответственно этому, адекватное пред-
ставление о сложнодинамической системе требует сопряжения трех плоскостей ее
исследования — предметной, функциональной и исторической, поскольку они ока-
зываются необходимыми и достаточными для системного подхода.
Рассмотрим теперь более обстоятельно каждую из них.
I. Предметный аспект системного исследования предполагает решение двух
взаимосвязанных задач: во-первых, выяснение того, из каких элементов (компо-
нентов, подсистем) состоит изучаемая система, и, во-вторых, определение того,
как эти элементы между собой связаны. Иначе говоря, мы имеем тут дело с суб-
стратным (или элементным) и со структурным анализом системы.
Изучение состава данной системы в контексте системного исследования не
может ограничиться обнаружением содержащихся в ней элементов — такую за-
дачу успешно решал и традиционный, чисто аналитический подход. Что же ка-
сается подхода системного, то поскольку он исходит из представления об изучае-
мой системе как о целостности8, постольку вычленение элементов и подсистем,
образующих эту целостность, должно представлять их как необходимые и доста-
точные для самого существования данной системы. Лишь при этом условии мы
можем отличить органически присущие ей элементы от инородных примесей,
элементы имманентные от случайно привнесенных извне. Вместе с тем только
определение необходимости и достаточности составляющих систему элементов
открывает путь к изучению ее внутренней организации. А для этого нужно ис-
ходить не из эмпирического выделения каких-то обнаруживаемых в изучаемой
системе элементов, а из представления об этой системе как о целом. Но откуда
7 Маркарян Э. С. Вопросы системного исследования общества. — М., 1972. — С. 23.
8 См.: Садовский В. Н. Общая теория систем, или Метатеория // Вопросы философии.
1972. № 4.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 13
может возникнуть такое представление? Не полагаться же на чисто интуитивное
понимание данной целостности!
Единственно эффективный путь решения этой задачи — подход к изуча-
емой системе как к части некоей метасистемы, т. е. извне, из среды, в кото-
рую она вписана и в которой она функционирует. Только так можно понять
закономерности возникновения, существования и назначения данной систе-
мы — главную роль, которую она играет (призвана играть) во включающей ее
метасистеме. И лишь получив такое общее представление об интересующем
нас системном объекте, мы вправе придвинуть к нему вплотную наш иссле-
довательский объектив и начать рассматривать его крупным планом; теперь у
нас есть основание, идя от целого к частям, тем самым выявлять их необходи-
мость и достаточность, обусловленную отношением каждой из них к целому,
а значит, и друг к другу.
Структурный анализ оказывается, таким образом, диалектически связан-
ным с анализом состава систем. При этом могут быть установлены две основ-
ные задачи структурного анализа: а) выявление закономерности взаимосвязей
элементов системы, которые придают ей целостность и тем самым порождают
у нее некоторые новые свойства, не сводящиеся к свойствам составляющих
ее элементов (явление неаддитивности, или эмерджентности).9 Поскольку
именно структура объекта является носительницей его внутренней упорядо-
ченности, она заключает в себе тайну его системной целостности; пока эта
тайна не раскрыта, объект остается в нашем представлении хаотическим кон-
гломератом обнаруженных в нем элементов; б) определение степени сложно-
сти данной системы, зависящей от того, на скольких уровнях располагаются
составляющие ее элементы (или подсистемы); если они находятся на одном
уровне, их связь носит чисто координационный характер (как это свойственно,
например, структуре сложносочиненного предложения), если на двух или не-
скольких — она становится субординационной (как, скажем, в структуре слож-
ноподчиненного предложения); возможно и сочетание обоих типов взаимо-
отношений элементов, при котором структура имеет и «горизонтальные», и
«вертикальные» разрезы.
II. Получение той информации о системе, которую дает ее элементно-струк-
турный анализ, позволяет перейти к изучению ее реальной жизнедеятельности —
ее функционирования. Но при этом уже нельзя рассматривать систему абстрагиро-
ванно от ее среды; теперь изучаемая система берется как относительно автономная
подсистема некоей более обширной и сложной метасистемы. Если, например, атом
есть подсистема в структуре молекулы, а электрон — подсистема в атомной струк-
туре, то, с другой стороны, молекула есть лишь подсистема в структуре клетки и
т.п. «Простейшей живой системой является клетка...— пишет И.И.Шмальгау-
зен,— наиболее высокоорганизованную и целостную (интегрированную) систему
9 См.: Новик И. Б. О моделировании сложных систем: Философский очерк. — М., 1965. —
С. 96.
О системном подходе к системному подходу
14
Проблемы методологии
представляет собой отдельная особь... Сами особи объединяются между собой в си-
стемы, называемые населением, или популяцией... Популяции разных видов объ-
единяются в систему, называемую биоценозом».10
Превосходное разъяснение диалектики целостности системы и относитель-
ной самостоятельности образующих ее элементов содержится в словах Н. Винера
о том, что «мир представляет собой некий организм, закрепленный не настолько
жестко, чтобы незначительное изменение в какой-либо его части сразу же лишало
его присущих ему особенностей, и не настолько свободный, чтобы всякое событие
могло произойти столь же легко и просто, как и любое другое».11
Функциональный аспект системного анализа, подобно двуликому Янусу,
смотрит и в недра исследуемой системы, дабы раскрыть механизм ее внутреннего
функционирования, взаимодействия ее элементов, и в окружающий эту систему
мир, в ее реальную среду, взаимодействие с которой составляет внешнее функци-
онирование системы.
Внутреннее функционирование системы исследуется в его обусловлен-
ности, с одной стороны, ее элементным составом и ее структурой, а с дру-
гой — ее внешней функцией, которая, по П. К Анохину, определяет характер
взаимодействия всех элементов системы.12 Так обнаруживается корреляция
выделенных нами аспектов системного анализа. Что же касается исследова-
ния внешнего функционирования системы, то оно, в свою очередь, имеет дву-
сторонний характер: его можно представить в кибернетических понятиях о
прямой и обратной связи системы со средой, а можно описать как действенный
обмен веществ или обмен энергией, выражающийся в том, что среда воздейст-
вует на находящуюся в ней систему, которая избирательно воспринимает и
перерабатывает эти воздействия в соответствии со своей внутренней приро-
дой, а система активно воздействует на среду, сознательно или бессознатель-
но, преднамеренно или непреднамеренно. Мы имеем здесь дело с взаимной
детерминацией и взаимной рецептивностью. Поэтому анализ внешнего функ-
ционирования системы предполагает изучение ее адаптивной и, одновре-
менно, адаптирующей (в терминологии Э. С. Маркаряна) активностей. Так,
исследование характера, мировоззрения, поведения некоего исторического
персонажа требует выяснения и процесса его формирования в конкретной
социально-исторической среде, и его деятельности, устремленной на преоб-
разование этой среды в том или ином направлении.
III. Исследование внутреннего и внешнего функционирования системы еще
ничего не говорит нам, однако, о ее происхождении, развитии и перспективах ее
дальнейшего существования. Это означает, что если анализ динамики реального
бытия системы преодолевает абстрактность элементно-структурного анализа, то
сам он тоже остается в известной мере отвлеченным, ибо абстрагирует систему
от ее реальной истории. Вот почему применительно к исследованию социальных
10 ШмальгаузенИ.И. Кибернетические вопросы биологии. — Новосибирск, 1968. — С. 189.
11 Винер Н.Я. - математик. - М, 1967. - С. 314.
12 См.: Анохин П. К. Теория функциональной системы. Л., 1976.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMI
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 15
объектов (а часто и биологических) системный подход требует скрещения опи-
санных нами аспектов анализа с историческим его аспектом.
Историческую плоскость системного исследования нельзя, как это нередко
делается, отождествлять с генетической. В действительности исторический угол
зрения имеет два аспекта — генетический и прогностический. Первый определяет
необходимость осветить происхождение данной системы, процесс ее формирова-
ния и ее дальнейшей судьбы, вплоть до того времени, пока наблюдатель не дела-
ет ее предметом изучения; другой — прогностический — связан с рассмотрением
перспектив дальнейшего развития системы, ее возможного, научно предвидимого
будущего, ее ожидаемого поведения.
Считая излишним доказательство того, сколь существенно для понима-
ния и элементного состава, и структуры, и функций данной системы, и ее
корреляций с другими системами изучение ее генезиса и всего хода ее даль-
нейшего развития, напомним лишь известное методологическое указание
В. И. Ленина: «Смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное
явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это яв-
ление проходило, и с точки зрения его развития смотреть, чем данная вещь
стала теперь»13. В этом смысле мы могли бы сказать, что генетический подход
содержит в себе ключ к верному пониманию изучаемой системы и что вне эво-
люционного аспекта исследования нельзя раскрыть с достаточной глубиной
ее сущность, строение и функционирование.
Прогностический аспект анализа нуждается в более обстоятельной характе-
ристике. Связанные ограниченными пределами настоящей статьи, мы лишь крат-
ко сформулируем основные положения:
а) данный аспект имеет неодинаковое значение в разных областях знания: с одной
стороны, существуют науки, имеющие дело с изучением одного только прошлого, на-
пример археология или палеонтология; с другой — все чаще высказывается мнение о
необходимости выделения отдельной науки о будущем — футурологии; вместе с тем
одни науки имеют реальную возможность быстрой проверки своих прогнозов и пред-
видений, для других эта проверка может быть делом лишь далекого будущего;
б) научное предвидение возможно постольку, поскольку будущее рассматри-
вается как продолжение прошлого: если известны законы развития, определив-
шие конкретные формы былого бытия, то понимание направленности развития
позволяет установить и формы бытия грядущего. Классический пример примене-
ния такой методологии — открытие основоположниками марксизма закона рево-
люционного перехода от капитализма к социализму. С попытками применять эту
методологию в частных случаях мы все чаще сталкиваемся в социологическом
прогнозировании (в сфере экономики, демографии, жилищного строительства и
т.д.). Один из интереснейших опытов такого рода в более широком культурном
плане — статья Д. С.Лихачева «Будущее литературы как предмет изучения»;14
Ленин В. И. Поли. собр. соч. — Т. 39. — С. 67.
Новый мир. 1969. № 9.
О системном подходе к системному подходу
16 Проблемы методологии
в) в отличие от генетического и всех прочих аспектов системного исследования
прогностический аспект, не допускающий немедленной, а подчас и сравнительно
скорой практической проверки, требует осторожного, гипотетического формули-
рования получаемых выводов, которые, сколь бы ни казались они основательными
и прочно фундаментированными, остаются все же научными гипотезами.
Таково решение первой задачи, поставленной в настоящей статье, — выявить
логику вычленения трех плоскостей системного исследования и двунаправленности
анализа в каждой из них, и тем самым преодолеть произвольное сведение системного
подхода к какому-то одному (или двум-трем) аспектам исследования. Графическая
схема делает наглядными необходимость и достаточность данной структуры.
i
w^ I
_сР \ *:
/ % *
\ Элементный аспект
\ ^ Структурный аспект
/Оси О
x^ ,
1 ^^\#
i х^й,
s x \
предметного анализа 1
предметного анализа
- -^
^Х /
8 X ^оооо<^Х
X
Схема 1. Структура системного анализа системного объекта
Заметим, что далеко не всегда системный подход может выступать во всей полно-
те составляющих его аспектов исследования: бывают такие гносеологические ситуа-
ции, когда правоверно отвлечение от того или иного аспекта и решение частной по-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 17
знавательной задачи, лежащей в пределах какой-то одной аналитической плоскости.
Поэтому изучение структуры некоего объекта, осуществленное абстрагированно от
его функционирования или истории, далеко не всегда правомерно характеризовать
как структуралистское. Существенно важно тут знать, расценивает ли исследователь
производимые им аналитические операции как односторонние, частичные, имея «в
уме» другие плоскости исследования,15 или же он убежден, что научный анализ сво-
дится к моделированию одной лишь структуры объекта (или же только к описанию
его поведения и т.д.).
Изложенная выше программа системного исследования является, таким об-
разом, программой-максимум, и в каждом конкретном случае ученому надлежит
решать, в каком объеме она может им быть реализована.
4
В свете изложенного понятно, что системное исследование системного
подхода также должно совместить три плоскости его рассмотрения — пред-
метную, функциональную и историческую. Первую из них мы уже охаракте-
ризовали, выявив необходимые и достаточные элементы системного подхода
и показав их взаимосвязь в структуре целого. Мы отметили также взаимо-
действие основных элементов системного подхода, т.е. показали в самых
общих чертах принципы внутреннего функционирования данной системы.
Теперь мы должны рассмотреть ее внешнее функционирование и закономер-
ности ее исторического развития.
Функционально системный подход определяется довольно просто: только он
может преодолеть ограниченность аналитического подхода и адекватно предста-
вить изучаемые системные объекты. Тяга современных ученых самых различных
областей знания к системному подходу и порождается его способностью модели-
ровать целостности, а не сводить целое к механической сумме бесконечно умножа-
ющихся частностей. Весьма выразительно об этом сказал П.К.Анохин: «Ученые
многих направлений науки в наши дни с большим вниманием изучают возмож-
ности системного подхода, который позволил бы осмыслить то, что нельзя по-
нять при аналитическом, или, как выразился В. А. Энгельгардт, "редуцированном
накоплении материала". Этот подход является в какой-то мере жестом отчаяния.
Совершенно очевидно, что мы сейчас стоим перед опасностью утонуть в обилии
материала, накопившегося по "частным" проблемам, не связанным в систему...»16
Такова позиция физиолога.
А вот поразительно схожее заключение культуролога Л. М. Баткина,
сделанное им в статье с показательнейшим названием — «Тип культуры
как историческая целостность»: «Мы знаем о Ренессансе во сто раз больше,
15 См.: Каган М. С. Морфология искусства: Историко-теоретическое исследование вну-
треннего строения мира искусств [128].
16 Анохин П. К. Философские аспекты теории функциональной системы // Вопросы фи-
лософии, 1971. № 3. - С. 55-56.
18
Проблемы методологии
чем Мишле и даже Буркхардт. Но в отличие от них мы не знаем, что такое
Ренессанс»; наше знание эпохи «теряется в деталях», и есть лишь один способ
преодоления этого кризиса перепроизводства аналитической информации —
«системный анализ культуры»17. Не могу не добавить, что к системному
подходу меня привело аналогичное осознание невозможности дальнейше-
го сведения искусства к простой сумме неких свойств, качеств, функций и
стремление к получению научного представления о художественности как
выражении целостного бытия искусства.
Понимание основной функции системного подхода проливает свет и на его исто-
рию. До тех пор, пока наука в XVI-XVIIIbb. развивалась в аналитическом направле-
нии (вспомним, как объяснял это Ф.Энгельс), она не испытывала необходимости в
системном подходе, а господство метафизических представлений в философии не мог-
ло ей позволить теоретически осознать и методологически разработать его. (Именно
господством аналитического подхода в науке Нового времени объясняется тот при-
мечательный факт, что понятие «анализ» приобрело наряду со своим конкретным и
точным значением второе значение, расширительное, обозначающее вообще научное
исследование, тогда как оппозиционно-соотносительное понятие «синтез» сохранило
свой конкретный узкий смысл.) Столь же естественно, что решение этой задачи ока-
залось органически связанным со становлением диалектического метода в философи-
и Гегеля и с его развитием К. Марксом и Ф. Энгельсом; именно гут и должны мы искать
теоретические основы и образцы практического применения системного подхода.
Почему же, однако, лишь в середине XX в. проблема системного исследова-
ния стала предметом всеобщего научного внимания? И почему даже в марксист-
ской литературе системная методология «Капитала» только сейчас оценивается
по достоинству и становится предметом специального исследования?
Это объясняется, по-видимому, тем, что и в XIX, и в начале XX столетия ана-
литический подход далеко не исчерпал еще своих возможностей.18 В основных об-
ластях знания аналитически накопленного материала было недостаточно для того,
чтобы непреложно возникла потребность в его системной интеграции. Но такая
потребность все определеннее возникает в наше время, обусловленная, видимо, це-
лым комплексом причин. На некоторые из них, порожденные развитием техники,
было обращено внимание в серии статей, опубликованных в одном из томов еже-
годника «Системные исследования».19 Другие причины связаны с возрастающей
ролью изучения биологических и социальных объектов в научной мысли XX в., ибо
именно тут наука столкнулась с наиболее сложными системами, изучение которых
традиционными аналитическими методами не давало нужного эффекта.
Весьма любопытна в этой связи ставшая популярной в среде сторонников систем-
ного подхода, хотя и неточно излагаемая, концепция одного из основоположников
17 Вопросы философии. 1969. № 9. - С. 104,105.
18 См.: Пахомов Б. Я. О системной методологии // Философия и естествознание / Под ред.
Б.Я.Пахомова. А. С. Кравца. — Воронеж. 1971. (Методология системно-структурных исследо-
ваний: Вып. 3).
19 Системные исследования: Ежегодник, 1971 / Ред. кол.: И. В. Блауберг и др. — М., 1972.
Illlllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllll
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 19
теории информации У. Уивера, согласно которой за последнее столетие естественно-
научное знание прошло в своем развитии три этапа: на первом, представленном наи-
более ярко классической механикой, ученые сводили исследовавшиеся ими объекты
к чему-то простому, к какой-то однородной основе; на втором этапе, отмеченном появ-
лением теории вероятности и статистической физики, мир раскрылся науке в его не-
обыкновенной сложности, но сложность эта представлялась как дезорганизация, как
отсутствие строгой внутренней упорядоченности; и только на третьем этапе, в середи-
не XXв., наука сталкивается лицом к лицу с «проблемой организованной сложности»,
и этот этап связан прежде всего с изучением органических объектов. Отсюда — фор-
мирование системного подхода и роль биологии в разработке общей теории систем и
методологии системных исследований.20
Проблемы целостности, «организованной сложности», системности не менее
важны и для социологии. Поскольку социальные системы значительно сложнее био-
логических, постольку разработка общих принципов системного исследования долж-
на, подчеркнем это еще раз, опираться на социологический материал в еще большей
мере, чем на материал биологический, а также на общую методологию науки — диа-
лектический материализм. Прогностический аспект системного подхода и позволяет
увидеть эту тенденцию возрастания роли социальных наук в разработке общей теории
систем и методологии системных исследований. Такая разработка должна быть при-
знана одной из важнейших задач марксистско-ленинской философии.
Важным элементом методологии системного анализа является проблема по-
строения его категориального аппарата.
Уже Гегель показал, что понятия и категории, коими оперирует наука, сами
представляют собой систему. Конечно, обоснование этой важнейшей логико-
гносеологической проблемы было у Гегеля идеалистическим, но В.И.Ленин
увидел скрывавшуюся здесь гениально угаданную логику связи идей и вещей —
логику отражения.2^ Это значит, что если изучаемые нами явления реально
сцеплены системообразующими связями и отношениями, то и отражающие их
понятия должны также образовывать систему, а не «броуново движение» ка-
тегорий. Более того, некое понятие вообще может получить категориальный
статус только тогда, когда оно берется не изолированно, а вводится в систему
научных понятий и соотносится тем или иным образом с другими. Именно в
этом смысле В. И.Ленин говорил, что философские категории «надо вывести, а
не произвольно или механически взять»22.
В марксистско-ленинской философии сделаны известные шаги для система-
тизации категорий диалектического материализма,23 хотя связи и соотношения
20 См.: Weaver W. Science and Complexity // American Scientist, 1948. Vol. 36. № 2. - P. 536-
539.
21 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. - Т. 29. - С. 179.
22 Там же. — С. 86.
23 Один из последних опытов такого рода — книга О.С.Зелькиной «Системно-структур-
ный анализ основных категорий диалектики» (Саратов, 1970).
О системном подходе к системному подходу
20
Проблемы методологии
между такими, например, парами категорий, как «содержание и форма», «сущность
и явление», «элементы и структура», остаются еще достаточно неопределенными.
Мы, несомненно, сталкиваемся тут с крайне сложной методологической про-
блемой, поскольку система категорий должна быть, с одной стороны, отражением
системы реальных связей объективного мира, а с другой — порождением систе-
матизирующей активности самого познания. Но, как бы то ни было, методология
системного исследования предполагает решение двух взаимосвязанных задач:
во-первых, изучение системных объектов как формы существования и движения
реального мира, как проявления его упорядоченности; во-вторых, конструирование
системы категорий, отражающей системные связи изучаемых объектов и дела-
ющей упорядоченным само познание.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 21
Системность и историзм (1977)
Вопрос о соотношении системного и исторического подходов признается
важным для современного научного знания и требует специального рассмотре-
ния. Мы не согласны с широко распространенным мнением, выражающимся в
сведении системного подхода к структурному или структурно-функциональному
методу исследования. Это неизбежно ведет к его противопоставлению подходу
историческому, причем в лучшем случае последний может рассматриваться как
«дополнение» системного1. Мы считаем, что системный подход необходимо вклю-
чает в себя исторический анализ в том случае, если объектом изучения является
исторически развивающаяся система. Аналогичное понимание соотношения си-
стемного и исторического подходов было высказано в свое время Б. А. Грушиным2,
а позднее В.Г.Афанасьевым3. Поддерживая подобную точку зрения, В. Н.Сага-
товский отмечает, что «трактовки системного объекта с позиций статики, дина-
мики и развития являются не просто возможными вариантами исследования, но
и определенными ступенями системного подхода, каждая из которых адекватна
определенному типу отношения между внутренним строением системы и ее це-
леориентированным проявлением на выходе»4.
Хорошо известно положение Ф.Энгельса о том, что метод познания есть
аналог предмета познания5. С этой точки зрения, системный подход следует рас-
сматривать как такую гносеологическую процедуру, которая порождается не-
обходимостью адекватного отражения объектов особого рода — так называемых
системных объектов. Известно, что системы могут существовать — или хотя бы
рассматриваться — статично, но могут иметь и динамически-процессуальный
характер, что требует соотнесения синхронического «разреза» с «разрезом» диа-
хроническим, т. е. выявления законов их развития. Именно поэтому историзм — в
широком смысле этого слова — становится моментом системного подхода, имма-
нентным ему в тех гносеологических ситуациях, когда предметом исследования яв-
ляются развивающиеся системы. Это касается в первую очередь всех обществен-
ных наук, поскольку «сама история, само историческое движение понимается в
марксизме как системное по своему характеру движение»^. Выявление единства
1 ФранцузоваН.П. Исторический метод в научном познании (вопросы методологии и ло-
гики исторического исследования). — М., 1972. — С. 256.
2 ГрушинБ. А. Очерки логики исторического исследования. — М., 1961.
3 Афанасьев В. Г. О системном подходе в социальном познании // Вопросы философии,
1973, № 6.
4 Сагатовский В. Н. Опыт построения категориального аппарата системного подхода.
Философские науки, 1976, № 3. — С. 76.
5 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20. - С. 367.
6 Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К.Маркса. — М., 1976. —
С. 235.
Системность и историзм
22
Проблемы методологии
системности с историзмом непосредственно затрагивает также интересы биоло-
гической науки — в качестве примера можно указать трактовку методологических
аспектов биологии К.А.Тимирязевым7. Данный принцип распространяется и на
психологию, которую А. Р.Лурия вполне обоснованно назвал «исторической на-
укой»8. Исторической наукой в известном смысле следует считать и педагогику,
поскольку она имеет дело с процессом становления — историей — личности.
Таким образом, системный подход обогащается и видоизменяется в целом,
когда в него включается исторический анализ определенного класса систем.
Не менее существенно, однако, и то, что исторический анализ, в свою очередь, пре-
терпевает радикальные изменения, когда становится органическим моментом си-
стемного исследования. Ведь историзм как таковой отнюдь не обязательно связан
со структурным или функциональным подходом к изучаемому предмету. Взятый
сам по себе (например, в позитивистски ориентированной науке), историзм сво-
дится к представлению об абсолютной изменчивости описываемого социокуль-
турного объекта; такое представление ведет к признанию уникальности каждого
момента развития изучаемого объекта, что снимает вопрос о наличии каких-либо
закономерностей его истории. История в этом случае предстает как простая по-
следовательность различных состояний, каждое из которых и должно быть опи-
сано в его отличии от предшествовавшего и от последующего этапов. Тем самым
отрицается законосообразность, внутренняя логика развития, его «разумность» и
прогрессивность, и историзм приобретает форму плоского эволюционизма. Но и
структурный подход, оторванный от исторического, рождает методологию струк-
турализма — эту метафизическую антитезу эволюционизма. Поэтому и возникает
важный вопрос об отличии историзма, вплетенного в системный анализ, от исто-
ризма, оторванного от системного анализа.
Системный историзм преодолевает односторонний эмпирико-эволюцио-
нистский подход к познанию процессов развития, поскольку он оказывается
способным выявить не только то, что отличает каждое данное историческое со-
стояние изучаемого объекта от всех других, но и то, что их связывает, т. е. законо-
мерность возникновения данного состояния из предыдущего и закономерность
его превращения в последующее. Именно поэтому весь процесс предстает как
некая исторически развертывающаяся система, как организованное самодвиже-
ние. При чисто же эволюционистском подходе изучаемый процесс распадается
на ряд сменяющих друг друга эпизодов, лишенных какой-либо логической связи.
Для подобного историзма рассматриваемый процесс не является целостностью.
И даже тогда, когда тот или иной процесс имеет законченный характер — скажем,
развитие рабовладельческого строя в Древней Греции или развитие классициз-
ма в русском искусстве, — его целостность мнима, она сводится к простой сумме
' Тимирязев К. А. Исторический метод в биологии. Соч., т. VI. — М., 1939; ср. материалы
дискуссии «Проблема времени в биологических системах». В сб.: «Системные исследования.
1970». -М., 1970, -С. 65-69.
8 Лурия А. Р. Психология как историческая наука. В сб.: «История к психология». — М,
1971.
IIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 23
следующих друг за другом состояний. Системный же историзм, следуя общим
принципам системного исследования, видит целое именно в его целостности, в
его системной организованности, а интерпретация каждой его части зависит от
постижения целого. Если эволюционизм знает лишь один путь исследования —
генетический, то системный историзм связывает генетический путь с обратным
движением исследовательской мысли — от высшего к низшему. Это естественно,
ибо, только зная высшие стадии процесса, можно понять общие закономерности
его движения, т. е. понять процесс как целое, и уже на этой основе осуществить его
(процесса) генетическое описание9.
Если эволюционизм принципиально ограничивается генетическим аспектом рас-
смотрения изучаемого объекта, то системно-исторический подход требует сочетания
генетического аспекта исследования с аспектом прогностическим10. В этой связи сле-
дует признать весьма неточным широко распространенное у нас отождествление по-
нятий «исторический» и «генетический»11. На наш взгляд, такой подход исключает
прогностический вектор из исторического рассмотрения системы и тем самым снима-
ет очень важное различие между двумя типами историзма. Достаточно, однако, оце-
нить значение марксова прогноза о неизбежности крушения капитализма и револю-
ционного перехода от капитализма к коммунизму, чтобы стала очевидной не только
теоретическая, но и грандиозная практическая ценность прогностического подхода к
изучению процессов развития. Но при этом необходимо выяснить, как вообще возмо-
жен прогностический подход в историческом познании.
Научное прогнозирование (предвидение) отличается от пророчества тем, что
будущее не угадывается, а теоретически моделируется как закономерное продол-
жение действия тех законов, которые сложились в прошлом, «вывели» из про-
шлого настоящее и должны привести к превращению настоящего в грядущее12.
Но это означает, что вся известная нам протяженность процесса — от зарождения
изучаемого объекта до нынешнего его состояния — должна быть осмыслена как
закономерное движение, т.е. движение внутренне организованное, определен-
ным образом упорядоченное, прошедшее через необходимые стадии, этапы, фазы.
Отсюда и рождается непременное требование системно-исторического метода ис-
следования — требование периодизации рассматриваемого процесса, основанной
на выявлении внутренней закономерности процесса развития.
Не останавливаясь подробно на принципе периодизации, ограничимся
краткими замечаниями о значении периодизации для системно-исторического
анализа процессов развития.
9 Принцип историзма в познании социальных явлений. — М., 1972.
10 Каган М. С. О системном подходе к системному подходу // Философские науки, 1973,
№ 6. — С. 39; его же. Человеческая деятельность. Опыт системного анализа. — М., 1974. —
С. 30-31.
11 См., например: B.C. Добриянов. Методологические проблемы теоретического и истори-
ческого познания. — М., 1968.
12 См. специальное исследование методологических проблем прогнозирования:
Ю. П. Ожегов. Социальное прогнозирование и идеологическая борьба. — М., 1975.
Системность и историзм
24
Проблемы методологии
Отметим прежде всего абсолютную необходимость периодизации при си-
стемном исследовании процесса. Оно не может ограничиться простым описанием
сменяющих друг друга состояний эволюционирующего объекта, в изучаемом про-
цессе необходимо раскрыть глубинные закономерности перехода количественных
изменений в качественные, скачки, а значит, принцидиальные отличия разных
этапов, фаз, периодов, стадий. Таким образом, хронология здесь не отменяется, но
осмысливается на более высоком уровне.
В весьма часто цитируемом ленинском положении о сущности марксистско-
го историзма — «смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное
явление в истории возникло» — специально подчеркивается необходимость вы-
яснения того, «какие главные этапы в своем развитии это явление проходило»13.
Такую же постановку вопроса мы встречаем у К. Маркса. «Всякое развитие, неза-
висимо от его содержания, — писал он, — можно представить как ряд различных
ступеней...»14 Реализуя этот принцип, основоположники марксизма описывали
историю человеческого общества как смену социально-экономических формаций,
форм собственности, отношений индивида и социума и т.д. На этой же основе
ученые-марксисты определяют принципы научной периодизации истории куль-
туры, искусства, религии, морали и т.д.
Но если процесс развития имеет внутренне организованный характер, то
мы вправе применять по отношению к нему понятие «структура», расширяя
традиционное синхронистическое осмысление этого понятия как «инвариант-
ного аспекта системы»15. Б. А. Грушин имел, следовательно, все основания гово-
рить о «структуре развития», трактуя сам процесс как особого рода структурные
связи16. Мы полностью поддерживаем поэтому точку зрения С. А. Клишиной о
том, что «искать структурные закономерности только в устойчивых, неизменя-
ющихся вещах, понимать структуру только как определенный тип связи сосу-
ществующих элементов — значит сознательно суживать границы структурного
подхода»17. Вполне оправданно появление в нашей философской литературе
таких понятий, как «интенсивная структура» (В.И.Свидерский), «динамиче-
ская структура» (С. А. Клишина), «генетическая структура» (В.С.Добриянов),
«хроноструктура» (Я.Ф.Аскин, Н.К.Серов). Организованность проявляется
не только в пространственной связи компонентов системы, но и в их времен-
ном сцеплении. Не удивительно, что в общей системологической концепци-
и Гегеля такое большое место занимал закон отрицания отрицания, который,
по сути дела, выражает структурированность процесса развития. Известно и то,
как оценили это открытие Гегеля классики марксизма. Однако вряд ли можно
13 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 39. — С. 67.
14МарксК. и ЭнгельсФ. Соч., т. 4. - С. 296.
15 Овчинников Н.Ф. Принципы сохранения. — М., 1966.
16 Грушин Б. А. Указ соч. - С. 71-72, 78, 83,93, 177.
w Клишина С. А. Принцип развития и структурный анализ. В сб.: «Принцип развития».
Изд-во Саратовского университета. 1972, — С. 108.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 25
утверждать, что отрицание отрицания — единственный тип хроноструктуры18.
Поэтому важной задачей современной теории систем и методологии системных
исследований следует считать изучение различных типов структурной органи-
зованности процессов.
Организованность процесса развития должна, по-видимому, выражаться
и количественно, и качественно; следовательно, понятие хроноструктуры
оказывается двуплановым: с одной стороны, оно обозначает существенное со-
отношение сменяющих друг друга этапов процесса, т. е. закон его самодвиже-
ния; с другой же стороны, оно определяет характер протекания этой смены
фаз, ее темп. Хроноструктура оказывается, таким образом, и ритмом, и алго-
ритмом процесса развития.
Нет никакого сомнения в том, что ритмы и алгоритмы многообразны, но не-
сомненно и то, что хроноструктура каждого процесса не является абсолютно ин-
дивидуальной, уникальной; здесь проявляется диалектика общего, особенного и
единичного. Учет этой диалектики и позволяет решить проблему соотношения
общих социологических законов, специфических исторических закономерностей
и «игры случая» в реальном процессе развития человеческого общества19. Следо-
вательно, нужно искать основные типы законов и ритмов развития.
Диалектика повторяющегося и неповторимого свойственна всякому разви-
тию20, однако соотношение этих моментов может быть разным. Две крайние его
формы характеризуются полным преобладанием одного из указанных атрибутов
и сведением до минимума значения второго. Конкретно это выражается в том,
что в одном случае развитие приобретает циклический характер, многократно по-
вторяя некую группу преобразований, а в другом — оно является прямолиней-
ным, необратимым, не знающим возвращений — хотя бы и на иных уровнях — к
прошедшим состояниям (так сказать, «временного изоморфизма»). Видимо, ре-
шающее отличие филогенеза от онтогенеза состоит в том, что в истории обще-
ства каждая формация и каждый тип культуры повторяют ту последовательность
«становление — расцвет— умирание», которая в жизни индивидуума возможна
лишь однажды. В ряде случаев такую линейную структуру можно рассматривать
как единицу циклического, спиралеобразного развития, как строение одного вит-
ка этой спирали.
Циклическое развитие основано на действии закона отрицания отрицания,
который ведет к повторению на новом уровне оппозиции «тезиса» и «антитези-
са». Заключительное звено цикла — «синтез» — становится, следовательно, ис-
ходным в новом цикле, и так далее. Такой характер движения объясняется не-
исчерпаемостью его ресурсов и необходимостью постоянного самоотрицания,
18 См. обзор существующих точек зрения: Обухов В. Л. О сущности и границах действия
триадической формы закона отрицания отрицания. «Философские и социологические иссле-
дования», вып. XVII. — Л., 1976.
19 См.: Философские проблемы исторической науки. — М., 1969. — С. 71—79.
20 См., например: Французова Н. П. Указ. соч. — С. 76-108.
Системность и историзм
26
Проблемы методологии
стимулирующего непрекращающееся развитие. Хотя модель данной структуры
обычно называется «триадой», она является действительно триадической лишь
в нециклической, линейной структуре; в циклической же структуре, когда тре-
тья фаза оказывается первой в новом цикле, т. е. когда «синтез» превращается в
новый «тезис», трехтактное движение процесса превращается в повторяющееся
двухтактное:
\А-^А\ - \А1^ Щ - \А2-+Х2\ ->... \А"-+Щ
История искусствоведения знает немало примеров использования такой схе-
мы развития для выявления закономерностей историко-художественного процес-
са как движения от одного типа творчества («объективного», «натуралистическо-
го», «тектонического», «классического» и т.п.) к противоположному и обратно.
Не абсолютизируя этой закономерности исторической смены стилей, следует все
же признать, что она существует и известным образом взаимодействует с другими
закономерностями художественного развития. Во всяком случае, как показывает
социальная психология (начиная с Г.Тарда), механизмы «подражания» и «проти-
воречия» управляют многими социокультурными процессами, поэтому Г. В. Пле-
ханов имел достаточно оснований применить их к объяснению ряда особенностей
истории европейской культуры XVII в.21
Цикличность как закономерность развития нельзя, конечно, абсо-
лютизировать, однако наличие цикличности («спиралей») в ряде процессов не-
простительно игнорировать. Историзм в системном исследовании позволяет
установить, свойственна ли цикличность данному изучаемому нами процессу, и
если да, то чем она объясняется и каков ее темпоритмический характер, если же
нет, то почему данный процесс имеет хроноструктуру иного типа.
Что касается структуры линейного развития, то она, как было отмечено, име-
ет трехтактный, трехфазный характер («рождение —расцвет — умирание»):
А — В — С
Это связано с тем, что всякая саморазвивающаяся система организмического
типа (и биологическая, и социокультурная) возникает, проходит более или менее
долгий путь становления, реализует все заложенные в ней потенции и начинает
клониться к упадку, а затем приходит к гибели. Вот почему данный тип структу-
ры развития непременен и неизбежен во всех онтогенетических процессах, тогда
как процессы филогенетические имеют циклический характер: гибель того или
иного биологического вида, той или иной общественно-экономической форма-
ции, того или иного исторического типа культуры, художественного стиля и т.п.,
ведет к формированию нового вида, новой формации, нового стиля. Правда, не-
редко онтогенетические процессы получают не трехфазное, а многофазное чле-
нение — например, при периодизации жизненного пути человека, в котором спе-
См.: Г. В. Плеханов. Искусство и литература. — М., 1948. — С. 52-54.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 27
циалисты по возрастной психологии и педагогике выделяют то 5, то 6, а то и еще
большее количество стадий (младенчество, детство, юность, зрелость, старость и
т. п.). Однако нетрудно увидеть, что любое подобное деление является лишь более
дробным (что необходимо в тех или иных целях) вариантом основополагающего
трехфазного членения онтогенеза.
Интересно отметить, что действие известного марксова принципа «Анатомия
человека — ключ к анатомии обезьяны» обусловлено именно трехфазной струк-
турой процесса развития, так как только она позволяет раскрывать процесс ста-
новления системы исходя из развитого ее состояния; вместе с тем именно на этой
основе возможна прогностическая экстраполяция на будущее тех тенденций раз-
вития, которые выявляются при изучении перехода прошлого в настоящее, т. е.
процесса становления.
Является ли, однако, трехтактная структура единственной формой нецикли-
ческого развития? Думается, что нет. Такая структура выражает логику процесса
лишь в тех случаях, когда начальная стадия развития обладает некоей качествен-
ной определенностью — «тезисностью», что и вызывает отрицание этой опреде-
ленности — «антитезис» — на следующей ступени развития22. Однако исходная
ситуация нередко является другой — неразвитое, нерасчлененное, диффузное, ли-
шенное какой-либо четкой определенности состояние объекта, такое состояние,
в котором образующие его противоположности еще не «разошлись», не отмени-
лись друг от друга и не столкнулись во взаимной конфронтации. Это произойдет
лишь на следующей ступени процесса развития, причем одна из сторон данного
противоречия неизбежно окажется доминирующей, господствующей, придающей
объекту качественную определенность. Таким образом, «тезис» выступает здесь
не как первая, исходная, а как вторая стадия процесса развития, «антитезис» ста-
новится третьей его стадией, а «синтез» — четвертой.
Выразительным примером этого может служить история культуры. Если мы
рассмотрим, например, эволюцию форм сознании с точки зрения соотношения
двух важнейших его сторон — гносеологической и аксиологической, одна из ко-
торых формирует систему знаний, а другая — систему ценностей, то окажется,
что на первой ступени истории, в первобытном обществе, знания и ценности на-
ходились в синкретическом, диффузном единстве. Это придавало общественно-
му сознанию мифологический характер. На второй ступени истории культуры,
достигшей наиболее полного развития в эпоху феодализма, гносеологическая и
аксиологическая стороны общественного сознания оказались отчетливо и резко
противостоящими друг другу при безусловном подчинении знаний ценностям,
что выразилось в господстве религиозного типа сознания. На третьей историче-
ской ступени, в капиталистическом обществе, антагонизм знания и ценностей
сохраняется, однако буржуазное сознание радикально изменяет соотношение
гносеологической и аксиологической установок, абсолютизируя «чистое» знание
22 Вспомним классические примеры, приведенные Ф. Энгельсом. См.: К. Маркс и Ф. Эн-
гельс. Соч., т. 20. — С. 139.
Системность и историзм
28
Проблемы методологии
и отвергая ценности — и религиозные, и нравственные, и политические, и эсте-
тические. Наконец, четвертый исторический тип культуры, формирующийся в
эпоху социализма, строится на признании взаимной дополнительности знаний и
ценностей, их диалектической связи и взаимодействия.
Если воспользоваться буквенной символизацией, то указанный тип хроно-
структуры можно обозначить таким образом:
аб Аб Ва АВ
Размеры данной статьи не позволяют привести другие примеры четырехтакт-
ной структуры процесса развития, и нам остается лишь отослать читателя к ряду
работ, в которых такие примеры приводятся23. Эти исследования дают достаточ-
но оснований для признания реальности тетрарной структуры наряду со структу-
рами тернарной и бинарной.
Но в таком случае перед нами возникает вопрос: а исчерпывается ли типоло-
гия хроноструктур этими тремя типами? Если да, то почему? Если нет, то какие
еще типы структуры процессов развития существуют?
Ответ на эти вопросы — дело будущего. Пока можно лишь заключить, что
разработка типологии алгоритмов развития — необходимый раздел методологии
системного историзма.
Аналогично обстоит дело и с исследованием хроноструктурных ритмов. Эта
проблема уже обсуждалась в нашей философской литературе24, поэтому мы огра-
ничимся несколькими дополнительными замечаниями.
В свете системно-исторического подхода темпоритмический «рисунок» каж-
дого процесса не является случайным и уникальным, но выражает некие законо-
мерности, управляющие исследуемым процессом. Так, можно чисто эмпирически
установить, что существуют процессы с равномерной ритмической упорядочен-
ностью — скажем, смена дня и ночи или смена времен года, процессы, которые
протекают ритмически неравномерно, с постепенным убыстрением или, напро-
тив, замедлением движения. Различия между этими ритмическими особенностя-
ми хроноструктур несомненно обусловливаются внутренними закономерностями
самих процессов. В этой связи необходимо прежде всего установить, возможен
ли равномерный ритм в процессах развития или же он свойствен только такому
движению, которое основано на простом повторении определенных состояний,
на круговращении. Правомерно предположить, что развитие не может уложиться
в равномерный ритм, разрушает равномерный такт движения и ведет к убыстре-
нию или замедлению течения.
23 Журавлев В. В. Проблемы духовной жизни общества. — Ростов-на-Дону, 1972;
А. И.Титаренко. Структуры нравственного сознания. Опыт историко-философского исследо-
вания. — М., 1974; М. С. Каган. К изучению диалектики развития общественного сознания.
В сб.: «Проблемы диалектики», вып. V. — Л., 1975.
24 Аскин Я. Ф. Направление времени и временная структура процессов. Веб.: «Пространство,
время, движение». — М., 1971; П.К.Серов. Процессы и мера времени. Проблемы методологии
структурно-диахронического исследования в современной науке. — Л., 1974.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 29
Различие между этими двумя типами неравномерного движения также зако-
номерно — в этом легко убедиться, сравнив, например, ритм филогенеза со столь
характерным для него убыстрением темпа социального развития25 и онтогенети-
ческий ритм: соотношение длительностей детства — зрелости — старости.
Изучение типологии хроноструктурных ритмов, как и разработка типологии
хроноструктурных алгоритмов, связано с решением более общей гносеологиче-
ской задачи — с изучением взаимозависимостей синхронических и диахрониче-
ских структур, т. е. структур, выражающих закономерности строения системных
объектов, их функционирования и их развития. Эта взаимозависимость отражена
в известном положении марксистской философии о связи исторического и логи-
ческого в процессе познания.
При этом нужно сделать одно важное уточнение: логический анализ
предполагает не только выявление строения системы, рассмотренной статически,
но и структуры ее функциональной динамики. Следовательно, если мы имеем
дело с развивающейся системой, то ее общая структурная характеристика
должна быть трехмерной, трехаспектной, и все три аспекта ее структуры —
предметный, функциональный и исторический — должны быть охарактеризованы
не изолированно один от другого, а в их взаимной корреляции.
В этом свете нужно признать неточным традиционное употребление понятия
«структурный анализ» (свойственное и автору этих строк), согласно которому под
структурным анализом понималось исследование внутреннего строения системы.
Поскольку же это последнее оказывается лишь одним аспектом ее целостной
структуры, понятие «структурный анализ» должно приобрести этот широкий
смысл, а былое его значение лучше называть «анализом строения» системы.
Вышесказанное означает, что мы полностью поддерживаем мысль о существо-
вании некоей «единой структуры», «синтезирующей структуры», «глобальной
структуры», которая охватывает структуры синхроническую и диахроническую26,
добавив лишь к этим двум граням «синтезирующей структуры» третью грань —
функциональную.
Резюмируя все вышесказанное, подчеркнем, что понимание историзма
как органического аспекта системного исследования, необходимого при
изучении исторических систем, помогает избежать двух равно опасных
для науки крайностей — позитивистски-эволюционистского эмпиризма,
абсолютизирующего исторические факты и игнорирующего исторические
законы, и отвлеченного схематизма, абсолютизирующего какой-либо один
тип хроноструктуры и навязывающего реальным историческим процессам ту
или иную априорно сконструированную структурную схему. Только анализ
каждого данного конкретного процесса способен показать: а) имеем ли мы дело
с неорганизованным движением какого-то конгломеративного множества или же
25 Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. — М., 1974. — С. 32—35.
26 Свидерский В. И. Некоторые вопросы диалектики изменения и развития. — М., 1965.
— С. 139; В. И. Свидерский, Р. А. Зобов. Некоторые философские аспекты элементно-структур-
ных отношений. — Л., 1970. — С. 63.
Системность и историзм
30
Проблемы методологии
с упорядоченным развитием некоей системы; б) какие варианты хроноструктуры
и почему характеризуют развитие данной системы.
Вместе с тем, системный историзм должен учитывать различные соотноше-
ния устойчивых хроноструктурных закономерностей и индивидуальных осо-
бенностей реального протекания процесса. Общее правило заключается здесь,
по-видимому, в том, что чем сложнее рассматриваемая система, тем большее зна-
чение имеют в ее движении индивидуальные отклонения от нормы и тем более
подвержена она власти случая, т. е. непредвиденных, с точки зрения данной нор-
мы (структурного правила), воздействий. Поэтому диалектика закономерного и
случайного, инвариантного и вариативного, всеобщего и уникального по-разному
проявляет себя в развитии биологических систем и систем социальных, в фило-
генезе и онтогенезе. Здесь обнаруживается еще один аспект того эвристического
значения, которое имеет включение исторического подхода в общий методологи-
ческий арсенал системного исследования.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 31
О СПОСОБАХ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ СТРУКТУР
СОЦИАЛЬНЫХ ОБЪЕКТОВ (1977)
1
В последние годы в общественных и гуманитарных науках — в психологии,
лингвистике, политической экономии, археологии, искусствознании, эстетике,
в ряде философских дисциплин — все шире применяются методы структурного
анализа, выходящие за пределы традиционного для этих наук словесного опи-
сания изучаемых объектов. В таких случаях говорят о «математизации» знания,
о его «формализации», о «графическом моделировании», о «схематизации», но
предметом специального методологического анализа подобные процедуры еще
не становились. Проблема «математизации» наук рассматривается до сих пор
на материале наук естественных, а об общественных и гуманитарных отраслях
знания если при этом и упоминалось, то глухо и в самых общих словах.1 Даже
в работе симпозиума, посвященного применению) точных методов в исследова-
ниях культуры и искусства2, равно как и в обобщающем методологическом ис-
следовании Б. В. Бирюкова и Е. С. Геллера3, вопрос этот специальному анализу не
подвергался. Между тем в подобном анализе остро нуждаются все общественные
и гуманитарные дисциплины, ибо пока что различные средства формализации
применяются здесь стихийно, без какого-либо методологического обоснования
их правомерности, их эвристической ценности и границ их познавательных воз-
можностей4.
Хотя гуманитарное знание, по меткому определению А. В. Гулыги, действи-
тельно есть «знание о бесконечных манифестациях человеческой сущности,
своеобразная "феноменология духа", утверждающего себя в мире личности, в
мире истории, в мире культуры»5, это не означает, что оно должно сводиться к
феноменологическому описанию уникальных объектов, явлений, ситуаций; и в
этой области наука способна и призвана раскрывать «необходимость там, где на
1 См., напр., материалы специальной теоретической конференции «Математизация зна-
ний» (М., 1968); сборники: Гносеологические проблемы формализации. — Минск, 1969; Синтез
современного научного знания. — М., 1973, а также посвященные данной проблематике моно-
графии, брошюры и статьи В. М. Глушкова, С. Б. Крымского, А. Ф. Кудряшова, И. Б. Новика,
Г. И. Рузавина, М. С. Чепикова.
2 См.: Точные методы в исследовании культуры и искусства. Материалы симпозиума. —
Т. 1-3. -М., 1971.
3 Бирюков Б. В., Геллер Е. С. Кибернетика в гуманитарных науках. — М., 1973.
4 Единственное известное нам исключение — работа И.С.Каменецкого, Б.И.Маршака и
Я. А. Шера «Анализ археологических источников. (Возможности формализованного подхо-
да)». - М., 1975.
5 Гулыга А. В. Эстетика истории. — М., 1974. — С. 35.
О способах представления структур социальных объектов
32
Проблемы методологии
поверхности видна лишь игра случайности»6, а это неизбежно влечет за собой
обращение к различным математическим методам анализа — и статистическим,
давно уже получившим признание в общественных и гуманитарных науках, и
структурно-аналитическим, лишь сейчас завоевывающим права гражданства в
данной сфере научного знания. Вполне закономерно поэтому, что когда, напри-
мер, искусствовед не ограничивается описанием отдельных художественных
произведений, а стремится выявить закономерности их строения, он обращает-
ся либо к буквенным символическим обозначениям, фиксируя, скажем, систему
рифмовки, в онегинской строфе (абаб аабб абба аа), либо к графическим схемам,
обнажающим структурно-композиционный костяк картины7.
Обращение к математическим средствам, алгебраическим или геометриче-
ским, становится в подобных случаях необходимым и естественным, так как ма-
тематика есть наука о структурах8, и исторически выработанные ею различные
средства формализации наилучшим образом приспособлены к изоморфной или
гомоморфной передаче структурных отношений любых объектов, становящихся
предметом научного познания. Поскольку «формально-количественные аспекты,
отображаемые математическими структурами, присущи всем предметам объек-
тивной реальности», постольку «абстрактные математические понятия и методы
оказываются применимыми в самых разнородных, разнокачественных областях
деятельности» и сфера их приложения «все более возрастает»9.
Само собою разумеется, что в интересующей нас группе наук познание никак
не сводится к изучению структур и что поэтому применение алгебраических и
геометрических средств имеет здесь строго ограниченные возможности; непони-
мание этой ограниченности есть главная формалистически-метафизическая беда
структурализма. В этой связи уместно напомнить, что даже самые точные науки,
например арифметика, не поддаются полной формализации. К тому же в науках
общественных и гуманитарных собственно познавательные задачи скрещиваются
с задачами идеологическими, в решении которых формализация в принципе не-
возможна. Однако именно потому, что всякое научное познание, особенно позна-
ние сложных и сверхсложных систем, к которым относятся, в частности, системы
социальные, нуждается в анализе их внутреннего строения, его изучение и моде-
лирование следует признать в общественных и гуманитарных науках необходи-
мым аспектом системного исследования^.
К сожалению, приходится признать, что в нашей философской, социоло-
гической, психологической литературе понятия «структура», «структурные
элементы», «структурные связи» нередко употребляются всуе, создавая лишь
6 Там же. - С. 35.
7 См., напр.: Алпатов М. В. Этюды по истории западноевропейского искусства. — М.-Л.,
1939. — С. 174, 231-240; Семиотика и искусствометрия. — М., 1972.
8 См.: Бурбаки Н. Очерки по истории математики. — М., 1963. — С 251-259.
9 ГоттВ.С, Урсул А. Д. Общенаучные понятия и их роль в познании. — М., 1975. — С. 18,16.
10 Об этом см.: Каган М. С О системном подходе к системному подходу // Философские
науки, 1973, №6.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 33
видимость точного описания закономерностей строения изучаемого объекта.
Это происходит тогда, когда исследователь эмпирически выделяет некоторые
элементы системы и некоторые связи между ними, но называет их описание
структурным. Между тем познание структуры требует обнаружения всех эле-
ментов, необходимых и достаточных для существования и функционирования
данной системы, и всех связей, координационных и субординационных, между
этими элементами. Такой подход к решению задачи структурного анализа тре-
бует высокой степени точности11 — той, на которую способны именно и только
формализованные математические языки — алгебраический и геометрический.
2
Напомним прежде всего классический пример использования такого языка
в «Капитале», где К.Маркс обозначил процесс образования прибавочной стои-
мости формулой Д — Т — Д', где Д' = Д + АД, назвав ее «всеобщей фор-
мулой капитала». В современной научной литературе можно сослаться на при-
менение Б. М. Кедровым подобных формул при анализе процессов познавательной
деятельности12 или на формулу эмоций, выведенную П. В. Симоновым: Э = f (П,
АИ)13, или же на формулу потребностей, полученную при их философском ана-
лизе: Р = f (N — R)14. В ряде случаев подобные формулы перерастают в своего
рода схематические обозначения самой структуры изучаемого явления: так, в на-
шей статье «Опыт системного исследования человеческой деятельности»15 была
выведена общая формула деятельности:
где S и Sj— взаимодействующие субъекты, О — объект. Эта формула претен-
довала на выявление структуры деятельности именно потому, что, во-первых,
она фиксировала все основные элементарные виды деятельности, необходимые
и достаточные в системе субъектно-объектных отношений; во-вторых, введени-
ем двух типов стрелок — однонаправленной, асимметричной и симметричной
11 Определение самого понятия «точность» см.: Горский Д. П. О соотношении точного и
неточного в точных науках.— В кн.: Логика и методология науки. — М., 1967. — С. 101;
Бирюков Б. В. и Геллер Е. С. Кибернетика в гуманитарных науках. — М., 1973. — С. 7.
12 См.: Синтез современного научного знания. — М., 1975.
13 Симонов П. В. Высшая нервная деятельность человека. Мотивационно-эмоциональные
аспекты. - М., 1975. - С. 89.
14 См.: Проблема потребностей в этике и эстетике. Под ред. проф. М. С. Кагана и проф.
В. Г. Иванова. - Л., 1976. - С. 10-12.
15 Философские науки, 1970, № 5. — С. 49.
О способах представления структур социальных объектов
34
Проблемы методологии
«двухвостой» она указывала на наличие двух типов отношений в системе де-
ятельности (один из них объединяет преобразовательную активность челове-
ка в его познавательную активность, а другой — общение и ценностно-ориен-
тационную деятельность, поскольку в ней объект предстает в его отношении к
субъекту); в-третьих, она показывала особое место, принадлежащее в системе
деятельности общению, как единственной межсубъектной связи и основе всех
других видов деятельности, направленных взаимодействующими субъектами
на объекты реального мира.
Мы не обсуждаем сейчас вопрос о том, в какой мере приведенные форму-
лы правильно отражают обозначаемые ими структуры, а хотим лишь показать,
что данный способ формализации, вернее — представление структуры на языке
формул, наиболее адекватен самой познавательной задаче, ибо он обеспечивает
максимально возможную в данном случае степень точности его решения и одно-
временно облегчает проверку этой точности, выявление возможных ошибок в
проделанном анализе.
Другой пример, который мы позволим себе также взять из собственной прак-
тики (только потому, что она наиболее ясно открыла самому исследователю эв-
ристическую роль оперирования формализованным языком), — нахождение с по-
мощью тех же средств формализации основных типов общения16. До тех пор пока
мы решали данный вопрос с помощью одного рассуждения, оставалось неясным,
выявлены ли нами все возможные типы общения и, соответственно, является ли
полученная картина полной; что стало, однако, исчерпывающе ясным, как толь-
ко мы прибегли к формальному выражению исследуемой ситуации: поскольку
общение было обозначено как S*<—► S, его целенаправленность мы обозначили
другого типа стрелкой и получали четыре возможные типа общения:
S ^ S1? S « Si; S у* Si; s ^j Sx
В первом случае общение направлено на обслуживание любого иного вида
деятельности, во втором и третьем оно имеет целью воздействие на одного из
партнеров, а в четвертом оно направлено само на себя, самоцельно, иными слова-
ми — есть общение ради общения.
У нас есть, таким образом, все основания согласиться с Н. Бором, что мате-
матика «своими четко определенными абстракциями... оказывает неоценимую
помощь при выражении стройных логических зависимостей»; поэтому ее можно
считать не только и не столько отдельной отраслью знания, сколько «усовершен-
ствованием общего языка, оснащающим его удобными средствами для отображе-
ния таких зависимостей, для которых обычное словесное выражение оказалось бы
неточным или слишком сложным»; так достигается «необходимая для объектив-
16 См.: Каган М. С. Общение как философская проблема // Философские науки, 1975,
№ 5. - С. 47.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 35
ного описания однозначность определений... благодаря тому, что таким способом
избегаются ссылки на сознательный субъект, которыми пронизан повседневный
язык»17. В этой связи следует напомнить мысль К. Маркса о том, что всякая наука
имеет право именоваться наукой в той мере, в какой она близка математике18.
3
Эвристические — и, разумеется, дидактические — возможности, открываю-
щиеся элементно-структурному анализу в общественных и гуманитарных науках
при использовании формул, становятся еще большими, когда мы обращаемся к
другому математическому языку — языку геометрических форм.
Общие принципы его использования при представлении разного рода инфор-
мации превосходно описаны в книге У. Боумена19, к которой мы и можем отослать
читателя как к своего рода учебнику графического моделирования. Некоторые
принципы использования данных средств в общественных науках описаны в ме-
тодическом пособии Т. Н. Ажгибковой20.
Однако нас интересуют сейчас не столько иллюстрационно-дидактические,
сколько методологически-эвристические принципы графического моделирова-
ния структур объектов, изучаемых общественными и гуманитарными науками, а
эта задача пока что не только не решена, но даже не поставлена в науковедении.
Рассматривая принципы применения разнообразных модельных схем, гра-
фиков, таблиц в рассматриваемой нами области знания, следует выделить пять
различных гносеологических ситуаций: первая возникает тогда, когда таблица
призвана выявить упорядоченность отношений в пределах некоего множества,
т. е. служит классификационным или систематизационным целям; вторая — ког-
да график или диаграмма фиксирует изменение состояний исследуемого объек-
та в результате изменений двух детерминирующих его факторов; третья — когда
графическая схема изображает строение изучаемого объекта; четвертая — когда
моделируется структура процесса функционирования какого-либо объекта; пя-
тая — когда графически представляются закономерности процесса развития, т. е.
моделируется хроноструктура.
Первый случай наиболее прост и неспецифичен для интересующей нас груп-
пы наук. Классическим примером его применения в естественно-научном знании
является таблица Менделеева, а в истории изучения искусства подобный прием
многократно применялся при попытках обнаружить принципы упорядоченности
взаимоотношений между видами искусства. Не подлежит никакому сомнению,
что в науках общественных и гуманитарных такой способ «матрицирования»
17 БорН. Атомная физика и человеческое познание. — М., 1961. — С. 96.
18 См.: Воспоминания о Марксе и Энгельсе. — М., 1956. — С. 66.
19 Боумен У. Графическое представление информации. — М., 1971.
20 См.: О применении структурно-логических схем в преподавании философии. — М.,
1975.
О способах представления структур социальных объектов
36
Проблемы методологии
множеств изучаемых объектов столь же правомерен и эффективен, как и о на-
уках естественных: свежий пример — построенная Р. Акоффом и Ф.Эмери типо-
логия личностей21. Необходимо подчеркнуть, что построение подобных таблиц
плодотворно только при условии правильно выработанной систематизационной
программы, т. е. при точном определении тех координат, которые задают харак-
теристики элементов изучаемого множества. Если же эти координаты найдены
верно, все остальное становится, так сказать, делом техники.
Вторая гносеологическая ситуация является как бы продолжением первой,
отличаясь от нее только тем, что при систематизационной задаче исследуемое
множество берется статично, а изучение поведения элементов под влиянием изме-
нения исходных характеристик системы направлено на выявление свойственного
ей внутреннего динамизма. Так, в общественных науках, как и в естественных, мы
достаточно часто встречаемся с различными диаграммами или графиками, иллю-
стрирующими связь между какими-то социологическими или психологическими
переменными, — таким способом делается наглядной выявляемая закономерность
и, тем самым, облегчается ее восприятие, усвоение, а быть может, и размышление
над ее причинами и ее значением. Никаких серьезных методологических проблем
применение таких диаграмм не вызывает.
Гораздо более сложной и интересной в методологическом отношении являют-
ся третья, четвертая и пятая выделенные нами гносеологические ситуации; их надо
поэтому рассмотреть с возможной в пределах данной статьи обстоятельностью.
Начнем с анализа той, которая складывается при попытке ученых выявить
структуру изучаемой им системы, скажем, структуру общественного сознания22.
Структура общественного сознания при гносеологическом
и социологическом подходах к ее анализу
Гносеологический подход
Систематизированное
общественное сознание
Обыденное общественное
сознание
Социологический подход
Наука
Эмпирические
знания
Идеология
Общественная
психология
Искусство
Народное
творчество
В схемах и таблицах подобного рода существует некий изоморфизм с мо-
делируемыми в них системами. Впрочем, такое утверждение требует выясне-
ния правомерности употребления в данном случае самого понятия «изомор-
физм» — ведь таблица имеет пространственный характер, а отношения между
формами сознания, типами личности, элементами культуры, видами искусства
непространственны.
21 См.: Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах. — М., 1974. — С. 128.
22 См.: Ковальзон М. А., Макешин Н.И. Общественное сознание и общественные науки. —
М., 1973. -С. 18.
Раздел I. Становление методологии современного .гуманитарного исследования 37
Обращение к графическому моделированию (а иногда и к объемно-пластиче-
скому, осуществляемому в реальном трехмерном пространстве, — вспомним, на-
пример, Резерфордову модель атома или модель ДНК Уотсона-Крика) вполне
естественно в науке тогда, когда можно воссоздать, разумеется, изоморфно или
гомоморфно, а не копийно, пространственные соотношения, характеризующие из-
учаемое явление или процесс, — строение земной коры, траекторию полета снаря-
да, структуру корневой системы растения, архитектонику того или иного органа
человеческого тела и т.д. и т.п.; потому-то совершенно естественно, что данное по-
знавательное средство широко применяется в науках, изучающих те или иные за-
кономерности материального, развертывающегося в пространстве мира. Но почему
возможно применение графических моделей в тех науках, которые изучают соци-
альные закономерности и духовные процессы, не локализуемые в пространстве?
Ответ на этот любопытный вопрос связан с пониманием одной из важных
особенностей структурного анализа. Она состоит в том, что перевод в систе-
му пространственных представлений есть вообще единственная возможность
наглядного представления структуры любого объекта, хотя бы он и не имел
пространственного характера. Ибо сами понятия «структура», «строение» взяты
из мира пространственных представлений и перенесены в истории познаватель-
ной деятельности человека на объекты непространственного характера. С этой
закономерностью мы сталкиваемся уже в истории языка, который использовал
в качестве приставок предлоги, имеющие пространственное значение, — «под»,
«над», «на», «от» «при», «у» и т.п. Так, например, само понятие «приставка» обо-
значает нечто, приставленное к другому предмету, а понятие «предлог» — нечто,
находящееся перед чем-то другим. Древнейшая философская категория «форма»
имела аналогичный генезис, а когда Гегель сопоставил с ней категорию «содержа-
ние», он взял ее также из сферы пространственных представлений (в немецком
языке это особенно отчетливо видно, так как в слове Inhalt приставка «in» озна-
чает «находящееся внутри»), тогда как «форма» в своем первоначальном смысле
обозначает внешний облик предмета (словосочетание «внутренняя форма» есть
уже переосмысление этого первичного значения, хотя и остающееся в пределах
тех же пространственных отношений). Когда К.Маркс употребил при анали-
зе структуры общества понятия «базис» и «надстройка», он взял их из того же
ряда пространственных представлений о «низе» и «верхе». Точно так же, говоря
о различных социальных «слоях», или об «уровнях» познания, или о «сторонах»
мировоззрения, мы постоянно проецируем описываемые системы в плоскость
пространственных представлений. Тем самым мы как бы постулируем наличие
изоморфизма непространственных и пространственных отношений.
Возможность такого изоморфизма объясняется тем, что соотношение ча-
стей в системах пространственных и непространственных одинаково выра-
жает характер их взаимосвязи и взаимозависимостей — субординационных и
координационных. В материальных объектах отношение частей по вертикали
всегда выражает неравнозначность «низа» и «верха», хотя неравнозначность
эта может иметь двоякий смысл — либо физико-тектонический, когда «низ»
О способах представления структур социальных объектов
38
Проблемы методологии
/,'
/ /
/
/ /
/ /
^ерское искусство переЖи^-
"рвд переходных форм
сП^падашвм_из0б/)-с^
/ /
I I
/
О
9 I
i
3
* -«j^se^x^ \^У\
^ео^^ХХУ\ \ ^ \
\ \\к\ \
.£ / f /
/ Лч ^Щ
Рис. 1. «Спектральный ряд» конкретных форм
художественного творчества
играет роль основания, фундамента, устоя, на котором покоится более лег-
кий «верх», либо информационно-биологический, когда «верх» управляет
«низом» («верхом» является тут и солнце, в небо, и голова живого существа);
что же касается отношений по горизонтали, то они выражают равноправие,
равнозначность, рядоположенности частей целого, принадлежащих к одному
«слою», «уровню», «ярусу», «этажу» иерархической вертикальной структуры.
Поскольку же субординационные и координационные отношения свойствен-
ны непространственным системам в такой же мере, как и пространственным,
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 39
возникает возможность описания первых на языке вторых, т. е. превращения
невидимых отношений в видимые, умопостигаемых — в наглядные, а в конеч-
ном счете, теоретически представимых — в графически моделируемые.
До тех пор, пока анализ строения системы не выходит за пределы самого про-
стого ее двухчленного деления, например на базис и надстройку, на содержание и
форму, на внутреннее и внешнее и т. д. и т. п., вполне достаточно словесного описа-
ния этих структур; когда же строение системы раскрывается как многочленное и
разноплановое, когда в нем выявляется сложная сеть координационных и суборди-
национных связей между элементами, тогда необходимым становится обращение
к графическому моделированию (подобно тому, как, например, А. Моль делал это
при анализе культуры, Л. Столович — при анализе искусства, автор этих строк —
при анализе человеческой деятельности). Графический язык не является здесь,
следовательно, каким-то принципиально новым и совершенно неожиданным по-
знавательным средством — он лишь продолжает дело, начатое некогда, а поныне
стихийно осуществляемое словесным языком; графика переводит в зримую форму
то, что словесно описывалось как «внешнее» и «внутреннее», как «центральное»
и «периферийное», как различные «уровни» и «слои».
Вместе с тем графические модели поднимают на новый уровень изуче-
ние структуры непространственных систем, потому что они, во-первых, обла-
дают гораздо большей степенью определенности, точности и строгости, чем
словесные описания; во-вторых, могут быть несравненно более подробными,
разработанными, детализированными; в-третьих, позволяют охватить одним
взглядом то, что при словесном описании можно сопоставить лишь напряжен-
ными усилиями, воображения, которое неспособно состязаться здесь с на-
глядностью зримой графической модели; наконец, в-четвертых, они — как ис-
тинные модели!— становятся сами предметом анализа, дабы его результаты
были затем перенесены на моделируемый объект. Так, идея «спектрального
ряда» конкретных форм художественного творчества возникла именно тог-
да, когда размышление над логикой пространственного бытия построенной
таблицы, вычленившей девять семейств искусств и показавшей место каж-
дого между соседними семействами, привело к предположению, что переход
одного типа творчества к другому должен осуществляться постепенно и по-
ступенно, подобно тому, как в цветовом спектре один цвет переходит в другой
(рис. 1). Обращение к реальному эмпирически данному материалу полностью
подтвердило основательность этой гипотезы .
Четвертая выделенная нами гносеологическая ситуация связана с графическим
моделированием процессов функционирования тех или иных социальных систем.
Принцип построения таких моделей тот же, что в исследованиях кибернетических
систем (см., например, классическую схему информационного процесса У. Уивера)
или систем физиологических (напомним соответствующие схемы П. К. Анохина):
вычленяются основные звенья или функциональные блоки моделируемой системы,
23 См.: Каган М. С. Морфология искусства, гл. X. — Л., 1972.
О способах представления структур социальных объектов
40
Проблемы методологии
которые располагаются так, чтобы указываемое стрелками направление движения
информации шло слева направо (это вызвано, по-видимому, тем, что движение чита-
ющего глаза развертывается в этом же направлении), а обратные связи, соответствен-
но, идут справа налево24. Неудивительно, что таким же способом нередко представ-
ляют функционирование культурных, духовных, психологических, художественных
систем — сошлемся на многие схемы А. Моля25, на схему воздействия произведений
науки и искусства на человека, предложенную М. Марковым26, на схему художе-
ственной коммуникации, построенную С. X. Раппопортом 27:
В,
-**М
где А — идеи художника, М — материальные образования, их объективирующие,
а Вр В2, В3, В4 — идеи, извлеченные из М реципиентами.
Представляется несомненным, что подобные модели играют в общественных
и гуманитарных науках не меньшую роль, чем в науках естественных и техниче-
ских, ибо они помогают понять сам механизм деятельности той или иной систе-
мы, ее функциональную структуру. Конечно, всякая схема значительно упрощает
реальный социокультурный или духовный процесс, на то она и схема! — но это
такое упрощение, которое необходимо для познания «внутреннего устройства»
самой деятельности.
4
Последняя интересующая нас гносеологическая ситуация возникает при
стремлении построить графическую модель процессов развития. Казалось бы,
язык геометрических форм, выработанный для представления пространственных
синхронических отношений, непригоден для изображения процессов диахро-
нических. Оказывается, однако, что при всех различиях между временем и про-
странством как разными формами бытия и движения материи есть между ними
и известное сходство, известный изоморфизм развертывающихся в них процессов.
Он выражается уже в том, что время, как и пространство, членимо и что эта рас-
члененность допускает сопоставление разных «отрезков» пространства и време-
ни — не случайно мы употребляем в обоих случаях одно и то же понятие «ритм».
Специальное исследование Л. М. Веккера показало, что при составлении матри-
цы пространственных и временных форм изоморфизма источника и носителя
информации обнаруживаются уровни, одинаковые для пространственной и для
24 См.: БоуменУ. Указ. соч. - С. 128.
25 См.: Моль А. Социодинамика культуры. — М., 1972.
26 Марков М. Искусство как процесс. — М., 1970. — С. 21.
27 Раппопорт С.Х. О вариантной множественности исполнительства. — «Музыкальное ис-
полнительство», вып. 7. — М., 1972. — С 8.
llllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllll
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 41
временной «веток» этого спектра форм, что объясняется «общностью структуры
временных и пространственных компонентов единого пространственно-времен-
ного континуума...»28
Благодаря этому мы вправе говорить о том, что длящийся и развивающийся
процесс обладает временной структурой2^\ которая выражается либо в ритмиче-
ском повторении одних и тех же ситуаций (состояний, отношений, форм) (такова,
например, структура циклической смены времен года, дня и ночи, человеческих
поколений), либо в закономерной смене определенных фаз процесса (скажем,
рождения, детства, юности, зрелости, старости, умирания в ходе развития орга-
низма или в смене формаций в ходе развития общества). Так возникает понятие
«хроноструктура» и связанная с ним методология «структурно-диахронического
исследования»30.
Существует как будто два способа графического изображения хронострук-
тур: один из них можно проиллюстрировать схемами Б. Ф. Поршнева, построен-
ными по принципу циферблата, в которых показан темп социального развития
(рис. 2)31, а другой — классическими схемами типа «генеалогического древа»32.
Капиталистическое Машинное
общество время
Рис. 2. Темп социального развития человечества
28 Веккер Л. М. Психические процессы. Т. 1. — Л., 1974. — С. 103.
29 См., напр.: Аскин Я. Ф. Направление времени и временная структура процессов.— В кн.:
Пространство, время, движение. — М., 1971.
30 См.: Серов Н. К. Процессы и мера времени. Проблемы методологии структурно-диахро-
нического исследования в современной науке. — Л., 1974.
31 См.: Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. — М., 1974. — С. 32-35.
32 См., напр., схемы антропогенеза в кн.: НестурхМ.Ф. Происхождение человека. — М.,
1970. — С. 70а; или построенную нами аналогичную схему исторического процесса художе-
ственного видообразования (Морфология искусства. — С. 260-261).
О способах представления структур социальных объектов
42
Проблемы методологии
В этих случаях применяется принцип построения, который в теории графов
именуется «деревом»33, однако вершина, являющаяся «корнем» этого дерева,
располагается обычно наверху, поскольку графы эти обозначают иерархические
отношения в неисторических системах34 или схему управленческой структуры
любого учреждения. Когда же подобный граф используется для моделирования
процессов исторического развития, его «корень» оказывается внизу и «дерево»
растет, как ему и положено, снизу вверх. Так еще раз проясняется изоморфизм про-
странственной и временной структур — отношение «ниже — выше» уподобля-
ется отношению «раньше — позже», позволяя осуществлять пространственное
перекодирование временных процессов.
Если же мы не будем сводить хроноструктуру к определенному ритму или
темпу движения со свойственными ему модулем или системой модулей35, а ста-
нем рассматривать ее и как закономерную смену качественно различающихся фаз
общего процесса развития, то возможно будет с математической точностью опи-
сать, например, триадическую структуру этого процесса (тезис — антитезис —
синтезис), зафиксированную в законе отрицания отрицания:
А — А; А1 — А1; А11 — А11...; Ап — Ап.
Графически эта же хроноструктура может быть смоделирована в известном
образе спирали.
Необыкновенно интересная задача — выявить другие структурные инвари-
анты процесса развития, допускающие такое же точное выражение. Один из них
мы обнаружили при изучении процесса развития культуры. Его можно назвать
тетрадой, ибо структура процесса характеризуется здесь закономерной сменой
четырех фаз: первая — синкретически-аморфная, в которой не обнажились еще
таящиеся в ней внутренние противоречия, не дифференцировались противопо-
ложности (знание и ценность, общее и индивидуальное и т.д.). Такова культура
первобытного общества. Вторая и третья фазы основаны на антагонизме взаимно
обособившихся и противопоставляющих себя принципов. Различаются эти фазы
тем, какой из принципов является доминантным и какой подчиненным, ибо теоре-
тически возможны и практически неизбежны обе ситуации: они известны нам по
культуре феодального и капиталистического обществ. Наконец, четвертая фаза,
выражающаяся в диалектически-гармоническом решении данного противоречия
на началах взаимной дополнительности (знания и ценности, общества и личности
и т.п.). Такова культура коммунистического общества, к которой идет человече-
ство и которую оно уже строит.
33 См.: ОреО. Графы и их применение. — М., 1965. — С. 47.
м См.: напр., схему классификации знаковых систем в кн.: ШтоффВ. А. Введение в мето-
дологию научного познания. — Л., 1972. — С. 37; Боумен У. Указ. соч. — С. 112 и ел.
35 См.: Аскин Я. Ф. Указ. соч. - С. 69; Серов Н. К. Указ. соч. - С. 133-134.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 43
-3 *
Резюмируя все вышесказанное, мы приведем прекрасно сформулированное
суждение И. Б. Новика: «Признавая неосновательность методологических про-
гнозов об абсолютной формализации научного знания, в качестве определяющей
плодотворной тенденции развития науки можно признать относительную фор-
мализацию, которая будет расти как вширь, распространяясь на новые области
материальных и духовных явлений, так и вглубь, создавая все более мощные в
эвристическом отношении формализмы...» При этом философ справедливо
подчеркнул, что «признание плодотворности относительной формализации во-
все не предполагает возведение этого эвристического приема в ранг панацеи от
всех методологических бедствий. Генеральный путь научного познания прохо-
дит через дальнейшее усиление и развитие взаимодействия абстрактно-формали-
зованных и чувственно-содержательных приемов исследования. Однако в этом
методологическом единстве противоположностей удельный вес компоненты,
связанной с формализованными приемами, по нашему мнению, будет неуклонно
возрастать»36.
Чем дальше пойдет наука по этому пути, тем быстрее сбудется предсказание
К. Маркса — наступит время, когда «естествознание включит в себя науку о чело-
веке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: что
будет одна наука»37.
м Новик И. Б. Вопросы стиля мышления в естествознании. — М., 1975. — С. 55-57.
47 Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. — М., 1966. — С. 596.
О способах представления структур социальных объектов
44
Проблемы методологии
Системное рассмотрение
основных способов группировки (1977)
1. Общая постановка вопроса. Во всех сферах науки широко приме-
няются различные способы группировки изучаемых явлений. Они называются
классификацией, систематизацией, типологизацией, группировкой, причем до
сих пор здесь не существует строгой и общепринятой терминологии. Более того,
и это гораздо важнее, еще не предпринимались опыты теоретически обоснован-
ного выделения основных способов группировки, необходимых и достаточных
для решения познавательных задач, и выяснения взаимоотношений каждого со
всеми другими.
В самом деле, в «Логическом словаре» Н.И.Кондакова понятие «клас-
сификация» трактуется как охватывающее в сущности все способы группи-
ровки, включая периодизацию1, а понятия «группировка», «систематизация»,
«типологизация» в нем вообще отсутствуют. Д. Харвей также пользуется
только понятием «классификация», подразделяя ее при этом не на естествен-
ную и искусственную, как принято в логике, а на индуктивную и дедуктивну-
ю2. Между тем А. А. Любищев в этом же смысле и с этим же делением говорит
о систематике. Впрочем, отмечая, что «понятия классификации системы, си-
стематики, таксономии часто употребляются как синонимы», он исходил из
их нетождественности и предлагал считать, что «классификация есть частный
случай построения системы», что «систематизация в истинном смысле слова
есть нахождение такой системы многообразия, которая допускает возможно
более полное, краткое и точное математическое описание многообразия с воз-
можностью прогноза», а систематика «есть учение о системе»3. Однако это не
мешало самому автору употреблять понятие «систематика» и в смысле «систе-
матизация», и в смысле «классификация»4. В то же время М. В. Мостепаненко
различает классификацию и систематизацию как два принципиально различ-
ных способа познания5. Что же касается понятия типологизации, то оно не яв-
ляется общеупотребительным, но в некоторые науки, например в языкознание,
оно вошло достаточно прочно, определяя здесь «изучение тех модификаций и
1 См.: Кондаков Н. И. Логический словарь. — М., 1971. — С. 214-216.
2 См.: Харвей Д. Научное объяснение в географии. Общая методология науки и методоло-
гия географии. — М., 1974. — С. 322.
3 Любищев А. А. Проблема систематики. — В кн.: Проблемы эволюции. Т. 1. —Новосибирск,
1968.-С. 8.
А См.: Любищев А. А. К логике систематики.— В кн.: Проблемы эволюции. Т. 2. —
Новосибирск, 1972; а также: МайрЭ. Принципы зоологической систематики. — М., 1971;
ПэнтоР., ГравитцМ. Методы социальных наук. — М., 1972.
5 См.: Мостепаненко М.В. Философия и методы научного познания. — Л., 1972.— С. 117-124.
IMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 45
вариантов, в которых реализуются многие универсальные категории, призна-
ки и свойства языка»6.
Приведенных примеров достаточно, чтобы общая методологическая ситуа-
ция стала вполне ясной.
В данной статье делается попытка преодоления этого хаоса. Автор считает,
что вопросы терминологии должны решаться в зависимости от рассмотрения су-
щества дела, т. е. от различения основных типов множеств, которые детерминиру-
ют соответствующие природе каждого способы познания.
Первое различие между изучаемыми множествами определяется тем, явля-
ются ли они статичными или динамичными и подлежат ли они соответственно
синхроническому или диахроническому рассмотрению. В последнем случае эле-
менты множества предстают перед исследователем не как сосуществующие, а
как последовательно сменяющие друг друга в филогенезе и онтогенезе. Такой
способ группировки обычно называется периодизацией. Синхронические множе-
ства имеют либо гетерогенный, либо гомогенный характер, т. е. представляют со-
бой совокупности разнородных или однородных объектов, таких, которые явля-
ются модификациями одного и того же качества (скажем, разные языки, разные
варианты общественной формации или разные человеческие характеры); способ
их группировки точнее всего именовать типологизацией. Что касается гетеро-
генных множеств, то они могут быть простыми совокупностями (конгломерата-
ми) различных предметов (например, разнообразных археологических находок
при раскопках древнего поселения) или же некими системными объединениями
определенных элементов (например, ансамблем архитектурных, скульптурных и
природных форм). Соответственно этому объективному различию, группировка
множеств первого типа есть классификация (в узком и строгом смысле слова), а
группировка множеств второго типа — систематизация7.
Множества:
группировка
Статичные
у ^
Гетерогенные Гомогенные:
I типологизация
Неорганизованные: Организованные:
классификация систематизация
6 ГухманМ.М. Лингвистические универсалии и типологические исследования.— В кн.:
Универсалии и типологические исследования. Мещаниновские чтения. — М., 1974. — С. 37.
' Возможна, разумеется, ситуация, при которой множество объективно является системой,
но исследователь воспринимает его как простой конгломерат и ограничивается решением клас-
сификационной задачи, не пытаясь подняться на систематизационный уровень. Однако это
свидетельствует лишь о неадекватности гносеологической процедуры объективным условиям
и потребностям познания.
Динамичные:
периодизация
Системное рассмотрение основных способов группировки
46
Проблемы методологии
Системный характер проведенного анализа основных способов группировки,
противостоящий произвольному выделению какого-то одного или нескольких,
наглядно представляет схема на странице 45:
Рассмотрим теперь каждый способ группировки, его методологические особенно-
сти и связи со всеми другими.
2. Классификация и ее особенности. Начнем с анализа классификации
как простейшего и наиболее употребительного способа группировки. Исходным для
классификации является, по Ю. А. Трейдеру, множество объектов с заданными призна-
ками, причем «вполне достаточно рассматривать бинарные признаки. Многозначные
признаки могут быть через них естественно определены»8. Для классификации доста-
точно, следовательно, наличия любого набора объектов, которые можно разделить на
известное число непересекающихся классов (групп, рядов и т. п.), исходя из присущих
объектам данного класса сходных черт, которые одновременно отличают их от объ-
ектов, принадлежащих другим классам. Единственное, пожалуй, важное методологи-
ческое требование, которое должно при этом соблюдаться, — это сохранение единого
criteria divisionis при решении каждой классификационной задачи. Соответственно,
классификация обладает и несомненными познавательными достоинствами, и огра-
ниченными возможностями; и те, и другие определяются ее индуктивной природой.
Достоинства классификации состоят в том, что она исходит из реально-
го многообразия предметов, подлежащих изучению; сближая одни предметы и
противопоставляя их другим, она тем самым раскрывает общее в единичном, т. е.
осуществляет простейший акт познания; имея возможность группировать пред-
меты в практически неограниченном количестве направлений, классификация
способна отвечать многообразнейшим познавательным потребностям: скажем,
деление людей по полу, возрасту, социальному положению, профессии, образова-
нию, темпераменту, группе крови и т.д. и т.п. удовлетворяет нужды социологии,
психологии, медицины, педагогики и других наук, а в каждой из них способствует
решению различных познавательных задач.
Вместе с тем классификация не способна вскрыть взаимоотношение раз-
личных классификационных плоскостей, и потому она значима лишь тогда, когда
исследуются неорганизованные множества; когда же предметом познания стано-
вятся системные объекты, классификация должна уступить место более сложной
процедуре — систематизации.
3. Систематизация и ее соотношение с классификацией.
Своеобразие и научная ценность систематизации определяются тем, что она спо-
собна «раскрывать тайны» объективной внутренней упорядоченности системных
объектов. Решать эту задачу можно двумя путями9. Один из них, в основе своей
индуктивный и потому более близкий к классификации, состоит в сопоставлении
8 ШрейдерЮ. А. Математическая модель теории классификации. — М., 1968. — С 3.
9 См., напр.: Харвен Д. Научное объяснение в географии. — С 322; Ярцева В. Н. Проблема
универсалий и классификация языков.— В кн.: Универсалии и типологические исследования.
Мещаниновские чтения. — С. 5.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 47
эмпирически данных предметов в целях выявления логики их связи в пределах
данной подгруппы и установления взаимоотношений разных подгрупп в преде-
лах всей группы. Другой путь, дедуктивный, выражается в движении «сверху
вниз», от чисто логического расчленения изучаемого целого на части, которые
признаются необходимыми и достаточными для его бытия как целого, к нало-
жению полученной «матрицы», или «каркаса», на эмпирически известный нам
материал. В строгом смысле систематизацией следует называть первый путь, а
второй — точнее именовать системным анализом. Существенно, однако, то, что
в реальной исследовательской практике оба они взаимодействуют, дополняя и
проверяя друг друга. Необходимость сопряжения этих двух путей вызывается
тем, что системный анализ, осуществляя чисто логическое разбиение системно-
го целого, способен создать лишь картину возможного его строения, а проверка
превращения данной возможности в действительность выходит за пределы его
компетенции и доступна только систематизации, поскольку она, как и классифи-
кация, имеет дело с реальной эмпирической данностью10.
Отсюда следует, что абсолютизация значения любой из этих гносеологиче-
ских процедур чрезвычайно опасна, ибо чисто дедуктивный путь может легко
обернуться спекулятивным системосозиданием, как это имело место в немецкой
идеалистической философии начала XIX века, а чисто индуктивный — оставляет
открытым вопрос о необходимости и достаточности выявленных элементов и их
структурных связей. Между тем вопрос этот, даже не возникающий при класси-
фикационных построениях, существенно важен для систематизации: не ответив
на него, нельзя получить доказательного представления о данном множестве как
целостном образовании. Поэтому при систематизации приходится пользоваться
некими общими принципами структурной связи частей целого, которые разраба-
тывает диалектика и общая теория систем.
Такую роль играет диалектический способ раздвоения единого, кото-
рый широко применяется и в философских, и в конкретных исследованиях.
В структурной лингвистике, например, «принцип бинарных оппозиций» яв-
ляется, по свидетельству И.И.Ревзина, «одним из основных принципов»11.
Семиотика включила его в свой методологический арсенал, обеспечив ему
широкое применение при изучении различных явлений культуры и искусства
(см., например, работы Ю. М. Лотмана). Оказалось, однако, что этот принцип
нельзя абсолютизировать, ибо даже в лингвистике существуют ситуации, в ко-
торых вместе с оппозицией противоположностей обнаруживаются такие зоны,
в которых противопоставления «смыты»12. Об этом же свидетельствует опыт
10 Автор убедился в этом, решая систематизационные задачи при изучении мира искусств
и сферы человеческой деятельности (см.: Каган М. С: 1) Морфология искусства. Историко-те-
оретическое исследование внутреннего строения мира искусств. — Л., 1972; 2) Человеческая
деятельность. Опыт системного анализа. — М., 1974).
11 РевзинИ.И. Субъективная позиция исследователя в семиотике.— Труды по знаковым
системам, V. — Тарту, 1971. — С. 334-335.
12 См. там же.— С. 335.
Системное рассмотрение основных способов группировки
48
Проблемы методологии
других наук, который показывает, что, наряду с многочисленными бинарными
расчленениями (скажем, верх— низ, правое — левое, положительное — отри-
цательное, причина — следствие, базис— надстройка и пр.), познание неред-
ко обращается к троичному делению. В связи с этим возникает вопрос: суще-
ствуют ли общие закономерности строения системы или в каждом конкретном
случае приходится интуитивно решать — действует тут классическое правило
древних tertium поп datur или не действует?
В поисках решения этой интереснейшей методологической задачи отметим
прежде всего, что можно нащупать связь между принципами раздвоения единого
и «растроения единого»13.
Связь эта состоит в том, что если «не-А» оказывается отрицанием «А», его
противоположностью, то третье, действительно, немыслимо, и элементарный акт
систематизации предстает в виде бинарных оппозиций — например, положительно-
го и отрицательного зарядов, полового диморфизма, классово антагонистической
и классово неантагонистической социальных структур. В знаковых системах, как
убедительно показал В. В. Иванов, при рассмотрении числа элементов, не превыша-
ющего 102, отношения между ними «могут быть описаны как бинарные: каждый из
элементов соотнесен с каким-либо другим, от которого он отличается положитель-
ным или отрицательным значением некоторого двоичного признака»14. С такой
же ситуацией мы столкнулись в начале нашего анализа при противопоставлении
статичного и динамичного, гетерогенного и гомогенного, неорганизованного и
организованного типов множеств и определении соответствующих им способов
группировки.
Однако «А» и «не-А» не всегда исключают друг друга; в некоторых случаях
они способны сочетаться, образуя новый, возможный и необходимый для систе-
матизационного анализа компонент системы. Так, если общество не может быть
одновременно бесклассовым и классово дифференцированным, а в последнем
не могут органически соединиться классово антагонистическая и классово не-
антагонистическая структуры, то на уровне политической организации обще-
ства монархическая и демократическая формы правления оказываются не только
противостоящими одна другой, но и допускающими известную контаминацию,
взаимопроникновение, компромисс, — английская конституционная монархия
служит ярким тому примером. Марксово понятие «практически-духовное освое-
ние мира» обозначает такие формы человеческой деятельности, в которых преодо-
левается оппозиция практического и духовного способов освоения действитель-
ности; точно так же деление на субъект и объект, кажущееся чистой дихотомией,
1:' Возможность сведения тернарных отношений к бинарным отмечалась в науке (см.:
ЭшбиУ. Р. Теоретико-множественный подход к механизму и гомеостазису. — В кн.:
Исследования по общей теории систем. — М., 1969. — С. 423; Иванов В. В. Бинарные структуры
в семиотических системах.— В кн.: Системные исследования. Ежегодник. — М., 1972. — С. 216-
217), однако общего теоретического решения тут еще не найдено.
14 Иванов В. В. Бинарные структуры в семиотических системах. — С. 206. См. также.—
С.214-215идр.
llllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllillil
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 49
допускает наличие третьего члена — объекта-субъекта, т. е. субъективированного
объекта, или объективированного субъекта: так, в мире ценностей объекты ведут
себя как субъекты15, а в художественных образах, моделирующих ценностные от-
ношения, объективное и субъективное сливаются, образуя нечто третье.
Быть может, ярче всего принципиальное различие между двучленным и трех-
членным делением и возможность превращения одного в другое раскрываются при
сопоставлении структур пространства и времени. Сама эта структурность обнару-
живается тогда, когда в континуальную нерасчлененность течения времени и раз-
вернутости пространства входит наблюдатель, порождая отношение между собой
и тем, что ему внеположено в пространстве и времени, причем внеположенность
эта оказывается структурно неодинаковой. В пространстве позиции наблюдателя
«здесь» противостоит выходящее за пределы его непосредственного созерцания
«там», и, соответственно, строение психических механизмов сбора информации
о пространственном бытии имеет двучленный характер «ощущение — представ-
ление». Что же касается структуры времени, то позиции наблюдателя «сейчас»
противостоят прошлое и будущее, и, соответственно, строение психических меха-
низмов сбора информации о временном бытии является трехчленным: «память-
восприятие —предвидение»16. Это существеннейшее различие между структурами
пространства и времени, обозначаемое обычно понятием асимметричности време-
ни, свидетельствует именно о том, что «здесь» и «там» образуют антиномию, не до-
пускающую наличия чего-то третьего в этом ряду, тогда как «сейчас» есть не что
иное, как скрещение, форма перехода былого в грядущее.
В этом и в подобных случаях возникает такой тип структуры, который мы на-
зовем спектральным. Речь идет о том, что если «А» и «не-А» лишены той несовме-
стимости, которая вызывает «аннигиляцию» при их столкновении, а напротив,
могут вступать в некоторую связь, то возникающие при этом образования рас-
полагаются, как правило, широким спектром с динамическим соотношением ком-
понентов — от безусловного преобладания «А» над «не-А» на одном краю спектра
через их относительное равновесие в центральной его части к доминированию,
«не-А» над «А» на другом его краю; между полярными формами (чистое «А» и
чистое «не-А») и центральной, в которой крайности уравновешены, находятся
промежуточные фазы, характеризующиеся постепенным уменьшением удельно-
го веса «А» и, соответственно, увеличением удельного веса «не-А» и наоборот.
Подобные спектральные структуры возникают при одномерной систематиза-
ции, которая рассматривает компоненты целого как бы лежащими в одном ряду.
При построении двух-, трех- или ^-мерной модели объекта спектральные ряды
начинают наслаиваться друг на друга. Систематизация, следовательно, «в от-
личие от классификации, которая линейна по своей природе», может требовать
выявления всех направлений членения, которые необходимы и достаточны для
15 Ср. кажущееся метафоричным, но вполне точное по существу название книги
О. Г. Дробницкого «Мир оживших предметов» (М., 1967), в которой речь идет о ценностях.
16 См.: Каган М. С. Человеческая деятельность. — С. 147-151.
Системное рассмотрение основных способов группировки
50
Проблемы методологии
адекватного отражения системы в целом и установления их координационных и
субординационных связей. Вообще говоря, чем сложнее система, тем большее ко-
личество переменных должно учитываться при систематизации входящих в нее
компонентов и связей между ними.
4. Типологизация как способ группировки. Обратимся теперь к
анализу типологизацин. Отметим с самого начала ее очевидное сходство с клас-
сификационными процедурами: в процессе типологизацин одна модификация
отделяется от другой на основании выявления различий некоторых их признаков
при сходстве других, инвариантных для всего ряда. Типологизация оказывается,
таким образом, прямым продолжением классификации, поскольку последняя раз-
деляет группы разнородных объектов до тех пор, пока не доходит до уровня каче-
ственной однородности, на котором и располагаются модификационные ряды.
Вместе с тем типологизация обнаруживает известные черты сходства с си-
стематизацией — ведь признать ряд объектов модификациями некоторого «архе-
типа» можно лишь в том случае, если существует представление об этом перво-
образе. Так, рассматривая различные языки как проявления идеальной языковой
структуры, мы должны предварительно знать, что она собой представляет, т. е. ка-
кая структура варьируется в этом ряду конкретных типов языка. Следовательно,
типологизация, как и систематизация, но в отличие от классификации, выходит
за пределы набора эмпирических данных объектов и обращается к некоему мета-
объекту, однако для систематизации этот мета-объект есть целостность, включа-
ющая все систематизируемые объекты как свои компоненты, а для типологиза-
цин он является представлением об инварианте, реализующемся в многообразии
модификационных вариаций.
Кроме того, если систематизация руководствуется критерием необходимости
и достаточности выявленных ею компонентов системы, то типологизация опе-
рирует критерием возможности и действительности тех модификаций, которые
она обнаруживает теоретически и эмпирически. Дедуцируется, например, воз-
можность существования двух типов семьи — патриархальной и матриархальной,
затем устанавливается действительное наличие обоих этих типов в истории куль-
туры, а если эмпирически известен только один, то нужно объяснить, почему не
все имевшиеся возможности реализовались.
И, наконец, последнее — в отличие от классификации, имеющей всегда от-
крытый характер, ибо она может быть продолжена в любом направлении, типоло-
гизация и систематизация являются закрытыми группировками, в том смысле, что
на избранном в каждом случае уровне анализа они должны дать исчерпывающее
представление о составе данной системы и данной типологической серии.
5. Периодизация и ее отношение к другим способам группи-
ровки. Поскольку периодизация, как и типологизация, имеет дело с моди-
фикационным рядом, к ней должно, казалось бы, относиться все сказанное о
типологизацин. Однако то обстоятельство, что периодизация сталкивается с
диахроническим модификационным рядом, накладывает свою печать на спо-
соб группировки материала, располагающегося на временной шкале. Поиск ал-
IIIIMIIIIMIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 51
горитма периодизации особенно важен для социальных и гуманитарных наук,
поскольку подавляющее большинство изучаемых ими объектов имеет свою
историю и только в этом историческом процессе может быть изучено. Вспомним
указание В.И.Ленина о необходимости «смотреть на каждый вопрос с точки
зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы
в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития
смотреть, чем данная вещь стала теперь»17. В этих часто цитируемых словах мы
хотели бы подчеркнуть момент, на который редко обращают внимание, — ленин-
скую мысль о периодизации изучаемого процесса как необходимом моменте его
исторического рассмотрения.
Действительно, если историк признает закономерный характер развития из-
учаемого им объекта, он должен выявить этапы развития, выражающие данную
закономерность. «Обычно даже историки, тяготеющие к эмпирическому описа-
нию действительности, даже к простому перечислению фактов, вынуждены как-
то группировать их»18, — справедливо заметила Н. П. Французова, уделив этой
проблеме целую главу своего исследования.
Анализ общих принципов периодизации мы начнем с утверждения, что в диа-
хронном ряду модификаций мета-объектом является целостность, т.е. весь про-
цесс как единство различных его фаз, а не идеальный объект — инвариант, как при
типологизации. Это означает, что в периодизации господствует процедура систе-
матизационного, а не классификационного характера. В самом деле, если типо-
логизация в определенном смысле есть продолжение классификации и между
членами модификационного синхронического ряда может, как и при классифика-
ции, не существовать никаких непосредственных связей — непосредственно они
связаны лишь со своим идеальным инвариантом, то разные стадии развития, как
и разные компоненты целого, связаны друг с другом непосредственно, ибо одна
стадия вырастает из другой и снимает эту другую.
Близость периодизации и систематизации объясняет диалектический закон со-
впадения исторического и логического способов анализа, которое становится возмож-
ным только потому, что процесс развития есть такая же внутренне организованная
система, как и целостность синхронного типа, являющаяся предметом систематиза-
ции. Впрочем, вернее было бы сказать обратное: именно потому, что в процессе раз-
вития складываются известные закономерности, они «оседают» в его результате, и
синхронный разрез процесса показывает, как в кольцевом строении среза древесного
ствола, логику развития (напомним известное суждение Ф. Энгельса о связи логи-
ческого и исторического19). Во всяком случае, цель периодизации заключается не в
простом хронологическом расчленении непрерывно текущего процесса, а в обоснова-
нии справедливости предлагаемого его членения, исходя из выявления внутренней
логики развития изучаемой системы.
17 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 39. - С. 67.
18 Французова Н. П. Исторический метод в научном познании. — М., 1972. — С. 283.
19 См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 13. - С. 497.
Системное рассмотрение основных способов группировки
52
Проблемы методологии
Эта логика является, несомненно, специфической в каждом конкретном слу-
чае, будучи детерминирована и особенностями содержания развивающейся си-
стемы, и характером ее среды, во взаимодействии с которой совершается процесс
развития. Поэтому, например, сходство онтогенеза и филогенеза имеет свои пре-
делы — как бы ни оказывались близкими оба процесса, они не могут существенно
не различаться уже потому, что один из них имеет в своей основе борьбу человека
за существование, требующую от него овладения трудовыми операциями, а вто-
рой протекает в искусственно созданном трудом взрослых «защищенном жизнен-
ном пространстве» и приводит формирующегося индивида к трудовой деятель-
ности сравнительно поздно.
Вместе с тем должны существовать и некие общие, инвариантные законы
развития, определяющие периодизацию и лишь специфически преломляющиеся
в разных конкретных ситуациях. Наличие таких законов было установлено еще
Д. Вико, который увидел в развитии общества явление цикличности и трехфазное
членение процесса в пределах каждого цикла (рождение, расцвет, умирание). Гегель,
как известно, считал общим законом развития отрицание отрицания, выражающе-
еся в движении процесса от тезиса к антитезису, а от него — к синтезу, исходному
состоянию, но на новом уровне. Вопрос об универсальности этого закона или о
его локальности и конкретных границах действия еще не может считаться окон-
чательно решенным, равно как и вопрос о цикличности в развитии биологиче-
ских и социальных систем. Несомненно, однако, что какие-то общие объективные
закономерности внутренней организации процессов развития существуют и что
именно на них должны базироваться применяемые наукой принципы периодиза-
ции данных процессов.
Не пытаясь решать эту сложнейшую проблему, мы хотим лишь обратить вни-
мание на такое любопытнейшее явление, как известные параллелизмы периоди-
зации и систематизации, связанные с изоморфизмом диахронических и синхрони-
ческих проекций организации систем. Так, отрицание отрицания есть не что иное,
как опрокинутый в процессуальный план закон раздвоения единого на противо-
положности: дихотомическая структура процесса объясняется тут именно тем,
что отрицание есть переход от «А» к «не-А»; на новом уровне (на новом витке
спирали) синтез «А1» будет в конечном счете вновь отрицаться своим антитези-
сом «не-А1» и т.д. Третий член здесь также невозможен, как и в любом варианте
синхронической проекции бинарных оппозиций.
Иное дело — трехфазная модель процесса развития: «рождение (становле-
ние) — расцвет (кульминация) — умирание (распад)». Членение процесса явля-
ется здесь триадическим, а не дихотомическим, обнаруживая явную аналогию с
описанной нами триадой «А» — равновесие «А» и «не-А»— «не-А». В самом деле,
состояние расцвета как кульминационный пункт процесса развития заключает в
себе синтез становления и распада, их подлинное диалектическое единство и урав-
новешенность. Таким образом, и здесь структура диахронической и синхрониче-
ской проекции оказывается одной и той же, только развертывается она в одном
случае в пространстве (реальном или воображаемом), а в другом — во времени.
IIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIMIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 5 3
Из сказанного также видно, что и закон спектральности действует в обоих
случаях: соотношение моментов становления и отмирания постепенно меняется
от безусловного преобладания одного из них к полному господству второго. Так,
уже в эпоху восходящего развития капитализма проницательные умы замечали
таившиеся в нем уродливые и реакционные моменты, а империализм, выразивший
стремительное развитие этих последних, вместе с тем в некоторых отношениях,
например в научно-техническом, сохраняет поступательный характер движения.
Поэтому трехфазное деление процесса развития следует признать в известной
мере условным — каждая фаза реально представляет собой ряд смежных форм
со скользящим соотношением «А» и «не-А», при этом количественные изменения
ведут к качественным — к переходу от одной полосы спектра к другой.
Мы видим, что периодизация, как и систематизация, должна базироваться на
диалектическом сопряжении общих закономерностей развития и специфических
особенностей каждой данной развивающейся системы.
«з $*
Резюмируя вышесказанное о четырех основных способах группировки, сле-
дует заметить, что они не могут считаться вполне равноправными — не случайно,
говоря о типологизации и периодизации, мы все время оперировали представле-
ниями о классификации и систематизации. Объясняется это тем, что, во-первых,
гомогенное множество правомерно интерпретировать как частный случай гете-
рогенного, когда качественные различия между членами множества оказываются
редуцированными; во-вторых, процесс развития можно рассматривать как част-
ный случай системной организованности, а периодизацию, соответственно, — как
вариант систематизации. Таким образом, классификация и систематизация долж-
ны быть признаны первичными и наиболее общими гносеологическими процедура-
ми, а типологизация и периодизация — процедурами производными, вторичными.
Системное рассмотрение основных способов группировки
54
Проблемы методологии
Классификация и систематизация (1979)
Всякий познавательный процесс связан с необходимостью группировки из-
учаемых явлений и отнесения каждого нового объекта, входящего в поле зрения
исследователя, к той или иной группе уже известных объектов. Даже простые
определения «это — дом», «это — деревянный дом» и т.п. выражают включение
определяемого в существующую группировку, поскольку определение есть вы-
явление общего, содержащегося в данном единичном.
Возможны два основных пути группировки,1 восходящие к двум основным
способам познания — индуктивному и дедуктивному. В первом случае исследо-
ватель исходит из эмпирически данного ему многообразия конкретных явлений
и стремится упорядочить их хаотическую рядоположенность, разделяя эти явле-
ния на группы. Во втором случае исследователь обнажает сущность изучаемой им
сферы конкретных явлений, а затем изучает ее модификационную способность,
т. е. закономерности перехода от сущности к существованию, от инварианта к ва-
риантам, от общего к множеству различных единичностей. Первый путь группи-
ровки обычно именуется классификацией, второй — систематизацией. Правда, в
ряде случаев эти термины осмысляются иначе, вплоть до их простой синоними-
зации (Любищев, 1972). Дело, однако, не в терминах, а в существенном различии
познавательных процедур, которое и должно быть так или иначе зафиксировано
терминологически.
Разумеется, в реальной исследовательской работе ученого классификация и
систематизация, как индукция и дедукция, не встречаются в чистом виде, но как
бы они ни переплетались, каждая из них есть специфическая гносеологическая
процедура, поэтому надо выявить ее особенные черты, сильные и слабые стороны,
а в конечном счете — и закономерности ее сопряжения со второй, дополнитель-
ной по отношению к ней, процедурой.
Научные достоинства классификации состоят в том, что: а) она исходит из
реально наличествующего разнообразия объектов; б) объединяя одни объекты и
исключая другие, она тем самым раскрывает реальные связи и отношения объек-
тивного мира, свойственную диалектику единичного, особенного и общего; в) имея
возможность группировать явления практически в неограниченном количестве на-
правлений, классификация способна отвечать многообразным познавательным по-
требностям: так, позволяя разделять людей по полу и возрасту, по социальному
положению и профессии, по образованию и темпераменту, по группе крови или по
отношению к религии, классификация отвечает нуждам многих наук — социоло-
гии, психологии, медицины, педагогики и др., причем в каждой отрасли знания она
способствует решению различных познавательных задач (Шрейдер, 1968).
1 Более полное рассмотрение возможных способов группировки осуществлено нами в дру-
гой статье (Каган, 1977).
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMI
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 5 5
Научные недостатки классификации состоят в том, что: а) она заставля-
ет признать выделение любого классификационного признака лишь относи-
тельно необходимым, и производимую на этой основе группировку — в из-
вестной мере условной, так как те же объекты можно различать и по иным
признакам. Следовательно, каждая классификационная плоскость допускает
существование других и нужна лишь в данном познавательном отношении; б)
в пределах классификации нельзя выявить закономерность соотношения раз-
личных классификационных плоскостей, поскольку каждая из них, например
группировки людей по возрасту и национальной принадлежности, вполне
автономна и никак не связана с другими плоскостями (за исключением тех
случаев, когда классификационные ряды соотносятся по принципу общего и
частного); в) наконец, третий недостаток, являющийся следствием двух пер-
вых, состоит в том, что классификация неспособна выявить внутреннюю орга-
низацию группируемого множества, которое остается простой совокупностью
различных явлений, не раскрываясь исследователям как некая целостность,
ансамбль, система.
Достоинства систематизации состоят именно в том, что она преодолевает
недостатки классификационных построений. Обусловлено это тем, что система-
тизация исходит не из эмпирически данного и потому неизбежно случайного по
составу и объему множества сопоставленных явлений, а из теоретического кон-
струирования идеального объекта исследования как некоей целостности, внутрен-
няя дифференцированность которой есть результат закономерности ее строения.
Поэтому если классификация всегда открыта для любых вновь обнаруживаемых
элементов и признаков, то систематизация имеет закрытый, законченный (для
определенного уровня познания) характер; более того, она заставляет предпола-
гать существование таких конкретных явлений, которые еще неизвестны науке
(вспомним пустые клетки в периодической таблице Д. И. Менделеева, постоянно
заполняющиеся по мере развития химии и физики) и которые поэтому для клас-
сификации просто не существуют.
Но именно отсюда проистекает и относительная слабость, ограничен-
ность, уязвимость систематизации: движущаяся сверху, а не снизу, она легко
может обернуться чисто спекулятивным конструированием, отвлеченным от
реальности системосозиданием, подобно тому, как это имело место в немецкой
идеалистической философии начала XIX в. Это значит, что систематизация
должна постоянно обращаться к реальности, чтобы получать подтверждение
в классифицируемом эмпирическом материале. Так, дедуцируя абстрактную
возможность существования двух типов семьи — патриархальной и матри-
архальной, систематизатор обязан «запросить» классификатора, установлено
ли реальное наличие обоих этих типов, а если нет, то искать объяснение тому,
почему одна из этих возможностей по каким-то причинам не реализовалась.
Таким образом, систематизация всегда создает картину возможного строения
целого, но проверка превращения данной возможности в действительность
выходит за пределы компетенции системного построения.
Классификация и систематизация
56
Проблемы методологии
Итак, если классификация есть движение познания от конкретного к абстракт-
ному, то систематизация, напротив, есть движение от абстрактного к конкретному.
Абсолютизация одной из этих гносеологических процедур ведет либо в тупик
позитивистского эмпиризма, релятивизма и агностицизма, либо в тупик спекуля-
тивного фантазирования.
Уже из сказанного ясно, что методология систематизации гораздо более
сложна, чем методология классификации. Относительная простота послед-
ней определяется ее индуктивно-эмпирической природой: достаточно обнару-
жить, что группа объектов А, В, С... в каком-то отношении отличается от груп-
пы объектов а, (3, у ..., чтобы осуществить простейший классификационный
акт. Единственное требование, которое должно при этом соблюдаться, — это
сохранение единого принципа деления для решения каждой классификационной
задачи. Что же касается систематизации, то ее трудность заключается в том, что
представление некоего объекта как системы, т.е. организованного множества
(мы берем простейшее определение системы, отвлекаясь сейчас от идущих по
этому вопросу споров), требует установления необходимости и достаточности
составляющих его компонентов для бытия данного множества как качественно
определенной целостности. Отсюда и встает сложнейший вопрос о принципах
вычленения таких его составляющих, которые отвечали бы критерию необходи-
мости и достаточности.
Классическое решение данной задачи — известный диалектический способ
«раздвоения единого». Проблема заключается, однако, в том: обязательно ли си-
стематизация должна иметь на каждом уровне анализа дихотомический характер?
Во всяком случае, опыт показывает, что наряду с многочисленными бинарными
делениями (скажем, верх — низ, правое —левое, положительное — отрицательное,
причина — следствие, форма —содержание и т.п.) познание нередко обращалось
к троичному делению, начиная с мифологического обожествления числа «три»
и научного представления о трехмерности пространства через знаменитые геге-
левские триады к наисовременному семиотическому треугольнику Фреге или
трехчленному строению коммуникационной системы «художественное твор-
чество — художественное произведение — художественное восприятие». В ряде
случаев систематизация устанавливает наличие четырех и более компонентов,
располагающихся на одном и том же уровне. Скажем, разработанная в древнеин-
дийской философии тетралемма, утверждающая, что всякое явление может быть
либо тем, либо этим, либо и тем и этим, либо ни тем, ни этим, представляет собой
четырехчленную декомпозицию.
Отсюда можно заключить, что не существует какого-либо единого структур-
ного закона строения систем. Универсализация Гегелем триадичности их члене-
ния оказалась столь же несостоятельной, как структуралистические попытки аб-
солютизировать бинарный принцип членения, — и тот и другой действуют лишь
в известных пределах (Иванов, 1974); в каждом случае исследователь должен
решать систематизационную задачу непредвзято, находя закон строения данной
системы в ходе ее непосредственного исследования.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIMMI
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 57
При этом необходимо иметь в виду, что строение системы может быть одно-
планным, одноуровневым, т. е. основанным на однопорядковости всех ее компонен-
тов, но может быть двух-, трех- или n-мерным. Так, выделение четырех стран света
происходит в результате скрещения двух бинарных оппозиций — «запад — вос-
ток» (т.е. левое — правое) и «север — юг» (т.е. верх — низ). В произведенном нами
анализе человеческой деятельности (Каган, 1974) обнаруженные в ходе система-
тизации форм активности субъекта четыре основных вида деятельности — пре-
образовательная, познавательная, ценностно-ориентационная и общение — обра-
зовали некий «квадрат», полученный в результате сопряжения разных уровней
деятельности — практического и духовного, а художественная деятельность, син-
кретически соединяющая все четыре исходных вида деятельности, оказывается
уже на другом уровне, в силу чего системное рассмотрение деятельности застав-
ляет представить ее в виде своего рода пирамиды. Еще один пример. Выделение
девяти семейств искусства (Каган, 1972) обусловлено двухмерным строением
модели мира искусств, в которой сопрягаются два трехчленных его деления (на
искусства пространственные, временные и пространственно-временные, с одной
стороны, и на искусства, пользующиеся изобразительным, неизобразительным и
смешанным, изобразительно-неизобразительным языками — с другой).
Эти примеры показывают, что систематизация не может быть сведена к груп-
пировке компонентов целого в какой-то одной, произвольно взятой, плоскости,
она должна выявить все направления композиции, которые необходимы и доста-
точны для адекватного описания системы в целом, установить координационные
и субординационные связи выделенных направлений и произвести анализ внутрен-
него строения подсистем на каждом из этих направлений.
Еще более сложной систематизационная задача оказывается в том слу-
чае, когда мы имеем дело не со статическими (или синхронически рассма-
триваемыми), а с динамическими системами, в ходе развития которых меня-
ется соотношение их составных частей. Такими объектами являются прежде
всего сложнейшие социальные системы. Их анализ показывает, что чем более
богатым, разнообразным, индивидуальным является развитие общественной
жизни, тем большее количество переменных должно учитываться при систе-
матизации социальных явлений. Вот почему, например, проблема типологии
культур до сих пор не решена наукой, хотя типология социально-экономи-
ческих формаций давно создана классиками марксизма-ленинизма — ведь
культура представляет собой наиболее емкое, богатое, многоуровневое соци-
альное образование, обладающее широкими вариационными возможностями.
Попытка создания историко-культурной типологии, предпринятая автором
этих строк (Каган, 1976), и была основана на сопряжении принципов система-
тизации и классификации, представляющемся более плодотворным, чем из-
вестные по истории буржуазной культурологии опыты чисто эмпирических
классификаций или спекулятивного системосозидания.
Классификация и систематизация
58
Проблемы методологии
Литература
Иванов В. В. Бинарные структуры в семиотических системах. — В кн.: Системные
исследования. Ежегодник. — М., 1974.
КаганМ. С. Морфология искусства: Историко-теоретическое исследование вну-
треннего строения мира искусств. — Л., 1972; Человеческая деятельность:
Опыт системного анализа. — М., 1974; Принципы построения историко-
культурной типологии. Известия СКНЦ высшей школы. Серия обще-
ственных наук, № 3; системное рассмотрение основных способов группи-
ровки. — Философское и социологическое исследования. — Л., вып. 17.
Любищев Л. Л. К логике систематики. — В кн.: Проблемы эволюции. — Новосибирск,
1972. Т. 2.
ШрейдерЮ.Л. Математическая модель теории классификации. — М, 1968.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMI
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 59
Об эвристической ценности
информационного подхода в эстетике (1979)
Появление в середине XX в. теории информации — новой научной дисципли-
ны — и ее успешное применение как в целом ряде областей практической жизни
общества, так и в различных областях научной деятельности, естественно, поро-
дило стремление использовать информационный подход и для решения проблем
эстетической науки. Основоположником «информационной эстетики» явил-
ся М. Бензе, в этом же направлении развивалась теоретическая мысль А. Моля, в
советской эстетике опыты такого рода были осуществлены С. Филипьевым,Н. Крюк
овским, У. Рижинашвили, И. Грековой. Вместе с тем высказывались и решитель-
ные возражения против правомерности применений в эстетике самого понятия
«информация». Это расценивалось как дань «моде», если не выражение чуждых
марксистской эстетике сциентистских тенденций.
Следует согласиться с тем, что попытки внедрения в эстетику информаци-
онного подхода имели пока что довольно скромную эвристическую ценность, но
это объясняется только тем, что данный подход применялся в том виде, в каком
его разработал К.Шеннон, создавший количественную теорию информации.
Попытки же выйти за пределы количественного понимания информации приво-
дили к растворению информационного подхода в семиотическом. Подобные ин-
терпретации информационного подхода могли привести известные теоретические
результаты в решении некоторых частных проблем эстетики, однако помочь в ре-
шении ее фундаментальных проблем они оказывались неспособными — ведь эти
проблемы лежат в духовной, а не материальной, в содержательно-смысловой, а не
знаково-формальной, в качественной, а не количественной, плоскостях. В связи с
этим внимание эстетика не могут не привлечь упорно предпринимавшиеся в по-
следние годы попытки построения качественной теории информации.
Ее различные варианты разрабатываются и в нашей стране (А. Харкевич,
Ю. Шрейдер, А. Урсул и др.), и в Польше (М. Маэур), и в ГДР (X. Фёльц), однако
единое понимание информации здесь еще не определено. Думается, что при раз-
работке общей качественной теории информации существенную помощь могут
оказать специалистам как философия, так и конкретные науки, намечающие вы-
ходы к качественному пониманию информации в собственных проблемно-теоре-
тических контекстах.
Так, в советской философии информация стала рассматриваться с пози-
ции теории отражения (В.Тюхтин, Б. Украинцев и др.) и определяться как
«отраженное разнообразие» (А.Урсул) или как «мигрирующая структура»
(Я. Ребане). С другой стороны, поскольку такие науки, как лингвистика, семи-
отика, теория коммуникации, социология, культуроведение, заинтересованы в
раскрытии содержательно-функционального аспекта проблемы, они трактуют
информацию как содержание сигналов» (Н.Винер, К.Черри, Д.Дубровский),
Об эвристической ценности информационного подхода в эстетике
60
Проблемы методологии
как сферу значений, смыслов, концептов, которые кодируются и транслиру-
ются разного рода знаковыми системами. Это позволило распространить ин-
формационный подход к познанию социальных явлений и даже образовать
специальное понятие «социальная информация» (В.Афанасьев). Отсюда со-
вершенно естественно вытекало признание того, что информация может быть
обращена не только к познанию, но и к переживанию (Ю. Шерковин). В этом
свете представляется весьма заманчивым рассмотреть возможности и потреб-
ности эстетики, применить информационный подход к осмысленно изучаемых
ею явлений, и это, в конечном счете, должно помочь выработке общего каче-
ственного понимания информации.
Рассматривая под данным углом зрения эстетическое отношение, мы долж-
ны заключить, что оно является специфическим видом информации — эстетиче-
ской информацией. В нашей литературе не раз высказывалась неудовлетворен-
ность многими понятиями, получившими широкое распространение, — такими
как «эстетический объект» и «эстетический субъект», «эстетические качества»
и «эстетические свойства», «эстетическое познание» и «эстетическая деятель-
ность». В результате многие ученые стали использовать понятие «эстетическое»
в качестве существительного, дабы избежать его сопряжения с каким-либо иным
существительным. Если же такие понятия, как «эстетическая ценность» или
«эстетическая оценка», не вызывали сомнений, то они оказывались лишь част-
ными понятиями, не охватывающими все многообразие форм проявления эстети-
ческой «субстанции». Претендовавшее на такой обобщающий масштаб понятие
«эстетическое отношение» как будто удовлетворяло этому требованию; вместе с
тем оно подразумевало, что эстетическое как таковое присуще не объекту само-
му по себе и не субъекту самому по себе, что оно не есть какое-то собственное
качество или свойство предмета, а есть именно отношение между предметом и
человеком, продукт их взаимодействия. Однако при этом оставалось неясным, ка-
кова природа данного взаимодействия, поскольку отношение может быть и мате-
риальным и идеальным, и энергетическим и психологическим, и познавательным
и ценностным.
Определяя эстетическое отношение как особый род информации, мы нахо-
дим четкий ответ на этот вопрос: эстетическое отношение не есть ни материаль-
ное, ни энергетическое, но информационное, ибо информация тем и отличается
от несущего ее сигнала, что последний «включает вещественно-энергетические
характеристики, информация же свободна от них»1. «Информация является не
материей, не энергией, а категорией идеального порядка»2. Иначе говоря, при
определенных условиях столкновение некоего объекта, обладающего известны-
ми свойствами, известной качественной определенностью, структурой, формой,
и некоего субъекта, имеющего известные способности, потребности, установки,
вкус, навык восприятия, приводит к появлению некоего культурного продукта,
1 Управление, информация, интеллект. — М., 1976. — С.234.
2 Афанасьев В. Г. Социальная информация и управление обществом. — М., 1975. — С. 32.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 61
до этого не существовавшего; этот продукт не может быть адекватно обозначен ни
в физико-математических, ни в психологических терминах, ибо он есть именно
информация, получаемая субъектом о своеобразной ценности для него данного
объекта в процессе переживания этого объекта.
Эстетическая информация выступает, следовательно, как род отражения, но
не познавательного, а оценочного, т. е. такого, в котором отражаются не собствен-
ные свойства объекта, а его связь с субъектом — связь конкретно-чувственно вос-
принимаемого предмета с бескорыстно переживающим его Человеком.
Столь же продуктивно понятие «художественная информация». Оно не пе-
реименовывает какой-то из уже известных науке моментов художественной дея-
тельности, но фиксирует новый и чрезвычайно важный ее «срез». При этом сразу
же выясняется, что художественная информация принципиально отличается от
эстетической (хотя до сих пор — у М. Бензе и А. Моля, у Ю. Филипьева и У. Ри-
жинашвили — эти понятия никак не различались). Если для возникновения эсте-
тической информации достаточно, как было показано, контакта определенного
субъекта с определенным объектом, то для возникновения художественной ин-
формации необходимы гораздо более сложные условия: во-первых, наличие объ-
екта художественного отражения; во-вторых, наличие субъекта, преобразовыва-
ющего данный объект в художественный образ; в-третьих, наличие создаваемого
данным субъектом художественного текста, в котором этот образ материализует-
ся и получает тем самым независимое от создавшего его субъекта существование;
в-четвертых, наличие еще одного типа субъекта — читателя, зрителя, слушателя, к
коему адресован данный текст и который должен быть способен «декодировать»
его, раскрыть заключенное в нем художественное содержание, осуществляя акт
сотворчества, необходимый для актуализации художественной информации.
Таким образом, «художественная информация» не тождественна ни «худо-
жественному произведению», ни «художественному содержанию», ни «художе-
ственной идее» ни «художественной коммуникации», — данное понятие имеет
собственное значение, существенно важное для понимания специфики функцио-
нирования искусства: речь идет о том, что художественная информация в отличие
от эстетической информации создается совокупными усилиями двух субъектов в
процессе их художественного общения и закрепляется (опредмечивается) в про-
изведении искусства как в своем сигнальном носителе, тогда как для возникнове-
ния эстетической информации достаточно одного субъекта, вступающего в кон-
такт с объектом, — либо объектом созерцания, либо созидаемым в процессе труда
искусственным объектом. Разумеется, эстетическое переживание, возникшее
у некоего субъекта, может быть передано им — теми или иными средствами, в
том числе и средствами искусства, — другому субъекту, но, во-первых, для воз-
никновения самой эстетической информации данный коммуникативный акт не
обязателен, тогда как художественная информация возникает лишь в процессе
коммуникации; во-вторых, если эстетические чувства, оценки, суждения и пере-
даются, то передается готовыми, уже существующими и подлежащими «пересад-
ке» в чужое сознание именно такими, в то время как художественная информация
Об эвристической ценности информационного подхода в эстетике
62
Проблемы методологии
есть плод совокупного действия ее отправителя и получателя, ибо первый рас-
считывает на активное сотворчество второго, а второй оправдывает этот расчет и
посильно участвует в создании художественной информации; иначе говоря, по-
следняя возникает в процессе общения, эстетическая же информация может быть
только содержанием сообщения, отправляемого одним лицом другому.
С этим связано и различие форм опредмечивания данных типов информа-
ции. Эстетическая информация может быть опредмечена в продукте труда, со-
вершенствующего формы того, что дано природой; но, во-первых, такое ее опред-
мечивание не является необходимым для существования самой эстетической
информации — она может родиться и угаснуть в сознании созерцающего природу
человека, тогда как художественная информация не возникнет без ее опредмечи-
вания в некоем тексте, ибо только через него могут вступить в общение творящий
художник и сотворящий реципиент; во-вторых, опредмечивание эстетической ин-
формации не должно непременно придать создаваемой вещи знаковую форму, ибо
вещь эта бывает предназначена не для ее созерцаний другими, а для собственного
удовольствия ее создателя, тогда как художественная информация должна быть
опредмечена семиотическими средствами, должна принять знаковую форму, ибо
без этого немыслим диалог субъектов, совместными усилиями создающих эту ин-
формацию. Так, спектакль невозможен без зрителей, а эстетически совершенная
спортивная игра возможна без всякой ориентации на зрительское восприятие.
Принципиальное различие эстетической и художественной информации
не означает того, что они чужеродны друг другу. Напротив, именно потому, что
они различаются по своей модальности, они способны взаимодействовать, пере-
секаться и друг друга опосредовать. Так, эстетическая информация необходимо
присутствует как более или менее сильный фактор в творчестве художника и в его
отношении к изображаемому объекту, и в его отношении к созидаемому произве-
дению; столь же необходимо наличие эстетического отношения к произведению у
читателя, зрителя, слушателя. Однако, вбирая в себя эстетическую информацию
по всем этим трем каналам, художественная информация не сводится к ней, ибо
художественное творчество и художественное восприятие втягивают в себя и во-
площают всю целостность духовного мира человека, его «мысли, чувства и волю»
(В. И.Ленин), а не одно только эмоционально-эстетическое отношение к миру.
С другой стороны, участие в выработке художественной информации в
огромной мере развивает эстетическую восприимчивость людей — и художников,
и реципиентов, так как активизирует их способность порождать эстетическую
информацию: например, живопись учит нас эстетически воспринимать природу,
танец — эстетически реагировать на пластическую жизнь человеческого тела, по-
эзия — эстетически относиться к слову, к речи во всех ее обыденных проявлениях.
Сказанное позволяет понять и соотношение эстетического воспитания, и воспи-
тания художественного — как их различие, так и их органическую взаимосвязь.
Так, информационный подход помогает решению одной из самых сложных и
запутанных проблем эстетической науки — проблемы соотношения эстетическо-
го и художественного.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 63
Системный подход к комплексному
изучению искусства (1980)
История изучения художественной деятельности свидетельствует о том,
что разные науки стремились к решению этой задачи. Таково прежде всего ис-
кусствознание (литературоведение, театроведение, музыкознание, искусствове-
дение в узком смысле слова и т.п.) — группа наук, целиком посвятивших себя
исследованию различных видов искусства. Вместе с тем художественное твор-
чество находилось с древнейших времен в поле зрения философской мысли, из
недр которой в XVIII в. выделилась специальная дисциплина, названная А. Баум-
гартеном эстетикой и интерпретированная Гегелем как «философия искусства».
В XIX-ХХвв., по мере самоопределения таких отраслей знания, как психология,
социология, педагогика, семиотика, выяснялось, что каждая из них не только ис-
пытывает определенный интерес к искусству, но нередко претендует на исключи-
тельную возможность познания его глубинных закономерностей и отрицает такие
возможности у других наук, — вспомним хотя бы, как Г. Фехнер противопоставил
философской эстетике, якобы ненаучной и презрительно названной им «эстети-
кой сверху», истинно научную «эстетику снизу» — «психологическую эстетику»,
своеобразную «прикладную психологию». С подобными противопоставлениями,
основанными на альтернативной постановке вопроса и признании гносеологи-
ческих прерогатив того или иного научного подхода, мы встречаемся и в наши
дни — например, в книге советского исследователя М.Маркова «Искусство как
процесс» эстетика трактуется как «прикладная психология», тогда как П. Копнин
считал, что она должна быть «прикладной гносеологией»; Ю.Суровцев видел в
ней прикладную социологию; Ю. Борев — прикладную аксиологию; Ю. Лотман —
прикладную семиотику; М. Кливар — прикладную кибернетику; М. Бензе — при-
кладную теорию информации; Д. Биркгоф — прикладную математику...
Появление такого количества претендентов на приоритет в научном исследо-
вании художественной деятельности вызывает подчас известную растерянность,
особенно в тех случаях, когда претендентами оказываются новые науки — семи-
отика, кибернетика, теория информации... Сторонники традиционных подходов
мечут громы и молнии против тех ученых, которые идут по этим новым путям, об-
виняя их в легкомысленном следовании «моде», в насаждении «модернизма в на-
уке», нужного якобы лишь для защиты буржуазного модернизма в искусстве; од-
нако большинство ученых, понимающих несостоятельность попыток остановить
движение научной мысли, какими бы методами это ни делалось, поддерживают то
направление исследований, которое именуется- «комплексным изучением искус-
ства» и все шире развертывается в нашей стране благодаря работе созданной в 60-е
гг. Комиссии комплексного изучения художественного творчества при Научном
совете по истории мировой культуры Академии наук СССР во главе с Б. Мейла-
хом. Проведенная этой Комиссией серия симпозиумов, результаты работы которых
Системный подход к комплексному изучению искусства
64
Проблемы методологии
публиковались в специальных сборниках, убедительно доказала плодотворность
такой ориентации исследований искусства. Во всяком случае, уже сейчас можно с
полной определенностью утверждать, что художественная деятельность есть слож-
ная многомерная система, и потому ее изучение не только допускает, но непрелож-
но требует усилий целого ряда наук. Размышляя над тем, что уже сделано в этом на-
правлении нашими учеными, равно как и многими зарубежными исследователями,
испытывавшими в изучении искусства методы различных наук — искусствоведения,
философии, психологии, социологии, физиологии, математики, кибернетики, — при-
ходишь к выводу, что междисциплинарному исследованию художественной деятель-
ности не хватает единой концептуально-методологической обоснованности, которая
установила бы специфическое место каждой из названных наук при их обращении к
общему объекту исследования. Но в таком случае перед нами встает важнейший на
современном этапе развития научного изучения искусства методологический вопрос:
имеем ли мы тут дело со случайным конгломератом разных и несовместимых науч-
ных подходов или же перед нами система наук, которая, как всякая система, имеет
определенное внутреннее строение, закономерные связи между элементами? Ответ на
этот вопрос связан с исходной гносеологической проблемой соотношения объекта и
предмета исследования. В нашей теории познания общепринятым стало различение
данных понятий, основанное на том, что в одном и том же объекте познания разные
науки могут выделять различные предметы изучения; тем самым объект познания
оказывается многопредметным, что определяет возможность его разностороннего по-
знания группой наук, не дублирующих, а дополняющих друг друга в решении единой
познавательной задачи. До тех пор, пока неизвестно общее строение данного объекта,
его архитектоника, каждая наука самостоятельно выхватывает свой «кусок» из тела
объекта, не обращая внимания на соседок или даже отталкивая их и претендуя на
единоличное «владение» этим объектом... Когда же философское рассмотрение при-
водит к выявлению структуры данного объекта, описываемого как закономерно ор-
ганизованное, закономерно функционирующее и закономерно развивающееся целое,
объект этот предстает перед взором различных наук не просто как многопредметный,
но как «системнопредметный», т.е. такой, в котором различные компоненты (части,
стороны, грани, аспекты, моменты, фазы и т.д.), являющиеся предметами познания
для соответствующих наук, связаны между собой в единую систему, отчего и группа
наук, их изучающая, становится системой наук, каждая из которых занимает в этой
системе закономерно обусловленное место и вступает поэтому в строго определенные
взаимоотношения с другими науками.
С этой точки зрения, приходится заключить, что обращение разных наук к
изучению искусства оставалось до сих пор бессистемным, хаотичным, основан-
ным в худшем случае на ревнивой конкуренции, а в лучшем — на равнодушном
«мирном сосуществовании», поскольку общий объект познания не представал
перед нами как системнопредметный. Поскольку же на нынешнем уровне разви-
тия научного знания марксистская эстетика, опираясь на принципы системного
исследования, способна решить такую задачу, перед комплексным изучением ис-
кусства открываются новые заманчивые перспективы.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIINIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 65
Однако прежде всего необходимо сделать следующее уточнение. Обращение
различных наук к изучению художественной деятельности может происходить
на двух гносеологических уровнях — неспецифическом для нее и специфическом:
в первом случае та или иная наука привлекает материал искусства для иллю-
страции неких общих закономерностей, проявляющихся отнюдь не только в
искусстве, — общепсихологических, или общесоциологических, или общесеми-
отических, или общекибернетических; во втором — она стремится выявить спе-
цифическое преломление этих общих законов — психологических, социологиче-
ских и т.п. — именно в художественной деятельности; в этом случае рождаются
новые научные дисциплины, в которых (подобно хорошо известным примерам
«гибридизации» разных наук в биофизике или астроботанике) скрещиваются
эстетика и искусствознание, с одной стороны, и психология, или социология,
или семиотика — с другой; их именуют «психологией искусства», «социологией
искусства», «семиотикой искусства»...
Хотя этот круг наук исторически постепенно расширяется — психология
искусства родилась только в середине XIX в., социология искусства — в конце
XIX века, а семиотика искусства — в середине XX в., он, несомненно, ограничен
главными аспектами изучаемой системы, каждый из которых и делает необходи-
мым существование посвященной его изучению специальной отрасли знания.
Начнем с того, что реальным, «наличным бытием» искусства являются
разнообразные его произведения — романы, картины, симфонии, фильмы; по-
этому именно они должны быть прежде всего предметом изучения. Эта необ-
ходимость и породила группу наук, в самом названии которых зафиксирована
их предметная ориентация — искусствоведческие науки, каждая из которых
изучает тот или иной вид искусства или семейство родственных искусств —
например, словесных или изобразительных. Внутреннее строение искусство-
ведческих наук обусловлено структурой изучаемого предмета: с одной сторо-
ны, каждое художественное произведение уникально и должно быть изучено в
этом своем качестве: с другой стороны, каждое произведение искусства несет
в себе черты общего — общего для определенного жанра, для определенного
рода, для определенного вида, для определенного семейства искусств, равно
как и для определенного стиля, метода, направления. Соответственно, в ис-
кусствознании различаются два главных его раздела — исторический и тео-
ретический: историки искусства изучают процессы развития художественной
деятельности в самых различных масштабах — от творческой биографии от-
дельных художников до мировой истории искусства, рассматривая эти про-
цессы как переходы от одного уникального произведения к другому; теорети-
ки искусства обращаются к исследованию инвариантных свойств более или
менее широких групп произведений — законов жанра или рода, особенностей
того или иного вида искусства, специфических признаков различных стилей и
направлений. Однако и во всех этих случаях непосредственным предметом ис-
кусствоведческого изучения остается произведение искусства как объективная
предметность художественного творчества.
Системный подход к комплексному изучению искусства
66
Проблемы методологии
Но если произведение искусства опредмечивает художественно-творческую де-
ятельность, то ее изучение оказывается столь же необходимым, как и исследование
создаваемых ею продуктов; с другой стороны, известно, что продукты эти создаются
специально для того, чтобы быть распредмеченнымн в новом процессе — в художе-
ственном восприятии, которое также требует исследования его специфических за-
кономерностей. С этой точки зрения, произведение искусства есть всего лишь звено
системы «художественное творчество — художественное произведение — художе-
ственное восприятие», вне которой оно вообще не имеет никакого художественного
смысла. Между тем искусствознание не изучает и не может изучать эту систему в
целом, ибо она имеет специфическую, недоступную искусствоведческому анализу
природу: она является, во-первых, определенным психологическим процессом, так
как в сфере искусства и творчество, и восприятие — это своеобразные психические
акты и исследовать их может лишь приспособленная для данной цели специальная
наука — психология искусства; во-вторых, рассматриваемая нами система является
семиотическим процессом, так как художественное творчество имеет целью пере-
давать людям специфическую художественную информацию, используя для этой
цели различные художественные «языки»; соответственно, необходимым оказыва-
ется изучение художественных «языков», которое на нынешнем уровне развития
научного знания способна осуществить специальная наука — семиотика искусства:
работы Ю.М.Лотмана, В.В.Иванова, С.Х.Раппопорта, В.В.Медушевского и ряда
других советских ученых показывают, как складывается эта наука и сколь успеш-
ным может быть ее действие.
Необходимость и правомерность психологии искусства давно уже не вызы-
вает сомнений у ученых-марксистов; что же касается правомерности семиоти-
ки искусства, то она оспаривается и сейчас, хотя аргументы, которые при этом
приводятся, трудно признать сколько-нибудь основательными. Разумеется, без-
условно ошибочно встречающееся часто в буржуазной науке противопоставление
семиотики искусства философии искусства и других дисциплин, обращенных к
изучению художественной деятельности, — противопоставление, основанное на
убеждении, будто именно и только семиотика способна дать адекватную и точную
интерпретацию искусства, поскольку оно является особым языком. Если же ис-
ходить из не раз формулировавшегося в марксистской эстетике тезиса: «следует
говорить не об искусстве как языке, а о языке искусства» (точнее — о языках ис-
кусства), то семиотический подход окажется в комплексном изучении искусства
не только правомерным, но и необходимым, поскольку предмет семиотики искус-
ства отличается от предметов искусствознания и психологии искусства.
Существование специфической языковой семьи — художественных язы-
ков — и невозможность перекодировать выражаемую с их помощью информацию
ни на один другой язык, свидетельствует о том, что сама эта информация глубоко
своеобразна, чем и объясняется своеобразие художественных языков; более того,
уникальна информация, выражающаяся в каждом виде искусства, что и делает ее
непереводимой на языки всех других искусств. Таким образом, система «худо-
жественное творчество — художественное произведение — художественное вос-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 67
приятие» представляет собой своеобразную информационную систему, т. е. сферу
порождения и обращения специфической — художественной — информации (мы
берем понятие «информация» не в шенноновском, количественном, смысле, а в
смысле качественном, обоснованном, например, польским ученым М. Мазуром);
естественно, что изучение информационного аспекта данной системы должно
стать предметом самостоятельной науки — теории художественной информации;
поскольку эту теорию специалисты предлагают именовать информологией, интере-
сующую нас дисциплину назовем «информологией искусства».
Так проясняется характер взаимоотношений рассмотренной группы наук, об-
условленный особенностями строения изучаемого ими объекта. Этот вывод ил-
люстрирует следующая схема:
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Г"
Vi
Искусствознание
Семиотика
искусства
Психология
искусства
Информология
искусства
у
®
Схема 1
Данная система наук была бы достаточна для получения всестороннего, ис-
черпывающего знания о художественной деятельности, если бы построенная
нами модель последней представляла реальное бытие и функционирование ис-
кусства с необходимой полнотой. Между тем модель «художественное творче-
ство — художественное произведение — художественное восприятие» выделяет
лишь известную часть той социокультурной системы, в которой создается, жи-
вет и функционирует искусство и которая именуется художественной культурой
общества. Вряд ли нужно доказывать, что предметом научного изучения должно
быть не только искусство и не только художественная деятельность, в которую
оно вписано, но и художественная культура, в которую вписана художественная
деятельность.
Системный подход к комплексному изучению искусства
68
Проблемы методологии
Строение художественной культуры было охарактеризовано автором этих
строк в ряде работ, и здесь остается повторить, что оно образуется взаимосвя-
зью следующих основных компонентов: художественного производства (термин
К. Маркса) как определенного социального института, в котором актуализирует-
ся художественное творчество; художественного потребления как социального же
института, в котором актуализируется художественное восприятие; художествен-
ных ценностей, т. е. социокультурных значений произведений искусства, ради об-
ретения которых произведения эти создаются художественным производством и
передаются художественному потреблению; художественной критики, которая
служит саморегуляции художественной культуры; научного изучения всех ее ком-
понентов, которое входит в сферу художественной культуры постольку, посколь-
ку воздействует на ее функционирование, «работает» на нее.
Совершенно очевидно, что изучение данной системы именно как социо-
культурного образования, природа которого не сводится ни к психологическим,
ни к технологическим, ни к семиотическим, ни к информационным процессам,
требует мобилизации усилий особой группы наук, обладающих специфически-
ми способностями и средствами адекватного представления художественной
культуры как таковой, ее строения, функционирования и развития. В XX в. не-
которые из таких дисциплин уже выкристаллизовались, другие складываются на
наших глазах. Так, художественное производство и художественное потребление
как особым образом организованные социокультурные процессы, связь которых
образует художественную жизнь общества, стали специфическим предметом со-
циологии искусства (мы присоединяемся к определению предмета этой науки,
предложенному А. Н. Сохором, и решительно расходимся с теми учеными — на-
пример, Ю. И. Суровцевым,— которые отрицают право на существование соци-
ологии искусства как самостоятельной научной дисциплины). Художественные
ценности, взятые не сами по себе, — в этом виде они доступны не научному из-
учению, а их истолкованию художественной критикой, — а в закономерности их
порождения художественным производством и в процессе их функционирования
в художественном потреблении, взывают к усилиям специальной научной дис-
циплины, которую мы назвали бы аксиологией искусства, хотя пока она еще не
отделилась от эстетики и от социологии искусства. Что же касается изучения ху-
дожественной культуры в целом, в единстве и взаимодействии всех ее подсистем,
в исторической динамике ее формирования и эволюции, в особенностях ее функ-
ционирования в культуре, то такая наука еще не сложилась, хотя первые шаги в
этом направлении уже были сделаны И. И. Иоффе; эту науку можно назвать куль-
турологией искусства.
Картина, вырисовывающаяся на этом этапе анализа системы изучающих ис-
кусство наук, предстает в схеме 2.
Но на этом наш анализ не может завершиться. Ибо если художественная де-
ятельность «вписана» в художественную культуру общества, что и придает кон-
кретный социально-исторический характер как художественному творчеству, так
и художественному восприятию, то художественная культура, в свою очередь,
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 69
А
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ХПр
+
Культурология
искусства
Социология
искусства
Аксиология
искусства
Художественная
критика
К
• Я£
КУЛЬТУРА
ХГГо
[ ХУДОЖЕС_ТВЕ_ННАЯ ^Oj Я Т Е Л_Ь_Н 0_СТЬ
N
Искусствознание
Семиотика
искусства
Психология
искусства
Информология
искусства
V
Схема 2
«вписана» в целостную социокультурную систему. Эта последняя детерминирует
функционирование и развитие художественной культуры, делая это двояким об-
разом: во-первых, воспитывая необходимые обществу тип художника и тип зри-
теля, читателя, слушателя; во-вторых, создавая специфические организационные
формы процессов художественного творчества и художественного восприятия;
оба эти аспекта управления художественной жизнью должны стать предметом
специального изучения. До XIX века нерасчлененность эстетического знания
вела к тому, что данные проблемы рассматривались эстетикой, но затем органи-
зационный аспект связи общества и художественной культуры вошел в сферу
внимания социологии искусства, а изучение педагогического аспекта этой связи
постепенно осознавалось как самостоятельная научная задача, решение кото-
рой вело к формированию особой научной дисциплины — теории эстетическо-
го (или художественного) воспитания; мы назвали бы ее педагогикой искусства
Системный подход к комплексному изучению искусства
70
Проблемы методологии
для терминологического единообразия. Необходимость самостоятельного раз-
вития такой отрасли знания закреплена в СССР организационно — в Москве
работает Научно-исследовательский институт художественного воспитания, а
в ряде социалистических стран издаются специальные журналы, посвященные
данной проблематике. Что же касается того, как социокультурная среда управ-
ляет художественной жизнью общества, а значит, и способов самоуправления
последней в пределах, допускаемых требованиями этой среды, то данная про-
блематика отчетливо вычленяется в наше время из сферы компетенции соци-
ологии искусства, оказываясь прямым предметом кибернетического исследо-
вания; так формируется еще одна дисциплина в системе изучающих искусство
наук — кибернетика искусства.
Остается ли что-либо не «охваченным» научным изучением в этой сложной
иерархической сцепленности различных подсистем и систем? Как будто — только
одно: сама эта система систем, т.е. взаимодействие художественной деятельно-
сти и художественной культуры, художественной культуры и ее социокультурной
среды. Эту задачу способна выполнить — и всегда в той или иной мере выполня-
ла — эстетика, поскольку она является «философией искусства», а только и имен-
но философский подход позволяет достичь этой цели, не доступной ни одной кон-
кретной, частной науке1. А тем самым эстетика обретает и свою методологическую
функцию по отношению ко всем конкретным наукам, обращенным к изучению ис-
кусства, художественной деятельности, художественной культуры, усилия кото-
рых в совместном, комплексном познании общего для них объекта она способна
и признана организовать, скоординировать, способствовать сопряжению получае-
мых ими результатов.
Мы приходим, таким образом, к заключению, что многообразие научных
подходов к изучению искусства не только оправдано, но необходимо, однако
плодотворность его комплексного исследования обусловливается не самой мно-
жественностью познавательных углов зрения, но их скоординированностью,
согласованностью, взаимной соотнесенностью как выражением теоретически
обоснованного «разделения труда» между всеми изучающими искусство наука-
ми. А это «разделение труда» детерминируется строением познаваемого ими со-
вместно объекта, которое может быть выявлено лишь при его целостном рассмо-
трении и расчленении этого целого на компоненты, части, «блоки», необходимые
и достаточные для его эффективного функционирования и развития.
Заключительная обобщающая схема представляет полученное нами доста-
точно полное понимание системы изучающих искусство наук:
1 В этой связи следует признать неточным определение предмета эстетики как «художе-
ственной культуры», которое автор этих строк сформулировал во втором издании своих
«Лекций по марксистско-ленинской эстетике», заменив им слишком узкое определение эстети-
ки как «философии искусства», которое было дано в первом издании. В последних зарубежных
изданиях «Лекций» ошибка была исправлена и предмет эстетики как науки был определен по-
нятием «художественная деятельность». В свете сказанного в настоящей статье решение данно-
го вопроса нуждается, видимо, в новом уточнении.
Illllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllll
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования
S
ш
CL
О
5
/1
Культурология
искусства
Кибернетика
искусства
Социология
искусства
Аксиология
искусства
Художественная
критика
!\
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
4
\ХЩ\
худ
Н)
КУЛЬТУРА
iii
?—*
XJto
т
ОЖЕСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
N
Искусствознание
Семиотика
искусства
Психология
искусства
Информология
искусства
Педагогика
искусства
V
I
ЭСТЕТИКА
как филисофия искусства
и как методология научного
изучения искусства
Системный подход к комплексному изучению искусства
72
Проблемы методологии
Развитие системы и системность развития.
Вопросы истории и теории а 982)
История формирования общей теории систем и методологии системного ис-
следования еще не написана, возможно, потому, что она далека от завершения.
Хотя существуют уже серьезные исследования становления системного подхода,1
мы знаем пока лишь ход событий, последовательность выдвижения идей и прин-
ципов, но до сих пор не знаем тех внутренних закономерностей, которые стоят
за всеми этими фактами, не представляем себе (во всяком случае, достаточно от-
четливо) логику развития системного мышления в науке XX в. Не претендуя на то,
чтобы собственную интерпретацию этой логики считать единственно возможной,
мы надеемся все же, что некоторые важные закономерности процесса становле-
ния системной «парадигмы» в современной научной мысли она отражает.
Первым выразителем принципа системности был, несомненно, структура-
лизм. Не касаясь сейчас всего круга вопросов, связанного с этим явлением в исто-
рии науки (оно изучено у нас достаточно основательно и подвергнуто серьезной и
разносторонней критике), отметим только одну сторону дела: выделяя и абсолю-
тизируя значение структур объектов познания, структурализм тем самым исхо-
дил из предпосылки закономерной внутренней организованности этих объектов,
т.е. из признания их определенными системами. Само понятие системы могло
звучать в теоретических выкладках структуралистов, а могло и не формулиро-
ваться ими, если качество системности отождествлялось со структурностью, но
во всех случаях выявление структурной упорядоченности, организованности из-
учаемого объекта оказывалось его описанием (или моделированием) как сравни-
тельно простой системы.2Показательно, что в ходе развития методологического
осознании системного подхода его именовали обычно системно-структурным —
так явственно ощущалась связь системных и структурных представлений, и лишь
1 Берталанфи Л. фон. 1) Общая теория системы: Критический обзор.— В кн.: Исследования
по обшей теории систем. — М., 1969; 2) История и статус общей теории систем. — В кн.:
Системные исследования. Ежегодник. — М., 1973. БлаубергИ.В., Юдин Э. Г. Системный под-
ход и принцип деятельности: Методологические проблемы современной науки. — М., 1978.
2 И. В. Блауберг и Э. Г. Юдин рассматривают структурализм и системный подход как близ-
кие друг другу, но самостоятельные методологические ориентации науки XX в. (см.:
БлаубергИ.В., ЮдинЭ.Г. Становление и сущность системного подхода. — С. 13, 49). Это
объясняется тем, что они слишком узко понимают системный подход, мы же употребляем
это понятие в более широком смысле, объединяя им позиции и Л. фон Берталанфи, и
Ф.деСоссюра, и К. Леви-Стросса, и все иные позиции, которые наши исследователи опре-
деляли как «методологические направления, ориентированные на изучение системно-
структурных объектов» (там же. — С. 49). Возможно, тут следовало бы говорить, во избе-
жание недоразумений, о системном мышлении или о системной парадигме. Мы
употребляем все эти понятия как равнозначные по существу.
IIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 73
в дальнейшем возникла серьезная теоретическая проблема категориального раз-
личения понятий «система» и «структура».
Поскольку под структурой понимался (отвлекаемся от всех дефиници-
онных тонкостей) «инвариантный аспект системы» (Н.Ф.Овчинников), по-
стольку структурализм должен был противопоставить синхронический аспект
исследования диахроническому и пренебречь последним как несущественным
для понимания структурной природы изучаемых систем. Вместе с тем струк-
турализм отвлекался и от функционального аспекта их изучения, полагая
функцию чем-то производным от структуры. Понятно, что при таких установ-
ках данная методология могла вить себя особенно успешно на изучении неко-
торых систем, характер которых позволял абстрагироваться и от их функцио-
нирования, и от их развития.
Идеальным объектом такого рода оказался язык, и потому-то первые шаги
структурализма были сделаны в сфере лингвистики. Им были достигнуты наи-
более значительные успехи.3 Чтобы представить язык как «чистую структуру»,
Ф. де Соссюру нужно было только разделить язык иречь, которая есть его функцио-
нальное бытие, и отвлечься от реальной истории языка. В дальнейшем достиже-
ния структуралистской интерпретации системного подхода использовались в вы-
росшей на почве лингвистики семиотике (понятие «структурно-семиотический»
стало таким же распространенным, как и понятие «системно-структурный»4) и
в тех науках, в которых можно было представить изучаемые системы вне функ-
ционирования и развития. Идеальной моделью для таких наук была математика,
которую Бурбаки точно определил как науку о структурах?
Недостаточность структурного представления систем (мы назвали бы его
структуралистской редукцией системного подхода) стала весьма отчетливо ска-
зываться при обращении науки к тем системам, которые по самой своей природе
являются функциональными: речь идет о системах биологических и социальных.
Это привело к тому, что стало складываться новое направление системного мыш-
ления, сделавшее свои первые шаги в тектологии А. А. Богданова и достигшее зре-
лости в системах Л. фон Берталанфи и его школы, в функционализме американ-
ских социологов, в теории функциональной системы П. К. Анохина. Последний
прямо разъяснил, что он отвлекается от всех тех случаев, когда понятие «система»
употребляется в самом широком смысле, «для обозначения чего-либо упорядо-
ченного», ибо его «интересуют по преимуществу системы, обладающие способ-
ностью экстренной самоорганизации... натуральные функциональные системы
3 «Структурализм в своей реальной истории начинается не с музыковедения и кристаллогра-
фии, а с лингвистики» (ГрецкийМ.Н. Французский структурализм. — М., 1971. — С. 10). К.Леви-
Стросс сравнивал значение возникновения структурализма в лингвистике для развития науки в
целом с тем, что в свое время было сделано Ньютоном (см.: Звегинцев В. А. Структурализм в готи-
ке. — В кн.: Системный анализ и научное знание. — М., 1978. — С. 172-173).
А Показательно, что Ю.М. Лотман назвал свой первый опыт создания поэтики «Лекциями
по структуральной поэтике» (см.: Труды по знаковым системам. — Тарту, 1964, вып. 1).
5 Бурбаки Н. Очерки по истории математики. — М., 1963. — С. 251.
Развитие системы и системность развития. Вопросы истории и теории
74
Проблемы методологии
организма»6. Поскольку функционирование системы требует саморегуляции, а
принципы их способов самоуправления едины (как выяснилось, в самых различ-
ных функциональных системах — и биологических, и технических, и социокуль-
турных), постольку родившаяся в XX в. новая наука — кибернетика — стала раз-
рабатывать обобщенные представления о законах их функционирования. Таким
образом, смысл понятия «система» расширился, включив в себя наряду со струк-
турными и функциональные ее характеристики?
Обобщая устремления научной мысли XX в., Л. А. Петрушенко писал:
«Современные системные, кибернетические и информационные исследования
свидетельствуют о переходе к изучению не только объектов как таковых, но преж-
де всего и главным образом тех их связей и отношений, которые определяют их
поведение в некоей среде. В этом смысле можно сказать, что одна и та же тен-
денция в развитии науки (научного мышления) породила кибернетику, теорию
информации и теорию систем, причем в последней эта тенденция проявилась в
наиболее явной форме».8
Так, системное мышление стало сопрягать структуру и функции изучаемых
систем, ибо было установлено, что структура не является неким «в себе и для себя
бытием», а порождается функциями системы и, в свою очередь, влияет на ее функ-
ционирование. «Основную задачу функционального подхода можно сформулиро-
вать следующим образом: исходя из функции как некоторого заданного поведения
того или иного материального образования... дать прогнозы о его структуре».9 Эти
представления закрепились в ставшем широко употребительным понятии «струк-
турно-функциональный анализ».10 Третий шаг на пути эволюции системного под-
хода был сделан, когда с его помощью стали изучать такие динамические системы,
в природе которых лежит не только функционирование, но и развитие. К их числу
относятся, в первую очередь, общество, человек, культура. В самом деле, если при
решении многих познавательных задач биологические и технические науки вправе
6 Анохин П. К. Принципиальные вопросы обшей теории функциональных систем. — В кн.:
Принципы системной организации функций. — М., 1973. — С. 101.
7 Обзоры различных определений системы и опыты их классификации осуществлены в ра-
ботах Ст. Вира. В. Н. Садовского, А. И. Уемова, В. В.Дружинина и Д. С. Конторова и ряде других.
8 Петрушенко Л. А. Единство системности, организованности и самодвижения: О влиянии
философии на формирование понятий теории систем. — М., 1975. — С. 33.
9 Олицкий А. А. Функциональный и генетический методы как средство исследования био-
логических структур. — В кн.: Проблемы методологии системного исследования. — М., 1970.
— С. 248 (ср. также обоснование данной позиции в работах П. К.Анохина).
10 Говоря об основных направлениях изучения системно-структурных объектов,
И. В. Блауберг и Э. Г. Юдин ставили рядом со структурализмом и системным подходом
«структурно-функциональный анализ в социологии» (см.: Блауберг И. В., Юдин Э. Г.
Становление и сущность системного подхода. — С. 49—52). Между тем методологические
принципы Т. Парсонса, Р. Мертоиа и их единомышленников весьма отчетливо показывают,
что структурно-функциональный анализ лежит внутри, а не вне системной «парадигмы» в
науке XX в (см.: Структурно-функциональный анализ в современной социологии. — Информ.
бюллетень. — М., 1968. вып. I, № 6).
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 75
пренебрегать историческим аспектом исследования, то изучение биосоциальных и
социокультурных объектов, которые существуют лишь в исторической динамике,
в развитии, в эволюционно-революционном ритме движения, не позволяет этого
делать. Понятно поэтому, что основное сопротивление структурализму оказывали
представители исторических наук, поначалу считавшие структурный, а вместе с
ним и системный подходы вообще неприменимыми в данной области знания.
Постепенно и у самих структуралистов начался пересмотр исходного про-
тивопоставления структуры и процессуальности. Весьма показательна в этом
отношении эволюция взглядов Ж. Пиаже. Уточняя свое же определение струк-
туры, в котором она трактовалась просто как связь элементов в системе, он пи-
сал в 1968 г., что «структура характеризуется тремя качествами — целостностью,
способностью к преобразованиям и саморегуляцией».11 К аналогичным выводам
пришли К. Леви-Стросс, А. Греймас и многие другие западные ученые.
Осознание неправомерности противопоставления синхронического аспекта ис-
следования систем диахроническому привело, в конечном счете, к тому, что в мате-
матическом (!) обосновании общей теории систем появилось понятие динамической
системы, необходимость в котором, как пояснили авторы, возникает постольку, по-
скольку ученым приходится исследовать, «как система развивается во времени».12
Глубоко закономерно, что в том же направлении двигалась мысль совет-
ских ученых. Это выразилось в распространении категории структуры на про-
цессы развития, что привело к образованию таких понятий, как «хронострук-
тура» (Я.Ф.Аскин; Н.К.Серов), «интенсивная структура» (В.И.Свидерский),
«динамическая структура» (С. А. Клишина), «структура развития» (Б. А. Грушин),
«генетическая структура» (В. С. Добряков, В. С. Тюхтин), «диахроническая
структура» (Л.И.Анцыферова); в результате все более широкий круг ученых —
А.Н.Аверьянов, Л.И. Анцыферова, В.Г.Афанасьев, Б.А.Грувин, М.С.Каган,
В.П.Кузьмин, А.М.Миклин, В.Н.Сагатовский, И.Т.Фролов — стали включать
исторический аспект в методологию системного исследования. Стремление пре-
одолеть антитезу «синхрония — диахрония» реализовывалось на двух уровнях:
на первом оно выражалось в признании изменчивости системы и организующей
ее структиры;13 на втором, более высоком, оно приводило к признанию систем-
ности самого процесса развития.14 Действительно, исторические изменения си-
стемы могут носить более или менее случайный характер, не затрагивая глубин-
ных принципов ее бытия, но они могут быть и внутренне детерминированными,
11 Piaget J. Le structuralisme. Paris, 1968. — P. 6-7.
12 Месарович М., ТакахараЯ. Общая теория систем: Математические основы. — М., 1978. —
С. 32.
13 Наиболее полное обоснование такого решения проблемы дано в кн.: Аверьянов А. Н.
Система: философская категория и реальность. — М., 1976.
14 Автор этих строк прошел путь от первого уровня (см.: Каган М. С. О системном подходе
к системному подходу // Философские науки. 1973.), ко второму (см.: Каган М. С. Системность
и историзм // Философские науки. — М., 1977). Идеи, изложенные в последней статье, мы и
хотели бы и сейчас дополнить и развить.
Развитие системы и системность развития. Вопросы истории и теории
76
Проблемы методологии
закономерными для данной системы. Ясно, что только во втором случае мы име-
ем дело с развитием.
Не касаясь сейчас многих особенностей процесса развития, связанных с
возникновением нового, с переходом количества и качество и т.д., ограничимся
существенным для наших целей признанием внутренней организованности раз-
вития, наличия в нем определенной хроноструктуры, определенного ритма и
алгоритма, т. е. закона смены следующих друг за другом качественно различных
состояний, каждое из которых не просто сменяет другое, но внутренне связано с
предыдущим и с последующим, является звеном в общем закономерно развора-
чивающемся процессе.
Эта его внутренняя организованность может осуществляться по-разному.
Один ее тип — трехфазная эволюционная структура («зарождение — расцвет —
умирание») характерна для развития всех живых организмических систем.
Аналогичен алгоритм развития некоторых социокультурных образований — тех
или иных общественных формаций, художественных стилей, философских школ.
Однако вряд ли можно считать этот тип развития единственным: так, в ряде слу-
чаев система не умирает, не разрушается, а преображается, превращаясь в дру-
гую систему. Например, феодализм в Англии относительно мирно и постепенно
перерастал в капитализм. Процесс развития может быть также расчленен не на
три фазы, а на две (восхождение — нисхождение), на четыре (возникновение —
становление — расцвет — распад),15 на пять (число общественно-экономических
формаций в истории цивилизации) и т.д.
Означает ли это полную произвольность структурного членения процес-
са развития? Думается, вернее другое предположение — структурное членение
хода развития системы неизбежно зависит от его особенностей и от того, какие
именно закономерности этого многопланового процесса кладутся в основу перио-
дизации. Так, социально-исторический процесс, рассмотренный под одним углом
зрения, предстает как пятиступенчатое формационное движение, рассмотренный
под иными углами зрения — как трехчленное движение «доклассовый первобыт-
но-общинный строй — классово-антагонистический — бесклассовый коммуни-
стический» или же «докапиталистические формации — капитализм - социализм,
перерастающий в коммунизм»;16 в опытах периодизации истории культуры мно-
гие исследователи приходят к признанию четырехфазного ее членения при на-
личии переходных периодов между основными этапами.17 Чрезвычайно интерес-
ной и важной для понимания внутренней организованности развития является
15 См., напр.: Мелюхин СТ. Материя в ее единстве, бесконечности и развитии. — М., 1966.
— С. 257; Аверьянов А. Н. Система... — С. 85 и ел.
16 См. об этом подробнее в кн.: Принцип историзма в познании социальных явлений. — М., 1972.
17 Журавлев В. В. Проблемы духовной жизни общества. — Ростов н/Д.; Титаренко А. И.
Структуры нравственного сознания: Опыт историко-философского исследования. — М.,
1974; Каган М. С. 1) К изучению диалектики бытия общественного сознания. — В кн.: Проблемы
диалектики. — Л., 1975. Вып. 5; 2) Принципы построения историко-культурной типологии. —
Известия Кавказского научного центра высшей школы. — Общественные науки, № 3.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного-гуманитарного исследования 77
обнаруженная В. Н. Шевченко закономерность раздвоения процесса перехода от
одной социально-исторической формации к другой.18 Ограничимся приведенны-
ми примерами, поскольку сказанное уже позволяет сформулировать следующие
общие выводы.
1. Наличие структурной упорядоченности в процессе развития, какой бы кон-
кретный характер она ни имела, а также существование определенной структу-
ры в функционировании заставляют нас вывести понятие структуры за пределы
традиционного представления о ней как о типе синхронических «инвариантных
аспектов системы» и признать структуру способом связи элементов системы без-
относительно к тому, располагаются ли эти связи синхронически или диахрони-
чески, характеризуют ли они строение предмета, реальный способ его функциони-
рования или ход его развития. Мы считаем поэтому неточным употреблявшееся
нами прежде19 (как и большинством других ученых) при характеристике строе-
ния предметного бытия изучаемого объекта определение «структурный анализ» и
предлагаем именовать этот аспект исследования системы изучением ее архитек-
тоники. Данное понятие хорошо подчеркивает предметно-пространственный, а
также квазипространственный, т. е. мыслимый по аналогии с пространственным,
тип структуры.
2. Структура процессов развития (как бы мы ее ни называли — «динамиче-
ской», «эволюционной», «генетической» или же «хроноструктурой») проявляет-
ся во множестве различных конкретных алгоритмических и ритмических типов,
изучение и классификация которых — еще не решенная, но крайне важная задача
общей теории систем.
3. Наличие той или иной структуры, внутренней упорядоченности процес-
са, принципа его закономерного саморазвертывания говорит о том, что развитие
имеет системный характер, т. е. что следует говорить не только о развитии систе-
мы, но и о развитии как системе, т. е. о системности самого развития.
Отвлекаясь от тех многочисленных дискуссий, которые связаны с поисками
оптимального определения системы, мы ограничимся указанием на существова-
ние во всех предлагавшихся дефинициях двух компонентов — организованности
элементов множества, которое образует систему, а в системах функциональных —
функции, которая сплачивает данные элементы в единое целое и обусловливает
характер их взаимодействия (П. К. Анохин). Если же с этой точки зрения подойти
к анализу развития, то обнаружится, что данный процесс в полной мере отвеча-
ет и принципу внутренней организованности его элементов, и принципу их дей-
ственной взаимосвязи, обеспечивающей общую направленность процесса. Однако
элементы, части, подсистемы процесса развития не соположены в реальном или
18 Шевченко В. Н. 1) К характеристике диалектики общественного бытия. — Философские
науки, 1978. № 2, 4; 2). К характеристике диалектики перехода от феодализма к капитализму.
-Там же, 1979. №2.
19 См.: Каган М. С. О системном подходе к системному подходу: человеческая деятель-
ность: Опыт системного исследования. — М., 1974. — С. 22—23.
Развитие системы и системность развития. Вопросы истории и теории
78
Проблемы методологии
воображаемом пространстве, а расположены во времени как следующие одно за
другим состояния системы. В последнем случае мы имеем дело с особым классом
систем — процессуальными (историческими, эволюционными) системами.
Правомерность их квалификации как систем основана на изоморфизме
пространственных и временных структур. Нам уже приходилось касаться этого
малоизученного вопроса20 и ссылаться на исследования Л.М.Веккера, осветив-
шего психологический аспект проблемы.21 Добавим и подчеркнем, что как бы ни
были значительны различия между временем и пространством, они не затрагива-
ют способа их познания человеком, которое требует расчленения и структурного
представления того и другого, а значит, и наложения на них единых структур-
ных матриц. Так, невзирая на необходимость течения времени, на его однонаправ-
ленный, векторный характер, мы применяем к нему, как и к пространственным
структурам, категорию симметрии. В самом деле, протекание события, если оно
имеет завершенный характер, может обладать равными по длительности и про-
тивоположными по интенсивности восходящей и нисходящей ветвями — таковы
многие биологические, социальные, культурные процессы. Трехфазная струк-
тура драматического развития сюжета в пьесе А. Островского (завязка — куль-
минация— развязка) не менее симметрична, чем трехчленная пространствен-
ная структура здания Адмиралтейства А. Захарова или скульптурной группы
«Октябрь» А. Матвеева. Показательно, что формулой «абба», которой литерату-
роведы символически обозначают кольцевое строение рифмовки в строфе, мож-
но обозначить и пространственную композицию «Афинской школы» Рафаэля —
ведь для симметричной структуры в принципе безразлично, одновременно или
последовательно сцеплены составляющие ее элементы. Это значит, что принцип
структурности как таковой инвариантен по отношению к характеру бытия систе-
мы — пространственному, временному или пространственно-временному.
С этой точки зрения, становится понятным, почему одна и та же категория
ритма может использоваться для описания соотношения пространственных и
временных единиц, представляя познанию единый «модуль» пространственных
и временных отношений: мы называем ритмическим чередование вершин в созер-
цаемой нами горной гряде и чередование волн в движении морского прибоя; тем
же единым понятием мы характеризуем зримый облик многоколонного портика
архитектурного сооружения и слышимый порядок смены ударных и безударных
слогов в звучании стиха.
Разумеется, между организованными множествами пространственной и вре-
менной природы существуют не только близость, но и различия, что требует от
научного языка фиксации того и другого, самого диалектического единства обще-
го и особенного. Можно условиться, что «системными» мы будем называть только
отношения синхронического характера, но тогда инвариантные черты предметных
20 Каган М. С. О способах представления структур социальных объектов. — В кн.: Проблемы
методологии науки и научного творчества. — Л., 1977.
21 ВеккерЛ.М. Психические процессы. — Л., 1974. Т. 1. — С. 103, 56.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного-гуманитарного исследования 79
и процессуальных систем придется ковать каким-то другим, найденным в языке
или изобретенным, термином. Можно, однако, счесть не менее, если не более, це-
лесообразным обозначение понятиями «система», «системность», «системообра-
зующие отношения» общих для пространственной и временной форм бытия прин-
ципов образования внутренне упорядоченных целостностей, а особенности тех и
других, равно как пространственно-временных (функциональных) и простран-
ственно-временных (чисто идеальных), целостных образований рассматривать
как модификации этих единых системных принципов. В этом случае мы получаем
такую общую типологию систем: предметные системы; процессуальные (или исто-
рические) системы; функциональные системы; абстрактные (или идеальные) си-
стемы. Принятие того или иного способа категориальных обозначений зависит,
по-видимому, от характера познавательной задачи, от избираемого нами «интер-
вала абстракции» (Ф. В.Лазарев): если нас главным образом интересуют частные
закономерности той или иной сферы бытия, то на исследовательском языке мы
будем подчеркивать отличие данного типа системных объектов от всех других, т. е.
особое внимание уделять рассмотрению их уникальности; если же мы выбираем
более широкий масштаб исследования, то в центре внимания окажутся единые для
бытия законы самоорганизации, частные же особенности различных его сфер бу-
дут трактоваться и категориально фиксироваться как вариации по отношению к
данному инварианту.
Именно такой масштаб исследования задает общая теория систем.
Действительный масштаб обобщавшихся закономерностей в процессе ее исто-
рического становления осознавался лишь постепенно — вначале в пределах
синхронических отношений, затем в отношениях функциональных, и только
на нынешнем, высшем, этапе развития системное мышление оказывается спо-
собным как бы отойти на еще более отдаленную дистанцию по отношению к
изучаемым законам организации, включив в поле своего зрения все многооб-
разие систем, в том числе и систем процессуальной, историко-эволюционной
природы. А это значит, что лишь теперь теория систем становится действи-
тельно всеобщей, всеохватывающей, истинно философской теорией, поэтому
должны исчезнуть последние сомнения в том, что системный подход является
имманентно диалектическим. Ибо если саморазвитие есть системный процесс
и если историзм есть одна из координат системного исследования, когда оно
обращается к изучению развивающихся системных объектов, то системный
подход предстает как конкретное проявление диалектического метода в наи-
более сложных познавательных ситуациях.
Если непременным атрибутом системы является ее целостность,22 диалекти-
чески сопрягающаяся с внутренней расчлененностью и выражающаяся в иерар-
хической организованности, то и о системном процессе, т. е. о развитии как си-
стеме, мы имеем право говорить лишь в том случае, когда данный процесс имеет
22 О соотношении данных понятий см.: БлаубергИ. В. Целостность и системность. — В кн.:
Системные исследования: Ежегодник. — М., 1977.
Развитие системы и системность развития. Вопросы истории и теории
80
Проблемы методологии
целостный, завершенный характер. Различие между законченными и длящимися,
завершенными и незавершенными действиями столь существенно, что человече-
ское сознание издавна ощущает необходимость его фиксировать, выработав для
этого различные глагольные формы, например лексические в русском языке («де-
лал» и «сделал»), грамматические во французском, немецком, английском (обра-
зование различных прошедших времен от одного и того же глагола). В таких фор-
мах отражается различие между законченными и незаконченными процессами,
между теми, которые обладают целостностью, и теми, которые этим свойством не
обладают.
Здесь обнаруживается необходимость экстраполяции значения понятия «це-
лостность» с предметов, материальных и идеальных, на процессы. Эту мысль вы-
сказал К. X. Уоддингтон, вполне логично заключив, что такая постановка вопроса
ведет к признанию «целенаправленности биологического процесса», т.е. к его теле-
ологическому рассмотрению.23 Правда, во избежание недоразумений и обвинений
в финализме К. X. Уоддингтон предложил пользоваться в этом случае понятием
«квазителеологический» или введенным С. Питтендроем термином «телеологиче-
ский».24 И действительно, следует признать, что телеологический подход заключа-
ет в себе весомое рациональное зерно, которое обнаруживается именно тогда, когда
мы начинаем рассматривать процесс как целое и обнаруживаем при этом внутрен-
ние закономерности его протекания — принципы самодвижения системы, алго-
ритм ее саморазвития, что и позволяет говорить о целенаправленности процесса,
о внутренней необходимости порождения одного его состояния другим. Конечная
фаза процесса оказывается поэтому детерминированной всем ходом развития так
же, как «задана» рождением и развитием организма его смерть. Разумеется, нелепо
делать отсюда фаталистические выводы, отрицать роль личности в истории, воз-
можность многообразных вариаций процесса развития и, в этом смысле, — непред-
сказуемость будущего. И все же в определенных границах будущее предсказуемо;
потому и возможно научное предвидение, прогнозирование, проектирование, «опе-
режающее отражение» (П.К.Анохин), моделирование «потребного будущего»
(Н.А. Бернштейн)— ведь грядущее состояние системы закономерно вырастает из
настоящего, «запрограммировано» настоящим точно так же, как настоящее законо-
мерно выросло из прошлого, а прошлое — из позапрошлого...
Это значит, что при рассмотрении процесса как целого, развития как системы
диалектическое понимание соотношения закономерности и случайности, инвари-
антного и вариативного, директивных субъективных факторов, необходимости и
свободы выявляет меру разумности телеологического угла зрения на развитие,
23 Уоддингтон К. X. Основные биологические концепции. — В кн.: На пути теоретической
биологии: I. Пролегомены. — М., 1970. — С. 23.
2/1 Там же. — В этом пункте позиция выдающегося американского биолога поддержана
Н.Т.Абрамовой (см.: АбрамоваН.Т. Целостность и управление. — М., 1974. — С.42.).
Обсуждение проблемы «телеологического подхода в биологии» см. также в статье: Месарович М.
Теория систем и биология: теория систем и биология; точка зрения теоретика. — В кн.:
Системные исследования: Ежегодник. — М., 1970. — С. 143-149.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 81
включая его как органический компонент в методологическую программу си-
стемного исследования. Такая постановка вопроса проясняет способы решения
методологических проблем, связанных с изучением завершенных (целостных) и
незавершенных процессов.
Видимо, мы вправе считать системными только первые. Во всяком случае,
лишь имея представление обо всем ходе развития изучаемого объекта, от его
возникновения до его разрушения или преобразования, можно утверждать, что
перед нами системный процесс, а не простой ряд изменений системы под влия-
нием каких-то внешних или случайных внутренних факторов. Поэтому если при
изучении развития системы исходным методологическим принципом является
генетический подход, эмпирико-индуктивный эволюционизм, направляющий
движение познающей мысли, так сказать, от анатомии обезьяны к анатомии че-
ловека (мы перефразировали известное положение К. Маркса), то изучение раз-
вития как системы требует обратного методологического подхода—«от анато-
мии человека к анатомии обезьяны», ибо секрет целостности процесса заключен
именно в высшей фазе его развития и только ее правильное понимание может
осветить как фазу становления, так и фазу распада данной целостности! Отсюда
становится ясной связь между развитием системы и развитием как системой.
Прежде всего можно утверждать, что второе есть следствие первого, ибо вся
целостность процесса развития складывается из следующих одно за другим из-
менений данной системы. Однако это лишь онтологический аспект проблемы.
Гносеологический же ее аспект состоит в том, что только исходя из понимания
всего процесса развития как целостной исторической системы можно преодо-
леть чисто эмпирическую, фактографическую описательность, столь характер-
ную для плоского, позитивистского эволюционизма, и подняться до осмысле-
ния диалектики необходимости и случайности в ходе развития системы — ведь
необходимое, закономерное в данном процессе порождается именно внутренней
логикой его развития, которая есть не что иное, как структура этого развития,
придающая ему качество системности.
Правомерно ли все же заключать, что незавершенные процессы несистемны и
что их можно изучать только генетическим эмпирически-описательным способом?
Нет, разумеется, так как подобные процессы могут иметь и системный, и несистем-
ный характер. Серьезнейшая задача исследователя — установить, является ли рас-
сматриваемый им конкретный процесс простым изменением наличных состояний
системы под влиянием каких-то факторов или же это незавершенная, исторически
открытая система, находящаяся в начальной (либо в центральной) фазе своего раз-
вития. Установить это — значит раскрыть закон развития данной системы, значит
спроецировать на еще не осуществившееся будущее действие этого закона, извест-
ное нам по прошлому и настоящему, значит, в конечном счете, представить себе
данный процесс в его целостности. Целостность выступает здесь, однако, не как ре-
альное бытие системы, а как ее идеальная модель, включающая предвосхищение,
научное прогнозирование необходимого будущего, завершающего данный процесс.
Трудно найти лучший пример решения подобной задачи, чем открытие К. Марксом
Развитие системы и системность развития. Вопросы истории и теории
82
Проблемы методологии
и Ф. Энгельсом законов развития человеческого общества как исторической систе-
мы, включающей грядущую — коммунистическую — стадию.
Отсюда становится ясным не только теоретическое, но и практическое значе-
ние обосновываемого нами понимания развития как типа системности, ибо необ-
ходимость прогнозирования самых различных процессов, протекающих в нашем
обществе во имя оптимизации управления ими, связана со способностью отли-
чать процессы-системы, даже если они находятся еще в зачаточном состоянии, и
несистемные процессы, дальнейший ход изменения которых нельзя предвидеть и
управление которым основано на совершенно иных принципах.
1111111111111111111111111111111111111111111111111111 11111111111111
Раздел I. Становление методологии современного -гуманитарного исследования 83
Дополнительность и интервальность (198з)
Понятие «дополнительность», получившее категориальное значение в
квантовой механике благодаря введению Н. Бором «принципа дополнитель-
ности», до сих пор сохраняет свой методологический статус лишь в преде-
лах этой физической дисциплины. Между тем известно, что и сам Бор, и
другие физики считали возможным расширение сферы действия принци-
па дополнительности благодаря его применению в других областях знания.
На протяжении последних десятилетий такая постановка вопроса стала за-
воевывать все более широкое признание как среди ученых разных специ-
альностей — биологов, психологов, лингвистов, эстетиков, культурологов,
так и среди философов, когда они стремились осмыслить дополнительность
в ее всеобщем — и онтологическом, и гносеологическом, и методологиче-
ском — значениях1. При этом приводились примеры из самых разных сфер
природного и социального бытия, ибо оказывалось, что существуют факты,
получающие удовлетворительное объяснение лишь при подходе к ним с по-
зиций основных методологических установок, заключенных в принципе до-
полнительности.
Ограничимся сейчас одним такого рода примером, едва ли не наиболее порази-
тельным,— применением данного принципа в осуществленном К. Марксом ана-
лизе товара2 (т.е. еще до открытия Н.Бора!). В самом деле, К.Маркс вскрыл ан-
тиномически-противоречивую природу товара «чувственно-сверхчувственную»,
поскольку он предстает перед взором исследователя как нечто двойственное: как
потребительная стоимость и меновая стоимость». Причем эти его свойства обна-
руживаются не одновременно, а в разных «экспериментальных ситуациях», в раз-
ных отношениях — в отношении товара к потребителю и в отношении товаров
друг к другу3.
Даже если не принимать во внимание многочисленные другие проявления
дополнительности — в поведении человека, в жизни культуры, в функциониро-
вании языка,— уже на основании сопоставления квантово-механической и поли-
тико-экономической форм существования дополнительности можно заключить,
1 См.: Материалистическая диалектика и концепция дополнительности / Отв. ред.
Н.П.Депенчук. — Киев, 1975; Принцип дополнительности и материалистическая диалектика /
Отв. ред. Л.Б.Баженов. — М., 1976; ХюттВ.П. Концепция дополнительности и проблема объ-
ективности физического знания. — Таллин, 1977; Алексеев И. С. Концепция дополнительности:
Историко-методологический анализ. — М., 1978, и др.
2 См.: Алексеев И. С, БородкинФ.М. Принцип дополнительности в социологии //
Моделирование социальных процессов / Под ред. Э.П.Андреева, Ю.Н. Гаврилова. — М., 1970.
- С. 47.
3См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 23. - С. 50,56,81; Т. I, ч. И. - С. 394.
Дополнительность и интервальность
84
Проблемы методологии
что мы сталкиваемся здесь с широко распространенной модификацией диалекти-
ческого закона «раздвоения единого» (В. И.Ленин); ее необходимо осмыслить, по-
нять ее действительное место в бытии и гносеологическое значение отражающего
ее принципа познания.
Внимание теоретиков до сих пор привлекала лишь та форма объектив-
ной диалектики, которая свойственна процессам развития. Однако класси-
ки марксизма понимали диалектику гораздо более широко — как выражение
внутренней противоречивости бытия, сказывающейся и в простейших фор-
мах движения материи,— вспомним «Диалектику природы» Ф. Энгельса или
же примеры «раздвоения единого», приводившиеся В.И.Лениным из обла-
сти математики, физики, химии4. Особое значение в наше время имеет анализ
диалектики функционирования как в природе, так и в обществе. Между тем
если развитие действительно не обнаруживает каких-либо закономерностей
«дополнительностного» характера (оттого-то философы до сих пор либо не
обращали внимания на принцип дополнительности, либо готовы были объ-
явить его вообще «антидиалектическим»!), то процессы функционирования,
к которым неприменимы такие специфические законы развития, как отрица-
ние отрицания или переход количества в качество, в целом ряде случаев могут
быть объяснены именно с позиций принципа дополнительности. Дело в том,
что функционирование осуществляется всегда в конкретной среде, в конкрет-
ных обстоятельствах, в конкретном отношении функционирующей системы
и ее мета-системы (или подсистемы и системы, или элемента и подсистемы),
т. е. в определенном «интервале»5, в котором только и могут «проявиться»
некие потенциально присущие объекту свойства — как, скажем, способность
фотопленки фиксировать световые воздействия обнаруживается только в про-
цессе ее проявления. Нет ничего удивительного, что изменение системы вза-
имодействия, т. е. данного «интервала», может повлечь за собой радикальное
изменение свойств функционирующего объекта: так электрон обнаруживает
в одной экспериментальной ситуации волновые свойства, а в другой — корпу-
скулярные; так товар выказывает то потребительские, то меновые свойства;
так человек выступает в одном поведенческом акте как субъект, а в другом —
как объект; так личность раскрывает в разных деятельностных позициях вза-
имоисключающие черты характера...
Здесь-то и выясняется глубинная связь между такими явлениями, как «допол-
нительность» и «интервальность». Связь эта имеет изначально онтологический ха-
рактер, а затем отражается на уровне гносеологически-методологическом. Ф.В.Ла-
зарев и В. Н. Сагатовский, обосновывая понятие интервальное™, называют
«объективным интервалом» бытие, рассматриваемое исследователями в опреде-
ленных ограничивающих его рамках, и соответствующую ситуацию именуют «ин-
4 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29. - С. 316.
5 См.: Лазарев Ф. В., Трифонова М. К. Структура познания и научная революция. Гл. 2.—
М., 1980.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 85
тервальной»; она и является «объективной основой процесса абстрагирования»,
образующего определенный «интервал абстракции»6.
Описанное на данном уровне явление демонстрирует хорошо известный диа-
лектике принцип «конкретности истины» и позволяет дать ему более глубокую
интерпретацию. По меткому определению авторов статьи, интервальный подход
ведет к «операционализации принципа конкретности истины».7
Анализ принципа конкретности истины открывает глаза на то обстоятельство,
что знание, полученное при изучении функционирования объекта в определенной
ситуации — в определенном отношении с другими объектами и в определенном
же отношении с исследователем (его позицией, подходом, аспектом изучения,
применяемым прибором, методикой, категориальной матрицей), может противо-
речить знанию, получаемому при изучении того же объекта в иной ситуации — в
ином «интервале» — вплоть до получения взаимоисключающих характеристик.
Отсюда приходится сделать вывод, что синтез различных данных, получаемых
при изучении одного и того же объекта, возможен далеко не всегда — все зависит
от конкретного соотношения самих экспериментальных ситуаций. Так, невозмо-
жен синтез корпускулярных и волновых параметров элементарных частиц, или
объектных и субъектных параметров человеческого бытия (например, отноше-
ний врача к пациенту как к объекту исследования и как к другу). Эти свойства
проявляются альтернативно и оказываются друг с другом взаимосвязанными
только тем, что они принадлежат одному и тому же предмету (в приведенных
примерах— электрону или индивидууму). Но именно потому, что каждое из этих
свойств не имманентно данному предмету, а выявляется в его контакте с другим,
свойства эти могут не быть органически взаимосвязаны, ибо не испытывают друг
в друге никакой потребности.
В этом свете интервальность оказывается методологической идеей, конкрет-
но раскрывающей необходимость вычленения, «вырезания» из континуальности
бытия тех отношений между изучаемыми предметами, которые открывают не-
которые их свойства, и тех отношений между этими последними и самим иссле-
дователем, которые позволяют обнаружить данные свойства. «Интервальность»
есть, следовательно, более широкое понятие, чем «дополнительность», хотя, с
другой стороны, содержание принципа дополнительности в одном аспекте шире
содержания интервальное™ — он предполагает ведь и особый тип соотнесения
разных интервалов для получения на этой основе новой научной информации.
Мы только что обратили внимание на наличие двух типов интервальных от-
ношений, складывающихся в процессе познания,— отношений между познавае-
мым и другими объектами, с которыми он находится в некоем взаимодействии,
и отношений между ними и познающим субъектом. При изучении микромира
эти два аспекта сливаются, так как прибор, представляющий исследователя, и
6 Лазарев Ф. В., СагатовскийВ.Н. О формировании «интервального» стиля мышления //
Философские науки, 1979. — С. 69.
7 Там же. — С. 71.
Дополнительность и интервальность
86
Проблемы методологии
оказывается тем объектом, во взаимодействие с которым вступает элементарная
частица. Существует, однако, иная элементарная ситуация, наиболее ярко про-
являющаяся в гуманитарных науках. Здесь субъект познания может, а подчас вы-
нужден, хочет он того или нет, обходиться без такого посредника, каким является
в физике или физиологии прибор, т. е. искусственный объект, вводимый во вза-
имодействие с естественным для того, чтобы проявить те или иные свойства по-
следнего. Ученый — и обществовед, и культуролог — должен чаще всего осущест-
влять познавательные действия непосредственно, оперируя теми инструментами,
которые даны ему как субъекту — своими психическими «приборами» (чувствен-
ным восприятием, переживанием, воспоминанием, представлением, осмыслени-
ем, интеллектуальной обработкой).
И тогда оказывается, что перед исследователем открываются две возможно-
сти — возможность использования одних механизмов психики для подавления,
оттесненения, нейтрализации других во имя преодоления собственной субъек-
тивности (личностной, национальной, классовой, исторической) и возможность
целокупного использования всей своей психической активности, которая во всей
ее полноте и выражает качества человека как субъекта. Так, социолог, исследую-
щий связи известной формы поведения, скажем — антиобщественного, с условия-
ми жизни людей, должен отвлечься от того, как он к ней относится, какие именно
связи ему хотелось бы тут обнаружить, тогда как историк, описывающий возник-
новение и развитие некоего социального явления, например фашизма, не может и
не должен подавлять свое отношение к этому уродливому социальному явлению;
так, искусствовед, изучающий законы того или иного жанра — романа, симфонии,
портрета, — рассматривает их с объективностью естествоиспытателя, тогда как,
обращаясь к анализу конкретного художественного произведения, он не может и
не должен скрывать свое восхищение или неприятие.
Сказанное означает, что отражаемое субъектом отношение «объект — объект»
и отношение «объект — субъект» представляют собой две различные интервальные
ситуации, находящиеся в отношении дополнительности,— ситуации гносеологиче-
скую и аксиологическую. При всей неразработанности в нашей философии акси-
ологической проблематики очевидным кажется различие тех позиций, в которых
субъект абстрагируется от своего отношения к отражаемому или утверждает и вы-
ражает его. Речь должна, следовательно, идти не только об «интервале абстракции»,
но о самом абстрагировании как проявлении определенной интервальное™ отра-
жения человеком действительности. А тем самым философский анализ отражения
выходит на герменевтическую проблематику — реальную проблематику духовной
активности человека, независимую от любых ее идеалистических интерпретаций.8
В той познавательной ситуации, которая характеризуется потребностью и
способностью субъекта абстрагировать себя как субъекта (в частности, как носи-
8 См.: ГайденкоП.П. Герменевтика и кризис буржуазной культурно-исторической тради-
ции // Вопросы литературы, 1977, № 5; Горский В. С. Историко-философское истолкование
текста. — Киев, 1981.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 87
теля ценностного сознания) из добываемой теоретической информации, целью
деятельности является получение объективной истины в любом конкретном ин-
тервале, или, как говорят науковеды, объяснение изучаемого явления.9
Что же касается другой ситуации, в которой субъект неспособен или не хочет
абстрагироваться от своей субъективности, то здесь роль объяснения сводится к
минимуму, на первый же план выходит иной познавательный механизм — пони-
мание. В каких же случаях исследователь не может отречься от своей субъектив-
ности? В тех, когда его познание направлено не на объект, а на субъекта, или на
любое проявление субъективности — в событии, в поступке, в художественном
произведении, в культуре. Применительно к искусству это прекрасно сформу-
лировал М. М. Бахтин: «Увидеть и понять автора произведения — это увидеть и
понять другое, чужое сознание и его мир, то есть другой субъект... При объясне-
нии — только одно сознание, один субъект; при понимании — два сознания, два
субъекта... К объекту не может быть диалогического отношения... Понимание
всегда в какой-то мере диалогично»10.
Эта ситуация выходит, однако, далеко за пределы литературоведения и ис-
кусствоведения. В разных областях знания познавательная деятельность сталки-
вается с парадоксальной ситуацией: познать нечто — значит отнестись к нему как
к объекту; но если предметом познания становится субъект, то превратить его в
объект — значит лишить его всех субъектных качеств! Следовательно, познание
субъектом другого субъекта (и всего субъективного) должно сохранять субъект-
ные качества последнего — его самосознательность, его свободу, его уникальность,
и в то же время уметь их выявить, постичь, осмыслить. Разрешимо ли подобное
противоречие?
Вот рассуждение известного советского историка: «Сознавая трудности, со-
пряженные с установлением диалога между людьми современности и людьми дру-
гих эпох, мы не можем отказаться от попыток этот диалог завязать. Успешность
таких попыток в немалой степени зависит от применяемых исследователем мето-
дов и от того, не игнорирует ли он ожидающие его опасности. Необходим такой
подход к историческому исследованию культуры, при котором помехи "прибора",
то есть порождаемые современностью представления и ценности самого учено-
го, были бы если не сведены по возможности к минимуму, то, во всяком случае,
полностью приняты в расчет: избавиться от них нельзя; кроме того, еще больший
вопрос: представляют ли они собой только "помехи" на пути познания или же
вместе с тем служат и стимулом для понимания культуры прошлого?»11
Мы решились бы ответить на этот вопрос так: если историк рассматривает по-
знаваемое им качество объекта, которому он стремится найти некое объективное
же объяснение, его собственная субъективность является помехой к достижению
данной цели; если же он видит в познаваемом субъекта, логику действий которого
9 См.: НикитинЕ. П. Объяснение функции науки. — М., 1970.
10 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М., 1979. — С. 289-290.
11 Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. — М., 1972. — С. 18-19.
Дополнительность и интервальность
88
Проблемы методологии
он должен понять, тогда именно и только диалог, т. е. встреча двух суверенных субъ-
ектов, способен привести к решению познавательной задачи.
А.В.Луначарский писал по этому поводу, отчетливо понимая, в частности,
недостаточность чисто социологического подхода к художественному творче-
ству: «Стараться подвести под массовое явление Гете и Достоевского — бессмыс-
ленно... Личность есть огромной важности фактор в литературе, но...» Но в том-то
все и дело, что постижение личности нужно каким-то образом соотнести с соци-
альной реальностью, и Луначарский пытался это сделать: «...но фактор должен
быть понят не как нечто чуждое социологической ткани, а как нечто вытекающее
из нее, являющееся ее своеобразным порождением».12 Данный тезис вызывает,
однако, вопрос: а может ли личность как уникальный субъект порождаться «со-
циологической тканью» — ведь последняя едина, а личностей на ней вырастает
множество? И правомерно ли одним и тем же методом пытаться «понять» и лич-
ность, и этот ее безликий, массовидный социальный фон? Какова при этом роль
всего многообразия культуры?
Другой пример, из нашего времени, — рассуждения А. В. Гулыги о методоло-
гии гуманитарного знания. Философ определяет его как «знание о бесконечных
манифестациях человеческой сущности», как «своеобразную "феноменологию
духа", утверждающего себя в мире личности, в мире истории, в мире культуры».13
Признавая поэтому различие между двумя типами наук, названными неоканти-
анцами «идиографическими» и «номотетическими», А. В. Гулыга решительно
возражает против их противопоставления14 и считает возможным осуществление
синтетической задачи познания и воссоздания двух миров — социологического и
гуманитарного — в органическом единстве».15 Но как достичь такого органиче-
ского единства? Благодаря применению «образно-эмоциональных средств» или
«синтеза теоретического и эстетического освоения мира»?16 Является ли, однако,
соединение этих начал действительным синтезом, подлинно органическим со-
единением? В этом позволительно усомниться, и ни теоретические рассуждения
автора, ни приведенные им примеры этого не доказали.
М. М. Бахтин был совершенно прав, утверждая, что «безоценочное понима-
ние невозможно. Нельзя разделить понимание и оценку; они одновременны и
составляют единый целостный акт».17 Что же касается объяснения, то оно без-
оценочно по самой своей природе... Поэтому мы полностью солидаризируемся с
позицией Э. Н.Лооне, который, признавая возможность сочетания строго науч-
ных и ценностно-эстетических подходов в сочинениях историков, рассматривает
их скорее как дополнительные, нежели как синтезирующиеся}* Ибо в интересую-
12 Луначарский А. В. Этюды критические и полемические. — М., 1905. — С. 4-5.
13 Гулыга А. В. Эстетика истории. — М., 1974. — С. 35.
14 Там же.-С. 22.
15 Там же. - С. 36.
16 Там же. - С. 9, 64-65, 85, 93.
17 Бахтин М. М. Указ. соч. — С. 346.
18 ЛоонеЭ. Н. Современная философия истории. — Таллин, 1980. — С. 84-85, 129-135,198.
IIIIIIIIIIIIIMIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIMIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 89
щих нас случаях — в гуманитарных науках — сохранение познаваемого субъекта
в его субъектной позиции и отношение к нему именно как к субъекту находится
в отношении дополнительности к его изучению как объекта. Деятельностная ре-
ализация такого отношения есть общение, межсубъектное взаимодействие, а его
условием является понимание каждым партнером другого — его интенций, устрем-
лений, целей, его уникального характера и особого «рисунка», свойственного лишь
ему свободного выбора своего поведения. Понимание, совершенно справедливо
заключает В. С. Горский, «выступает результатом и в то же время существенной
предпосылкой межчеловеческого общения как важнейшей характеристики чело-
веческого бытия, человеческой деятельности».19 А это возможно лишь в том слу-
чае, если субъект оказывается способным поставить себя на место другого субъ-
екта, представить себя в его позиции, т.е. идентифицировать себя с ним. Иначе
говоря, понимание некоего субъективного события требует события, сочувствия,
мысленного соучастия, что делает эмпатию, вчувствование, условием превраще-
ния наблюдателя изучаемого события в его воображаемого участника, — таков
психологический механизм перехода с позиции «извне» на позицию «изнутри».
Для этого ученому нужны особые способности, близкие к художественной одарен-
ности, ибо в их основе лежит способность перевоплощения, способность предста-
вить себя в «воображаемых обстоятельствах», как определял К. С. Станиславский
природу актерского творчества.
Но ведь не только актер — и писатель, и живописец в такой же мере — пере-
носится в воображаемый им мир и смотрит на жизнь глазами своих героев, хотя
и остается при этом самим собою. Более того, мы имеем здесь дело с диалогиче-
ской структурой всякого человеческого общения, а не только общения художника
со своими персонажами, ибо в реальной жизни общение людей — именно общение
как взаимодействие субъектов, как диалог, а не простые коммуникативные связи
монологического характера — требует восприятия другого в его уникальности и
способности соотнести эту уникальность с твоей собственной, а это и есть не что
иное, как понимание. В научном Познании дело может складываться аналогич-
ным образом, и тогда оно основывается на понимании, а не на объяснении.
Различие этих двух ситуаций не в том, что культура как предмет познания
отличается от природы как предмета познания (так полагали неокантианцы), не
в том, что «природу мы объясняем, человека мы должны понимать» (так утверж-
дал В. Дильтей), а в том, что человек, культура, а в определенных обстоятельствах
и природа могут восприниматься нами и как объекты, и как субъекты или субъек-
тивированные объекты (ценности), и оттого во многих областях знания становит-
ся необходимой дополнительность объяснения и понимания. Историк, этнограф,
искусствовед в одних познавательных ситуациях может и должен объяснять, а в
других — понимать и интерпретировать. В этих последних случаях его позиция
оказывается как бы промежуточной между положением участников реального
общения и художника, общающегося с воображаемым и им самим создаваемым
19 Горский В. С. Указ. соч. - С. 47, 52.
Дополнительность и интервальность
90
Проблемы методологии
героем: партнер ученого-гуманитария абсолютно реален, но, как правило, уже не
существует и предстает перед исследователем только как воссоздаваемая его во-
ображением модель данной личности (социальной группы, явления культуры);
потому понимание ученого-гуманитария не тождественно художественному пере-
живанию, не говоря уже о том, что ученый должен осмыслить, вербально осознать
и сформулировать это свое понимание. Иными словами, понимание оказывается
необходимым инструментом познания в том интервале, в котором предметом по-
знания является не объект, а субъект, т. е. тогда, когда познавательная ситуация
оказывается в отношении дополнительности к ситуации познания объективных
закономерностей той же социокультурной реальности.
Распространение действия принципа дополнительности за пределы микро-
мира должно иметь ту методологическую предпосылку, что в других сферах бытия
этот принцип не может не проявлять себя специфическим образом и что поэтому
нельзя абсолютизировать те его особенности, которые присущи ему в квантовой
механике. В сфере социокультурной принцип дополнительности должен иметь
какие-то специфические черты, а при его обобщающей философской характери-
стике нужно отвлечься от тех индивидуальных отличий, которые присущи ему
как в квантово-механической, так и в социокультурной областях, и тем более — в
конкретных сферах политической экономии, лингвистики, психологии и т. п. Но в
таком случае возникает вопрос: а что является инвариантным и что, — вариатив-
ным в методологической программе, именуемой «принципом дополнительности»
в общефилософском масштабе этого понятия?
Мы уже обращали внимание на то очевидное обстоятельство, что роль прибо-
ра специфична для изучения поведения элементарных частиц и что в гуманитар-
ных науках аналогичную роль играет ценностное сознание ученого, его идеологи-
ческие позиции, его мировоззрение; можно предположить, что в психологических
исследованиях такое же «отклоняющее» действие имеет тест, вопросы которого
(или иные предлагаемые им задания) направляют в определенное русло работу
психики исследуемого индивидуума. Отсюда следует, что инвариантным для
принципа дополнительности является неустранимое в данном интервале втор-
жение познающего субъекта в добываемую им информацию, в какой бы форме
и каким бы конкретным способом оно ни происходило, тогда как другие методо-
логические процедуры предполагают очищение получаемого знания от «шумов»
субъективности (скажем, математического знания).
Факультативным же признаком принципа дополнительности нужно при-
знать количество тех интервалов, в которых обнаруживаются дополняющие
друг друга свойства исследуемого объекта. В квантовой механике этих интерва-
лов два, что и породило формулу «корпускулярно-волновой дуализм». Должна
ли, однако, сохраняться бинарность характеристик во всех других случаях?
Существуют ситуации, например ролевые проявления поведения личности,
когда изучаемый объект (в данном случае — конкретная личность) выступает не
в двух, как элементарная частица микромира или как товар, а в множеств функ-
циональных отношений, и в каждом из них обнаруживает не только различные, но
111Ш11ШШШ11Ш11Ш11Ш1Ш11ШШ1Ш1ШШ1Ш1111ШШ11
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 91
и противоположные, взаимоисключающие свойства, например мягкость и подат-
ливость в семейных отношениях, решительность и жесткость в служебных делах,
сентиментальность в художественных вкусах, эгоистическую ориентированность в
дружеских связях, нежность и альтруизм в отношениях с животными... По-видимо-
му, такая множественность ипостасей личности связана с тем, что данная система
значительно более сложна, чем электрон или товар, отчего и количество степеней
свободы в ее поведении куда больше, а значит, на несколько порядков больше число
ее свойств и возможность ее «оборачивания» в различных функциональных ситуа-
циях (вспомним знаменитую формулу Ф. М.Достоевского «Широк человек!»).
Только с этой точки зрения можно признать правомерным применение поня-
тия дополнительности в лингвистике, культурологии, искусствознании, эстети-
ке — ведь картина мира, описываемая каждым национальным языком, образ мира,
создаваемый каждым художественным стилем, содержание каждого типа культуры
относятся ко многим другим картинам, образам, содержаниям именно как дополни-
тельные и потому адекватно не переводимые ни на один другой язык, стиль, куль-
турный «код», а значит, в принципе равноправные другим языкам, стилям, культу-
рам, как равноправна каждая уникальная личность всем другим личностям.
Но в этой связи встает вопрос и о том, является ли непроницаемость корпу-
скулярных и волновых параметров элементарных частиц общим законом всех до-
полнительных ситуаций. Видимо, нет. Скорее, следует предположить, что и тут все
дело в характере исследуемой системы: чем она проще, чем механичнее ее устрой-
ство, чем полнее ее переключение из одной функциональной ситуации в другую,
тем более замкнуты, автономны, непроницаемы свойства, обнаруживаемые ею в
каждой из этих ситуаций; и напротив, чем система сложнее, чем органичнее свя-
зи между различными ее подсистемами, тем меньше степень самостоятельности,
автономности, суверенности каждой сферы ее действия. К примеру, мебель или
одежда предстает в разных функциональных позициях, если каждая из них про-
являет максимально независимые друг от друга свойства: скажем, зонт, служащий
для укрытия от дождя, превращается в трость, на которую можно опираться при
ходьбе, кресло преображается в кровать, утепляющий шарф — в декоративную
деталь платья, и т.д. Очевидно, что декоративные и утепляющие свойства шарфа
никак не зависят друг от друга, равно как эффективность зонта-трости или крес-
ла-кровати в каждом из их функциональных отношений.
Иное дело — личность, духовный мир которой, психология и поведение обла-
дают высочайшей степенью целостности и потому взаимозависимостью различ-
ных подсистем, ипостасей, функциональных проявлений. Поэтому ролевая теория
личности оборачивается метафизической, механистической трактовкой человече-
ского сознания и поведения, когда она абсолютизирует самостоятельность каждой
«роли», так же как теория «локальных цивилизаций» (шпенглеровского типа) аб-
солютизирует непереводимость каждого типа культуры на «язык» других куль-
тур. Гипотеза Сепира — Уорфа аналогичным образом трактует самостоятельность
всех словесных языков, как и вельфлиновская теория стилей — «закрытый» ха-
рактер каждой художественно-творческой системы. Однако альтернативой такой
Дополнительность и интервальность
92
Проблемы методологии
метафизичности не должно быть столь же метафизичное пренебрежение уникаль-
ностью каждого стиля, каждой культуры, каждого языка, как и автономностью
всех «позиционных» свойств личности — ее «социальных ролей». Диалектическая
интерпретация поведения этих сложных и сверхсложных систем состоит именно
в том, чтобы видеть специфичную для каждой из них меру независимости и меру
взаимосвязанности тех свойств, которые взаимодополнителъны в силу интервалъ-
ности их происхождения и проявления.
Это означает, что положение, зафиксированное квантово-механическим
принципом дополнительности, нужно считать предельным, равно как и то, которое
описывается теорией стиля культуры, обобщающего частные стилевые характе-
ристики всех ее подразделов — искусства, науки, философии и т. п. Между этими
крайними ситуациями с выраженными свойствами целостности, в одном случае,
и полной самостоятельности частей, в другом, располагается широкий спектр си-
стем, в котором соотношение и удельный вес данных свойств изменяется, но оба
свойства оказываются необходимыми и дополнительными по отношению одного
к другому; именно поэтому в том или ином интервале абстракции одно из них
может быть выявлено за счет другого, отвлечено от другого и казаться исследова-
телю единственным, если он забывает об интервальном характере самой познава-
тельной процедуры.
Такой представляется нам — в первом приближении — характеристика прин-
ципа дополнительности, взятого в его философском, а не квантово-механическом,
масштабе, и связь между дополнительностью и другим важным диалектическим
принципом — интервальностью.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 93
Система и структура (19&3)
Состояние проблемы
Разработка теории систем и методология системного исследования во многом
связана с соотнесением понятий «система» и «структура».1 Вместе с тем конкрет-
ные трактовки смыслового соотношения этих понятий остаются по сей день по-
лярными: на одном конце полюса мы встречаемся с их фактическим отождествле-
нием,2 обусловленным пониманием «структуры» как единства строения и состава
некоего множества элементов,3 а на другом — с их противопоставлением, выража-
ющимся в признании «структуры» онтологической, а «системы» — гносеологиче-
ской категорией.4 Н.Ф.Овчинников имел все основания констатировать, что,
хотя «наиболее часто понятие структура употребляется в соотношении с поня-
тием система, в литературе нет единой точки зрения на соподчинение этих двух
понятий...»5
Между тем совершенно очевидно, что общей теории систем и методоло-
гии системных исследований необходимо выработать строгое и однозначное
определение понятия «структура», позволяющее столь же однозначно соот-
нести его с понятием «система». При этом, конечно, нельзя закрывать глаза
на имеющиеся тут трудности: с одной стороны, на отсутствие в общей теории
систем единого понимания «системы»,6 а с другой — на исторически сложив-
шееся и остающееся достаточно прочным сведение структуры к одним только
пространственным, синхроническим отношениям, к «инвариантному аспекту
системы»,7 что означает не только устойчивость связей элементов при изме-
нениях субстрата, но и сохранение данных связей в процессах функциони-
рования и развития системы. Такое понимание структуры породило широко
распространившееся в науке противопоставление структурного и генетиче-
ского подходов — как при формировании методологии структурализма, так и
в неприятии эволюционистами структурного анализа как такового, поскольку
1 АгудовВ.А. Место и функция «структуры» в системе категорий материалистической
диалектики. — М., 1979.
2 Солнцев В. М. Язык как системно-структурное образование. 2-е изд. — М., 1977.
3 ТюхтинВ.С. Отражение, система, кибернетика. — М., 1972. — С. 23.
4 Платонов К. К. О системе психологии. - М., 1972. - С. 26-27, 30.
5 Овчинников Н. Структура// Философская энциклопедия. Т. 5. — М., 1970. — С. 140. См.
также: Sens et usage du terme «structure» dans les sciences humanies et socials / Ed. Par R. Bastide.
LaHayeetc, 1962.
6 Садовский В. X. Методологические проблемы исследования объектов, представляющих
собой системы // Социология в СССР / Редактор-сост. Г. В. Осинов. — М., 1965. Т. 1. — С. 40.
7 Овчинников Н. Указ. соч. — С. 140-141.
Система и структура
94
Проблемы методологии
он кажется несовместимым с анализом историческим. Отсюда же проистекает
такое соотнесение категорий «структура» и «функция», которое исходит из
внеположенности их содержания, какой бы вывод при этом ни делался — про-
тивопоставление структурного подхода функциональному или же признание
того, что «закон взаимосвязи, взаимозависимости и взаимоперехода функций
и структуры» является «генеральным путеводителем современного научного
познания».8
Автор этих строк не может не признать, что и в его предыдущих работах по-
нятие «структура» использовалось как однопорядковое с понятиями «функция»
и «развитие», в силу чего стало возможным соположение «структурного», «функ-
ционального» и «исторического» аспектов системного исследования.9 Правда,
позднее он пришел к выводу, что «структуру» неправомерно противопоставлять
ни функции, ни эволюции системы, так как и функционирование последней, и
развитие имеют свои структуры}® Аналогичные взгляды все чаще формулиро-
вались в работах советских философов на протяжении последних двадцати лет,
порождая такие необычные словосочетания, как «эволюционная структура»,
«структура функционирования» и им подобные.
В 1960г. И.В.Кузнецов предложил расширить традиционное употребление
понятия структуры, включив в него не только законы строения предметов, но и
законы строения процессов: «Вполне правомерно говорить о структуре не только
тел, но также и о структуре явлений, процессов», так как во всяком процессе «су-
ществуют определенные фазы и стадии, более или менее отличающиеся друг от
друга и следующие друг за другом в определенном порядке... Понятие структуры,
следовательно, носит всеобщий характер».11 Несколько лет спустя М. Ф. Веденов
и В. И. Кремянский отметили, что «естествоиспытателям теперь гораздо чаще
приходится изучать не статические, а динамические структуры, то есть структу-
ры процессов», причем последнее понятие относится в равной мере и к процессам
развития, и к процессам функционирования.12 В. И. Кремянский ввел временные
параметры в само определение структуры: «...структура есть устойчивая выделен-
ность, дискретность частей системы как целого и фаз или стадий процессов ее из-
менения и развития, а также устойчивая системная упорядоченность, определен-
ный строй всей совокупности связей, отношений и взаимодействий между этими
частями, фазами и стадиями».13 Позднее он предложил лаконичную дефиницию
8 Новик И.Б. О моделировании сложных систем: Филос. очерк. — М., 1965. — С. 176.
9 Каган М. С: 1) О системном подходе к системному подходу // См. с. 17—29; 2) Челове-
ческая деятельность (Опыт системного анализа) [157].
10 Каган М. С: 1) Системность и историзм (202); 2) О способах представления структур
социальных объектов (199); 3) Развитие системы и системность развития (284).
11 Кузнецов И. В. Принцип причинности и его роль в познании природы // Проблема при-
чинности в современной физике / Под ред. И. В. Кузнецова. — М., 1960. — С. 62-63.
12 Веденов М. Ф., Кремянский В. И. Соотношение структуры и функций в живой природе.
-М., 1966. С. 13-14.
13 Кремянский В. И. Структурные уровни живой материи. — М., 1969. — С. 151.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 95
структуры — «законы строения и поведения объекта»14 — и использовал понятие
«функциональной структуры» для определения структуры, следуя пониманию
этого последнего понятия, сформулированному П.К.Анохиным.15 Впрочем, еще
за десять лет до этого А. К. Астафьев и Р. А. Зобов предложили рассматривать по-
нятие «функциональная структура» как категорию философского порядка.16
Одновременно все чаще стали раздаваться голоса, предлагавшие иссле-
довать «структуру развития»,17 «динамическую структуру»,18 «хронострукту-
ру».19 В 1975 г. Г. П. Щедровицкий пришел к выводу о том, что различие между
системой функционирования и системой развития приводит к необходимости
различать функциональную структуру целого и структуру развития целого1^.
Аналогичные идеи высказывались другими специалистами. Так, К. Леви-Стросс
предложил различать два типа структур— «структуры синхронические» и «струк-
туры диахронические».21 Л.Гольдман и Ж.Пиаже разработали методологию «ге-
нетического структурализма»22 (см. также сборник статей философов ГДР под
характерным названием «Структура и процесс»23). Однако это чрезвычайно важ-
ное расширение смысла понятия «структура» не получило до сих пор теоретиче-
ского обобщения.
Из сказанного вытекают задачи, которые ставятся в настоящей статье. Во-
первых, мы стремимся показать необходимость выработки общего определения
понятия «структура», которое отразило бы реальные потребности современной
научной мысли и могло бы быть теоретически обоснованно соотнесено с поняти-
ем «система». Во-вторых, мы попытаемся наметить общую типологию структур,
которая, не отменяя существующих классификаций, дает самое общее, философ-
ски обоснованное, выделение основных типов структуры. И, наконец, в-третьих,
нашей целью является определение места структурного анализа в методологии
системных исследований. Естественно, что в пределах небольшой статьи можно
решить эти задачи лишь в первом приближении.
14 КремянскийВ.И. Методологические проблемы системного подхода к информации. —
М., 1977.-С. 49.
15 Анохин П. К. Избранные труды: Философские аспекты теории функциональной систе-
мы. - М., 1978. - С. 76.
16 Астафьев А. К., Зобов Р. А. О понятии функциональной структуры // Методологические
вопросы системно-структурного исследования: Тезисы докл. — М., 1967. — С. 39-41.
17 Грушин Б. А. Очерки логики исторического исследования. — М., 1961. — С. 72,78,83,93,177.
18 КлишинаС.А. Принцип развития и структурный анализ // Принцип развития / Отв.
ред. Я.Ф. Аскин. - Саратов, 1972. - С. 108.
19 Аскин Я.Ф. Направление времени и временная структура процессов // Пространство,
время, движение / Под ред. И. В. Кузнецова. — М., 1971. — С. 36.
20 Щедровицкий Г. П. Проблемы построения системной теории сложного «популятивно-
го» объекта // Системные исследования: Ежегодник, 1975 / Ред. кол.: И. В. Блауберг и др. — М.,
1976.-С. 210-211.
21 Sens et utsage... — P. 42.
22 Piaget J. Epistemologie des sciences de l'homme. — Paris; Gallimard, 1972. — P. 9.
23 Structur und Prozess. — Berlin, 1977.
Система и структура
96
Проблемы методологии
Структура системы, ее свойства и функции
Исходным в нашем анализе должно быть формулирование общих пред-
ставлений о системе и структуре, которые можно считать теоретически наи-
более обоснованными. Отвлекаясь от различий сходных по своей сути опре-
делений системы, предложенных в работах И. В. Блауберга, В. Н. Садовского,
Э. Г. Юдина, В. Н. Сагатовского, А. И. Уемова, А. Д. Урсула и других советских
и зарубежных специалистов,24 мы примем наиболее простую и, с нашей точ-
ки зрения, четкую дефиницию В. Н. Садовского: система есть «упорядоченное
определенным образом множество элементов, взаимосвязанных между собой
и образующих некоторое целостное единство».25 Соответственно этому, каж-
дая система имеет две составляющие — элементный состав и структуру как
систему связей между этими элементами.26 (В терминологии А. И. Уемова это
«субстрат» и «структура» системы.27)
В соответствии с этим понятия «система» и «структура» будут рассма-
триваться нами как равномасштабные — не существует бесструктурных си-
стем и внесистемных структур. Поэтому неправомерно представление, будто
«понимание системы как единства структуры и функции... представляет со-
бой шаг вперед по сравнению с более абстрактным определением системы как
совокупности элементов и структуры»,28 — неправомерно в силу неоднопо-
рядковости категорий «структура» и «функция»: с одной стороны, функци-
онируют и система в целом, и элементы внутри системы (кстати говоря, это
хорошо видно из построенной М.Хасановым схемы,29 которая, по сути дела,
опровергает его общий тезис); с другой стороны, процесс функционирования
имеет свою структуру, а в случае полифункциональности системы мы стал-
киваемся со структурой данного множества функций.
Сказанное означает, что если системная целостность образуется определен-
ным типом связей между множеством тех или иных элементов то, в принципе,
безразлично, какова природа этих элементов— являются они вещами, свойствами
или отношениями (по классификации А. И. Уемова) либо (в используемой нами
системе категорий) предметными компонентами, функциями, фазами процесса
Гибо, — и те, и другие, и третьи могут быть «единицами» системного субстрата,
что и позволяет говорить не только о функционировании системы, но и о системе
функций и о функционировании как системе, не только о развитии системы, но
24 См.: БлаубергИ.В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. — М,
1973.
25 Садовский В. Н. Указ. соч. — С. 173.
26 См.: Свидерский В. И. О диалектике элементов и структуры в объективном мире и в позна-
нии. — М., 1962; Мельников Г. П. Системология и языковые аспекты кибернетики. — М., 1973.
27 Уемов А. И. Системный подход и общая теория систем. — М., 1978.
28 ОруджевЗ.М. Диалектика как система. — М., 1973. — С. 78.
29 Хасанов М. Структура и функция в системе категорий материалистической диалектики.
-Ташкент, 1981.-С. 21.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHIIIII
Раздел I. Становление методологии современного.гуманитарного исследования 97
и о развитии как системе, или о системности развития. В результате понятие
«структура», соотносимое с понятием «система», теряет свою прикрепленность к
одному только типу систем, состоящих из вещественных, пространственно-лока-
лизованных элементов, и становится внутренним свойством всякой системы, из
каких бы элементов она ни состояла.
Такая неразрывная связь системы и структуры объясняется тем, что первая
«нуждается» в структуре именно как в «костяке», способном придать необходи-
мую силу сцепления всем ее составным частям, обеспечить прочное и устойчивое
ее бытие как целого, стабильное и эффективное ее функционирование как целого,
прогрессивное и экономное ее развитие как целого. Следовательно, система об-
ладает, так сказать, объективной потребностью в структуре (независимо от того,
осознает она эту потребность или не осознает), что позволяет говорить о функци-
ях структуры в системе.
Основная функция структуры в организуемой ею системе и заключается в
том, чтобы обеспечить системе внутреннюю прочность, устойчивость, высокую
степень сопряженности всех ее компонентов — и сложных подсистем, и элемен-
тарных частиц в каждой подсистеме, ее способность противостоять среде в каче-
стве самостоятельного, не растворяющегося в ней и так или иначе ей противо-
стоящего образования. Отсюда, из этой главной ее функции, вытекают основные
свойства структуры.
Если первая функция структуры — обеспечить системе целостное единство,
качественную определенность, то отвечающим этой функции свойством структу-
ры оказывается ее целостность. Иначе говоря, структура системы должна выра-
жать всю полноту связей между компонентами последней, а не ту или иную часть
связей, хотя бы и весьма существенных. О структуре полимера или о структуре
человеческой психики мы вправе говорить поэтому только тогда, когда имеем
основания считать, что анализ охватил все отношения между элементами моле-
кулы и психическими механизмами. В этом
смысле способы познания химических или
геометрических структур могут считаться
образцовыми.
В самом деле, если мы будем следовать
схеме Г. П. Мельникова,30 в которой элемент-
ный состав системы обозначается буквами А,
Б, В, Г, Д, а ее структура — сеть связей этих
элементов — сочетаниями букв аб, ав, вб,
бг, вд, гд, как это изображено, например, на
рис. 1, то мы можем заключить, что только
выявление всех этих шести связей позволяет
говорить о том, что мы знаем структуру дан-
ной системы. Если же мы открыли только
Мельников Г. П. Указ. соч. — С. 26-27.
Г гд Д
Рис. 1
Система и структура
98
Проблемы методологии
некоторые из них, например такие, которые зафиксированы на рис. 2, то понимания
структуры исследуемой системы мы не получим.
Отсюда следует, что структурный анализ может быть эффективен лишь
при соблюдении двух главных требований: 1) при способности исследователя
установить необходимость и достаточность выделяемых связей для существо-
вания, функционирования и развития системы; 2) при выявлении различия суб-
ординационных (разноуровневых) и координационных (одноуровневых) отноше-
ний между элементами системы.
Рис. 2
В качестве примера такого решения задачи приведем анализ языка как по-
лифункциональной системы, осуществленный в исследовании Л.А.Киселевой.
«Структурные отношения, — пишет она,— проявляются в иерархии ярусов функ-
ций, их асимметричном (или инклюзивном) отношении и субординации при со-
относительной равноправности взаимодействия и взаимосвязи функций одного
и того же яруса»; это выражается конкретно в том, что в языке ярус I консти-
туируют коммуникативная функция (или функция общения, обмена языковой
информацией) и мыслительная (или функция оформления и выражения мысли,
чувства, воли), находящиеся в органической взаимосвязи. Эти функции на функ-
циональном ярусе II предстают в виде информативной функции (или функции
сообщения, передачи языковой информации...) и прагматической (или функции
регуляции, воздействия)... Каждая из двух последних функций на следующем
функциональном ярусе — ярусе III — расчленяется на разновидности, также объ-
единенные системными связями: информативная — на номинативную, дейкти-
ческую и релятивную, а прагматическая — на побудительную, эмоциональную,
эмоционально-оценочную, экспрессивную, эстетическую и контактную. В свою
очередь, каждая из этих функций яруса III на более "глубоких" функциональных
ярусах — IV, V, VI — может быть расчленена на более мелкие (частные) функции,
выявление которых с большей надежностью можно осуществить индуктивным
путем...» Правда, при этом создается впечатление, что и на остальных ярусах автор
выделял соответствующие функции только «индуктивным путем», т. к. не приво-
дит обоснования того, почему выделяются именно эти и только эти функции на
каждом ярусе, равно как и то, почему выделяются эти ярусы; и все же безусловно
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 99
плодотворна сама установка ученого — видеть в функциях языка «не «пучок»,
не «набор», не простую совокупность, как это иногда указывается в лингвистиче-
ских работах, а систему и структуру...»31
К сожалению, в литературе понятие «структура» нередко употребляется толь-
ко потому, что оно создает видимость строгой научности, в действительности же
за ним стоят наборы произвольно выбранных и столь же произвольно друг с другом
соотнесенных (или вообще никак не соотнесенных во внутреннем «пространстве»
системы) ее компонентов, которые описываются как просто сосуществующие в
составе этой системы. В качестве иллюстраций сошлемся на собранную Е. И.Го-
ловахой коллекцию подобных описаний «структуры» индивидуальной деятель-
ности человека32.
«Среда — потребность — осознание — мотивация — решение — установ-
ка — действие» (Д.А. Кикнадзе);
«Установка — ориентация — мотив — выбор решения — деятельность»
(М. Р. Сырнева);
«Необходимость — потребность — интерес — цель — свобода»
(А. Г. Здравомыслов);
«Взаимодействие среды и личности — потребность — осознание потребно-
сти (интересы, желания, идеалы, цели) — мотив — мотивация (выбор
решения) — действие» (Ю. В. Шаров);
«Постановка цели и стремления достичь ее — осознание ряда возможностей
достижения цели — появление мотивов, подкрепляющих или опровер-
гающих эти возможности,— выбор мотивов — принятие одной из воз-
можностей в качестве решения — осуществление принятого решения»
(Г. С. Костюк);
«Цель — мотив — способ — результат» (К. К. Платонов).
Нельзя не согласиться с Е. И. Головахой. что в этих схемах вместо структу-
ры деятельности предлагаются только «конгломераты отдельных компонентов и
элементов».33 Примеры подобного мнимоструктурного анализа можно без тру-
да умножить. Конечно, гораздо легче эмпирическим путем установить наличие в
данной системе тех или иных элементов и тех или иных связей, чем решить недо-
ступную эмпирическому исследованию задачу выявления закона строения дан-
ной системы. Однако только ее решение можно назвать структурным анализом в
точном смысле этого слова.
Разумеется, обнаружение и исследование отношений между отдельными
компонентами системы полезны и тогда, когда вся сеть отношений нам еще не-
известна, а значит, неизвестно и место в ней данных конкретных отношений.
31 Киселева Л. А. Коммуникативные языковые функции и семантическое строение словес-
ного значения // Проблемы семантики / Отв. ред. В. М. Солнцев. — М., 1974.— С. 67-69.
32 ГоловахаЕ. И. Структура групповой деятельности. — Киев. 1979. — С. 55.
33 Там же. - С. 56.
Система и структура
100
Проблемы методологии
Неправомерно лишь выдавать известную нам частицу за неизвестное целое и
объявлять, как это нередко делается, «структурой системы» то, что ею не являет-
ся. Смысл данного понятия состоит именно в обозначении полноты связей между
компонентами, которая и обеспечивает само существование, а значит, и функци-
онирование этой системы.
Целостность представления структурой системы — свойство, выражающее
качественный аспект их соотношения. Весьма существен, однако, и количествен-
ный, «силовой», аспект этого отношения, обусловленный тем, что структура при-
звана обеспечить системе не только целостное, но и возможно более прочное, креп-
кое, надежное сцепление компонентов; отсюда — такое свойство структуры, как
устойчивость, однозначная определенность всех сцепляющих состав системы
«тяг» (именно это свойство позволяет представлять структуру в виде некоей фор-
мулы, графической схемы или пространственной модели). Когда же речь идет о
развитии системы, устойчивость ее структуры оборачивается консервативностью,
ибо структура не содержит потребности трансформации, являясь стабилизирую-
щим началом системы, изменения которой начинаются в ее составе, в компонен-
тах, и только это заставляет систему раньше или позже менять свою структуру.34
Поскольку же изменение компонентов системы под влиянием среды затрагива-
ет, как правило, не весь состав системы, а только ту или иную ее часть, постольку
разрушение структуры начинается с какой-то одной стороны, и процесс развития
приобретает неравномерный характер; формирование новой структуры есть пре-
одоление этой неравномерности, выравнивание динамической системы. Так, ока-
зывается, что данное свойство структуры раскрывается функционально в свете
закона диалектики неравномерности и равномерности, в процессе развития. Так,
хорошо объясняется «теория уравновешивания» Ж. Пиаже,35 которая говорит о
законах перехода в онтогенезе от одной структуры к другой, так как структура под-
держивает состояние равновесия, как бы стремясь остановить дальнейший про-
цесс, а внешние возмущения ведут к преобразованию одной структуры в другую.
Если мы вспомним теперь известное положение диалектики о мере как един-
стве качественной и количественной определенностей, то вправе будем предпо-
ложить существование интегративного, «мерного» свойства структуры, которая
выражает соотношение ее целостности и устойчивости. Такое свойство дейст-
вительно существует — оно обнаруживается при сопоставлении меры жестко-
сти (или меры пластичности) структуры в различных системах, которая, несо-
мненно, зависит прежде всего от качественного своеобразия систем. Так, степень
жесткости (пластичности) структуры технической системы иная, чем структуры
биологической системы; точно так же меры эти различны в психологической си-
стеме и в системе физиологической. Мы будем называть это свойство адаптив-
ностью структуры.
34 Свидерский В. И. Некоторые вопросы диалектики и развития. — М., 1965. — С. 163—
166.
35 Piaget J. Le structuralisme. 2-е ed. -P.: Presses Univ., 1968. - P. 95-96.
111UJ111111111111111111111111111111111
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 101
В приведенном анализе свойств и функций структуры в системе мы отвлека-
лись от особенностей разных типов систем и, соответственно, разных типов струк-
тур, стремясь выявить инвариантные отношения структуры и системы. Теперь
мы можем обратиться к рассмотрению основных типов структур.
Общая типология структур
Еще в 1965 г. В.Н.Садовский, определяя «основные задачи методологии си-
стемного исследования», первой из них счел «выделение и классификацию типов
структур системных объектов».36 К сожалению, за истекшие полтора десятилетия
решение такой задачи не было получено, хотя опыты создания типологии систем
предпринимались неоднократно.
Все же из сделанного в этом направлении отметим различение субструк-
тур, структур и суперструктур, введенное С. С. Смитом и используемое в ра-
ботах В.И.Кремянского; подразделение структур А.А.Малиновским на «жест-
кие» и «корпускулярные», или «дискретные»;37 выделение А.Л.Тахтаджяном
«скелетных», или «каркасных», и «оболочных», или «эктоскелетных», струк-
тур.38 В.В.Дружинин и А.С.Конторов сначала разделили структуры на «ие-
рархические», «неиерархические» и «смешанные», а затем расчленили их на
11 подтипов;39 В. И. Свидерский и Р. А. Зобов выделили «экстенсивные» и «ин-
тенсивные» структуры, «главные» и «неглавные», «основные» и «производные»,
«структуры-законы» и «результирующие структуры», а затем поставили вопрос о
существовании «глобальных структур», охватывающих различные аспекты стро-
ения сложных систем.40 Были предприняты также и другие попытки выделения и
классификации структур системных объектов.
По-видимому, все эти классификации, весьма полезные каждая в определен-
ных пределах, имеют частный характер и не могут считаться основополагающи-
ми, исходными в общей теории структур. Как же найти исходные принципы ти-
пологизации структур?
Самое общее членение бытия есть различение материальной и духовной (иде-
альной) его форм, что дает возможность провести такую исходную типологиза-
цию, выделив структуры материальных и идеальных систем. Первые развертыва-
ются в пространстве и во времени, что придает их структурам пространственный,
или временной, или пространственно-временной характер. У вторых отсутствует
36 См.: Социология в СССР. - М., 1965. Т. I. - С. 164-192.
37 Малиновский А. А. Теория структур и ее место в системном подходе // Системные ис-
следования: Ежегодник, 1970 / Ред. кол.: И.В.Блауберг и др. — М., 1970. — С. 14-16.
38 ТахтаджянА.Л. Тектология: история и проблемы // Системные исследования:
Ежегодник, 1971 / Ред. кол.: И. В. Блауберг и др. - М., 1972. - С. 248-250.
39 Дружинин В. В., Конторов А. С. Проблемы системологии. — М., 1976. — С. 79-83.
40 Свидерский В. И., Зобов Р. А. Некоторые философские аспекты элементно-структурных
отношений. — Л., 1970. — С. 63-64.
Система и структура
102
Проблемы методологии
вещественный субстрат, а подчас и процессуальная динамика, и поэтому они но-
сят внепространственный, а часто и вневременной характер.
Рассмотрим более детально эти два основных класса структур.
Структуры материальных систем
Хотя всякий материальный системный объект существует одновременно в
пространстве и во времени, значение этих аспектов его бытия, как правило, не-
одинаково, что и позволяет в ряде случаев в познании отвлекаться от изменений,
выражающих движение объекта во времени, и ограничиваться изучением одних
только пространственных его характеристик. Такой подход наиболее характерен
для геометрического анализа, который абстрагирует пространственные структу-
ры от форм их эмпирического выражения в реальном мире и, тем более, от изме-
нений, претерпеваемых ими в течение времени. Подход этот широко применяется
в биологических и технических науках, поскольку при моделировании структу-
ры растения или машины можно в ряде случаев безболезненно отвлечься от тех
изменений, которые с этими объектами происходят во времени. Этот подход не-
редко применим также в общественных и гуманитарных науках, например когда
изучаемый объект имеет реальное пространственное бытие (машина или произ-
ведение изобразительного искусства), когда объектом познания является некая
квазипространственная система, отвлеченная от исторических особенностей ее
развития, — скажем, общество, в котором К. Маркс выделил базис и надстройку,
что выражает константные закономерности его строения.
Данный тип структуры мы будем называть архитектоникой системы, под-
черкивая этим термином пространственный характер обозначаемых им отноше-
ний — «верх — низ», «правое — левое», «внутреннее — внешнее», «несущее — не-
сомое» и т. п.
Термин «архитектоника системы» используется П. К. Анохиным и А. А. Мали-
новским 41 как синоним «структуры»; мы же придаем ему более узкий смысл (во-
обще же его введение в категориальный аппарат теории систем представляется
тем более уместным, что по первоначальному своему смыслу «структура» озна-
чала именно соотношение частей в архитектурном сооружении, его строение).
Вполне естественно, что архитектоническое строение системы сравнительно лег-
ко поддается графическому изображению и объемному, трехмерному моделиро-
ванию (например, в схематических изображениях геологической структуры или
системы управления производством, в Резерфордовой модели атома или в «двой-
ной спирали» Уотсона - Крика).
От архитектоники кардинально отличается чисто временной тип структуры,
который можно назвать хроноструктирой, или эволюционной структурой. Как мы
уже отмечали, на него обращали внимание специалисты,42 в том числе и автор на-
41 Анохин П. К. Указ. соч. — С. 41; Малиновский А. А. Указ. соч. — С. 10.
42 Серов Н. К. Процессы и мера времени. — М., 1975.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 103
стоящей статьи. В хроноструктуре речь идет о понимании структуры процессов,
которая не имеет пространственных характеристик (хотя может быть представ-
лена пространственной фигурой, скажем, классической спиралью) и образуется
благодаря определенному соотношению сменяющих друг друга, а не рядополо-
женных, компонентов, скажем, восходящей и нисходящей ветвью целостного
процесса или сменой фаз онтогенеза — младенчества, детства, юности, зрелости,
старости, или завязкой, кульминацией и развязкой в сюжете романа. Разумеется,
далеко не каждый процесс структурирован — он развертывается нередко как
чередование случайных изменений, как внутренне недетерминированная смена
векторов. Однако далеко не каждый предмет обладает и архитектоникой, — мы
встречаемся и со случайными нагромождениями вещей, и с хаотическими, неупо-
рядоченными скоплениями тел, с конгломеративными множествами.
Хроноструктура наряду с архитектоникой представляет собой особые типы
структуры; они имеют и известные особенности, и некие инвариантные, соб-
ственно структурные свойства. Это становится очевидным при сопоставлении
формульных выражений некоторых разновидностей данных структур — скажем,
архитектонического ритма:
а^ б ^ а ^ б ^ а^ б
и хроноструктуры, порождаемой действием закона отрицания отрицания:
а - б - а' - б' - а" - б"
Сам факт использования понятия «ритм» для обозначения временных и про-
странственных структурных отношений убедительно говорит об их изоморфизме
при очевидном различии между необратимым, векторно направленным ритмом
марша и обратимым ритмическим узором орнамента.
Функционирование также имеет свою структуру, но ее природа двухмерная —
пространственно-временная. Действительно, всякое функционирование реализует-
ся процессуально, и этот процесс развертывается в пространстве, ибо выражается
он в изменениях соотношения функционирующей системы и среды, а не во внут-
ренних изменениях самой системы, которые составляют сущность процесса раз-
вития. Отсюда становится ясно, что следует принципиально различать близкие, на
первый взгляд, понятия: «функциональная структура» и «структура функциониро-
вания», так как исходные для них понятия «функция» и «функционирование» не
идентичны. Последнее понятие есть реальный пространственно-временной процесс,
в котором осуществляется определенная функция, а функция, взятая сама по себе,
виртуальна, а не актуальна, — она представляет собой предназначенность системы к
определенным действиям, ее идеальное «призвание». Поэтому функция как таковая
не имеет ни пространственного, ни временного бытия. Функция вычленяется по-
знанием и осознается им для того, чтобы объяснить реальный процесс функциониро-
вания, реальную связь функционирующей системы со средой и зависимость ее вну-
треннего устройства от того, зачем и как она функционирует. Поскольку же сложные
системы являются полифункциональными, а не монофункциональными, постольку
Система и структура
104
Проблемы методологии
между различными функциями складываются субординационные и координацион-
ные отношения, т. е. образуется некая функциональная структура (ср. анализ функ-
циональной структуры языка в работе Л.А.Киселевой). Она реализуется в струк-
туре функционирования данной системы как в реальном процессе, зависящем не
только от особенностей данной системы, но и от условий, в которых реализуются ее
функции, от обстоятельств, диктуемых состоянием среды, к примеру, изменением
климатических условий жизни организма или социокультурных условий функцио-
нирования искусства.
Наряду с системами, обладающими одномерной структурой — архитектони-
кой или хроноструктурой, существуют такие системы, строение которых двух-
или трехаспектно, т. к. они обладают и архитектоникой, и структурой функциони-
рования, и хроноструктурой. В результате, в таких сложных системах возникает
разноплановая синтетическая суперструктура. На ее существование обратили
внимание В. И. Свидерский и Р. А. Зобов,43 однако она еще не стала предметом
специального исследования. Вместе с тем очевидно, что чем более сложные си-
стемы становятся предметом научного изучения, тем непреложнее требование
совмещения разных аспектов их системного исследования, а значит, выявления
законов связи их предметных, функциональных и эволюционных структур.
Как же можно представить суперструктуру сложной системы? Видимо, преж-
де всего как структуру структур, т. е. как определенное сцепление и взаимоопос-
редование архитектоники, структуры функционирования и эволюционной струк-
туры. Резонно предполагать, что все эти структурные измерения системы должны
быть так или иначе взаимосвязаны. Эта взаимосвязь может выступать и как за-
висимость одного структурного измерения от другого (такова, согласно П. К. Ано-
хину, зависимость строения системы от ее функции), и как превращение одного
типа структуры в другой (например, превращение классово-антагонистической
структуры общественной жизни в структуру революционно преобразованного
бесклассового общества). Исследование такого рода многомерных структур — за-
дача науки завтрашнего дня.
Структуры идеальных систем
Особенности структуры идеальных объектов обусловлены, как уже было от-
мечено, тем, что последние существуют вне пространства, а нередко и вне време-
ни. Это мешает многим исследователям видеть здесь различные структурные от-
ношения.44 Между тем такие отношения необходимо возникают, когда понятия,
представления, образы так или иначе связываются в целостные системы. Каков
же характер этих связей?
43 См.: Свидерский В. И., Зобов Р. А. Указ. соч.
44 Der Strukturbegriff in den Geisteswissenschaften / Ed. Von H. Einem, K. E. Born, F. Schalk,
W. P. Schalk, W. P. Schmid. - Mainz: Wiesbaden, 1973.
Illlllllllllllllllllllllllllllllllllll
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 105
Идеальное бытие проявляется двояко — содержательно, в виде разного рода
способов отражения действительности, ее осмысления, духовного освоения (на-
ука, идеология, проектирование, искусство), и формально, в виде различных
знаковых систем, языков, обслуживающих духовные контакты между людьми.
Соответственно, мы имеем здесь дело с двумя типами структур — концептуаль-
ными и знаковыми.
Концептуальной структурой мы называем строение интеллектуального со-
держания различных духовных систем: научно-теоретических, идеологических,
художественно-образных. Законы их строения — это не что иное, как законы
логики: формальной, диалектической и специфической логики художественно-
го мышления. Близость логики и математики объясняется именно тем, что одна
описывает структуры материальных объектов (согласно известному определе-
нию Бурбаки, математика — это «наука о структурах»), а другая — структуры ин-
теллектуальных процессов.
Однако логика фиксирует самые общие закономерности концептуальных
структур. Обращаясь к анализу различных разновидностей идеальных систем, мы
видим более конкретные формы их структурной организации. Так, любая научная
теория имеет определенное внутреннее строение, т.е. субординационно-координа-
ционные связи своих разделов, проблем, идей, категорий. Аналогичное положение
имеет место и в любой сколько-нибудь последовательно развернутой идеологи-
ческой концепции — политической, юридической, этической, теологической,
философской. Специфические структуры есть в духовном содержании художест-
венного произведения, творческого метода, стиля, наконец — искусства, взятого в
целом. Поэтому научное изучение подобных систем требует выявления структур-
ной организованности каждой из них. Проникновение науковедческой, искусство-
ведческой, культурологической мысли в «тайное тайных», в секрет своеобразия
данной системы необходимо не в меньшей степени, чем при изучении молекуляр-
ной структуры химического вещества или анатомической структуры организма.
Когда же наличие структуры в духовных системах игнорируется или даже прин-
ципиально отрицается, поскольку, по убеждению некоторых философов, духов-
ная «субстанция» диффузно-текуча, нечленима и потому структурный анализ и
соответствующие способы моделирования тут вообще неприменимы, тогда науч-
ное исследование обречено на поверхностное описание или просто на выражение
чисто субъективного впечатления. Понимание структурности научного знания
непосредственно связано поэтому с характернейшими процессами современной
науки — с установлением контактов между естественными и гуманитарными
дисциплинами, ведущими к математизации последних, с развитием интегративных
тенденций во взаимоотношении между естествознанием и обществознанием.45
Чрезвычайно важно признание структурности идеальных объектов и для
воспитания строго научного мышления ученого, ибо оно начинается с умения
45 МаркарянЭ.С. Интегративные тенденции во взаимодействии общественных и есте-
ственных наук. — Ереван, 1977.
Система и структура
106
Проблемы методологии
выявлять структуру решаемой проблемы, и для формирования мастерства ху-
дожников, так как цельность произведения искусства обусловлена тем, что со
времен Гегеля эстетика называет «внутренней формой», которая есть не что иное,
как структура содержания художественного произведения.
Вместе с тем следует иметь в виду, что структура идеальных систем, будучи ее
внутренней формой, имеет не реально-пространственную, а квазипространствен-
ную природу. Иначе говоря, отношения между духовными компонентами систе-
мы являются также духовными, но предстают перед нами, как если бы они имели
материально-пространственный характер: мы говорим, например, об «основании»
научной теории, «на котором строятся» те или иные выводы, мы вычленяем раз-
личные «стороны», «грани», «аспекты» решаемой проблемы, мы переносим в тео-
рии графов и в их практическом применении структурные отношения материаль-
ных систем на системы идеальные и т.д. и т.п. Вместе с тем структуры идеальных
объектов проще, чем структуры материальные, ибо далеко не все богатство реаль-
ных пространственных отношений может быть спроецировано в духовную сферу:
мы можем, например, говорить о том, что некая научная проблема имеет две или
три стороны, но вряд ли можно представить ее со структурой октаэдра.
Сложнее обстоит дело с временными параметрами идеальных структур. До
тех пор, пока мы рассматриваем некое духовное образование как процесс — раз-
витие мысли, смену представлений, переливы чувств и т. п., — этот процесс имеет
ту же хроноструктуру, что и всякое материальное движение (экспериментальная
психология исходит поэтому из изоморфизма психологических и физиологиче-
ских процессов и судит о первых по замеряемым параметрам вторых), и у нас нет
оснований считать эту структуру «квазивременной», потому что время в отличие
от пространства характеризует жизнь духа в такой же мере, как и движение мате-
рии. Однако если мы анализируем продукты духовной деятельности как опред-
меченные (хотя бы и чисто идеальные) процессы, то структура идеи, концепции,
системы художественных образов оказывается и внепространственной, и вневре-
менной; она — воображаемая структура системы, существующей вне времени и
вне пространства, в «мире» идеальных конструктов.
Языковые структуры отличаются от структур концептуальных тем, что вы-
ражают способы организации знаковых средств, с помощью которых формулиру-
ется и транслируется та или иная концептуальная информация.
Особенности знаковых структур давно и успешно изучаются семиотикой, и
мы можем высказать в этой связи только одно замечание методологического по-
рядка. Общие законы синтактики, семантики и прагматики выводились обычно
из особенностей строения обыденных языков и искусственных языков науки,
тогда как круг знаковых систем, используемых культурой, значительно более ши-
рок. Дальнейший прогресс семиотики связан, на наш взгляд, с ее способностью
найти диалектику общего, особенного и единичного при рассмотрении всего богат-
ства языков культуры, включая все художественные языки, языки всех форм иде-
ологии, языки человеческого общения, отличающиеся от языков коммуникации.
Очевидно, например, как отличается структура музыкального языка от структуры
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 107
языка живописи или архитектуры, не говоря уже о ее отличиях от структуры на-
учных языков.46 За этими различиями стоят и некие структурные инварианты, в
силу чего семиотика должна вскрыть законы модификации общих семиотических
структур в конкретных структурах научных, художественных и т. п. типов знако-
вых систем.
В отличие от концептуальных структур знаковые структуры находятся на
уровне внешней, а не внутренней, формы и потому занимают особое место в про-
цессе материализации духовной информации. Знаки имеют материальное тело —
звуковое, пластическое, графическое, мимическое, но сами они выражают связь
этой телесности с опредмечиваемым в ней значением. Данная телесность выпол-
няет функцию знака, когда она призвана аккумулировать и транслировать некое
значение. Сами же языковые структуры нематериальны, но воплощаются в мате-
риальности звучания, чертежей, скульптурных изображений, жестов и т.д. Такова
природа грамматики и всех родственных ей структурных закономерностей в дру-
гих невербальных знаковых системах; в искусстве таковы законы композиции.
Вопрос о наличии интегральных структур правомерен для идеальных систем в
такой же мере, как и для материальных. Особенно ясно это видно на примере искус-
ства, в котором внутренняя и внешняя формы охватываются общим и целостным по-
нятием «форма». Как только искусствовед хочет осуществить анализ формы художе-
ственного произведения, он должен не только описать его внутреннюю и его внешнюю
форму, но и показать их связь, их сцепления и переходы одной в другую, т.е. выявить
структуру самой формы. Такие задачи исследования «структуры структур» — спосо-
бов связи концептуальных и знаковых структур — стоят и перед учеными, изучающи-
ми различные научные, философские и идеологические тексты.
Завершая наш типологический анализ структур, следует выделить последний,
сверхсложный, тип структуры — суперструктуру, интегрирующую идеальные и
материальные структуры. Речь идет о строении таких систем, которые синте-
тически объединяют вещественно-телесные и духовные концептуально-знаковые
подсистемы. Таков прежде всего сам человек.
В современной науке, как известно, утвердилось представление о биосо-
циальной природе человека. При этом подчеркивается, что биосоциальность
не является механическим сложением двух субстанций или же психофизиче-
ским параллелизмом, а представляет собой системное единство. Это означает,
что наряду с материальной суперструктурой бытия, функционирования и раз-
вития человека — биологической, химической, физической — и идеальной су-
перструктурой его духовной жизни (интеллектуальной и коммуникативной)
должна существовать и супер структур а, выражающая связи этих двух супер -
структур}1 Не подлежит никакому сомнению, что такая структура высшей
46 Strukture in art and in science / Ed. By G. Kipes. — New York, 1965.
47 В дальнейшем я пришел к выводу, что общая суперструктура человеческого бытия скла-
дывается из взаимосвязи трех, а не двух, субструктур — биологической, социальной и культур-
ной (см. послесловие в наст. сб.).
Система и структура
108
Проблемы методологии
степени сложности существует, — об этом говорят хотя бы закономерности он-
тогенеза, доказывающие наличие прямых связей между соматическим, анатомо-
физиологическим и психическим, духовным развитием индивидуума, равно как
и выявленные наукой связи между типами конституции и психологическими
типами. Изучение данной структуры — одна из важнейших и труднейших задач
современной науки.
Существует еще и другой системный объект, обладающий суперструктурой
подобной степени сложности,— мы имеем в виду искусство. Хотя единство ду-
ховного и материального свойственно не ему одному, а всей культуре, только в
искусстве такое единство имеет столь же органический характер, как и в челове-
ческом бытии, ибо в других культурных явлениях — научных, идеологических,
технических и т.д.— между духовным содержанием и материальной формой не
существует однозначных соответствий, поэтому одна и та же научная, идеологи-
ческая, инженерно-конструкторская информация может быть воплощена самы-
ми разными материальными средствами. В искусстве же между духовным со-
держанием и материалом существуют отношения тождества, т. е. такие прочные
структурные «скрепы», которые не позволяют перевести данное художественное
содержание в какой-либо другой материал, кроме того, который был избран ма-
стером. Выявление этой суперструктуры — и в масштабах общей эстетической
теории, и в масштабах теории отдельного вида искусства, и в масштабах анализа
отдельного художественного произведения, — необходимый аспект научного из-
учения искусства.
Резюмируя проведенный анализ, представим типологию структур в обобща-
ющей таблице.
Место структурного анализа в методологии системного исследования
Концептуальные
структуры
Знаковые структуры
Простран-
ственные
структуры
(архитек-
тоника)
Простран-
ственно-
временные
структуры
(структуры
функциони-
рования)
Временные
структуры
(хроно-
структуры)
^Я^^Я1^^^^^^^^^Ш
Структуры
структур
материально-
идеальных
систем
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 109
Из обосновываемого в данной статье понимания связи системы и структуры
следует, что неправомерны как отождествление структурного анализа с системным,
ведущее к более или менее последовательному структурализму, так и признание
структурного анализа одним из аспектов системного подхода (ранее такой позиции
придерживался наряду с другими исследователями и автор настоящей статьи).
Поскольку структурированы и бытие системы, и ее функционирование, и ее раз-
витие и поскольку во всех этих формах существования системы структура связывает
различные ее компоненты (подсистемы, а в них элементы), постольку в методологии
системного исследования структурный анализ соотносим только с элементным (или,
по терминологии А. И. Уемова, субстратным^) анализом. Абсолютизация значения
одного из них и игнорирование второго ошибочны: диалектическое мышление тре-
бует сопряжения этих двух аналитических позиций и в изучении бытия системы, и в
изучении ее функционирования, и в изучении ее развития.
Для иллюстрации этого утверждения приведем два примера. Принцип изо-
морфизма проясняется при сопоставлении трех законов: закона Ома (1), закона
теплопроводности Фурье (2) и закона фильтрующихся жидкостей Дарен (3):
1.0э = (я2-я1)^2 (1)
2.а=(Г2-Т1)/Лт (2)
3.<k = (Ar-*,)*/!?* (3)
Очевидно, что при существенном различии компонентов всех трех процессов
их структура остается одной и той же. Не менее показателен пример из совершен-
но иной области: В.М.Жирмунский как-то заметил, что в «Евгении Онегине» и
в басне Крылова о журавле и цапле, по сути дела, один и тот сюжет: сначала она
его любит, а он ее отвергает, затем он признается ей в любви, но она неприступ-
на. Несомненно, однако, что сюжетно-структурный изоморфизм должен быть
сопряжен исследователями с анализом различия образных первоэлементов обеих
художественных систем — характеров героев романа Пушена и басни Крылова.
Особое значение проблема изоморфизма и изофункционализма приобретает
в связи с развитием интегративных тенденций в современной научной мысли, что
весьма убедительно показано Э. С. Маркаряном. Без выявления структуры лю-
бой из систем самое детальное описание ее элементного состава не принесет нам
знания ни природы данной системы, ни закономерности ее поведения, ни ее дви-
жения и развития. Это значит, что «принцип инвариантности» при сопоставле-
нии разносубстратных систем, который предстает и как их изоморфизм, и как их
изофункционализм, и как их, если так можно выразиться, изоэволюционизм, столь
же существен и столь же односторонен, как «принцип уникальности», и только
соединение исследовательских установок, направленных на выявление действия
обоих этих принципов, способно привести к достаточно полной характеристике
изучаемых системных объектов.
48 Уемов А. И. Указ. соч. - С. 277-279.
Система и структура
110
Проблемы методологии
О МЕТОДОЛОГИЧЕСКОМ СВОЕОБРАЗИИ
ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ (1986)
Научная методология стала предметом специального теоретического анали-
за в XVII веке — в ставшем классическим «Рассуждении о методе» Р.Декарта, в
сочинениях Ф.Бэкона, П.Гассенди, И.Лейбница. Нетрудно, однако, увидеть, что
общие методологические проблемы ставились философами этой, да и последу-
ющих эпох, применительно к одному только естественно-научному знанию. Тут
нет ничего удивительного — именно оно представляло главный интерес для фи-
лософской мысли Нового времени; к тому же научное изучение общества, культу-
ры, человека находилось еще в зачаточном состоянии, и формировалось оно в той
мере, в какой к этим объектам познания применялись методы, апробированные
в естествознании. В эпоху Просвещения такая позиция получила теоретическое
обоснование в мировоззрении философов-материалистов, которые в борьбе с ре-
лигиозной концепцией человека приходили к выводу, что он есть явление при-
роды и должен изучаться в системе природы подобно всем другим природным
объектам. И только в XIX веке в самосознании научной мысли наметился суще-
ственный перелом в интересующем нас методологическом отношении.
Развитие обществознания потребовало выявить своеобразие методов позна-
ния социокультурной реальности. Этот вопрос стал все активнее выдвигаться в
буржуазной философско-методологической мысли конца XIX — начала XX сто-
летий на авансцену ее методологического интереса. Прямо или косвенно здесь
сказывалось стремление опровергнуть марксизм доказательством недоступности
общественной жизни научному познанию, а значит — невозможности ее целена-
правленного изменения. Об этом достаточно красноречиво говорит неокантиан-
ская концепция противоположности двух групп наук — наук о природе и наук
«о духе», или «о культуре»,— проистекающая из того, что естествознание изучает
общее, закономерное, повторяющееся, а гуманитарное знание описывает единич-
ное, случайное, неповторимое. Здесь примечательно и то, что понятия «дух» и
«культура» в определении предмета данных наук вытесняли и заменяли понятие
«общество», и то, что, будучи обреченными на одно лишь «понимание» челове-
ческого бытия и неспособные будто бы его «объяснить», как объясняет природу
естествознание, гуманитарные дисциплины оказывались в сущности уже не на-
уками, а какой-то другой, полухудожественной, полупублицистической формой
деятельности, идеалом которой является именно искусство, а не наука, — ведь
оно-то и воссоздает индивидуальное бытие во всей его конкретности.
В материалистической философии решение данной проблемы долгое время
сводилось к тому, что в обществознании научное познание органически слито с
идеологическим осмыслением познаваемых явлений. Другие аспекты методоло-
гии обществознания рассматривались применительно к различным его конкрет-
ным областям — к исторической науке, литературоведению, социологии и т.д.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 111
Между тем развитие науковедческих исследований, ставшее весьма активным у
нас в последнее десятилетие, вело ко все более отчетливому осознанию необходи-
мости выявления общих черт методологии обществознания и преодоления сло-
жившейся практики сведения общих проблем науковедения к проблемам методо-
логии естественных наук. В начале 70-х годов М. М. Бахтин, вернувшись к своим
заметкам сорокалетней давности и отталкиваясь от герменевтики В. Дильтея, на-
метил целую программу исследования отличия гуманитарных наук от естествоз-
нания, определив это отличие с помощью категории «понимание»; несколько
позднее герменевтическая проблематика стала интересовать наших философов.
Так, в 1977 г. А. А. Брудный решительно заявил: «Нам нужна наука, которой еще
нет. Наука понимать»,— хотя и сомневался, должна ли в этом случае идти речь о
«науке понимать» или об «искусстве понимать»1, а уже несколько лет спустя был
опубликован ряд работ, специально посвященных проблеме понимания2. Если
вспомнить, что за десять лет до этого Е. П. Никитин мог назвать свою монографию
«Объяснение — функция науки», полностью обходя вопрос о соотношении объ-
яснения и понимания, станет очевидной серьезность произошедшего поворота.
Рассмотрение методологических проблем, как и всяких иных, должно иметь
свою отрефлектированную методологию. В этой связи нельзя не задуматься
прежде всего над начальным пунктом нашего исследования.
В неокантианской концепции, не затронутой в данном пункте позднейшей
критикой, исходным является различение в предмете познания единичного и
общего. Не подлежит сомнению, что их различие существенно, равно как раз-
личие между материальным и духовным или между природным и культурным,
естественным и общественным. Не следует ли считать какое-то из этих различий
исходным для постижения особенностей методологии познания?
Мы склонны усомниться в этом и расценивать методологическое значение
всех названных различий как производное для познавательной деятельности.
Истинный исходный пункт методологической дифференциации наук лежит, по
нашему мнению, глубже — в различиях между объектом и субъектом в предмете
познания. Разъясним этот тезис.
Обычно считают, что человеческое познание базируется на расщеплении
познающего субъекта и познаваемого объекта. До того, как возникло такое рас-
щепление, познание в собственном смысле слова кажется невозможным ни в
филогенезе, ни в онтогенезе, ибо оно предполагает: а) что человек сознает прин-
ципиальное отличие познаваемого от самого себя как познающего лица; б) что
тем самым преодолевается антропоморфизация, одухотворение, субъективизация
познаваемого; в) что в познаваемом различаются два плана — внешний и внутрен-
ний, явление и сущность, единичное и общее.
1 Брудный А. А. Проблема языка и мышления — это прежде всего проблема понимания //
Вопр. философии, 1977. № 6.
2 Юдин Б. Г. Объяснение и понимание // Вопр. философии, 1980. — М.; Понимание как
логико-гносеологическая проблема. — Киев, 1982; и др.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
112
Проблемы методологии
Так, раздвоение на познаваемое и познающего определялось философией
как различие между объектом и субъектом. В результате сама проблема субъек-
тно-объектных отношений стала трактоваться как чисто гносеологическая про-
блема: понятие «объект» отождествлялось с объектом познания, а «субъект» — с
субъектом познания. Оказалось, однако, что положение гораздо сложнее: с одной
стороны, субъектно-объектное отношение не чисто гносеологическое, а и аксио-
логическое, и праксеологическое отношение3, а с другой — предметом познания
может быть не только объект, но и сам субъект, ибо познавательный интерес че-
ловека не имеет границ и устремляется на все, что существует в мире: на явления
материальные и духовные, природные и социальные, физические и психические.
Почему бы, спрашивается, субъект и субъективное не должны были стать пред-
метом познания наряду со всей объективной реальностью?
В самой общей форме задачу познания субъективного решает философия.
В той мере, в какой философский анализ делает предметом теоретической реф-
лексии само отличие субъекта от объекта, а значит, стремится осознать все от-
личительные черты субъекта, его атрибуты, его специфическую энергию, филосо-
фия и осуществляет познание субъективного. Но в философии субъект предстает
на самой высокой ступени абстракции, т. е. лишается тех качеств, которые ему
присущи в реальной социокультурной практике; другими словами, философский
анализ говорит нам о том, что есть субъект как таковой, но ничего не говорит о
его конкретном бытии и конкретных формах его деятельности. Между тем чело-
век как субъект есть именно действующая сила, а не покоящееся «наличное бы-
тие», — ведь именно своей имманентной свободной активностью он и отличается
от всех объектов, от всего просто «существующего». Поэтому для философии без-
различна модальность субъекта — им может быть и отдельная личность, и соци-
альная группа, и человечество в целом; философия же рассматривает не действия
личности, не бытие семьи, класса или нации, не жизнь человечества, а прежде все-
го — субъекта как такового и субъективное как таковое в их отличии от объекта и
объективного и в их диалектической связи с объективностью. Вот почему фило-
софский анализ не способен удовлетворить в данном пункте потребности позна-
ния, ибо познанию нужно выяснить не только то, что представляет собой субъект,
но и то, что представляет собой деятельность Кутузова или Пушкина как субъек-
тов, борьба русского народа против наполеоновского нашествия и восстание де-
кабристов как деяния совокупных субъектов, жизнь Пьера Безухова и развитие
темы личности в 6-й симфонии Чайковского как образные модели субъекта, как
художественные «квазисубъекты»4.
Интерес к субъективному аспекту реальности нашел свое первоначальное
выражение в мифологии, затем реализовался в искусстве, которое, по сути дела,
3 См.: Любутин К. Н. Проблема субъекта и объекта в немецкой классической и марксист-
ско-ленинской философии. 2-е изд. — М, 1980.
4 О художественном образе как квазисубъекте см. нашу статью «Изобразительное искус-
ство в сфере человеческого общения» (Сов. Искусствознание '82. — М., 1983. Вып. 1).
IIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 113
и было способом познания объективной реальности в ее субъективном прелом-
лении, осмыслении, оценивании; однако искусство оказалось неспособным удо-
влетворить потребность в познании субъективного — хотя бы потому, что оно рас-
сказывает нам, согласно проницательному суждению Аристотеля, не о том, что
произошло, а о том, что могло бы произойти по вероятности или необходимости5.
Иначе говоря, хотя искусство утверждает свои познавательные способности тем,
что говорит нам «более об общем», чем о единичном6, оно уводит нас из мира ре-
ального в сферу вымысла, фантазии, и даже тогда, когда изображает действитель-
но произошедшее, реально существующее, приравнивает его к вымышленному,
несуществующему.
Между тем развитие культуры сохраняло — более того, развивало и обо-
стряло — потребность в познании социокультурной реальности как сферы де-
ятельности реальных субъектов, и потому рядом с античным искусством суще-
ствовала историография («логография»), биографические описания подлинных
исторических персонажей (вспомним хотя бы «Жизнеописания» Плутарха); за-
тем возникают летописи, хроники, этнографические описания, жизнеописания
художников и т. д. и т. п., вплоть до появления в XVIII-XIX веках в Европе раз-
витого исторического знания, литературоведения и искусствознания, психоло-
гии, педагогики...
Но чем дальше развивалось познание социокультурной реальности как
проявления активности человека как субъекта, а не деяний Бога и не спон-
танной активности природных сил, тем очевиднее становилась необходимость
соотнести эту область познавательной деятельности с той ее областью, кото-
рая приобрела уже отчетливые формы в естествознании — в науках о при-
роде и в тесно связанной с ними математике. XVIII век с его культом Разума
и ориентацией на природознание не позволял еще поставить этот вопрос с
достаточной резкостью, но после того, как И. Кант строго различил царство
природы и царство свободы, а романтики показали качественное отличие
свободной активности личности от процессов, протекающих в материальном
мире, необходимость осмысления особенностей гуманитарного знания стала
очевидной. Ф. Шлейермахер осознал эту необходимость острее, чем другие,
хотя движение мысли в этом направлении можно заметить и у ряда иных
представителей романтической философии и эстетики.
Дальнейшее обсуждение этого круга вопросов неокантианцами и В. Дильте-
ем, представителями герменевтического движения XX века, нескончаемая и, ви-
димо, безрезультатная их дискуссия с неопозитивистами представляется нам и
отражением совершенно реальной и крайне важной науковедческой, гносеологи-
чески-эпистемологической проблемы, и выражением методологического бесси-
лия идеалистической философии, которая кружится «вокруг да около» действи-
тельного отличия гуманитарного знания, но оказывается неспособной «схватить»
существо проблемы именно из-за недиалектической и идеалистической природы
5 Античные мыслители об искусстве. — М., 1983. — С. 160.
6 Там же.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
114
Проблемы методологии
своих общих теоретических установок. Не будем, однако, повторять все то,
что сказано философами-марксистами в ходе критики герменевтических кон-
цепций буржуазных философов, и сосредоточимся на позитивном решении
поставленной нами проблемы.
Безусловно, справедливы утверждения: «...В отличие от познания природы
в самом объекте социального познания дан субъект»7; «Фактор включенности
субъекта неустраним из социального познания»8; «...человек и мир человека, от-
крывающийся в гуманитарном познании, есть отнюдь не только объект»9.
Однако нельзя не задуматься над тем — возможно ли вообще научное, а не
художественное, познание субъекта и всего субъективного? Не представляет
ли искусство единственный путь к достижению этой цели, как кажется многим
философам-идеалистам? И не ведет ли фатально научное познание субъекта к
его превращению в объект, как полагают некоторые наши гносеологи, т. е. к утрате
субъектом в данной ситуации его субъектных качеств?
Чтобы ответить на эти вопросы, нужно прежде всего возможно более чет-
ко определить, каковы эти качества, т.е. чем субъект отличается от объекта.
Поскольку автор этих строк уже имел возможность изложить свое понимание
данной проблемы10, сформулируем кратко итоги этого исследования: человек,
социальная группа или человечество в целом становится субъектом тогда, когда
выступает как носитель деятельности по преобразованию (практическому или
духовному), познанию, ценностному осмыслению, художественному освоению
объективной реальности, вступая при этом во взаимодействие с другими субъ-
ектами; это означает, что основными атрибутами субъекта, отличающими его
от любых объектов (в том числе и от людей и общественных групп, когда они
выступают в роли объектов — предметов чьей-то деятельности), являются: ак-
тивность, опосредованная свободным выбором целей и средств своей деятель-
ности; будучи носителем свободы, каждый субъект оказывается уникальным,
отличным от всех других субъектов и в принципе невоспроизводимой, неповто-
римой системой, поскольку свободная деятельность мотивируется духовно, а не
инстинктивно-автоматически, как поведение животного, и не механически, как
работа машины, и не позиционно, как действия человека, когда он исполняет ту
или иную социальную роль.
Отсюда следует, что если познаваемый предмет интересует нас своими каче-
ствами как объект, мы изучаем его не как носителя свободной активности, а как
7 КеллеВ.Ж., КовальзонМ.Я. Теория и история (Проблемы теории исторического про-
цесса). - М., 1981. - С. 15.
8 Там же. — С. 34.
9 Попович М. В. Понимание как логико-гносеологическая проблема. — Киев. — С. 19.
10 См. нашу статью «Проблема субъектно-объектных отношений марксистской филосо-
фии» (Филос. науки, 1980. № 4).
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 115
реактивное или просто обусловленное некоей сторонней активностью существо,
как управляемое внешними для его воли силами — физическими, биологически-
ми или социальными,— то есть не как уникальное существо, а как представите-
ля вида, рода, типа, объясняемого их общими чертами. И, напротив, установка
на познание предмета как субъекта заставляет видеть в нем именно уникальное,
т. е. неповторимое в принципе существо, действие которого нельзя объяснить его
принадлежностью к некоему виду, роду, типу, нельзя дедуцировать из общего, а
можно только понять из заложенной в недрах его сознания свободы, субъектив-
ной целенаправленности, сознательного и самосознательного выбора действия в
некоем спектре возможных вариантов.
Понятно, что природа — живая, как и неорганическая, — входит в сферу по-
знавательной деятельности человека как объект: природа лишена качеств субъ-
ектное™ и должна быть познана наукой в десубъективированном виде, осво-
божденная от какого-либо мифологического, религиозного, художественного,
нравственного, эстетического осмысления. Вся история естествознания предста-
ет в этом свете как исторический процесс очищения объективности природы от
всех интерпретаций и искажений, которые вносит ее субъективация — вплоть до
очищения природы от тех форм наглядности, представимости, в коих мыслила ее
наука до XX века. Вместе с тем в известных пределах природа могла познаваться
и в субъективированном виде — это делало и делает искусство на протяжении
всей своей истории, делает это разными способами, но всегда основанными на той
субъективации объекта, которую великолепно описал Ф.Тютчев, точно форму-
лируя позиции художественного познания:
Не то, что мните вы, природа,
Не слепок, не бездушный лик.
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
Что же касается науки, то в ее пределах познание природного явления как
субъекта невозможно — невозможно потому, что природа объективно лишена ка-
честв субъектности, т.е. «души», «свободы», «любви», «языка». Естествознание
рассматривает в качестве объекта и общие закономерности физического, химиче-
ского, биологического миров, и отдельные единичные предметы, когда ему нуж-
но выявить их единичность — скажем, конфигурацию необычного кристалла или
животного, с которым производится эксперимент,— хотя очевидно, что познание
законов имеет в естественных науках гораздо больший удельный вес, чем описа-
ние отдельных предметов или явлений.
Иначе обстоит дело с познанием человека, общества, культуры. Своеобразие
этих наук не в том, что они обращены к единичным объектам, а не к общим за-
конам, а в том, что изучение объектов и в их единичном бытии, и в их всеобщей
«подданности» не является здесь единственной целью, но сочетается с познани-
ем характера и деятельности людей как субъектов, с познанием событий как про-
изведенных волею субъектов, с познанием произведений искусства как моделей
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
116
Проблемы методологии
субъектов. Напомним в этой связи известное суждение Ф. Энгельса: «...История
делается таким образом, что конечный результат всегда получается от стол-
кновения множества отдельных воль, причем каждая из этих воль становится
тем, что она есть, опять-таки благодаря массе особых жизненных обстоятельств.
Таким образом, имеется огромное количество перекрещивающихся сил, беско-
нечная группа параллелограммов сил, и из этого перекрещивания выходит одна
равнодействующая — историческое событие»11. Отсюда следует, что изучение
социокультурного процесса как такого «параллелограмма сил», в котором инте-
рес представляет его равнодействующая, требует тех же методов исследования,
которыми работает естествознание; но ведь для гуманитарного знания интерес
представляют и те «отдельные воли», из столкновения которых складывается со-
бытие, которое предстает «как продукт одной силы, действующей как целое, бес-
сознательно и безвольно»12. Далеко не всегда каждая из этих «отдельных воль»
может быть изучена, но тогда, когда она оставила после себя какие-то предмет-
ные следы, история делает ее предметом исследования в такой же мере, как и
результирующее совокупное «безволие». Перед марксистским науковедением и
встает вопрос: каковы же механизмы теоретического познания этих «отдельных
воль», т.е. всего субъективного, духовного, уникального?
Герменевтика предложила в качестве ответа на этот вопрос понятие «по-
нимание», отличая его от свойственного естественным наукам «объяснения».
Обсуждение этой категориальной пары в зарубежной и советской философской
литературе показало, что дело обстоит не так просто: с одной стороны, термин
«понимание» имеет целый спектр существенно различных значений, обозначая
и «понимание языка», и «понимание смысла», и «понимание мотивов действия»
другого лица, и «понимание объяснения», предлагаемого теоретиком13; с другой
стороны, далеко не однозначен и смысл «объяснения»; поэтому трудно удоволь-
ствоваться такой категориальной антитезой, хотя вряд ли можно предложить и
нечто лучшее для решения интересующей нас проблемы. По-видимому, дабы
многозначность слов не сыграла тут роль «идолов», затемняющих идею вместо
того, чтобы ее точно выявлять, следует оговорить тот конкретный смысл, в кото-
ром слова эти будут нами употребляться.
Под «объяснением» мы будем понимать подведение единичного под общее,
которое предполагает вскрытие этого общего как закона, как инварианта, как
«устойчивого в явлениях» (В. И.Ленин). Объяснение действительно оказывается
«функцией науки»14, но только в тех пределах, в каких она имеет дело с познани-
ем объектов — природных и социальных, физических и психических, но именно
объектов, т. е. безвольного, несвободного, повторяющегося, устойчивого, инвари-
антного; объяснение доступно и необходимо психологической науке в не мень-
11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. - С. 395-396.
12 Там же.
13 См. напр.: Понимание как логико-гносеологическая проблема.
14 См. Никитин Е.П. Объяснение — функция науки. — М., 1970.
IIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIMIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 117
шей степени, чем физике; политической экономии и социологии — в такой же
мере, как химии и биологии; искусствознанию — в такой же мере, как геологии.
Однако все науки, имеющие дело с социокультурной реальностью, не могут огра-
ничиться тем уровнем ее познания, на котором лежат законы, инварианты, струк-
туры, и с необходимостью подымаются на другой уровень, на котором находится
уникальное преломление данных законов, инвариантов, структур как результат
свободной воли субъекта, причем ученого эти преломления интересуют отнюдь
не только как манифестации закономерного, общего, они его интересуют и сами
по себе, в своем отличии от всех других проявлений этого же общего, этого же за-
кона. Так, поведение Кутузова на Бородинском поле или написание Пушкиным
«Евгения Онегина» важны исследующим их ученым и как конкретные проявле-
ния общих законов развития — военных действий в одном случае, русской лите-
ратуры — в другом, и как такие действия, которые могли быть предприняты толь-
ко Кутузовым и только Пушкиным, ибо другой полководец вел бы себя в данной
ситуации иначе, а другой поэт написал бы совсем иной роман. Неповторимость,
уникальность события столь же важна ученому-обществоведу, как и его типич-
ность, обусловленность, необходимость, более того — ему важно постичь и связь
этой необходимости с этим актом свободы.
Но как можно познать свободное действие, если оно уникально и мотивиро-
вано изнутри, из духовных глубин сознания — а нередко и подсознания — субъ-
екта? В данном контексте познать — и значит понять, но понять не в том смысле,
в каком понимают язык, логику, теорию, а в том, в каком один субъект понима-
ет другого субъекта, т. е. именно в том смысле, в каком герменевтика, начиная
с Ф. Шлейермахера, и употребляла термин «понимание»: «...Субъективное, —
утверждал «отец» герменевтики,— постигается только через понимание»15. Такое
понимание есть не что иное, как механизм и продукт общения людей.
Говоря об общении, мы хотели бы сразу уточнить, что употребляем это по-
нятие не в широком смысле «обмена информацией», в каком нередко используют
его и лингвисты, и семиотики, и психологи, и этологи (говорящие об «общении
животных»), и кибернетики (говорящие об «общении человека с машиной»), и
даже некоторые философы, не понимающие специфически философского со-
держания понятия «общение», а в смысле «межсубъектного взаимодействия».
Поэтому мы строго различаем коммуникацию как процесс передачи субъектом
какой-либо информации некоему объекту (человеку, животному, компьютеру) —
и общение как практическое и духовное взаимодействие субъектов, т. е. такую де-
ятельность, в ходе которой каждый ее участник обращается к другому как к субъ-
екту, как к равному себе, свободному, уникальному существу. В данном процессе
каждый субъект раскрывает себя другому во имя достижения максимальной сте-
пени общности — в совместном действии, в мироощущении, в системе взглядов.
Поэтому в духовном общении каждый его участник стоит перед необходимостью,
с одной стороны, исповедаться перед другим, т. е. открыть ему себя как субъекта,
15 Schleiermacher F. D. E. Hermeneutik. — Heidelberg, 1959. — S.38.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
118
Проблемы методологии
как уникальный духовный микрокосм, а с другой — понять исповедь другого, т. е.
проникнуть в его духовный мир, адекватно его воссоздать, быть может — понять
другого лучше, чем он сам себя понимает, и тем самым помочь ему лучше, тоньше,
глубже понять самого себя. А поскольку этот глубинный духовный мир «Другого»
есть целостное единство интеллектуальных и эмоциональных процессов, осо-
знаваемых и неосознанных, вербально формулируемых и невысказываемых, по-
стольку понимание субъекта — неотрывно от сопереживания, от эмпатического
проникновения в недра чужого духа. По совершенно справедливому заключению
специалиста по психофизиологии, переживание является единственным спосо-
бом познания другого человека16. Это подтверждает и представитель такой стро-
гой науки, как логика: понимание «в бахтинском смысле», говорит М. В. Попович,
«должно начаться с сочувствия, сопереживания — если нет способности пережи-
вать чужие боли и радости как свои, то о понимании не может быть речи. В неко-
тором предельном случае понимание другого человека и сводится к «вживанию»
в его психику, к сочувствованию и сочувствию»17.
В самом деле, если главный отличительный признак познания — проникно-
вение в сущность и движение от одного уровня (или порядка) сущностных связей
и отношении к другому10, то переживание становится полноценным методом по-
знания, когда необходимо проникнуть в сущность духовную, а не материальную,
в скрытые за внешними проявлениями уникальные душевные движения, детер-
минирующие поступки не алгоритмической константностью «стимул-реакция»,
а свободным выбором оптимального, с точки зрения данного субъекта, способа
действий. Понимание же оказывается осмыслением, рациональной обработкой
переживания — переживания другого или самого себя.
Понимание субъективного, осуществляемое средствами научного познания,
является особым способом перенесения в специализированную сферу познава-
тельной деятельности тех процедур, которые вырабатываются в обыденной жиз-
ни для понимания человека человеком в процессе общения. Неудивительно, что
в гуманитарных науках понимание отличается рядом особенностей от обыден-
ного понимания субъекта субъектом. Эти особенности проистекают из того, что
в реальной жизни субъект, с которым я вступаю в общение, как правило, стре-
мится быть мною понятым и всемерно помогает мне в этом (нежелание впустить
другого в свой внутренний мир попросту исключает общение, а сознательная
дезинформация партнера свидетельствует о том, что подлинного общения здесь
тоже не происходит). Что же касается понимания людей, живших в прошлом и не
ориентировавшихся в своих действиях на понимание их потомками или же рас-
считывавших совсем не на адекватное понимание их действий, а на такое, какое
им было выгодно, то такая деятельность является односторонним проявлением
16 Симонов П. В. О познавательной функции сопереживания // Вопросы философии, 1979.
№9'1.
17 Понимание как логико-гносеологическая проблема. — С. 18-19.
18 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29. - С. 227.
IIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 119
познавательной активности, что делает понимание прошлого весьма и весьма не-
простым делом. Во всяком случае, именно тут, в цепи «познание субъекта — обще-
ние — понимание», кроется существеннейшее отличие гуманитарного знания от
естествознания, что было четко осознано М. М. Бахтиным: «Точные науки — это
монологическая форма знания: интеллект созерцает вещь и высказывается о ней.
Здесь только один субъект — познающий (созерцающий) и говорящий (выска-
зывающийся). Ему противостоит только безгласная вещь. Любой объект знания
(в том числе человек) может быть воспринят и познан как вещь. Но субъект как
таковой не может восприниматься и изучаться как вещь, ибо как субъект он не
может, оставаясь субъектом, стать безгласным, следовательно, познание его мо-
жет быть только диалогическим»19.
Если попытаться конкретизировать этот общий тезис, то в гуманитарном зна-
нии можно выделить несколько разных ситуаций.
1) Исторический субъект хотел быть понятым потомками и делал все воз-
можное, дабы раскрыть себя перед ними. Таким субъектом является художник,
смысл деятельности которого и состоит в том, чтобы вовлечь в общение с собою и
современников, и потомков: потому-то он и распахивает перед ними свою душу,
стремясь возбудить в читателях, слушателях, зрителях сопереживание и истин-
ное понимание. Что касается историка искусства, то он является первоначально
обыкновенным читателем, слушателем, зрителем, но, не довольствуясь уровнем
обыденного понимания художественных текстов, он ищет доказательств пра-
вильности своей интерпретации, а затем и причин, которые породили данное со-
держание художественных творений и способов превращения этого содержания в
художественную форму. Уже тут видно, что искусствознание не ограничивается
одним только пониманием, но дополняет его объяснением — как объяснением от-
ношения «действительность — художник», так и объяснением отношения «содер-
жание — форма».
2) Исторический субъект занят деятельностью, которая не является по при-
роде своей его самовыражением как субъекта, его исповедью, формой его обще-
ния с другими людьми, — такова деятельность ученого, инженера, врача, рабочего,
крестьянина... В этом случае стремление историка понять действия такого рода
известных или безымянных людей требует умения воссоздать их образы в своем
воображении и собственными усилиями, без помощи этих персонажей, опираясь
лишь на косвенные свидетельства — письма, дневники, мемуары и т. п.,— завязать
общение с ними как с воображаемыми партнерами. Такая способность диалога с
воображаемым партнером есть общечеловеческая психологическая способность,
но у разных людей она развита в разной степени. По-видимому, проницательный
историк Культуры и есть лицо, обладающее высокоразвитой способностью обще-
ния с воображаемыми партнерами, а значит, и их глубокого понимания.
3) Исторический субъект рассчитывает на то, что он станет предметом по-
знания потомков, и стремится представить им свои действия с лучшей стороны;
19 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М., 1979. — С. 363.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
120
Проблемы методологии
такова обычно позиция политических деятелей. В этом случае историку при-
ходится завязывать диалог с воображаемым партнером, учитывая с самого
начала возможное расхождение между подлинными мотивами его действий,
интересами и устремлениями и тем впечатлением, которое он хотел о себе
создать. Проницательность историка подобна в этом случае проницательно-
сти следователя, который должен установить истину, преодолевая дезинфор-
мацию преступника. Основной способ решения подобной задачи — уменье
поставить себя на место другого и посмотреть на его действия не извне, а
изнутри, «проигрывая» таким образом на самом себе и эмоциональную, и ра-
циональную партитуру мотивов и поступков данного лица. По сути дела, эта
способность родственна актерскому таланту — дару перевоплощения, вхож-
дения в образ другого человека, только, в отличие от актера, историк (как и
следователь) не должен воссоздавать поступки другого, — ему достаточно
прозреть его побуждения, желания, намерения.
Как видим, в самом феномене понимания другого, не только реального, но
и воображаемого, нет ничего чудесного или мистического, — это нормальная
общечеловеческая познавательная способность, вступающая в действие тогда,
когда нужно познать не объект, а субъекта. Разумеется — и это уже подчерки-
валось — для успешной профессиональной деятельности в этом направлении
нужна особая степень развития данной способности — талант психологической
проницательности, не останавливающийся перед отсутствием понимаемого
лица и необходимостью воссоздания его образа в своем сознании; но ведь для
успешного познания физических или экономических объектов тоже нужна осо-
бая степень познавательных способностей, которые в принципе являются обще-
человеческим достоянием.
В небольшой статье нет возможности рассмотреть все следствия, которые
имеет «диалогически-понимающий» подход для гуманитарных наук; отметим
только, что именно отсюда, из исходной для них необходимости (с методологиче-
ской точки зрения) познавать явления и как объективные процессы, и как субъ-
ективные деяния, вырастает и такая включенность познающего (понимающего)
субъекта в процесс познания, какой не знают естественные науки, и связанный с
этим ценностно-осмысляющий, идеологический момент обществознания, и им-
манентность познавательной деятельности гуманитара интерпретационного мо-
мента, связанного с его принадлежностью к иной культуре, нежели та, которую
он должен понять. Все эти и некоторые иные аспекты своеобразия гуманитар-
ного знания должны стать предметом специального и углубленного исследова-
ния; мы же сейчас обратим внимание лишь на то, какая острая методологическая
проблема возникает при осмыслении соотношения понимания и объяснения в
общественных науках. Ибо если схватывание одного и того же предмета в форме
объекта и в форме субъекта — альтернативные гносеологические ситуации, то
понимание и объяснение должны трактоваться как познавательные действия, на-
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел I. Становление методологии современного -гуманитарного исследования 121
ходящиеся в отношении дополнительности (в точном, боровском, смысле этого
слова). Их взаимная дополнительность20 означает, что в каждый данный момент
процесса познания познаваемое лицо (его действие или творение) может высту-
пать или как объект, или как субъект, однако полнота его характеристики требует
совмещения обоих подходов. Удельный вес каждого и способы их соположения
варьируют в достаточно широком спектре возможностей, предоставляемых и раз-
личными научными дисциплинами, и разными методологическими установками
в пределах каждой науки, и специфическими интересами и способностями каж-
дого ученого. Так, уже В. Дильтею было очевидно различие между политической
экономией и исторической наукой, между психологией и литературоведением,
с точки зрения соотношения общего и единичного в предмете познания. Но это
означает, что политическая экономия практически не имеет дела с человеком как
субъектом, и потому удельный вес понимания в ней минимален, а в исторической
науке, исследующей действия каждого государственного деятеля как субъекта,
наделенного свободой воли и потому уникального, значение понимания резко
возрастает — без него немыслимо исследование деятельности — Александра
Македонского или Ивана Грозного, Рузвельта или Мао Цзедуна. В рецензии на
книгу Н.И.Павленко «А.Д.Меншиков» (М.: Наука, 1982) известный советский
историк Н. Эйдельман особо выделяет эту потребность в человеческой истории
как «к личностной истории, опирающейся на все научные завоевания последнего
столетия»21.
С другой стороны, и в исторической науке, и в искусствознании суще-
ствуют разные жанры исследования: в одном из них задача сводится к выяв-
лению общих закономерностей — движения цен на хлеб, повышения и спада
деловой активности, работы механизмов психики, грамматических и фоне-
тических правил, сюжетных и композиционных структур в различных худо-
жественных стилях и т.д. и т.п.; о какой бы общественной (гуманитарной)
науке ни шла тут речь, ориентация исследования на выявление объективных
связей и отношений в их всеобщности, инвариантности, закономерности ве-
дет к математизации данных способов познания, к сближению их методов с
методами естествознания; другой жанр в тех же самых науках характеризует-
ся потребностью познания действий субъектов, уникальных, а не типических,
ситуаций, проявлений свободы воли, а не железной исторической необходи-
мости, и тут господствует понимание, а не объяснение; неудивительно, что
работа в этом жанре подводит ученого вплотную уже не к математике, физи-
ке, биологии, а к художественной литературе, режиссерскому и актерскому
творчеству, — так, монография историка о Петре Первом или искусствоведа
о Рембрандте непосредственно соседствуют с биографическими романами об
этих же лицах, а толкование летописи или социально-психологического тек-
ста — с режиссерской экспликацией текста пьесы.
См. об этом: КеллеВ.Ж., КовальзонМ.Я. Теория и история. — С. 31-32.
Знание - сила, 1983, № 2. - С. 23.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
122
Проблемы методологии
Подчеркнем при этом три важных обстоятельства. Первое состоит в том, что
выделенные нами жанры гуманитарных наук — лишь крайние полосы широкого
спектрального ряда научных жанров, в котором между крайними и одноосновны-
ми формами располагается целый ряд двухосновных, с постепенно меняющимся
соотношением удельных весов одного начала и другого; поэтому в большинстве
случаев мы встречаемся в обществознании именно с такими двухосновными ти-
пами исследования, в которых присутствуют и понимание, и объяснение в разных
пропорциональных отношениях.
Второе обстоятельство состоит в том, что подобная структура научного знания
относится ко всем гуманитарным наукам, а не только к истории или искусствове-
дению, потому что каждая обществоведческая дисциплина должна рассматривать
изучаемые ею предметы и как объекты, и как субъекты; это станет понятным, если
мы учтем, что в качестве объекта может быть рассмотрен любой предмет — как ма-
териальный, так и духовный, как физический, так и психический, как социальный
институт, так и поведение конкретного человека, а в качестве субъекта выступа-
ет не только отдельная личность, но и разного масштаба социальные группы, но
и конкретные социумы, раскрывающие свою субъективность в создаваемых ими
культурах, наконец — человечество, взятое в целом, в его отношении к природе
или к другим возможным инопланетным популяциям. Поэтому не только биогра-
фы Наполеона и Робеспьера, Рембрандта и Бальзака имеют дело с субъектами,
но и этнографы, стремящиеся понять жизнь изучаемых ими наций, племен, на-
родностей (вспомним точную метафору В.Г.Белинского: «Нации суть личности
человечества»), и культурологи, пытающиеся проникнуть в дух познаваемых ими
былых или регионально далеких культур, и социолог или социальный психолог,
исследующий мотивы поведения различных, малых и больших, общественных
групп, и искусствовед, религиовед, этик и эстетик, когда они хотят проникнуть
в глубинный смысл системы эстетических и нравственных воззрений определен-
ного народа или класса, в существо различных типов религии и искусства — на
Западе и на Востоке, в Европе и в Африке. Во всех этих случаях, когда ученый —
обществовед, гуманитар, культуролог — имеет дело с «совокупным субъектом» и
хочет посмотреть на него не извне (как естествоиспытатели смотрят на свои объ-
екты и как сам он смотрит на те же социокультурные явления, когда исследует их
в качестве объектов), а изнутри, со стороны духовной, мотивационной, со сторо-
ны свободы выбора, которая не только проявляет, но и дополняет историческую
необходимость, он должен «включить» механизмы понимания и опосредующего
его сопереживания.
А с этим последним моментом связано третье обстоятельство, которое
следует оговорить в нашем методологическом анализе,— различие соотноше-
ний сопереживания и понимания, эмоционально-эмпатического и рациональ-
но-логического уровней познавательной деятельности в обществознании.
Это соотношение зависит, по-видимому, от двух факторов — от характера
источников, которыми располагает ученый, и от склада его собственного
исследовательского дарования. Суть первого фактора — в том, что чем бо-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 123
лее документирована деятельность изучаемого субъекта, чем богаче и разно-
образнее сохранившиеся свидетельства, тем больше пищи для аналитическо-
го мышления ученого, тем большую роль играет сопоставление имеющихся в
его распоряжении данных, анализ вербальных текстов, логические выкладки
умозрения; но чем более темна, загадочна, не прояснена документами дея-
тельность субъекта, тем больше требует она от исследователя догадки, интуи-
ции, эмоционального проникновения в ее мотивы и смысл. С другой стороны,
если главными источниками являются произведения искусства, обращенные
по природе своей к сопереживанию, — оно играет гораздо большую роль в
деятельности исследователя, нежели в том случае, когда основные его источ-
ники имеют теоретический, а не образный, характер — скажем, в историче-
ском науковедении или в историко-философском анализе. Что касается вто-
рого фактора, то он вряд ли требует комментария, за исключением разве что
повторения положения о специфичности исследовательских способностей
обществоведа (гуманитара, культуролога), которое с необходимостью вклю-
чает уровень эмоциональной отзывчивости и уровень рациональной проница-
тельности, и располагаются в широком спектре различных соотношений этих
уровней.
Подведем итоги нашего, поневоле краткого, методологического рассуждения.
Укажем прежде всего на полную неправомерность столь характерного для буржу-
азной философии метафизического противопоставления двух классов наук, как
и позитивистски-сциентистского отрицания их различий, ведущего к отождест-
влению научного познания с естественно-научным, к полному отторжению так
называемой «гуманистики» от науки и ее сближению, если не отождествлению,
с искусством. В действительности их соотношение диалектично, оно является и
сущностным гносеологическим родством, и существеннейшим различием. Понять
эту диалектику можно только, рассматривая в качестве исходного различие по-
знавательных ситуаций при изучении объектов и субъектов, которое и детерми-
нирует особенности так называемых «объяснения» и «понимания», их взаимную
дополнительность и различные взаимосвязи в сфере гуманитарного знания.
О методологическом своеобразии гуманитарного знания
124
Проблемы методологии
О СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОГО
АНТРОПОЛОГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ (1995)
Научное изучение человека исторически изменялось, как и все другие сфе-
ры познания, не только по своему содержанию, но и по структуре — по степени
самостоятельности отдельных дисциплин и их взаимоотношениям: XVII век не
знает еще педагогики как автономной науки; в XVIII веке психология и этика яв-
ляются еще разделами философских учений Г.Лейбница и И.Канта; в XIX веке
родилась «антропологическая философия» Л. Фейербаха и Н.Чернышевского, а
в XX — уже и «философская антропология» М. Шелера, Г. Плеснера, М.Ландма-
на... Процесс самоопределения отдельных дисциплин, изучающих человека, за-
шел ныне так далеко, что Б. Ананьев, описывая современное состояние человеко-
знания, выделил несколько десятков наук, отдающихся полностью или частично
решению этой задачи. Понятно, что данный процесс обусловлен общими для раз-
вития всех сфер познавательной деятельности причинами — погружением науч-
ной мысли во все более глубокие слои бытия, что влекло за собой сужение пред-
мета познания, специализацацию его методов и, соответственно, прогрессирующее
дробление наук — ныне и физика, и биология, и психология, и литературоведение
являются вообще не науками, а комплексами наук, подчас теряющих друг с другом
и методологические связи, и теоретическое взаимопонимание...
Хотя философия является по природе своей познанием бытия в его целост-
ности и в связи составляющих эту целостность частей — мира и человека, и она
подчинилась неумолимому действию дифференцирующих сил; это выразилось, в
частности, в том, что антропологическая проблематика оказалась в ней в XX веке
содержанием самостоятельной теоретической дисциплины, так и именующей
себя — «философской антропологией». «Философской» — ибо, как показало раз-
витие научной мысли, на «руку» антропологии претендует еще ряд методологиче-
ских «женихов», а от их связей рождаются такие дисциплины, как «медицинская
антропология», «культурантропология», «социальная антропология», и при этом
продолжает разрабатываться антропология в традиционном, узком значении это-
го термина — наука, изучающая происхождение и развитие человеческой телесно-
сти и многообразия ее структурных модификаций (расовых и других).
Перед методологией научного знания не может поэтому не вставать вопрос о
взаимоотношении изучающих человека наук. Вопрос этот не праздный и не фор-
мально-классификаторский — его решение должно помочь найти выход из того
тупика, в который загнало научную мысль во всех ее областях, в том числе и в
познании человека, аналитическое движение — господствующая на протяжении
нескольких столетий методология, требующая расчленять познаваемые целост-
ности на разрозненно исследуемые части, ибо тем самым аналитическое познание
теряет понимание целого — ведь, как показала теория систем, целое не сводится
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 125
к сумме его частей, — оно больше, чем эта сумма, и потому знание целого не мо-
жет сложиться из наложения друг на друга знаний о составляющих его элементах.
Перед современной наукой встала задача — найти способы постижения целост-
ностей как таковых, — то есть сложных и сверхсложных, саморазвивающихся и
самоуправляемых, «саморефлектирующихся» (Н. Люман) систем.
Одной из них — и, по-видимому, самой сложной системой — является чело-
век. М. Хайдеггер имел все основания заметить, что если в наши дни мы знаем о
человеке неизмеримо больше, чем знали о нем в прошлом, то далось это дорогой
ценой — утратой понимания того, что есть человек в целостной полноте его бы-
тия. (Примечательно, что теми же словами Л. Баткин определил ситуацию в со-
временной культурологии: мы знаем о Возрождении, сказал историк, бесконечно
больше, чем знала наука во времена Буркхарда и Мишле, но единственное, что
они знали, а мы не знаем,— это что такое Возрождение... Совпадение суждений
философа и культуролога, изучающих совершенно различные предметы, показы-
вает, что мы имеем здесь дело с неким историко-методологическим парадоксом
широкой сферы действия; далеко не случайно, что в середине нашего века начала
осознаваться потребность разрешения этого противоречия, приведшая к форми-
рованию предвосхищенной еще тектологией А. Богданова теории систем и мето-
дологии системных исследований, а затем и синергетики.)
Речь, следовательно, идет у нас не о таксономических ярлычках, необходи-
мых для упорядочивания множества разнородных отраслей знания в ВАКовской
классификации наук, а о понимании их взаимосвязи и их взаимодействия с фило-
софией, что позволило бы двигаться далее по пути познания человека не интуи-
тивно и хаотично, а методологически осознанно, отрефлектированно, и потому —
с наименьшими теоретическими потерями.
«з ^
Философское науковедение предлагает разные модели организации «мира
наук»1, что вполне естественно — в основу структурного анализа этой гносео-
логической системы могут быть положены разные принципы ее декомпозиции:
так, в нашей стране хорошо известен фундаментальный труд Б. М. Кедрова, по-
священный классификации наук2, в котором в основу их расчленения положе-
ны различия предмета познания, что рождает дихотомию «наук о природе» или
«естественных» и «наук о человеке, т.е. обществе и мышлении», или «гуманитар-
ных», которые охватывают «социальные и философские» науки3 (различение, в
сущности повторяющее неокантианско-дильтеевскую концепцию); Ю.Хабермас
1 Превосходная библиография проблемы содержится в кн.: FruewaldW., JaussH.R.,
KosellekR., MittelstrassJ., SteinwachsB. Geisteswischaften heute. Eine Denkschrift. Fr./M., 1991.
- SS. 15-44.
2 Кедров Б.М. Классификация наук. — M., 1961.
3См. написанную Б. Кедровым ст. «Наука» в «Философской энциклопедии». Т.З. — М.,
1964.-С. 581.
О структуре современного антропологического знания
126
Проблемы методологии
предложил трехчленную классификацию, основанную на различиях не предмета,
а метода познания и, соответственно, различающую «эмпирико-аналитические»
науки, «историко-герменевтические» и «систематические науки о поведении
человека»4; Г. Стаховяк выдвинул электическую концепцию, разделив науки на
четыре группы — «формально-операциональные», «естественные», «антрополо-
гические» и «культурологические»5.
Настоящая статья ставит более узкую и конкретную задачу — выявление
структуры антропологического знания, но для этого нужно предварительно найти
место научного изучения человека в общем континууме познавательной деятель-
ности; место это непосредственно определяется тем, как понимаем мы сущность
человека, его место в системе бытия.
Хорошо известно, как разноречиво толковалась сущность человека в истории
культуры — от Аристотелева Zoon politicon к средневековым Homo Die и Homo
faber, затем к просветительским Homo sapiens и Toolmaker animal, наконец — к
современным Homo ludens и Homo loquens, Homo sociologicus и Homo aesteticus,
к идеальным конструктам «Сверхчеловека» и «Богочеловека»... В советской фи-
лософии, на основе вульгаризированной трактовки идей К. Маркса, сложилось
представление о человеке как «совокупности всех общественных отношений»,
отождествлявшее «человека» и «общество» (в некоторых сочинениях после слова
«человек» ставилось в скобках «общество», а тех, кто говорил о «биосоциальной
природе человека», обвиняли в «дуализме», несовместимом с «материалистиче-
ским монизмом», взгляды же молодого К. Маркса, вслед за Аристотелем назы-
вавшего человека «общественным животным», расценивали как «непреодолен-
ное фейербахианство»...). Социологическая редукция сущности человека была
реакцией на ее позитивистскую, биологизаторскую редукцию и оказывалась еще
менее научно-продуктивной, особенно перед лицом активно развивавшихся био-
физиологических и генетических исследований человека. Но и после «реабили-
тации» генетики, открытия функциональной асимметрии человеческого мозга,
критики состояния советской философии в 30-80-е годы и признания необхо-
димости разработки философской антропологии на современном уровне знаний
о человеке, — даже после всего этого наша теоретическая мысль не продвинулась
сколько-нибудь существенно на данном пути. Что же тормозит ее движение, по-
чему мы до сих пор не можем выбраться из плена примитивных социологизатор-
ских представлений о человеке?
Думаю, прежде всего потому, что социологический редукционизм распро-
странялся и на культуру, а понять, что есть человек, не выявляя ее специфиче-
ской роли в его становлении, в его индивидуальном бытии и родовом развитии,
невозможно. Между тем исходное положение господствовавшей у нас квази-
марксистской философии состояло в том, что существуют только две формы
Л Habermas J. Technik und Wissenschaft als «Ideologic». Fr./M. 61968. — SS. 146-168.
5 Stachowiak H. Denken und Erkennen im kybernetischen Modell. — Wien-New-York, 1969.
-SS. 127-131.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiiiiiiiii
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 127
бытия — природа и общество, а значит, все, что не есть природа, — то есть и
человек, и культура — это не качественно самостоятельные реалии, а всего лишь
частные формы, аспекты, феноменальные проявления общественного бытия.
Понятно, что с этой точки зрения, неправомерным оказывалось существование
и философской антропологии, и философской культурологии — законной призна-
валась одна только философская социология, отождествлявшаяся с «историче-
ским материализмом»...
В чем же состоит значение культуры для понимания сущности человека и
какое значение ответ на этот вопрос имеет для выявлении структуры антрополо-
гического знания?
Совершенно очевидно, что человек действительно есть Zoon politicon,
«общественное животное», по формуле К. Маркса (что касается Марксовой де-
финиции «ансамбль общественных отношений», то она характеризовала лишь
«сущность» человека, а не его целостное бытие, охватывающее, как хорошо из-
вестно философам, единство сущности и существования, реальное же существо-
вание человека является прежде всего феноменом биологическим, природным).
Не менее очевидно, что биологическая и социальная стороны человеческого бы-
тия являются именно сторонами, неразрывно друг с другом связанными, образу-
ющими истинно диалектическое противоречивое единство. Эта двусторонность
не равнозначна двусторонности тела и духа, ибо взаимопроникновение приро-
ды и общества в человеке происходит и тут, и там, на обоих уровнях его бытия
(вот почему несостоятельно пошедшее от Ф. Энгельса и ставшее у нас широко
распространенным признание «мышления» или «психологии» в целом третьей
формой бытия наряду с природой и обществом). Но в таком случае должна быть
некая сила, способная органически соединить в человеке природные и социаль-
ные его качества,— сила, становящаяся системообразующей в его реальном су-
ществовании. Такую роль и играет самое, пожалуй, замечательное изобретение
человеческого рода — культура.
Известно, что термин «культура» принадлежит к числу многозначных по-
нятий, что порождает бесплодные споры, когда диспутанты вкладывают в него
разные смыслы. Потому необходимо подчеркнуть, что автор понимает под
«культурой» (это было им обосновано в целом ряде работ) всю полноту био-
логически не детерминированных качеств человека, способов его деятельности
и их предметного воплощения. Такое понимание «культуры», философское по
своему масштабу, включает его в онтологическую систему «природа — обще-
ство — культура — человек», и в этой системе человек оказывается центральным
и интегративным ее «звеном», поскольку он вбирает в себя, органически свя-
зывает эти три «мира» — мир природы, мир общества и мир культуры. Человек
понимается, таким образом, не как чисто природное существо, и не как чисто
социальное, и не как биосоциальный «кентавр», а как существо трехстороннее —
био-социо-культурное.
О структуре современного антропологического знания
128
Проблемы методологии
Понятие «культура» представляется в данном случае, безусловно, предпо-
чтительным по сравнению с часто используемыми в философской антропологии
понятиями «душа», «дух», «психология» или «свобода», «творчество», «транс-
цендентность» для обозначения тех качеств человека, которые выходят за пре-
делы биологической и социальной сторон его бытия. Оно точнее определяет эту
его третью грань: во-первых, потому, что оно шире всех их и включает их как свои
моменты — ведь все они, не будучи врожденными ни индивиду, ни человече-
скому роду, формируются силами культуры, являются частными культурными
образованиями; во-вторых, преимущество понятия «культура» в определении
сущности человека состоит в том, что оно охватывает не только его, человека,
внутренние — психологические, духовные — качества, но и их проявления в спо-
собах его деятельности и их воплощение в плодах этой деятельности. Тем самым,
культура и оказывается сопоставимой с природой, поскольку она опредмечива-
ет духовность человека в природных материалах, в том числе в его собственном
теле как природной данности (вот почему могло прочно войти в обиход метафо-
рическое определение культуры — «вторая природа»); но «культура» равномас-
штабна и «обществу», поскольку дарует всем общественным отношениям — эко-
номическим, политическим, юридическим— определенную форму, тем самым их
объективируя, т. е. придавая им самостоятельное, независимое от создавших их
людей (в этом смысле — материальное) существование. И именно опредмечен-
ность культуры и позволяет ей «возвращаться» к человеку, распредмечивающе-
му эту предметность, тем самым вновь превращаясь из инобытия человека в его
собственное, внутреннее, сущностное бытие. Так, человек оказывается и творцом
культуры, и ее творением, и ее носителем, представителем, живым воплощени-
ем — культурным существом в такой же мере и с такой же необходимостью, как
существом природным и существом общественным...
Каждый может судить об этом по своему собственному жизненному опыту:
ребенок появляется ведь на свет не человеком в точном смысле слова, а лишь
«кандидатом в человека», по меткому определению одного французского пси-
холога; человеком он становится в процессе его превращения в Homo faber'a, в
Homo loquens'a и в Homo ludens'a, то есть научаясь нечто практически делать, на-
чиная играть в человеческие игры и овладевая речью; но и то, и другое, и третье
суть формы культуры — осмысленной и целенаправленной, генетически не про-
граммируемой и не кодируемой свободной деятельности.
Так культура реализует свою главную функцию — компенсировать утрачен-
ную человеком способность генетически транслировать поведенческие программы
новым, неизвестным природе способом наследования — передачей накапливаемого
человечеством опыта из поколения в поколение и от популяции каждому индиви-
ду, ребенок начинает приобщаться к культуре усилиями родителей и учителей с
первых дней его жизни, когда ему улыбается мать, разговаривает с ним и поет ему
колыбельную песню, когда его учат ходить на двух ногах, есть ложкой и вилкой,
говорить на том или ином языке, оперировать карандашом, иглой, ножом, серпом,
играть на трубе и на рояле, ездить на лошади и на велосипеде, читать, писать и
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIH
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 129
считать... И именно впитывая в себя культуру, входящий в жизнь человек обре-
тает все свое духовное содержание — те или иные нравственные представления,
те или иные религиозные взгляды (или атеистические), те или иные эстетические
вкусы, те или иные политические убеждения.
В обоих масштабах — родовом и индивидуальном — культура становится спо-
собом очеловечивания человека; она решает при этом другие задачи, нежели те, ко-
торые решает его социализация: если последняя императивно включает каждого
индивида в структуру социума, делая его носителем определенных общественных
отношений, исполнителем того или иного ансамбля социальных ролей — таково
условие существования общества как некоей организованной тем или иным об-
разом системы, — то «культурация» индивида (использую это понятие, несмо-
тря на его непривычность, в силу его однородности с понятием «социализация»)
формирует человеческую индивидуальность, ибо наследование культуры, много-
стороннего опыта предков, предполагает свободный — разумеется, в той или иной
степени на разных этапах истории человечества — выбор тех ценностей, кото-
рые данный индивид усваивает. Поначалу этот выбор осуществляет семья, затем
школа и другие институты микросреды индивида, но по мере его взросления он
начинает самостоятельно выбирать все более и более широкий круг культурных
предметов, которые он стремится распредметить, вобрав в себя их духовное со-
держание; большую роль играет здесь и случай, сталкивающий индивида с одни-
ми творениями культуры и уводящий его от других. Но принципиально важно
здесь то, что после выхода человечества из первобытного состояния, а затем и из
эпохи господства традиционной культуры, накапливавшиеся ею богатства и рас-
ширение спектра степеней свободы индивида делали невозможным освоение все-
го того, что накопила культура, и тот или иной выбор оказывался необходимым,
неизбежным, имманентным процессу культурации. Так оказывалось, что если ин-
дивидом человека делает природа, а личностью — общество (социологи и говорят,
что личность — это «социальное лицо» индивида, определяемое исполняемой им
системой социальных ролей), то неповторимой, уникальной индивидуальностью
его делает культура.
В этом свете становится понятным, почему между этими двумя процессами
возникают сложные, часто остро противоречивые отношения — в одном обществе
существуют разные культуры и субкультуры, и в одной семье, в одном профес-
сиональном коллективе, в одном сословии и классе мы встречаемся с широким
разбросом индивидуальных культур; с другой же стороны, историческая смена
социальных систем не влечет за собой — как думали примитивно мыслившие
псевдомарксисты из рядов русских пролеткультовцев и китайских хунвэйби-
нов — уничтожение старой культуры и конструирование новой.
Если человек является, как явствует из сказанного, трехсторонней систе-
мой — био-социо-культурной, то его изучение предполагает:
О структуре современного антропологического знания
130
Проблемы методологии
а) познание целостности человеческого бытия в единстве его сущности и су-
ществования, в изоморфизме его филогенеза и онтогенеза, в диалектике общего
(общечеловеческого), особенного (группового в половозрастной, этнической, со-
циальной, культурной плоскостях дифференциации) и единичного (личностно-
го, уникального); таково назначение философской антропологии; ее проблемное
поле — целостное бытие человека, его место в мире, его отношение к природе, об-
ществу, культуре, к другому и к самому себе, смысл его существования на земле;
б) познание каждой из трех сторон человеческого бытия — биологической,
социальной, культурной — в ее относительной самостоятельности; речь идет,
следовательно, во-первых, об изучении того, как проявляются в жизни человека
на всех ее уровнях (родовом, групповом и индивидуальном) и во всех аспектах
(структурном, функциональном и эволюционном) законы природы, — таково
проблемное поле биологической (в частности, медицинской) антропологии; речь
идет, во-вторых, об изучении взаимоотношений человека и общества, — таково
содержание социальной антропологии, проблемное поле которой определяется
тем, что общество дает человеку и что он дает обществу, как общество создает
условия совместного существования и коллективной деятельности людей и как
они создают и пересоздают свое общественное бытие; речь идет, в-третьих, об из-
учении взаимодействия человека и культуры, — таково содержание культуран-
тропологии; ее проблематика — принципы сотворения человеком «второй приро-
ды» как «мира человека», «ноосферы», искусственной среды его обитания, и пути
сотворения человека культурой.
Разумеется, все три антропологические дисциплины и лежащая в их основе
философская антропология в определенных пунктах пересекаются, накладывают-
ся друг на друга, но и в тех своих разделах, в которых выявляется теоретическое
своеобразие каждой, они обмениваются информацией, соучаствуют в комплекс-
ных, междисциплинарных решениях смежных проблем, и не было бы ничего глу-
пее педантичного ограничения каждой имманентным для нее содержанием; все
же самые тесные взаимодействия между этими дисциплинами не должны стереть
в наших глазах самостоятельность каждой, которая проявляется в том, как ее спе-
цифическое проблемно-теоретическое содержание обусловливает выработку осо-
бого ее методологического инструментария;
в) третий уровень научного человекознания определяется необходимостью
вычленения различных конкретных сторон, свойств, процессов человеческой
жизни и деятельности ради их углубленного познания, ибо оно требует специ-
фических методов; таковы конкретные медицинские науки, психология, педагоги-
ка, этика и т.д. — нет нужды перечислять все эти отрасли знания, тем более что
развитие научной мысли непрерывно расширяет — и будет расширять в дальней-
шем — круг частных отраслей человековедческого знания;
г) есть, наконец, еще одна антропологическая, по сути своей, наука, которая
занимает в этой сфере знания особое место, — назову ее «антропологией искус-
ства»; правда, как относительно самостоятельная дисциплина, она делает лишь
первые шаги, оставаясь в большинстве случаев растворенной в искусствозна-
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 131
нии, в первую очередь— в литературоведении и театроведении (но учтем, что и
педагогика, и психология, и этика не сразу стали самостоятельными науками).
О начавшемся самоопределении антропологии искусства свидетельствуют ис-
следования В. Днепрова «Литература и нравственный опыт человека» (Л., 1970),
«Идеи. Страсти. Поступки: Из художественного опыта Достоевского» (Л., 1978)
и «Искусство человековедения: Из художественного опыта Льва Толстого» (Л.,
1985); в этих книгах творчество писателей рассматривается не в специфически-ли-
тературоведческой плоскости, а под углом зрения теоретико-антропологическим,
т. е. как способ образного познания человека, его психологии, поведения, процес-
са становления и развития характера, миросозерцания, деятельности. В литера-
туроведческих исследованиях и в трудах, посвященных творчеству больших ак-
теров и режиссеров, такой аспект всегда присутствует, более или менее глубокий
и развернутый, но второстепенный по сравнению с основным направлением из-
учения художественных произведений, тогда как в названных книгах В. Днепрова
«художественное человековедение» стало целью и смыслом познания, определило
его проблемное содержание и доказало научную ценность такого подхода к изуче-
нию «художественной реальности» как модели реального человеческого бытия.
Теоретически это вполне объяснимо — ведь искусство является уникальным спо-
собом образного воспроизведения человека в целостности его бытия и поведения,
его внутреннего мира и практической деятельности, ее сознательных мотивов и
бессознательных импульсов. Искусство отличается от науки не только образной
формой познания (так говорили иногда В.Белинский и Н.Чернышевский, а их
суждения бездумно повторяли представители гносеологически ориентированной
советской эстетики), но прежде всего тем, что воссоздает жизнь, конструируя «ис-
кусственных человеков», которые сущностно подобны реальным людям и постав-
лены в определенные жизненные ситуации, в которых они должны так или иначе
действовать. Это значит, что искусство выполняет по отношению к наукам, из-
учающим человека, ту функцию, которую они сами выполнить не способны и ко-
торую в познании природы выполняет эксперименту — оно и ставит своеобразные
«эксперименты» над человеком, вскрывая закономерности его поведения в кон-
кретных «предлагаемых обстоятельствах» (К. Станиславский), придуманных пи-
сателем, живописцем, драматургом, режиссером. Ставя подобный эксперимент,
автор не знает заранее его результата — так А. Пушкин изумился, когда Татьяна
Ларина решила выйти замуж, так оказалось неожиданным для Л.Толстого само-
убийство Анны Карениной. Разные режиссерские трактовки одной и той же пье-
сы подтверждают правильность и продуктивность такой трактовки художествен-
ного творчества — ведь каждая интерпретация драматургического материала есть
не что иное, как изменение условий эксперимента, производимого над поведением
героев пьесы, и значит — новый, более или менее плодотворный, шаг в художе-
ственном познании человека.
Сказанное позволяет заключить, что в сфере человекознания искусство столь
же необходимо и незаменимо, как наука и философия, — без проверки в «художе-
ственных экспериментах» обобщенно формулируемые науками выводы не могут
О структуре современного антропологического знания
132
Проблемы методологии
считаться достаточно достоверными и надежными. Неудивительно, что во всех
гуманитарных науках мы постоянно встречаем примеры из области искусства, ко-
торыми исследователи иллюстрируют свои теоретические положения, и тем са-
мым, их проверяют, одновременно позволяя сделать это и читателю. Специальное
же изучение под этим углом зрения богатейшего опыта, накопленного искусством
за всю его многотысячелетнюю историю, может и должно конституировать ан-
тропологию искусства как самостоятельную теоретическую отрасль научного
человекознания, непосредственно связывающую его с «практически-духовным»
(Маркс) художественным человекознанием.
Мне остается резюмировать произведенный анализ в наглядной схеме, кото-
рая, при свойственной всякой графической схеме условности, дает все же ясное
представление об основных закономерностях строения научно-теоретического
человекознания:
Конкретные науки
о природных аспектах
бытия человека
Биологическая
антропология
Антропология искусства
1
Конкретные науки
о культурных аспектах
бытия человека
-/
Культурантропология
Конкретные науки
о социальных
аспектах бытия
человека
Социальная
антропология
Философская антропология
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 133
Системность и целостность а 996)
Понятия «система», «системность» и их производные, завоевавшие высо-
кий авторитет в немецкой классической философии, стали объектом насмешек в
иррационалистически ориентированном сознании XIX-XX столетий, отвергав-
шем какую бы то ни было продуктивность «системосозидания», нередко отож-
дествлявшегося с «систематизацией» как процедурой формально-педантичного
упорядочивания имеющихся знаний; только в середине нашего века понятия эти
были «реабилитированы» становлением теории систем и разработкой методоло-
гии системных исследований, однако и поныне данная методология и ее теорети-
ческое обоснование встречают непонимание и даже враждебное отношение, осо-
бенно в среде гуманитариев. Проблема эта заслуживает тем более тщательного
рассмотрения, что в ходе развития теории систем и выросшей на ее основе си-
нергетики утверждалась всеобщность принципов системного и синергетического
изучения реальности, и принципы эти все чаще применялись в научной практике
в познании наиболее сложных — социо-культурных — систем.
Во многих моих работах начиная с 1970 г. разрабатывалась методология си-
стемных исследований в сфере социально-гуманитарно-социологического зна-
ния и излагались итоги конкретного изучения различных систем этого класса1.
Однако движение научной мысли, выразившееся, в частности, в разработке си-
нергетических идей, и различные теоретические дискуссии последних лет застав-
ляют вернуться к обсуждению методологических проблем современной познава-
тельной парадигмы, в частности той проблемы, которая обозначена в названии
настоящей статьи, и в этой связи обратиться к осмыслению истории становления
системных представлений.
Уже у истоков античной философии возникает связка категорий «часть/це-
лое», отражая становление аналитической мысли, которая осознала структурную
организованность бытия: расчлененность материального предмета — звездного
неба, человеческого тела, архитектурного сооружения — и связь его составных
частей. Первоначальные структурные представления были связаны с формиро-
ванием математического мышления, для которого «целое» есть сумма составля-
ющих его «частей».
В последующем развитии философского и научного мышления отношение
«целое/часть» сохраняло свое познавательное значение в той мере, в какой
оно служило изучению природы, в которой все материальные объекты — от
атомов до планет — оказывались частями более или менее сложных целостных
образований — от молекул и клеток до Солнечной системы и созвездий, и сами
1 Морфология искусства. — Л., 1972; Человеческая деятельность. — М., 1974; Мир обще-
ния. — М., 1989; Сб. статей «Системный подход и гуманитарное знание». — Л., 1991; Mensch —
Kultur — Kunst. — Hamburg, 1994; Философия культуры. — СПб., 1996, и др.
Системность и целостность
134
Проблемы методологии
оказывались не «атомарно-монадными», но сложно-составными. Взгляд на це-
лое как сумму его частей распространялся и на биологические объекты — на
растение, животное, человека в его телесном бытии, а анатомические разрезы
подтверждали, что такова организация не только внешнего облика человече-
ского тела, но и его внутреннего устройства. Значение математики как mathe-
sis universalis в познании природы укрепляло суммативный подход к анализу
материальной предметности бытия как состоящего из частей целого.
Углублению этого взгляда человечество обязано становлением своего эсте-
тического сознания: уже греки интуитивно ощутили сверхсуммативный характер
отношения «целое/части», рождающий красоту — свойство формы целого; свой-
ство это было истолковано как «единство в многообразии» или «гармония» и кон-
кретизировано в учении о пропорциональности тела человека и животного, здания
и сосуда, музыкальной мелодии и орнаментального узора. Такое понимание кра-
соты сохранялось на протяжении многих столетий, делая почти синонимичными
понятия «красота» и «гармония», систематически рождая и попытки математиче-
ски вычислить красоту — «поверить алгеброй гармонию», — и сознание безуспеш-
ности таких устремлений, ибо есть в красоте нечто иррациональное — французы
называли это в XVIIIb. Je ne sais quoi, а мы сегодня можем сказать: сверхсумма-
тивный характер связи компонентов целого, который и делает его нерасчленимым
целым, а не механической совокупностью элементов. Все же — такова диалектика
ситуации! — и музыкальное, и архитектурное, и орнаментальное, и живописное,
и поэтическое формообразование вплоть до модернистской «революции в искус-
стве» (Г. Зедльмайр) опиралось на более или менее строго проводимые принципы
математического и геометрического расчленения формы.
Появление в категориальном аппарате философии понятия «система» в соот-
несении с «элементами» поставило их в связь с близкой по смыслу категориаль-
ной парой «целое/часть». Отличие новой пары понятий, позволившее ей сохра-
ниться и даже укрепить в наше время свои позиции, состоит в том, что «система»
подчеркивает организованный характер некоего множества (так и определял ее
основоположник концепции «системного подхода» Л. фон Берталанфи, и это ее
понимание оставалось инвариантным во всех предлагавшихся с тех пор вариан-
тах определения системы), тогда как в понятии «целое» содержится лишь указа-
ние на связь составляющих его компонентов; именно поэтому системный подход
оказался теснейшим образом связанным со структурным анализом — вплоть до
их нередкого отождествления, и по этой же причине из системного мышления
выросла синергетика как учение о процессах самоорганизации сложных систем,
тогда как холизм в философии, взяв за основу идею целостности бытия, не вышел
за рамки ее аморфного понимания и потому серьезного вклада в развитие онтоло-
гии, эпистемологии и методологии познания внести не смог. Вместе с тем, теория
систем не отбросила представление о целостности, но включила его в свою онто-
логическую концепцию как обозначение важнейшего свойства систем, которые,
при самых высоких уровнях сложности и жесткой структурной расчлененности,
сохраняют такую цепкую связь своих подсистем и элементов внутри последних,
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 135
которая сильнее, чем их связи с внешней средой, что и обеспечивает системе воз-
можность самосохранения, самосовершенствования, саморазвития при неизмен-
ной качественной определенности. Так системная «идеология» вобрала в себя
представление об отношениях «целое/части», сделав одним из важнейших своих
методологических принципов правило: «идти в процессе познания системы не от
частей к целому, а от целого к частям».
Развитие системной познавательной парадигмы столкнулось, однако, с се-
рьезным препятствием при первых же попытках ее применения к теоретическому
познанию духовных объектов. Противоречивость возникшей здесь ситуации со-
стояла в том, что духовные процессы и состояния не имеют таких выделенных
и относительно автономных частей (подсистем и элементов), какие есть у мате-
риальных объектов; и все же приходится признавать, что «духовный субстрат»
не однороден, а гетерогенен, и его познание приводит к отчетливому различению
качественно своеобразных «частиц» или «волн» (переношу и эту сферу понятия
квантовой механики, обозначающие элементы материального микромира): тако-
вы обнаруженные уже античной философией различные психические явления —
мышление, эмоции, воля и т.п.; интересно в этой связи античное понимание «ка-
тарсиса» — и потому, что он был выделен в целостной жизни человеческого духа
как то особое состояние, и потому, что, по Аристотелю, он сам имел составную
структуру, объединяя чувства «сострадания и страха», сопряженные с сознани-
ем ирреальности возбуждающего их поведения героя трагедии. Примечательно
и то, что в христианской мифологии божественный «абсолютный дух» оказался
составленным из трех частей — Бога-отца, Бога-сына и Святого духа. Троично
и членение активности психики у 3. Фрейда (Я, Оно и Сверх-Я), и у наших со-
временных психологов — М.Г.Ярошевского и П.В.Симонова, различающих три
уровня психики — подсознание, сознание и сверхсознание (или над сознание).
Можно было бы привести немало примеров из области эстетики, искусствоз-
нания и литературоведения, показывающих, как в целостном, и, казалось бы, не-
расчленимом «тексте» художественного произведения анализирующий его кри-
тик, ученый или теоретик, если предметом рассмотрения является и отдельное
произведение, и жанр, род или вид искусства, вычленяет разные его подсистемы
и их компоненты — тему, сюжет, композицию, изобразительно-выразительные
средства — и стремится описать их, а затем и выявить принципы их соотнесения в
произведении, т. е. его структуру. И от того, что рассматриваемая в семиотическом
аспекте структура эта не обладает такой степенью жесткости, какая свойственна
вербальным текстам нехудожественной природы — художественный текст не зна-
ет такой дискретности образных знаков, какая свойственна словесному языку в
его обыденных коммуникативных функциях, — она остается структурой, т. е. от-
носительно стойким способом связи различных и относительно самостоятельных
элементов целого.
Отсюда следует, что проблема отношения целого и его частей сохраняет свое
значение для познания духовных явлений, но распространение на них этого спо-
соба структурирования должно учитывать их сущностные отличия от явлений
Системность и целостность
136
Проблемы методологии
материальных. Приходится поэтому отклонить две противоположные методо-
логические позиции — позитивистски-структуралистскую, выражающуюся в
механическом перенесении суммативного понимания целостности на духовные
реалии, и иррационалистски-герменевтическую, отрицающую саму возможность
декомпозиции духовных явлений.
Разрешение данной антиномической ситуации стало возможным благодаря
развитию в середине XX века теории систем и методологии системных исследо-
ваний. Понимание системы как чего-то иного, большего, чем структурно-расчле-
ненное целое, вырабатывалось не сразу и не просто — об этом говорит распро-
страненное поначалу понятие «системно-структурный анализ», отождествлявшее
систему и структуру. Внимание биологов — от Л. фон Берталанфи до П. К. Анохи-
на—к системным представлениям привело к переходу от математически-кибер-
нетического понимания системы к функциональному, вылившемуся в признание
зависимости структуры живой системы от ее функции. Следующий шаг на пути
преодоления структуральной редукции системного мышления был сделан в ходе
его распространения на изучение социокультурных объектов, которые отлича-
ются от живых организмов и особым характером функционирования — целена-
правленно-избирательным, духовно-регулируемым, свободным (поэтому нели-
нейным) — короче, культурным, — и тем, что их функционирование перерастает
в развитие; выявление этой закономерности привело автора данной статьи еще в
начале 70-х гг. к включению в методологию системного исследования историче-
ской (генетически-прогностической) плоскости анализа системы, наряду с струк-
турной и функциональной, когда предметом изучения оказывается наиболее
сложный тип систем — антропо-социо-культурный, т.е. исторический по самому
способу его существования.
При обращении к этому типу (классу) систем, обладающего духовной сти-
муляцией поведения, способностью саморефлектирования, самоконтроля, са-
моуправления, изменяется понимание «целостности», как качества системного
объекта, и отношения целого и его частей: оно описывается понятиями «взаимо-
действие» и «взаимосодействие» в решении единых задач, стоящих перед целым.
Чем сложнее система и чем шире спектр возможных форм ее поведения, тем более
важным становится функциональное «разделение труда» между ее подсистемами:
так в человеческой психике классическая философия различила три различные
силы — разум, чувство и волю, относительная самостоятельность которых под-
тверждалась тем, что каждая из них обеспечивала специфическую сферу деятель-
ности — научное познание, художественное творчество, практическое поведение
(соответственно, порождая три разные сферы изучающего их философского зна-
ния — логику, эстетику, этику); современная психологическая наука пошла еще
дальше, вычленяя и делая предметом самостоятельного анализа более десятка
различных «механизмов» психики — в новейшем руководстве (Р. С. Немов, 1994)
выделены ощущения, восприятие, внимание, память, воображение, мышление,
речь, способности, темперамент, характер, воля, эмоции, мотивация; в других
обобщающих работах психологов некоторые выделенные здесь инструменты
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 137
психики не выделяются, а другие, напротив, появляются (например, чувства, в
отличие от эмоций; фантазия, в отличие от воображения; симпатия или любовь,
в отличие от других чувств; предвидение, интуиция и т.д.); при всех этих расхож-
дениях несомненна сама функциональная дифференциация психических процес-
сов, обусловленная необходимостью наиболее эффективного решения психикой
разных задач по сбору, хранению, переработке и восполнению дефицита инфор-
мации, потребной для организации генетически непрограммируемой деятельно-
сти человека.
Целостная работа психики — и в нашей повседневной жизни, и во всех об-
ластях специализированной деятельности — не есть, следовательно, нечто про-
тивостоящее ее расчлененности; целостность не означает «аморфность», «плазмо-
образность», — она есть качество, обусловленное содействием всех ее частей той
части (подсистеме, элементу), которая в данной деятельностной ситуации явля-
ется основной «ударной силой» в решении конкретной задачи (познавательной,
оценочной, проективной, художественно-творческой, коммуникативной, органи-
зационной и т. п.).
Таким образом, система есть наиболее высокоразвитый тип целого, и отно-
шения «система — подсистемы — элементы» вбирают в себя отношения «целое —
часть». Изучение связи этих двух отношений стало и возможным, и необходи-
мым благодаря распространению системного подхода на самые сложные формы
целостности, рождающиеся в сфере духа — в психологии и развитии личности, в
искусстве, в культуре.
Особого внимания заслуживает рассмотрение данной проблемы при изуче-
нии исторически развивающихся систем, ибо здесь целостность может относить-
ся не только к пространственному аспекту бытия этих систем, но и к временному,
процессуальному: тут оказывается, что понятие «структура» характеризует не
только синхронический аспект существования системы, но и диахронический,
обозначаемый понятием «хроноструктура»2; простейшими примерами могут слу-
жить измерение времени в тех или иных единицах, возрастная структура жизнен-
ного пути индивида или же излюбленные Гегелем триады «тезис — антитезис —
синтезис». С рождением синергетики изучение того типа хроноструктур, который
делает процесс целостным, получает новые научные основания и открывает за-
манчивые перспективы исследования процессов самоорганизации и самореорга-
низации сложнейших антропо-социо-культурных систем.
2 См. об этом обобщающую статью: Каган М. С. Система и структура. — В кн.: Системные
исследования; Методологические проблемы. Ежегодник, 1983. — М., 1983. — С. 86-106.
Системность и целостность
138
Проблемы методологии
О ПРОБЛЕМНОМ ПОЛЕ, ОБРАЗУЕМОМ ПЕРЕСЕЧЕНИЕМ
ОНТОЛОГИИ И КУЛЬТУРОЛОГИИ (1996)
1. Онтология является философским учением о бытии, исходный пункт кото-
рого — различение бытия и небытия. Осознание самой проблемы взаимоотно-
шений бытия и небытия произошло уже в мифологии и перешло от нее в древ-
нюю философскую мысль; на протяжении всей последующей истории культуры
проблема эта в том или ином виде сохранялась в общественном сознании, непо-
средственно унаследованная религией, но осмыслявшаяся с большей или мень-
шей энергией в философии, художественном творчестве, разных областях науч-
ной мысли.
Для материалистического и диалектического мышления категориальная
оппозиция «бытие/небытие» имеет лишь формально-логический смысл,
поскольку онтологически данное отношение понимается как взаимные пре-
вращения небытия в бытие и бытия в небытие: таковы для научного взгляда
феномены рождения и смерти. Небытие имеет здесь не абсолютный, а от-
носительный смысл, означая исчезновение одной формы бытия («смерть») и
возникновение другой его конкретной формы («рождение»). Таким образом,
не-бытие есть реально do-бытие, после-бытие или гшо-бытие (превращенная
форма конкретного бытия).
2. Культурология в наше время охватывает разные уровни и аспекты изуче-
ния культуры, среди которых основополагающим является философия культуры,
а в ней — онтологическое ее рассмотрение. В современной методологической па-
радигме системно-синергетического мышления это означает изучение процесса
культурогенеза как аспекта становления — т. е. рождения из небытия — новой
формы бытия: человеческого общества, в системной целостности которого куль-
тура является необходимой подсистемой, творимой человеком и творящей его в
его специфических, сверхбиологических качествах.
Такой взгляд на культуру должен совместить и соотнести два масштаба ее
онтологического анализа — филогенетический и онтогенетический, ибо в обоих
случаях культура рождается из докультурного — биологического — состояния че-
ловека (и вида, и индивида), т.е. ее бытие возникает из небытия.
3. Существеннейшей — родовой — особенностью культуры, отличающей ее от
биологической формы бытия, является не ее собственный онтологический статус,
который есть всего лишь превращенная форма материального бытия природы, а
ее, культуры, способность творить небытие, становящееся неким квазибытием.
Происходит это на двух уровнях — непроизвольном и произвольном; первый пред-
стает опять-таки в двух формах — как сновидение и как бред, а второй в трех фор-
мах — как деятельность продуктивного воображения, фантазии и образного удво-
ения реальности силою художественного воображения-фантазии.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 139
4. Хотя механизмы непроизвольных форм порождения небытия не культур-
ные, а психофизиологические, их содержание является культурным, как и их
осмысление, способы оперирования ими и воздействия на них (начиная с влия-
ния сновидения на возникновение религиозно-мифологического представления о
двоемирии и до моделирования сна и бреда в искусстве, их осмысления в теории и
практике психоанализа). Что же касается произвольных форм творения небытия
как квазибытия, то они полностью оторвались от спонтанной игры накопленных
в нем образов и используют психологические механизмы порождения образов
для целенаправленного решения собственно культурных задач.
Одна из них — проектирование будущего как желаемого и возможного, осу-
ществимого в практической деятельности людей («идеальное предвосхищение
практики», по К.Марксу, или «опережающее отражение», по П.Анохину, или
создание «моделей потребного будущего», по Н. Бернштейну).
Другая задача — создание безграничной силой фантазии, преодолевающей
власть пространства и времени как форм существования реального бытия, того,
что желанно или нежеланно, но неосуществимо в реальности, ценное, однако, сво-
ей компенсаторной способностью вывести человека за пределы реального бытия
в творимое мечтой квазибытие.
Третья задача — сотворение другого, высшего, мира, фантазируемого небы-
тия, которое кажется подлинным бытием, до-бытием, более того, сверх-реальным
бытием; таково мифологическое квазибытие.
Четвертая задача — расширение реального жизненного опыта человека ил-
люзорным опытом «жизни в художественной реальности», дополняющей наше
реальное бытие общезначимым квазибытием, которое, в отличие от мифа, и осо-
знается как квазибытие, но уже не объективируется, опредмечивается для пре-
вращения в духовное достояние всего человечества.
5. Действительный смысл всех форм порождаемого культурой небытия со-
стоит в их влиянии на бытие человека в мире, оно может выражаться и в прак-
тическом превращении идеального небытия в реальное бытие, и в духовном
воздействии на людей всех форм квазибытия, приводящем, в конечном счете, к
изменению в нужном культуре направлении поведения и деятельности в их под-
линной жизни.
О проблемном поле, образуемом пересечением онтологии и культурологии
140
Проблемы методологии
Наследие Л. фон Берталанфи
И ПРОБЛЕМА ПРИМЕНЕНИЯ СИСТЕМНОГО ПОДХОДА
В СФЕРЕ ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ (2004)
1
С первых шагов становления системного мышления — в России начи-
ная с «тектологии» А. А. Богданова, на Западе — с «общей теории систе-
ма Л. фон Берталанфи — оно осознавалось не как узко биологическое, хотя
и разрабатывалось биологами, и даже не как обобщающее методологические
принципы естественно-научного знания, а как программа познавательной дея-
тельности, имеющей всеобщий характер, т. е. распространяющейся и на позна-
ние антропо-социо-культурной сферы бытия. В своем «Критическом обзоре»
процесса становления системного мышления в науке XX в.1 и становления
личности Берталанфи систематически утверждал методологическую общ-
ность биологических, бихевиоральных и социологических областей научного
знания, и, более того, посвятил специальный раздел этого обзора — «Теория
личности» — системному подходу к анализу психологии и поведения челове-
ка, противопоставив его упрощенной бихевиористской концепции, «основан-
ной на схеме стимул - реакция», порожденной, проницательно замечает он,
«духовным климатом высокомеханизированного общества», ибо «схема S — R
упускает из виду такие сферы психической деятельности, как игра, научное
исследование, творчество, самосознание и т.д. ... специфически человеческие
формы деятельности, большинство из которых составляют «человеческую куль-
туру»2. Столь же упрощенной считает создатель общей теории систем и психо-
аналитическую теорию, поскольку «подавляющая часть биологического и че-
ловеческого поведения не подчиняется действию принципов утилитарности
и гомеостазиса, а также действию по схеме стимул — реакция». Берталанфи
убежден в том, что только системное осмысление форм поведения, «характер-
ных для человеческой деятельности и человеческой культуры», «открывает
новые перспективы не только в теории, но и на практике — применительно к
проблемам психогигиены, образования и общества в целом»3.
Заключительный раздел данного «Критического обзора» Берталанфи и
счел необходимым посвятить проблеме познания «тех высших и пока еще весьма
смутно определяемых явлений, которые обычно называют человеческой культу -
1 Л. фон Берталанфи. Общая теория систем — критический обзор // Исследования по об-
щей теории систем. Сб. переводов. — М., 1969). Берталанфи систематически утверждал методо-
логическую общность «биологических, бихевиоральных и социологических областей» научно-
го знания. - С. 25-27, 31, 43).
2 Там же. - С. 62-63.
3 Там же. — С. 65.
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 141
рой и цивилизацией»; речь идет о том, поясняет он, что обычно называлось «фи-
лософией истории», а сам он предпочитает именовать «теоретической истори-
ей». Подвергая критике «грандиозные исторические конструкции, построенные,
например, Вико, Гегелем, Шпенглером и Тойнби», а также противопоставление
неокантианцами «номотетического» метода познания природы и «идиографи-
ческого» познания истории, Берталанфи утверждает, что хотя теория систем
не может, разумеется, обеспечить историкам «конечные решения» их проблем,
она предоставляет им «более здравую методологическую установку», ибо про-
тягивает связующую нить между «наукой» и «гуманитарными дисциплинами»,
и в частности между «социальными науками» и «историей»4. Берталанфи не на-
зывает здесь имени Ч. Сноу, но имеет в виду именно его, типично позитивист-
скую, концепцию «двух культур», в которой «гуманитарность» была выведена
вообще за пределы «науки»5.
Еще раньше, в обобщавшей его организмическую концепцию книге
«Биологическая картина мира. Место жизни в природе и науке», вышедшей в
свет в Берне в 1949 г. и переизданной в Вене в 1990г., в главе «Единство наук»-
, Берталанфи не только выделил характеристики психологии и философии наряду
с физикой и биологией, заключив этот обзор параграфом «Общая теория систем»;
философия рассмотрена им пунктирно-исторически, начиная с диалектического
положения Гераклита «Все течет...», включая соответствующие идеи Николая
Кузанского, Лейбница, Гете, Н. Гартмана, холизм Смитса и Мейер-Абиха, и кон-
чая — что особенно интересно нам и необычно для европейской научной мыс-
ли — абзацем, посвященным советской философии: «Диалектический материа-
лизм, — говорится здесь, — исходит, с одной стороны, из философии Гегеля, а с
другой, — из учения об обществе Маркса и Энгельса. Его основные положения
состоят в том, что природа является, во-первых, не нагромождением изолирован-
ных единичностей, но органическим целым, порождаемым взаимосвязью и вза-
имодействием составляющих его частей; что, во-вторых, природа находится не в
состоянии покоя и неподвижности, но в безостановочном движении и развитии;
что, в-третьих, в процессе развития переход от одного уровня самоорганизации
к более высоким происходит закономерно скачками, так что количественные из-
менения превращаются в качественные при переходе на более высокие ступени;
и что, в-четвертых, природным явлениям диалектически присущи внутренние
противоречия, так что процесс развития протекает в форме "борьбы" противоре-
чивых тенденций»6. Й. Шурц, автор предисловия к этой книге, имел основания
назвать эту статью «Людвиг фон Берталанфи — виртуоз междисциплинарности»
и ставить «общую теорию систем», по ее значению в истории научной мысли и
практики в XX в., рядом с теорией относительности и квантовой механикой7.
4 Там же. - С. 65-68.
5 См.: СноуЧ. Две культуры. — М., 1972.
6 Bertalanffy L. Von. Das biologische Weltbild: Die Stellung des Lebens in Natur und
Wissenschaft. Neudruck. Wien-Koeln, 1990. - S.185.
7 Ibid.-S. XX.
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения системного подхода...
142
Проблемы методологии
Все же представляется вполне естественным, что дальше провозглашения
всеохватывающего масштаба «общей теории систем» ее создатель не пошел — не-
смотря на его стойкий и глубокий интерес к истории философии и современной
философской проблематике, он был все же профессиональным биологом и не мог
разработать специфическую методологию гуманитарного знания. Между тем раз-
мышления над самим соотношением принципов познания природы и «сверхпри-
родной» реальности, пронизывающие если не эксплицитно, то имплицитно, всю
историю культуры, приобретали особую остроту по мере развития познаватель-
ной деятельности человечества; появление системного подхода обострило необ-
ходимость методологической рефлексии в этой сфере философского знания.
2
Не предпринимая в этой небольшой статье попытку рассмотреть всю исто-
рию взаимоотношений способов познания этих двух сфер реальности — при-
родной и антропо-социо-культурнойу ограничусь кратким описанием логики
изменения их взаимоотношений. Я выделил бы в первом приближении четыре
этапа этой истории.
Ее начальный этап характеризовался строением мифологического сознания,
которая, как известно, основана на прямом переносе на природу представлений
человека о себе самом, о своем сознании и деятельности, о культуре и обществе.
Обычно эту «процедуру» называют «антропоморфизацией» природы, «анимиз-
мом», но она гораздо шире по своей структуре, поскольку миф приписывает при-
роде не только духовные качества человека — его способность чувствовать, ду-
мать, любить и ненавидеть, запоминать, мечтать и так далее, но и культурные
действия — речь, ремесла, художества, религиозные обряды, а также социальные
формы организации совместной жизни — семейные, государственно-правовые,
военные; мифологические образы природного бытия и представляют собой пара-
фразы бытия социокультурного, так же, как сами боги оказывались очеловеченны-
ми силами природы (что, кстати, понимали уже античные философы, раскрывая
генезис религиозных воззрений и тем самым переворачивая, как принято гово-
рить, с головы на ноги наивные мифологические представления, по сей день обо-
сновываемые теологической и религиозно-философской мыслью, о сотворении
богами человека, общества, культуры).
Примечательно, что в обыденной речи закрепилось и сохранилось до нашего
времени такое перенесение на природные явления свойств явлений антропо-со-
цио-культурного ряда: так, мы говорим, что птица «поет», что котенок с клубком
ниток «играет», что бобры «строят плотины», а паук «ткет» паутину, что в пче-
лином рое есть «рабочие» пчелы и «королева-матка», что взаимодействие живот-
ных в ходе воспроизводства рода образует «семью», что собака «любит» своего
хозяина, что существуют «умные» и «глупые» животные — и т.д., и т.п. У взрос-
лых и образованных людей подобные перенесения свойств высшего на низшее не
устраняют, разумеется, сознания их сущностных, качественных различий, ко-
торого нет еще у ребенка, но сам факт перенесения данных названий говорит о
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIH
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 143
бессознательно сохраняющемся детски-наивном представлении, будто различия
эти только в степени сложности, то есть чисто количественные, в пределах одно-
го качества. Однако подобные переносы осуществляют и ученые, осуществляют
по сей день — называя, например, сигнальные средства коммуникации животных
«языками», называя стадные и даже роевые формы коллективной жизни живот-
ных «обществами»... По сути дела, подобные теоретические построения этологов
равнозначны деметафоризации знаменитого стиха Ф. Тютчева «Не то, что мните
вы, природа...», в котором было прекрасно сформулировано восприятие природы
поэтом, художником — восприятие, родственное мифологическому, но в корне от-
личающееся от научного.
Все же для второго этапа истории познавательной деятельности человечества
характерен именно научный подход к природе, опровергающий библейские — как и
все иные — мифы и их метафорические следы в нашем обыденном сознании. Этот
этап начался с познания природы, которое осуществлялось специализировавшимися
для данной цели науками — математикой, астрономией, физикой, химией, биологи-
ей; оно и неудивительно — ведь природные явления проще по своему «устройству» и
функционированию, чем антропо-социо-культурные системы, и потому познание бо-
лее простого не может не предшествовать изучению более сложного, и столь же есте-
ственно, что этот переход первоначально выражался в простом перенесении качеств
простого на сложное — закономерностей бытия природы на жизнь человека, общества,
культуры. Вначале это проявлялось в фрагментарных отождествлениях — скажем, ме-
тафоре Т. Гоббса «человек человеку волк», в образе Б. Паскаля «мыслящий тростник»,
или, что имело гораздо более методологически важные последствия, в перенесении на
историю культуры трехфазной структуры жизни организма «детство — зрелость —
старость», а затем и биогенетического закона «онтогенез повторяет филогенез». Идя
по этому пути, гуманитарное знание стало в XIX-XX вв. мыслить себя как приме-
нение методологии естествознания к изучению своих объектов, не придавая принци-
пиального значения качественным отличиям социокультурных систем от природных.
так О. Конт назвал социологию «социальной физикой», так А. Грант-Аллен пытался
построить «физиологическую эстетику», а в XX веке делались многократные попыт-
ки создания «математической эстетики», «кибернетической эстетики», «информа-
ционной эстетики»; позитивизм придал такой процедуре осознанно-принципиальное
значение, закрепленное методологическим понятием «позитивистская редукция».
Между тем вряд ли нужно доказывать, что культуротворческая деятельность чело-
века сложнее инстинктивного и генетически наследуемого поведения животного, что
общество на несколько порядков более сложная форма организации совместной жиз-
ни, нежели рой, стадо, стая, что психика человека неизмеримо сложнее психики жи-
вотных. Поэтому, признавая несомненное положительное значение позитивистского
редукционизма в XIX в., в той мере, в какой он противостоял мистико-религиозным
представлениям о порожденной Богом коренной противоположности человеческого
и животного как духовного и телесного, психологического и физиологического, бес-
смертного и смертного, этот методологический «ключ» оказался неспособным рас-
крыть специфическую сложность сложного.
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения системного подхода...
144
Проблемы методологии
Первым выражением сознания несводимости сложного к простому, в частно-
сти, антропо-социо-культурных систем к биологическим и, тем более, физическим,
стало провозглашение В.Дильтеем, В. Виндельбандом и Г.Риккертом принципи-
альных различий между двумя группами наук — «наук о природе» и «наук о культу-
ре» (или «о духе», впоследствии названных на Западе «гуманитарными», а в СССР
«общественными»). Их более или менее резкое противопоставление и составляет
содержание третьего периода истории науки, выражавшегося, с одной стороны, в
уже упоминавшемся отказе Ч. Сноу вообще считать гуманитарное знание научным,
а с другой — в высокомерном самоотгораживании представителей гуманитарного
знания от вырабатывавшихся в естествознании новых методологических принци-
пов — теории относительности и теории информации, принципа дополнительности
и кибернетики, системного подхода и синергетики...
Четвертый этап истории взаимоотношений двух групп наук открылся фор-
мированием общей теории систем, складывавшихся на ее основе принципов
системного подхода и осознанием необходимости перехода от изолированного
существования разных наук к организации междисциплинарных исследований
сложных систем. Людвиг фон Берталанфи и был зачинателем этого движе-
ния — с методологической точки зрения, самого значительного явления в исто-
рии научной мысли XX века. Если первоначально признание охвата этой мето-
дологией всех сфер научной деятельности — не случайно само понятие «общая
теория систем» — выражалось в распространении ее основных положений на из-
учение социо-культурных систем, то со временем становилась все более ясной
необходимость расширения ее методологических позиций за счет включения
тех познавательных установок, которые соответствуют уровням сложности дан-
ного типа системных образований. Ибо хотя методология познания сложного
должна в снятом виде содержать принципы познания простого, она никак ими
не может ограничиться, ибо в этом случае особенности сложного, его системные
качества, не будут выявлены; следовательно, так же, как непродуктивно сводить
биологические системы к физико-химическим, нельзя системы социо-культур-
ные сводить к биологическим. Если системы природные оЭноуровневы, однока-
чественны, оЭнородны, то системы антропо-социо-культурные лшогоуровневы,
образуясь скрещением разных сил — природных, социальных, культурных, при-
чем в результате этого скрещения рождаются новые, эмерджентные свойства
данной системы.
Приведу простой, но представляющийся показательным для данной гно-
сеологической ситуации пример. Лингвистика изучает строение, функциони-
рование и развитие языка как сложного системного образования, законы ор-
ганизации которого действуют во всех сферах его использования людьми как
основного средства их коммуникации и общения. Когда биолог, этолог, зоопси-
холог изучает сигнальные системы животных, он обнаруживает принципиаль-
ное качественное отличие этих форм коммуникации от словесного языка лю-
дей — потому применение в данном случае понятия «язык» следует понимать
не как научный термин, а как всего лишь метафору, а метафоры, по метафори-
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiii iiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 145
ческомуже выражению одного мудрого науковеда, «ставят силки научному
мышлению». С другой стороны, столь же непродуктивным было бы уподобление
структуры обыденной, деловой, даже художественно-прозаической речи на ка-
чественно отличную от нее языковую структуры поэтической речи, в которой
правила грамматики и соблюдаются, и нарушаются, если это вызывается потреб-
ностью выражения поэтического содержания, а правила семантики, требующие
однозначного — терминологического — употребления слова, усложняются ввиду
целенаправленной — метафорической — «игры» на многозначности слова.
Нельзя, следовательно, редуцировать язык как феномен культуры к биоло-
гическим коммуникативным системам, и нельзя поэтику редуцировать к лингви-
стике; вместе с тем, ограничиться их противопоставлением — значит закрыть себе
путь к пониманию того, как из коммуникативных средств биологической приро-
ды — не только у животных, но у человека, в филогенезе и в онтогенезе, на базе
биологически данных ему «языков» мимики, жеста и невербальных звучаний —
вырастает звуковая словесная речь, для которой и мимика, и жест, и интонация,
и тембр имеют только «паралингвистическое» значение; точно так же неправо-
мерно оторвать поэтическую речь от житейски-обыденной — это вело бы к абсо-
лютизации того специфического рода модернистской поэзии, который, в русском
кубофутуризме и французском леттризме, разрушил поэтическое слово, заменив
его россыпью звуков или даже букв. Следовательно, чтобы понять «сверхкомму-
никативную» сущность словесной речи, равно как «сверхграмматическую» при-
роду речи поэтической, нужно в обоих случаях приводить методологию исследо-
вания в соответствие с уровнем сложности изучаемых семиотических систем.
Вот почему, полностью разделяя стремление Э. Ласло обосновать необходи-
мость преодоления дисциплинарной разобщенности наук и расчет на возможно-
сти синергетики в разработке «междисциплинарной единой теории» эволюции,
я не могу согласиться с последовательно проведенным в его статье под этим на-
званием игнорированием существенных различий между характером эволюцион-
ных процессов в природе и в социокультурной сфере и с убеждением, что такая
«единая теория» «будет описывать различные фазы и грани эволюционного про-
цесса с инвариантными общими законами». В том-то все и дело, что, оставаясь
на уровне инвариантов, нельзя раскрыть своеобразие эволюции самых сложных,
сверхсложных систем, ибо закономерности, действующие на нижнем слое дан-
ных систем — применительно к бытию человека, закономерности биологиче-
ские —, «сняты» социальными и культурными силами и уже не действуют само-
стоятельно, подобно их действию в жизни животных. Тем более ограниченные
возможности имеет в жизни этих систем математическое моделирование — ведь
оно отвлекает количественный аспект их функционирования и развития от ка-
чественного, структурный — от содержательного, инвариантный — от характери-
зующего уникальность каждого конкретного факта, события, действия личности,
группы людей, народной массы. В высшей степени показательно, что три крупных
ученых — С. П. Капица, С. П. Курдюмов, Г. Г. Малинецкий — в монографии, посвя-
щенной возможностям синергетики в прогнозировании будущего, отчетливо видя
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения системного подхода...
146
Проблемы методологии
стоящие на этом пути трудности: решение задач, «где натурный эксперимент не-
возможен, вычислительный — неэффективен, система математических моделей
не построена», находят выход в том, чтобы «оглянуться назад и посмотреть на
историю с точки зрения точных наук, как на полигон для создания и верифика-
ции математических моделей, отражающих исторические процессы», как будто
есть основания считать, что такие модели действительно «отражают историче-
ские процессы» в их реальной целостности, — суть дела ведь в том, что в данных
процессах математически моделируемая сторона неотрывна от тех, которые это-
му методу познания недоступны, но и от них неотделима. Следует ли удивлять-
ся тому, что самоотверженное стремление решить эту неразрешимую задачу при-
водит авторов к признанию высокой научной ценности фантазий Л.Н.Гумилева
и А.Т.Фоменко? И даже ссылка на неоспоримый авторитет В.О.Ключевского не
позволяет признать эвристическую ценность «исторической механики» — понятия
столь же абсурдного, как «социальная физика» у О. Конта... Разделяя в полной
мере упование на междисциплинарное взаимодействие естественных и гумани-
тарных наук для синергетического осмысления этих процессов — я ратовал за это
еще в досинергетические времена —, не могу все же не заметить, что оно может
быть эффективным только при условии органического, а не механического, их скре-
щения, то есть такого, которое не разрушает целостное бытие, функционирование и
развитие самых сложных систем — антропо-социо-культурных.
3
Между тем на первых порах системный подход обычно называли «си-
стемно-структурным», и он нередко действительно сводился к структурному
анализу — отсюда и понятие «структурализм», точно обозначившее эту фазу
истории системных исследований (на Западе она была представлена наиболее
ярко К. Леви-Строссом, а в СССР — молодым Ю. М. Лотманом, назвавшим свою
первую книгу «структуральной поэтикой»; затем стала осознаваться необхо-
димость связать структурный анализ с функциональным — это и произошло, с
одной стороны, в «теории функциональной системы» физиолога П.К.Анохина, а
с другой — в «структурно-функциональной» концепции социолога Т. Парсонса.
Но если в изучавшихся ими системах их анализ может быть отвлечен от рассмо-
трения их развития — генетический подход тут факультативен (потому обычно
социологию противопоставляют исторической науке, что отмечал, как мы пом-
ним, и Берталанфи, а перед физиологом проблема развития организма вообще
не стоит), то в изучении деятельности человека, культуры, искусства — систем
исторических по самой их природе — эволюционный подход нужно считать им-
манентным системному, необходимой ему плоскостью познания. Поэтому, когда
тридцать лет тому назад автор этих строк, оценив эвристические возможности си-
стемного подхода, открывшиеся у нас благодаря переводам работ основополож-
ников американской системологии и деятельности в этом направлении первых
отечественных философов — И.В.Блауберга, В.Н.Садовского, Э.Г.Юдина —,
оценивших общефилософский масштаб разработки теории систем и подключив-
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiitiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiim
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 147
шихся к этому движению, преодолевая естественное сопротивление догматиков
и невежд, обратился к изучению человеческой деятельности и ее реализации в
культуре, — он столкнулся с недостаточностью и структурного, и функциональ-
ного подходов для познания данных систем. Такой ход мысли привел его к на-
писанию статьи «О системном подходе к системному подходу», опубликованной
в 1973 г. в журнале «Философские науки», и к изложению ее выводов в первой
главе вышедшей в 1974 г. монографии «Человеческая деятельность: Опыт си-
стемного анализа» со схематическим изображением трехгранной структуры этой
методологической системы (она воспроизводилась с некоторыми уточнениями в
последующих моих работах).
4
Нельзя считать случайным, что в эти же 70-е годы прошлого века, на Западе
родилась, а в нашей стране сразу получила признание, новая научная дисци-
плина, получившая название синергетики. Ее создатели — И. Пригожий, Г. Ха-
кен, С. П. Курдюмов — вывели ее основные положения из анализа физических
процессов, разрабатывали соответствующий математический аппарат, но не
знали о существовании общей теории систем, методологии системных иссле-
дований и их философского обоснования и обобщения; это значит, что сама
логика развития теоретической мысли объективно сделала синергетику раз-
витием теории систем, поскольку предметом синергетики являются процессы
самоорганизации, дезорганизации и реорганизации саморазвивающихся дисси-
пативных систем; эта же логика подняла физическую теорию, раскрывавшую
закономерности термодинамических и лазерных процессов, на уровень фило-
софского обобщения и осмысления подобных процессов в других системах,
в частности антропо-социо-культурных. Предельно четко сформулировал
это Г. Хакен: «Вопрос о том, существуют ли общие принципы, управляющие
возникновением самоорганизующихся структур и (или) функций, — основной
вопрос синергетики... Системы, состоящие из столь различных по своей приро-
де компонентов, как электроны, атомы, молекулы, фотоны, клетки, животные
или даже люди, должны, когда они самоорганизуются, подчиняться одним и
тем же принципам». Точно так же Г. Николис и И. Пригожий в заключении их
книги «Самоорганизация в неравновесных системах. От диссипативных струк-
тур к упорядоченности через флуктуации» сочли необходимым отметить, что
обоснованный в ней подход было бы «интересно применить к проблемам соци-
альной и культурной эволюции». Понятно, что физики и математики, подобно
биологам-«системщикам», были вынуждены ограничиться самой постановкой
вопроса — постулированием всеобщего характера действия открытых синерге-
тикой закономерностей, в расчете на то, что это будет доказано конкретными
исследованиями специалистов. В этой связи показательно сотрудничество ма-
тематика С. П. Курдюмова с философом Е. Н. Князевой для совместного теоре-
тического осмысления общих закономерностей саморазвития сложных и сверх-
сложных систем, независимо от их субстрата.
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения системного подхода...
148
Проблемы методологии
Э.Ласло, конечно же, прав, считая эволюцию общим свойством бытия и,
соответственно, местом грядущей встречи естественных и социально-гума-
нитарных наук, но он словно не замечает того, что, во-первых, развитие есть
высшая форма эволюции, а история — высшая и весьма специфическая форма
самого развития. Правомерно считать, что развитие есть форма эволюциони-
рования живых систем, а история — форма развития систем социокультурных.
Следовательно, рассматривая синергетику как общую теорию процессов само-
организации, дезорганизации и реорганизации сложных и сверхсложных си-
стем, ее неправомерно ограничивать изучением эволюционных законов, с чего
начиналась ее жизнь в мире наук, но следует включить в поле ее зрения прин-
ципы превращения эволюции в развитие, а развития — в историю, иначе она не
выйдет за границы термодинамической или лазерной отраслей физики.
В книгах последних лет ( «Философия культуры», СПб., 1996; «Философская
теория ценности», СПб., 1997; «Эстетика как философская наука», СПб., 1997;
«Введение в историю мировой культуры», СПб., 2000-2001; «Се человек», СПб.,
2001) и ряде статей методологического характера автор этих строк излагал выра-
батывавшееся им решение данной задачи применительно к изучении культуры,
не только на методологическом уровне, но и в конкретном исследованию исто-
рии, поэтому сейчас ограничусь заключением, что синергетический подход к из-
учению истории человечества является развитием системного понимания бытия
и высших его социокультурных проявлений.
В последнее время сделан ряд интересных и перспективных опытов разработ-
ки отдельных аспектов социальной синергетики — в Петербурге В. П. Бранским
в статье «Теоретические основания социальной синергетики» («Петербургская
социология», 1997, № 1) и в книге «Искусство и философия», Калининград,
1999), а также В. В. Васильковой в монографии «Порядок и хаос в развитии со-
циальных систем» (СПб.,1999), и в Москве А. П. Назаретяном (см. его работу
«Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. Синергетика соци-
ального прогресса», М., 1995, и ряд последующих статей на эту тему), группами
ученых, работающих в Институте философии АН РФ (см. изданный ими сб.
«Синергетическая парадигма», М., 2000) и в Академии государственной службы
(в серии изданных ими сборников см. посвященный одному из аспектов интере-
сующей нас проблематики «Синергетика и социальное управление», М., 1998).
Однако во всех этих работах не ставится вопрос об особенностях самой систем-
но-синергетической методологии изучения внеприродных процессов, а без этого,
как уже было отмечено, конкретные исследования обречены на произвольность
и эмпирическую бессистемность.
Такая методология должна базироваться на понимании того, что же обуслов-
ливает историческую природу жизни человечества, включающей ее социальные и
культурные аспекты. Представление Маркса об определяющем значении матери-
ального производства сохраняет свою силу, но лишь при учете двух обстоятельств:
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 149
во-первых, того, что материальное производство не сводится к экономике, к про-
изводственным отношениям, которые являются «базисом» только по отношению
к политической и правовой «надстройке», но сами вторичны по отношению к про-
изводительным силам) во-вторых, того, что производительные силы общества не
сводятся к орудиям труда, к технике, но включают и человека, причем человека
не как физическую «рабочую силу», а как деятеля, практические действия кото-
рого опосредуются, по четкому суждению Маркса в «Капитале», созданием иде-
альных проектов того, что он хочет создать, и того, как он это будет создавать^.
Поэтому системно-синергетическое понимание истории требует выработки такой
модели самого ее субъекта, которое преодолело бы односторонность и экономи-
ческого, и технологического, и политического, и психологического, и идеологиче-
ского детерминизма.
Хотя процессы самоорганизации имеют всеобщий характер, высшей их фор-
мой является развитие антропо-социо-культурных систем — высшей в том смыс-
ле, что в них сложность строения не только умножена на сложность развития, но
последняя порождается сознательно-целенаправленной деятельностью человека.
В данном случае не имеет значения различие — в других отношениях весьма су-
щественное — между деятельностью личности, коллектива или народных масс,
равно как и мера адекватности осознания ими смысла их действий, — значение
имеет то, что, в отличие от движений электрона, «свобода воли» или даже более
осторожное выражение — «степень свободы», являются здесь не антропоморфи-
зирующими метафорами, а точными обозначениями уникальной способности че-
ловека выбирать цели и средства своих действий. Поэтому идет ли речь о выборе
киевским князем Владимиром новой религии для Руси взамен язычества, или
о признании народными массами Пугачева законным правителем России, или
об избрании декабристами конкретной линии поведения 14 декабря 1825 года,
в каждом случае сложность того пучка сил, который детерминировал развитие
страны в данных обстоятельствах, оказалась существенно большей, чем в термо-
динамических процессах или в миграции птиц с изменением климатического
режима. Можно ли в таком случае не включить эту детерминанту поведения в
систему факторов, определяющих процессы самоорганизации антропо-социо-
культурных систем?
Таким образом, значение признанных синергетикой значения случайности и
роли «малых воздействий» в процессах развития, особенно в «точках бифурка-
ции», существенно возрастает в истории общества и культуры не только само по
себе, но и потому, что действие этих факторов умножается на свободный выбор
субъектом деятельности программы своего поведения. Поэтому синергетическая
трактовка отношения «закономерность — случайность» в применении к антро-
по-социо-культурным системам требует дополнения таким, неизвестным приро-
де, параметром, как отношение «необходимость — свобода». Преодоление узко
гносеологического понимания свободы как «познанной необходимости» и при-
8 Маркс К. и Ф.Энгельс. Соч., Т.23. - С. 189.
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения системного подхода...
150
Проблемы методологии
знание ее праксиологически-аксиологической природы как уникальной для жи-
вых систем способности выбора поведенческого акта, определяет ее грандиозное
значение в истории культуры. Нельзя не согласиться с Н. А. Бердяевым, который
считал свободу самой сущностью человека, как и с Ж.-П. Сартром, афористиче-
ски определившим бытие человека как «приговоренность к свободе». Но при этом
необходимо иметь в виду, что на разных этапах развития общества — в традици-
онном феодальном и в креативистски-инновационном буржуазном —, и в разных
сферах деятельности — экономической и политической, научной и философской,
религиозной и художественной — роль свободы существенно различна; это обя-
зывает историка учитывать свойственную каждой из этих сфер и каждому этапу
истории специфическую меру свободы, не универсализируя и не абсолютизируя ту
или иную конкретную ее меру — свободу художника или ученого, свободу того и
другого в условиях тоталитарного или демократического общества.
Нелинейность эволюции является, как известно, одним из фундаментальных
принципов ее системно-синергетического понимания. Если же социокультурный
процесс отличается несравненно более широким спектром проявлений данного
его свойства, чем все природные процессы, то объясняется это формированием
на определенной ступени данного процесса личности как субъекта деятельности.
Ибо понятие «индивид» характеризует человека как носителя определенных ана-
томо-физиологических и психологических свойств, в основе своей врожденных и
отличающих его от всех других индивидов, даже одного однояйцевого близнеца
от другого; поэтому данное понятие правомерно используется и по отношению
к животным — каждая особь в помете щенков или котят является индивидом —,
и даже химики используют это понятие в выражении «химический индивид».
Между тем личностью может быть только человек, и при том, что таковою он не
рождается, а становится — или не становится, в зависимости от условий и на-
правленности его формирования: говоря об изначальное™ взаимоотношений лю-
дей в родоплеменном коллективе не как «Я — Ты», а как «Мы — они», социальная
психология объясняет отсутствие личности на этой ступени истории как особого
культурного качества индивида; точно так же понятия «традиционное общество»
и «традиционная культура» говорят о том, что и на более высоких ступенях раз-
вития человечества подчинение индивида власти традиции означало ненужность
и невозможность развития личностного начала в данных социокультурных систе-
мах — точнее, его появление в рабовладельческом и феодальном обществах толь-
ко у немногих людей, имевших исключительные условия для обретения этого
культурного качества. Фундаментальное культурологическое различие Запада и
Востока состоит в том, что Возрождение и Реформация открыли Западу принци-
пиальную возможность формирования личности в каждом члене общества, тогда
как Восток сохранял до XX века, а во многих случаях сохраняет по сей день, без-
личностно-традиционалистский тип культуры, основанный на мифологическом
сознании мусульманского, буддийского, индуистского или чисто языческого скла-
да. Качество личности обретается индивидом на основе осознания им и признава-
емого обществом права свободного выбора системы ценностей и, соответственно,
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 151
реализующих ее поведения и деятельности. Отсюда и возникает роль личности в
истории — как сформулировал это в свое время Г. В. Плеханов, — не индивида, а
именно личности, и не только великой, но нередко и малой — скажем, не только
царя-реформатора Александра Второго, но и его убийцы, само имя которого мало
кому известно. Понятно, что многие века господства доличностно-традициона-
листского общества сохраняли и политическую, и культурную стабильность на
протяжении тысячелетий и столетий, тогда как нелинейная структура развития
могла выявиться в полной мере лишь с выходом на историческую арену самосоз-
нательной и свободной личности — вспомним, как А. С. Пушкин утверждал, что
судить «Бориса Годунова» следует не традиционалистеки, по канонам классици-
стической драматургии, а по законам, им самим, Александром Пушкиным, «над
собою принятым». Такая оценка прав и роли личности в развитии культуры объ-
ясняет культ Наполеона в Европе — личности, собственным талантом и энергией
поднявшегося, как говорили на Руси, «из грязи в князи» и собственной волей из-
менившего ход истории.
Только понимание принципиального различия самих психологических струк-
тур человека традиционного общества и человека общества персоналистского мо-
жет привести к адекватному истолкованию сложившегося ныне конфликта между
вставшим на путь терроризма мусульманским Востоком и цивилизацией Запада,
основанной на свободе и творчестве самоценной личности, не забывая при этом,
что Средние века, когда и Запад, и Русь находились на уровне традиционного обще-
ства, сознание этих народов было таким же, каким является в наши дни «застряв-
ших» в Средневековье чеченцев, афганцев и многих других народов Востока...
Главный вывод из всего вышесказанного состоит в необходимости признать:
перспектива дальнейшего развития начатого Берталанфи системного движе-
ния состоит в разработке методологии изучения самых сложных типов систем,
какими являются системы антропо-социо-культурные. Достижение этой цели
возможно при условии объединения усилий философии и всех областей соци-
ально-гуманитарно-культурологического знания, поскольку в этой сфере бытия
системы отличаются крайним разнообразием, которое не может не учитываться
методологической рефлексией. Тем самым теория систем становится из биологи-
ческой философски-онтологической концепцией, а системный подход — из част-
ного способа решения конкретных задач гносеологической программой синерге-
тического исследования.
Наследие Л. фон Берталанфи и проблема применения системного подхода...
152
Проблемы методологии
Петербургский философ Виктор Штофф (2005)
Научная деятельность Виктора Александровича Штоффа развернулась в
60-80-е годы прошлого столетия, и не удивительно, что она несла на себе печать
общего состояния философской мысли этого времени. Однако значение его на-
учно-теоретической деятельности состоит в том, что он сумел в этих условиях
выйти за границы официально признанного представления о законах познания
человеком мира и их осмысления философией. Поэтому его труды не утратили
своего значения по сей день и могут в большой мере способствовать дальнейше-
му развитию методологических принципов современной философии и их кон-
кретному проявлению в сфере гносеологии и эпистемологии. Не может быть
никакого сомнения в том, что доживи профессор Штофф до наших дней, когда
научная и философская мысль в нашей стране освободились от сковывавшего
их в известной мере, как и всех нас, псевдомарксизма, интеллектуального догма-
тизма, необходимости подчинения тупым и полуграмотным партийным чинов-
никам, жесткой цензуре, — и он пошел бы гораздо дальше в разрабатывавшихся
им проблемах, пересмотрел бы некоторые свои былые представления, как это
произошло со многими философами, пережившими социальные и культурные
преобразования России на рубеже веков. Нам же, его коллегам, друзьям и уче-
никам, нужно суметь извлечь из его теоретического наследия все, что выдержа-
ло проверку временем, и пойти дальше по тому пути, по которому не суждено
было пойти ему...
1
Определяя место Виктора Штоффа в истории отечественной филосо-
фии, размышляю о самих принципах историко-философского исследования,
в частности о принципах группировки исследуемого материала. Чаще всего
его группируют по мировоззренческому содержанию — материалистическо-
му, идеалистическому, просветительскому, религиозному, позитивистскому,
феноменологическому, экзистенциалистскому и т.д. Вычленяют и опреде-
ленные периоды в истории философии: мысль Средневековья, XIX столетия,
«Серебряного века» и т.д. Однако в истории русской философской мысли суще-
ствует редко признаваемая историками по ряду идеологических причин, но весь-
ма существенная для понимания ряда ее особенностей дифференция — различие
философской мысли разных городов в пределах одной национальной культуры:
так было в Древней Греции, в которой существенно различались философия в
Афинах и в Спарте, так приобретала важные социально-психологические осо-
бенности итальянская философия эпохи Возрождения, немецкая философия
эпохи Романтизма и Постромантизма; нечто подобное, если не еще более яркое,
произошло в России начиная с XVIII века в развитии философской мысли, да и
культуры в целом, ее старой и новой столиц — Москвы и Петербурга.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 153
Хотя, как правило, историю русской философии представляют единым на-
циональным движением, инвариантные черты которого ищут в некоем особен-
ном национальном характере, в духе известной уваровской триады «православие,
самодержавие, народность», объективный анализ показывает, что на протяжении
трех последних столетий общественная мысль России во всех ее подразделени-
ях — идеологическом, художественном, философском — имела два существенно
различных «вектора», не только своеобразных по содержанию и формам прояв-
ления, но сталкивавшихся в достаточно острой полемике, — в названии одной
из глав моей книги «Град Петров в истории русской культуры» я обозначил эту
ситуацию словами «От конфронтации к диалогу», а К. Г. Исупов имел все осно-
вания посвятить одну из книг прекрасной серии «Pro et contra» теме «Москва —
Петербург», с подзаголовком «Диалог культур в истории национального само-
сознания». Явление это имеет достаточно прозрачные причины — «культурную
революцию», осуществленную Петром Великим и его сподвижниками и про-
долженную Екатериной Великой и выросшими в XVIII-XX веках поколениями
отечественных мыслителей европейски-просветительского типа. И если в совет-
ское время наши историки отечественной философии сводили ее к одному толь-
ко материалистическому, революционно-демократическому и марксистскому на-
правлению, то ныне стал весьма распространенным обратный ход, по известному
социально-психологическому принципу «начала антитезы», — сводить историю
отечественной философии к одному славянофильско-религиозному движению,
как якобы единственно выражающему ее национальный характер. Однако если
Русское Средневековье, как и Западное, и Византийское, закономерно превра-
тило философию, по известному выражению, в «служанку богословия», то Петр
включил философию в состав созданной им Академии наук, и с тех пор она раз-
вивалась в Петербурге, в частности в столичном Университете, как преимуще-
ственно светская мысль, тогда как господствовавшее в Москве славянофильское
умонастроение стремилось вернуть ее в лоно православия. Современная фило-
софская энциклопедия кратко и точно определяет А. С. Хомякова: «религиозный
философ», и это относится в такой же степени к другому корифею московской фи-
лософии, уже конца XIX века, — В. Соловьеву, утверждавшему в «Философских
началах», что «цельным знанием», как «высшим состоянием всей философии»,
является «теософия», поскольку она растворяет онтологию в теологии. Напомню
и несколько сходных свидетельств других представителей той же школы: со-
гласно Н.Бердяеву, «Религия есть жизненная основа философии, религия пи-
тает философию реальным бытием», И. Ильин назвал одно из своих сочинений
«Религиозный смысл философии», а Л. Карсавин призвал вернуться к позициям
средневековой теологии, провозгласив без обиняков: «Философия должна быть
служанкой богословия».
Несмотря на усилия идеологов николаевского режима, особенно последека-
бристского периода, подчинить философию этим же принципам, здесь продол-
жала господствовать ее ориентация на науку, на антропологию, на психологию,
даже на позитивистское направление западноевропейской философии (здесь
Петербургский философ Виктор Штофф
154
Проблемы методологии
были чрезвычайно популярны работы Г. Вундта, и хотя в России еще не сложи-
лись условия для органического восприятия сциентистского духа позитивизма,
его влияние на философскую мысль все же имело место — начиная от Д. Писа-
рева и кончая А.Луначарским, — Петербург был центром научно-технической
мысли, в котором осуществлялись самые крупные открытия естествознания, от
открытия Д. Менделеева до изобретения А. Попова и экспериментов И. Павлова,
и здесь был написан первый в России научно-фантастический роман — «Красная
звезда» А. Богданова.
Все же в конце XIX — начале XX веков духовная жизнь даже в российской
столице развивалась не под знаком научно-технического прогресса, только на-
чинавшего здесь свое шествие, а под будоражившими столичное общество по-
литическими катаклизмами — не прекращавшимися террористическими актами,
вплоть до цареубийства, а затем, на протяжении всего лишь двенадцати лет на-
чала XX века, — беспрецедентная в Европе ситуация! —, тремя революционными
взрывами с их трагическими для страны последствиями...
Этот процесс настоятельно требовал осмысления, которое не могло быть
осуществлено московскими религиозными мыслителями, оно должно было про-
исходить в самом центре событий — в столичной прессе, в петербургских пери-
одических изданиях, в издававшихся здесь брошюрах и книгах, обсуждавших
происходившее в стране. Сколь бы ни была велика активность искусства, стре-
мившегося отразить происходящее, — Ленин не без оснований назвал творчество
Льва Толстого «зеркалом русской революции», и дебаты на эстетской «башне
Иванова», поэзия символистов и футуристов, графика мирискусников в журна-
лах 1905-1906 годов — «забывали» на время о своих чисто художественных инте-
ресах, — основными способами познания стремительно обострявшейся трагедии
социального бытия оказывались публицистическое мышление, думские дебаты,
теоретическое умозрение, опора на научные методы, логический анализ проис-
ходящего. А затем — Октябрьская революция, гражданская война и «военный
коммунизм», массовое бегство интеллигенции из страны и высылка в 1922 году
тех, кто до этого не мог или не хотел эмигрировать, утверждение господства ква-
зимарксистской идеологии, превращенной Лениным и Сталиным в род новой
религии, воспитание у новых поколений «советских людей» чисторелигиозной
психологии, — все это подрывало устои складывавшейся на протяжении двух-
сот лет петербургской ментальное™, что сказывалось, естественно, и на ленин-
градской философии и всем комплексе общественных наук. Нельзя не учитывать
и того, что начиная с середины 20-х годов Сталин с особой силой направлял на
Ленинград идеологические репрессии, испытывая ненависть недоучившегося се-
минариста к оплоту русской интеллигенции: так в 1936 году творчество Д. Шо-
стаковича, сочинявшего, как оказалось, «сумбур вместо музыки», и рисунки
ленинградских «художников-пачкунов» стали предметом уничтожающей и уничи-
жительной критики; так десять лет спустя ленинградцы А. Ахматова и М. Зощенко
и ленинградские литературно-художественные журналы положили начало «насту-
плению партии на идеологическом фронте»; так еще через два года жертвами это-
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 155
го наступления стали ленинградские композиторы, драматурги, кинорежиссеры,
театральные критики-«космополиты» — эвфемизм простонародного «жиды» —, а
затем организация преступно-панического «ленинградского дела», приведшего к
физическому уничтожению не только высших ленинградских партийных и госу-
дарственных чиновников, но и сотен и тысяч «последних могикан» от петербург-
ской интеллигенции...
Автор этих строк пережил все это, о чем написал в книге воспоминаний
«О времени, о людях, о себе»; там содержится рассказ и об одном эпизоде участия
Виктора Александровича в моей судьбе — о его участии в обсуждении моей книги
«Морфология искусства» на президиуме Философского общества Ленинграда,
на котором он не должен был присутствовать, не будучи членом этого президи-
ума, к тому же обсуждение было сделано закрытым именно для того, чтобы ни-
кто не мог придти и выступить в поддержку автора осуждаемой книги; но Виктор
Александрович пришел и выступил, что, конечно, никак не повлияло на ход этого
идеологического судилища, но с нравственной точки зрения этот поступок имел
для меня очень большое значение (как и то, что вместе с ним пришли и выступили
в мою защиту еще три молодых философа, не побоявшихся, как и Виктор Штофф,
вступить в конфликт с начальством). В контексте настоящего разговора я упо-
минаю об этом потому, что высокая нравственность — неотъемлемое свойство
петербургского интеллигента (я сформулировал однажды и повторял в ряде ра-
бот определение интеллигенции: «образованные люди с больной совестью»), по-
этому, говоря о профессоре Штоффе как о «петербургском философе», я имею в
виду и его нравственные качества. О таких людях мы на войне говорили: «С ним
можно пойти в разведку».
2
И по нравственным качествам, и по складу интеллекта Виктор Александрович
был типичным петербургским философом. Всю свою научную деятельность он по-
святил, в сущности, одной теме — моделированию познаваемой реальности как гно-
сеологической процедуре, тем самым выявляя традиционную для петербургской
философии ее связь с научным познанием, ибо решение данной эпистемологиче-
ской задачи требует соответствующих качеств от философии — строгого и после-
довательного теоретического анализа. В этом пункте мы с ним были единодушны,
уделяя первостепенное значение вопросам методологии: несколько книг были им
целиком посвящены данным проблемам, в других он начинал теоретический ана-
лиз с разъяснения своих методологических позиций. В вышедшей в 1978 г. моно-
графии Штофф так объяснял это: «В условиях современной научно-технической
революции возрастает общественное значение науки, усиливается ее интеграция с
производством, ее воздействие на экономику и на все стороны жизни... В результате
проблемы методологии научного познания все более привлекают внимание иссле-
дователей и широких кругов читателей». Это привело к появлению «огромной ли-
тературы» и за рубежом, и в нашей стране (достаточно отметить, что в списке толь-
ко цитируемых в данной книге работ значатся 115 книг).
Петербургский философ Виктор Штофф
156
Проблемы методологии
Если в официальной трактовке толкование метода познания человеком дей-
ствительности сводилось обычно к ссылке на диалектику как методологическую
программу марксистской философии, то Штофф понимал необходимость иссле-
дования конкретных механизмов осуществления диалектического познания в са-
мом функционировании науки. Правда, долгое время под «наукой» он разумел
только естественно-научное знание, преимущественно физическое, и только
в 80-е годы — возможно, не без влияния его учеников, в частности, Ю. М. Шил-
кова, — вышел за пределы изучения природы, обратившись к анализу проблемы
«объяснение и понимание», в соответствии с тем, как В.Дильтей, В.Виндель-
бандт и Г. Риккерт связали с этой антитезой различие между «науками о при-
роде» и «науками о культуре» (или «о духе», на языке советской философии —
«общественными» науками, противопоставлявшимися «естественным», а по
ехидно-остроумному определению математика, академика А. Мигдала, проти-
воестественным). Здесь была сформулирована исходная методологическая си-
туация: «Позитивисты видят в естествознании идеал и модель, в соответствии
с которыми должны строиться все другие области познания, включая науки об
обществе... В противоположность позитивистскому решению вопроса... герме-
невтика обращается к методу понимания как единственному истинному методу
решения социальных и гуманитарных задач познания». Выход из сложившейся
ситуации философы видели в обращении к марксистскому принципу «един-
ства предметно-практической деятельности людей», основу которой составляет
«материальность общественно-исторического развития», находя именно здесь
причины общности и различия данных «познавательных функций и стоящих
за ними методологических процедур». Ведь если производительные силы, го-
воря терминологией самого Маркса, действительно материальны, то производ-
ственные отношения — другая сторона производства — не являются «матери-
альными», в точном смысле этого слова, их субстанциальная основа социальна,
а «социальность» отличается от «материальности» и тем, что в общественных
отношениях нет ни грана материи — в отличие от технологических отношений
людей в сфере материального производства, и тем, что общественные отноше-
ния являются и практическими, и идеологическим, т. е. духовными, охватывая,
таким образом, и сферу общественного бытия, и сферу общественного сознания.
Равным образом сущность культуры не материальна, а духовно-материальна,
ибо культурным становится любой материальный предмет, материальное дей-
ствие и процесс, когда его вещественный субстрат оказывается производным
от духовного, носителем духовного, его воплощением, — такова двусторон-
няя сущность субстанции культурности. Наконец, субстанция человека не
материально-физическая, не природно-биологическая, но и не социальная и
не культурная — она «человечна» (другого термина не нахожу), ибо био-со-
цио-культурна, т.е. органически сцепляет природные, социальные и куль-
турные качества человека, и родового, и индивидуального. Отсюда следует,
что неокантианское деление форм познания на «науки о природе» и «науки
о культуре (или о духе») упрощает действительную структуру познавательной
IIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 157
деятельности, не выявляя существенных различий между социальными науками
(обществоведением), культурологическими науками, человековедческими (гума-
нитарными) и «всеобщими» (математикой и философией), которые отличаются
от всех других научных дисциплин тем, что их предметом являются общие свой-
ства всех модификаций бытия: количественно-структурные у одной, и сущност-
но-качественные у другой.
Правда, такое понимание полисубстанциальности бытия было немыслимо в
советской философии (его не было в то время и у автора этих строк), поэтому
нельзя предъявлять претензии к В.А.Штоффу, что он строил методологию на-
учного знания, абсолютизируя методологию естествознания, — иначе в то вре-
мя никто из философов у нас не делал, а за рубежом Ч.Сноу, например, вообще
отказал гуманитарному знанию в научном статусе. Но нельзя не оценить и того,
что Штофф двигался в этом направлении, — не случайно в одной из последних
своих статей он сделал предметом исследования «Человека как субъекта позна-
ния», независимо от того, в какой сфере эта его деятельность осуществляется, и
зависимо от свойств его самого, субъекта познавательной деятельности. Впрочем,
справедливость требует признать, что и поныне многие аспекты структуры по-
знавательной деятельности человека не получили убедительного решения, ни у
нас, ни в зарубежной гносеологии и эпистемологии, — в этом нетрудно убедиться,
ознакомившись с недавним изданием новой Философской энциклопедии...
Что же касается того времени, то я был полностью солидарен с моим стар-
шим товарищем и коллегой, двигаясь в философии как бы ему навстречу — идя не
от проблематики естественно-научного познания к его инвариантам, а от общей
теории человеческой деятельности к познанию как одному из ее видов; поэтому
я высоко ценил разрабатывавшуюся им теорию моделирования как инструмен-
та познания человеком мира, что не препятствовало нашим постоянным спорам:
является ли моделирование специфическим инструментом естественно-научно-
го познания, как считал Штофф («Метод моделирования, — писал он, — можно,
по-видимому, применять к широкому классу объектов и с помощью этого метода
пытаться исследовать уже в качестве объектов и теорию, и гипотезу, и отражение
(например, ощущение), и даже познание в целом», однако он предпочитал по-
нимать этот метод как «особую форму научного исследования», использующую
«материальные модели»), или же это способ познания общенаучного масштаба,
и даже не только научного, но и художественного, как утверждал я? И далее: сво-
дится ли очевидное различие методов познания природы и культуры (человека,
общества, духа) к дилемме «объяснение — понимание» ?
Мы были в равной мере убеждены в том, что положительный или отрица-
тельный ответ на эти вопросы должен быть не декларирован, а теоретически мо-
тивирован. Аргументы, которые приводил Виктор Александрович, сводились к
тому, что уже было на эту тему сказано неокантианцами и В. Дильтеем, хотя и до-
полнялось некоторыми новыми соображениями, высказанными им и Шилковым;
в частности: «В отличие от объектно-субъектной схемы познания природных явле-
ний, — писали они, — познание социальных явлений осуществляется по схеме субъ-
Петербургский философ Виктор Штофф
158
Проблемы методологии
ектно-субъектных связей, в которой одна из субъектных сторон — объект познания,
а другая — его субъект». Вместе с тем, только «опора в социальном познании на
объяснительные схемы служит надежным гарантом объективной истинности его
результатов» — ибо герменевтическое сопереживание критерия истины само по
себе не содержит.
Мои контраргументы (частично высказывавшиеся в те годы в беседах со
Штоффом, частично осознанные мной в последние годы) исходят из того, прежде
всего, что любой субъект, становясь предметом научного познания, становится
его объектом — будь то Петр Великий или Александр Пушкин, Гамлет или па-
паша Горио; «хитрость» методологии гуманитарных наук и состоит в этой объ-
ективации познаваемого субъекта, чем научное искусствознание отличается от
художественной критики, психоаналитическая теория от практики психоанали-
за, теоретическая педагогика от деятельности учителя. Во-вторых, в каждом куль-
турном предмете, действии, процессе, начиная с речи и пения и кончая револю-
ционными и военными действиями, духовное содержание материализуется, а не
предстает в «чистом» виде, поэтому его познание требует соотнесения его духов-
ного содержания и материальной формы. Вместе с тем, в-третьих, «материаль-
ность общественно-исторического развития» не исчерпывает его сущность и, тем
более, жизнь личности и бытие культуры, поэтому причины различия методов
познания в самой материальности не найти. В-четвертых, естествознание подчас
тоже имеет дело с уникальными объектами — например, с изучением нашей пла-
неты, или исключительного природного катаклизма, или единственных в своем
роде кристалла, гена, животного; с другой же стороны, гуманитарные науки из-
учают не только уникальное, но и закономерное, инвариантное, повторяющееся
в экономике, политике, в строении человеческой психики, в процессе познания,
в видовой, жанровой, стилевой структурах произведений искусства (к приме-
ру, К. Маркс изучал законы капиталистической экономики, 3. Фрейд — строение
психической деятельности людей, а методология великого искусствоведа Г. Вель-
флина называлась «история искусства без имен»). В-пятых, новые методологиче-
ские программы формируются вначале в сфере естествознания, а затем возникает
дискуссия — возможно ли их переносить в мир наук гуманитарно-социальных,
и если можно, то как это делать? Наконец, при несомненности принципиальных
различий между методологиями разных групп наук, очевидна и их общность,
обусловленная тем, что все они — науки\ Более того, должно существовать и не-
что, сближающее научное познание и художественное, специализированно-тео-
ретическое и обыденное — т.е. всякое познание, поскольку оно познание, чем и
отличается от других форм духовного освоения человеком мира. Все эти вопросы
не получали разрешения в наших спорах, а некоторые остаются поныне нераз-
решенными, и можно быть уверенным, что если бы не преждевременная смерть,
Виктор Александрович нашел бы их решение. Ибо, в конечном счете, если и не на-
зывать «моделью» те конструкции, которые ученые-гуманитарии выстраивают в
процессе познания изучаемых ими систем, а придумать для этого какой-то другой
термин, существенным будет все равно сходство этих конструкций с физически-
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 159
ми моделями, а значит, необходимость термина — это сходство фиксирующего.
Точно так же — пытался я убедить Виктора, — хотя я сам воевал против господ-
ствовавшего в советской эстетике сведения искусства к форме познания действи-
тельности, уподоблявшего его науке, я признавал наличие познавательного компо-
нента, более или менее сильного, в структуре художественной образности, и, если
иметь в виду, что форма образа материальна, он еще и этим сближается с научны-
ми моделями. Существенное же отличие моделей в науке и в искусстве состоит в
том, что первые представляют некие объективные закономерности материального
мира, а вторые — преломление этих закономерностей в культуре, формы субъек-
тивации объективного, одухотворения материального, ценностного осмысления
наличного бытия. Другое важное отличие художественных моделей от научных
состоит в том, что если в науке, соглашался я с гносеологом, моделирование есть
действительно лишь один из способов познания, то в искусстве каждый образ явля-
ется моделью бытия культуры, не только изображающий нечто, но и геометриче-
ски орнаментальный и колористически беспредметный, как, скажем, композиции
Малевича и Кандинского, Мондриана и Поллака.
В заключении к монографии «Моделирование и философия», обозначив
аспекты теории моделирования, которые «остались вообще за пределами рас-
смотрения и ждут еще своих исследователей», Штофф указал на «сравнительный
анализ специфики моделей и моделирования в различных науках», в частности
«в науках о природе и общественных науках», тем самым признавая наличие та-
кого инструмента познания и за пределами естествознания. Однако затем, ссы-
лаясь на работы Л. Н. Столовича, М. С. Кагана и Ю. М. Лотмана, использовавших
понятие модели в эстетике, он заметил, что «вопрос о том, насколько это право-
мерно, неясен и также требует специального рассмотрения»; все же, «в предва-
рительном плане», он высказал «сомнение в целесообразности экстраполяции
научного понятия модели на художественный образ, ибо то общее, что имеется
у художественного образа и модели, — изображение и отображение действитель-
ности — не покрывает других их особенностей и отличий, изучение которых не
менее, а может быть, и более, важно для понимания сущности и значения как ху-
дожественного творчества, так и методов научного познания».
Я не думаю, что количественное, весовое соотнесение «менее важно» — «бо-
лее важно» способно быть содержательным аргументом, ибо действительно
«важно» только соотнесение сходства и различия данных способов освоения
действительности. Примечательно, что в одной из последних статей, напи-
санных совместно с Шилковым и опубликованной уже после смерти Виктора
Александровича в 1985 г. в журнале «Философские науки», в ходе обсуждения
проблемы наглядности в науке авторы несколько раз обращались и к материалу
культурологических наук — археологии, истории, но обошли полным молчани-
ем напрашивающееся, казалось бы, сопоставление науки и изобразительного
искусства, в природе которого лежит наглядность, во всяком случае, на про-
тяжении всей его истории до «изобретения» абстракционизма (впрочем, если
отождествлять «наглядность» со «зримостью», то это качество сохранил даже
Петербургский философ Виктор Штофф
160
Проблемы методологии
«Черный квадрат»; с другой же стороны, и сценические искусства, и кино- и
телеискусства имеют в основе своей образности наглядность. Следовательно,
проблемой общегносеологического масштаба является общность и различие на-
глядности и в разных науках, и в науке, и в искусстве.
Мне остается лишь высказать глубокое огорчение, что я не могу продолжить
наш спор и предъявить в нем те аналитические соображения, которые содержатся
в моих работах, опубликованных уже после смерти Виктора, ибо я убежден — он
отнесся бы к ним с предельным вниманием, ибо менее всего ему был свойствен
догматизм и неумение слушать доводы оппонента...
Вот другой пример наших дискуссий: в уже цитированной статье «Человек
как предмет познания» Виктор Александрович подверг критике мой тезис (хотя в
данном случае деликатно не назвал моего имени) о познавательной деятельности
человека как чисто духовном процессе, исходя из того, что «исключение практики
и вообще материальной деятельности, операций с материальными предметами из
сферы познания и ограничение ее лишь идеальным отражением неправомерно:
оно не согласуется с положением дела в реальной науке, в реальном познании.
Такой подход также не согласуется с марксистским принципом практики, соглас-
но которому "вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной ис-
тинностью , — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос" (Маркс)». На этот
упрек я мог лишь ответить, что марксистский критерий практики здесь совершен-
но ни при чем, ибо всякий критерий оценки находится вне оцениваемого объекта,
а «предметная истинность» человеческого познания заключена не в нем самом, а
вовне, опредмеченная в культуре, тогда как знание содержится в мозгу человека и
остается там до тех пор, пока оно не будет опредмечено. К тому же знание может
существовать в двух формах (или на двух уровнях): как обыденно-практическое
знание, не отделенное от практики, и как специализированно-теоретическое зна-
ние, от практики обособившееся; соответственно, и связи с практикой у знания
двоякие. И мой оппонент подходил к такому выводу, когда описывал «слоевую
структуру» познавательной деятельности субъекта, — заключительный вывод
этой статьи звучал так: «Таким образом, подлинным субъектом познания явля-
ется не абстрактный человек, не изолированный индивид, не общество вообще, а
общественный человек как выражение диалектического единства индивидуаль-
ного, социально-группового, общественно-исторического и общечеловеческого».
С этим выводом нельзя не согласиться и в наши дни.
3
В конечном счете, суть дела не в том, шире или уже трактовал Штофф содержа-
ние понятия «модель», а в самом введении этого понятия в марксистскую теорию
познания. Ибо понятно, как оно могло оказаться в зарубежной эпистемологии, где
его применение весьма активно обсуждалось в эти же 60-70-е годы, — нашему чи-
тателю это может быть известно не только по работам самого Штоффа, насыщен-
ных полемикой с его зарубежными коллегами, но и по русскому переводу моногра-
фии М. Вартовского «Модели: репрезентация и научное понимание», изданному
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 161
в 1988 г., (оригинал появился в 1979 г. в Издательском доме «Дордрехт—Бостон-
Лондон»), в которой излагаются разные трактовки модели (одна из глав называ-
ется «Путаница с моделями»), в статьях и книгах, посвященных этому сюжету
крупнейшими английскими и американскими философами и теоретиками науки
(к сожалению, работы советского гносеолога оставались на Западе неизвестными,
хотя их переводы издавались в Польше, Германии и Венгрии в 1969-1973 гг.). Суть
дела — в том, что в советской философии, базировавшейся на «ленинской теории
отражения», абсолютизация понятия «отражения», лишавшая познающего субъ-
екта какой-либо активности в постижении объекта, понятие «модель», как бы его
ни трактовать, субъективировало процесс познания, ибо она является конструктом,
создаваемым субъектом, делая тем самым возможными разные модели одного и
того объекта. Виктор Александрович прекрасно это сознавал и находил аргументы,
позволявшие вводить понятие «модель» в материалистическую теорию познания,
однако в те времена, как и в пору господства средневековой теологии, никакие аргу-
менты не могли поколебать догму, и автору книги «Моделирование и философия»
пришлось завершить ее утверждением, что «методологическое изучение проблемы
моделирования проливает новый свет на одну из важнейших категорий филосо-
фии... — категорию отражения. Эта мысль была лейтмотивом настоящей книги».
Двусмысленность этого тезиса состоит в том, что «новый свет», проливаемый дан-
ной теорией на идею «отражения», — по сути дела, ее опровергает, ибо модель в та-
кой же мере «отражает» действительность, как и «преображает» ее, подчеркивая тем
самым односторонность сведения процесса познания к отражению реальности.
В Предисловии к книге «Проблемы методологии научного познания» автор
предупредил читателя, что проблемы эти «обсуждаются, главным образом, на ма-
териале таких наук, как физика, химия, отчасти технические науки, и в меньшей
степени на материале геологии, биологии, общественных наук, что объясняется не
только научными интересами автора, но и тем, что физическое познание представ-
ляет собой наиболее теоретически и методологически разработанную область науч-
ного познания, и где поэтому некоторые закономерности и методологические про-
цедуры прослеживаются более отчетливо». Это утверждение выявляет серьезную
методологическую проблему — выяснение причин того, что «физическое познание
представляет собой наиболее теоретически и методологически разработанную об-
ласть научного познания». К сожалению, Виктор Александрович еще не мог быть
знаком с открытиями синергетики и потому не имел достаточных теоретических
оснований для доказательства данного тезиса в полемике и с позитивистами, абсо-
лютизировавшими методологию физико-математических наук, и с герменевтика-
ми, противопоставлявшими «понимание» «объяснению». Ибо с точки зрения си-
стемно-синергетической, дело не в простой противоположности «наук о природе»
и «наук о культуре» и даже не в различении последних на науки об обществе, о
культуре и о человеке, а о возможности соотнесения методологических установок
разных групп наук исходя из соотнесения изучаемых ими систем в общей иерархи-
ческой структуре бытия, которая определяется степенью сложности разных типов
систем, образовавшихся в эволюционном процессе самоорганизации бытия.
Петербургский философ Виктор Штофф
162
Проблемы методологии
В англо-американской теории отсутствует классификация систем по уровню
их сложности, поскольку, как подсчитал Дж.Хорган, существует 31 определение
сложности, и неясно, по какому же признаку их сопоставлять. В отечественной же
философии сложность соотносится с системным характером объекта, и, соответ-
ственно, уровни сложности определяются строением системы. Так, Ю. М. Резник
различает три типа систем — простые, сложные и сверх-сложные; аналогичную
классификацию предлагает В. С. Степин, различая «малые (простые)» или «ме-
ханические» системы, «большие (сложные)» саморегулирующиеся системы,
представленные в природе организмами, популяциями и биогеогенозами, а так-
же некоторыми социальными объектами, и самые сложные «саморазвивающиеся
системы», охватывающие «социально-исторические объекты (включая развитие
духовной культуры)», и некоторые природные системы, изучаемые современным
естествознанием.
Я уже не раз высказывал мысль о необходимости различать четыре класса
систем, делая это по единому принципу и выявляя при этом некоторые важные
закономерности развития бытия. Действительно, его простейшими формами яв-
ляются и простые механические системы, и свойственные неорганической при-
роде, которые действуют по раз и навсегда установленным алгоритму и ритму,
сложившимся стихийно — как Солнечная система, движение Земли вокруг сво-
ей оси и т. п. Элементы этих систем существуют самостоятельно, а в технических
конструкциях могут заменяться другими в процессе совершенствования машины
или производственной линии.
Сложные системы, или органические, присущи уже живой природе, от орга-
низма растения и животного до биоценоза; их существование подчиняется зако-
нам биологии, поэтому их части, как органы организма, не имеют самостоятельного
бытия. По мере усложнения организма — от растения к животному — происходит
смена циклической повторности живого существования одноразовым бытием,
движущимся от рождения особи к ее смерти. Правда, можно сказать, что и пред-
меты наук о природе различны, обусловливая особенности физики, химии и био-
логии, да и разных отраслей каждой из этих наук; но дело в том, что все науки о
природе познают движение материи, как общей и единой субстанции (ставшее в
последние годы модным опровержение не только марксизма, но всякого матери-
ализма, приписывать природе начала «духовности», «субъектности», «свободы»,
«социальности», я не рассматриваю, ибо оно столь же теоретически несерьезно,
как если бы мы стали называть животного, растение, камень «человеком», только
в иных формах существующих), тогда как в науках об антропо-социо-культурной
реальности мы сталкиваемся с иными субстанциальными основами, образуемыми
соединением разных субстанций (об этом шла речь выше).
Сверхсложные системы, или антропо-социо-культурные, разнородны, гетеро-
генны, в отличие от гомогенных биологических и механических систем, ибо в них
скрещиваются сущностно-различные свойства природы, общества и воплощенной
в культуре человеческой деятельности; тем самым их сложность качественно иная,
чем в биологических системах, достигающих у приматов предельно возможного
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIII
Раздел I. Становление методологии современного гуманитарного исследования 163
в природе уровня — этим человек отличается от животного, стадо — от социума,
труд — от производимых животными операций.
Наконец, супер-сверхсложные системы — бытие личности и воссоздаваемое
в художественных образах ее инобытие. Основанием для их выделения является
то, что уровень сложности человека, становящегося личностью и рассматривае-
мого наукой как личность, отличающаяся своей уникальностью в пределах чело-
веческого рода. Это обусловлено наличием у личности ряда свойств и закономер-
ностей развития, которых нет даже у сверхсложных систем, и порождает особые
трудности в ее изучении, ибо предметом познания психолога, психиатра и психо-
аналитика, педагога, литературного критика и искусствоведа, отчасти историка, —
оказывается не просто единичное, а уникальное, и не только внешнее, предметное,
поведенческое, событийное, являющееся предметом антропологии, социологии и
культурологии, а обусловливающее эти формы бытия внутреннее, психическое,
духовное. Не удивительно, что в этом пункте познавательная деятельность выхо-
дят за пределы науки в ту сферу постижения реальности, в которой действуют
принципы герменевтики, а не законы гносеологии, «понимание», а не «объяснение»,
сопереживание, а не равнодушный анализ.
Таким образом, существование систем разной степени сложности имеет пря-
мые последствия для их познания: в ходе изучения сверхсложных систем возни-
кают проблемы, неизвестные изучению сложных и, тем более, простых систем,
хотя методология изучения более сложного не может не включать в себя методы
изучения более простого — как, например, тригонометрия включает принципы
алгебры, а они — принципы арифметики. Отношения между методологически-
ми позициями естественных и антропо-социо-гуманитарных наук определяется
тем, что познание относительно более простых систем предшествует познанию
систем более сложных, а это последнее закономерно опирается на уже выявлен-
ные закономерности бытия более простых систем — скажем, органических на
познание неорганических (биологических на физические, психологических на
физиологические, социальных, культурных и антропологических на биологи-
ческие, педагогических на обучающе-дрессурные, живописных на графические,
стилистических на грамматические, синергетических на структурно-функцио-
нальные), поскольку более сложно организованная система вбирает структур-
ные элементы более простых систем. Вместе с тем, познание более сложного
должно отличаться от познания более простого, исходя из понимания характе-
ра этого усложнения. Так в изучении супер-сверхсложных систем рождаются
методологические проблемы, не известные ни естествознанию, ни даже соци-
ально-гуманитарно-культурологическим наукам, когда они изучают общие за-
кономерности деятельности человека, общественной жизни, развития культуры,
ибо предметом изучения именно здесь становится, как уже говорилось, уни-
кальное, единственное в своем роде. А поскольку европейское искусство Нового
времени достигло в изображении человека такого уровня индивидуации и пси-
хологического проникновения, который позволил воспринимать героев произ-
ведений Шекспира, Бальзака, Достоевского, Чехова, Репина, Ренуара, Феллини,
Петербургский философ Виктор Штофф
164
Проблемы методологии
Карне, Шаляпина, Смоктуновского — как модели личности, методология их по-
знания оказывается тождественной по уровню сложности методологии изучения
сознания и поведения реальных людей; так искусствознание сближается с пси-
хологической наукой и психоанализом, этикой и педагогикой — великолепными
примерами могут служить монографии В. Днепрова о творчестве Ф.Достоевского
и Л.Толстого.
Вот почему, когда Штофф и Шилков заключали, что «Субъектно-субъектная
схема познания в общественных науках двуедина в своих познавательных и ком-
муникативных аспектах», они были правы, но применительно не ко всем «обще-
ственным наукам», а только к тем, в которых предметом познания является пол-
ноценный индивидуальный субъект — личность, или групповой, выступающий
как совокупный субъект исторического процесса. В данных случаях правомерна
и сделанная авторами ссылка на идею М. Бахтина о «диалоге культур» как меж-
субъектных отношениях.
Следовательно, речь должна идти не о принципиально различных методах
познания разных типов систем, а о выращивании более сложной методологии по-
знания из более простых и потому ранее освоенных систем. Решая эту задачу, мы
идем сегодня по пути, прокладывавшемуся профессором Штоффом в исключи-
тельно трудных для творческой философской мысли условиях, и диалог с ним
помогает движению по этому пути.
J a:
АЗДЕЛ II.
Системный подход и синергетика
166
Проблемы методологии
Синергетика и культурология (1998)
1
С первых шагов синергетики, явившейся конкретизацией и развитием те-
ории систем и методологии системных исследований (Г. Хакен прямо назвал
ее «частью общего системного анализа»1), ее основоположники — и Г. Хакен,
и И. Пригожий, и С. Курдюмов — и их предшественник А. Богданов, еще в
начале нашего века разрабатывавший «всеобщую организационную науку»,
названную им «тектологией»2, подчеркивали, что основные закономерности
самоорганизации, выявляемые при изучении природных, в частности термо-
динамических, процессов, имеют гораздо более широкую сферу действия, за-
хватывающую развитие социокультурных систем. Речь шла, таким образом,
не просто о появлении новой науки, но о становлении новой научной парадиг-
мы; примечательно, что параллельно с формированием синергетики, на той же
методологической основе, но не из термодинамических, а из биологических
предпосылок, и редко пересекавшееся с разработкой собственно синергетиче-
ских идей, по-видимому, осталось неизвестным немецким основателям синер-
гетики, ибо никаких ссылок на него в их трудах нет; объсняется это, полагаю,
тем, что в 20-е гг. идеи А. Богданова настолько опережали свое время, что еще
не могли быть восприняты не только на его родине, но и на Западе, а во вре-
мя рождения кибернетических, системных и синергетических представлений
о них уже никто не помнил... развивалось аналогичное по сути движение, в
котором процесс самоорганизации был назван греческим словом «самосозида-
ние» (autopoiesis — от poiesis — творчество)3.
В последние годы предпринят ряд исследований, в которых основательность
синергетических идей проверялась в конкретном анализе процессов самооргани-
зации в развитии общества, культуры, искусства4; в это же время получила при-
1 Хакен Г. Синергетика/ Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и
устройствах. — М., 1985. — С. 361.
2 Богданов А. А. Тектология: Всеобщая организационная наука. — М., 1989 (первое изд. —
СПб., 1913-1917; немецкое изд.: Bogdanov A. A. Allgemeine Organisationslehre. Tektologia. 1 Bd.-
B.,1926,2Bd.-B.,1928.
3 См., напр.: MaturanaH. und Varela F.J. Autopoietische Systeme: eine Bestimmung der leben-
digen Organisation. In: MaturanaH. Erkennen: Die Organisation und Verkoerperung von
Wirklichkeit. Ausgewaehlte Arbeiten zur biologischer Epistemologie. 2te Aufl. Braunschweig und
— Wiesbaden, 1985; DawkinsR. Das egoistische Gen. (Uebersetzung vom Englischen). — Berlin-
Heidelberg — New-York,1978; Csanyi V. General Theory of Evolution. — Budapest., 1982; RothG.,
Schwegler H. (Hrsg.) Selforganizing Systems: An Interdisciplinary Approach. Fr./M., 1981; Ulrich H.,
Probst G.J.B. (Hrsg.) Selforganization and Management of Social Systems. — Berlin, 1984;
Luhmann N. AutopoiesisalssoziologischerBegriff. In:Haferkamp H.,Schmid M.Sinn,Kommunikation
und soziale Differenzierung. Beitraege zu Luhmanns Theorie sozialer Systeme. Fr./M., 1987.
4 ВасильковаВ.В., Яковлев И. П., БарыгинИ.Н. Волновые процессы в общественном разви-
тии. — Новосибирск, 1992. Вторая глава исследует «Законы самоорганизации как объяснительный
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIUIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
167
знание тектология А. Богданова5, но еще не повлиявшая на ее нынешнее состояние.
В этом свете вполне естественно содружество синергетика и философа6, позво-
ляющее теоретически осмыслить действительную всеобщность основных поло-
жений синергетики, а значит, их применимость в исследовании и социальных, и
культурных процессов. Представляется несомненным, что необходима дальней-
шая работа в этом направлении, причем на обоих уровнях — общеметодологиче-
ском и конкретно-исследовательском, в частности культурологическом.
Размышления на эту тему приводят, прежде всего, к сопоставлению данной
методологической ситуации с теми, которые возникали уже не раз в истории на-
уки. Рассматривая ее под этим углом зрения, можно выделить три этапа развития
методологических отношений между естественными науками и «противоесте-
ственными», как академик А. Мигдал однажды ехидно назвал социально-гумани-
тарно-культурологическое знание.
1) Первый этап характеризуется неразличением наук о природных и не-
природных явлениях, поскольку в те времена — в XVII-XVIII веках — и че-
ловек, и общество рассматривались «в системе природы», как своеобразные
проявления общих материальных сил, а значит, подлежали познанию одни-
ми и теми же способами, методами, гносеологическими процедурами, выве-
денными — при всех различиях теорий познания Бэкона и Декарта, Локка
и Лейбница — из исследования физических, механических явлений, доступ-
ных математической обработке (показательно само понятие, казавшееся в
ту эпоху отражающим суть дела: mathesis universalis; впрочем, еще Кант был
убежден, что каждая наука является наукой в той мере, в какой она опирает-
ся на математику, и это убеждение разделял Маркс). Понятно, что при таких
методологических установках успехи наук, именуемых сегодня «гуманитар-
ными», оказывались весьма скромными.
2) На втором этапе — в XIX веке — произошла резкая методологическая
поляризация познавательных парадигм культурологического знания: с одной
стороны, развитие позитивизма довело до теоретически обоснованной установ-
ки сведение высших форм бытия к низшим, то есть социокультурных явлений
и процессов к биологическим, психологических к физиологическим, духов-
ных к механически рефлекторным (принцип пресловутой «методологической
редукции»); с другой стороны, на рубеже XVIII и XIX столетий в полемике с
принцип волновых процессов в общественном развитии», третья — «Механизмы самооргани-
зации и теория длинных волн в экономике», шестая — «Россия: циклы и бифуркации»; см. так-
же: РежабекЕ.Я. Капитализм: проблема самоорганизации. — Ростов-на-Дону, 1993; Евин И. А.
Синергетика искусства. — М.,1993; Otte T. Marke als System. Ihre Eigenkraefte regeln den
Markt. - Hamburg, 1993.
5 Изложение этой теории в свете системных представлений 60-х гг. дано в ст.: Тахтаджян А. Л.
Тектология: история и проблемы. — Системные исследования. Ежегодник, 1971. — М., 1972.
6 Князева Е. Н., КурдюмовС.В. Синергетика как новое мировидение: диалог с И.Приго-
жиным. — Вопросы философии, 1992, № 12; их же: Интуиция как самодостраивание. — Вопросы
философии, 1994, № 2.
Синергетика и культурология
168
Проблемы методологии
просветительским рационализмом и в противостоянии зарождавшемуся пози-
тивистскому редукционизму складывались герменевтические представления,
исходившие из признания своеобразия гуманитарного знания; они разрабаты-
ваются по сей день, главным образом — в породившей их Германии, и здесь же
в начале XX века В. Виндельбандт, Г. Риккерт и В. Дильтей обосновали принци-
пиальные методологические различия двух групп наук — «наук о природе» и
«наук о культуре»: было установлено, что методы познания человека, его ду-
ховной жизни, феноменов культуры специфичны, что в этой сфере науки дей-
ствует «понимание», а не «объяснение», «индивидуация», а не «генерализация»,
диалогический контакт с предметом познания, осуществляемый с помощью эм-
патии, сопереживания, перенесения, а не свойственное естественно-научному
мышлению самоабстрагирование познающего субъекта из процесса постижения
реальности; в конечном счете, Ч. Сноу обозначил ставшим широко известным
понятием «две культуры» антагонизм sciences и humanities. Неудивительно, что
современная научно-техническая цивилизация превозносит первые над вто-
рыми, «физику» над «лирикой», знание законов материального мира над нрав-
ственно-эстетической сферой духа.
3) И все же в нашу, во многих отношениях переходную, эпоху ситуация ока-
залось гораздо более сложной, чем это представлялось разбежавшимся в разные
стороны и повернувшимся друг к другу спинами природознавцам и культуроло-
гам; осознание этой сложности, все отчетливее проявляющееся во второй полови-
не XX века, и стало — точнее, становится — содержанием третьего этапа методо-
логической истории научной мысли.
Дело в том, что в середине нашего столетия на авансцену научной мысли
выходят одна за другой новые науки и новые методологические концепции,
словно желая подтвердить верность гегелевской триадической логике возвра-
щения процесса развития к исходному состоянию, но на более высокой сту-
пени: такие детища научно-технической революции, как кибернетика, теория
информации, семиотика, учение о системах, наконец — синергетика, вырастая
из изучения закономерностей материального мира, объявляли свои выводы не
локальными, естественно-научными, а универсальными, общенаучными, то
есть распространяющими свое действие и на явления внеприродные — соци-
альные, культурные, гуманитарные; соответственно, понятия «информация»,
«система», «структура», «функция», «связь», «управление», «организация» и
тому подобные стали применяться при характеристике всех форм бытия, а не
только природы. Это заставило представителей обеих ветвей научного зна-
ния — и естественно-научного, и социально-гуманитарного — двинуться друг
другу навстречу, проверяя эвристическую ценность отвлеченных методологи-
ческих выкладок в конкретном анализе различных явлений и процессов со-
циокультурного бытия. В этом контексте следует оценить и завоевывающую
все больший авторитет (хотя и встречающую глухое сопротивление традици-
оналистски мыслящих «специалистов») идею комплексных междисциплинар-
ных исследований, «соль» которых состоит именно во встрече представителей
Раздел II. Системный подход и синергетика
169
естественных, технических, общественных, гуманитарных, философских наук;
вопрос этот стал в нашем науковедении предметом специального изучения7.
Нужно, однако, признать, что сделанного в данном направлении явно не-
достаточно для стимулирования конкретных исследований в сфере общество-
знания, и особенно культурознания, поскольку до сих пор применение поня-
тий и открытий теории информации, кибернетики, синергетики к изучению
социокультурных явлений покоится на методологических установках, по сути
дела возвращающих нас к позитивистскому редукционизму, если не к просве-
тительскому растворению общества и человека в природном бытии. Хочется
надеяться, что поиски нового, эвристически плодоносного, решения этой едва
ли не главной в наше время методологической проблемы «сверхъестественных»
наук, способного преодолеть ощущение их «сверхъестественности», не лишая
их, вместе с тем, качественного своеобразия, определит особенности начинаю-
щегося на рубеже XX и XXI веков четвертого этапа истории взаимоотношений
разных областей научного знания.
2
Господствующие здесь в наши дни представления состоят в том, что общи-
ми законами определенного класса явлений — в частности, систем всех типов и
уровней сложности — являются те, которые действуют в простейших модифика-
циях этих систем; потому, желая понять более сложное как носителя инвариант-
ных для сложного и простого качеств, приходится сводить сложное к простому,
высшее к низшему. Конечно, известное знание высшего мы при этом получаем,
но вся беда в том, что это не знание его специфичности, меры его сложности, его
отличия от низших форм данного класса объектов, а всего лишь знание того, что
является основанием данной структуры, но не ею самой; в тех случаях, когда мы
только начинаем ее изучение, подобная редукционистская операция может быть
информативной, однако при том непременном условии, что получаемое знание
о «нижнем слое» структуры изучаемого объекта не подменяет представления о
ее, этой структуры, реальной полноте и качественном своеобразии. Поясню этот
тезис несколькими примерами.
Когда утверждают, что «синергетика устанавливает мостики между мерт-
вой и живой природой, между целеподобностью поведения природных систем и
разумностью человека, между процессом рождения нового в природе и креатив-
ностью человека», когда «в мертвом ведется поиск живого, вернее — аналогов
живого (знаменательное уточнение! — М. К.)... а в живом — поиск мертвого, того,
что общо ему с мертвым», т.е. когда обнаруживается «некая фундаментальная
7 См.: Бирюков Б. В., Геллер Е.С. Кибернетика в гуманитарных науках. — М., 1973;
МирскийЭ.М. Междисциплинарные исследования и дисциплинарная организация нау-
ки.— М.,1980; Каган М. С. Системный подход к комплексному изучению искусства. В сб.:
Методологические проблемы современного искусствознания. Вып.З. — Л., 1980; его же:
Общение как предмет междисциплинарного научного исследования. В сб.: Общение и культу-
ра личности. — Томск, 1984.
Синергетика и культурология
170
Проблемы методологии
общность процессов, происходящих, казалось бы, в совершенно несопостави-
мых областях событийной реальности»8, тогда неизбежно происходит упроще-
ние сложного, или, говоря словами приведенной цитаты, омертвление живого.
Точно так же при распространении на общество закона волнового движения,
открытого в природе, и следующем отсюда выводе, что и история общества есть
«последовательное чередование периодов хаоса и порядка», «этапов "от поряд-
ка к хаосу" и "от хаоса к порядку"»9, мы видим в этом процессе циклическую
смену одних и тех же состояний, подобно смене времен года или дня и ночи,
но не увидим в нем развития, необратимого усложнения и обогащения обще-
ства в его исторической динамике. Ибо принцип развития, действующий в со-
циокультурных процессах, неизвестен в своих специфических синергетических
качествах природе, и потому применение той его формы, в какой он управляет
процессами термодинамическими, химическими или биологическими, к эволю-
ционно-революционному восхождению как закону человеческой организацион-
ной деятельности, социальной и культурной, адекватного о ней представления
дать не может. В этой связи нельзя не вспомнить, что задолго до возникнове-
ния синергетики в европейском искусствознании была многократно опробована
концепция истории искусства как циклической смены двух стилей (объектив-
ного и субъективного, классического и романтического, конструктивного и де-
коративного), но отвергнута, поскольку описывала историко-художественный
процесс поверхностно.
Как же изучать сложные и сверхсложные структуры, не подменяя их элемен-
тарными формами, которые содержатся в сложном, но и не теряя их из виду в
структурах более высоких уровней сложности?
Решение данной методологической проблемы состоит, по-видимому, в
том, чтобы общим и фундаментальным законом самоорганизации считать не
простейшую ее — физическую — форму, но сам процесс ее последователь-
ного усложнения, само движение от низшего уровня организации системы
к высшему. Став на этот путь, мы перестанем абсолютизировать значение
инвариантов (ведь то, что выносится за скобки, не может быть ничем иным,
кроме как элементарным компонентом структур разного уровня сложности)
и перенесем познавательную активность с поиска этих инвариантов, так ска-
зать, «сверху донизу» на исследование закономерностей превращения в ин-
тересующей нас — синергетической — плоскости относительно простого во
все более и более сложное. Многое ли мы поняли бы, например, в устройстве
автомобиля, если бы удовольствовались тем, что установили наличие у него,
как и у телеги, четырех колес? Конечно, не зная этого, нельзя понять, как ав-
томобиль движется, но и установив это его сходство с телегой, мы не узнаем,
чем он отличается от своей предшественницы...
8 Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Синергетика как новое мировидение... С. 18 — 19. См. так
же: Моисеев Н. Н. Алгоритмы развития. — М., 1987.
9 Волновые процессы в общественном развитии. — С. 52 — 53.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
171
Чтобы этот пример не показался простой шуткой, приведу другой, вполне се-
рьезный, но аналогичный по методу рассуждений. Начиная с середины прошлого
века науки о человеке, вдохновленные дарвиновским открытием антропогенеза,
устремились на поиски инвариантов животного и человеческого; не зря сказа-
но в мудрой книге: «Ищущий да обрящет», — инварианты эти и были найдены в
играх, в названных «ритуальными» формах поведения животных, в их «языках»,
в зарождающихся у них «нравственных» и «эстетических» эмоциях, наконец — в
«социальных» системах, исследованию которых посвятила себя отпочковавшая-
ся совсем недавно от этологии «социобиология»; но стоило найти все это в жиз-
ни животных, и какие бы оговорки при этом ни делались, качественное различие
двух уровней организации — биогенетического и культурного — исчезало, пре-
вращенное в чисто количественное, то есть в различие степени развития одного и
того же качества, — потому-то и можно было назвать «чувством красоты» физио-
логические реакции птиц на звуковые и цветовые раздражения (Ч.Дарвин), гово-
рить об «искусстве животных» (И.Павлов), об их «альтруизме» (П.Кропоткин),
распространять понятие «деятельность» на поведение всех живых существ
(Э. Маркарян), именовать «социобиологией» (В. Вильсон) науку о коллективных
формах их жизни... Как видим, ученые называют-таки телегу «автомобилем», по-
скольку обнаруживают у нее те же четыре колеса, а затем заключают, что сущ-
ность автомобиля состоит в его «тележности»...
Таковы логические следствия «инвариантизации» разных уровней орга-
низации системы. В этом свете не приходится удивляться утверждению одно-
го из создателей синергетики, что явление бифуркации «в некоторых смыслах
вводит в физику и химию историю — элемент, который прежде считался пре-
рогативой наук, занимающихся изучением биологических, общественных и
культурных явлений»10.
Известный генетик Ж. Моно, удостоенный в 1965 г. Нобелевской премии, за-
метил, что «биологу соблазнительно проводить параллель между развитием идей
и эволюцией биосферы», ибо «идеи сохраняют ряд свойств организмов: подобно
последним, они стремятся увековечивать свои структуры и размножаться, они так-
же способны сплавлять, рекомбинировать, обособлять свое содержание; они тоже
способны эволюционировать, и в этом процессе большую роль играет селекция»11.
Другой видный биолог, Р. Даукинс, словно реализуя эту идею, ввел для описания
механизма культурного наследования понятие «мем», соотносимое с понятием
«ген» («мем» — производное от греческого «мимесис», означавшего «воспроизве-
дение», «подражание», «воссоздание»). Ученый посвятил специальную главу сво-
ей монографии «Эгоистический ген» анализу репликативнрго функционирования
«мемов» в истории культуры и — что чрезвычайно показательно! — от описания
10 Пригожий И. От существующего к возникающему. — М.,1985. — С.119.
11 Monod J. Chance and Necessity. An Essay on the Natural Philosophy of Modern Biology. —
New-York, 1971.-P.165.
Синергетика и культурология
172
Проблемы методологии
сходства их поведения с поведеним генов поднялся к выявлению особенностей ме-
ханизмов культурного наследования, видя их и в способности человека преодоле-
вать свойственный мемам, как и генам, эгоизм силой альтруизма, и в способности
человека «к осознанному предвидению»12. Правда, остается неясным, в какой мере
эти специфически-культурные силы не только необходимы, но и достаточны для
объяснения своеобразия культурного наследования, но само стремление ученого
выйти за пределы поиска инвариантов биологического и социокультурного спосо-
бов организации и обнаружить то, что принципиально отличает второй от первого,
несомненно продуктивно.
Чтобы избежать опасности метафорической антропоморфизации жизни жи-
вотных и одновременно опасности позитивистской редукции, нужно в каждом из
перечисленных случаев рассматривать самоорганизацию как процесс превраще-
ния структуры биологической активности в более сложную структуру культур-
ной деятельности; соответственно, общим законом синергетики следует считать
не простейшую форму организации, а шкалу ее преобразования во все более и
более сложные структуры13.
Аналогичный вывод приходится сделать, рассматривая перенесение на раз-
витие общества и культуры установленного синергетикой фундаментального
значения случайности для понимания нелинейности, бифуркаций и поливари-
антности путей развития в организационных и дезорганизационных процессах в
природе. Несомненна огромная роль случайности и на социокультурном уровне,
в движении от гармонии к хаосу и от хаоса к гармонии. Но при этом необходимо
иметь в виду, что здесь не только сохраняется влияние случая на протекание ор-
ганизационно-дезорганизационного процесса, но и появляется новая креативная
или дестабилизирующая сила, порождающая неустойчивость системы и ее преоб-
разования, новый и особенно мощный «нарушитель спокойствия» — свобода.
Хотя уже животное сталкивается в каждый момент своего существования с
необходимостью выбора того или иного действия из спектра возможных, выбор
этот является результатом сшибки инстинктов, а не свободного предпочтения (на
этом и основана дрессировка животных); что же касается употребления физика-
ми понятия «свобода воли электрона», то это, конечно же, чисто метафорическое
выражение. Природа не знает во всех видах своей активности такой побудитель-
ной силы, как свобода, человек же, по меткому слову Ж.-П. Сартра, «приговорен к
свободе», поэтому без учета ее влияния нельзя постичь ни биографию индивида,
ни его творчество, ни процессы самоорганизации в истории человечества.
На этом синергетическом уровне диалектика «закономерность / случайность»
удваивается диалектикой «необходимость / свобода», и это вносит существенные
коррективы в синергетический анализ социокультурных процессов.
12 DawkinsR. Op. cit. - P. 236-237.
13 Интересный пример построения подобной шкалы усложняющихся структур см. в ст.:
Taylor A.M. Process and Structure in Sociocultural Systems. In: JantschE., WaddingtonC.H.
Evolution and Consciousness, Human Sistems in Transition. — L.,1976.
1111 ■ 11111111111111111 ■ 11111111111 ■ 11 ■ 11111111111111111111
Раздел II. Системный подход и синергетика
173
Вводя такой параметр в их теоретическое моделирование, необходимо,
конечно же, учитывать изменение его мощности — и в пространстве человече-
ского бытия, и в историческом времени, и в том гносеологическом «интервале
абстракции» (В. Сагатовский - Ф.Лазарев), который определяет масштаб из-
учаемого фрагмента истории: очевидно, что в микромасштабном ее «вырезе»
роль свободного выбора человеком конкретного действия из широкого спек-
тра возможных является наибольшей, отчего ближайшее будущее общества
непредсказуемо, а в макромасштабе роль свободы личности минимизирует-
ся, «гасится» свободными же действиями других людей; потому отдаленное
будущее человечества предсказуемо, доступно не только мечтам и утопиче-
ским прожектам, но и научным, синергетически обосновываемым, прогнозам.
С другой стороны, сама мера свободы человека исторически обусловлена и
потому меняется — от минимальной, в пределах всех форм традиционной
культуры (т.е. доренессансной в Европе), до максимальной, в буржуазном
обществе XX века. Наконец, в разных сферах социокультурного пространства
роль свободы различна: в развитии экономических отношений она незначи-
тельна, в сфере правовой регуляции она возрастает, в политической жизни
общества становится еще большей, а в художественной культуре она макси-
мальна, в наше время чуть ли не абсолютна, что ведет к парадоксальным по-
следствиям — к превращению свободы в ее противоположность — произвол.
Но при всей этой вариативности роли свободы в культуре само отношение
«необходимость / свобода», неизвестное организационным процессам в при-
роде, становится во всех социокультурных процессах структурообразующим;
соответственно, их синергетическое исследование должно ввести данное от-
ношение в систему своих координат как закономерное проявление усложне-
ния способов самоорганизации (и, разумеется, самодезорганизации) на пути
от простых структур к наиболее сложным.
Попытаюсь в скромных пределах небольшой статьи проиллюстрировать ска-
занное рассмотрением одной историко-культурной ситуации, не получившей до
сих пор убедительного истолкования ни в отечественных, ни, насколько мне из-
вестно, зарубежных исследованиях.
3
Определив свой предмет понятием «процессы самоорганизации», синергети-
ка тем самым конкретизирует диалектическую идею «саморазвития»; если преж-
де это понятие применялось к бытию «абсолютного духа» или абсолютной же
материи — природы (по отношению к которым все остальные процессы произво-
дны и потому детерминированы извне), то синергетика утверждает, что эволюция
каждой динамической системы, независимо от ее масштаба, является ее самодви-
жением, то есть непосредственно управляется внутренними, имманентными этой
системе, силами, и лишь «во вторую очередь» реагирует на воздействие среды.
Применительно к рассматриваемым нами процессам сказанное означает, что,
признавая культуру самостоятельным образованием, отличающимся не только
Синергетика и культурология
174
Проблемы методологии
от природы, но и от общества (см. сноску 14), ее развитие следует изучать не как
автоматическое следование за развитием общества — подобно представлениям
ученых, толковавших марксизм в духе экономического или политико-идеологи-
ческого детерминизма (в чем К. Маркс неповинен — известно его сердитое замеча-
ние, что если «они» марксисты, то сам он не марксист), и не как столь же пассивное
отражение природно-космических процессов, в духе идей географического детер-
минизма либо гумилевского космизма, а как самодвижение, саморазвитие, хотя и
усваивающее воздействие изменений среды, и социальной, и природной. Задача
культурологии состоит поэтому в том, чтобы выявить те внутрикультурные силы,
которые управляют динамикой культуры. Что же касается истории художествен-
ной культуры, то она не может рассматриваться как саморазвитие, потому что
искусство является самосознанием культуры и, следовательно, его эволюция от-
ражает непосредственно ее движение; такая методологическая установка сохра-
няется и при изучении каждого раздела художественной культуры, поскольку
характер и положение всех видов искусства зависит от того, как каждый из них
способен выполнять эту миссию по отношению к данному типу культуры.
Здесь нет места для серьезного обсуждения вопроса о внутренних движущих
силах истории культуры, поэтому ограничусь анализом одного лишь ее эпизо-
да — путей выхода человечества из первобытного состояния. Синергетический
взгляд позволяет рассмотреть этот процесс как нелинейное движение, открывшее
возможность испытания разных путей перехода из исходного исторического со-
стояния в более высокое по уровню организации.
В самом деле, рассматривая процесс распада первобытного общества и об-
разования новых социокультурных структур, трудно понять логику линейного
перехода от него к культурам древневосточных рабовладельческих обществ, а от
них — к культуре древних греков, и одновременно никак не вместить в эту схему
культуру кочевых народов, сыгравших столь значительную роль в истории, но не
включаемых историками в общий процесс развития культуры, ибо нет там для
кочевников места — ни к одной социально-экономической формации отнести их
нельзя, а на гегелевской лестнице самопознания Духа им тоже не нашлось соот-
ветствующей ступеньки... Картина, однако, принципиально изменится, если мы
поймем, что и кочевники-скотоводы, и земледельцы восточных империй, и жи-
тели греческих полисов двигались параллельными, но разными путями от перво-
бытного состояния к сложноорганизованной и высокоструктурированной куль-
туре, которая сложится в феодальном обществе. Чем может быть мотивирована
такая точка зрения и почему она выделяет именно три и только эти три дороги от
первобытности к феодализму?
Дело в том, что изначально культура, в том синкретическом единстве мате-
риального, духовного и художественного, которое хорошо знакомо каждому, кто
изучал этот древнейший пласт культуры человечества по археологическим, этно-
графическим и иным источникам, содержала три взаимосвязанных, но явственно
Каган М.С. Системный подход и гуманитарное знание. Избр. статьи. — Л., 1991.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
175
различимых «корня»: унаследованные от животных предков людей собиратель-
ство и охоту и недоступное животным великое «изобретение» человечества — ре-
месло, функцией которого было радикальное повышение производительности
труда в ходе присвоения растительных и животных даров природы; в результате
собирательство превращалось в примитивное земледелие, а охота — в приручение
животных и их разведение в скотоводческом хозяйстве.
Дальнейшее развитие практической деятельности людей, связанное с хотя и
крайне медленным, но неуклонным совершенствованием и расширением ремесла
в результате овладения уменьем выплавлять металлы, вело к распаду исходно-
го деятельностного синкретизма и к взаимному обособлению трех выраставших
из него способов практической деятельности; при этом оказалось, что каждый
из них — и скотоводство, и земледелие, и ремесло — в соответствующих обстоя-
тельствах претендовал на роль системообразующей силы в условиях перехода от
первобытности к цивилизационному этапу истории человечества. В зависимости
от природных и иных факторов, выражавших влияние среды на развитие культу-
ры, в этой среде протекавшее, многие народы Востока, севера Евразийского кон-
тинента, Америки пошли по пути скотоводческого хозяйства с порождавшимся
им кочевым образом жизни, военной активностью и проистекавшими отсюда осо-
бенностями быта, поведения, мифологии, художественной деятельности. Другие
условия существования привели к превращению земледелия в системообразую-
щую силу культуры — на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке; тут все ее сферы
приобретали иной характер по сравнению с культурой кочевников-скотоводов —
и повседневное бытие земледельцев, связанное с их оседлым образом жизни, и
их мифология, ориентированная солярно, а не зооморфно, и их монументальная
архитектура и скульптура, и зародившееся научное познание природы... Наконец,
третий путь был проложен эллинами, выходившими непосредственно из перво-
бытного состояния к такому способу организации своего бытия, который придал
системообразующую энергию ремеслу; в силу этого оно профессионализирова-
лось и стало быстро совершенствоваться, стимулируя развитие производной от
него торговой деятельности и необходимого ей мореплавания; на этой почве вы-
растал новый тип совместной жизни людей — городское поселение, город-госу-
дарство, полис — и рождалось новое самосознание его жителей, выраженное наи-
более точно в ставшей знаменитой формуле греческого философа: «Человек есть
мера всех вещей...» Понятно, что весь строй культуры оказался здесь кардинально
отличным от первых двух ее модификаций — это сказалось и в антропоморфно-
сти мифологии эллинов, свободной от тех зооморфных элементов, которые со-
хранялись в мифах египтян, индусов, китайцев; и в демократической организации
политической и юридической жизни полиса; и в стиле ордерной архитектуры и
монументальной скульптуры; и в рождении сценического искусства, философ-
ской мысли, наук о природе и о человеке...
Так — нелинейно — протекало развитие культуры в бифуркационной ситу-
ации перехода от первобытности к цивилизации. При этом выяснилось, что ока-
завшиеся возможными варианты исторического процесса не были равноценными,
Синергетика и культурология
176
Проблемы методологии
поскольку обладали разными динамическими «зарядами», разной потребностью
и способностью к саморазвитию; потому будущее выступило в роли аттрактора
лишь по отношению к одному из них, именно и только его сделав перспектив-
ным, а два других, лишенные стимулов саморазвития, останавливали восхож-
дение человечества ко все более высоким, сложным и эффективным способам
самоорганизации.
То, что культура скотоводцев и их кочевой образ жизни, с имманентной ему
агрессивностью, не заключали в себе эволюционных, творческих, самодвижущих
сил, очевидно — примитивное бытие, полуживотное существование и наивно-при-
митивное мифологическое сознание приобретали здесь устойчивость, закрепля-
лись, увековечивались и если взламывались, то только извне, под воздействием ци-
вилизационных процессов у соседних народов (что не могло не иметь трагических
последствий — достаточно вспомнить судьбу индейцев в США и народов Севера в
России). Хотя земледельческая культура оказалась несравненно более жизнеспособ-
ной, и по сей день остается господствующей во многих странах Азии — показатель-
но, что история знает случаи превращения скотоводов в земледельцев (европейская
культура возникла в Средние века именно таким путем), но обратные превращения
неизвестны —, и земледельческое хозяйство не содержало потребности в активном
саморазвитии, в непрерывном творческом самосовершенствовании.
История свидетельствует и о возможности развития городской культуры из
земледельческой, но лишь катаклизмы объясняют обратный ход эволюции соци-
ального бытия. Городская цивилизация греко-римского мира пала в результате
нашествия извне, которое прервало на тысячу лет органический ход развития че-
ловечества; однако сила аттрактора — научно-технической цивилизации Нового
времени — была такова, что, преодолевая все преграды, которые феодализм и цер-
ковь ставили на пути формирования средневекового, а затем ренессансного го-
рода с противоположным им по духу и по структуре типом сознания, поведения,
деятельности, он проложил свободный путь такому движению культуры, которое
основывалось не на диктате традиции, а на авторитете новаторства, не на аноним-
но-коллективной безличностности фольклора, а на личностно-выразительном и
личностно-ответственном творчестве, которое демифологизировало обществен-
ное сознание и примату Веры в потустороннее, противопоставило силу Разума,
познающего посюстороннее...
Преимущества этого третьего пути развития культуры определяются тем, что
именно и только он раскрыл перед человеком неограниченные возможности твор-
ческой деятельности, которая способна была обогащать, расширять, возвышать и
его самого, — в этом, а не в каком-то мистическом смысле, будущее стало уже в
Средние века «притягивать» к себе прошлое; оно, это будущее, уже зрело в про-
шлом как его движущая сила, как имманентный ему стимул самодвижения, са-
моразвития, безостановочно совершенствовавшихся способов самоорганизации
жизни горожан.
По сути дела, идея аттрактора выявляет онтологические основания той гно-
сеологической процедуры, которую К. Маркс образно сформулировал в словах:
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHI
Раздел II. Системный подход и синергетика
177
«анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны»; ибо если считать само развитие
закономерно протекающим саморазвитием, то зачатки будущего, действительно,
содержатся в настоящем, простое «беременно» сложным, и это последнее неодо-
лимо влечет к себе простое, настоящее, наличное, подобно зародышу, развивающе-
муся в материнском чреве, если только внешние силы — вмешательство среды — не
извратят или попросту не прервут естественное течение беременности.
Возвращаясь к рассматриваемой нами историко-культурной ситуации, мож-
но заключить, что если Восток, в силу определенных причин, не позволил древне-
му городу, имевшему политические и культовые функции, превратиться в центр
производственной, торговой, финансовой деятельности, а потому и в средоточие
научно-учебной (в университетах), издательской, художественно-творческой
форм активности, то Запад достиг этой цели, сделав именно такой тип города но-
сителем неутолимой потребности культуры в саморазвитии; по этому пути повел
и Россию Петр Великий, создав для этого новую ее столицу по типу европейских
городов, а она потянула за собой и другие города страны — российские, украин-
ские, кавказские...
Тут повторилась ситуация с нелинейным, поливариантным развитием куль-
туры: западно-европейское Возрождение проложило один, из широкого спектра
возможных, путь движения культуры от феодального типа к капиталистическо-
му, от традиционного к креативистскому, от мифологического к реалистическо-
му; Россия пошла в XVIII веке по иному пути, хотя и впитывала достижения пост-
ренессансного развития Европы; Япония в XX столетии двинулась по третьему,
опираясь на достигнутый к этому времени уровень развития культуры Запада.
Ряд стран Востока и поныне пытается удержаться на добуржуазной стадии своей
истории, однако не может быть сомнения в том, что и для них придет пора выхода
из этого состояния — такой процесс неизбежен, поэтому исламские фундамен-
талисты и их буддийские единомышленники могут его задержать, но не в силах
«спасти» от него свои народы, как не смогли этого сделать в российской истории
славянофилы, их предшественники, вроде князя Щербатова или графа Уварова,
и их последователи — почвенники, да и нынешние «патриоты», мечтающие по-
вернуть вспять колесо истории; вместе с тем, формы этого перехода будут, как и
прежде, многообразными.
Другой вопрос — какую цену человечество заплатило, продолжает платить
и еще заплатит за этот неотвратимый для развития культуры очередной переход
к более высокому уровню самоорганизации через неустойчивость, смуту, хаос,
нарастание энтропии. Во всяком случае, опыт истории показал, что движение
культуры по пути научно-технического прогресса имело остро противоречивые
следствия и привело человечество в нашу эпоху к опаснейшему для самого его
существования на Земле экологическому кризису...
Трудно сомневаться в том, что в веере вариантов развития, таящихся в этой
очередной «точке» историко-культурной бифуркации, есть такие, которые по-
зволят человечеству более или менее успешно выйти из переживаемого кризи-
са, выйти с наименьшими потерями и спасти от гибели себя и свое величайшее
Синергетика и культурология
178
Проблемы методологии
творение — культуру. Осмысляя нынешнюю фазу ее саморазвития как очередное
закономерное состояние неустойчивости, неопределенности и потенциальной по-
лиморфное™ дальнейшего движения, синергетический подход поможет преодо-
леть и фаталистическую покорность многих наших современников непознаваемо-
му будто бы всевластию исторической Судьбы, и вырастающее из того же корня
панически-апокалипсическое мироощущение, и ширящуюся индивидуалистиче-
ски-гедонистическую самоизоляцию молодежи от интересов общества как соци-
ального целого, и ностальгические мечты о «Золотом веке», который находят и в
«православной Руси», и в буддийском единении с природой, и в сталинском или
николаевском самодержавии....
Впрочем, речь идет не только о нашей стране, которая лишь с особой остротой
и драматизмом переживает свою социокультурную трансформацию, но о нынеш-
нем состоянии всего человечества — состоянии закономерном, ибо оно есть не-
обходимая ступень в процессе перехода от одного устойчивого типа организации
социокультурной системы к другому, более сложному и более совершенному.
Следовательно, свобода выбора, которой мы обладаем, позволяет не от-
даваться покорно императивам необходимости и не полагаться на всесилие
игры случая, но напряженно и ответственно искать тот наиболее продуктив-
ный путь, который определяется «зовом аттрактора» — перспективой повы-
шения уровня самоорганизации человеческого бытия, способного преодо-
леть антагонизмы человека и природы, общества и личности, утилитарного и
эстетического, стабильного и мобильного, прошлого и будущего в ходе самой
истории.
Поэтому опора культурологии и социологии на синергетику — не на по-
лученные ею в ходе изучения термодинамические системы и абсолютизируе-
мые законы самоорганизации, а на вырабатываемый ею метод познания зако-
номерности данного процесса, мера сложности которого в социокультурных
системах прогрессивно возрастает, не делая его все же недоступным научному
познанию даже на высших ступенях сложности и при максимальной активно-
сти человеческой свободы, — открывает перспективы научного осмысления
истории человечества, позволяя тем самым противостоять возрождению по-
пулярной у русской интеллигенции начала века «теории малых дел», подоб-
ной вольтеровскому призыву «вскапывать свой огород» и не вмешиваться в
ход исторического процесса. При всем уважении к деятельности Александра
Галича, никак нельзя согласиться с провозглашенным им осуждением всех,
кто «знает, как надо»... Опасаться надо новоявленных пророков, астрологов,
прорицателей, но не ученых, изучающих законы развития систем и организу-
ющих их энергий. Синергетическое мышление, развивающее и конкретизиру-
ющее методологию системных исследований, открывает новые возможности
познания закономерностей исторического процесса и предвидения перспек-
тив его дальнейшего движения как единственной альтернативы полной де-
зорганизации общества, распада социальных связей и паралича культуры.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiitiiiiiiniiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
179
Послесловие
Эта статья была написана несколько лет тому назад, когда автор, не ограничи-
ваясь абстрактной методологической рефлексией, начинал размышлять над кон-
кретным применением основных принципов синергетики к изучению процессов
развития общества, культуры, искусства. Пока статья эта оставалась рукописью,
автор опубликовал ряд работ, в которых были изложены результаты проведен-
ных за эти годы исследований, — статью «Взаимоотношение наук, искусств и
философии как историко-культурная проблема», опубликованную в Ежегоднике
Академии гуманитарных наук «Гуманитарий» (СПб., 1995, №1), монографию
«Философия культуры» (СПб., 1996), последний раздел которой представляет
собой очерк мировой истории культуры как синергетического процесса, и завер-
шил работу над книгой «Эстетика как философская наука», находящейся сейчас
в типографии, написав для нее большой заключительный раздел, в котором с си-
нергетической точки зрения описан мировой историко-художественный процесс;
вместе с тем, в одном из докладов на научной конференции он применил идеи си-
нергетики к анализу творчества художника (тезисы доклада опубликованы в сб.:
Научно-практическая конференция: «Художник: профессия и призвание». Май
1994 г. СПб., 1994).
Переработка исходного текста данной статьи с учетом данных публикаций
была бы слишком сложной и малопродуктивной, поэтому автор решил сохранить
для печати ее начальный текст, соответствующий содержанию докладов, сделан-
ных им на теоретических семинарах в Петербургском отделении РАН и на фило-
софском факультете СПбГУ, и отослать заинтересованного читателя к упомяну-
тым публикациям.
Синергетика и культурология
180
Проблемы методологии
Эстетика и синергетика (2000)
1. Изучение истории эстетической мысли как философской дисциплины
обнаруживает ее двоякую зависимость на каждом этапе истории — от общей
методологической ситуации в научном и философском мышлении эпохи и от
состояния искусства. Эта закономерность становится особенно отчетливой в
XX веке, — в первой его половине, когда научная мысль вступила в полосу, на-
зываемую обычно «неклассической», оказав решающее влияние на философию, а
искусство порвало с традициями классики, противопоставив им модернистский
принцип «абсолютной свободы творчества», и во второй половине столетия, ког-
да под воздействием ряда факторов «неклассическая» познавательная парадигма
стала вытесняться «постнеклассической», а модернизм в сфере художественной
культуры — «постмодернизмом». Эстетика XX века чутко отреагировала на пер-
вый процесс и начала осмыслять второй.
2. В ряду факторов, определяющих развитие эстетической мысли в наше вре-
мя, существенна роль синергетики — новой научной дисциплины, родившейся в
70-е годы в ходе изучения термодинамических процессов, но сразу же выявив-
шей общенаучный масштаб открытых ею закономерностей и, тем самым, фило-
софский характер своей методологии; естественно поэтому, что синергетический
подход стал разрабатываться в эстетике (см., в частности, мою книгу «Эстетика
как философская наука», СПб., 1997).
Обратившись к изучению закономерностей процессов развития сложных и
сверхсложных систем, синергетика явилась развитием вошедшей в мировую на-
уку в середине века теории систем и методологии системных исследований, по-
скольку проблематика теории систем ограничивалась изучением структуры и
функций системных объектов (что породило такие ее первоначальные формы,
как структурализм, структурно-функциональный анализ, теория функциональ-
ных систем). Предметом же синергетического анализа стали процессы самоорга-
низации, дезорганизации, реорганизации развивающихся систем, что позволило
открыть закономерности взаимоотношений «порядка и хаоса» (И. Пригожий),
нелинейный характер развития системы, особенно сильно проявляющийся в
ситуациях хаоса, значение аттрактора в выборе оптимальной траектории разви-
тия в таких ситуациях, как проявление телеологического подхода к осмыслению
данного выбора, дополняющего подход каузальный и, следовательно, меняющего
привычное понимание соотношения прошлого, настоящего и будущего.
3. С этих позиций, эстетика и культурология получили возможность по-ново-
му осмыслить закономерности процесса исторического развития художественной
культуры, эстетического сознания общества, каждого метода и жанра искусства.
Новые возможности трактовки данных процессов, которые тут открываются:
а) выявление нелинейного характера процесса исторического становления эсте-
тического сознания и художественного творчества человечества в ходе антропо-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
181
социо-культурогенеза; б) выявление трех путей развития эстетического сознания
и художественной культуры в ходе распада свойственного первобытной культуре
синкретизма и движения общества на основе земледельческого, скотоводческого
и ремесленного способов производства как системообразующих сил культуры;
в) выявление разных форм эстетического сознания и художественной культуры
стран Запада и Востока в эпоху феодализма на основе единой, инвариантной ее
функциональной структуры и на Востоке, и на Западе — традиционализма, об-
условленного господством мифологического сознания, монархического устрой-
ства общественной жизни и авторитарного способа передачи информации каждо-
му новому поколению; г) выявление объективной обусловленности разных путей
перехода от традиционной культуры земледельческих обществ к инновационной,
личностно-креативной культуре индустриального общества — ренессансного в
Западной Европе в XV-XVI веках, просветительского в Восточной Европе, преж-
де всего в России, в XVIII веке, модернистского на Ближнем, Среднем и Дальнем
Востоке в XX столетии, при сохраняющихся еще в наше время очагах традици-
онной культуры и земледельческого типа, и даже первобытного; д) выявление
закономерности смены модернистского хаоса в эстетической и художественной
сферах современной культуры постмодернистским поиском его преодоления за
счет различных способов синтеза модернизма и классики, и перспектива форми-
рования диалогического типа культуры в XXI веке.
4. Синергетическая познавательная парадигма открывает возможность глуб-
же и тоньше, чем это можно было сделать прежде, раскрыть закономерности
становления, развития и современного динамического состояния эстетического
сознания и художественной культуры более узкого масштаба — национального,
сословного, классового, социально-группового, поколенного и т.д., поскольку тут
действуют те же закономерности нелинейной структуры развития данных систем,
влияние аттракторов в ходе соревнования разных траекторий зарождающихся в
состоянии хаоса новых форм упорядоченности (характерный пример — развитие
русской культуры в целом и ее эстетических и художественных проявлений со
времени петровских реформ).
5. Эта же методология оказывается применимой и плодотворной при изуче-
нии рассматриваемых эстетикой и психологией художественного творчества про-
цессов самых узких масштабов — творческой биографии отдельного художника
и «биографии» конкретного произведения искусства, ибо и данные процессы
являются формами развития сложных систем и управляются теми же силами —
постоянными переходами от обретенной гармонии к ее разрушению в сознании
художника и в создаваемых им эскизах, черновиках рукописей, репетициях, об-
наруживаемыми в возникшем хаосе разных возможностей его преодоления и их
практическое опробование, выбор оптимального решения, оптимальность кото-
рого определяется аттрактором будущего — мерцающим в сознании художника
образом завершенного произведения.
6. Как явствует из сказанного, речь идет не о простом приложении открытий
синергетики к анализу процессов развития культуры, но о приведении методологии
Эстетика и синергетика
182
Проблемы методологии
синергетического исследования в соответствие с природой данного класса систем,
на несколько порядков более сложных, чем системы физические; это требует введе-
ния в методологию изучения истории искусства, художественной культуры, эстети-
ческого сознания и его реализации в практической деятельности и общении людей
таких факторов, как: роль личности в творчестве; свобода выбора ею траектории по-
ведения (поскольку понятие «свобода воли электрона» есть метафора, а «свобода
художественного творчества» — точное обозначение сущности данного процесса в
современной культуре); широта спектра нелинейности в эволюционных структурах,
заставляющая заменить понятие «бифуркации» понятием «полифуркации»; неопре-
деленность будущего при изучении состояния современной культуры, порождающая
особые методы прогнозирования и поиска аттракторов в так называемой «футуро-
логии»; офаниченные возможности применения математических методов изучения
эволюционных и революционных процессов в силу особого соотношения их каче-
ственных и количественных характеристик по сравнению с процессами природными.
Только при этом условии можно преодолеть опасность позитивистской редукции и
доказать преимущества научно-синергетического подхода в сфере гуманитарного
знания перед модернистским субъективизмом.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
183
Перспективы развития гуманитарных наук
в xxi веке (2001)
1. Научная мысль, как известно, развивалась крайне неравномерно — ее ли-
деры менялись в зависимости от изменений, происходивших в культуре, в миро-
воззрении общества, в иерархии его ценностных ориентации, наконец — в методо-
логической структуре самой познавательной деятельности. При этом та отрасль
знания, которая завоевывала положение ведущей дисциплины в системе наук,
оказывала методологическое влияние на все другие, воспринимаясь как своего
рода образец для других наук. Так, на протяжении нескольких тысячелетий ли-
дерство принадлежало теологии, которая, не будучи в точном смысле этого сло-
ва наукой, представляла себя как науку, поскольку стремилась «познать Бога».
И действительно, если верить в существование Бога, в реальность того, что опи-
сывает миф, то богословие и комментирование мифов придется считать научной
деятельностью. В данном случае несущественна истинность или фантастичность
содержания мифов — важно то, что признание теологического дискурса наукой
приводило к подчинению ему всех подлинных наук, так же как и всех форм иде-
ологии и, конечно же, искусства: философия была объявлена «служанкой богос-
ловия», химия превратилась в алхимию, астрономия — в астрологию, и даже аб-
страктнейшая наука математика подчинилась мистическому толкованию чисел и
геометрических фигур, художественная же деятельность оказывалась предметом
многовековой дискуссии — допустима ли она вообще в религиозной культуре, а
если допустима, то в какой мере (различия в отношении к искусству христиан-
ства, мусульманства, буддизма, а в пределах христианства его западноевропей-
ской и восточной ветвей, споры иконоборцев и иконопочитателей в Византии,
ревизия протестантизмом отношения к искусству католицизма).
Смена теоцентризма средневековой европейской культуры натуроцентриз-
мом культуры Возрождения привела к появлению нового лидера в сфере позна-
вательной деятельности — строгонаучной формы познания природы механики.
Такое ее положение было обусловлено требованиями развития материального
производства, его движением от ремесла к мануфактуре и от нее к вооруженной
машинами промышленности. Неудивительно, что сам строй мышления людей
этой эпохи, радикально перестраивавшегося под влиянием механики, получил
название механицизма.
В XIX веке в Европе происходит новая смена научного лидера — отвечая
требованиям развивающегося производства, Запад вступил в эпоху научно-тех-
нического прогресса, и теоретическим стимулом его развития стала физика, в тех
ее разделах, которые изучали несравненно более сложные по сравнению с ме-
ханическими формы движения. В начале XX века достижения физики, вырази-
вшиеся в создании теории относительности и квантовой механики, совершили
Перспективы развития гуманитарных наук в XXI веке
184
Проблемы методологии
переворот не только в мире наук, но и в мире искусств, в философии, во всем
строе мышления образованных людей. В 60-е годы популярным в России стало
стихотворение поэта Б. Слуцкого «Физики и лирики», начинавшееся словами:
Что-то физики в почете,
Что-то лирики в загоне.
Дело не в сухом расчете —
Дело в мировом законе.
Понятие «лирики» обозначает здесь не только поэзию, но всю гуманитарную
сферу, так же как имя «физики» не случайно избрано для представления всей
сферы естественно-научного знания. Примечательно и прозвучавшее в это время
ехидно-остроумное замечание математика А. Мигдала, что все науки делятся на
«естественные» и «противоестественные», равно как и вполне серьезное проти-
вопоставление «двух культур» в одноименной брошюре Ч. Сноу, одна из которых
была названа «наукой», а другая «гуманитарным знанием» (humanities), то есть
вообще не наукой.
Вместе с тем, в пределах самого естествознания в середине XX в. роль ли-
дера у физики все более активно оспаривала химия, доказывавшая это своей все
более значительной ролью в промышленности, в сельском хозяйстве, а в пер-
вой мировой войне и в военном деле. Вместе с тем, в середине века на аванс-
цену научной мысли уверенно выходила биология, ставившая себе на службу и
физику, и химию (в таких синтетических науках, как биофизика и биохимия);
фоль биологии проявилась и в таких, поистине сенсационных, открытиях, как
открытие функциональной асимметрии человеческого мозга, как расшифровка
структуры генетического кода (так называемая «двойная спираль»), как рожде-
ние на этой основе генной инженерии и практики клонирования живых организ-
мов. Неудивительно, что именно на базе биологии складывалась теория систем,
оказавшая глубочайшее влияние на другие науки, на различные сферы практи-
ки и на саму философию.
2. Однако уже в конце XX века все чаще раздавались голоса, предрекавшие
выход на авансцену научной мысли социологии и, шире, социальных наук — наук
об обществе и человеке как носителе социальных отношений. Для этого суще-
ствовали достаточно веские основания: воцарение и сокрушение тоталитарных
режимов фашистского и большевистского типа, вторая мировая война, экологи-
ческий кризис, вызванный успехами физики, химии, биологии и их претворением
в промышленном производстве, военном деле и генной инженерии, сделали оче-
видной зависимость научно-технического прогресса от характера общественных
отношений, что стало осознаваться как необходимость поиска научно обоснован-
ных способов управления общественными процессами для предотвращения над-
вигающихся экологической и демографической катастроф. Поскольку марксист-
ская теория общества оказалась скомпрометированной ее применением в СССР
(хотя в действительности крах проведенного здесь социального эксперимента
подтверждал верность марксизма и ложность такой ее интерпретации, какой был
Раздел II. Системный подход и синергетика
185
ленинизм), нужна была разработка иной теории современного общества, которая
могла бы стать основой управления научно-техническим прогрессом для преодо-
ления смертельноопасного конфликта культуры и природы. В этом контексте
возникла и необходимость научного решения проблемы «Запад — Восток», ибо,
с одной стороны, неодолимо развивался процесс вестернизации Востока, а с дру-
гой — расширялись поиски способов ориентализации Запада, поскольку Восток
не знал пугающей Запад конфронтации культуры и природы.
Так, в конце XX века обоснованные претензии на лидерство в культуре стало
предъявлять обществознание, подтверждая это рядом открытий, обязанных при-
менению к анализу социальной реальности теории систем и теории информации,
кибернетики и синергетики.
3. Вместе с тем, уже в XX веке становилось все более ясным, что изучение обще-
ства как системы социальных отношений, в которой протекает человеческая жизнь,
будучи безусловно необходимым, оказывалось отнюдь не достаточным для пони-
мания самого человека — самой сложной системы изо всех, известных науке, ибо ее
существование не укладывается ни в социальные, ни, тем более, в природные, био-
логические закономерности, ни даже в единство тех и других, но требует включения
в этот биосоциальный контекст третьей силы — культуры. Понимание сверхслож-
ности системы «человек» постепенно назревало в культуре — в XIX веке благодаря
творчеству Ф.М.Достоевского, затем в психоаналитическом учении З.Фрейда, в
мировоззренческих концепциях экзистенциалистов и в философской антрополо-
гии, которая разрабатывалась в СССР как теория человеческой деятельности и те-
ория общения. Вместе с тем, в этой сфере знания все более отчетливо осознавалось
эвристическое значение междисциплинарного подхода, поскольку уровень сложно-
сти системы «человек» делал необходимым сопряжение философского, психологиче-
ского, педагогического, этического, эстетического и культурологического аспектов ее
анализа. Отсюда проистекала необходимость решения наиболее сложной задачи —
разработка методологии сопряжения гуманитарного знания как наук о человеке не
только с обществознанием и культурологией, но и с естествознанием.
4. Онтологический анализ, проводившийся автором данного доклада на про-
тяжении тридцати лет — от монографии «Человеческая деятельность» до обоб-
щающей «Философии культуры» —, показал, что различаются четыре основные
формы бытия: его исходная и всепроникающая форма — природа; возникшая на-
определенной ступени развития природы сверхприродная форма бытия — чело-
веческое общество, которое живет и развивается по законам, которых не знает
природа; третья форма бытия — сам человек, поскольку он объединяет в своем су-
ществовании природные и социальные свойства и закономерности; наконец, чет-
вертая форма бытия — культура, являющаяся изобретением и плодом деятель-
ности человека, превращающая его двустороннее биосоциальное существование
в трехстороннее — био-социо-культурное. Отсюда следует, что применительно к
структуре научного знания приходится признать упрощающими ее и неоканти-
анскую дихотомию «науки о природе — науки о культуре» (или «о духе»), и при-
нятое марксистами противопоставление «естественные науки — общественные»,
Перспективы развития гуманитарных наук в XXI веке
186
Проблемы методологии
ибо особенности разных групп наук детерминированы своеобразием познаваемых
ими форм бытия; соответственно различаются пять групп научных дисциплин:
науки о природе — естествознание; науки об обществе — обществознание (или со-
циальные науки); науки о человеке — человекознание (или гуманитарные науки);
науки о культуре — культурология, наконец, науки, отвлекающиеся от особенно-
стей разных форм бытия и обращенные к познанию его общих свойств — сущ-
ностно-качественных, изучаемых философией, и количественно-структурных, из-
учаемых математикой.
Нетрудно заключить, что гуманитарное знание занимает центральное место
в мире наук, ибо в нем скрещиваются потоки информации, идущие от всех других
отраслей знания, — человек принадлежит ведь, как уже было отмечено, и природе,
и обществу, и культуре, и в его существовании, функционировании и развитии
особенно ярко проявляются общие законы бытия, рассматриваемые философией
и математикой. Так находит современное подтверждение и обоснование интуи-
ция великого греческого философа-гуманиста Протагора, что человек является
«мерой всех вещей»... Однако должен был пройти длительнейший, многовековой
путь познания бытия, чтобы человек адекватно осознал свое место в мире, кото-
рое он прежде отдавал иным силам — богам, природным стихиям, общественным
отношениям, тем или иным формам культуры. Только в наше время, на рубеже
нового века и нового тысячелетия, он получает возможность осознать свое ис-
тинное место в мире, а значит — устремить свою познавательную деятельность
на то, что до сих пор было в ней второстепенным. Так становится и возможной, и
исторически необходимой новая смена ориентации в мире наук — формирование
антропоцентристской ориентации всей познавательной деятельности.
5. Ее претворение в жизнь требует выработки такой методологической про-
граммы, которая соответствовала бы отмеченному выше уровню сложности са-
мого человека. Достижение этой цели невозможно простым суммированием тех
методов и полученных с их помощью знаний, которые были выработаны в ходе
разрозненного изучения человека биологией, психологией, социологией, культу-
роведением, самой философской антропологией, невозможно именно потому, что
человек — не сумма разных сторон его бытия, а система, то есть их органическая
взаимосвязь и взаимодействие. Поэтому нужна особая методология, способная
выявить эти связи и взаимодействия, — именно та, которую в наши дни начала
разрабатывать теория междисциплинарных исследований. Следовательно, первая
задача научной и философской мысли XXI века — глубокая разработка методоло-
гии междисциплинарных исследований человека, адекватной его системной струк-
туре и открывающей науке новые пути, неизвестные всей прошлой ее истории.
6. Реализация этой методологической программы зависит, однако, не толь-
ко от нее самой, но и от создания необходимых организационных условий для
совместной работы представителей разных областей знания. Готовность к такой,
непривычной для исследователей традиционного — аналитического, специализи-
рованного — типа познания, требует определенной самоотверженности, желания
и способности «переучиваться». Поскольку же это крайне сложно психологиче-
Раздел II. Системный подход и синергетика
187
ски, — необходимо начать перестройку системы образования в высших учебных
заведениях и в аспирантуре, дабы формировать мышление будущих ученых на
принципах междисциплинарно -системно -синергетического понимания научной
деятельности в XXI веке.
7. Я включаю в эту триаду понятие «синергетическое» потому, что жизнь
человека, его деятельность, каждый творческий акт — динамичны, являются не
стабильными состояниями, а процессами самоорганизации, синергетика же — это
родившаяся в конце XX века наука, изучающая общие закономерности именно
этих процессов. Поскольку же она делала это до сих пор на материале термодина-
мическом, а синергетическое исследование социокультурных процессов только
начинается,— в новом столетии предстоит проделать серьезную работу по вы-
явлению способов синергетического осмысления закономерностей развития си-
стем, несравненно более сложных, чем физические. В сфере гуманитарных наук
такая работа должна быть проделана на двух уровнях — филогенетическом и он-
тогенетическом, то есть родовом и индивидуальном. На первом — синергетический
подход позволит преодолеть ставшую в XX веке столь популярной «теорию ло-
кальных цивилизаций», которая отрицает единство путей развития человечества и,
тем самым, не позволяет понять направление движения современного общества,
в частности взаимоотношения Запада, Востока и Юга — трех социокультурных
регионов единой, при всех ее противоречиях, современной «миросистемы» (по
точному ее определению И. Валлерстайном); на уровне индивидуальном синерге-
тическое осмысление биографии личности должно предоставить научную основу
для совершенствования практики воспитания, главный недостаток которой состо-
ит в том, что педагогическая деятельность сводится к образованию школьников
и студентов, игнорируя наиболее сложные проблемы формирования личности —
направленное развитие ее мировоззрения, характера, нравственных принципов,
гражданских позиций, эстетических вкусов, то есть систем ценностей. Поэтому в
спектре гуманитарных наук на центральное место должна выйти педагогическая
теория, ибо судьба человечества зависит, в конечном счете, от того, сумеют ли
наши потомки преодолеть исторически сложившееся противостояние эгоистиче-
ского индивидуалиста и безличного «массового человека», преодолеть раскол со-
временной культуры на «элитарную» и «поп-культуру», сумеют ли они осознать,
что в XXI веке судьба человечества зависит в первую очередь от того, смогут ли
они осознать, теоретически обосновать и практически реализовать духовное и де-
ятельностное единство населяющей нашу планету популяции, сделав не войны
и революции, а диалог способом разрешения всех реально существующих и воз-
можных в будущем противоречий бытия...
Перспективы развития гуманитарных наук в XXI веке
188
Проблемы методологии
СИНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА ДИАЛЕКТИКА
ОБЩЕГО И ОСОБЕННОГО В МЕТОДОЛОГИИ ПОЗНАНИЯ
РАЗНЫХ СФЕР БЫТИЯ (2002)
1
Синергетическое представление о процессах самоорганизации сложных и
сверхсложных систем сложилось, как известно, на почве изучения термодинами-
ческих процессов, и разрабатывалось физиками и математиками — И. Пригожи-
ным, Г. Хакеном, С. П. Курдюмовым. Вместе с тем, уже в их первых теоретических
сочинениях высказывалось убеждение, что основные синергетические закономер-
ности имеют всеобщий характер, распространяясь и на другие уровни бытия при-
роды, и — что в контексте проблематики данной статьи особенно важно — на про-
цессы социокультурные, тем самым попадая в сферу компетенции философии. Во
всяком случае, показательно обращение С.П.Курдюмова к философу Е.Н.Кня-
зевой и их совместные теоретические изыскания на уровне именно философского
масштаба понимания структуры саморазвития систем.
Дальнейший ход разработки этой проблематики показал, что синер-
гетическая теория продолжает интересовать преимущественно предста-
вителей естественных наук и философов, опирающихся именно на этот
круг научных дисциплин (прежде это направление исследований называ-
лось «философскими проблемами естествознания»), но считающих свои
выводы общими для всех сфер бытия. Предельно четко это сформулиро-
вал Г. Хакен: «Вопрос о том, существуют ли общие принципы, управляю-
щие возникновением самоорганизующихся структур и (или) функций, —
основной вопрос синергетики... Системы, состоящие из столь различных
по своей природе компонентов, как электроны, атомы, молекулы, фотоны,
клетки, животные или даже люди, должны, когда они самоорганизуются,
подчиняться одним и тем же принципам».
Однако формулируя со всей решительностью такой вывод, ни Г. Хакен, ни
другие классики синергетической теории не задумывались над тем, что означа-
ет он для изучения развития тех систем, элементами которых являются «даже
люди» — физики и математики не считали себя компетентными в решении этой
проблемы и должны были ограничиться постулированием всеобщего характера
действия открытых синергетикой закономерностей, в расчете на то, что это будет
доказано конкретными исследованиями специалистов. Так Г. Николис и И. При-
гожий в заключении их книги «Самоорганизация в неравновесных системах. От
диссипативных структур к упорядоченности через флуктуации» сочли необходи-
мым отметить, что обоснованный в ней подход было бы «интересно применить к
проблемам социальной и культурной эволюции».
Раздел II. Системный подход и синергетика
189
Но когда некоторые социологи, культурологи, психологи, наконец — ши-
роко мыслящие философы, прежде всего в нашей стране, осознали продуктив-
ность решения этой задачи, они столкнулись со старой методологической про-
блемой — с необходимостью выяснения соотношения наук, изучающих две сферы
бытия — природу и человеческое общество. Хотя самой познавательной деятель-
ности эта ситуация была свойственна изначально, отрефлектировали ее только в
XIX веке — вначале позитивисты, затем неокантианцы, но оказалось, что она воз-
никала вновь и вновь в ходе появления в научной мысли теории относительно-
сти и теории информации, квантово-механического принципа дополнительности
и кибернетики, наконец — прямого предшественника синергетики — системного
подхода. Ибо все эти новые концепции, рождаясь в ходе изучения природы, ма-
териального мира, сразу же провоцировали потребность применить их к изуче-
нию другой сферы бытия — общества, культуры, человека в его социокультурных
свойствах, а трудность решения такой задачи вызывала потребность определить
саму возможность ее решения. Так вновь и вновь возникал методологический во-
прос: либо своеобразие данной сферы бытия делает невозможным перенесение в
ее изучение естественно-научных подходов и правы были доказывавшие это не-
окантианцы, либо надо признать правоту позитивистов и осуществлять с легким
сердцем редукцию законов строения, функционирования и развития антропо-со-
цио-культурной реальности к законам биологическим, химическим, физическим.
Поскольку же философия — а эта методологическая проблема находится в ее ком-
петенции — не находила ее основательного решения, то ситуация повторилась с
выходом на арену синергетики.
В этой связи представляется весьма поучительным анализ основных этапов
истории взаимоотношений познания этих двух сфер реальности — природной и
социокультурной, расстилающихся вокруг человека и скрещивающихся в его соб-
ственном бытии.
Первый этап — мифологическое познание, характеризовавшееся прямым
переносом первоначальных представлений человека о себе самом, о своей куль-
туре и об обществе, в котором он жил, на природу. Обычно это явление называ-
ют «антропоморфизацией» природы, «анимизмом», хотя оно гораздо шире по
своей структуре, поскольку природе приписываются здесь не только духовные
качества человека — его способность чувствовать, думать, любить и ненавидеть,
запоминать, мечтать и так далее, но и культурные действия — речь, ремесла,
художества, религиозные обряды, а также социальные формы организации со-
вместной жизни — семейные, государственно-правовые, военные: мифологиче-
ские конструкции природного бытия и представляют собой парафразы бытия
социокультурного. В конечном счете, сами боги оказывались формой очелове-
чивания природы (что, кстати, понимали уже античные философы, раскрывая
генезис религиозных воззрений и тем самым переворачивая, как принято гово-
рить, с головы на ноги, наивные мифологические представления, по сей день
обосновываемые теологической и религиозно-философской мыслью, о сотворе-
нии богами человека, общества, культуры).
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
190
Проблемы методологии
Примечательно, что в обыденной речи закрепилось и сохранилось до наше-
го времени такое перенесение на природные явления свойств явлений антро-
по-социо-культурного ряда: так, мы говорим, что птица «поет», что котенок с
клубком ниток «играет», что бобры «строят плотины», а паук «ткет» паутину,
что в пчелином рое есть «рабочие» пчелы и «королева-матка», что взаимодей-
ствие животных в ходе воспроизводства рода образует «семью», что собака «лю-
бит» своего хозяина, что существуют «умные» и «глупые» животные, — и т.д., и
т. п. У взрослых и образованных людей подобные перенесения свойств высшего
на низшее не устраняют, разумеется, сознания их различий, которого нет еще у
ребенка, но сам факт перенесения названия говорит о бессознательно сохраня-
ющемся представлении, будто различия эти — только в степени сложности, то
есть чисто количественные, в пределах одного качества.
Второй этап истории познавательной деятельности человечества характери-
зуется развитием научного познания природы, опровергавшего библейские — как
и все иные — мифы. Существенно при этом, что это было именно познание приро-
ды математикой, астрономией, физикой, химией, биологией, поскольку природ-
ные явления проще по своему «устройству» и функционированию, чем антропо-
социо-культурные реалии; не требует доказательств, что образующая культуру
деятельность сложнее инстинктивного и генетически наследуемого поведения
животного, что общество есть принципиально иная форма организации совмест-
ной жизни, нежели рой, стадо, стая, а бытие человека на несколько порядков
сложнее существования животных и растений, не говоря уже о предметах нежи-
вой природы, поскольку в человеке слитно соединяются — системное. — разнород-
ные формы бытия — природного (физического, химического, биологического) и
сверхприродного (культурного и социального). Вполне естественно, что научное
познание начинается с выявления законов бытия сравнительно более простого, а
уже затем подымается к постижению все более и более сложного; а этот «подъем»
первоначально выражается в аналогичной рассмотренной процедуре — перенесе-
нии качеств простого на сложное, в данном случае — закономерностей природных
на бытие человека, общества, культуры.
Начиналась эта редукция с фрагментарных отождествлений — скажем, с мета-
форы Т. Гоббса «человек человеку волк», или образа Б. Паскаля «мыслящий трост-
ник», или, что имело гораздо более методологически важные последствия, с пере-
несения на историю культуры структуры жизни организма «детство — зрелость
— старость» или же биогенетического закона «онтогенез повторяет филогенез».
Развиваясь в этом направлении, гуманитарное знание начинало всякий раз с про-
стого усвоения открытий естествознания и попыток применить их в том виде, ка-
кой они там получили: О. Конт назвал социологию «социальной физикой», А. Грант-
Аллен пытался построить «физиологическую эстетику», а в XX веке делались
многократные попытки создания «математической эстетики», «кибернетической
эстетики», «информационной эстетики».
Если до XIX века подобные сведения высшего к низшему были частными опе-
рациями, интуитивными и методологически неотрефлектированными, имевши-
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiimiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiimiiiiiiiiiiiiiiiiiiiM
Раздел II. Системный подход и синергетика
191
ми чаще всего иллюстрационно-демонстрационную цель, то позитивизм придал
им осознанно-принципиальное, методологическое, и потому эвристическое по пре-
тензии, значение, закрепленное понятием «позитивистская редукция». Оно про-
является в сфере антропо-социо-культурного знания и в наше время — яркими
примерами могут послужить появление в квантовой механике понятия «свобода
воли электрона», рождение такой дисциплины, как «социобиология», само назва-
ние которой говорит о признании социального способа организации бытия людей
проявлением не сверхбиологических, а биологических сил; отличие этого способа
у людей и у животных признается, следовательно, чисто количественным, а не
сущностно качественным. Еще один пример — распространенная в недавнем про-
шлом в советской эстетике «природническая» концепция эстетического и даже
аналогичная методологически общая теория ценности, приписывавшая живот-
ным не только «чувство красоты», но и в целом «ценностное сознание».
Нельзя не признать, что позитивистский редукционизм, несостоятель-
ность которого в наше время доказана системным мышлением, которое рас-
сматриваетразличия разных типов систем именно как качественные и, соответ-
ственно, обосновывает несводимость высшего к низшему, сложного к простому,
асимметричного к симметричному, в прошлом имел несомненное позитивное
значение, ибо противостоял мистико-религиозному представлению о порож-
денной Богом коренной противоположности человеческого и животного как
духовного и телесного, психологического и физиологического, бессмертного
и смертного. Таково, прежде всего, значение открытия Ч.Дарвина, до сих пор
не признаваемого церковью и современными «креационистами», пытающи-
мися опровергнуть эволюционизм с библейских позиций. Ибо хотя сложное
действительно имеет в своей основе простое, вырастает из простого, перера-
батывает простое, но познанию подлежат не только эти генетические связи,
но и возникающая в ходе развития сложность как качественное своеобразие
данного уровня развития.
Так в наше время формируется третья методологическая парадигма, основан-
ная не на неокантианском противопоставлении «наукам о природе» «наук о культу-
ре» (или, по В.Дильтею, «наук о духе», или, по Ч.Сноу, «гуманитарного знания»)
и не на простом перенесении синергетического — как и системного, кибернети-
ческого, информационного — подходов на изучение антропо-социо-культурных
систем, а на усложнении самих исследовательских программ этой группы наук в со-
ответствии с уровнем сложности и типом сложности изучаемых ими систем.
Суть проблемы — в том, что системы природные оЭноуровневы, оЭнока-
чественны, однородны, а системы антропо-социо-культурные лшогоуровневы,
ибо образуются разными силами — природными, социальными, культурными.
Понятно, что поскольку сложное заключает в себе простое, законы природного
бытия не могут не сказаться на бытии человека, общества, культуры, и нетрудно
это показать в анализе любых систем данного класса (на что подчас безо вся-
кой нужды тратят силы ученые); однако совсем не просто, хотя и абсолютно
необходимо, понять и показать, как простое перерастает здесь в сложное и как
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
192
Проблемы методологии
в структуре, функционировании и развитии этого сложного рождаются новые,
эмерджентные его свойства, силы и способности.
Приведу простой, но представляющийся показательным для данной гносео-
логической ситуации пример. Лингвистика изучает строение, функционирование
и развитие языка как сложного системного образования, законы организации ко-
торого действуют во всех сферах его использования людьми в качестве основного
средства их коммуникации и общения. Если же биолог, этолог, зоопсихолог изу-
чает один из «языков животных», он обнаруживает принципиальное качественное
отличие этих форм коммуникации от словесного языка людей, которое убежда-
ет, что применение к сигнальным системам животных понятия «язык» есть всего
лишь метафора, а метафора, по выражению одного мудрого науковеда, «ставит
силки научному мышлению». С другой стороны, столь же непродуктивным было бы
перенесение структуры обыденной, деловой, даже художественно-прозаической
речи на качественно отличную от нее языковую структуру поэтической речи, в
которой правила грамматики и соблюдаются, и нарушаются, если это вызывается
потребностью выражения поэтического содержания, а правила семантики, требу-
ющие однозначного — терминологического — употребления слова, усложняются
ввиду целенаправленной — метафорической — «игры» на многозначности слова.
Нельзя, следовательно, редуцировать язык как феномен культуры к биологиче-
ским коммуникативным системам, и нельзя поэтику редуцировать к лингвистике;
вместе с тем, ограничиться их противопоставлением — значит закрыть себе путь к
пониманию того, как из коммуникативных средств биологической природы — не
только у животных, но у человека, в филогенезе и в онтогенезе, на базе биологиче-
ски данных «языков» мимики, жеста и невербальных звучаний — вырастает зву-
ковая словесная речь, для которой и мимика, и жест, и интонация, и тембр имеют
только паралингвистическое значение, точно так же оторвать поэтическую речь от
житейски-обыденной — значит абсолютизировать тот специфический род модер-
нистской поэзии, который, в русском кубофутуризме и французском леттризме,
разрушил слово, заменив его россыпью звуков или букв. Следовательно, чтобы
понять «сверхкоммуникативную» сущность словесной речи, равно как «сверхграм-
матическую» природу речи поэтической, нужно в обоих случаях приводить мето-
дологию исследования в соответствие с уровнем сложности изучаемого текста.
Вот почему, полностью разделяя стремление Э. Ласло обосновать необходи-
мость преодоления дисциплинарной разобщенности наук и расчет на возможно-
сти синергетики в разработке «междисциплинарной единой теории» эволюции,
я не могу согласиться с последовательно проведенным в его статье под этим на-
званием игнорированием существенных различий между характером эволюцион-
ных процессов в природе и в социокультурной сфере и с убеждением, что такая
«единая теория» «будет описывать различные фазы и грани эволюционного про-
цесса с инвариантными общими законами». В том-то все и дело, что, оставаясь
на уровне инвариантов, нельзя раскрыть своеобразие эволюции самых сложных,
сверхсложных систем, ибо закономерности, действующие на нижнем слое дан-
ных систем — применительно к бытию человека, закономерности биологиче-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел II. Системный подход и синергетика
193
ские —, «сняты» социальными и культурными силами и уже не действуют само-
стоятельно, подобно их действию в жизни животных. Тем более ограниченные
возможности имеет в жизни этих систем математическое моделирование — ведь
оно отвлекает количественный аспект их функционирования и развития от каче-
ственного, структурный — от содержательного, инвариантный — от характери-
зующего уникальность каждого конкретного факта, события, действия личности,
группы людей, народной массы. В высшей степени показательно, что три крупных
ученых — С. П. Капица, С. П. Курдюмов, Г. Г. Малинецкий — в монографии, по-
священной возможностям синергетики в прогнозировании будущего, отчетливо
видя стоящие на этом пути трудности: решение задач, «где натурный эксперимент
невозможен, вычислительный — неэффективен, система математических моделей
не построена», — находят выход в том, чтобы «оглянуться назад и посмотреть на
историю с точки зрения точных наук, как на полигон для создания и верифика-
ции математических моделей, отражающих исторические процессы», как будто
есть основания считать, что такие модели действительно «отражают исторические
процессы» в их реальной целостности, — суть дела ведь в том, что в данных про-
цессах математически моделируемая сторона неотрывна от тех, которые этому
методу познания недоступны, но и от них неотделима. Следует ли удивляться
тому, что самоотверженное стремление решить эту неразрешимую задачу при-
водит авторов к признанию высокой научной ценности фантазий Л. Н. Гумилева
и А. Т. Фоменко? И даже ссылка на неоспоримый авторитет В. О. Ключевского не
позволяет признать эвристическую ценность «исторической механики» — поня-
тия столь же абсурдного, как «социальная физика» у О. Конта....
Эти замечания ни в коем случае не следует понимать как свойственное мно-
гим гуманитариям неприятие методологии точных наук, в наше время и синерге-
тики, для изучения антропосоциокультурных процессов — автор этих строк лишь
считает непродуктивным применение тех моделей, которые физики, математики
и даже биологи выработали в ходе изучения природных систем, для изучения
систем, на несколько порядков более сложных, и видит выход из этой ситуации
в усложнении самой методологии изучения развития данного класса систем, в
соответствии с возрастающей шкалой сложности данных процессов. Разделяя в
полной мере упование на междисциплинарное взаимодействие естественных и
гуманитарных наук для синергетического осмысления этих процессов — я рато-
вал за это еще в досинергетические времена —, не могу все же не заметить, что оно
может быть эффективным только при условии органического, а не механического,
их скрещения, то есть такого, которое не разрушает целостное бытие, функциони-
рование и развитие самых сложных систем — антропо-социо-культурных.
Э. Ласло, конечно же, прав, считая эволюцию общим свойством бытия и, со-
ответственно, местом грядущей встречи естественных и социально-гуманитар-
ных наук, но он словно не замечает того, что, во-первых, развитие есть высшая
форма эволюции, а история — высшая и весьма специфическая форма самого раз-
вития. Правомерно считать, что развитие есть форма эволюционирования живых
систем, а история — форма развития систем социокультурных. Следовательно,
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
194
Проблемы методологии
рассматривая синергетику как общую теорию процессов самоорганизации, дезор-
ганизации и реорганизации сложных и сверхсложных систем, ее неправомерно
ограничивать изучением эволюционных законов, с чего начиналась ее жизнь в
мире наук, но следует включить в поле ее зрения принципы превращения эволю-
ции в развитие, а развития — в историю, иначе она не выйдет за границы термо-
динамической или лазерной отраслей физики.
Примечательно замечание одного из лидеров современного синергетического
движения в Германии К. Майнцера, что «применение самоорганизации к социо-
экономическим процессам отнюдь не означает какой-либо разновидности «со-
циальной физики» или скользких аналогий между социальными и физическими
науками. Ясно, что здесь имеются существенные различия (интенциональность,
самореферентность и т.д.) И далее: «В отличие от любого редукционистского ва-
рианта натурализма и физикализма мы признаем характерные интенциональные
особенности человеческих обществ». Но одного такого признания явно недо-
статочно — необходимы онтологический анализ этих особенностей и выработка
основанной на нем гносеолого-методологической программы их изучения.
Вкнигахпоследнихлет(«Философия культуры». СПб., 1996; «Философская
теория ценности». СПб., 1997; «Эстетика как философская наука», СПб., 1997;
«Введение в историю мировой культуры», СПб., 2000-2001; «Се человек», СПб.,
2001) и ряде статей методологического характера автор этих строк излагал выра-
батывавшееся им решение данной задачи применительно к изучению культуры,
не только на методологическом уровне, но и в конкретном исследовании исто-
рии, поэтому сейчас правомерно ограничиться обобщенным формулированием
выводов из произведенного анализа применительно к принципам распростране-
ния синергетического подхода на изучение истории самодвижения социокуль-
турной реальности и человека как ее творца и, в то же время, ее творения.
2
Обсуждение методологических проблем исторической науки, проводившееся в
последние десятилетия и в нашей стране, и на Западе, показывает, что ученые-гума-
нитарии либо вообще не обращают внимания на рождение синергетики (как в середи-
не XX века столетия они не замечали рождения системного подхода — в сущности, до
разработки И.Валлерстайном «миросистемной» концепции), либо, сохраняя тради-
ционное противопоставление «гуманитарного знания» и «научного» (вспомним из-
вестную брошюру Ч. Сноу «Две культуры» или ехидное замечание академика А. Миг-
дала, что науки следует подразделять не на «естественные» и «общественные», а на
«естественные» и «противоестественные»), считают неправомерным применение в
гуманитарной сфере методологических установок наук о природе. И действительно,
нередкие попытки применить к обществу, культуре, языку, искусству физическую
теорию относительности или квантово-механический принцип дополнительности,
теорию информации или кибернетику, оказывались в большинстве случаев малоре-
зультативными, сводясь к переименованию уже известного в новые термины, а не
открывая нечто до того неизвестное в данной сфере бытия.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiimiiiiiiiiiiiiiiitiiiiiiiiM
Раздел II. Системный подход и синергетика
195
Все же многие наши ученые, освободившиеся от давления гегелевско-марксо-
вой схемы линейного прогресса как закона истории, но по тем или иным причинам
не знакомые с открытиями синергетики, в ходе непредвзятого изучения конкрет-
ного исторического материала стали приходить к выводам, подтверждающим ряд
положений синергетики — прежде всего фундаментальный для нее принцип нели-
нейного развития сложных систем (см., например, сборники статей: «Осмысливая
мировой капитализм (И.Валлерстайн и миросистемный подход в современной
западной литературе)». М., 1997; «Время мира. Альманах современных исследо-
ваний по теоретической истории, макросоциологии, геополитике, анализу миро-
вых систем и цивилизаций». Вып.1. Новосибирск, 2000, вып. 2, 2001; коллектив-
ную монографию отечественных и зарубежных ученых «Альтернативные пути к
цивилизации». М., 2000). Представляется очевидным, что знакомство с синерге-
тической теорией не только укрепило бы позиции историков, но и помогло бы им
превратить эмпирические наблюдения в последовательную и свободную от ряда
противоречий историософскую концепцию.
Вместе с тем, в последнее время сделан ряд интересных и перспективных
опытов разработки отдельных аспектов социальной синергетики — в Петербур
ге В. П. Бранским в статье «Теоретические основания социальной синергетики»
(«Петербургская социология». 1997, №1) и в книге «Искусство и философия»
(Калининград, 1999), а также В. В. Васильковой в монографии «Порядок и хаос в
развитии социальных систем» (СПб., 1999) и в Москве А. П. Назаретяном (см. его
работу «Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. Синергетика
социального прогресса». М., 1995, и ряд последующих статей на эту тему), груп-
пами ученых, работающих в Институте философии АН РФ (см. изданный ими сб.
«Синергетическая парадигма». М., 2000) и в Академии государственной службы
(в серии изданных ими сборников см. посвященный одному из аспектов интере-
сующей нас проблематики «Синергетика и социальное управление». М., 1998).
Однако во всех этих работах не ставится вопрос об особенностях самой синерге-
тической методологии изучения внеприродных процессов, а без этого, как уже было
отмечено, конкретные исследования обречены на произвольность и эмпириче-
скую бессистемность.
Синергетический подход рассматривается мной как развитие системно-
го подхода, вызванное необходимостью изучения саморазвивающихся систем.
Такое понимание синергетики расходится с предлагаемым в упоминавшейся
книге «Синергетическая парадигма» определением: «Синергетика как наука о
сложности», поскольку, по справедливому замечанию одного из основоположни-
ков этой науки Г. Хакена, «все большее число научных дисциплин занимается из-
учением сложных систем», а в общетеоретическом плане сложность как таковая
является предметом изучения теории систем — система и является ведь, в самом
простом ее определении, «организованной сложностью». Когда же сам Г. Хакен,
раскрывая свое понимание «сложности», говорит о «самоорганизации, различных
видах неустойчивости, детерминистическом хаосе, нелинейности, динамических
системах, стохастических процессах», когда другой «отец» синергетики И.При-
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
196
Проблемы методологии
гожин называет свою книгу «Порядок из хаоса», когда Э.Ласло определяет
предмет синергетики как общие законы эволюции, они имеют в виду не слож-
ность как таковую, как характеристику структуры системы, а сложность процес-
сов ее самоорганизации, то есть тот эволюционный аспект сложности, который
классические формы теории систем и методологии системных исследований
не делали предметом непосредственного изучения. Синергетика потому и яв-
ляется развитием теории систем, что от изучения структуры системных объ-
ектов как способа их организации, обеспечивающего их целостность (отсюда
такие, распространенные в свое время, понятия, как «системно-структурный
подход» или «структурализм» — например, «структуральная поэтика» моло-
дого Ю. М.Лотмана), и от изучения функционирования систем (такова теория
«функциональной системы» П. К. Анохина), и даже от синтезирования этих под-
ходов (например, в «структурно-функциональной» социологии Т. Парсонса),
синергетика поднялась к рассмотрению того, как строение и функционирование
сложных и сверхсложных систем проявляется в их развитии.
Неудивительно, что традиционно мыслившие гуманитарии не принимали
структурный и функциональный подходы к предмету их изучения — нельзя
абстрагироваться от исторического бытия социокультурных систем. Вот по-
чему автор этих строк в начале 70-х годов, в статье под программным назва-
нием «О системном подходе к системному подходу» (она была опубликована в
журнале «Философские науки», а затем превращена в методологическое введе-
ние к книге «Человеческая деятельность»), доказывал необходимость введения в
структуру системного подхода исторической плоскости исследования социокуль-
турных систем, в обоих ее векторах — генетическом и прогностическом, ибо бы-
тие данного класса систем есть история. Однако тогда, в начале 70-х годов, синер-
гетика только зарождалась, ее открытия еще не были у нас известны, и поэтому
разработка теории развития сложных и сверхсложных систем осуществлялась в
пределах общей теории систем, за счет расширения ее методологии; опубликова-
ние первых монографий И. Пригожина, а затем С. П. Курдюмова и Е. Н. Князевой
сделало очевидным, что синергетика становится самостоятельной дисциплиной,
конкретизирующей положения теории систем применительно к тому их классу,
само существование которого есть эволюция, развитие, история.
Понятно, что хотя процессы самоорганизации имеют всеобщий характер,
высшей их формой является развитие антропо-социо-культурных систем — выс-
шей в том смысле, что в них сложность строения не только умножена на слож-
ность развития, но что последняя порождается сознательно-целенаправленной
деятельностью человека. В данном случае не имеет значения различие — в других
отношениях весьма существенное — между деятельностью личности, коллектива
или народных масс, равно как и мера адекватности осознания ими смысла их дей-
ствий, — значение имеет то, что, в отличие от движений электрона, «свобода воли»
или даже более осторожное выражение «степени свободы» — являются здесь не
антропоморфизирующими метафорами, а точными обозначениями уникальной
способности человека выбирать цели и средства своих действий. Поэтому идет
llllllllllllllllllllllllllllllllillllllllllllllllllllllllltllllllllM
Раздел II. Системный подход и синергетика
197
ли речь о выборе киевским князем Владимиром новой религии для Руси взамен
язычества, или о признании народными массами Пугачева законным правителем
России, или об избрании декабристами конкретной линии поведения 14 декабря
1825 года, — в каждом случае сложность того пучка сил, который детерминировал
развитие страны в данных обстоятельствах, оказалась существенно большей, чем в
термодинамических процессах или в миграции птиц с изменением климатическо-
го режима. Можно ли в таком случае не включить эту детерминанту поведения
в систему синергетических факторов, определяющих процессы самоорганизации
антропо-социо-культурных систем?
Само представление о соотношении «порядка и хаоса», по терминоло-
гии И. Пригожина, не является чем-то чуждым исторической науке — она так
или иначе описывала его конкретные проявления; тем самым, изучающие исто-
рию человечества науки — общественные, культурологические, гуманитар-
ные — шли навстречу синергетике, используя нередко даже ее терминологию.
Так, изучая мифологию, Е. М. Мелетинский отмечал, что «пафос преодоления,
подчинения сил хаоса ...пантеону высших богов чрезвычайно силен в странах,
где земледелие развилось на базе широкой ирригационной системы»; и далее:
«Для всех мифологий древнего мира характерны мифы о борьбе с драконами и
другими чудовищами, как правило, воплощающими космические силы хаоса и
хтонизм»; такова, в частности, одна из фундаментальных идей греческой и ки-
тайской мифологий. Об этом говорил и исследователь мировоззрения древних
славян М. В. Попович: «В славянской культуре, как и во всех архаических куль-
турах, космос как мир порядка противопоставлен хаосу как миру беспорядка».
В исследовании О. А.Добиаш-Рождественской «Западное средневековое ис-
кусство» дважды процитирована (к сожалению, без ссылки на источник) яркая
образная характеристика культуры позднего Средневековья: «Сквозь лицо по-
рядка глянули слепые глаза хаоса». Но и те стадии истории культуры, которые
отмечены высоким уровнем рефлексии — Романтизм и Модернизм, — не только
осознаются историками именно как господство хаоса, но признаются многими
историками более высокими состояниями культуры, чем те, в которых господ-
ствуют характерные для классики во всех ее исторических модификациях «при-
митивные» и «устаревшие» принципы гармонии.
Во всяком случае, исторический подход к изучению культуры обрел в
синергетике эффективную методологическую основу для выработки нового
понимания закономерностей ее развития; разумеется, подход этот нуждается
в углубленной теоретической проработке и проверке его эвристической цен-
ности в ходе конкретного исследования истории мировой культуры, однако
он стал возможным лишь благодаря выявлению синергетикой общих зако-
нов процессов самоорганизации сложных систем. Поскольку же синергетика
сложилась в ходе изучения физических процессов, то простое перенесение ее
принципов на изучение развития более сложных социокультурных систем не
могло быть продуктивным, ибо их специфика при этом неизбежно ускользает
от взгляда исследователя.
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
198
Проблемы методологии
В чем же конкретно должно выразиться развитие разработанной основопо-
ложниками синергетики программы изучения процессов саморазвития, дабы
она была способна улавливать более сложное содержание антропо-социо-куль-
турных систем?
3
Представляется, что есть несколько направлений решения этой задачи.
Первое, и я бы сказал — ключевое, связано с отмеченным только что отли-
чительным качеством социокультурной реальности — зависимостью со-
отношения сил порядка и хаоса в историческом процессе не только от объ-
ективных факторов и от случайностей, особенно действенных в состояниях
бифуркаций, но и от свободы воли исторических деятелей, микро- и макро-
групп, а в определенных обстоятельствах и народных масс. Именно по этой
причине Г. Николис и И. Пригожий в монографии «Познание сложного» соч-
ли «степень непредсказуемости» поведения индивидов и человеческих кол-
лективов столь высокой, что пришли к выводу о принципиальной «непред-
сказуемости гуманитарных систем». Однако такой вывод может быть верен
только для коротких интервалов истории, а для таких, которые современные
историки называют longue duree, предсказание может иметь высокую степень
достоверности, если оно основано на верно понятом аттракторе, то есть того
будущего состояния системы, которое «притягивает к себе» настоящее, тем
самым обеспечивая в конечном счете — что и может сказаться лишь в «долгом
времени» — победу тех свободно избираемых действий, которые отвечают по-
требности будущего. Решает, следовательно, и не свобода воли сама по себе,
и не всевластная судьба, рок или стихийная сила прогресса, а прозорливость
субъекта, индивидуального или группового, сообразовавшего свое поведение
с верно «вычисленным» или угаданным аттрактором.
Таким образом, значение признанных синергетикой ролей случайности и
«малых воздействий» в процессах развития, особенно в «точках бифуркации», су-
щественно возрастает в истории общества и культуры не только само по себе, но
и потому, что действие этих факторов умножается на свободный выбор субъектом
деятельности программы своего поведения. Поэтому синергетическая трактовка
отношения «закономерность — случайность» в применении к антропо-социо-
культурным системам требует дополнения таким, неизвестным природе, параме-
тром как отношение «необходимость — свобода» .
Преодоление узко гносеологического понимания свободы как «познанной
необходимости» и признание ее праксиологически-аксиологической природы
как уникальной для живых систем способности выбора поведенческого акта, —
определяет ее грандиозное значение в истории культуры. Нельзя не согласить-
ся с Н.А.Бердяевым, который считал свободу самой сущностью человека, как
и с Ж.-П. Сартром, афористически определившим бытие человека как «приго-
воренность к свободе». Но при этом необходимо иметь в виду, что на разных
ItlllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllltllllllllllllM
Раздел II. Системный подход и синергетика
199
этапах развития общества — в традиционном феодальном и в креативистски-
инновационном буржуазном —, и в разных сферах деятельности — экономи-
ческой и политической, научной и философской, религиозной и художествен-
ной — роль свободы существенно различна; это обязывает историка учитывать
свойственную каждой из этих сфер и каждому этапу истории специфическую
меру свободы, не универсализируя и не абсолютизируя ту или иную конкретную
ее меру — свободу художника или ученого, свободу того и другого в условиях
тоталитарного или демократического общества. Необходимо, следовательно,
ввести в синергетическую программу изучения антропо-социо-культурных си-
стем «коэффициент свободы», определяющий эту меру возможного воздействия
личности или «совокупного субъекта» (политической партии, правительства,
Собора, Совета безопасности ООН) на исторический процесс и конкретную ре-
ализацию ими имеющихся возможностей.
В отечественной науке такому пониманию роли свободы в истории препят-
ствовало предельно упрощенное понимание учения К. Маркса о закономерностях
развития общества. Его формационная концепция не была, — и не претендовала на
то, чтобы быть! — историей культуры или целостного социокультурного бытия че-
ловечества, — она характеризовала лишь этапы его социально-экономического раз-
вития; между тем в основе развития экономического базиса и политико-правовой
надстройки лежит, по К. Марксу, закономерное изменение производительных сил,
то есть технико-технологического, а на высоком уровне развития цивилизации — и
научно-технического, слоя материальной культуры\ Вот точно выражающее эту
позицию суждение создателя теории исторического материализма (правда, в ко-
рявом, но официально апробированном переводе):
«...приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ
производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей
жизни — они изменяют все свои общественные отношения»; за этим следовала
прекрасная иллюстрация: «Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во
главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом».
Но ведь в сложном здании культуры материальная культура является лишь
ее основанием, нижним «этажом», целостное же бытие и функционирование
культуры, охватывающей и социально-организационную деятельность людей, и
духовное освоение ими мира, и художественное его воссоздание, и физическую
культуру индивида, и игровую культуру межличностного общения, представ-
ляет собой относительно самостоятельную сверхсложную, саморегулирующу-
юся, рефлексивную систему, законы развития которой находятся в ней самой и
потому-то представляют собой высшую, наиболее сложную, многомерную форму
протекания выявленных синергетикой закономерностей. Нельзя в этой связи не
вспомнить, что еще в 1981 году было опубликовано исследование В. Ж. Келле и
М.Я. Ковальзона «Теория и история (Проблемы теории исторического процес-
са)», в которой философы, сохранявшие марксистскую в своей основе трактовку
истории и еще не зная общих принципов синергетического осмысления развития,
развернули, я сказал бы, «протосинергетическую» трехаспектную концепцию
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
200
Проблемы методологии
целостно понимаемого социокультурного развития человечества: один из этих
аспектов был назван «естественно-историческим», другой — «деятельностным»,
третий — «гуманистическим»у или «личностным». Неразрывная связь этих аспек-
тов не лишает каждый из них относительной самостоятельности, что делает их
соотношение исторически и пространственно изменчивым, порождая «многооб-
разие исторического процесса» — то есть, говоря языком синергетики, его нели-
нейный характер.
Нелинейность эволюции является, как известно, одним из фундаментальных
принципов ее синергетического понимания. Если же социокультурный процесс
отличается несравненно более широким спектром проявлений данного его свой-
ства, чем все природные процессы, то объясняется это формированием на опре-
деленной ступени данного процесса личности как субъекта деятельности (не
случайно авторы только что цитированной книги назвали «личностным» один
из выделенных ими аспектов истории). Ибо понятие «индивид» характеризует
человека как носителя определенных анатомо-физиологических и психологиче-
ских свойств, в основе своей врожденных и отличающих его от всех других инди-
видов, даже одного однояйцевого близнеца от другого; поэтому данное понятие
правомерно используется и по отношению к животным — каждая особь в помете
щенков или котят является индивидом, — и даже химики используют это понятие
в выражении «химический индивид». Между тем личностью может быть только
человек, и при том, что таковою он не рождается, а становится — или не ста-
новится, в зависимости от условий и направленности его формирования: говоря
об изначальности взаимоотношений людей в родоплеменном коллективе не как
«Я — Ты», а как «Мы — они», социальная психология объясняет отсутствие лично-
сти на этой ступени истории как особого культурного качества индивида; точно
так же понятия «традиционное общество» и «традиционная культура» говорят о
том, что и на более высоких ступенях развития человечества подчинение индиви-
да власти традиции означало ненужность и невозможность развития личностного
начала в данных социокультурных системах — точнее, его появление в рабовла-
дельческом и феодальном обществах только у немногих людей, имевших исклю-
чительные условия для обретения этого культурного качества. Фундаментальное
культурологическое различие Запада и Востока состоит в том, что Возрождение и
Реформация открыли Западу принципиальную возможность формирования лич-
ности в каждом члене общества, тогда как Восток сохранял до XX века, а во мно-
гих случаях сохраняет по сей день, безличностно-традиционалистский тип куль-
туры, основанный на мифологическом сознании мусульманского, буддийского,
индуистского или чисто языческого склада.
Качество личности обретается индивидом на основе осознания им и призна-
ваемого обществом права свободного выбора системы ценностей, и, соответствен-
но, реализующих ее поведения и деятельности. Отсюда и возникает роль личности
в истории — как сформулировал это в свое время Г. В. Плеханов, — не индивида,
а именно личности, и не только великой, но нередко и малой — скажем, не только
царя-реформатора Александра Второго, но и его убийцы, само имя которого мало
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii^
Раздел II. Системный подход и синергетика
201
кому известно. Понятно, что многие века господства доличностно-традициона-
листского общества сохраняли и политическую, и культурную стабильность на
протяжении столетий и тысячелетий, тогда как нелинейная структура развития
могла выявиться в полной мере лишь с выходом на историческую арену самосоз-
нательной и свободной личности — вспомним, как А. С. Пушкин утверждал, что
судить «Бориса Годунова» следует не традиционалистски, по канонам классици-
стической драматургии, а по законам, им самим, Александром Пушкиным, «над
собою принятым». Такая оценка прав и роли личности в развитии культуры объ-
ясняет культ Наполеона в Европе — личности, собственным талантом и энергией
поднявшегося, как говорили на Руси, «из грязи в князи» и собственной волей из-
менившего ход истории.
Мы сталкиваемся здесь с некоей философско-онтологической закономернос-
тью — с изменением соотношения общего и индивидуального в развитии бытия.
В самом деле, в процессах самоорганизации, протекающих в природе на всех ее
уровнях — микро, макро и мега, то есть от субатомного до космического, — опре-
деляющими являются общие свойства вида, а их индивидуальные модификации
играют самую незначительную роль. Роль эта возрастает по мере усложнения
структур материальных объектов: она наиболее высока в объектах биологических,
среди них на порядок выше у животных, чем у растений, и по понятным причи-
нам выше у человека, чем у животных, — у него она определяется своеобразием
не только телесных и врожденных индивиду психических свойств, но характером
интериоризированной им культуры и плодами его социализации. Масштаб этих
индивидуально-особенных качеств растет и в филогенезе, и в онтогенезе — в био-
графии индивида спектр степеней свободы его поведения расширяется от детства
к взрослости, а в истории человечества, как уже было отмечено, — от растворяв-
ших «я» в «мы» традиционных форм культуры к культуре личностно-креативного
типа, открывшей перед индивидом в эпоху Возрождения возможность его пре-
вращения в наделенную свободой творчества личность. Так в правовое сознание
европейского общества вошло понятие «права личности», потребовавшее кон-
ституционного закрепления и остающегося в наше время антитезой возрождав-
шего принципы феодального общества «культа личности». Вместе с тем, права
личности не абсолютны — в условиях господства порядка и господства хаоса в
общественной жизни и в культуре возможности личности влиять на ту и на дру-
гую существенно различны — понятно, что возможности эти возрастают с воз-
растанием энтропии и сокращаются с упорядочиванием и стабилизацией жизни
народа. Уже Т. Гоббс понял, что сильное государство необходимо для того, чтобы
жизнь общества не превратилась в «войну всех против всех», ибо самоутверж-
дение личности, на светском уровне открытое Возрождением, а на религиозном
— Реформацией, ведет к нарастанию разрушающего порядок хаоса. Появление в
XIX веке идеологии анархизма стало возможным именно в политической куль-
туре Запада, ибо он явился последовательным выражением «атомного распада»
общества, порожденного отчуждением личности от всех других личностей, — то
есть господства хаоса, которое отличается от «броунова движения» элементар-
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
202
Проблемы методологии
ных частиц тем, что вызывается сознательным стремлением личности к абсолют-
ному суверенитету. Неудивительно, что господство порядка над хаосом в доре-
нессансной истории Европы было столь длительным — не было расшатывавшей
его силы персоналистской психологии и идеологии, и столь же естественно, что
Восток сохранял неизменными свои социальные и культурные порядки вплоть до
XX века, а в ряде стран сохраняет их и по сей день, — он не знал ни Возрождения,
ни Реформации, а значит — и условий формирования «хаосогенной» силы — лич-
ности.
Классическое представление о роли личности в истории имело две модифи-
кации — сведение детерминанты исторического процесса к активности «великих
людей» и противопоставившая себя этой концепции идея «решающей роли народ-
ных масс». По сути дела, оба взгляда на историю были отражением того ее этапа,
особенности общественного строя и культур которого ученые определяют поня-
тием «традиционные», — ведь начиная с древнейших времен и вплоть до Нового
времени в Европе жизнь общества действительно определялась активностью
политических и религиозных лидеров (вождей, жрецов, полководцев, царей, им-
ператоров, пап) при пассивности массы; если же масса проявляла потенциально
присущую ей активность, созидательную — в различных сферах народного твор-
чества, широко понимаемого фольклора, или разрушительную — в стихийных
восстаниях рабов, крестьян, городского плебса, то деятельность эта была именно
массовой, анонимно-безликой. И только развитие буржуазно-демократического
общества, его исторического порождения — свободной личности и созидаемого ею
нового исторического типа культуры — личностно-креативного, — открыло на-
учному познанию истории роль личности во всех областях социальной и куль-
турной деятельности, ибо личность, повторю это, есть индивид, вырвавшийся из
подчинения безликих сил традиционных форм мышления и поведения, обретший
право на самостоятельное построение иерархии своих ценностей, на творческое
самоопределение своего миросозерцания и поведения.
И тогда оказалось, что история человечества — первоначально в Западной его
части, а затем и в приобщавшейся к ней Восточной — отличается радикально не
только от процессов самоорганизации в жизни природы, но даже от собственной
своей истории на первом, традиционном, ее этапе, — отличается мерой актив-
ности личности, которая реализует, сама того не осознавая и потому — на ши-
роком диапазоне свободно избираемых ею форм, объективные законы развития
социокультурной реальности. Однако незнание этих законов, как и своей роли
в их осуществлении, определяло противоречивое столкновение сил и векторов
индивидуально-своеобразных действий, по отношению к массе которых эти за-
коны могли быть только результирующей ориентацией процесса, ибо он «гасит»
индивидуальные траектории поведения каждого индивида.
Это значит, что для разработки синергетической теории хаоса недостаточно
предлагаемого Г.Хакеном различения его «микроскопического» и «макроскопиче-
ского» типов в пределах общей физической структуры — необходимо и различе-
ние стихийного и сознательного порождения хаоса, а значит, и двух типов взаи-
lllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllillllllH
Раздел II. Системный подход и синергетика
203
моотношений хаоса и порядка. Но отсюда следует и другой вывод: роль личности
в истории и ее динамика не могут быть признаны недоступными синергетическо-
му анализу; речь должна идти лишь о том, чтобы сама синергетика не ограни-
чивалась формулированием тех закономерностей процессов самоорганизации,
которые свойственны термодинамическим и иным физическим процессам, а вы-
являла особенности данных закономерностей на каждом уровне усложняющегося
характера систем — биологических по сравнению с физическими, социокультурных
по сравнению с биологическими, закономерностей развития персоналистской ци-
вилизации по сравнению с традиционалистской.
4
Если одним из принципиальных новаторских положений синергетики явля-
ется введение «стрелы времени» в предмет изучения, то и тут нельзя удоволь-
ствоваться той ее трактовкой, которая выработана физикой XX века, ибо на ан-
тропо-социо-культурном уровне бытия время модифицируется по сравнению с
физическим временем: социальное время и время психологическое, время куль-
туры и время художественной реальности имеют каждое существенные особен-
ности, и потому приходится вновь говорить о необходимости выявления этих
особенностей при анализе внеприродных и сверхприродных процессов. Не имея
возможности в пределах данной статьи сколько-нибудь внимательно рассмотреть
этот аспект интересующей нас проблемы, ограничусь провозглашением самого
этого тезиса, проиллюстрировав его лишь одним примером — радикальным из-
менением в ходе истории человечества соотношения индивидуального и социаль-
ного времени: в традиционном обществе и в традиционной культуре повторение
в индивидуальной биографии каждого члена общества нормированного поведе-
ния и канонизированных форм деятельности снимало существенные различия
между разными масштабами времени — биографическим и историческим: там,
где «все возвращается на круги своя», как сказано в Библии, этом классическом
законоуложении культуры традиционного типа, снимается сама проблема исто-
рического времени — оно становится бесконечным циклическим повторением
времени биографического. Когда же каждое поколение, реализуя свободу выбора
индивидами конкретных форм мышления, ценностного сознания и поведения,
радикально отличает себя от предшествующих поколений, и в результате воз-
никает постоянно повторяющаяся коллизия «отцов и детей», как точно назвал
ее И. С. Тургенев, тогда время Истории становится чем-то существенно отличным
от времени индивидуального бытия. Тем самым события, имеющие значение в мас-
штабе жизни личности, не имеют такового в масштабе исторической жизни наро-
да, государства, типа культуры. «Послеменя — хоть потоп\» — воскликнул в серд-
цах французский король, интуитивно понимая, что «потоп» этот должен смыть
«старый порядок», и он неотвратимо это сделал, хотя и несколькими волнами,
сменяя республиканские приливы монархическими отливами. И в этом Времени
11стории значение имеют не только деяния ее Героев, великих личностей, и не толь-
ко поведение безликих масс, но и деятельность каждой творческой личности, — так
Сннергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
204
Проблемы методологии
сказать, массы личностей, мимо которых, под которыми или над которыми уже не
может двигаться история, но в силу разнонаправленности действий которых она
движется, как говорит синергетика, нелинейно.
Но как только мы подымаемся над историческим процессом на такую высоту,
с которой уже не видно «броуново движение» индивидуальных воль, личностных
интересов, персональных целей, — обнаруживается решающее действие той «силы
притяжения» будущих определенных тенденций в предшествующем состоянии
находящейся в хаосе системы, которые и оказываются в силу этого способными
оттеснить другие тенденции и вырастить из хаоса новую гармонию, новый, более
сложный, тип упорядоченности.
5
Одно из основных положений синергетики — противопоставление господ-
ствовавшему до этого представлению о линейной структуре развития утверждение
ее нелинейного характера. Вряд ли стоит специально оговаривать огромное зна-
чение этого открытия именно для социально-культурологически-гуманитарного
знания, но нельзя не подчеркнуть, что в развитии общества, культуры и лично-
сти широта нелинейного спектра несравненно большая, чем в развитии природных
систем, — большая именно потому, что выбор траекторий движения обусловлен
свободным целеполаганием субъектов, индивидуальных и групповых, достигаю-
щим особой силы с выходом на арену истории личности.
Характерно, что если классическая синергетика выдвинула понятие «би-
фуркации» для определения той ситуации процесса, в которой пути движе-
ния «раздваиваются», то С. П. Курдюмов в одном из своих выступлений пред-
ложил говорить о «яо;шфуркации», имея в виду, что в наиболее сложных
системах выход из состояния хаоса происходит не раздвоением путей дви-
жения, а выявлением гораздо большего — в принципе, неопределенного — их
числа; теория графов словно приготовила для синергетики способ представ-
ления обозначаемых «деревьями» лшоголинейных процессов. Примечательно
и то, что группа историков (А. В. Коротаев, Н.Н.Крадин и В.А.Лынша) в
главе «Альтернативы социальной эволюции» упоминавшейся коллективной
монографии «Альтернативные пути к цивилизации», в поисках адекватного
определения особой сложности развития данного класса систем, возразила
против использования применительно к их развитию понятия «многолиней-
ность», противопоставив ему выражение «многомерно-пространственная
модель» эволюции. Резон в таком предложении действительно существует:
история человечества испытывает одновременно разные пути не в одной пло-
скости (что имеется в виду при использовании геометрических образов «ли-
нейность — нелинейнсть — многолинейность»), а в разных — экономической,
-политической, религиозной, художественной, что я и старался показать в ис-
следовании «Введение в историю мировой культуры».
Тем меньше оснований считать, как это нередко делается в последнее
время, волновую структуру развития общей для всех процессов, вклю-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел II. Системный подход и синергетика
205
чая социокультурные. Хотя выдающиеся экономисты обнаружили такую
структуру процессов в изучавшейся ими сфере социального бытия, ее нель-
зя признать всеобщим типом хроноструктуры развития общества, культуры
и человеческой жизни, ибо экономика является наименее сложной сторо-
ной общественного бытия, практически не зависящей ни от сознания и по-
ведения личностей, ни от влияния случайностей и свободы воли субъектов
истории. Когда же мы обращаемся к политическому аспекту истории чело-
вечества, а тем более, к анализу закономерностей развития науки, филосо-
фии, религии, морали, искусства, языка, духовной культуры в целом, уро-
вень сложности которых несравненно выше, чем экономики, то одномерная
волновая цикличность оказывается слишком примитивной моделью для
описания их исторической динамики. Тем более очевидна неприемлемость
циклически-волновой модели к истории материальной культуры: и техни-
ка, и социальные институты, и физическая культура имеют в основе свое-
го развития, подобно науке, принцип кумулятивности, который позволяет
человечеству накапливать позитивные элементы опыта, а не подчиняться
колебательным движениям маятника.
Это относится и к биографии индивида — попытка известного нашего пси-
холога Д. Эльконина представить биографию личности как циклическую смену
господства ее предметной деятельности и ее общения с другими, явно неубеди-
тельна — нет никаких оснований, ни эмпирических, ни теоретических, для по-
добного структурирования онтогенеза. В нашей психологии и педагогике процесс
этот обычно описывается триадой ведущих видов деятельности «игра — уче-
ние — труд», более убедительно структурирующей данный процесс, однако и она
упрощает его реальный ход; в свое время в моей книге «Человеческая деятель-
ность» была предложена построенная на том же деятельностном основании дру-
гая модель: на первой ступени онтогенеза — в младенческом возрасте — ведущим
видом деятельности ребенка является общение, преимущественно с матерью; на
втором — в дошкольном детстве — художественно-игровая деятельность; на тре-
тьем — учении в начальной школе — познавательная деятельность; на четвер-
том — в подростковом «трудном возрасте» — ценностно-осмысляющая деятель-
ность; на пятом — в жизни взрослого человека — практически-созидательная
деятельность; наконец, на последнем этапе — в старости — вновь общение, но уже
со сверстниками и с детьми. Как видим, хроноструктура процесса несравненно
более сложна здесь, чем циклически-волновая, маятниковая структура или даже
описанная Гегелем диалектическая структура «тезис — антитезис — синтезис», в
которой последняя фаза становится первой на новом витке спирали. Приходится
признать, что волновая цикличность, господствующая в жизни растений, уже в
животном мире теряет свою силу, применительно же к социокультурному бытию
человека и его деятельности их уподобление жизни растений казалось приемле-
мым только на ранних, наивно-мифологических, фазах истории культуры.
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания...
206
Проблемы методологии
3 &
Главный вывод из всего вышесказанного состоит в том, что синергетика ока-
залась сейчас перед альтернативой: либо признать себя частной теорией физико-
математического содержания, либо доказать свою претензию на универсальность
философского масштаба, подтверждая ее выявлением возрастания сложности
эволюционных процессов и извлекая отсюда необходимые методологические
следствия — усложнение уже известной ей парадигмы анализа процессов само-
организации.
llllllllllllllllllllltllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllM
Раздел II. Системный подход и синергетика
207
Глобализация культурных процессов:
становление диалогического мышления (2002)
Понятие «железный занавес», образно обозначившее разрыв союзнических от-
ношений СССР и его военных соратников, имело не только политический, но и
культурный смысл: идеологи большевизма, и при жизни И. В. Сталина, и после его
смерти, делали все возможное, дабы оградить духовную жизнь страны от «раст-
левающего влияния буржуазной идеологии». Но едва начался процесс демократи-
зации всех государств распавшегося Советского Союза, не говоря уже о странах
бывшего «социалистического лагеря», — стали возникать широкие и интенсивные
культурные контакты недавних идеологических противников. Они сказывались,
разумеется, не столько на лишенной каких-либо стимулов для изменения сво-
их устоев культуре демократических стран (тем более что крах советского строя
привел к катастрофическому падению авторитета коммунистических партий и
социалистической идеологии во всем западном мире), сколько на культуре быв-
ших «социалистических наций», по сталинской терминологии. В результате общая
структура духовной жизни бывших советских республик, в той мере, в какой они
изживали наследие тоталитаризма, приближалась к строению культуры буржуаз-
но-демократических стран: во всех сферах деятельности стало возможным свобод-
ное сосуществование разных политических партий, газет и издательств противо-
положной идеологической ориентации, всевозможных педагогических программ,
философских концепций, религиозного и атеистического мировоззрений, худо-
жественных стилей. Правда, уровень культуры — и правовой, парламентской, и
экономической, и организационно-управленческой, и бытовой — пока еще не
слишком высок, но это естественно, если учесть полное отсутствие демократиче-
ских традиций в стране, которая сохраняла на протяжении всей истории советской
власти основы самодержавно-феодального строя, его идеологию и психологию, по-
тому процесс выхода на новую ступень культуры начинался так же, как в XVIII-
XIX вв. в Америке, — со стадии «мафиозного капитализма». Вместе с тем, Россия
пошла в поисках демократии дальше, чем Китай, Северная Корея, Туркменистан,
дальше даже, чем Белоруссия и Украина, и это укрепляет уверенность в будущем
энергичном развитии данного процесса в XXI в.
Существенно изменилось в это время и взаимоотношение региональных куль-
тур, ибо неуклонно и все более широко стали развиваться связи Запада с Востоком
и Югом — прежде всего практические, в сферах производства и торговли, медицины
и спорта, затем дипломатические, политические, туристические, наконец — инфор-
мационные, начиная со сфер образования и науки и кончая искусством и массо-
выми коммуникациями. В результате сложившееся на Западе мироощущение на-
чало проникать в культуру других регионов, хотя и встречало здесь сопротивление
традиционных форм мифологического сознания и культовых практик — в Африке,
Глобализация культурных процессов: становление диалогического мышления
208
Проблемы методологии
например, со стороны получившей немалое влияние идеологии «негритюда» с ее
лозунгом «Африка для африканцев», а в Европе со стороны расистских организа-
ций типа партии Ле Пена во Франции, с их симметричным лозунгом «Европа для
европейцев»... Все же объективной логикой общественного развития интеграци-
онные процессы берут верх и все шире захватывают поверхность нашей планеты:
так, по заключению исследователей, в наше время «литературы Востока являют
собой сложную картину переплетения и взаимодействия различных художествен-
ных методов... — смешение романтических и реалистических тенденций» при од-
новременном взаимодействии «модернистских тенденций» с активизацией тради-
ционалистских позиций во имя сохранения национальных черт каждой местной
культуры.
Проблема, которая тут возникает, в сущности, нам уже знакома — она стояла
перед Россией в XVIII в., когда волею Петра страна приобщалась к европейской
цивилизации, порождая драматические размышления над связью вестернизации
и национальной самобытности русской культуры. Что бы ни говорили фанатич-
ные противники ее европеизации, процесс этот оказалось невозможным остано-
вить и, тем более, повернуть вспять. Вместе с тем, неопровержимый критерий
практики свидетельствовал: органическое соединение усваиваемого и самобыт-
ного, традиционного и новаторского, восточного и западного не только возможно,
но и продуктивно, оно безмерно обогатило русскую культуру; доказательствами
тому, нелишним будет повторить это, обращаясь к нашим неославянофилам, ста-
ли творчество А. С. Пушкина и М. И. Глинки, архитектура Петербурга и классиче-
ский балет, философские учения А. И. Герцена и В. С. Соловьева, наконец — встре-
тившая единодушное признание русской интеллигенции идея Ф. М.Достоевского
о свойственной русской ментальное™ «всемирной отзывчивости». В этой связи
должен рассматриваться и особенно важный для россиян вопрос о перспекти-
вах развития нашей страны, а значит, об определяющем ее развитие аттракторе.
На протяжении последних трех столетий перед Россией стояла непрерывно об-
суждавшаяся проблема — быть ей европейской страной, или сохранять древние
азиатские корни, или искать некий третий путь, который определил бы ее осо-
бое место и особую миссию в жизни человечества. П.Я.Чаадаев писал, например,
в 1836 г., что «мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человече-
ского рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого».
Обсуждение этой коренной для России проблемы, практически поставленной
Петром Великим, продолжается по сей день. Одно из теоретически обоснованных
суждений на сей счет, «закрывающих» XX в., сформулировано Л. И. Семеннико-
вой в обобщающем историю страны исследовании «Россия в мировом сообществе
цивилизаций»: «Множество народов с разной цивилизационной ориентацией,
входивших в состав государства (когда больше, когда меньше, но всегда — много),
превращало Россию в неоднородное, сегментарное общество. Это означает, что
существует не одна (русская) Россия, а много «России» в одном государстве»,
причем острота ситуации состоит в том, что живущие в ней народы «исповедуют
ценности, которые не способны к сращиванию, синтезу, интеграции. Мусульман-
Раздел II. Системный подход и синергетика
209
ские, ламаистские, православные, католические, протестантские, языческие и
другие ценности нельзя свести воедино, подчинить православию»; поэтому, за-
ключает историк, российская цивилизация «не может быть выражена в рамках
альтернативы «Восток — Запад» и «не является самостоятельным цивилизаци-
онным типом (Евразия, например)», но «представляет собой цивилизационно не-
однородное общество», «конгломерат народов», объединяемых только «мощным,
централизованным государством с великорусским ядром». «Россия представляла
собой как бы «дрейфующее общество» на перекрестке цивилизационных куль-
турных полей», и «при крутых поворотах исторические вихри «сдвигали» страну
то ближе к Западу, то ближе к Востоку».
История российского самосознания представляет тут особый интерес, так как
и географическое положение страны, и история ее взаимоотношений с восточными
и с западными соседями объясняет разработанную русской эмиграцией в 20-е годы
концепцию «евразийства», не получавшую у нас признания до недавнего времени.
Сейчас она оживает, востребованная практикой, необходимостью восстановления
разорванных распадом СССР экономических, политических и духовных связей
между обретшими суверенитет республиками. В этой связи характерными пред-
ставляются мне и труды В. Шубарта, осмыслявшего преодоление Россией разрыва
Запада и Востока как проявление исторической необходимости духовного объеди-
нения человечества (как бы наивно ни было его понимание такой необходимости).
Современное евразийство является, конечно, не простым повторением идей Н.Тру-
бецкого и его единомышленников (недавно создано «Евразийское экономическое
сообщество», и нельзя не согласиться с С. Н. Пушкиным, что «современных евра-
зийцев следует считать все же не неоевразийцами, а постъевразийцами»), но рас-
ширением самого представления об исторической необходимости развития инте-
гративных процессов в отношениях между народами этих регионов, и не только в
ближайшем евразийском пространстве в пределах бывшего Советского Союза, а во
всеохватывающем культурном пространстве нашей планеты. Безусловно, верна по-
зиция Н. А. Назарбаева, рассматривающего перспективу «Евразийского Союза» как
развитие экономических и культурных связей «между тремя быстро растущими ре-
гионами — Китаем, Россией и Мусульманским миром»; независимо от того, будет
ли именно Казахстан — географический «центр Евразии» — «связующим звеном»
в этом процессе, как полагает Н. А. Назарбаев, или же стать им больше оснований
у России, — существенно лишь то, что и лидеры, и народы трех названных регио-
нов, и самого Казахстана, и других государств Средней Азии, Ближнего, Среднего и
Дальнего Востока раньше или позже осознают архаичность всех форм национализма,
ибо он разъединяет народы, отгораживает каждый от других, т.е. возвращает чело-
вечество к свойственным феодализму, — а им унаследованным от первобытности —
раздробленности, разобщенности, а тем самым — к неизбежным конфронтациям,
доходящим до военных столкновений.
Война и была законом отношений между народами на протяжении всей исто-
рии человечества вплоть до середины XX в. В обзоре зарубежных исследований
истории войн В. А. Шнирельман приводит данные норвежских специалистов:
Глобализация культурных процессов: становление диалогического мышления
210
Проблемы методологии
«За последние 5600 лет человечество вело более 14500 войн, т.е. по 2,6 войны в
год». Мы знаем, что к этому способу разрешения социальных и даже конфессио-
нальных противоречий и поныне прибегают те, чье бытие и сознание «задержа-
лись» на ступени «Мы — они»: им известно только одно право — право вооружен-
ного насилия, поскольку «они» десубъективированы, т.е. приравнены к животным,
а значит, по отношению к ним правомерны порабощение, продажа, убийство.
Между тем уже после первой мировой войны, для предотвращения военных
конфликтов, средствами политического диалога было изобретено специальное
учреждение — Лига Наций. Однако справиться с возложенной на нее миссией она
не смогла — не смогла потому, что практические интересы тоталитарных государств
перевешивали чисто нравственные запреты, которые им противопоставляла эта ор-
ганизация (проводившиеся ею дебаты получили точное название «диалог глухих»).
Созданная после второй мировой войны Организация Объединенных Наций отли-
чается от Лиги Наций не только охватом всех стран мира, хотя и это существенно,
а прежде всего тем, что за ее дискуссиями стоит угроза применения смертельно-
го для человечества атомного оружия, и владеющие им державы вынуждены на-
ходить способы несилового разрешения межгосударственных конфликтов. Развитие
ядерной энергетики, другие технологические проблемы, чреватые экологическими
катастрофами (загрязнение промышленными отходами земли, воды и воздуха),
возможность генной инженерии распространять действие своих технологий на ге-
нофонд человека, — все это расширяет сферу регулирующего воздействия ООН и
на жизнедеятельность человечества в условиях мира, превращая ее в зародыш бу-
дущего Мирового Правительства. Об этом говорит и создание при ООН специаль-
ного культурологического подразделения — ЮНЕСКО, активно способствующего
развитию интегративных процессов в сфере культуры как духовной силы, альтер-
нативной физическому, вооруженному насилию, т. е. войне, террору, революцион-
ным переворотам. Так впервые в истории человечество начинает осознавать свое
общечеловеческое единство условием своего самосохранения.
В 1987 г. Международная комиссия по окружающей среде и развитию
под руководством премьер-министра Норвегии Г. X. Брундтланд представила
Генеральной Ассамблее ООН доклад под выразительным названием «От единой
земли к единому миру», являющийся обстоятельным исследованием сложившей-
ся к этому времени экологической ситуации и перспектив ее разрешения в ходе
социально-экономического развития человечества до 2025 г. (на русском языке он
был опубликован в 1989 г. отдельной книгой, насчитывающей более 300 страниц).
Главная мысль доклада — возможность решения экологических проблем лишь
при условии объединения человечества, поскольку ни одно государство, ни один
регион, даже Запад, самостоятельно сделать этого не может. В докладе осторожно
сказано: «Мы не предсказываем прогрессивного ухудшения состояния окружаю-
щей среды», однако прошедшие с тех пор годы показали, что ситуация становится
все более и более сложной, и только объединение человечества является условием
предотвращения экологической катастрофы. Но для этого культура XXI в. — ибо
XX в. с этой задачей не справился, хотя уже начал ее осознавать, — должна ре-
Раздел II. Системный подход и синергетика
211
шить главную социально-психологическую проблему: суметь преодолеть, с одной
стороны, порожденный западной цивилизацией культ эгоцентрического «Я», а с
другой — сохраняющееся на Востоке подчинение «Я» конфессиональному, государ-
ственному, бытовому, гендерному «Мы», не возвращаясь, однако, к еще живуче-
му на Юге первобытному растворению «Я» в «Мы» (ведь «более 80% населения
Тропической Африки по сей день живут почти так же, как жили их предки», — пи-
шет один из самых больших знатоков африканской культуры В. Б. Мириманов).
Великая историческая роль культуры нашего времени и состоит в том, чтобы
сформировать в человечестве сознание диалектического единства «Я» и «Мы»,
т.е. единства Свободной Творческой Личности и Человеческого Рода, бытие и
развитие которого есть единственная реальная абсолютная ценность.
В этой связи не могу не заметить, что, безусловно поддерживая стремление
таких сильных современных философов, как В. Н. Сагатовский и В. П. Бранский,
восстановить в системе философских категорий понятие «Абсолют», освобож-
денное от его былой религиозно-мистической трактовки, не могу согласиться с
предлагаемыми решениями данной задачи — в одном случае слишком широким,
рассматривающим Абсолют как «уровень бытия», т.е. онтологизирующим его, а в
другом — слишком узким, сводящим Абсолют к качеству человека, что влечет сле-
дующую аксиологически-эстетическую цепочку его модификаций: «Абсолютный
человек — абсолютный идеал — абсолютный образ — абсолютное художественное
произведение — абсолютное сопереживание»; представляется более теоретически
корректным считать Абсолютом человечество, поскольку данная форма бытия
абсолютна не «вообще», а для каждого представителя этого рода и для каждой его
части (расы и нации, пола и поколения, сословия и класса, конфессии и профес-
сии), абсолютна не только в том смысле, в каком существование целого абсолютно
по отношению ко всем его частям, но и в том, более конкретном, в каком каждый
индивид и каждая общность обязаны человечеству как целому самим своим физи-
ческим и духовным существованием, унаследованным от бесконечной череды пред-
ков и становящимся, в свою очередь, преходящим звеном (относительно крупным
или мельчайшим звенышком) в непреходящем существовании этого целого. Такое
понимание Абсолюта кажется мне предпочтительным и в общетеоретическом фи-
лософском контексте, и в контексте современной практической деятельности, в
которой, как было показано, «человечество» из чисто умозрительной абстракции
становится операциональным социально-культурологическим и экзистенциально-
аксиологическим понятием.
А в этом свете становится ясным и то, что именно на нынешнем этапе исто-
рии социальной философии столь важное место заняла в ней «глобалистика» —
уже упоминавшееся направление, рожденное в деятельности «Римского клуба».
Рассматривая историю идеи глобализации как постижение всемирного масштаба
протекающих в жизни современного человечества процессов, Р. Робертсон писал в
обобщающей монографии «Глобализация. Социальная теория и глобальная куль-
тура» (увидевшей свет в 1992 г. и переиздававшейся в 1993, 1994, 1996, 1998 и
2000 г.): «Такие обществоведы и социологи XIX века, как Конт, Сен-Симон и Маркс,
Глобализация культурных процессов: становление диалогического мышления
212
Проблемы методологии
сделали то, что сейчас называют социализацией, центральной идеей своего анали-
тического, в такой же мере, как и политического, творчества». Однако классики
социологической мысли стояли перед проблемой «двуликого Януса» — одновре-
менностью принципов «национализации» и «глобализации» — дилеммой, требо-
вавшей и теоретического, и практического решения (завершающая эту книгу часть
насчитывает несколько сотен названий книг и статей, посвященных данной про-
блематике, и их перечень далеко не полон — он не включает ни работ российских
ученых, ни книг Э. С. Маркаряна, разработавшего в 80-е годы в Ереване исследова-
тельский проект РЭНЭ — Региональный эколого-ноосферный эксперимент).
Закономерны поэтому появление в исторической науке в 80-е годы XX в. «миро-
системной» концепции И. Валлерстайна и ее широкое влияние на общественную
мысль — она рассматривается в литературе по глобалистике как один из аспектов
осмысления современного бытия и развития человечества (эта концепция была
предметом специального обсуждения московских ученых в 1996 г.). Характерно
само обращение историка к понятию «система» для определения целостного бы-
тия человечества, взаимосвязанности всех его национально-государственных со-
ставных частей, а затем и освоение синергетических идей И. Пригожина все более
широким кругом и западных, и российских философов и культурологов при пере-
ходе от анализа строения и функционирования социокультурных систем к объяс-
нению процессов их развития.
Особый интерес представляет роль культурологического аспекта жиз-
ни человечества на современном этапе его истории. Р. Робертсон подчеркивал:
«Необходимо прямо признать культурный фокус того, что часто называют ми-
ровой политикой. Мы должны все более отчетливо понимать, что, поскольку
экономические проблемы имеют громадное значение в отношениях между обще-
ствами и в различных областях транснациональных контактов, отношения эти
становятся существенным предметом культурных обстоятельств... Можно было
бы даже сказать, что на разных уровнях все в интернациональной политике куль-
турно», т.е. что мы находимся «в периоде глобальной культурной политики (и
конечно же, в периоде гораздо большей степени политизации культуры)». Одну
из глав своей книги он так и назвал: «Культурный поворот».
Вот почему в теоретическом осмыслении сложившейся в наше время уникаль-
ной ситуации и состоит главная задача современной философии — ведь ни одна
другая дисциплина решить ее не способна. Как бы ни были поэтому привлека-
тельны различные маргинальные размышления нынешних философов, декон-
струкции текстов, рассуждения о теле, о смерти, о «симулякрах» и «складках»,
они не могут заменить доступный лишь философской рефлексии анализ начав-
шейся на рубеже веков и тысячелетий грандиозной культурной революции — про-
цесса, который можно сравнить лишь с рождением человечества. Овладение
системно-синергетическим мышлением дает реальную возможность осмыслить
происходящее как движение от хаоса, господствовавшего в мире в XXв., в направ-
лении, отвечающем зову аттрактора из третьего тысячелетия.
1111111111Ш11Ш11111Ш1111Ш11Ш1111111Ш1ШШ1111Ш111111111111111111111111Ш
Раздел II. Системный подход и синергетика
213
Становление диалогического мышления
и перспективы развития культуры
в новом столетии
Размышляя о путях выхода человечества из сложившейся в атомный век дра-
матической ситуации, К. Ясперс пришел к выводу о потребности в новом, «сверх-
политическом», мышлении, поскольку политика разъединяет и противопоставля-
ет государства, народы, классы и расы, а избежать смертельной для человечества
опасности его экологического конфликта с природой можно лишь при единении
усилий всех живущих на Земле людей; культура предоставляет необходимый для
этого духовный «механизм» — такой «сверхполитической» силой обладает нрав-
ственность (замечу, развивая мысль немецкого философа, именно нравствен-
ность, а не религия, ибо религия объединяет только единоверцев, представителей
же разных конфессий и даже разных модификаций одного и того же вероиспо-
ведания она разделяет). Ключевым понятием в рассуждении о возможности пре-
одоления политики нравственностью является у К.Ясперса «жертва», однако
гораздо более точным в современной социокультурной ситуации представляется
понятие «диалог», становящееся ключевым в современной философско-антропо-
логической, социально-философской, культурологической, педагогической, эсте-
тической концепциях.
Если человечество хорошо знает, что такое насилие, оно еще совсем плохо по-
нимает, что представляет собой диалог — не в лингвистическом, разумеется, и не
в театроведческом, а в широком социокультурном значении, которое это понятие
приобрело в 20-30-е годы XX в. В монографии «Мир общения» я определил диалог
как духовную форму межсубъектного взаимодействия, отличая его от коммуни-
кации как способа передачи определенной информации субъектам принимающему
ее объекту. Происхождение, сущность, структура и функции диалога проявляют-
ся в том, что он связывает людей как субъектов во всех масштабах культурного
«субстрата» субъектности, и все формы диалога по своей культурной сути явля-
ются способом разрешения противоречий, альтернативным насилию, ибо наси-
лие есть следствие отношения к другому как к объекту, а диалог — отношение к
другому как к субъекту. Диалог адресован конкретному Другому, но, в отличие
от монолога, не с целью ему нечто сообщить (это аксиологически нейтральная
функция коммуникации), а чтобы реализовать обладающую высшей ценностью
функцию человеческого общения — совместными усилиями его участников, ока-
зывающихся партнерами в общем действии, выработать объединяющую их новую
информацию.
Диалог ведется на разных содержательных уровнях, в зависимости от ситуа-
тивных ролей вступающих в него субъектов: так, межличностные отношения «вы-
ясняются» в нравственном по содержанию диалоге, а политические отношения
регулируются диалогами крупных совокупных субъектов — государств, наций,
классов, партий и их фракций, представляемых их лидерами или полномочными
представителями. Демократия, в отличие о тоталитарного строя, и предполагает
Глобализация культурных процессов: становление диалогического мышления
214
Проблемы методологии
диалог политических субъектов, а не подчинение одного (одних) другим средствами
насилия. Тем самым истинная, последовательно проводимая демократия уподобля-
ется межличностным — нравственным — отношениям. Ныне человечество всту-
пило в такую фазу своей истории, которая делает для него жизненно необходимым
превращение политических отношений из субьектно-обьектных в межсубъектные,
и значит — в диалогические.
В этом свете становится понятным, почему в середине XX в. идея диало-
га вошла в проблемное поле философского мышления и неуклонно расширяет
сферу своего влияния — от первых подступов к ее осмыслению в 20-е годы в ра-
ботах М.Бубера и М.Бахтина на ограниченном пространстве этических и эсте-
тических проблем до определения М. Бубером самого человеческого бытия как
«диалогической жизни» (так назвал он одну из своих книг), определения после-
дователем М. Бахтина В. С. Библером законов мышления как «диалогики», описа-
ния психологами процессов, протекающих в нашем сознании, как «внутреннего
диалога», выявления лингвистами диалогической природы самой речи и трактов-
ки диалога автором этих строк как оптимальной формы духовного общения людей:
в реальной жизни, в активности воображения, в восприятии искусства.
В истории мировой культуры складывались разные отношения на-
стоящего к прошлому — и истинно диалогические, и монологические, причем
с противоположно направленными векторами монолога. Первая исторически
зафиксированная форма этих отношений — подчинение настоящего прошлому:
такова суть традиционной культуры во всех ее исторических модификациях,
от первобытности до Возрождения, поскольку сама суть традиционности со-
стоит в безоговорочном (разумеется, по интенции, а не реализации, которая-
не может быть абсолютной по отношению к какой бы то ни было установке)
стремлении повторять настоящим прошлое; тут должно сказать, что настоя-
щее отдает прошлому «право на монолог».
Вторая позиция, также монологическая, но с противоположно направленным
вектором монолога, наиболее последовательно воплотилась в идеологии
Модернизма с его культом новизны, оригинальности, непохожести на прошлое, пол-
ным разрывом с традицией, доходившим до провозглашения «смерти искусства» в
классическом его понимании, «смерти» классической философии, науки, морали,
в появлении на арене культуры неких «антиискусства» и «контркультуры», в ощу-
щении надвигающейся и неотвратимой гибели всей западной цивилизации.
И только третья позиция оказывается диалогической в точном смысле этого
понятия, подразумевающего полноправие «Собеседника» (В. И. Вернадский)
и поиск такого с ним контакта, который, не устраняя ни его, ни своих самосто-
ятельности, своеобразия, суверенности, свободы, одним словом — субъект-
ности, порождал бы ясное их духовное единство, «единство многообразия»,
говоря прекрасной формулой древних греков. История мировой культуры
знает несколько попыток найти такой диалогический контакт настоящего
с прошлым; например, Л. М. Баткин определил суть ренессансной культу-
ры понятием «диалог», однако эти диалогические интенции не могли стать
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiitiiiiiiiiiiiiiiitiitiiiiiiitiiitttiiiiiiittiiitiittitiitttittiittttiitttiittttiittiiiiiiitiiiiiiiiitititiiitiiii%ttit
Раздел II. Системный подход и синергетика
215
прочными, долговременными «направляющими» культурного процесса, ибо
человечество не было готово по общему уровню своего материального и ду-
ховного развития к обретению подлинного «единства многообразия» ни в ди-
ахронической, ни в синхронической плоскостях своего существования: до тех
пор, пока в отношениях между народами, классами, эпохами господствовала
власть силы, а не порождающая диалог культур сила духа, он мог быть только
эпизодической ситуацией.
Особое значение приобретает на рубеже веков и тысячелетий уже осозна-
ваемое культурой новое историческое явление — диалог с природой (достаточно
сослаться на одно только движение «зеленых», поднявшееся с чисто нравствен-
ного уровня на уровень политически-организационный). История знает несколь-
ко типов отношения людей к природе: религиозное поклонение, утилитарное ис-
пользование, научное исследование, эстетическое любование, художественное
воссоздание. Каждый из них занимал определенное место в культуре, изменяв-
шееся вместе с изменением самой культуры. Только первое и последнее из пере-
численных отношений выражали восприятие природы не объектом — подвласт-
ным субъекту или, напротив, недоступным его притязаниям на господство, а
либо более могущественным, чем человек, суперсубъектом, которому нужно по-
клоняться, молиться, т.е. умолять о помощи, просить и благодарить, заклинать
и приносить жертвы, либо лишь кажущимся субъектом, мнимым, квазисубъек-
том, каким предстает перед нами художественный образ. Вполне закономерно,
что научно-технический прогресс все дальше и дальше оттеснял на периферию
культуры религиозно-мифологическое поклонение природе, одновременно от-
влекаясь от эстетического к ней отношения; правда, уже в начале XX в. ученые
и техники обратили внимание на способность эстетического восприятия содей-
ствовать успеху научного познания и технического конструирования, а затем и
оперированию техническими приборами,что обусловило развитие технического
дизайна как важного нового компонента культуры. Однако в обоих случаях речь
шла всего лишь о содействии эстетического чувства достижению утилитарно-
практических целей. Между тем экологическая ситуация конца столетия требо-
вала радикального изменения именно утилитарно-практического отношения к
природе, дабы воспрепятствовать стремительно углубляющемуся кризису в реаль-
ной производственной практике преобразования ее человеком для своих нужд.
Не увенчались успехом ни старания внедрить в культуру Запада сохранившееся
на Востоке архаическое религиозно-мистическое восприятие природы, ни замена
религиозного поклонения эстетическим, ни попытки просто-напросто остановить
научно-технический прогресс; сейчас нужно изменить саму практически-произ-
водственную деятельность так, чтобы, не тормозя научно-технический прогресс,
предотвратить его губительное влияние на природу. А это окажется возможным
лишь при условии распространения нравственности на отношение людей к при-
роде — люди должны научиться относиться к ней как к человеку и действовать
соответственно основной нравственной максиме: относись к другому так, как ты
хотел бы, чтобы относились к тебе, т. е. как к субъекту, а не объекту, независимо
Глобализация культурных процессов: становление диалогического мышления
216
Проблемы методологии
от того, является ли Другой человеком, животным, растением, камнем, вещью, ху-
дожественным образом, ибо если он реально не является субъектом, то может об-
рести этот статус в нашем воображении — так, как любимая собака или лошадь,
когда с ними разговаривает хозяин. А в искусстве возможен разговор поэта с ро-
зой, с животным, с рябиной, возможно его обращение к парусу или к шкафу, как
у А. П. Чехова, возможно описание беседы Казбека с Шат-горою или вещей друг с
другом, как в детских сказках. Напомню прекрасные строки Ф. И.Тютчева:
Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик:
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
В этих стихах можно увидеть провозглашение пантеистического ми-
ровоззрения, или выражение мистического откровения, или формулирование
специфического подхода поэта к изображению природы, но можно считать их и
точным описанием такого отношения человека к природе, которое, наделяя ее че-
ловеческими же, духовными качествами, т. е. субъективируя ее, подобно художни-
ку, гармонизирует свои с ней отношения, придавая им нравственное качество.
Перефразируя приводившееся изречение Сартра, что человек — это существо,
«приговоренное к свободе», я готов повторить сказанное мной пять лет тому на-
зад в книге «Философия культуры»: ныне человечество «приговорено к диалогу».
Осуществление этого «приговора» — дело каждого из нас.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiimiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiim
Раздел II. Системный подход и синергетика
217
Горизонты и границы диалога в истории
культуры: философский анализ (2002)
История понятий — один из существенных аспектов истории идей. Это непо-
средственно относится к истории понятия «диалог».
И в России, и на Западе первоначальный смысл этого понятия — лингвистический
и эстетический: так определялось собеседование людей, обменивающихся некими
суждениями, и так определялась структура драматургического текста, который, в от-
личие от текста повествовательных жанров литературы, ограничивался высказывани-
ями героев пьесы; соответственно, художественный уровень искусства актера опреде-
лялся его умением «вести диалог» с партнерами. Именно так раскрывался смысл этого
понятия в академическом «Словаре русского языка», изданном в 1957 г.1, и в немец-
ком «Энциклопедическом словаре», издававшемся в ГДР: «Собеседование двух или
нескольких лиц», имеющее «большое значение в качестве структурного фактора как в
повествовательной, так и в драматической литературе»2. В советской «Философской
энциклопедии», издававшейся в 60-е годы, экспликация этого понятия отсутствует,
хотя оно встречается в статьях, излагающих взгляды употреблявших его философов;
отсутствует оно и в немецком фундаментальном двухтомном «Философском словаре»
того же времени. Этому не приходится удивляться, если в советской «Философской
энциклопедии» не было даже короткой заметки о М. Бубере, а в немецком словаре о
классике философской антропологии XXв. сказано: «Еврейский религиозный фило-
соф», его взгляды названы «культурсионизмом»3...
Примечательное наблюдение: на рубеже 60-х и 70-х годов во Франции вышли
два фундаментальных философских словаря, и оказывается, что в одном понятие
«диалог» отсутствует4, а в другом выделено и эксплицировано и в его лингвисти-
ческом значении, и в философском, с отсылками на термины «Коммуникация»,
«Интерсубъективность», «Субъект» и с рядом иллюстрирующих это цитат из
книг французских философов5.
Не должно вызывать удивления, что в России в «Современном философ-
ском словаре», вышедшем в свет в 1996г. под редакцией В.Е.Кемерова, ему
посвящена большая статья, рассматривающая его как «философский термин,
используемый в современных онтологических теориях коммуникации для обо-
значения особого уровня коммуникативного процесса, на котором происходит
слияние личностей участников коммуникации»6. Однако в этой статье дается
1 Словарь русского языка в четырех томах. — Том 1. — М., 1957. — С. 536.
2 Meyers neues Lexikon. 2 Bd., Lpzg., 1962. — S. 598.
3 Ibid. - S. 100.
4 Lalande A. Vocabulaire technique et critique de la philosophic — P., 1972.
5 Foulquie P. Et Saint-Jean R. Dictionnaire de la langue philosophique. 2e ed., — P., 1969. — P. 174.
6 Современный философский словарь. — Москва-Бишкек-Екатеринбург, 1996. — С. 145.
Горизонты и границы диалога в истории культуры: философский анализ
218
Проблемы методологии
достаточно узкая трактовка содержания данного понятия, обращение к нему в
отечественной философии сводится к работам М. М. Бахтина, и не анализируют-
ся причины его появления в категориальном аппарате философии XX века, а без
этого нельзя понять его действительное значение в современной общественной
мысли. Совершим поэтому краткий экскурс в историю данного термина, ставше-
го в наши дни одним из центральных понятий социально-гуманитарной мысли, и
тем самым, завоевавшим право на место в системе философских категорий.
Предпосылки философского осмысления понятия «диалог» мы находим в
учении Л.Фейербаха (значение которого в истории философской мысли, заме-
чу в этой связи, до сих пор не оценено по достоинству и на Западе, и в России),
который противопоставил фихтеанской оппозиции исходных философских
категорий «Я — не-Я» нерасчленяемую связку «Я — Ты». Этот исходный для
нового миропонимания тезис, положивший межсубъектное отношение в осно-
ву бытия человека, культуры, общества, опровергал не только романтически-
индивидуалистическую идеализацию одинокого «Я» в бытии, но и гегелевский
рационалистический идеализм, обожествивший отчужденный от реального
субъекта Разум, и позиции религиозной философии, пытавшейся возродить
средневековую мистику утверждением высшей ценности отношения «Я — Бог»,
и позитивистский гносеологизм, сводивший роль субъекта к познанию объек-
та. Вместе с тем, в концепции Л. Фейербаха отношение «Я — Ты» еще не было
диалогом, т.е. духовной деятельностью субъектов, направленной на преодоле-
ние их противостояния и достижение единства ценностных установок сознания
при сохранении индивидуальности обоих субъектов, — их связь философ рас-
сматривал только как эмоциональное единение силою любви: для Л. Фейербаха,
как точно характеризовал его позицию К. Маркс, связь Я и Ты есть всего лишь
«внутренняя, немая всеобщность», которая объединяет их «только природ-
ными узами»7. Это значит, что Фейербахов «туизм» (как называют на Западе
философско-антропологические концепции, в основе которых лежит пара субъ-
ектов, от английского two) был первым шагом на пути формирования нового
типа философского мышления, оказав влияние на таких различных мыслите-
лей, как К.Маркс и Ф.Энгельс, А.И.Герцен и Н.Г.Чернышевский, М.Шелер
и М.Бубер, но не создав целостного учения о человеческих отношениях как
основе общественного бытия и развития культуры. И дело тут не в ограничен-
ности его мысли, а в том, что уровень развития общества в середине XIX в. не да-
вал еще оснований для решения такой задачи — он предоставлял необходимый
социально-бытийный «материал» для теорий революционного противоборства
классов и для утопического социализма, для позитивистского преклонения
перед научно-техническим прогрессом и для возрождения религиозного миро-
7 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. - С. 266.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiim
Раздел II. Системный подход и синергетика
219
воззрения в Романтизме и неотомизме на Западе и славянофильско-соловьев-
ской идее «соборности» в России, но объективные условия бытия человечества
еще не позволяли преодолеть альтернативное понимание способов разрешения
глубинных противоречий его существования — либо сознания его бессилия пе-
ред непостижимой волей богов, несправедливо устроивших совместную жизнь
обитателей планеты Земля, которым остается лишь уповать на посмертное воз-
даяние в ином мире, либо попыток изменить социальное устройство насиль-
ственными средствами бунтов, революций и гражданских войн, в соответствии
с непреодоленными социально-психологическими установками, первобытного
восприятия отношений между людьми как антагонизма «мы — они», описан-
ного Б. Ф. Поршневым8 и И. С. Коном9. Реальное бытие человечества убеждало
в том, что господствует не любовь человека к человеку, как это представлялось
прекраснодушию Л.Фейербаха, Л.Толстого, М.Ганди и их предшественников
в XVIII в А.Смита, Ф.Гемстергойса, Ж.-Ж.Руссо, а образно сформулированная
трезвым мыслителем Т. Гоббсом социальная закономерность: «человек человеку
волк»] потому представление о диалоге не могло выйти за пределы если не его фор-
мально-лингвистического и художественно-структурного понимания, то чисто
психологической его трактовки как «солилоквии» — этим синонимом «диалога»
А. Шефтсбери назвал «внутреннюю беседу двух душ» в сознании личности — или
романтического о нем представления К.-В.-Ф. Зольгера и Ф. Шлейермахера.
В историографических главах моей книги «Мир общения»10 описан весь ход
становления на Западе и в России идеи диалога, выводившей его из узких исхо-
дных лингвоэстетических границ в широкую сферу социального бытия, культуры,
межличностных отношений и, более того, отношений всех типов субъекта— ин-
дивидуального, интраиндивидуального и группового, совокупного, ибо суть диало-
га, рассмотренного не формально, а содержательно, именно в том и состоит, что
он является взаимодействием людей, культур, конфессий, идеологий, государств,
социумов, наций, рас, поколений, полов, наконец — человечества как совокупного
субъекта и среды его обитания — природы. В таком его понимании диалог входил
в философию и другие сферы гуманитарного знания, став ключевым понятием в
философско-антропологической концепции М. Бубера, назвавшего одну из сво-
их книг «Диалогическая жизнь», и в близкой ему по смыслу теории «экзистенци-
альной коммуникации» К.Ясперса, а в России в культурологических воззрениях
М. М. Бахтина, В. С. Библера, автора этих строк.
Обращает на себя внимание и то, что расширение смысла понятия «диалог»
происходило, так сказать, «по всему фронту» гуманитарных наук, а не только в фи-
лософии. Так, в 1923 г. известный русский лингвист Л. П. Якубинский опубликовал
статью «О диалогической речи», в которой показал наличие двух форм существо-
вания речи — диалогической и монологической, причем именно первая является ис-
ходной и «естественной», поскольку порождается «взаимодействием» людей в их
8 ПоршневБ.Ф. Социальная психология и история. — М., 1966.
9 Кон И. С. Открытие "Я". - М., 1978.
10 Каган М. С. Мир общения: Проблема межсубъектных отношений. — М., 1988.
Горизонты и границы диалога в истории культуры: философский анализ
220
Проблемы методологии
практической жизни11. Одновременно М.М.Бахтин в статье «Проблема речевых
жанров» утверждал, что по своей природе человеческая речь диалогична, поскольку
представляет собой не традиционную для ее трактовки в лингвистике и семиотике
словесную передачу определенной информации, а ориентирование друг на друга
высказывания^2, а затем сделал понятие «диалог» одним из ключевых в эстетике13.
В эти же годы классик отечественной психологии Л. С. Выготский характеризовал
активность человеческого сознания как «внутренний диалог»^, а затем В. С. Библер
ввел понятие «диалогика» для определения творческой деятельности мышления15.
Не может не возникнуть вопрос: чем объяснить такое, казалось бы, неожи-
данное и немотивированное, превращение скромного понятия лингвистики в
категорию большой группы гуманитарных наук, особенно того раздела фило-
софии, предметом которого является само бытие человека — проблема, став-
шая центральной в европейской философии первой половины XX в.? Напомню,
что М. Бубер определил сущность человеческого бытия понятием «диалогическая
жизнь», а М. М. Бахтин трактовал культуру как «диалог культур».
Наивно было бы полагать, что все это случайные совпадения и плоды чистой
игры ума некоторых мыслителей. Историко-культурный анализ приводит к
выводу, что судьба понятия «диалог» была непосредственно связана с проис-
ходившим в 20-е годы на Западе «антропологическим поворотом» философ-
ской мысли, выразившимся в выходе на ее проблемно-мировоззренческую
авансцену таких направлений, как философская антропология, персонализм,
экзистенциализм, — интеллектуальной реакцией на события, потрясшие весь
мир в 1914—1922 гг.: трагической мировой войной и последовавшей за нею сери-
ей революций — в России, Германии, Венгрии, произошедшей в Италии и назре-
вавшей в Германии фашистской контрреволюцией ...
Если войны — межплеменные, межнациональные, межгосударственные,
межконфессиональные, гражданские — сопровождали всю историю человече-
ства как способ разрешения социальных противоречий, а бунты, восстания, ре-
волюции периодически сотрясали жизнь государств как способы разрешения
экономических и политических противоречий, — отсюда и знаменитое определе-
ние К. Клаузевица: «Война — это продолжение политики иными средствами», и
данное К. Марксом определение революции как «локомотива истории», то миро-
вой бойней война 1914-1917 гг. стала впервые в истории человечества, к тому
же превзойдя не только масштабами, но и техническими способами уничтоже-
ния людей все былые войны; в то же время русская революция с развязанной
ею многолетней гражданской войной, которая втянула и западноевропейские
11 Русская речь. - Пг., 1923. - С. 131-133.
12 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М., 1979. — С. 245 и ел.
13 См.: КаганМ.С. Идея диалога в философско-эстетической концепции М.М.Бахтина: за-
кономерности формирования, духовный контекст и социально-культурный смысл//М. М. Бахтин
и философская культура ХХв. (Проблемы бахтинологии). Вып.1, чЛ. — СПб., 1991.
14 Выготский Л. С. Мышление и речь. — М.-Л., 1934.
15 Библер В. С. Мышление как творчество. (Введение в логику мысленного диалога). — М., 1975.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiim
Раздел II. Системный подход и синергетика
221
армии, опять-таки превзошла по миллионам жертв и по своему международно-
му значению все предшествовавшие политические перевороты — даже Великая
французская революция конца XVIII в. и наполеоновские войны не оказали та-
кого влияния на общественное сознание европейцев, какое вызвали аналогичные
трагические события сто лет спустя, и не только на Западе, но и на Востоке.
Сущность этой реакции общественного сознания состояла в том, что под со-
мнение была поставлена сама «технология» войны и революции — вооруженное
насилие одной группы людей над другой, ведущее к физическому уничтожению
массы людей и господству победителей над оставшимися в живых противниками.
Сравнивая в этом отношении людей и животных, биологи пришли к выводу, что
само по себе насилие с убийством противника как крайней его формой унаследо-
вано человеком от его звериных предков, с тем, однако, его от них отличием, что
законом природы является межвидовая «война», к тому же необходимая как ис-
точник пищи, тогда как люди уничтожают не только зверей, но и себе подобных,
и этих последних отнюдь не для удовлетворения каннибальских потребностей;
при этом человечество тратит огромные интеллектуальные силы на развитие тех-
ники убийства... Ни религия, ни светская этика не могли найти оправдание тако-
му способу сосуществования людей, противоречащему и религиозной морали, и
доводам интеллекта «Человекаразумного», поэтому общественная мысль должна
была искать решение проблемы, если и сохранявшее традиционные связи с рели-
гиозным сознанием или со свободными от мистики этическими концепциями, то
суть этого решения должна была быть собственно философской, соответствующей
специфическому для философии уровню познания бытия человека в мире.
Вышеупомянутый уровень выражается осмыслением этого бытия в категори-
альной системе субъектно-объектных отношений. Потому что система эта знает два
направления активности субъекта — по отношению к объекту и по отношению к
другому субъекту, поскольку «субъектность» обозначает такую позицию человека,
индивидуального или группы, от небольшого коллектива до социальных макро-
групп, типа сословия, класса, нации, которая выражает его неповторимую уникаль-
ность и, следовательно, отличает одного субъекта от другого, что и вводит в систе-
му субъектно-объектных отношений межсубъектное взаимодействие. Активность
субъекта, направленная на объекты, именуется деятельностью, межсубъектные
связи — общением; и деятельность, и общение могут осуществляться на уровнях ма-
териально-практическом и духовном, теоретическом; диалог и есть духовная фор-
ма общения людей, отношение субъекта к другому как к субъекту же, и не объекту.
На выразительном местоименном языке, прижившемся в философской антрополо-
гии, это — отношение «Я — Ты» или «Мы — Вы», принципиально отличающееся от
отношения «Я — он» или, еще сильнее, «Я — оно», и, соответственно, «Мы — они».
Суть этих различий — в том, что отношение субъекта к другому как к объек-
ту— вещи ли, животному ли, человеку — в данном случае безразлично, ибо пози-
ция объекта уравнивает все, что в нее попадает, — выражает его стремление и его
право данный объект познать, или (и) оценить, или (и) его преобразовать, изме-
нить, переделать, тогда как отношение к другому как к субъекту предполагало его
Горизонты и границы диалога в истории культуры: философский анализ
222
Проблемы методологии
восприятие как равного тебе, а значит, столь же активного и потому требующего по-
иска согласия с ним, единения, общения, порождающего общность. Тем самым диалог
отличается от монолога, как общение — от коммуникации, от управления и любой
формы насилия, подчиняющего субъекту то, что воспринимается им как нечто вещ-
ное, безличное, бездушное — именно как «оно». Иначе говоря, диалог по сути своей
демократичен, а монолог эгоцентричен, авторитарен, деспотичен, монархичен, ибо
не считается с тем, к кому обращено высказывание, и предполагает, что оно должно
быть услышано, понято, усвоено, сделано руководством к действию.
Поскольку диалог является межсубъектным отношением, понятие это
столь же многозначно, разномасштабно, как понятие «субъект», — оно ведь мо-
жет обозначать не только конкретную личность, но и, с одной стороны, любо-
го масштаба человеческую общность, от семьи (если, конечно, она того заслу-
живает, обладая сплачивающим ее духовным единством) до человечества как
совокупного субъекта, противостоящего природе как объекту труда, познания,
осмысления, и другим возможным субъектам — обитателям других планет, а с
другой стороны, одно из внутренних духовных состояний личности, которая
представляет собой, по образному выражению нашего выдающегося психолога-
философа С. Л. Рубинштейна, «республику субъектов» (что и делает возможны-
ми такие, уже упоминавшиеся, психические явления, как «внутренний диалог» и
«диалогика»). Таким образом, философский масштаб и эвристическая ценность
понятия «диалог» состоят в том, что оно способно обозначить весь широчайший
спектр межсубъектных связей — в сферах нравственности, политики, права, пе-
дагогики, религии, искусства, даже экономики...
Нетрудно понять, с какими препятствиями сталкивались в советское время
философы, стремившиеся осмыслить понятие диалога в соответствии с объективно
наполнявшимся им значением, — ведь одним из важнейших положений марксист-
ско-ленинской социальной философии было признание именно насилия «пови-
вальной бабкой истории» — насилия, сохранявшего эту свою роль в виде не только
не утихавшей, а «обострявшейся», по утверждению И.В.Сталина, классовой борь-
бы, а значит, признание ненависти, репрессий, террора законными инструментами
революции, диктатуры пролетариата и извращенного таким образом «реального
социализма»; между тем понятие диалога несло в себе не отвлеченное от истори-
ческой «злобы дня», а актуальное политическое и идеологическое содержание, что
остро чувствовали партийные держиморды. И как только их господству в духовной
жизни страны пришел конец, радикально изменилась общая атмосфера в отече-
ственной культуре, в социальных и гуманитарных науках, в частности в их числе
и в философской мысли, — закономерен стал выход антропологической и культу-
рологической проблематики в центр теоретической рефлексии, а в этом контексте и
осмысление диалога как духовного аспекта межсубъектных отношений. Ибо Россия
стала входить в мир не как носитель идей классовой борьбы, пролетарской револю-
ции, физического и духовного террора, противника Западного демократического
мира в назревающей третьей мировой войне, а как участник общечеловеческого про-
цесса вытеснения насилия во всех его формах из жизни человечества, а альтернати-
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел II. Системный подход и синергетика
223
вой насилию может быть только такой тип отношений, который связывает людей
как «Я» с «Ты», а не с «оно», как «Мы» с «Вы», а не с «они», — т.е. как субъектов,
ищущих единения, а не «моего» господства над всеми «другими», — господства по-
литического, экономического, классового, расового, национального, идеологиче-
ского, психологического, конфессионального, эстетического...
Если для России переход от силовой конфронтации с Западом к диалогу был
следствием крушения в стране квазисоциалистического, тоталитарного строя
и ее выхода на путь демократического развития, то для всего человечества осо-
знание диалога как объективной — и социально-исторической, и культурной, и
духовной — необходимости стало следствием процессов, развернувшихся в его
жизни во второй половине XX в., после драматического завершения второй миро-
вой войны и начавшейся, величайшего значения, культурной революции изо всех,
пережитых до этого жителями планеты Земля. Ибо научно-технический про-
гресс вывел человечество на такую ступень развития, которая делает жизненно
для него необходимым превращение политических отношений из субъектно-объ-
ектных в межсубъектные, а значит, диалогические; вот почему понятие «диалог»
стало операциональным на языке политиков, дипломатов, военных, педагогов,
эстетиков, что и породило необходимость его переосмысления философами. Если
идеалистически мысливший М. Бубер мог до всего того, что произошло во вто-
рой половине века и продолжает происходить в наши дни, наивно полагать, что
«диалогическая жизнь» возможна только при связи «Я» и «Ты» при посредниче-
стве Бога, то после Хиросимы и Чернобыля, после поражения тоталитаризмов
фашистского и большевистского типов и переходе тоталитаристской идеологии'
и террористических действий к носителям религиозного сознания — мусульман-
ского на Востоке, христианского на Западе (в Северной Ирландии, в распавшей-
ся Югославии, в пиночетовской Чили), — только люди, ставящие религиозные
взгляды на службу политическим интересам, т. е. духовным наследникам фран-
цузского короля, произнесшего легендарный афоризм «Париж стоит обедни»,
способны возлагать на того или иного бога надежду на прекращение на Земле
насилия человека над человеком, государства над государством, расы над расой,
мужского пола над женским, культуры отцов над поведением детей... Религии
разъединяют людей, противопоставляют одну веру как единственно истинную
всем другим, не останавливаясь перед физическим уничтожением инаковерцев —
от крещений древнерусских язычников и американских индейцев, от действий
итальянской инквизиции и «героев» Варфоломеевской ночи во Франции до ны-
нешних мусульманских террористов и воинов «джихада»... Неудивительно, что
попытки организовать диалог даже в пределах христианства — так называемое
«экуменическое» движение — оказались бесплодными, и тем более утопичны пред-
ставления о возможности объединения всех конфессий; между тем в сфере поли-
тической человечество не только осознало после второй мировой войны и изо-
бретения ядерного оружия необходимость диалога как альтернативы новой — и
Горизонты и границы диалога в истории культуры: философский анализ
224
Проблемы методологии
последней! — мировой войне, но и сделало первые шаги в этом направлении — соз-
данием Организации Объединенных Наций, ее культурного органа — ЮНЕСКО,
разработкой идеологии «глобализма», т.е. единения человечества для решения
главной своей задачи — самосохранения и возможности дальнейшего развития на
основе совершенствования способов самоуправления и в ожидании встречи с более
развитой инопланетной цивилизацией. «Диалог» стал тем самым не отвлеченным
понятием витающей под облаками абстрактно-теоретической мысли, а понятием,
обозначающим существо начавшегося этапа мировой истории, который должен
превратить взаимоотношения людей на всех уровнях из «диалога глухих» в диа-
лог умеющих друг друга слышать, понимать и совместно действовать субъектов
исторического процесса. Таков путь, способный привести к тому, через несколько
миллионов лет, прошедших после своего рождения, человечество не только осо-
знает себя, но и станет реально единым совокупным субъектом деятельности.
Особое значение для достижения этой цели приобретает на рубеже веков и
тысячелетий уже осознаваемое культурой радикальное изменение отношения
людей к природе; с нравственного и эстетического уровней оно поднялось уже на
уровень политически-организационный — такова поразительная история движе-
ния «зеленых».
История знает несколько типов отношения человека к природе, или отно-
шений культуры и натуры, — религиозное поклонение, утилитарное использова-
ние, научное исследование, эстетическое любование, художественное воссоздание.
Каждый из них занимал определенное место в культуре, которое изменялось вме-
сте с изменениями самой культуры. Изо всех этих отношений только первое и
последнее из перечисленных выражали восприятие природы не как объекта, под-
властного субъекту, а, напротив, как недоступного его притязаниям на господство
субъекта — либо более могущественного, чем человек, «суперсубъекта», которому
нужно поклоняться, молиться, то есть умолять о помощи, просить и благодарить,
заклинать и приносить жертвы, либо лишь кажущегося субъектом, квазисубъекта,
каким предстает перед нами образ природы в искусстве. Напомню объясняющие
это удивительное явление прекрасные строки поэта-философа Ф. И.Тютчева:
Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик:
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
Эти стихи можно рассматривать как провозглашение пантеистического ми-
ровоззрения, или как выражение мистического откровения, или как формулиро-
вание специфического подхода поэта к изображению природы, но вернее всего
видеть в них точное описание такого отношения человека к природе, которое, на-
деляя ее человеческими же, духовными качествами — то есть субъективируя ее,
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiim
Раздел II. Системный подход и синергетика
225
подобно тому, как это делает художник, гармонизирует свои с ней отношения,
придавая им и эстетическое, и нравственное качества.
История культуры показывает: до нашего времени такое отношение к природе
было присуще только искусству, сама суть которого — одухотворение, субъекти-
вация всего того, что вовлекается в его орбиту, — и человека, и явлений природы,
живой и неживой, и «мертвых» вещей, созданных человеком из вещества природы;
это и превращало пейзаж и натюрморт в живописи в диалог художника с изобра-
женными им землей и небом, цветами и фруктами — даже с заросшим прудом у
И.Левитана и со стоптанными башмаками у В.Ван Гога16. Однако научно-техни-
ческий прогресс не только все дальше и дальше оттеснял на периферию культу-
ры религиозно-мифологическое поклонение природе, но и нравственно-эстети-
ческое, диалогическое к ней отношение, формируя у человека убеждение, что он
является «царем природы», имеющим право и способным подчинять ее всем своим
желаниям и потребностям; в результате, и диалогически-лирическое отношение к
природе, и само искусство, его воплощающее, отодвигались на обочину культуры
— точно сформулировал это Б. Слуцкий в широко известном в свое время стихот-
ворении «Физики и лирики»:
Что-то физики в почете,
Что-то лирики в загоне.
Дело не сухом расчете,
Дело в мировом законе.
Между тем, экологическая ситуация, в которой оказалось человечество в
конце XX столетия, потребовала от человечества радикально изменить ути-
литарно-практическое, прозаически-производственное отношение к природе,
дабы воспрепятствовать стремительно углубляющемуся кризису в их отно-
шениях, который опровергал иллюзию его над ней господства. Вместе с тем,
иллюзорными оказывались и попытки остановить принесенный городской ци-
вилизацией научно-технический прогресс, и привить культуре Запада сохра-
нявшееся на Востоке архаическое религиозно-мистическое поклонение приро-
де, ибо история человечества попятного хода не знает. Следовательно, нужно
изменить саму практически-производственную деятельность так, чтобы, не
останавливая научно-технический прогресс, предотвратить его губительное
влияние на природу. А это оказывается возможным лишь при условии распро-
странения нравственности на отношение людей к природе: к явлению природы
человек должен, следовательно, научиться относиться как к другому человеку и
действовать соответственно основной нравственной максиме: относись к дру-
гому так, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе. А это и есть лежащее в
основе диалога отношение к предмету как к субъекту, а не объекту, независимо
от того, является ли он человеком, животным, растением, камнем, вещью, худо-
жественным образом.
16 См.:Каган М.С. Эстетика как философская наука. — СПб., 1997.
Горизонты и границы диалога в истории культуры: философский анализ
226
Проблемы методологии
Таково объяснение такого — казалось бы, парадоксального, а на самом деле
логичного и закономерного — явления, как появившееся в конце XX в. и ставшее
широко распространенным понятие «диалог с природой». Его значение состоит и
в том, что оно обозначает своего рода «культурную революцию» в духовном вос-
приятии человеком природы и в его трудовой практике, и в том, что оно является
«последним и решающим» аргументом в придании философской мыслью кате-
гориального значения понятию «диалог». Ибо, в конечном счете, судьба челове-
чества будет зависеть в уже обозримом будущем от взаимоотношений в системе
«природа — культура»у по отношению к которой и устройство общества, и все
качества человека будут иметь производное и служебное значение.
Раздел II. Системный подход и синергетика
227
Методологические проблемы
современной философии (2002)
Я убежден, что в нынешних условиях полного идейного разброда и утраты
философией ее складывавшихся веками «классических» контуров под влия-
нием захлестнувшего культуру XX в. «девятого вала» субъективизма, реша-
ющее значение для вступающих на путь философствования молодых людей
имеет осознанное методологическое самоопределение. Исходя из этого убеж-
дения, я решаюсь обратиться к студентам нашего факультета с рассуждением,
извлеченным мной из вырастающей в компьютере книги, посвященным имен-
но этому кругу вопросов — обоснованию того метода философского умозре-
ния, который я считаю оптимальным для выполнения ею тех задач, которые
определяют ее необходимость для культуры — современной культуры в такой
же мере, как и классической. Теоретикам-профессионалам известно, что на
разных этапах истории наук, искусств и самой философии вопросы методо-
логии познания играли разную роль. «Научные революции», связанные с тем,
что Т. Кун назвал изменением парадигмы в ходе развития познания человеком
мира, по каким бы причинам и в какой бы форме они ни происходили, вызыва-
ют потребность в методологической рефлексии.
Именно это произошло очередной раз в истории культуры в конце только что
завершившего свой драматический путь XX столетия — приведу суждение вы-
дающегося представителя научной мысли этого времени, одного из основополож-
ников синергетики И. Пригожина: «Мы переживаем тот период научной револю-
ции, когда коренной переоценке подвергается место и самое существо научного
подхода, — период, несколько напоминающий возникновение научного подхода в
Древней Греции или его возрождение во времена Галилея»1. Закономерно, что на
всех упомянутых им этапах истории «научные революции» начинались в сфере
естествознания и затем осмыслялись философски, как общая для всей познава-
тельной деятельности человека гносеологическая — или эпистемологическая, как
предпочитают называть ее на Западе, — методологическая программа, причем за-
дачу эту могли решать не профессиональные философы, а сами ученые — от Г. Га-
лилея до И. Пригожина, — не дожидаясь их замедленной реакции на открытия
наук; -во всяком случае, осмысление методологических принципов познания
мира, в отличие от разработки методов познания своего предмета каждой част-
ной наукой, выводит методолога за пределы каждой конкретной науки, является
философской по своему теоретическому масштабу проблемой. Примечательно в
этой связи суждение одного из крупнейших ученых прошлого века А. А. Любище-
ва: «Широко распространенным недостатком многих специалистов-биологов
1 Пригожий И. От существующего к возникающему. Время и сложность в физических на-
уках. - М., 1980. - С. 11.
Методологические проблемы современной философии
228
Проблемы методологии
является неосознание тех философских и методологических постулатов, которые
лежат в основе их теоретических представлений».2 Суждение это, несомненно,
справедливо не только для биологической науки. Во всяком случае, основопо-
ложники философской мысли Нового времени Ф.Бэкон и Р.Декарт специально
разрабатывали проблему метода познания, и известно, какое место в теоретиче-
ской мысли Европы в XVII в. заняла полемика сторонников рационалистической
дедукции и эмпирической индукции; проблема метода вновь вышла на аванс-
цену философской мысли в XIXв. в учениях Г.В.Ф.Гегеля и О.Конта, затем в
противостоянии методологических позиций К. Маркса и Г. Спенсера, и вновь в
начале XX в. едва ли не во всем невиданно пестром спектре новых философских
концепций — в неогегельянстве и неокантианстве, в феноменологии, интуитивиз-
ме, эмпириокритицизме, прагматизме, холизме... Представляется закономерным,
что во второй половине только что завершившего свой драматический путь столе-
тия бурное развитие научного знания, техники, социальных отношений вызывало
те или иные методологические отклики едва ли не в каждой новой философской
концепции. Сошлюсь лишь на несколько теоретических фактов, иллюстрирую-
щих это утверждение.
В 1955 г. в США вышла в свет получившая затем широкую известность
монография Дж. Стюарда «Теория культурных изменений», с характерным
подзаголовком: «Методология многолинейной эволюции»3. Особенно приме-
чательно, что за два десятилетия до рождения синергетики и в сфере культу-
рологии, а не физики, ученый сформулировал одну из основных синергети-
ческих идей — принцип нелинейного развития сложных систем, трактуя его
и как объективную закономерность эволюции культуры, и как методологиче-
скую парадигму ее изучения.
В 1960 г. Ж.-П. Сартр предпослал «Критике диалектического разума» специ-
альный трактат «Вопросы метода». Отдельным изданием вышел его русский пе-
ревод.4 В полном соответствии с духом времени и своим увлечением упрощенно
понимаемым марксизмом, и резко критическим отношением к экзистенциализму
(«это паразитическая система, существующая на границе знания»5), французский
философ утверждал здесь: «Метод — это социальное и политическое оружие»6.
Еще ярче сознание необходимости методологической рефлексии, при весьма раз-
норечивом понимании оптимального для современного уровня развития фило-
софии и науки содержания метода, сказалось в изданном в Лондоне в 1975 г. по-
лемическом сочинении П. Фейерабенда «Против метода. Очерк анархистской
теории познания», замысел которого автор разъяснил в предисловии: «Данное
сочинение представляет собой первую часть книги о рационализме, которую
2 Любищев А. А. Наука и религия. — СПб., 2000. — С. 216.
3 Steward J. H. Theory of Culture Change. The Methodology of Multilinear Evolution. — Urbana,
1955.
4 Сартр Ж. П. Проблемы метода. — М., 1994.
5 Там же. — С. 9.
6 Там же. -С. 12.
Раздел II. Системный подход и синергетика
229
мы хотели написать с Имре Лакатосом. Я должен был нападать на рационалист-
скую позицию, а Имре — отстаивать и защищать ее, парируя мои аргументы. Мы
полагали, что обе эти части дадут представление о нашем долгом споре по этим
вопросам, — споре, который начался в 1964 г., продолжался в письмах, лекциях,
телефонных разговорах, статьях почти до самых последних дней жизни Имре,
и превратился в неотъемлемую часть моей повседневной работы».7 Суть этого
спора — противопоставление традиционному для рационалистического наукове-
дения пониманию научного метода как способа получения объективной истины
"анархистской" или "дадаистской» концепции",8 которая противопоставляет буд-
то бы устаревшему представлению о «поиске истины» новейший взгляд на науку
как на творимый свободной личностью «новый миф»9. Вместе с тем, философ вы-
ражал свое глубокое уважение к противоположным взглядам И. Лакатоса и заме-
тил, что в «теории систем возникает новая, сильная, позитивная философия»10.
Что касается нашей страны, то в эти годы догматизация вульгарно трактован-
ной методологии марксизма, именовавшейся «материалистической диалектикой»,
исключала возможность какого-либо обсуждения взаимоотношений диалектики
с методологическими достижениями научной мысли XX в.; героические попыт-
ки некоторых философов доказать отсутствие противоречий между диалектикой
и теорией относительности, и теорией информации, и принципом дополнитель-
ности, и кибернетикой, и семиотикой, и генетикой, как правило, заканчивались
плачевно для этих «ревизионистов», по тогдашней терминологии. Все же в конце
60-х годов оборона защитников менее всего нуждавшегося в этом подлинного диа-
лектического метода от неодолимо развивавшегося научного познания мира была
преодолена — прежде всего в ходе теоретического осмысления только что заявив-
шего о себе на Западе «системного подхода». С опубликованием сборника перево-
дов статей пионеров этой новой методологической программы «Исследования по
общей теории систем» (М., 1969) и основанием ежегодника «Системные исследо-
вания» в нашей стране началось осмысление этой новой парадигмы познаватель-
ной деятельности: в 1970 г. в Москве был издан сборник «Проблемы методологии
.системного исследования», в 1971 г. в Ленинграде, — сборник «Точные методы в
исследованиях культуры и искусства», одно за другим выходили в свет методоло-
гические исследования И. В. Блауберга, В. Н. Садовского и Э. Г. Юдина; Б. В. Бирю-
кова и Е. С. Геллера; П. К. Анохина, А. И. Уемова, В. Г. Афанасьева, В. П. Кузьмина.
'Ныне становится все более отчетливо ясным, что «появление системной методо-
логии является,— как заключает А. И. Уемов,— крупнейшим событием всей мето-
дологии науки XX века. Его можно сравнить с такими феноменами, как возник-
' ФейерабендП. Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории
познания. — Благовещенск, 1986. — С. 4. (Переводчик счел целесообразным видоизменить на-
звание книги, вставив слово «принуждения».)
8 Там же. - С. 24-25.
9 Там же.-С. 19.
10 Там же. -С. 18.
Методологические проблемы современной философии
230
Проблемы методологии
новение индуктивной методологии, связанной с именами Ф. Бэкона и Милля, и
появлением науки логики в Древнем мире»11.
Вместе с тем, нельзя не учитывать того, что системный подход зародился на
почве биологической науки, был поддержан кибернетиками и математиками, но
поначалу сводился к структурному и функциональному анализам. Показательно
широкое распространение понятия «системно-структурный подход», объясня-
ющееся тем, что наличие структуры является всеобщим признаком системной
организованности, поскольку структура присуща всем типам систем; но тем
самым она оказывается признаком необходимым, но недостаточным для от-
крытых систем, бытие которых является определенным способом функциони-
рования, — таковы прежде всего биологические системы, которые П.К.Анохин
и назвал «функциональными»; на этом уровне оказалось возможным изучать и
функционирование социальных институтов, что и породило «структурно-функцио-
нальный подход» Т. Парсонса. Однако для изучения наиболее сложных типов си-
стемы, бытие которых реализуется в их развитии, структурно-функциональный
подход оказался хотя и необходимым, но явно недостаточным, и гуманитарное
знание стало перед альтернативой: либо отвергнуть системный подход как не со-
ответствующий природе данных систем, либо расширить его методологическую
программу, дабы она охватывала и параметры систем данного класса — историче-
ских, эволюционных, развивающихся.
Автор этих строк предложил решение данной проблемы в опубликованной в
1973 г. статье «О системном подходе к системному подходу», в которой методо-
логия системного исследования основывалась на анализе именно этих, наиболее
сложных, систем и включала поэтому три скрещивающиеся плоскости анализа
системы — структурную, функциональную и историческую; в следующем году
вышла его монография «Человеческая деятельность: опыт системного анализа»
(М., 1974), в которой данная программа была реализована.
Значение переноса методологического конструирования с анализа простей-
ших систем на изучение наиболее сложных состоит в том, что он позволяет пре-
одолеть порожденный позитивизмом редукционизм т.е. сведение сущности ан-
тропо-социо-культурных объектов и процессов к действию тех закономерностей,
которые были раскрыты в природных объектах и процессах; разумеется, все про-
стое заключено в сложном, и бывает небесполезно его там обнаружить, особенно
в тех случаях, когда сложное — скажем, человек — противопоставляется просто-
му — скажем, животному — так, как это делало и продолжает делать религиозное
сознание, до сего времени не принимающее открытия дарвинизмом происхожде-
ния человека. Но ограничиться выявлением в человеке биологических качеств,
общих для него и для зверей, — значит грубо исказить сущность бытия человека,
ибо при этом стирается качественное различие между сложным и простым — оно
оказывается чисто количественным; появление таких наук, как этология, зо-
опсихология, зоосемиотика, социобиология, имело безусловно положительное
1 Уемов А. И. Системные аспекты философского знания. — Одесса, 2000.— С. 43.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
231
значение, поскольку оно не только выявляло соответствующие формы поведения
животных, но и вскрывало корни данных, качественно от них отличных, но вы-
росших из них форм человеческого поведения, но оно часто имело отрицательные
последствия, поскольку в самой терминологии, переносившей на биологические
процессы названия процессов социальных, тем самым их приравнивало и препят-
ствовало постижению сущности и тех, и других. Вот почему нельзя согласиться
со сведением социального и, тем более, культурного к биологическому, как это
не раз делалось — например, когда Ч.Дарвин назвал физиологическую реакцию
животных на звук и на цвет «чувством красоты», а А. Грант-Аллен попытал-
ся создать «физиологическую эстетику», когда в XX в. эстетическое отношение
человека к действительности и даже художественное творчество то и дело пы-
тались вывести из физиологии, из кристаллографии, из математики12, когда под
влиянием открытий И. П. Павлова психологическая наука подчас превращалась
в своего рода «прикладную физиологию». Напомню, что основоположник пози-
тивизма О. Конт назвал науку об обществе «социальной физикой», и это была не
простая метафора, а методологическая декларация позитивистского мышления;
одно из свидетельств тому — утверждение авторов предисловия к русскому из-
данию книги М.Рьюза «Философия биологии».13 И.Т.Фролова и Б.Г.Юдина,
что еще «в неопозитивистском истолковании тезиса о единстве научного знания...
фактически предполагалось, что будущая «единая наука» — это своего рода все-
общая физика, то есть описание всей реальности в физических терминах»14.
Нечто подобное происходило и после рождения таких новых дисциплин, как
теория информации, кибернетика, теория систем, синергетика, сформировав-
шихся на почве естествознания, математики и технических наук, но заявлявших о
себе всякий раз как об «общенаучных» теориях: как резюмировал В. Н. Садовский
сущность деятельности Л.ван Берталанфи, «основатель общей теории систем
видел ее смысл в «формулировании общих принципов и законов поведения си-
стем независимо от их специального вида, природы составляющих их элементов
и отношений между ними»»15. Аналогичной оказалась позиция «отцов-основате-
лей» синергетики, выражавших уверенность в существовании «общих принципов,
управляющих возникновением самоорганизующихся структур и (или) функций»,
т. е. что «системы, состоящие из столь различных по своей природе компонентов,
как электроны, атомы, молекулы, фотоны, клетки, животные и даже люди, должны,
когда они самоорганизуются, подчиняться одним и тем же принципам»16; потому
«в синергетике и в системном анализе основной интерес представляют общие
12 См., например, сб.: Содружество наук и тайны творчества. — М., 1968, изданный по ма-
териалам прошедшего в 1963 г. в Ленинграде Симпозиума по комплексному изучению худо-
жественного творчества.
13 М. Рьюз. Философия биологии. — М., 1977.
14 Там же.
15 Современные западные философы. Словарь. — М., 1999. — С. 38.
16 Хакен Г. Синергетика: Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и
устройствах. — М., 1985. — С. 16.
Методологические проблемы современной философии
232
Проблемы методологии
принципы, лежащие в основе функционирования системы»17. В другой работе
основоположник синергетики подчеркивал, что она «в самых разных областях
выявляет сходные закономерности развития» и что это относится в полной мере
«и к языку, и к искусству, и к культуре или мышлению вообще», хотя и призна-
вал, что в духовной сфере нельзя заранее рассчитать новые способы структурной
упорядоченности систем18. Синергетический подход, «и особенно теорию струк-
турной устойчивости, интересно применить к проблемам социальной и куль-
турной эволюции», утверждали И. Пригожий и Г. Николис19; как конкретно это
можно сделать, тут, разумеется, не разъяснялось — это дело гуманитариев, а не
физиков. (До самой смерти выдающегося психолога нашего времени Л. М. Век-
кера, бесконечно уважаемого мной ученого и моего личного друга, мы спорили
с пеной у рта о взаимоотношении биологического и социального, поскольку он,
возможно, под влиянием позитивизма, весьма влиятельного в США, где Лев
Маркович провел последние десять лет своей жизни, считал социальное опреде-
ленным уровнем биологического; я же настаивал на том, что социальное, произо-
шедшее из биологического, является качественно иным способом связи живых
существ, и мотивировал это тем, что основные законы данных явлений различны:
биологические свойства транслируются из поколения в поколение генетически
и обретаются индивидом от рождения, а социальные его свойства генетически
не кодируются, индивид усваивает их в ходе своей жизни, и потому способен их
менять и практически, и идеологически).Так мыслят и видные отечественные си-
нергетики: «С идеей использовать в анализе человеческой психики математиче-
ские методы, подход точных наук связано много надежд»20. Сделано уже немало
попыток оправдать эти надежды — от «Математической эстетики» Дж. Биркхофа
до «социальной синергетики» В. П. Бранского, но всякий раз на этом пути соци-
ально-гуманитарно-культурологические науки и стремящаяся методологически
обобщить их усилия философия сталкиваются с существенными трудностями.
Трудности эти состоят в том, что, с одной стороны, несомненно существу-
ют общие законы организации, функциониования и развития сложных систем,
независимо от того, каков их субстрат — физический, биологический, социаль-
ный, психологический, художественный, но, с другой стороны, антропо-социо-
культурные системы и в своем строении, и в функционировании, и в развитии на
один-два-три порядка сложнее систем природных. Поэтому обнаруживая, что, к
примеру, и человеческое общество, и сообщества животных являются формами
самоорганизации совместного бытия живых существ, или что птичье пение, как
и человеческая речь, являются способами передачи информации, или что — при-
меры К. Маркса — и архитектор, и пчела строят определенные сооружения, а че-
ловек и паук ткут некие конструкции нитей — мы еще не обретаем понимания
17 Там же.-С. 361.
18 Haken G. Erfolgsgeheimnisse der Natur: Synergetik. — Stuttg, 1981. — S. 24.
19Николис Г., Пригожий И. Самоорганизация в неравновесных системах. От диссипатив-
ных структур к упорядоченности через флуктуации. — М., 1979. — С. 488.
20 Крылов В., КурдюмовС, МалинецкийГ. Психология и синергетика. — М., 1990. — С. 3.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiitiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
233
того, что же представляют собой эти плоды человеческой деятельности — ткань,
здание, речь, общество. Ибо простое, конечно, содержится в сложном, но каче-
ственное своеобразие сложного определяется тем, что оно не сводится к про-
стому: в интересующих нас случаях человек в своем реальном бытии соединяет
биологические качества с культурными и социальными, что приводит к появле-
нию неизвестного психике животных плода деятельности человеческого созна-
ния — духовности —, и что определяет особую структуру творческой деятельно-
сти человека, его общения с себе подобными и с самой природой; наконец, столь
же неизвестного природе качества — социальности. С. X. Раппопорт убедительно
показал в своей «Эстетике», сопоставляя «художественные коммуникации» и
«научные», сколь сложнее первые, чем вторые, в целом ряде отношений21. К это-
му можно добавить, что и в других отношениях — гносеологическом, аксиологи-
ческом, проективном — дело обстоит точно также, и это понятно — наука абстра-
гирует познаваемые объекты от отношения к ним субъекта, а искусство сливает
воедино объективное с субъективным, что и порождает плоды более высокого
уровня сложности. Если же мы станем рассматривать сам мир наук, то увидим
существенные различия между познающими менее сложные и более сложные
формы бытия— природу, которая «только природна», т.е. однородно-матери-
альна (различия между физическим, химическим и биологическим уровнями ее
бытия, важные в ряде других отношений, в данном случае несущественны, т. к. не
выводят природные формы бытия за рамки сущностного ее качества — движения
материи), и человека, который принадлежит и природе, и обществу, и культу-
ре, противоречиво соединяя материальное свое бытие с духовным, природное с
внеприродным, сверхприродным и, в известном смысле, антиприродным; отсюда
следует, что закономерности, выявленные в ходе изучения природных систем, не
могут не быть свойственны и системам антропо-социо-культурным, но строение,
функционирование и развитие этих последних к действию данных закономерно-
стей не сводится! Особенно важно при этом то, что сложное является не простой
суммой ряда элементов, не их совокупностью, а системой, органическим целым
— как, скажем, убранство вашей комнаты, в отличие от интерьера мебельного
магазина, и потому составляющие эту системную целостность элементы оказы-
ваются уже не теми же самыми, каковы они вне данной системы, — в том же при-
мере книжная полка, которая одновременно с исполнением своей прямой функ-
ции, обозначенной в номенклатуре магазина, может оказаться в данной комнате
и прозрачной стенкой, разделяющей две зоны комнаты, и местом экспозиции
статуэток или игрушек, и жардиньеркой; так биологические законы генетики,
психофизиологии, воспроизводства рода, звуковой коммуникации не просто пе-
реходят в жизнь и поведение человека, но преобразуются в этой более сложной
системе под влиянием других ее компонентов. Поэтому речь должна идти не о
«применении» открытий теории систем и теории информации, кибернетики и
21 См. составленную автором таблицу этих различий: Раппопорт С.Х. Эстетика. Вып.1. —,
М, 2000. - С. 108.
Методологические проблемы современной философии
234
Проблемы методологии
синергетики, сделанных в ходе изучения материально-природных процессов, в
изучении процессов социокультурных, психологических, эстетических, а о выяв-
лении того, как закономерности строения, функционирования и развития, дей-
ствующие в простых системах, усложняются в системах сложных и, тем более,
сверхсложных. Ибо в данных системах природное и сверхприродное, биологи-
ческое и социокультурное связаны не механически-конгломеративно, как вода с
маслом, а органически-системно, т. е. психофизиологическое преобразовывается
в них, снимается (в диалектическом смысле понятия «снятие») в духовном, и
потому простое распространение на данный класс систем законов математики,
физики, биологии, кибернетики, синергетики оказывается разочаровывающе-
непродуктивным, неинформативным, что и приводит традиционно-мыслящих
гуманитариев к решительному отказу от обращения к помощи природознания, и
в былых его формах, и в современных. А это ведет к такому противопоставлению
социокультурной формы бытия и биологической, к такому разрыву духовного
и материального, которые не позволяют увидеть их генетическую и функцио-
нальную связи и тем самым порождают идеологию современного религиозного
«креационизма», пытающегося опровергнуть дарвинизм с помощью Библии.
Приведу два интересных примера поиска видными современными учеными
способов решения этой, методологически наиболее сложной, задачи — распро-
странения закономерностей, добытых в ходе изучения природы, на бытие челове-
чества, учитывая его качественное отличие от бытия природы. Первый пример —
«Общая теория эволюции», разработанная в монографии под тем же названием,
автор которой — венгерский биолог В.Чаньи, основатель исследований в этой
стране проблем этологии и генетики поведения; в данном случае ученый опи-
сывал действие общих законов эволюции на разных уровнях бытия, начиная с
молекулярного уровня через уровни организмический, экосистемный, нейрофи-
зиологический и кончая уровнем культуры, духовным и техническим, в «трех те-
оремах»: «теореме материи и силы», «теореме энергии» и «теореме информации».
Суть первой теоремы: «В ходе эволюции физической системы ее структуры раз-
виваются и распадаются. В течение времени доля активной энергии, участвую-
щей в процессе, возрастает, силы, влияющие на взаимодействие структур, увели-
чиваются, пока их рост не останавливается физическими границами системы»;
суть второй теоремы: «В ходе эволюции система уходит от термодинамического
равновесия, ее энтропия убывает, количество энергии сохраняется, время, за-
трачиваемое энергией, и сложность системы возрастают»; суть третьей теоремы:
«В ходе эволюции системы в ней возрастает репликативное информационное со-
держание, которое расчленяется и концентрируется, пока вся система сохраняет
репликативное единство. Таково состояние эволюционного равновесия систе-
мы, ее самоконтроль и внутренняя стабильность максимальны, тогда как в от-
ношении к внешним воздействиям она минимальна»22. Допускаю, что ученый
верно описал на современном научном языке закономерности эволюции сложных
Csanyi V. General Theory of Evolution. — Budapest, 1982. — P. 97.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
235
систем, сохраняющие свое действие на всех пяти уровнях, однако представляется
очевидным, что если применительно к первым четырем речь действительно мо-
жет идти всего лишь о степени сложности одних и тех же «теорем», то на уров-
не культуры, субстанция которой не чисто материальна, а духовно-материальна,
управляющие ее развитием материальные силы оказываются сцепленными с дру-
гими, природе неизвестными, и — более того! — становятся зависимыми от этих
последних — от свободного целеполагания, которое именно поэтому исторически
изменяется и в каждую эпоху неоднородно, поскольку разные социальные субъ-
екты руководствуются разными интересами, идеалами, ценностями, знаниями.
Второй пример — труд оксфордского профессора зоологии Р.Доукинса
«Эгоистический ген», последняя глава которого, посвященная истории культуры,
названа «Мемы — новые репликаторы». Сам этот изобретенный ученым термин
«мемы»— произведенный от греческого «мимесис» и структурно подобный био-
логическому «репликатору» — гену, говорит об отчетливом понимании ученым
необходимости выявить диалектику общего и особенного, качественно своеобраз-
ного, в законах биологического и культурного наследования. Действительно, «за-
коном всякой жизни является развитие через сохранение, самовоспроизведение
структур», и эту функцию выполняют в истории культуры мемы — мысли, по-
говорки, мелодии, формы одежды, строительных сооружений и сосудов. Подобно
генам, мемы «перескакивают» из мозга в мозг с помощью механизма подражания,
таким образом «размножаются», подобно вирусам проникая в сознание все более
широкого круга людей — скажем, «вера в посмертную жизнь» или «идея Бога»,
иллюстрирует этот тезис Р. Доукинс: «Мы не знаем, как эта идея возникла в об-
щем мемофонде (mempool), вероятно, она не раз рождалась в независимых друг от
друга «мутациях», но знаем, что она воспроизводится в бесчисленном множестве
повторений с помощью высказанного или написанного слова, образов великой
музыки и великого искусства»23; правда, проблемой является вычленение мемов
из целостного текста произведения. Но ученый идет и дальше — он утверждает,
что мемам, как и генам, свойственны такие качества, как «своекорыстие» и «бес-
пощадность», складывающиеся благодаря их конкуренции, соперничеству; вме-
сте с тем, и мемы, и гены могут образовывать сложные ансамбли — как это делает,
например, церковь, объединяя архитектуру храма, обряды, музыку, изобразитель-
ное искусство, письменные тексты24. «Когда мы умираем, — продолжал Р. Доу-
кинс, — мы можем оставить после себя только две вещи — гены и мемы», однако
длительность действия гена невелика — всего несколько поколений для конкрет-
ного ансамбля ген, и если «от Сократа сегодня сохранились лишь один-два гена,
то системы мемов, созданных Сократом, Леонардо, Коперником, Маркони, поны-
не остаются неослабленными»25.
Все же перед ученым не может не возникнуть вопрос — при всей общ-
ности жизни генов и мемов, чем же вторые отличаются от первых? Ответ
23 Dawkins R. Das Egoistische Gen. В. - Heidelberg-N.-Y., 1978. - S. 232-233.
24 Ibid. - S. 223-233.
25 Ibid. - S. 235.
Методологические проблемы современной философии
236
Проблемы методологии
на него поражает своей невнятностью: единственное, что он мог на эту тему
сказать, это то, — что человек способен преодолевать эгоистическое поведе-
ние мемов своим альтруизмом26. И в этом случае представляется очевидным,
что для выявления качественного своеобразия законов наследственности в
культуре недостаточно придумать для ее носителей другое название — хотя
это, несомненно, необходимо, — нужно начинать с изучения того, как и по-
чему общие структуры процессов принимают тут различные формы. Иначе
говоря, как конкретно биологическое превращается в био-социо-культурное.
Неудивительно, что этого не сделали те физики, биологи и математики, ко-
торые открыли общие законы системологии и синергетики, теории инфор-
мации и кибернетики, в ходе изучения материальных систем в природе и в
технике, и что они не располагали необходимыми знаниями духовной жизни
человека, социальной реальности, истории культуры, но это могут и должны
сделать ученые-гуманитарии — психологи, культурологи, социологи, исто-
рики, этнологи, теоретики педагогической деятельности, этики и эстетики,
наконец — гуманитарно-ориентированные философы, т.е. все те, кто про-
фессионально владеет накопленным за несколько миллионов лет существо-
вания человечества «материалом» его бытия. В полной мере разделяя точку
зрения Е. Н. Князевой и С. П. Курдюмова, что синергетика — это не просто и
не только новая научная дисциплина, но новый «стиль мышления», характе-
ризующий «постнеклассическую науку», поскольку он является «некоторого
рода синтезом позитивных элементов детерминистской и вероятностной кар-
тин мира»27, автор настоящего исследования считает необходимым развивать
синергетику в направлении освоения ею наиболее сложных — антропо-социо-
культурных — систем и процессов их самоорганизации.
Научная мысль и философская методологическая рефлексия оказались
ныне в ситуации, которая назревала на протяжении всего прошлого столетия, —
на языке синергетики ее называют бифуркацией (Е. Н. Князева и С. П. Курдю-
мов остроумно сравнили ее с позицией сказочного героя на развилке дорог и со
структурой мифологического мирового древа): суть ее состоит в необходимости
выбора той или иной методологической ориентации — либо на теоретический спо-
соб мышления, идеальные модели которого предоставляют науки, и идти по пу-
ти И. Канта и Г. Гегеля, осваивая достижения современной научной мысли, либо на
художественно-образный, поэтически-исповедальный способ осмысления жизни,
идя по пути С. Кьеркегора и Ф. Ницше, — так, как это делает постмодернизм,
ориентацию которого — не на науку, а на поэзию, точно определил такой компе-
тентный судья, как Ж. Делез.
Само собою разумеется, что если оба эти пути устойчиво и широко представле-
ны в философской мысли XX в. — скажем, в контроверзе «Хайдеггер — Хабермас»
26 Dawkins R. Das Egoistische Gen. В. - Heidelberg-N.-Y., 1978. - S. 236-237.
27 Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. —
М., 1994. -С. 12-13.
Раздел II. Системный подход и синергетика
237
в Германии, или «Деррида — Дюфрен» во Франции, или «Подорога — Сагатовский»
в нынешней России, — значит, оба они отвечают потребностям современной куль-
туры и должны рассматриваться как проявление в культуре действия «принци-
па дополнительности». Поэтому не могу не оспорить распространенное и на
Западе, и в России позитивистское представление о «смерти философии», во
всяком случае, — в том виде, какой она имела в классической «метафизике»,
т. е. во всеохватывающих онтологических, мировоззренческих и методологи-
ческих системах — этому представлению противостоит достаточно активное,
хотя, несомненно, все еще менее популярное интеллектуальное движение,
ориентирующее философию на сохранение врожденных ей качеств научного
мышления, с учетом того, что его непозволительно сводить к физической или
математической модели и что к научно-познавательным функциям сущность
философии не сводится. Помимо ссылок на деятельность в данном направ-
лении многих видных отечественных философов, приведу как симптоматич-
ный пример изданный в 1992 г. во Франции сборник статей 14 видных евро-
пейских ученых и философов, начиная с И. Пригожина, обсуждавших четыре
проблемы: «Человек и природа. Проблема природы человека. Человек лицом
к универсуму. Человек и жизнь». Авторы предисловия, названного «К ново-
му видению мира», утверждали: отличие современной ситуации — в том, что
«в нашем обществе видение мира определяется уже не религией, а наукой» и
что «новая наука» должна преодолеть былую раздробленность научного зна-
ния, исходя из понимания предмета изучения как «целого, а не простой сово-
купности частей»28. В заключении, написанном известным членом Римского
клуба Э. Ласло, философом, разделяющим идеи теории систем и синергетики,
говорилось: наука будущего станет «холистической наукой», поскольку «бу-
дет гораздо больше сосредоточена на ансамблях, чем на частях»29. Еще один
пример — изданный в 1993 г. в Германии сборник диалогов крупнейших уче-
ных и деятелей культуры — И. Пригожина, Г. Фритча, Ст. Лема и ряда других,
составители которого так сформулировали цель этого издания: содействие
выработке «нового единства наук и философии», основанного на «междисци-
плинарной совместной работе, в которой философии принадлежит не менее
важная роль, чем религии...»30
В предлагаемой вниманию читателя монографии выражена и последова-
тельно проведена аналогичная позиция — признание родственности фило-
софского дискурса научному мышлению, при ясном понимании их суще-
ственных различий в целом ряде отношений. Родственность же эта опирается
на господство абстрактно-теоретического, а не образно-метафорического,
мышления, поскольку законы бытия могут быть осознаны именно как законы
и, соответственно, сформулированы только на теоретическом языке. В этой
28 L'Homme face a la science. Un enjeu pour la planete? — P., 1992. — P. 8, 17.
29 Ibid. - P. 224.
30 Grenzgespache: Dreizehn Dialoge uber Wissenschaft. Hrsg. Von A. Reif und R. R. Reif. Srutt,
1993. - S. 7.
Методологические проблемы современной философии
238
Проблемы методологии
связи я хотел бы особенно высоко оценить последнюю, опубликованную уже
после его смерти, книгу выдающегося ученого и мыслителя Н. Н. Моисеева
«Универсум. Информация. Общество»31, обобщившую долгий путь его фило-
софских по своему масштабу размышлений и обращенную к молодежи как своего
рода интеллектуальное завещание людям XXI века — не случайно предисловие
к этой замечательной книге начинается такими словами: «Я надеюсь, что уже в
ближайшее время возникнет представление о необходимости пропедевтического
курса «Современное миропонимание». Кризис во взаимоотношениях Природы
и общества стремительно нарастает, и образование должно далеко выходить за
рамки узкого профессионализма. Современный человек должен видеть мир в его
целостности. Только представление об общей логике развития того мира, в кото-
ром мы живем, поможет нам избежать катастрофических последствий кризиса,
который неумолимо надвигается. А может, и избежать этого кризиса!»32 И далее,
объясняя, почему он, представитель самой конкретно-точной и одновременно са-
мой абстрактно-отвлеченной от «наличного бытия» науки — математики, пришел
к своеобразной разработке таких философских по сути концепций, как теория
систем, теория самоорганизации, синергетика, — сам он предпочитал называть
это «направление мысли» всеобщим эволюционизмом33,— Н. Н. Моисеев ставил
вопрос об исторической необходимости современной науки изменить свою мето-
дологическую ориентацию:
«В науке всегда существовали две тенденции. Одна — это стремление к
специализации: понять «все больше о все меньшем». Она отвечает сиюминут-
ным потребностям практики. «Другая тенденция — увидеть большее, прене-
брегая меньшим». Она отвечает стремлениям человека увидеть целостность
того мира, в котором мы живем. И, значит, заглянуть в будущее, опуская не-
которые детали, заменяя микроскоп телескопом. Сегодня происходит гипер-
трофированное развитие первой тенденции, что препятствует формированию
целостного видения образа современного мира. В данной работе делается по-
пытка развития второй тенденции, что отвечает моему замыслу обсуждать
мировоззренческие универсалии»34.
Могу лишь добавить, что в нашей стране освобождение от многолет-
него диктата деформированного В.И.Лениным и вульгаризированного
И.В.Сталиным марксизма, открытие многоцветья Западной философии вы-
звали такую сумятицу в философских и околофилософских умах, что реше-
ние «врожденных» философскому мышлению мировоззренческих проблем
стало многим молодым людям казаться чем-то устаревшим, несовременным
и подменялось теоретически безответственным эссеистским маргинализмом,
когда «современным» признается, говоря языком Н. Н. Моисеева, стремление
говорить «все меньше о все меньшем».
31 Моисеев Н.Н. Универсум. Информация. Общество. — М., 2001.
32 Там же. — С. 33.
33 Там же. - С. 14.
34 Там же.-С. 13.
Раздел II. Системный подход и синергетика
239
Вот почему, сколь бы существенны ни были мои разногласия с В. Н. Сагатов-
ским, отступающим в ряде теоретических позиций от принципов последователь-
ного рационализма и системного мышления, должен признать истинно современ-
ным сам замысел его «Философии развивающейся гармонии»35, возвращающий
философии ее главную культурную функцию.
35 Сагатовский В.Н. Философия развивающейся гармонии. — СПб., 1997-1999.
Методологические проблемы современной философии
240
Проблемы методологии
О СФЕРЕ ДЕЙСТВИЯ И ГРАНИЦАХ
ЦИКЛИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ ПРОЦЕССОВ
САМООРГАНИЗАЦИИ ПРИРОДНЫХ
И АНТРОПО-СОЦИО-КУЛЬТУРНЫХ СИСТЕМ (2002)
1. Понятие «цикл» имеет два значения: 1) закономерно развивающийся и за-
вершенный процесс; 2) многократное повторение отрезка процесса. Оба типа ци-
кличности увидены человечеством в природе в глубокой древности: с одной сторо-
ны, в ритме бесконечно повторяющейся смены дня и ночи, времен года, умирания
и возрождения растительности; с другой — в завершенности процесса существо-
вания каждого животного и человека по закону «рождение — жизнь — смерть».
В дальнейшем желание познать закономерности социокультурных процессов
выразилось в перенесении на них законов природы: в одном случае, структу-
ры бытия организма (наиболее яркий пример — «теория локальных цивилиза-
ций» О. Шпенглера); в другом — природных ритмов «умирание — возрождение»
(вплоть до использования самого понятия «Возрождение» как категории истории
культуры и искусства). Подобные экстраполяции объясняются структурой самой
познавательной деятельности — перенесением очевидного, уже известного, более
простого на более сложное и еще не познанное.
В XIX в. эта логика была превращена позитивистской эпистемологией в
принцип так называемой «редукции» — сведения сложного к простому: соци-
ального к физическому и биологическому, психологического к физиологиче-
скому, духовного к материальному, человеческого к животному, в конечном
счете — высшего к низшему. Это влечет за собой необходимость преодоления, с
одной стороны, все еще сильной позитивистски-редукционистской парадигмы,
а с другой — реакции на нее гуманитарного знания, принципиально противо-
поставляющего себя естественным наукам, — как это сделали еще в начале
XX в. В.Дильтей, В. Виндельбандт и Г. Риккерт в методологической антитезе
«наук о природе» и «наук о культуре» (или «о духе»), а в середине XX в. Ч. Сноу
в антитезе «двух культур» — science и вообще вненаучных humanities. Это ста-
новится возможным благодаря приобретающему парадигмальное значение в
пост-неклассическом научном мышлении системном подходе и синергетиче-
ском понимании закономерностей процессов самоорганизации диссипативных
систем. Между тем инерция позитивистского редукционизма все еще порож-
дает стремление распространять циклические модели природных процессов на
развитие культуры и искусства и даже объявлять это открытием синергетики,
хотя «маятниковый эффект» был в этом смысле применен в социальной психо-
логии и в искусствознании за сто лет до рождения синергетики и к ней никако-
го отношения не имеет: Ч.Дарвин назвал такую структуру процесса «началом
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
241
антитеза», а после открытия Г. Вельфлиным структурной оппозиции стилей
«Ренессанс — барокко» историки искусства — от Э. Кон-Винера1 и А. Фосильона2
до В. Г. Власова3 — распространяли ее как некий цикл на весь ход развития худо-
жественной культуры. Правда, подчас этот цикл в пространственных искусствах
трактовался не как диада, а как триада «конструктивное — декоративное — орна-
ментальное», а ряд современных исследователей говорит о «своего рода "вечной
повторяемости"» в истории культуры и искусства триады «"доклассическое —
классическое — постклассическое" в музыке и триптиха: "лирическое — эпиче-
ское — драматическое" в литературе. Существует также тезис об общей динамике
искусства, соответствующей последовательности: "древнее — классическое — де-
кадентское", применимой ко всем типам культуры»4, но это не меняет существа
данной концепции, как и различение А. С.Дриккером «длинноволновых» и «ко-
ротковолновых» циклов5.
2. Естественно, что при этом возникал вопрос: на какие бы наблюдения ни
опирались подобные трактовки истории искусства, каковы теоретические осно-
вания для перенесения закономерностей движения материи на закономерности
развития духовной деятельности человека, т.е. для уподобления развития ис-
кусства механическому процессу качания маятника, а в пределах каждого типа
культуры шпенглерианского уподобления ее эволюции свойственному биологи-
ческому организму «бытию-к-смерти», по трагическому пониманию экзистенци-
алистами человеческого бытия?
Такое основание ряд теоретиков вслед за С. Ю. Масловым нашли в открытии
функциональной асимметрии человеческого мозга6. Эта асимметрия, действи-
тельно, имеет многосторонние культурные последствия в ряде структурных отно-
шений — в объяснении особенностей тендерной психологии; различий западного
и восточного типов ментальности; в отмеченной еще И. П. Павловым и обосно-
вываемой в наше время Е.Л.Фейнбергом противоположности художественно-
го и научного типов мышления; эволюции духовной основы Западного мира от
средневековой традиционной культуры к персоналистской культуре Нового вре-
мени; развития психической деятельности индивида от детства к взрослости — но
сама по себе эта асимметрия не может объяснить необходимости смены левополу-
шарной и правополушарной доминант в историческом развитии художественного
творчества и культуры в целом.
1 Кон-Винер. История стилей изобразительных искусств. — М., 2000. — С. 213.
2 Фосильон А. Жизнь форм.
3 Власов В. Г. Стили в искусстве. Словарь. Т. 1. — СПб., 1995. — С. 22—24.
4 ПолакФ. Образ будущего // Впереди XXI век: перспективы, прогнозы, футурологи.
Антология современной классической прогностики. 1952—1999. — М., 2000. — С. 208-209.
п См. авторефераты его диссертаций «Информационный подход к проблеме цикличности
в европейском искусстве Нового времени». — М., 1994, и «Эволюция культуры: информацион-
ный отбор». — М., 2001.
6 МасловСЮ.Асимметрия познавательных механизмов и ее следствия // Семиотика и
информатика. Вып. 20. — М., 1983.
О сфере действия и границах циклической структуры процессов самоорганизации...
242
Проблемы методологии
Неубедительны и попытки обосновать циклическую повторяемость структур
обращением к синергетике7, ибо трактовка процесса самоорганизации системы как
изменяющихся отношений «порядка и хаоса», по терминологии И. Пригожина,
или, в других категориях, «симметрии и диссимметрии», или «центробежных и
центростремительных сил», или «гармонии и дисгармонии», выведенная в ходе из-
учения динамики физических систем, не может быть механически перенесена на
развитие систем, на несколько порядков более сложных. Конечно, простое всегда
содержится в сложном, но в преобразованном виде, ибо подчиняется интересам
этого сложного целого — так биогенетические закономерности действуют и в бы-
тии человека, но уже не в том виде, в каком они действуют в жизни животных.
Кажется очевидным, что ни циклическое чередование дня и ночи, времен года, ка-
чание маятника, или же те процессы, которые Гегель определял как «отрицание
отрицания», не могут определять существо социокультурных процессов — логику
развития нравственного, эстетического, художественного сознания, формирование
человеческой психики, методологию педагогической деятельности. В частности,
история искусства, которое принадлежит к числу наиболее сложных — сверхслож-
ных — систем, не может быть «измерена» мерками смены дня и ночи, в какую бы
архисовременную и высоконаучную терминологию теории информации или си-
нергетики эта модель ни облекалась.
Потому повторю уже высказывавшееся мной предложение заменить си-
нергетическое понятие «бифуркация» при характеристике антропо-социо-
культурных процессов, понятием «полифуркация», ибо строение этих систем
не бинарно, а N-арно, и, соответственно, в критических ситуациях — так назы-
ваемых «точках бифуркации» — перспектива развития системы оказывается
не раздвоенной, а более или менее широким спектром траекторий, и заранее
неизвестно, какая из них будет избрана, — во всяком случае, тут нет фатальной
предопределенности «начала антитеза».
Задача состоит, следовательно, в том, чтобы конкретизировать постановку
проблемы цикличности применительно к системам разного уровня сложности..
3. В качестве гипотезы, требующей обсуждения, предлагаю различать четыре
типа систем:
— простые системы, или механические, — свойственные неорганической при-
роде, от планетарных систем до календарных, и подчиняющиеся тем же
законам технические сооружения;
— сложные системы, или органические, — присущие живой природе, от расте-
ний до организмов высших животных, тоже однородные по своему составу,
но биологический субстрат определяет бытие данных систем как переход
от циклического повторения противоположных состояний «расцвет — увя-
дание» к одноразовому существованию организма, законом бытия которо-
го является развитие, а не циклическое многократное возвращение одного и
того же состояния,
См.: ВасильковаВ. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. — СПб., 1999.
Раздел II. Системный подход и синергетика
243
— сверхсложные системы, или антропо-социо-культурные, —разнородные по
своему составу, поскольку в них скрещиваются специфические свойства
природы, общества и воплощенной в культуре человеческой деятельно-
сти, и многоуровневые, поскольку взаимосвязанные их компоненты — био-
логический, социальный и культурный — образуют многослойную и меня-
ющую соотношение этих слоев структуру;
— наконец, супер-сверхсложные системы — бытие личности, реальной и вос-
созданной в художественных образах. Выделение этого типа систем мо-
тивируется тем, что «личность» отличается от «человека» не только еди-
ничностью своего реального бытия — понятие «человек» обозначает род
живых существ —, но и уникальностью ее духовного мира, поведения и
творческой активности; это выражается в таком атрибутивном свойстве
личности, как свобода выбора ею своих ценностей, а тем самым обусловли-
ваемых ими поступков, форм деятельности; тем самым личностная форма
бытия человека оказывается безгранично многообразной, как и особенно-
сти ее развития, проявляющиеся в ее уникальной биографии. Что же ка-
сается художественного образа как системы того же уровня сложности,
то с тех пор, как личность стала предметом художественного познания и
осмысления, образы искусства оказывались ее портретами, более того —
«двойными портретами», — и изображаемой личности, и личности созда-
теля этого портрета.
4. Цикличность как многократная повторяемость есть оптимальный способ
самоорганизации динамического бытия простых систем, именно потому, что их
движение не становится развитием: по словам осмыслившего этот закон природы
Пифагора: «Все, что некогда произошло, через определенные периоды времени
повторяется снова, а нового нет абсолютно ничего», а по суждению Экклезиаста:
«Все возвращается на круги свои», тогда как законом бытия животного стано-
вится цикличность в другом смысле этого понятия — в смысле завершенности
существования каждой особи, жизнь которой есть движение от рождения к смер-
ти. Между тем уже Аристотель, определив человека как «zoon politikon», выявил
его природно-социальную гетерогенность, Гоббс сделает это же по отношению к
обществу, а Гердер по отношению к культуре.
Многократное повторение одной и той же структуры есть простейшая форма
самоорганизации процесса, оттого она и свойственна неорганической природе, ра-
боте простых механизмов и моделируется орнаментальными структурами в про-
странственных искусствах. Цикличность в смысле завершенности процесса — от
рождения системы до ее саморазрушения — есть закон на порядок более слож-
ных — биологических — систем. Переход к анализу развития сверхсложных систем
исключает возможность применения обеих моделей как детерминант их разви-
тия, потому что в них материальное — физическое и биологическое — содержание
либо вообще отсутствует, либо «снято» силами иной природы — культурными
и социальными. Неудивительно, что великий философ, сформулировавший за-
кон «отрицания отрицания», обосновывающий именно цикличность развития,
О сфере действия и границах циклической структуры процессов самоорганизации...
244
Проблемы методологии
в анализе закономерности развития искусства показал его однократное, а не
многократно-повторяющееся, действие в исторической триаде художественных
стилей «символический — классический —романтический»] столь же закономерно,
что Г. Вельфлин не сделал оппозицию «Ренессанс — барокко» структурной еди-
ницей циклического развития всей истории искусства — это сделали его после-
дователи, которые, как известно, часто бывают «большими роялистами, чем сам
король». Циклическая модель экономического развития, выстроенная Н.Д.Кон-
дратьевым, могла адекватно его смоделировать потому, что речь шла о сравни-
тельно простом процессе, динамика которого сводится к чисто количественным
изменениям его бинарной структуры «подъем — падение», «повышение — пониже-
ние»^] но эту модель неправомерно распространять на развитие более сложных,
гетерогенных, духовно-материальных, систем — искусства, культуры, целостного
бытия общества. Разумеется, и в развитии этих систем имеется количественный
аспект — поэтому для его выявления, осуществленного, например, В. М. Петровым
на материале истории искусства, есть основания —, но неправомерно абсолюти-
зировать этот частный аспект историко-художественного процесса и считать его
определяющим в данном процессе.
5. Даже если понимать, что открытая Г. Вельфлином антитеза двух стилей
значима не сама по себе, а по выражаемой ею противоположности двух социаль-
но-психологических структур, то и тогда проблема «Ренессанс — барокко» не
может считаться решенной, поскольку содержание искусства не сводится к вы-
ражению таких психологических состояний, как гармоническое и драматическое
жизнеощущения; эмоциональная выразительность принципов пластического
формообразования, при всей своей информационной и суггестивной значимости,
является только компонентом многогранной структуры художественного произ-
ведения. Поэтому каждому, кто видит в этом произведении нечто большее, — и го-
раздо большее! —, чем ту или иную пространственно-пластическую конструкцию
или эмоционально-выразительную форму, очевидно, что история искусства не мо-
жет быть сведена к смене «закрытой» и «открытой» типов формы, плоскостной и
глубинной композиций, доминанты рисунка или колорита и т.д. Неудивительно,
что представители таких искусствоведческих методологий, как «Kunstgeschichte
als Geistesgeschichte», или «иконологического» анализа, или «социологии истории
искусства», ставившие в центр внимания духовно-содержательные стороны це-
лостного художественного «текста», никакой цикличности в истории искусства
не обнаруживали — ведь цикличность эта порождалась изменениями материаль-
но-пространственной стороны искусства, а не его духовной содержательности^.
А то, что история формообразования оказывалась сменой именно двух противо-
положных структур, объясняется реальным наличием конструктивных возмож-
ностей творчества — создаваемая композиция может быть или симметричной,
или асимметричной, плоскостной или глубинной, высотной или распластанной,
конструктивной или деструктивной. Вполне естественно, что такая трактовка
8 См. статью ученого «Большие циклы конъюнктуры» в сб.: Кондратьев Н. Д. Избр. соч. —
М., 1993.
Раздел II. Системный подход и синергетика
245
истории искусства уподобляет ее движению моды, вариационный диапазон кото-
рого сводится к «выше — ниже», «шире — уже» и т.п., истории живописи, музы-
ки, поэзии... Логика смены стилей одежды в большинстве случаев определяется
факторами чисто эстетическими или даже экономическими, а не требованиями
художественной образности, в которой эстетический фактор формообразования
присутствует лишь как частный момент сложного целого — художественно-об-
разного способа освоения человеком действительности9. Даже если иметь в виду,
что структура других форм культуры проще, чем структура искусства, она доста-
точно сложна для того, чтобы развитие науки, идеологии, философии, тем более
культуры в целом, не могло быть сведено к «маятниковому» эффекту, управляю-
щему процессами самоорганизации в гомогенных и бинарных по структуре систе-
мах, а в системах гетерогенных такой эффект может иметь место только в одном
измерении — и не определяющем! — систем данного типа.
Применительно к динамике систем такого уровня сложности следовало бы
вообще говорить не о состояниях бифуркации, предполагающей раздвоение тра-
екторий движения — понятие это закономерно получено при изучении процессов
самоорганизации простых — физических — систем, а о яояифуркации и соответ-
ственно, о лшоголинейном, а не просто «нелинейном», движении. Характернейший
пример — неравномерность социокультурного развития Европы в Новое время,
выразившееся, в частности, в том, что экономически и политически отсталая
Германия могла в XVIII в. породить философское движение от Лейбница к Канту,
художественное движение от драматургии Лессинга к «Штурм унд дрангу», ве-
ликое музыкальное творчество, а Англия, свершавшая уже свою промышленную
революцию, наметившую пути дальнейшего развития человечества и научно его
обосновавшая созданием новой науки — политической экономии, в духовной
жизни общества не дала человечеству ничего равнозначного тому, что в XVII в.
было сотворено Шекспиром, Бэконом и Уинстенли. Неравномерность развития
свойственна и художественной культуре — разные виды искусства, разные жанры
каждого вида обладают собственным ритмом развития, что приводит к изменени-
ям лидирующих и маргинальных позиций каждого вида и жанра в историко-ху-
дожественном процессе.
6. Смена циклической модели развития общества и культуры линейно-про-
грессивной моделью была порождена изменением практически-производственной
основы существования европейского общества (земледельческие цивилизации
Востока сохраняли до наших дней верность циклическому взгляду на историю) —
радикальные и все более быстрые изменения бытия и сознания, происходившие
в Европе в Новое время, не могли не привести к преодолению наивного представ-
ления о закономерности круговращения исторического процесса, поскольку оно
означало признание стабильности социального бытия и ее порождения некоей
Божественной силой. В XIX-XX вв. влияние позитивистского мышления прово-
9 Структуру этого целого докладчик подробно описал в кн.: Эстетика как философская
наука. - СПб., 1997.
О сфере действия и границах циклической структуры процессов самоорганизации...
246
Проблемы методологии
цировало культурологическую мысль на сознательное уподобление циклической
хроноструктуре бытия растительного мира истории общества и культуры. К тому
же тот или иной принцип формообразования мог характеризовать искусство це-
лой эпохи только в традиционных культурах, в силу присущего им нормативизма
и даже жесткой религиозной канонизации определенных стилевых структур, а на-
чиная с XVII в. в истории европейского искусства вытеснение традиционализма
персоналистским типом культуры привело к тому, что противостояние стилей из
диахронического превращалось в синхроническое10. Духовное единство — конеч-
но, относительное, как все в культуре —, отличало Возрождение, поскольку весь
его пафос состоял в противостоянии Средневековью, поэтому различия между
искусством Рафаэля и Тициана, Ботичелли и Леонардо да Винчи, Донателло
и Микеланджело, Бокаччо и Петрарки оказывались второстепенными и част-
ными; однако уже в XVII в. это единство стало распадаться, и основной кон-
фликт перемещался в современное состояние творчества — в противостояние
современных явлений: например, во Франции — классицизма и реализма, затем
творчества «пуссенистов» и «рубенсистов»; в Испании — религиозного барокко
Рибейры и светского реализма Веласкеса, «плутовского» жанризма и реалисти-
ческого гротеска Сервантеса; в Голландии — двух ветвей реализма, представлен-
ных философским монументализмом Рембрандта и бытовым жанром, пейзажем,
натюрмортом «малых голландцев»; в общеевропейском масштабе — противопо-
ложностью Корнеля и Шекспира, как в философии Декарта и Бэкона; в XVIII в.
к этим творческим коллизиям добавились эстетические и этические устремления
рококо, сентиментализма, предромантизма...
В XIX—XX вв. в Европе, с подключившимися к ней на Востоке Россией, а
на заокеанском Западе США, не только сохранялось это превращение диахронии
в синхронию, но предельно обострялось противостояние противоположных ми-
ровоззренческих, эстетических, художественно-творческих установок; оно охва-
тывало все сферы культуры, включая, естественно, ее художественное самосоз-
нание — условно называю эти установки «романтической» и «позитивистской»;
они видоизменялись на протяжении обоих столетий — первая шла от романтизма
начала XIX в. через эстетизм парнасцев к символизму, экспрессионизму, сюрреа-
лизму, абсурдизму, вторая — от социально-аналитического реализма к натурализ-
му и импрессионизму, неореализму и мифологическому реализму, но изменения
эти не заключали даже намека на цикличность, не только «длинноволновой, но
и «коротковолновой» — логика творчества стала совсем другой: В. Кандинский
и К. Малевич были современниками.
Удерживавшаяся искусствознанием XX в. традиционная линейная трактов-
ка соотношения стилей: ренессанс — барокко, классицизм — романтизм — реа-
лизм — натурализм, — была некоей идеализацией уже терявшей силу диа-
хронической структуры историко-художественного процесса и недооценкой
10 Этот процесс описан мной в работе «Введение в историю мировой культуры». Кн. 1-2.
-СПб., 2001-2002.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIUIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
247
синхронии — историкам казалось, что каждая эпоха, как следовало из концеп-
ций Ф. В. Шеллинга и Г. В. Гегеля, О. Конта и Л. Моргана, выражает себя в еди-
ном стиле культуры, который противостоит предыдущему и будет вытеснен по-
следующим. Только французские историки эпохи Реставрации и оценивший
их позицию К. Маркс совместили такой эволюционный взгляд с пониманием
расколотости, внутренней конфликтности каждой фазы истории (идея клас-
совой борьбы как движущей силы социально-исторического процесса). Такой
взгляд не был, однако, распространен на историю искусства, которую и в XX в.
продолжали описывать чисто эволюционно тем более что свести ее хаотическое
состояние в это время к смене стилей было немыслимо. В результате историзм
в его классическом смысле, как постижение закономерно развивающегося про-
цесса, вырождался в «хронологизм», т.е. в простое описание последовательности
конкретных художественных — и мнимо-художественных — явлений...
7. В конечном счете, в искусствознании и культурологии XX в. пришли к
противостоянию циклической трактовке историко-культурного и историко-ху-
дожественного процессов трех альтернативных методологий: шпенглеровскои
концепции «локальных цивилизаций», варьировавшейся и более строго исто-
рически мыслившим А.Тойнби, и «космистом» Л.Н.Гумилевым; концепции
историков-марксистов, рассматривавших процессы исторического развития
культуры и искусства как отражение социально-экономического, «формаци-
онного» развития (например, А. Хаузером); отрицавшим наличие каких-либо
закономерностей развития искусства, культуры, самого общества эмпирико-
хронологическим описанием конкретной «фактуры» сменявших друг друга уни-
кальных явлений, фактов, творений. Синергетическая трактовка этих процессов
еще не выявила своих преимуществ в конкретном исследовании данных процес-
сов — обсуждение первого опыта решения данной задачи, который был сделан
докладчиком во «Введении в историю мировой культуры» (СПб., 2001-2002),
только началось на конференции в Петербурге в январе 2002 г., и хотелось бы
надеяться, что его продолжение продвинет наше понимание эвристических воз-
можностей синергетики в данной области.
8. Как было отмечено и объяснено, самой сложной системой — супер-сверх-
сложной — является личность как особый уровень развития человека, на кото-
ром он обретает свободу выбора своих жизненных ценностей и ищет способы
их претворения в своем поведении и деятельности. Хотя в разных социальных
и культурных обстоятельствах свобода личности как ее атрибутивное свойство
в той или иной степени ограничена — в культурах традиционного типа она рас-
ценивается как своего рода «диссидентство» и только в позднем Средневековье
в Европе положение стало радикально меняться, осознанное в формуле: «воздух
города делал человека свободным», а как общее политическое и юридическое
требование только Великая французская революция провозгласила «свободу»
вместе с «равенством и братством» основными социальными ценностями —, все
же, с философско-антропологической точки зрения, свобода есть атрибут бытия
человека, отличающий его от бытия животного (употребляемое в физике понятие
О сфере действия и границах циклической структуры процессов самоорганизации...
248
Проблемы методологии
«свобода воли электрона» есть, разумеется, всего лишь метафора, подобная мно-
гим другим аналогичным перенесениям человеческих качеств на жизнь живот-
ных, начиная от метафор обыденной речи «пение» птицы или «любовь» самки к
детенышу и кончая научными терминами «зоосемиотика» и «социобиология»).
Особое значение выявление специфики личности как системы для понима-
ния закономерностей истории искусства состоит в том, что со времен выхода ху-
дожественного творчества из коллективно-анонимного фольклора, а в культуре
Возрождения — его освобождения от власти традиций и канонов, именно в ис-
кусстве личность обретала практически безграничную свободу самовыражения,
вплоть до пренебрежения к законам существования материального мира — от-
ношениям пространства и времени. Эта свобода, провозглашенная романтиками,
достигла кульминации в культуре Модернизма, которая сделала главным крите-
рием искусства — или «анти-искусства», как часто называли его современники,
не только в Советской стране, но и на Западе, — оригинальность артефакта, что
не могло не изменить радикально понимание самой природы художественного
творчества. Но и эта гипертрофия личностного начала не опровергает сделанный
выше вывод — невозможность изучения истории искусства, игнорируя личност-
ный фактор, ибо если историю науки и философии можно изучать как «историю
идей», безотносительно к их индивидуально-личностным вариациям, не говоря
уже об истории техники или экономики, то провозглашенный Г. Вельфлином ме-
тодологический принцип построения «истории искусства без имен» оказался не-
состоятельным - произведение искусства уникально потому, что порождено уни-
кальностью духовного мира создавшей его личности.
Разумеется, свобода личности и ее активность играют огромную роль не
только в искусстве, но во всех сферах культуры и общественной жизни, и все же,
как бы ни была велика роль Иисуса Христа, Магомета, Лютера, Коперника, киев-
ского князя Владимира, Петра Великого, Менделеева, Гегеля, Маркса, Эйнштей-
на, — она несоизмерима со значением личности великого художника в истории
художественной культуры, а подчас и культуры в целом, потому что его личность
воплощается в его творчестве, которое, что бы он ни изображал, оказывается его
«автопортретом».
9. Поскольку личность является не врожденным качеством индивида, а ре-
зультатом онтогенетического процесса ее формирования, этот процесс должен
быть осмыслен с позиций синергетики, но не циклично в обоих смыслах этого
понятия. Правда, известный наш психолог Д. Б. Эльконин сделал однажды по-
пытку циклической интерпретации биографии человека, обнаружив в ней много-
кратную смену доминант предметной деятельности и общения, однако признания
эта схема не получила, и неудивительно. С другой стороны, экзистенциалист-
ское определение человеческой жизни как «бытия-к-смерти», т.е. завершенного
цикла, трактует ее чисто биологически, ибо, с точки зрения культурологической,
творческая личность продолжает существовать в плодах ее деятельности и после
ее смерти, и в каждую эпоху понимается по-своему, утверждая тем самым неза-
вершенность своего духовного бытия. Хорошие перспективы таятся в синерге-
Раздел II. Системный подход и синергетика
249
тическом осмыслении онтогенеза и потому, что позволяют рассмотреть его как
нелинейный процесс, который на каждом этапе раскрывает перед индивидом опре-
деленный спектр возможных траекторий развития замысла] выбор одной из них,
с этой точки зрения, объясняется притяжением аттрактора — будущим, каким
оно представляется художнику.
Эта закономерность определяет не только жизнь художника как «бытие-к-
бессмертию», но и процесс создания каждого его произведения не как циклически
развивающийся процесс, а как непрерывный целенаправленный выбор из несколь-
ких возможных вариантов развития и воплощения замысла оптимального, а он,
как образ будущего произведения, становится аттрактором, детерминирующим
этот выбор. Таким образом, «биография» отдельного художественного произве-
дения, как и творческая биография художника в целом, разомкнута в будущее и
не имеет завершения.
10. Художественный образ личности является второй формой бытия супер-
сверхсложной системы, потому что в европейском искусстве Нового времени он
стал способом осознания этого удивительного социокультурного феномена; у ис-
токов создания образной модели личности стоит драма Софокла «Царь Эдип»,
герой которой пытался вырваться из подчинения воле богов; после двухтыся-
челетнего подавления свободы личности религиозной идеологией и, соответ-
ственно, отсутствия образов свободной личности в средневековом искусстве эта
направленность художественного творчества была восстановлена — так Гамлет
мучительно искал решение проблемы «Быть или не быть?», так европейское ис-
кусство Нового времени создавало одну за другой психологические вариации на
эту тему — в биографическом романе XIX-XX вв., создававшем образы «героев
своего времени» как жаждущих и ищущих свободы психологически углубленных
личностей. В конечном счете, именно это обеспечило всемирную известность рус-
ской литературы.
11. Если на протяжении всего существования традиционной культу-
ры в ее художественной подсистеме закономерно господствовал, говоря по-
нятием И. Пригожина, «порядок» — т.е. единый стиль, а начиная с эпохи
Романтизма нарастали силы «хаоса», ставшие безраздельно господствующи-
ми в Модернизме XX в., и если в последней трети ушедшего столетия воз-
никла реакция на Модернизм в виде Постмодернизма, то происходило все
это не в результате требований некоей фатальной силы «циклизма», «отрица-
ния отрицания», возвращения к прошлому, а потому, что в искусстве история
культуры находила свое самосознание. XX век доказал, что, с одной стороны,
абсолютизация свободы личности, ведущая к господству хаоса, разрушающе-
го единство человечества перед лицом экологической и генетической угро-
зы самому его существованию, а с другой — уничтожение свободы личности,
личности художника, в частности в тоталитарных обществах — и советском, и
фашистском, и талибанском, — в равной мере губительны, и что потому необ-
ходимы поиски возможного равновесия между правами личности и интереса-
ми человечества. В этом направлении и движется искусство, нащупывая, как
О сфере действия и границах циклической структуры процессов самоорганизации...
250
Проблемы методологии
оно всегда и делало, возможности и способы достижения этой цели, и есть все
основания полагать, что в обозримом будущем оно будет развиваться имен-
но в этом направлении, а не возвращаться к «абсолютному порядку» единого
стиля или к «абсолютному хаосу» утраты даже индивидуального стиля в ре-
зультате превращения свободы в произвол.
IIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
251
Формирование личности
как синергетический процесс (2004)
1
В наши дни все еще приходится доказывать, что открытия синергетики от-
носятся не только к сфере физико-математического знания, но, как то и предска-
зывали основоположники этой дисциплины, распространяют свое действие на
развитие культуры во всех ее проявлениях. Это означало, что синергетика пре-
тендует на статус философской, а не физической, теории, и неудивительно, что
она вызвала живой интерес у философов, как и у представителей многих областей
гуманитарного знания1. Все же до сих пор мы встречаемся со скептическим от-
ношением многих гуманитариев к эвристическим возможностям синергетики в
познании запредельных природе сфер бытия, поскольку серьезных позитивных
результатов ее применение к анализу человека, общества, культуры еще не дало.
Но если в сфере так называемой «социальной синергетики» и синергетическом
осмыслении общих социокультурных процессов перечисленными авторами уже
сделаны значительные шаги, то в применении к такому своеобразному феномену,
как личность, не сделано еще почти ничего.
Это связано, несомненно, с непреодоленной поныне неопределенностью по-
нимания содержания понятия «личность»: не стану приводить множество приме-
ров — для этого нет места в небольшой статье —, ограничившись тем, что отмечу
наиболее распространенные неадекватные ее отождествления — то с «человеком»,
то с «индивидом», лишающие понятие «личность» собственного и специфическо-
го содержания; отмечу и то, что это содержание признается то чисто психологиче-
ским, то социологическим, то юридическим, исходя из частного угла зрения той
или иной науки2, или из этимологии самого слова «личность» в его греческой и
древнеримской праформах3.
Не рассматривая эту историю, обращу лишь внимание на то, что после по-
явления данного понятия в арсенале философско-антропологических катего-
рий Хр.Вольф счел основным атрибутом личности «самосознание», а И.Кант
ввел понятие «личность» в свой знаменитый нравственный категорический им-
ператив: «Поступай так, чтобы в твоей собственной личности, как и в личности
1 См., например, серию сборников статей, вышедших в нашей стране в последние годы,
включая данный: Синергетика и методы науки. — СПб., 1998; Синергетика и социальное управ-
ление. — М., 1998; Синергетика и психология: Тексты. Вып. 1 — 2. — М., 1997-2000; Синергетика,
философия, культура. — М., 2001; Синергетическая парадигма. Многообразие поисков и под-
ходов. — М., 2000; Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в науке и искусстве. —
М., 2002, и ряд монографий О.Н.Астафьевой, В. П. Бранского, В. В. Васильковой,
С. П. Курдюмова и Е. Н. Князевой, А. П. Назаретяна, а также автора этих строк.
2 См., напр.: Кон И. С. Социология личности. — М., 1967; Леонтьев А. Н. Деятельность.
Сознание. Личность. — М., 1977.
3 См.: Trendelenburg A, Zur Geschichte des Wortes Person // Kant-Studien. Bd. XIII. — В., 1908.
Формирование личности как синергетический процесс
252
Проблемы методологии
каждого другого, человечность была для тебя всегда целью, а не средством» (так
сформулирован «императив» в «Основаниях метафизики нравов»). Буржуазно-
демократическое общество юридически, конституционно закрепило «права лич-
ности», узаконив тем самым отношение этого типа общества к индивиду, сво-
бодную самоидентификацию которого оно ценит независимо от его социального
положения, этнической принадлежности, пола, возраста, вероисповедания.
Соглашаясь с Р. Штайнером, что существует неразрывная связь личности
и свободы, никак нельзя согласиться с таким пониманием свободы в его уче-
нии, которое делает ее исходной и ничем не детерминированной мистической
силой, выражающейся в самопознании личности: «Самая важная проблема
всякого человеческого мышления — понять человека, как основанную на себе
самой свободную личность»4. Близка к этому и трактовка свободы Н. А. Бер-
дяевым: «Свободу нельзя ни из чего вывести, в ней можно лишь изначально
пребывать», и оттого «в основе "философии свободы"» лежит «мистический»
тип мироощущения и мироотношения5. Последовательное развитие подоб-
ных субъективистских установок порождает необходимость разрешить их
противоречие с религиозным сознанием, над чем тщетно бились оба фило-
софа, ибо признание человека «рабом Божьим» и «свободной личностью» не-
совместимы. Но не преодолевается антиномия «свобода — необходимость» и
в рационалистической философии, трактующей свободу как «познанную не-
обходимость» (что, кстати, Р. Штайнер хорошо понимал и потому искал «не-
обходимости» альтернативу).
Свобода вообще не является гносеологической (эпистемологической) кате-
горией — это категория онтологическая и аксиологическая, выражающая способ-
ность человека осознанно выбирать определенные ценности и формы поведения
из широкого спектра возможных. Никак нельзя поэтому согласиться ни с физи-
ками, которые говорят о «свободе воли» электрона, ни с А. Н.Уайтхедом, когда
он находит свободу «в универсуме» как свойство «физической природы вещей»6,
ни с В. Н.Сагатовским, считающим и свободу, и субъектность, и духовность (!)
общими свойствами природы, а не специфическими атрибутами человека7.
Когда Ф. И.Тютчев писал в своем известном четверостишье -
Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездушный лик.
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык,
4 Штайнер Р. Истина и Наука. Посвящение и мистерии. О человеческой ауре. — СПб.,
1992. — С. 53; ср. его же: Философия свободы.
5 Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. — М, 1989. — С. 12-13.
6 Уайтхед А. Н. Избр. работы по философии. — М., 1990. — С. 600.
' Сагатовский В. Н. Философия развивающейся гармонии (философские основы мировоз-
зрения). Авторский курс. Часть 2. Онтология (Мир и Человек: укоренен ли Человек во
Вселенной?). - СПб., 1999. - С. 40,44,82 и др.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
253
он рассуждал не как ученый, а как художник, который, действительно, восприни-
мает и описывает природу так, как если бы она обладала и свободой, и любовью,
и душой, и языком, потому что искусство унаследовало от мифологии ее аними-
стическую основу и одухотворяет, очеловечивает, субъективирует все, к чему оно
прикасается, — солнце и луну, гору и море, дерево и животное, любую вещь —, но
этого не делает наука и это не вправе делать трезво глядящая на мир философия.
Анализ истории мировой культуры подтверждает связь появившегося на
Западе в ходе кризиса традиционной культуры понятия «личность» с понятиями
«свобода», «самосознание», «творчество», что делает ее категорией культурологи-
ческой — это и дало мне основание назвать второй крупный этап истории мировой
культуры, который противопоставил себя традиционному ее типу, личностно-кре-
ативным, или, короче, персоналистским8.
Отличие «личности» от «человека» определяется том, что «человек» есть
родовое понятие, а «личность» — индивидуальное, от «индивида» же «личность»
отличается тем, что является его особым качеством, но не врожденным, не имма-
нентным, а формирующимся в результате овладения индивидом определенным
культурным содержанием) иначе говоря, индивидом человек рождается и оста-
ется им независимо от социальных и культурных условий его существования, а
личностью он становится — или не становится —, в зависимости от потребностей
социокультурной среды и от его собственной активности.
Традиционное общество с соответствующей ему традиционной культурой
нуждалось в строго закрепленном за каждым своим членом его месте в социаль-
ной иерархии и в разделяемом всеми едином типе мифологического сознания,
освящающем эту иерархию. Хотя исторически-исходное растворение «я» в «мы»
в первобытных коллективах модифицировалось в известной мере в последующих
типах традиционного общества и несколько расширило ту социальную «щель», в
которую некоторые «диссиденты» могли протиснуться, вырываясь из тесных ра-
мок безличной «лш-психологии» и соответствующего поведения, однако вплоть
до слома в Европе феодального варианта традиционного общества, личность,
атрибутивным качеством которой является потребность и способность духов-
ного самоутверждения, осуществляемого в ходе свободного выбора жизненных
ценностей и обусловливаемых ими форм поведения и деятельности, могла быть
лишь исключительным явлением, типичными же модификациями безликости
индивида были социальные институты монашества и рыцарства, юридически
закрепленные сословные права и обязанности, определявшиеся принадлежнос-
тью к дворянству, к духовенству, к крестьянской общине, к ремесленному цеху,
к торговой гильдии. Возрождение, Реформация и республиканизация — три пути
формирования индивидуального самосознания человека и права выбора каждым
своих нравственных, эстетических, религиозных, политических, экзистенциаль-
ных ценностей — рождали Личность как носителя свободы самоидентификации,
8 См.: Каган М. С. Философия культуры. — СПб., 1996; его же: Введение в историю миро-
вой культуры. Кн. 2. - СПб., 2002.
Формирование личности как синергетический процесс
254
Проблемы методологии
самоосуществления, самореализации, т.е. самостоятельно избираемых идеалов,
нравственных принципов, жизненных позиций, вероисповедования (или неприя-
тия всякой религии), политических предпочтений, эстетического и художествен-
ного вкусов; обладание свободой позволяет личности в определенных условиях
менять свои убеждения, свою веру, свои вкусы, сознавая свою власть над ними, а
не их власть над собой; один из первых, наиболее ярких примеров — Блаженный
Августин, а затем Мартин Лютер, Генрих IV, Наполеон Бонапарт, Виссарион
Белинский, Лев Толстой, Николай Бердяев, Василий Кандинский, Роже Гароди,
Борис Ельцин... Я отвлекаюсь сейчас от выявления внутренних мотивов подоб-
ной смены убеждений и каких-либо собственных оценочных суждений каждого
упомянутого случая — речь идет лишь о праве человека в культуре персоналист-
ского типа на собственное мнение, а значит, и на его изменение. Существенно,
что в разнообразных юридических документах — биллях, декларациях, консти-
туциях — «права личности» получали правовое закрепление, став, и оставаясь по
сей день, одним из основных маркирующих признаков демократического способа
организации совместной жизни людей.
Таким образом, «личность» есть новоевропейское образование, породившее демо-
кратическую форму бытия социума и ею воспроизводимое, — потому-то все попыт-
ки восстановления феодально-рабовладельческого строя, при всех особенностях то-
талитаризма в сталинско-брежневском Советском Союзе, в гитлеровской Германии,
в маоистском Китае, в квазисоциалистических режимах Восточной Европы, Юго-
Восточной Азии и Центральной Африки, оказывались едиными в подавлении лич-
ностного начала в членах общества, хотя и неспособными достичь этой цели даже с
помощью массового террора, концентрационных лагерей и «культурных револю-
ций», — «джин» личностного самосознания, выпущенный из бутылки в Европе в се-
редине второго тысячелетия нашей эры, загнать обратно оказалось невозможным. Но
столь же закономерно, что сохранившиеся до наших дней в Африке первобытные об-
щества, а в мусульманском мире Востока религиозные режимы — их крайними фор-
мами стали афганский «талибанизм» и чеченский «автономизм» —, стремятся всеми
возможными способами удержать или восстановить феодальный строй социального
бытия, базирующийся на доличностном мифологическом «лш-сознании» (один из ха-
рактернейших его признаков — обычай «кровной мести», выражающий ответствен-
ность каждого члена «родового мы» за всех других, независимо от его индивидуальных
качеств). Закономерно и то, что в истории русской религиозной философии вплоть до
XX века происходили мучительные поиски непротиворечивого соединения идеи со-
борности и принципа свободы личности — мучительные потому, что невозможно орга-
нически связать религиозное понимание человека как «раба Божьего», уверовавшего
именно в этого и только в этого Бога — православного ли, иудейского ли, мусульман-
ского ли, буддийского ли, либо в того или иного сектантски модифицированного, типа
Распутина или Муна, — с признанием духовной свободы личности, имеющей право
и изменять свои религиозные убеждения, и предпочитать всем им пантеистическое
или атеистическое миросозерцание, и одновременно толерантно относиться к любой
свободно избранной другой личностью вере-неверию.
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
255
Это означает, что будучи высшим завоеванием истории культуры, свобода
как атрибутивное свойство личности аксиологически амбивалентна — ее ценность
определяется тем, на что она направлена: человечество билось над решением это-
го трагического парадокса со времен противопоставления Авеля и Каина, Христа
и Иуды, посвящало его обсуждению творчество величайших своих мыслите-
лей — Шекспира и Достоевского, Канта и Ницше, Маркса и Фрейда, Чайковского
и Шостаковича, Булгакова и Сокурова... А отсюда возникла проблема формиро-
вания такого личностного «я-сознания», которое направляло бы деятельность и
поведение личности во благо, а не во вред себе подобным, и даже себе «неподоб-
ным» — животным, растениям, вещам, — проблема, приобретшая особую остроту
в наше время, когда неудержимо развивающийся экологический кризис ставит
под сомнение саму возможность выживания человечества.
2
С интересующей нас в контексте синергетической проблематики насто-
ящей статьи точки зрения, сказанное является необходимой преамбулой для
понимания существенно различных законов формирования обоих типов чело-
веческого сознания — безличностного, т.е. мифологически-традиционалист-
ского, религиозного, мистико-иррационалистского, фанатически-догматизи-
рованного, в идеале «монашеского» или «солдатского» («я — солдат партии»,
с гордостью говорили в свое время советские коммунисты, и точно так же
рассуждают мусульманские террористы), и персоналистского «я-сознания»
свободной личности (как бы она этой свободой ни распоряжалась — во благо
или во вред другим личностям).
Правда, до сих пор синергетика ограничивалась, как правило, выявлением
общих законов процессов самоорганизации сложных и сверхсложных диссипа-
тивных систем, независимо от того, каков их субстрат — физический, биологи-
ческий, социальный, психологический, художественный —, что неоднократно
подчеркивалось ее основоположниками. Так, Г. Хакен характеризует синерге-
тику как науку об «общих законах или принципах», управляющих процессами
«сотрудничества, кооперации» элементов любых систем — «от молекул и жид-
костей до человеческих индивидуумов и обществ»9. Разумеется, такие «общие
законы» существуют, и наука должна их выявлять, однако сложное тем и от-
личается от простого, а сверхсложное от сложного, что усложнение состава,
структуры, функционирования и развития более сложных систем не сводится
к данным формам бытия более простых системных объектов, отчего познание
более сложного требует постижения того, как простое превращается в сложное
и само преобразовывается в структуре и динамике более сложного — скажем,
молекулярного в биологическом, биологическом в специфически-человече-
ском, физиологических реакций в психологических, психической активности
9 Хакен Г. Можем ли мы применять синергетику в науках о человеке? // Синергетика и
психология. Тексты. Вып.2: Социальные процессы. — М., 2000. — С. 12.
Формирование личности как синергетический процесс
256
Проблемы методологии
в духовных переживаниях, созидательных действий в творчестве, коллектив-
но-стадного поведения в социально-организованном, и т.д., и т.п.
Тут не может спасти и установка другого авторитетнейшего представителя
«науки о сложном» К. Майнцера, который, выделяя анализ человеческого обще-
ства и культуры как особого класса сложных систем, отличающихся от систем
биологических, и, тем более, физических и химических, рассматривает, однако, их
различия не как качественные, а как чисто количественные — как различия в сте-
пени сложности системы, обусловленные, например, сознательным и целенаправ-
ленным, «интенциональным» поведением людей, — поэтому в той же плоскости
оказываются и отличия «современного общества» от «аристотелева полиса или
политической системы физиократов»10. Неудивительно, что современный уче-
ный мог присоединиться к трактовке этой проблемы одним из классиков позити-
визма XIX в. Г. Спенсером и что он не испытывает потребности в таком понятии,
как «сверхсложные системы», в их отличии от систем просто «сложных».
Между тем на нынешнем уровне развития синергетики становится явно не-
достаточным оперирование теми инвариантами, которые были найдены в процес-
сах самоорганизации ее основоположниками, — об этом говорят и уже вошедшие
в научный обиход понятия «самоуправляющаяся система», «саморегулирующая-
ся», «саморефлексивная», и растущая потребность осмысления с синергетических
позиций все более широкого круга процессов не физического, а антропо-социо-
культурного характера. Насколько мне известно, ученые и философы, работаю-
щие в этом направлении, еще не поставили перед собой задачу построения некоей
общей морфологии, или типологии, процессов самоорганизации систем, ограни-
чиваясь выявлением особенностей того или иного типа, который данного теоре-
тика интересовал профессионально. Однако накопленный на этом пути материал
и те проблемы, которые встали перед синергетикой, выходят за пределы изуче-
ния процесса самоорганизации того или иного типа систем — что, кстати говоря,
чревато абсолютизацией данной конкретной хроноструктуры —, делая насущно
необходимым поиск закономерности строения самого «мира систем», от которых
непосредственно зависят и особенности эволюции каждого типа системы.
Существенно развивая сказанное мной на эту тему в ряде статей11 и в методо-
логической главе монографии «Введение в изучение истории культуры», я пред-
лагаю для обсуждения следующую концепцию онтологического различия четы-
рех классов систем и, соответственно, процессов их самоорганизации.
1. Первый, наиболее простой, класс так и может быть назван — простые, или
механические, системы; они свойственны неорганической природе, выражаясь в
10 Mainzer К. Thinking in Complexity: The Complex Dinamics of Matter, Mind and Mankind.
В.- Heidelberg — N.-Y., 1994. — P. 266-269; о таком понимании уровней сложности свидетель-
ствуют и схемы на с. 280 — 281.
11 См., в частности: Синергетика и культурология // Синергетика и методы науки. —
СПб., 1998; Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии
познания разных сфер бытия // Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в науке
и искусстве. — М., 2002.
Раздел II. Системный подход и синергетика
257
динамическом взаимоотношении планет, во вращении каждой и в протекающих
на них циклических процессах смены дня и ночи, тепла и холода, морских прили-
вов и отливов. Таков и способ существования простейших динамических техни-
ческих систем, типа часового механизма с маятником, «отсчитывающим» течение
времени; системы эти живут по раз и навсегда установленному алгоритму и рит-
му, сохраняющему исходные состояния: «а — б; а — б» — до тех пор, пока вмеша-
тельство внешних сил его не нарушит;
2. Второй класс систем — сложные, или органические: таковы биологические
организмы; их главное отличие состоит в том, что они являются такими целостно-
стями, части которых являются органами данного организма, т. е. не имеют само-
стоятельного существования; в этом классе систем различаются два подвида: рас-
тение, бытие которого циклично меняет два состояния: умирание и возрождение, и
животное, бытие которого одноразово и потому циклично в другом смысле — как
завершенный процесс движения от рождения к смерти;
3. Третий класс систем — сверхсложные, или антропо-социо-культурные; они
отличаются от сложных систем разнородностью их субстрата — не однородно-
биологического, а синтезирующего свойства природы, общества и воплощенной в
культуре человеческой деятельности. Это значит, что их сложность иная, чем в
самых сложных биологических системах: по своему составу они гетерогенны, как
механические системы, но их части связаны органически, как в системах биологи-
ческих: так в бытии человека природное, унаследованное от животных предков, и
исторически-выработанное, социокультурное нерасчленимы, так неразрывны ду-
ховное и материальное в культуре, так сцеплены в обществе его производственно-
экономическое основание, его политическая и правовая организационные формы
и его идеологическое самообоснование;
4. Существует, наконец, не выделявшийся до сих пор в синергетике, как и в
общей теории систем, четвертый класс — супер-сверхсложные системы, таковы
человек как личность и воссоздающие динамическую структуру личности худо-
жественные образы.
Чем же объясняется правомерность выделения этого последнего класса систем
и их определение как «супер-сверхсложных»! Объясняется это уникальностью со-
держания каждой личности и каждого художественного образа, что повышает на
несколько порядков уровень сложности и тип сложности этих систем и делает
безграничным многообразие их конкретных модификаций, а значит, и процессов
порождения, становления, формирования, развития — короче, самоорганизации —
каждой личности и каждого художественного образа (таково рациональное зерно
неокантианской концепции отличия наук о культуре от наук о природе).
Ибо если даже в более простой, гомогенной биологической системе соотно-
шение онтогенеза и филогенеза является не тождеством, а только изоморфизмом,
то применительно к человеку как личности границы изоморфизма процессов ее
самоорганизации не могут не быть несравненно более узкими, поскольку практи-
чески безгранична широта вариационного спектра бытия личностей в социокуль-
турных пространстве и времени по сравнению с различием особей в каждом роде
Формирование личности как синергетический процесс
258
Проблемы методологии
животных, не говоря уже о растениях. Вместе с тем, принципиально различаются
филогенез и онтогенез в жизни самого человечества: первый процесс стихиен, а
второй двусторонне сознательно направляется и регулируется — с одной сто-
роны, родителями и воспитателями; с другой — самим воспитуемым; потому-то
каждый процесс онтогенеза личности уникален.
В таком случае, действительно, возникает вопрос: как может наука изучать
уникальные состояния и уникальные процессы? Не является ли познание уни-
кального, неповторимого, «слишком человеческого» вообще прерогативой искус-
ства, а не науки, отчего и сам Ф. Ницше, и феноменологи, и экзистенциалисты, и
постмодернисты испытывают нескрываемую зависть к искусству, обращающую
многих из них не только к поэтизации, драматургизации и «притчевизации» фи-
лософии, но и к весьма частой прямой смене философом теоретического дискурса
на художественно-образный?...
Конечно, образы Гамлета и Монны-Лизы Джоконды, Дмитрия Карамазова
и репинского Протодьякона, не говоря уже о гениальных портретах Веласкеса
и Гудона, И. Крамского и В. Серова, суть «расшифровки» специфическими сред-
ствами художественного познания уникальности бытия личности, что не доступ-
но ни науке, ни философии, однако диалектика все же убеждает нас в том, что не
только за единичным, но даже за уникальным скрывается нечто общее, за случай-
ным — закономерное, за свободным — в известном отношении необходимое, за бес-
конечными вариациями — глубинные инварианты. Когда психолог И. Н. Трофимо-
ва говорит о том, что «для объектов психологии характерны все свойства систем,
изучаемых синергетикой: незамкнутость, диссипативность, неустойчивость, ие-
рархичность, нелинейность»12, — она неоправданно сужает возможности синер-
гетики в данной сфере познания человека, ибо не выделяет самого сложного, но,
быть может, самого важного в перспективах, открываемых перед гуманитарным
знанием синергетикой как «наукой об эволюции», — возможности познания био-
графии конкретной личности, и жизненно-реальной, и художественно-образно
смоделированной, а на основании такого знания — научиться эффективно руко-
водить этими процессами, идет ли речь о воспитании другого или о самовоспита-
нии. В действительности синергетическая трактовка процессов самоорганизации
позволяет осмыслить даже ее тончайшие модификации — становление личности
в реальном ее бытии и формирование образа в творчестве художника.
В этом нетрудно убедиться, сопоставив протекание обоих процессов — био-
графии человека и «биографии» создаваемого художником образа — в тра-
диционной, «доличностной» культуре и в культуре личностно-креативной,
персоналистской. В первом случае, при всех очевидных особенностях разных
этнических и исторических модификаций традиционной культуры, онтогенез
был, говоря языком синергетики, линейным процессом: в его основе лежало фи-
зическое созревание индивида как однонаправленный процесс роста, обретения
12 Трофимова И. Н. Предпосылки синергетического подхода в психологии // Синергетика
и психология: тексты. Вып. 1., — М., 1997. — С. 7—8.
Раздел II. Системный подход и синергетика
259
мускульной силы, способности воспроизводства рода и освоения набора опера-
ций, исполнение которых предназначено ему его «социальной судьбой» — цар-
ствовать или обрабатывать землю, воевать или торговать, молиться Богу или
подковывать лошадей. В этом процессе настоящее однозначно предопределено
прошлым — по принципу «мысли, поступай и действуй так, как мыслили, посту-
пали и действовали отцы и деды».
Онтогенез личности оказался принципиально иным. Прежде всего, он был с
самого начала нелинейным, ибо не был фатально предопределен социальным поло-
жением отцов и дедов, открывая перед юношей более или менее широкий диапазон
возможных видов деятельности и форм поведения (это хорошо описано в создан-
ном Ш.Сорелем в начале XVII в. во Франции романе-биографии «Приключения
Франсиона»). Мировоззрение личности стало формироваться в ходе познания ею
широкого круга различных социальных и культурных сфер — от публичных домов
до придворного быта. Жизненный путь личности оказывался извилисто-нелиней-
ным — благодаря собственной активности и по воле случая человек мог стать всем,
кем угодно, как бедный корсиканский офицер стал властелином Европы, но мог
и упасть с социальных высот в нищенскую ночлежку, как герои пьесы «На дне»...
И тогда оказывалось, что в бытии личности прошлое не предопределяет настоя-
щее — его определяет неведомое ей будущее как аттрактор, т.е. определяемая на
языке синергетики сила «притяжения» настоящего будущим, если и не неведомым
ей реальным, то проектом будущего, мечтой о будущем, идеалом.
Психология творчества давно уже выработала представление о «методе проб и
ошибок» как пути поиска решения, сразу не обретаемого ни ребенком, ни юношей,
ни ученым, ни художником, ни полководцем, ни государственным деятелем, и чем
менее опытен человек, тем больше разнообразных проб он должен совершить, пока
не найдет оптимального решения задачи (хотя может его и вообще не найти...).
Синергетика подтверждает правильность этого психологического принципа, но и
ставит его в связь с идеей аттрактора, реабилитируя тем самым телеологический
подход, способный дополнить подход каузальный. А тем самым синергетика ста-
вит перед психологией и педагогикой важную задачу — преодолеть традиционное
пренебрежительное отношение к могучему психологическому механизму вообра-
жения, вытесненному абстрактным мышлением в культуре сциентизма, ибо сколь
бы ни была жесткой осуществляемая мышлением «цензура поведения» личности,
только оно, воображение, и его наиболее действенная сила — фантазия — способ-
ны создавать «образы потребного будущего» (Н. А. Бернштейн), которые предвос-
хищают все практические действия личности.
3
Процесс формирования безличностно-мифологического сознания прост и
прямолинеен — его содержание сообщается ребенку с первых лет его сознатель-
ной жизни как абсолютное знание, приравнивающее содержание религиозных
мифов к научным истинам. Соответственно, в психике ребенка наиболее актив-
но развиваются и высоко оцениваются такие ее способности, как память, вера
Формирование личности как синергетический процесс
260
Проблемы методологии
и признание авторитетов, — они развиваются с раннего детства в семье, затем в
школе, и продуцируют стереотипное поведение взрослого, которого тот или иной
тип инициации (своего рода социокультурной экспертизы) признает дееспособ-
ным членом общества. Такой тип воспитания, сложившийся в традиционных
культурах с их непререкаемым авторитетом мифологического миропонимания,
которое, не будучи знанием, выступает в форме знания, переносится в наше вре-
мя в систему дошкольного воспитания и в начальную школу, в которой, однако,
формирование сознания ребенка осуществляется не на основе мифологической
квазинауки, или, как в советское время, мифологизированной идеологии, выда-
вавшейся за научное знание, а на основе первоначального образование т.е. со-
общения ученикам 4-х классов знаний о жизни природы, истории человечества,
самом человеке в его взаимоотношениях с природой, обществом, культурой. Тем
самым развитие сознания ученика происходит так же линейно и однонаправленно,
как в традиционном обществе, только в научно-математическом, а не религиозно-
мифологическом ключе. Поэтому ироничное рассуждение мудрого Хафиза:
Уж если все от века решено -
Так что ж мне делать?
Назначено мне полюбить вино -
Так что ж мне делать?
Указан птице лес, пустыня льву,
Трактир Гафизу,
Так мудростью верховной суждено -
Так что ж мне делать? -
может быть отнесено к детству человека в такой же мере, как к детству человече-
ства, только с отмеченной выше коррективой. Это значит, что процесс формиро-
вания личности тут еще не начинается (если, разумеется, не иметь в виду редкие
случаи духовного развития ребенка раньше положенного времени) — характеро-
логические особенности не определяют культурологическое качество личности.
Радикальное изменение происходит тогда, когда сменяется ведущий вид деятель-
ности — вместо познания им становится выработка системы ценностей13. Сущностное
отличие наступившего периода — в педагогике он называется «трудным возрас-
том» — от предшествующего состоит прежде всего в том, что аксиологическая
доминанта, в отличие от гносеологической, требует выбора собственных ценно-
стей - экзистенциальных (смысложизненных), а вместе с ними и нравственных,
и политических, и религиозных или атеистических, и их выстраивания в некую
иерархическую шкалу ценностей. Грандиозность происходящей перемены состоит
именно в том, что истины науки не выбирают, они императивно, властно, пре-
небрегая жаждой свободы, если она уже пробудилась у ребенка («Не хочу идти в
13 Подробно это было рассмотрено в моей монографии «Человеческая деятельность. Опыт
системного анализа». — М., 1974, в анализе периодизации онтогенеза как смены ведущих видов
деятельности.
Раздел II. Системный подход и синергетика
261
школу!», «Не хочу идти на урок грамматики!», «Не хочу учить таблицу умноже-
ния!»), заставляют его, властью принятого государством закона, получать перво-
начальное общее образование и выучить, сколько будет 2 х 2 и в каких словах
надо писать одно «н», а в каких два. Между тем система ценностей таким спосо-
бом навязана быть не может, ибо даже в тоталитарных обществах, в которых навя-
зывают молодым людям одну политическую концепцию, одну религиозную веру,
одно понимание смысла жизни, один эстетический вкус, — немало обнаружива-
ется тех, кто принимает такие принципы миросозерцания только формально, из
страха репрессий, а в душе исповедует иные взгляды. Потому что ценности, в от-
личие от знаний, личностны, а не безличны, они воспринимаются не одним умом
и памятью, а непременно переживанием, т.е. теми силами человеческой психики,
которые принадлежат индивиду и позволяют ему, вбирая определенное содержа-
ние культуры, становиться личностью. А вбирать — значит выбирать, ибо ценно-
сти, в отличие от истин, всегда множественны и альтернативны; киевский князь
Владимир выбирал для народа новую веру из четырех возможных, а в наши дни в
Государственной Думе сталкиваются разные политические и даже нравственные
позиции, предоставляя каждому депутату возможность выбора той или иной при
голосовании, особенно тайном.
Становление личности началось в истории Европы вместе с завоеванием сво-
бод на всех уровнях бытия и сознания, и потому европейская педагогика, начи-
ная с поисков ренессансных мыслителей и рассуждений Яна Амоса Коменского,
стала искать пути и способы решения сложнейшей педагогической задачи: как
органически соединить формирование сохранявшего свою силу религиозного
ценностного сознания — католического или протестантского, а в послепетров-
ской России — православного, с научным образованием. Невозможность решить
задачу непротиворечивого соединения рационально постигаемого знания реаль-
ности — природной, социальной, культурной — с иррациональной верой в содер-
жание мифов привело, в конечном счете, к «разделению труда» между «боговым»
и «кесаревым», т.е. к сохранению за школой задачи научного образования, а за-
дача воспитания передавалась церкви и семье. К сожалению, и в наши дни руко-
водители Министерства образования и Академии образования, оказываясь пока
еще не в силах внедрить богословие, в той или иной форме, в школьную програм-
му, откровенно исключают из задач школы всякое воспитание как таковое, пре-
вращая ее в орган научного — точнее, естественно-научного, математического и
компьютерно-технического — образования. Соответственно, подготовка учителей
в наших университетах сводится к обучению будущих педагогов дидактическим
правилам преподавания основ той или иной науки, а в перспективе компьютер
постепенно вытеснит живое общение учителя и ученика, без которого никакое
воспитание ценностного сознания не возможно.
В этой историко-культурной ситуации синергетический подход к ее осмысле-
нию позволяет понять, что если культура человечества в XXI веке хочет сохранять
такое свое великое завоевание, кж личность, педагогика должна в корне изменить
свое представление о роли учителя в судьбе входящих в жизнь поколений, — она
Формирование личности как синергетический процесс
262
Проблемы методологии
должна определить ее как духовное содействие своим ученикам в их самоопреде-
лении как личностей, т. е. в свободном выборе каждым такой иерархии ценностей,
которая отвечала бы потребностям человечества в нынешней, остро критической,
фазе его развития. А для этого учитель обязан отчетливо понимать сам и суметь
донести это до своих учеников, что выработка системы ценностей — это не ли-
нейно-однонаправленный, как в освоении наук, а нелинейный синергетический
процесс свободного выбора определенных идеалов, смысложизненных установок,
«моделей потребного будущего», предметов, как некогда говорили, «веры, надежды
и любви», и что достижение этой цели нуждается в иной «технологии» педагоги-
ческой деятельности, чем преподавание основ наук.
Если биография личности есть процесс самоорганизации, так или иначе на-
правляемый воспитателями, то отсюда следует отсутствующий, к сожалению, в
нашей педагогике вывод — необходимость ясного понимания того, что, в противо-
речии с господствующими у нас, и на практике, и в теории, представлениями14,
у подростков после полового созревания изменяется ведущий вид деятельно-
сти — с учебно-познавательной на ценностно -ориентационную. Это означает, что
именно на этом этапе онтогенеза начинается формирование личности и что учи-
тель должен соотносить все свои действия с обретаемым подростком чувством
свободы в выборе своих ценностей в бифуркационном — точнее, полифурка-
ционном — спектре ценностных позиций. Направить его выбор в желательное
русло нельзя силой приказа или интеллектуального насилия — воспитатель мо-
жет достичь этой цели только уважая право воспитуемого свободно выбрать ту
позицию, что он переживает как истинную. Сделать это можно лишь при одном
условии — если влияние воспитателя не будет нарушать самоорганизационной
доминанты, т. е. будет осуществляться средствами межсубъектного диалога, а не
монологической проповеди.
Разумеется, процесс формирования личности на этом не завершается — вся
последующая ее жизнь является его продолжением, поскольку каждый шаг в
жизнедеятельности личности опосредуется выбором одного поступка, действия,
решения из спектра возможных; «Быть или не быть?» — общая бифуркационная
модель следующих одна за другой ситуаций, которую точнее называть полифур-
кационной, потому что в системе такого уровня сложности происходит выбор не
между двумя, а между гораздо большим числом возможных решений.
4
Процесс художественного творчества складывается по тем же законам
свободной самоорганизации создаваемого произведения, что и онтогенез лич-
ности: за исключением редких случаев импровизации, возможных к тому же
лишь в малых формах, время работы художника над своим произведением мо-
жет исчисляться годами — к примеру, два десятилетия работы А. Иванова над
14 Свежий пример — изданная в Москве в 2002 г. брошюра М. В. Поповой «Психология ра-
стущего человека: Краткий курс возрастной психологии».
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIII
Раздел II. Системный подход и синергетика
263
«Явлением Христа народу», — и структура этого процесса аналогична био-
графии человека, но не просто как индивида, особенности которого присущи
ему «от рождения» некими внешними, генетически-мутационными силами,
и не как стандартного социального типа с заранее заданными в традицион-
ном обществе параметрами, скажем: «ремесленник», «католик», «бургундец»
и т. п., переведенными на язык художественного канона определенного сю-
жета, композиции, размера и формата и т.д., а именно как личности, о духов-
ном содержании первоначально ничего не известно даже самому «родителю»
(или «родителям» в коллективных формах творчества), кроме достаточно не-
определенного замысла, который имеет полифуркационную природу, т. е. до-
пускает множество путей его разработки, опредмечивания, развития. Эскиз
и является фиксацией одной из избираемых художником траекторий, причем
история искусства знает немало ситуаций нелинейного движения замысла,
воплощаемого в нескольких различных по смыслу, композиции, колориту
эскизах. Особенно интересно при этом, что по мере «взросления» замысла
его развитие во все большей степени начинает зависеть не от художника, а
от самого созревающего произведения, т.е. становится в точном смысле этого
слова процессом самоорганизации, — классическими примерами в литерату-
ре по психологии художественного творчества, являются история Татьяны
Лариной, самовольно вышедшей замуж, к изумлению Пушкина, и самоубий-
ство Анны Карениной в аналогичной психологической ситуации творческого
процесса. Объясняя это удивительное явление, имеющее место не только в
литературе, но во всех видах искусства с тех пор, как оно вышло из рамок
жесткой зависимости от господствовавшего в традиционных культурах кано-
на, я ссылался на то, что в художественном творчестве действует закон диало-
га — т.е. межсубъектных отношений —, действует всесторонне и всеохватно,
регулируя отношения, с одной стороны, между художником и предметом изо-
бражения (напомню приведенный выше тютчевский стих), а с другой — меж-
ду художником и зрителем (читателем, слушателем), а в этом «пространстве»
между самими художниками в коллективных типах творчества (сценических
и экранных искусствах, в музыке и архитектуре), между образами в созда-
ваемой «художественной реальности», наконец — между ними и их создате-
лями — Пушкиным и Татьяной, Толстым и Анной, Леонардо и Джокондой,
Рембрандтом и персонажами его автопортретов, поэтом и композитором, ве-
дущим аналогичный «внутренний диалог», исповедально-драматический раз-
говор с самим собой в своих лирических произведениях.
Но именно поэтому онтогенез художественного образа оказывается родствен-
ным онтогенезу личности и в том синергетическом отношении, которое мож-
но точно назвать телеологическим, — ибо свобода творчества как возможность
внутренне мотивированного выбора судьбы образа в состоянии полифуркации
из широкого спектра возможных, в конечном счете, детерминируется аттракто-
ром — т.е. не каузально, замыслом, действующим из прошлого, а неожиданно от-
крывшимся будущим творимого произведения.
Формирование личности как синергетический процесс
264
Проблемы методологии
Резюмировать этот краткий анализ можно следующим объяснением: если,
как всем хорошо известно по собственному опыту, воспринимая произведения
искусства, мы способны, по словам Пушкина, «обливаться слезами» над вымыс-
лом, т.е. реагировать на иллюзорное бытие как на реальное, то причиной тому
является изоморфизм личности и художественного образа, который является
изоморфностью процессов порождения и развития этих супер-сверхсложных си-
стем. Методологический же вывод, следующий отсюда, состоит в том, что изуче-
ние динамического бытия каждого класса систем требует выхода за пределы той
парадигмы, которая получена на основе изучения простейших — физических —
процессов, и выявления специфических закономерностей, рождающиеся в ходе
развития более сложно-организованных систем, в их числе и систем супер-сверх-
сложных...
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiim
Раздел II. Системный подход и синергетика
265
О СИНЕРГЕТИЧЕСКОМ ПОДХОДЕ К ПОСТРОЕНИЮ
СОВРЕМЕННОЙ ОНТОЛОГИИ (2003)
Хотя вопрос о том, что есть бытие, исходен в философском мышлении, ис-
ходен и теоретически, и исторически — его постановка логически влекла за со-
бой вопрос об отношении бытия и его иного — небытия, и в Древней Греции, и в
Китае, и в Индии; все же в последующей истории философии в центре внимания
оказывалась именно проблема бытия, абстрагированного от небытия, — ибо как
можно рассуждать о том, что вообще не существует? — и онтология определялась
однозначно как «философия бытия», либо, как это свойственно многим предста-
вителям постмодернизма, онтологические проблемы объявляются «псевдопро-
блемами», онтология отождествляется с натурфилософией и признается архаи-
ческим учением, либо, наконец, ее необходимость современному философскому
дискурсу признается при условии замены в ее проблемном поле «бытия» на «не-
бытие», или на «ничто», или на «хаос», или на «возможность», и, соответственно,
замены онтологии «нигитологией», «хаосологией», «потенциологией»...
Еще до возникновения всех этих теоретических «новаций» М. Хайдеггер
имел основания заключить: «Когда соответственно говорят: «бытие» есть наибо-
лее общее понятие, — то это не может значить, что оно самое ясное и не требует
никакого дальнейшего разбора. Понятие бытия скорее самое темное»; поскольку
же «названный вопрос пришел сегодня в забвение», первый параграф своей книги
«Бытие и время» философ и посвятил «необходимости отчетливого возобновле-
ния вопроса о бытии»1.
При том, что другой корифей философской мысли XX в., X. Ортега-и-Гассет,
в цикле лекций 1929 г. «Что такое философия?» назвал книгу М. Хайдеггера «ге-
ниальной»2, а его самого «одним из самых великих философов, которые суще-
ствовали на свете»3, он все же выражал свое несогласие с исходными положе-
ниями его онтологии и утверждал, что «следует решать заново с самого начала
традиционную проблему Бытия», делая это «феноменологическим методом,
поскольку и лишь поскольку этот метод означает синтетическое, или интуи-
тивное, мышление, а не чисто абстрактно-концептуальное», однако «придав ему
свойства систематического мышления, которыми, он, как известно, не обладает»4.
«Непостижимо, — иронизировал Х.Ортега, — что в книге, озаглавленной "Бытие
и время", которая претендует на то, чтобы "сокрушить историю Философии"
нет ни малейшей ясности относительно того, что означает "Бытие"; напротив,
1 Хайдеггер М. Бытие и время. — М., 1997. — С. 2-3.
2 См.: Ортега-и-Гассет X. Что такое философия? — М., 1991. — С. 171.
3 Там же.
4 Там же. - С. 296.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
266
Проблемы методологии
нам все время мешает этот термин, повторяющийся, подобно бесчисленным пере-
ливам флейты: Seinssinn — "смысл Бытия", Seinweise — "способ Бытия", Sein des
Seienden — "Бытие сущего"»; «Хайдеггер не ставит изначально вопрос о Бытии,
а в очередной раз пытается создать классификацию типов Сущего и прибавляет
к ним, используя простоту немецкого языка, новый, под названием Dasein, экви-
валент латинского Existenz»5. Впрочем, отвергая концепцию своего экзистенциа-
листского единоверца, X. Ортега ни в этом трактате, ни в последующих сочинени-
ях не развернул собственное понимание онтологии.
Другим оппонентом М.Хайдеггера стал его соотечественник Н. Гартман,
критиковавший его трактовку бытия за субъективирующее сведение содержа-
ния данного понятия к «здесь-бытию» — пресловутому Dasein, а одновременно и
аналогичные по смыслу «теорию предметности» А. Мейнонга и «метафизические
первоначала» М. Шелера, поскольку ни у кого из них «не нашел разработки под-
линной онтологии», т.е. такой, которая была бы основана на признании «безраз-
личия существующего к любому способу его познания и того или иного обраще-
ния с ним субъекта»6. Особого внимания заслуживает в данной связи тот факт,
что сведение онтологии к учению о бытии и полное исключение из ее категори-
ального пространства небытия оказалось свойственным не только материалистам
и позитивистам, но и самому Н. Гартману, который, ссылаясь на Аристотеля, ис-
ходил даже «не из "бытия", а из "существующего"», при этом «остраняя» стершее-
ся значение данного понятия его удвоением: «существующее как существующее»,
иначе говоря — «существующее как таковое», ибо «бытие» и «существующее»
различаются так же, «как истина и истинное, действительность и действительное,
реальность и реальное»7 (в оригинале различие первой пары категорий звучит
столь же выразительно, как и всех других, потому что в немецком языке у слов
«бытие» и «существующее» тот же корень, и эта пара понятий имеет, соответ-
ственно, такой вид: «Sein — Seiendes»; однако заменить здесь в русском переводе
«бытие» «сущим» нельзя — в нашем категориальном аппарате модальность этих
понятий различна). Весьма серьезные разногласия были и у М.Хайдеггера с его
учителем Э. Гуссерлем8.
Достаточно, думаю, приведенных примеров, чтобы показать и зависимость
онтологических представлений философа от его исходных мировоззренческих
позиций, и сложность самого этого теоретического фундамента философии, с
построением коего не могли справиться крупнейшие умы прошедшего столетия.
Однако и в дальнейшем данная ситуация не прояснилась — показателен издан-
ный во Франкфурте в 1963 г. К. X. Хааге сборник «Учение о бытии в современной
философии» с предисловием М. Хоркхеймера, в котором представлены статьи
и фрагменты из монографий самого составителя, Ж.-П.Сартра, М.Хайдеггера,
5 Там же. - С. 298-299.
6 Hartmann N. Zur Grundlegung der Ontologie. Vierte Aufl. - B.,1965. - S. VI1.
7 Hartmann N., op. cit. — S. 37-38.
8 См.: Молчанов В. И. Онтология и обоснование феноменологии у Гуссерля и Хайдеггера.
// Проблемы онтологии в современной буржуазной философии. Рига, 1988.
llllilllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllM
Раздел II. Системный подход и синергетика
267
К.Яперса, Н. Гартмана, К. Нинка, П.Тиллиха, К. Барта, А. Н. Уайтхеда, Дж. Дью
и и даже русских философов-марксистов М.Я.Заозерова и П.В.Копнина; как
видим, спектр онтологических позиций был тут если и не исчерпывающим для
того времени, то достаточно широким и представительным; знакомство с ним
позволяет заключить, что именно в онтологии находятся корни противостояния
основных философских концепций ХХв. (см. также сноску9). Вместе с тем, для
истории отечественной философии показательно, что содержание обеих статей
наших философов («Явление и сущность» и «Абстрактное и конкретное») было
не онтологическим, а гносеологическим — ортодоксальный советский «марксизм-
ленинизм» отождествлял философию с теорией познания, интерпретированной
как «ленинская теория отражения», и не признавал онтологию, независимо от ее
трактовки. Противостояла этому в дореволюционной русской философии лишь
религиозно-идеалистическая концепция представителей Соловьевской школы,
которые, что было совершенно закономерно, сводили онтологию, вместе с фило-
софией, к теологии; этот взгляд провозглашал, со свойственной ему категорич-
ностью и пафосом, Н. А. Бердяев: «Религия есть жизненная основа философии,
религия питает философию реальным бытием»10; С. Л. Франк дал своему обоб-
щающему философскому труду «Непостижимое» откровенный подзаголовок:
«Онтологическое введение в философию религии», а в последнем своем труде
заключал: «Весь процесс мирового бытия есть лишь один из аспектов бытия и
существа Бога»11. Наконец, Л. П. Карсавин попросту призвал вернуться к пози-
ции средневековой теологии, провозгласив без обиняков: «Философия должна
быть служанкой богословия»12.
Стоило прекратиться идеологическому прессингу в отечественной филосо-
фии — и публикации ряда журнальных статей и монографий показали: разно-
родность онтологических представлений у нас не меньшая, чем на Западе, — это
продемонстрировала острая дискуссия, развернувшаяся в последнее десятиле-
тие на страницах «Вопросов философии» (в статьях А. Н. Чанышева, В. А. Куты-
рева, Л.А.Когана, Н.М.Солодухо, автора этих строк), в которой дебатировался
ключевой вопрос онтологии: соотношение бытия и небытия. Противоположные
позиции высказывались и в ряде изданных в последние годы монографий: в одной
из них под «бытием» понимается «вечно существующая материя», или «субстан-
ция»13, другая, напротив, трактует онтологию как «Философию небытия»14, в тре-
тьей излагается «онтология мистической реальности» (со ссылками, разумеется,
на Е.Блаватскую, А.Бейли, Н.Рериха, Р.Штейнера)15. В результате по сей день
9 Губин В. Д. Проблемы бытия в современной европейской философии. — М., 1998.
10 БердяевН. А. Философия свободы. — М., 1990. — С. 8.
1 ^ранкС. Л. Реальность и человек. - СПб., 1997. - С. 400.
12 Цит. по: Зеньковский В. В. Ук. соч. Т.П, ч. 2. — С. 149.
13 Кармин А. С, Бернацкий Г. Г. Философия. — СПб., 2001, раздел «Онтология». — С. 460 ел.
14 Солодухо Н.М. Философия небытия. — Казань, 2002.
15 Волкова А. Н. Феноменология мистического опыта. — СПб., 2002. — С. 82-84.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
268
Проблемы методологии
остаются неясными следующие основополагающие для онтологии, и философ-
ского умозрения в целом, вопросы:
— следует ли считать «бытие» исходной категорией онтологии, или понятие это
производно — то ли от «сущего», то ли от «существования»у то ли от «Бога»,
то ли от «небытия»? Правомерно ли рассматривать бытие само по себе (по
А. П. Огурцову), или же необходимо его включение в «категориальную связ-
ку» с ничто (по Ж.-П. Сартру), либо с временем (по М.Хайдеггеру), либо с
ценностями (по Г. Риккерту), либо с существованием (по В. В. Розанову),
либо с сознанием (по С.Л.Рубинштейну)? Или необходимо вообще выйти
за пределы подобных теоретических диад и признать оптимальной Гегелеву
категориальную триаду «бытие — небытие — становление»? Или — предла-
гаемые некоторыми современными философами другую триаду — «бытие
— небытие — ничто», или даже тетраду «бытие — небытие — ничто — не-
что»? Или следует согласиться с В. Д. Губиным, что знакомство с рядом со-
временных онтологических концепций в зарубежной философии позво-
ляет сконструировать понятийный квадрат «бытие — мир — вещь — язык
бытия»? Или с заключением Л. А. Микешиной и М. Ю. Опенковым, что со-
временное мышление логически «подводит нас к проблеме виртуальной ре-
альности»? Или, наконец, признать справедливость парадоксального суж-
дения В.Руднева в его «Энциклопедическом словаре культуры XX века»:
«Таким образом, любая реальность является виртуальной»?
Позиция автора настоящей статьи была им изложена в ходе упомянутой дис-
куссии в статье, названной «Метаморфозы бытия и небытия»16, и развернута в
находящейся в печати монографии под тем же названием. Исходит же она из не-
приятия ставшего едва ли не господствующим в наши дни представления, что тео-
ретическая разноголосица отвечает плюралистическому духу современной фило-
софии, признающей право каждого мыслителя (хотя его трудно бывает отличить
от имитирующего мыслительную деятельность графомана) говорить что угодно о
чем у годно f и почитаемого архаическим взгляда на философию как на связанный
с научным мышлением способ осмысления мира и места человека в мире; а в этом
случае возникает возможность преодолеть интеллектуальный хаос благодаря опо-
ре философского дискурса на достигнутый теоретической мыслью в XXв. уровень
познания бытия. Ибо мысль эта не сводится к постмодернистскому культу субъ-
ективности, релятивности, абсолютной свободы самовыражения личности, вплоть
до уравнивания науки и мифологии, теоретического анализа и художественной
метафоризации, логического мышления и шизоидного — истинно современным
является и строгое системное мышление, и синергетическое осмысление процес-
сов развития в природе, обществе, культуре, человеческой жизни, и ширящиеся
междисциплинарные связи разных областей научного знания, включающие фи-
лософскую рефлексию как способ осознания методологических принципов такой
самоорганизации познавательной деятельности.
Каган М.С. Метаморфозы бытия и небытия // Вопросы философии, 2001 г, № 6.
Раздел II. Системный подход и синергетика
269
-3 ^
Теоретикам-профессионалам известно, что «научные революции», связан-
ные с изменением парадигмы познавательной деятельности, всегда вызывали
потребность в методологической рефлексии. Именно это произошло в очередной
раз в конце только что завершившего свой драматический путь XX столетия —
приведу суждение выдающегося представителя научной мысли этого времени,
одного из основоположников синергетики И. Пригожина: «Мы переживаем тот
период научной революции, когда коренной переоценке подвергается место и
самое существо научного подхода, — период, несколько напоминающий воз-
никновение научного подхода в Древней Греции или его возрождение во вре-
мена Галилея»17. Характерно и появление такого философского исследования
новых проблем теории познания, как книга В. А. Лекторского об отношении не-
классической эпистемологии к классической18 и размышления ряда историков
и философов о становлении новой парадигмы — постнеклассической. Приведу и
объяснение одного из самых крупных современных ученых академика Н. Н. Мо-
исеева, почему он, представитель наиболее конкретно-точной и одновременно
абстрактно-отвлеченной науки — математики, принимает участие в разработке
таких, философских по сути, концепций, как теория систем, теория самоор-
ганизации, синергетика (сам он предпочитал называть это «направление мыс-
ли» всеобщим эволюционизмом 19 — потому, писал автор, что назрела систори-
ческая необходимость современной науки изменить свою методологическую
ориентацию). Представляется знаменательным и то, что автор вышедшего уже
в начале нашего века учебного пособия «Философия науки: традиции и нова-
ции» Т. Г.Лешкевич подчеркнула: проблемы синергетики являются «весьма
актуальными в современных научных дискуссиях и исследованиях последних
десятилетий», что их осмысление находится сейчас «в центре внимания фило-
софии науки» и что именно на ее миропонимании основывается эвристика «как
универсальная установка, санкционирующая поиск и решение проблем в условиях
неопределенности^. В этой связи уместно вспомнить, что вышедший в 1995 г. в
Санкт-Петербурге первый выпуск ежегодника «Гуманитарий» имел эпиграфом
приобретшую парадигмальное значение библейскую формулу «...время разбра-
сывать камни и время собирать камни», и именно в таком ключе большинство
авторов опубликованных в нем статей, в их числе и автор этих строк, рассматри-
вали методологические проблемы современной науки.
Закономерно, что в наше время, как и на предыдущих этапах истории позна-
ния человеком мира, «научные революции» начинались в сфере естествознания
и затем осмыслялись философски как общая для всей познавательной деятель-
17 Пригожий И. От существующего к возникающему. Время и сложность в физических на-
уках. - М., 1980. - С. 11.
18 Лекторский В. А. Эпистемология классическая и не классическая. — М., 2001.
19 Моисеев Н.Н. Универсум. Информация. Общество. — М., 2001. — С. 11-13.
20 Лешкевич Т. Г. Философия науки: традиции и новации. — М., 2001. — С. 352-353.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
270
Проблемы методологии
ности человека гносеологическая — или эпистемологическая, как предпочитают
называть ее на Западе, — методологическая программа, причем задачу эту ре-
шали сами теоретически мыслящие ученые, не дожидавшиеся более замедлен-
ной реакции профессиональных философов на открытия наук; во всяком случае,
осмысление методологических принципов познания мира, в отличие от разработки
методов познания своего предмета каждой частной наукой, выводит методолога
за пределы конкретной области знания и становится философской по своему те-
оретическому масштабу проблемой. Примечательно в этой связи суждение одно-
го из крупнейших ученых прошлого века А. А. Любищева: «Широко распростра-
ненным недостатком многих специалистов-биологов является неосознание тех
философских и методологических постулатов, которые лежат в основе их теоре-
тических представлений»21. Суждение это, несомненно, справедливо не только
для биологической науки.
В 1955 г. в США вышла в свет получившая затем широкую известность мо-
нография Дж. Стюарда «Теория культурных изменений» с характерным подзаго-
ловком: «Методология многолинейной эволюции»22. Особенно примечательно,
что за два десятилетия до рождения синергетики, и в сфере культурологии, а не
физики, ученый сформулировал одну из основных синергетических идей — прин-
цип нелинейного развития сложных систем, трактуя его и как объективную законо-
мерность эволюции культуры, и как методологическую парадигму ее изучения.
В 1960г. Ж.-П. Сартр предпослал «Критике диалектического разума» специ-
альный трактат «Вопросы метода». В полном соответствии с духом времени, со
своим увлечением упрощенно понимавшимся марксизмом и резко критическим
отношением к экзистенциализму («это паразитическая система, существующая
на границе знания»23), французский философ утверждал здесь: «Метод — это со-
циальное и политическое оружие»24. В том же году в Германии вышла моногра-
фия Х.-Г. Гадамера «Истина и метод», само название которой говорило о значе-
нии проблемы метода для разрешения давнего спора о различиях методологий
гуманитарного знания и естественно-научного, начатого в конце XIX в. Г. Гельм-
гольцем, В.Дильтеем, В. Виндельбандтом и Г. Риккертом25; не вдаваясь сейчас
в обсуждение существа этой длившейся почти сто лет дискуссии, отмечу лишь
осознание ее участниками зависимости метода познания от особенностей пред-
мета познания и понимание роли философии в выявлении данной зависимости.
Однако общепризнанный авторитет Гадамера не обеспечил общего призна-
ния его позиции, как, впрочем, и понимания общих для всех наук методоло-
гических установок...
21 Любищев А. А. Наука и религия. — СПб., 2000. — С. 216.
22 Steward J. H. Theory of Culture Change. The Methodology of Multilinear Evolution. —
Urbana, 1955.
23 Цит. по: Сартр Ж. П. Проблемы метода. — М., 1994. — С. 9.
24 Там же. - С. 5.
25 См.: Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики. — М., 1988. —
С. 44 ел.
Раздел II. Системный подход и синергетика
271
Характерное свидетельство острой разноречивости понимания оптимально-
го для современной познавательной деятельности метода — изданное в Лондоне в
1975 г. полемическое сочинение П. Фейерабенда «Против метода. Очерк анархист-
ской теории познания»; свой замысел автор разъяснил в предисловии: «Данное
сочинение представляет собой первую часть книги о рационализме, которую мы
хотели написать с Имре Лакатосом. Я должен был нападать на рационалистскую
позицию, а Имре — отстаивать и защищать ее, парируя мои аргументы. Мы по-
лагали, что обе эти части дадут представление о нашем долгом споре по этим
вопросам — споре, который начался в 1964 г., продолжался в письмах, лекциях,
телефонных разговорах, статьях почти до самых последних дней жизни Имре
и превратился в неотъемлемую часть моей повседневной работы»26. Суть этого
спора — противопоставление традиционному для рационалистического наукове-
дения пониманию научного метода как способа получения объективной истины
«анархистской» или «дадаистской» концепций27, которая будто бы устаревшему
представлению о «поиске истины» противопоставляет новейший взгляд на нау-
ку как на творимый свободной личностью «новый миф». Вместе с тем, философ
выражал свое глубокое уважение к противоположным взглядам И.Лакатоса и
заметил, что в «теории систем возникает новая, сильная, позитивная филосо-
фия»28. По суждению А. И. Уемова, появление системного подхода следует рас-
ценить как «крупнейшее событие всей методологии науки XX века. Его можно
сравнить с такими феноменами, как возникновение индуктивной методологии,
связанной с именами Ф. Бэкона и Милля, и появлением науки логики в Древнем
мире»29.
К этому следовало бы лишь добавить, что в том XX в., через несколько деся-
тилетий после выхода на авансцену науки и философии, теории систем, заяви-
ла о себе логически связанная с ней синергетика — наука об «общих принципах,
управляющих возникновением самоорганизующихся структур и (или) функ-
ций»30; в другой работе Г. Хакен подчеркивал, что она «в самых разных областях
выявляет сходные закономерности развития» и что это относится в полной мере
«и к языку, и к искусству, и к культуре или мышлению вообще», хотя и призна-
вал, что в духовной сфере нельзя заранее рассчитать новые способы структурной
упорядоченности систем31. О всеобщности принципов синергетики он говорил
и в беседе с Е.Н.Князевой в 1998г.: «Хотя синергетика возникла в рамках есте-
26 ФейерабендП. Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории
познания. Благовещенск, 1986. — С. 4; переводчик счел целесообразным видоизменить назва-
ние книги, вставив слово «принуждения».
27 Там же. - С. 24-25.
28 Там же.-С. 18-19.
29 Уемов А. И. Системные аспекты философского знания. — Одесса, 2000. — С. 43.
30 Хакен Г., Синергетика: Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и
устройствах. — М., 1985. — С. 16.
31 Haken G. Erfolgsgeheimnisse derNatur: Synergetik, die Lehre von Zusammenwirken. Stuttg.,
1981.-S. 247.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
272
Проблемы методологии
ственных наук, мне всегда представлялось, что ее важнейшие возможные прило-
жения будут касаться специфических человеческих и социальных процессов»32.
Синергетический подход, «и особенно теорию структурной устойчивости, инте-
ресно применить к проблемам социальной и культурной эволюции», утвержда-
ли И. Пригожий и Г. Николис33; как конкретно это можно сделать, тут, разумеет-
ся, не разъяснялось — это дело гуманитариев, а не физиков.
Мы сталкиваемся здесь с новой модификацией старой проблемы, обсуждае-
мой более ста лет, особенно широко и активно во второй половине XX столетия;
характерен в этом отношении прошедший в 1952 г. в США симпозиум на тему
«Формирование понятия и теории в общественных науках», итоги работы которого
видный американский социолог А. Шюц обобщил в статье под тем же названием34;
он описал «спор, более чем на полвека разделивший не только логиков и методоло-
гов, но также и обществоведов, на две научные школы», предлагавшие противопо-
ложные решения проблемы взаимоотношения естественных и общественных наук:
одно состояло в том, что «методы естественных наук, которые повсюду привели
к таким великолепным результатам, являются единственно научными методами,
и они поэтому полностью должны быть применены в исследовании человеческих
проблем... Другая научная школа полагает, что существует фундаментальное
различие в структуре социального мира и мира природы. Этот взгляд привел к
другой крайности, а именно к выводу, что методы общественных наук toto coe-
1о (т.е. абсолютно. — М.К.) отличны от методов естественных наук» (позиция,
восходившая к идеям В.Дильтея, В. Виндельбандта и Г. Риккерта)35. По заклю-
чению автора данной статьи, подробно аргументировавшего этот вывод, обе ме-
тодологические установки «при более тщательном рассмотрении оказываются
несостоятельными». Не вступая в обсуждение его аргументов, отмечу лишь ме-
тодологическую остроту самой проблемы и новые возможности, открывшиеся
для ее решения после рождения синергетики. Возможности эти, к сожалению,
использованы еще в малой степени.
Приходится, однако, признать, что, как показывают и содержательные,
но весьма методологически разнородные, сборники статей по проблемам си-
нергетики36, и многочисленные монографические исследования, до сих пор
не сложилось единого понимания ее проблемного поля, концептуального со-
держания и даже названия — не все ее представители принимают предложен-
32 См.: Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Основания синергетики. — СПб., 2002. — С. 361.
33 Николис Г., Пригожий И. Самоорганизация в неравновесных системах. От диссипатив-
ных структур к упорядоченности через флуктуации. — М., 1979. — С. 488.
34 Ее перевод включен в сб.: Американская социологическая мысль: Р. Мертон, Дж. Мид,
Т. Парсонс, А. Шюц. - М., 1994.
35Тамже.-С.481-482.
36 Синергетика и методы науки. СПб, 1998; Синергетика и социальное управление. — М.,
1998; Синергетика и психология: Тексты. Вып. 1—2. — М., 1997-2000; Синергетика, философия,
культура. — М, 2001; Синергетическая парадигма. Многообразие поисков и подходов. — М., 2000;
Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в науке и искусстве. — М., 2002 и др.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMIIIIIIIIIIIIM
Раздел II. Системный подход и синергетика
273
ный Г. Хакеном термин — «синергетика»', по-разному трактуются и ее корни:
одни философы находят их в пантеизме (Л. А. Микешина), другие — в богос-
ловском учении о «синергии», благо греческий корень тот же (А. В. Волошинов),
третьи — в различных древневосточных философско-мифологических уче-
ниях, а четвертые — в научной мысли XX столетия и ее методологическом
осмыслении теорией систем и методологией системных исследований. Эта
разноголосица не должна помешать заключению: более четверти века истории
данной научной дисциплины показали, что, с одной стороны, она выявила не-
которые общие законы организации, функционирования и развития сложных
систем, независимо от того, каков их субстрат — физический, биологический,
социальный, психологический, художественный, а с другой стороны, потре-
бовала выяснить, чем действие этих законов в антропо-социо-культурных
системах отличается от их действия в материальных системах природы, по-
скольку первые на один-два-три порядка сложнее последних. И дело тут не в
«сложности» как таковой и не в изменении ее степени, а в рождении нового
качества, возникающего не путем пресловутого «закона перехода количества
в качество», который действует лишь в пределах развития природных, наи-
более простых, типов систем — речь идет о таком «скачке», говоря термином
традиционной диалектики, или «революции», говоря термином социальной
философии и культурологии, или «взрыва», по терминологии Ю. М. Лотмана,
который приводит к коренной реорганизации системы и порождению нового
«порядка» в процессе разрушения старого. Приходится поэтому возразить
авторитетному представителю «науки о сложном» К. Майнцеру, который,
признавая человеческое общество и культуру более сложными системами,
чем системы биологические, и тем более физические и химические, в силу
сознательного и целенаправленного, «интенционального» поведения людей,
присоединяется к трактовке этой проблемы одним из классиков позитивиз-
ма Г. Спенсером, считая эти различия чисто количественными, подобно отли-
чиям «современного общества» от «аристотелева полиса или политической
системы физиократов»37. Неудивительно, что он не испытывает потребности
в понятии «сверхсложные системы», тогда как выявление качественных осо-
бенностей субстрата, функционирования и развития антропо-социо-культур-
ных систем требует и терминологического обозначения их отличия от других
классов систем. Ибо если природа по своей сути субстанциально гомоген-
на — материальна (различия между физическим, химическим и биологиче-
ским уровнями ее бытия, важные в ряде других отношений, в данном случае
несущественны, т. к. не выводят данные формы бытия за рамки сущностного
их качества — материального субстрата), то сущность человека гетерогенна,
поскольку он принадлежит и природе, и обществу, и культуре, противоречиво
соединяя материальное свое бытие с духовным, природное с виеприродным,
37 Mainzer К. Thinking in Complexity: The Complex Dinamics of Matter, Mind, and Mankind.
B.-Heidelberg - N.-Y., 1994. - P. 266 - 269; 280 - 281.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
274
Проблемы методологии
cee/тгриродным и, в известном смысле, янгагшриродным. Категорически
не могу поэтому согласиться с В. Н. Сагатовским, который, ради преодоле-
ния, как ему казалось, былого узкого материализма, счел возможным при-
знать и свободу, и субъектность, и духовность (!) общими свойствами при-
роды, а не специфическими атрибутами человека38. И он отнюдь не одинок в
таком направлении мысли, будто бы реанимация наивного пантеизма способна в
XXI в. разрешить противоречия между материализмом и идеализмом — в совре-
менной отечественной философии это стало своеобразным поветрием... Можно
еще понять, что в XVII в. физик В. Гильберт готов был разделить концепцию миро-
здания Гермеса, Зороастра и Орфея, признававших «универсальность души», т.е.
«считавших весь мир одушевленным, и все небесные тела, все звезды и нашу чу-
десную Землю тоже...»39, но трудно понять это в мировоззрении ученого в XXI в.
Разумеется, общие закономерности, выявленные в ходе изучения природных
систем, не могут не быть свойственны и системам антропо-социо-культурным —
ведь сложное включает в себя простое, сверх-сложное — сложное и т.д., но строение,
функционирование и развитие более сложных систем не сводится к аналогичным
свойствам систем более простых. Ибо сложноорганизованная система является
не суммой составляющих ее элементов, не их совокупностью, а их системной свя-
зью, что и придает ей органическую целостность, целое же — на чем была основана
концепция холизма — «больше, чем сумма его частей». Поэтому различная степень
сложности систем определяется не только и не столько количеством их подсистем,
элементов и частей, но характером их взаимосвязи, тем контекстом целого, в ко-
тором каждая его часть занимает особое место и взаимодействует особым образом
с другими его частями. Это становится предельно очевидным при сопоставлении
таких систем, как животное и человек: одни и те же, казалось бы, анатомические,
физиологические и психологические элементы (способы передвижения, питания,
размножения, работа мозга, звуковые средства коммуникации) в действительно-
сти качественно различаются, ибо у животных они расположены на одном — био-
логическом — уровне, а у человека биология «снимается» культурным и социальным
уровнями его целостного бытия; тем самым, подобная многоуровневая система
является уже не «сложной», а «сверхсложной», т.е. ее элементы взаимосвязаны не
только «по горизонтали», но и «по вертикали»— природное с сверхприродным,
биологическое с социо-культурным, физиологическое с психологическим и нрав-
ственным. Понятно, что простое распространение на данный класс систем законов,
управляющих природными процессами, оказывается разочаровывающе-непродук-
тивным, неинформативным; это и приводит традиционно мыслящих гуманитари-
ев к решительному отказу от обращения к помощи природознания, и в былых его
формах, и в современных, что неизбежно ведет к такому противопоставлению со-
38 Сагатовскиий В. Н. Философия развивающейся гармонии (философские основы миро-
воззрения). Авторский курс. Часть 2. Онтология (Мир и Человек: укоренен ли Человек во
Вселенной?). - СПб., 1999. - С. 40, 44, 82 и др.
39 Цит. по: Джан Р. Г. и Данн Б.Дж. Границы реальности: Роль сознания в физическом
мире.-М., 1995.-С. 25.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIH
Раздел II. Системный подход и синергетика
275
циокультурной формы бытия и биологической, духовного и материального, кото-
рое не позволяет увидеть их генетическую и функциональную связи и тем самым
порождает идеологию современного религиозного «креационизма», пытающегося
опровергнуть дарвинизм с помощью... Библии.
В полной мере разделяя точку зрения Е. Н. Князевой и С. П. Курдюмова,
что синергетика — это не просто и не только новая научная дисциплина, но
новый «стиль мышления», характеризующий «постнеклассическую науку»,
поскольку он является «некоторого рода синтезом позитивных элементов де-
терминистской и вероятностной картин мира»40, автор настоящего исследо-
вания видит возможность доказательства данного тезиса только изучением
процессов самоорганизации и закономерностей развития антропо-социо-куль-
турных систем, качественно отличных от бытия природы. Когда Г. Хакен
трактует синергетику как науку об «общих законах или принципах», управ-
ляющих процессами «сотрудничества, кооперации» элементов любых си-
стем — «от молекул и жидкостей до человеческих индивидуумов и обще-
ств»41, он определяет лишь ее исходные задачи, тогда как познание процессов
самоорганизации наиболее сложных систем — «человеческих индивидуумов
и обществ» — предполагает изучение не того, как простое содержится в слож-
ном, а того, как оно превращается в сложное — скажем, биологическое в спе-
цифически-человеческое, психическое в духовное, активно-созидательное в
творческое, стадное в социальное, и т.д.
Исследование «сложности» стало в конце XX в. одной из основных онтологи-
ческих, гносеологических и методологических проблем современного мышления;
оно и неудивительно — в этом столетии развитие общественного бытия, культуры,
научные открытия во всех областях знания показали, что мир, общество, человек
неизмеримо сложнее, чем это представлялось прежде, и это скомпрометировало
редукционистскую методологию познания, стремившуюся сводить сложное к
простому, и заставило искать альтернативные способы познания для раскрытия
«тайн» сложного. Уже в середине века теория систем и выраставшая из нее методо-
логия системных исследований исходили из того, что система есть, по лаконично-
му определению У. Уивера, «организованная сложность»^2, а спустя несколько де-
сятилетий в США родилась теория сложности, иногда называемая «хаосологией»,
поскольку хаос является предельным проявлением сложности (характерны назва-
ния двух монографий американских физиков, вышедших одновременно в 1992 г.:
«Сложность: жизнь на грани хаоса» Р.Левина и «Сложность: наука, рождающаяся
40 Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. — М,
1994. — С. 12-13; см. также их только что цитированную новую работу «Основания синергетики».
41 Хакен Г. Можем ли мы применять синергетику в науках о человеке? // Синергетика и
психология. Тексты. Вып. 2: Социальные процессы. — М., 2000. — С. 12.
42 Weaver W. Science and complexity. «American Scientist», v.36, № 2, 1948.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
276
Проблемы методологии
на грани порядка и хаоса» М. Уолдропа43; впрочем, уже цитированный Дж. Хорган
во втором издании своей книги отказался от введенного им понятия «хаосослож-
ность»); в нашей стране идеи теории систем и синергетики получили признание
у прогрессивно мысливших философов, пропагандировавших их и развивавших
на протяжении всей второй половины XX в., но у ряда физиков получила призна-
ние и «теория сложности» американских ученых, противопоставляющая себя си-
нергетике. Все же не случайно системно-синергетическое мышление завоевало в
Европе и в России гораздо более широкое признание и влияние на философию и
социально-гуманитарно-культурологическую сферу научного знания, чем теории,
абсолютизирующие сложность и хаос, ибо рационалистическая традиция клас-
сической философии, процессы преобразования социальной системы в России и
опора в большей мере на биологию, чем на физику микромира, убеждают в том, что
в реальном мире «хаос» диалектически взаимосвязан с «порядком» и «сложность»
существует не сама по себе, а как сторона системы, т. е. как «организованная слож-
ность».
Характерный пример: комментируя на страницах газеты «Известия» огром-
ного значения научное открытие — расшифровку структуры генома человека, —
академик Е. Свердлов резюмировал, что пришло время «приступать к работе со
сложными системами, должна начаться системная биология. И начинать лучше
всего на самой простой из сложных систем — на клетке. Это абсолютно новый
уровень мышления и задач».
Однако сложность сложности рознь: скажем, сложность молекулы, слож-
ность клетки, сложность организма, сложность человека как био-социо-культур-
ной системы — это разные уровни и типы сложности; поэтому и перед биологией,
и перед социальными, культурологическими, гуманитарными науками, а значит,
и перед общей теорией систем, синергетикой, наконец — философской онтологи-
ей, встает проблема классификации систем, способная подвести познание к кон-
кретному представлению о специфическом характере сложности в разных систе-
мах (что является еще одним признаком различия сложности и хаоса, который не
имеет степеней). Пока же само содержание понятия «сложность» остается совер-
шенно неопределенным — существует «тридцать одно определение сложности»,
подсчитал Дж. Хорган44.
Развивая сказанное мной на эту тему в ряде статей, — в частности45, я
прихожу к выводу о необходимости онтологического различения четырех
классов систем:
43 Levin R. Complexity: Life at the Edge of Haos. - N.-Y., 1992; - Waldrop M. Complexity: The
Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. — N.-Y., 1992.
44 Хорган Дж. Конец науки: Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. —
СПб., 2001. - С 445-446 и 315.
45 Синергетика и культурология // Синергетика и методы науки. — СПб., 1998;
Синергетическая парадигма — диалектика общего и особенного в методологии познания раз-
ных сфер бытия // Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в науке и искусстве.
— М., 2002); см. также методологическую главу моей монографии «Введение в изучение исто-
рии мировой культуры». — СПб., 2001.
Раздел II. Системный подход и синергетика
277
— простые системы, или механические] они свойственны неорганической
природе и технике, от планетарных систем до сконструированных чело-
веком машин, и действуют по раз и навсегда установленным алгоритму
и ритму, сложившимся стихийно или запрограммированным инженером-
конструктором; каждый компонент такой системы существует самостоя-
тельно, а в технических конструкциях взаимосвязь составных частей не
препятствует их замене при амортизации или совершенствовании;
— сложные системы, или органические] они присущи живой природе, от орга-
низма растения и животного до биоценоза, их существование подчиняется
законам биологии, части которых, как органы организма, не имеют самостоя-
тельного бытия и в которых, по мере усложнения организма — от растения к
животному, — происходит смена циклической повторности живого существо-
вания одноразовым бытием, движущимся от рождения особи к ее смерти;
— сверхсложные системы, или антропо-социо-культурные, т.е. разнородные,
гетерогенные, в отличие от гомогенных биологических и механических си-
стем; в них скрещиваются сущностно-различные свойства природы, обще-
ства и воплощенной в культуре человеческой деятельности; тем самым
их сложность качественно иная, чем в самых сложных — биологических
— природных системах;
— супер-сверхсложные системы — бытие личности и воссоздаваемое в ху-
дожественных образах ее инобытие, уровень сложности которых порож-
дается уникальностью каждой, а значит, безграничным многообразием
их модификаций, обусловливающим наличие у них ряда свойств и за-
кономерностей развития, которых нет даже у сверхсложных систем (та-
ково отличие бытия личности от бытия человека как носителя особенно-
групповых — расовых, национальных, классовых — или обще-родовых
качеств, что делает неправомерной характерную для гуманистических
устремлений философии XIX-XX веков абсолютизацию либо одного,
либо другого, либо третьего онтологического уровня). Это порождает
особые трудности в изучении данных систем, ибо предметом познания
психолога, психиатра и психоаналитика, педагога, литературного крити-
ка и искусствоведа, отчасти историка, — оказывается не просто единич-
ное, а уникальное, и не внешнее, предметное, поведенческое, событийное,
являющееся предметом антропологии, социологии и культурологии, а
обусловливающее эти формы бытия внутреннее, психическое, духовное; в
результате эти формы познавательной деятельности выходят за пределы
науки в ту сферу постижения реальности, в которой действуют принципы
герменевтики, а не законы гносеологии, «понимание», а не «объяснение»,
говоря терминами неокантианцев, сопереживание, а неравнодушный ана-
лиз. Тут-то и возникают методологические проблемы, не известные ни
естествознанию, ни самим социально-гуманитарно-культурологическим
наукам, когда они изучают общие закономерности деятельности челове-
ка, общественной жизни, развития культуры.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
278
Проблемы методологии
Предлагаемая классификация систем не только системна сама, но от-
крывает широкие возможности для синергетического осмысления онтологи-
ческой теории. Во-первых, она обнаруживает в соотношении данных типов
системы исторически развивавшийся процесс самоорганизации бытия, направ-
ленный от сравнительно простых ко все более и более сложным структурам:
так человеческая личность, в бесконечной сложности и противоречивости ее
духовного мира и нередко непредсказуемости ее поведения — скажем, лично-
сти Леонардо да Винчи, Шекспира, Сервантеса, Пушкина — и созданных ими
образных моделей личности — Джоконды, Гамлета, Дон-Кихота, Татьяны
Лариной — стали проявлением высшей в историческом саморазвертывании
бытия степени его системной организованности. Во-вторых, историко-куль-
турный процесс усложнения самоорганизации бытия оказался связанным с
возраставшей от ступени к ступени ролью хаоса: системная организованность
бытия начиналась на стадии неорганической формы существования материи
со статики ее агрегатных состояний, затем выработала формы активного по-
ведения живых существ, несравненно усложнившегося при переходе от роста
растений, прикованных к одной точке земли, к способным передвигаться жи-
вотным, нуждавшимся поэтому в неизвестном растениям нейродинамическом
механизме самоуправления, а отсюда к бытию человека, не только мысляще-
го, созидающего и самосознательного существа, но и «приговоренного к сво-
боде» (образное выражение Ж.-П. Сартра), что привело, в конечном счете, к
столкновению индивидуальных свобод и перерастанию свободы в произвол, т. е.
к преобладанию хаоса над порядком в сфере культуры и к поискам различны-
ми общественно-политическими системами наиболее эффективных способов
обуздания хаоса и подчинения множества индивидуальных и групповых воль
единому социальному порядку. В-третьих, синергетика дает основания рас-
считывать на то, что в процессе глобализации и все более активного диалога
региональных и национальных культур человечество, и в нем Россия, сумеют
достичь некоего «баланса» этих противоположных структур, форм динамиче-
ского равновесия порядка и хаоса. Наконец, осмысление синергетикой законов
развития наиболее сложных типов систем предполагает выявление особенно-
стей каждого ее типа, и не только внешних, формальных и количественных,
но прежде всего содержательных, субстратных и функциональных, а значит,
в конечном счете, — субстанциальных.
Отсюда следует, что современный, системно-синергетический, подход к ре-
конструкции онтологии как основания философского мышления позволяет пре-
одолеть ее сведение и к чисто логическому, и к теологическому, и к натурфило-
софскому истолкованию бытия, открывая возможность выявления различных
субстанциальных основ четырех главных модификаций бытия — природы, обще-
ства, культуры и человека] теоретическая дедукция такого строения бытия из-
лагалась мной неоднократно, наиболее полно — в «Философии культуры»46, по-
6 См.: Каган М. С. Философия культуры. — СПб., 1996.
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIM
Раздел II. Системный подход и синергетика
279
тому в данной небольшой статье ограничусь резюмирующей этот анализ схемой,
в которой перекрещиваются три сферы — природа, общество и культура, а в их
перекрестье стоит объединяющий их человек:
общество
человек yl природа
культура
Важнейшим следствием такой системной декомпозиции бытия является осво-
бождение онтологии от примитивного понимания материалистического монизма,
признающего материю единой для всех форм бытия субстанцией. Между тем, при
трезвом восприятии сущего, становится очевидным, что сущность человека ни-
как не сводится к его материальной телесности, хотя она является необходимым
моментом его бытия; что в духовной и художественной сферах культуры матери-
альные формы безусловно служебны по отношению к воплощаемому ими духу, и
даже в предметном бытии так называемой «материальной культуры» их культур-
ная сущность состоит не в самой материальности, а в соотношении материальной
«плоти» вещи с породившими ее духовными силами (чем простейшее каменное ру-
било первобытного человека и отличалось от природного куска камня, из которо-
го предмет этот был изготовлен); что точно так же субстанция общественных от-
ношений (а именно так К. Маркс и вслед за ним все крупные социологи понимают
общество — как «сумму тех связей и отношений, в которых индивиды находятся
друг к другу»47) не является ни материальной, ни духовной , но имеет собствен-
ный, специфический субстрат, находящийся в иной онтологической плоскости.
Тем самым, позитивистскому, по его сути, монизму, универсализирующему роль
материи в бытии, равно как всем модификациям идеалистического монизма, от
анимистически-пантеистической и теологической до заменяющих Божественное
толкование субстанции деперсонализируемым Абсолютом — Духом, Идеей,
Разумом, Волей, но одновременно и ставшему ныне модным эклектическому
плюрализму, может быть противопоставлен такой взгляд на бытие, который об-
наруживает наличие нескольких субстанций, порождаемых системной самоор-
ганизацией исторической динамики бытия: первой такой субстанцией является
материальность извечно существующей природы, вторая и третья субстанции,
качественно отличные от первой, — культурность и социальность, порожден-
ные неизвестными природе даже на высшей ее, биологической, ступени развития
способом деятельности формировавшегося человека и типом отношений между
людьми в их совместной жизнедеятельности; четвертая субстанция — духовность
47 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч.1. - С. 214.
О синергетическом подходе к построению современной онтологии
)
280
Проблемы методологии
как «системное свойство» человека, исторически образовавшееся в филогенезе
и каждый раз формирующееся биографически в онтогенезе благодаря «снятию»
природной данности человека воздействием на нее культуры и общества. Речь
идет здесь именно о субстанциях, т. к. каждая выражает глубинную сущность дан-
ной формы бытия и не сводима к трем другим, хотя и находится с ними в тесней-
шем взаимодействии.
Говоря о значении системно-синергетического мышления для разработки со-
временной онтологической теории, следует особо отметить открытую им возмож-
ность научного познания будущего как одной из форм небытия, превращающей-
ся в бытие настоящего. Рассматривая закономерности процессов саморазвития,
синергетика дополняет традиционное каузально-генетическое представление о
детерминированности настоящего прошлым представлением телеологическим,
которое объясняет настоящее воздействием на него будущего, играющего роль
«аттрактора», т. е. силы притяжения настоящего будущим. В недавно вышедшей
обобщающей работе В. Н. Князевой и С. П. Курдюмова «Основания синергетики»
выделен специальный раздел «Синергетика и исследование будущего», в кото-
ром утверждается, что эта познавательная парадигма «может служить в качестве
новой, нетрадиционной методологии в прогнозировании будущего. С ее позиций
может быть дано научное обоснование современному взгляду на открытое, жела-
емое и достижимое будущее», поскольку оно является хотя и не единственно воз-
можным, но одним из таковых в «ограниченном наборе возможностей будущего
развития», и мы сами осуществляем «выбор наиболее благоприятной — и в то же
время осуществимой в данной среде — будущей структуры»48.
Но эта «будущая структура», поскольку она еще не существует и неизвест-
но, будет ли существовать, принадлежит небытию, и, следовательно, ее прогно-
зирование как «моделирование потребного будущего» (по Н. А. Бернштейну)
становится теоретической и практической ориентацией на одну из возможностей
превращения небытия в бытие, реальность которой определяется выявлением ат-
трактора. Тем самым, футурология получает научный метод познания будуще-
го, что особенно важно в наше переломное для истории человечества время.
Главный вывод, следующий из вышеизложенных методологических рассуж-
дений, состоит в том, что в наше время теоретическое мышление способно проти-
востоять феноменологически-экзистенциалистской, позитивистски-сциентист-
ской, теологицистской и постмодернистской деоптологизациям философии лишь
при условии опоры на приобретшие парадигмалъный, по терминологии Т. Куна,
характер принципы системно-синергетического мышления.
Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Законы эволюции... — С. 41 и 42.
Раздел II. Системный подход и синергетика 281
Философия и дух времени о 998)
1
Понятие «дух времени» непривычно для современного уха: в недавнем про-
шлом мы говорили об «общественном сознании», сейчас вошло в обиход понятие
«менталитет»; я предпочитаю и тому, и другому «дух времени», по той причи-
не, что оно лишено свойственной им рациональной узости, — оно охватывает не
только работу сознания, но и неосознаваемые пласты бессознательного и под-
сознание; не только содержание и структуру мышления («ментальность»), но и
эмоциональные и волевые аспекты психической деятельности людей, влияние
которых на характер философского умозрения несомненно, хотя, как правило,
и не выявляется историками; не только осмысление существующего строя бы-
тия, но и требования, предъявляемые к нему, и ожидания будущего... При этом
нужно иметь в виду, что на разных этапах истории и в разных социокультурных
условиях этот дух времени обладает разными мерами единства и разнообразия
и даже внутренней противоречивости — скажем, в истории Западной Европы до
и после Реформации, или в истории России до и после Петровских реформ, или
же в истории СССР до и после смерти Сталина, а затем до и после «революции
сверху» середины 80-х гг. Нынешнее состояние умов в нашей стране, отличаю-
щееся невиданным в прошлом разбродом, хаосом антагонистически противосто-
ящих, взаимоисключающих друг друга и ожесточенно противоборствующих по-
зиций и в экономической, и в политической, и в правовой, и в религиозной, и в
эстетической, и в художественной сферах, столь же характерно для духа времени,
как былое единство общественного сознания в эпоху сталинизма (независимо от
того, в какой мере оно было порождением новой, религиозной по сути ее, веры, а
в какой — страха перед возможными последствиями инакомыслия и «внутренней
цензуры»).
Если развитие наук в принципе независимо от эволюции духа времени, хотя
некие тонкие его влияния тут тоже имеют место, особенно в области гумани-
тарных наук, то историческая жизнь искусств непосредственно управляется его
динамикой; история философии в этом отношении ближе к истории искусства,
чем к истории науки, потому что, подобно художественному осмыслению мира
и человека, но иным способом, она связывает познание бытия с его ценностным
истолкованием, то есть не просто отражает реальность, но осмысляет ее. Поэтому
методология изучения истории философии ближе к методологическим позициям
искусствознания, чем к принципам изучения истории естествознания.
До сих пор наши историки философии выявляли зависимость ее развития
прежде всего от политики, исходя из пресловутого «классового подхода», а затем
и от состояний естественно-научного знания, отвергая введенный Г. Плехановым
в его методологическую «пятичленку» социально-психологический уровень де-
терминации как якобы чуждый марксистскому пониманию развития культуры;
Философия и дух времени
282
Проблемы методологии
на Западе же господствовало рассмотрение истории философии как самодвиже-
ния теоретической мысли, как «филиации идей», подобно представлениям ис-
кусствознания Вельфлиновой школы об истории искусства как самодвижении
принципов формообразования (смены «способов видения», применительно к
изобразительным искусствам). Между тем, другой выдающийся искусствовед
XXв. М.Дворжак противопоставил этой познавательной парадигме принцип
«Kunstgeschichte als Geistesgeschicte», использовав понятие «дух» для объясне-
ния детерминации хода развития художественного творчества. Разумеется, по-
нятие, что имеет гораздо более непосредственное отношение к искусству, чем к
философии, и все же обращение к нему вскрывает такие аспекты детерминации
истории философии, которые находятся за пределами влияния и идеологии, и
естествознания, позволяя понять причины эволюции самих типов философской
рефлексии. Это важно потому, что в истории философии менялось не только
ее концептуальное содержание, но и характер самого философствования, ко-
торый определяется его взаимоотношениями со смежными сферами духовной
деятельности человека — со сферами науки, искусства, идеологии и идеалогии
(последнее понятие обозначает «теорию идеала» как социальной «модели по-
требного будущего», по прекрасной формулировке Н. Бернштейна, и ее следует
отличать от идеологии как теоретическое конструирование и обоснование опре-
деленной системы идей).
Понятно, что в небольшой статье можно лишь привести несколько иллюстра-
ций данного положения, рассматривая развитие философской мысли в прошлом,
ее современное состояние и перспективы ее дальнейшей эволюции.
2
Первые шаги философии в Древней Греции определялись, как известно, распа-
дом мифологического сознания, из которого вырастали и художественно-образная,
и научно-теоретическая формы освоения действительности. Философская мысль
формировалась в этом культурном пространстве между этими его двумя полюса-
ми, соединяя черты образно-метафорического мышления и абстрактно-логиче-
ского дискурса, — это ясно видно по концепции пифагорейцев, учение которых о
«музыке сфер» сплеталось с математическим анализом красоты космоса и человека
(в «Каноне» Поликлета и его воплощении в статуе Дорифора); такой же конкрет-
но-абстрактный, образно-теоретический синкретизм имели знаменитые апории
Зенона и афоризмы типа знаменитого тезиса Гераклита: «Все течет, все изменяется,
и нельзя дважды войти в одну и ту же реку, ибо вода уже не та, и ты уже не тот», или
утверждения Протагора: «Человек есть мера всех вещей, тех, которые существуют,
и тех, которые не существуют». Синкретизм этот сохранялся в философских по-
эмах Гесиода и Лукреция, в диалогах Сократа и Платона, и только Аристотель пол-
ностью освободил теорию от поэтически-метафорического способа освоения мира,
сделав и метафору, и поэзию, и риторику объектами чисто теоретического анализа.
Представляется очевидным, что такой характер античной философии объяс-
няется начавшимся под влиянием практики ремесленного производства разложе-
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiii
Раздел II. Системный подход и синергетика
283
нием синкретизма общественного сознания, в котором все более последовательно
расчленялись и автономизировались способы решения двух сущностно-различ-
ных задач — добывание «истин» в ходе познания объективных законов бытия и
осмысление тех значений объективного мира для субъекта, которые в далеком бу-
дущем получат название «ценностей»; адекватное решение первой задачи стало
возможным благодаря абстрактному мышлению, вырабатывавшему формы науч-
ного дискурса, а адекватное решение второй сохраняло породившую мифологию
структуру художественно-образной метафоризации, освободившейся от ее пре-
вращенной формы в мифе.
Господство мифологического сознания, хотя и существенно изменившегося
по сравнению с его праформами в первобытной культуре, объясняет и органиче-
скую включенность в античную философию конструирования идеальных форм
бытия и небытия — в Платоновом мире идеальных первообразов, в Сократовом
описании способа создания скульптором идеально-прекрасных образов, как и
в Софокловом методе изображения человека не таким, «каков он есть», а таким,
«каким он должен быть» (таковы приводимые Аристотелем формулировки само-
го драматурга).
Если первые свои шаги философское мышление делало в условиях нерас-
членности разных форм мышления, то в дальнейшем оно оказалось перед не-
обходимостью выбора оптимального способа решения ставившихся им перед со-
бой задач. Такая необходимость проявилась с полной отчетливостью в Средние
века, когда схоластика противопоставила логически-дискурсивный способ обо-
снования истинности религиозного мифа его описаниям в Священных книгах
христиан, иудеев, мусульман. Теоретический способ философствования был по-
ставлен на службу ставшему господствующим религиозному сознанию, и фило-
софия стала теологической идеологией.
В культуре Возрождения, возвращавшейся к опыту античности, сохранялось
растроение ориентации философской мысли на научное естествознание, констру-
ирование социальных утопий и художественно-публицистический, как мы сказа-
ли бы сегодня, диалог гуманистов, хотя воспринимались эти формы философство-
вания не как альтернативные, а как дополняющие друг друга в стремлении эпохи
к целостно-гармоническому пониманию бытия и связи в нем человека и природы.
Однако уже XVII век — эта первая в истории Нового времени пора «утраченных
иллюзий» — утратила их и в данной конкретной области, резко противопоста-
вив добывающую истины науки и оперирующее фантазиями искусство (Бэкон),
и высмеивая утопические представления об идеале (Сервантес). Эта эпоха реши-
тельно развернула философскую мысль лицом к науке: у классиков философии
она имела строгую теоретическую форму — при всех различиях содержания уче-
ний Декарта и Гассенди, Бэкона и Локка, Спинозы и Лейбница.
Европейская культура Нового времени развивается под определяющим вли-
янием потребностей материального производства, которые стимулировали позна-
ние законов природы, а оно, в свою очередь, выдвигало перед философией задачу
разработки оптимальных методов такого познания; споры о методе эмпирическом
Философия и дух времени
284
Проблемы методологии
или рациональном, индуктивном или дедуктивном — стали центральной проблемой
философской мысли, а вестись они могли только на наукоподобном, абстрактно-ло-
гическом языке теоретического дискурса. Этим объясняется и культ самой абстрак-
тно-объективной науки математики (Mathesis universalis!), и полное отсутствие у
философов интереса к искусству — оттого в истории философско-эстетической мыс-
ли XVII век оказался зияющим пробелом: об искусстве в это время рассуждают сами
писатели и художники, первые литературные критики, но только не философы...
(Не могу в этой связи не заметить, что характер философской мысли этой
эпохи является лучшим доказательством неправомерности ее трактовки как
«эпохи Барокко» — барокко было не общекультурным движением, порождаемым
некими универсалиями духа времени, а всего лишь идейно-эстетической позици-
ей одного из направлений пластических искусств и, маргинально затронув другие
области художественного творчества, никак не проявилось в философии XVII в.)
Вместе с тем, ощущение резко обострившихся в ходе кризиса Возрождения со-
циальных противоречий сделало драматически-конфликтным дух времени, что
привело к столкновению во всех областях культуры, в частности в философии,
противоположных позиций, не затрагивавших, однако, за редкими исключения-
ми, наукообразную форму философского мышления.
В истории европейской культуры эпоха Просвещения отличается явной соци-
ально-психологической амбивалентностью: с одной стороны, рационализм укре-
плялся и развивался, достигнув уровня подлинного Культа Разума, — достаточно
вспомнить, что именно в это время было дано ставшее классическим определение
человека как Homo sapiens'а и требованиями Разума обоснована и оправдана ве-
личайшая из известных в те времена Французская революция. С другой стороны,
в это же время начала осознаваться односторонность картезианского рационали-
стического мировоззрения, выразившись в выделении лейбницианцами наряду
с Разумом таких духовных сил человека, как Чувство и Воля, — учения, из кото-
рого выросла триада «Критик...» И. Канта; в противопоставлении Ш. Батте вкуса
разуму, как «тепла» «свету», и, соответственно, в признании ценности искусства
наряду с ценностью науки; в активизации интереса английских мыслителей к
этико-эстетическим проблемам и в выделении А. Баумгартеном нового раздела
философии — эстетики. Об обострении интереса европейского общества к искус-
ству убедительно свидетельствует и возвышение роли художественной критики,
представители которой — Д.Дидро во Франции и Г. Э. Лессинг в Германии — мог-
ли становиться властителями умов. О противоречивости духа времени этой эпо-
хи говорит и рождение антирационалистических течений — французского рус-
соистского сентиментализма, немецкого предромантического движения «Буря и
натиск», общеевропейского масштаба художественного стиля Рококо.
И все же философия XVIII в. даже в анализе красоты, искусства, вкуса
оставалась чисто теоретическим дискурсом; обращение Вольтера к жанру фило-
софской повести-притчи и философические поэмы М.Ломоносова были мар-
гинальными явлениями в просветительской культуре — могло ли быть иначе в
эпоху культа Разума?
Раздел II. Системный подход и синергетика
285
Радикальное изменение духа времени произвел в Европе Романтизм (я упо-
требляю это понятие в широком смысле, имея в виду не направление художе-
ственного творчества начала XIX в., а тип культуры, противопоставивший себя
рационализму Просвещения). Эмотивизм романтиков, проявившийся во всех
сферах культуры, был выражением духа Нового времени в такой же мере, в какой
дух Просветительства выразил Культ Разума, и это не могло не сказаться на из-
менении характера философской мысли.
Поначалу она была непоследовательной в своем противостоянии фило-
софии XVII-XVIII в.: с одной стороны, ее корифеи — И. Шеллинг, Ф. Шопен-
гауэр, В. Кузен и в известной мере И. Фихте, стремились к системному кон-
струированию нового мировоззрения, подобно тому, как это сделал в философии
наследник просветительского рационализма Г. Гегель; с другой же стороны, ир-
рационалистические принципы романтического миросозерцания не допускали
такой его разработки, что и было отчетливо осознано С. Киркегором и Ф. Ницше.
Если квинтэссенцией просветительской философии можно считать Французскую
энциклопедию, то Романтизм нашел свое адекватное выражение не в научной
мысли, а в художественном творчестве, прежде всего в той его форме, которая,
еще сохраняя в слове прямую связь с деятельностью разума, с мышлением, соеди-
няет слово с музыкальной интонацией, рождая синтетическое искусство поэзии,
вступающее к тому же в прямой контакт с музыкой — в песне и романсе, в кантате
и оратории, в опере и программной форме симфонической музыки. Следует ли
удивляться тому, что романтическая философия отвернулась от поддерживавше-
гося еще В. Гете союза с естествознанием и стремилась освободиться от логиче-
ских оков теоретического системосозидающего дискурса, все более решительно
перевоплощаясь в художественную форму поэзии или прозаической лирической
исповеди? Романтизм начала XIX в. открыл путь, по которому пошла «филосо-
фия жизни» и неоромантические течения европейской философии XX в., — уче-
ние русского символизма, хайдеггерова версия экзистенциализма, французский
вариант постмодернизма... Такой тип философствования отвечал умонастрое-
нию европейского интеллигента-индивидуалиста, все более последовательно
сосредоточивавшегося на собственных ощущениях, переживаниях и размышле-
ниях, поскольку с провозглашенной творцом Заратустры «смертью бога» только
«Сверхчеловек» мог стать идеалом свободной личности...
Однако ситуация становилась еще более сложной потому, что параллельно
с Романтизмом в культуре Западного мира в XIX-XX вв. развивалось оппони-
ровавшее ему направление буржуазной культуры — Позитивизм (и тут я имею
в виду не принципы одного из течений философии, поименованного таким об-
разом О. Контом, но тип культуры, о котором романтики могли бы сказать: «Брат
мой, враг мой»). Позитивизм оказался другим, столь же закономерным, как
Романтизм, порождением буржуазной цивилизации — своего рода «вырожден-
ным рационализмом» эпохи научно-технического прогресса, превратившим культ
науки в обожествление конкретного, эмпирико-индуктивного, экспериментально
фундированного и потому верифицируемого, природознания; соответственно,
Философия и дух времени
286
Проблемы методологии
философское мышление оказалось перед дилеммой: либо признать себя формой
донаучного знания и «уйти в отставку» в эпоху торжества позитивной научности,
«отречься от культурного престола», либо стать на службу «позитивному зна-
нию», как некогда служило оно религии, и обосновывать на своем языке принци-
пиальный редукционизм и агностицистическое утверждение границ познаватель-
ных возможностей человека феноменальной корой мира явлений. Естественное
желание выжить и повело философскую мысль на этом пути к ее превращению
в ту или иную отрасль науковедения, разрабатывающую методологические па-
радигмы познавательной деятельности на современном уровне развития наук и
откапывающуюся от претензий на мировоззренческую рефлексию, все более и
более сужая границы своего предмета и, в конечном счете, вообще выпадая из гу-
манитарной сферы культуры.
3
В таком состоянии методологического кризиса застала философскую мысль
наша эпоха — начавшийся во второй половине XX в. переход от времени, харак-
теризуемого понятиями «индустриальная цивилизация», «капиталистическое
общество», «культура модернизма», «неклассическое мышление», к состоянию,
обозначаемому пока содержательно-неопределенными понятиями «пост-инду-
стриальная цивилизация», «пост-капиталистическое общество», «культура пост-
модернизма», «пост-цивилизация», «пост-структурализм», «пост-неклассическое
мышление». Характерна формулировка Б. Маркова, описывающего современное
состояние философской мысли: «Мы живем не только в постантропологическую,
но и в постметафизическую эпоху», и в ней «традиционная философия имеет раз-
ве что антикварную ценность».
Не разделяя этот вывод моего уважаемого коллеги, не могу не признать, что,
отвечая сложившемуся в первой половине нашего века в пространстве Западной
цивилизации духу времени, классический тип философского мышления действи-
тельно казался — а многим кажется и сегодня — архаически-антикварным облом-
ком безвозвратно ушедшей в прошлое старины. Вопрос заключается, однако, в
том, долгосрочен ли сам этот модернистский дух времени, является ли он высшим
достижением духовного развития человечества, или же он преходящ, порожден-
ный кризисом научно-технической, индустриальной цивилизации, и будет вытес-
нен другим типом сознания, отвечающим потребностям нового, нарождающегося
строя общественной жизни и культуры?
Поищем ответа на этот вопрос, рассматривая реальные процессы развития
философской мысли в контексте современной культуры, ее духовных запросов.
Неоромантическое сознание выступает в наши дни в двух основных фор-
мах — религиозной и эстетской. Первая порождается утопической надеждой воз-
родить свое былое господство и ищет поддержку в философии, неотомистской на
Западе, православной в России и в русских диаспорах в странах Европы, вторая
получает философское обоснование в светских вариантах экзистенциализма
и современного постмодернизма, тяготеющих к художественному мышлению,
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIII!
Раздел II. Системный подход и синергетика
287
поскольку оно позволяет адекватно выражать иррациональные и даже шизофре-
нические (термин Ж.Делеза и Ф.Гваттари, отнюдь не критического характера)
процессы, протекающие в психике «заброшенного в мир» несчастного индивида,
интровертностъ ценностных ориентации которого полностью вытеснила экстра-
вертную ориентацию классического мышления. Широта влияния религиозной
философии связана сейчас в большой мере с тем, что она предлагает «одинокой
толпе» (Д. Рисмеи) целостное мировоззрение, «соборное», по терминологии рус-
ских религиозных философов, то есть преодолевающее разобщающий людей
индивидуализм, тогда как последний способен породить лишь осколочное, моза-
ичное (по Л. Молю), маргиналистское сознание, в последовательном своем разви-
тии восходящее к признанию некоммуникабельности духовного мира личности,
абсурдности бытия и неотвратимой апокалипсичности судьбы человечества...
Но неопозитивистская позиция не менее характерна для духа времени в кон-
це нашего драматичнейшего изо всех нам известных века. Позиция эта по-преж-
нему питает философскую мысль редукционистской интенцией, опирающейся
на новые факты и закономерности, добытые развитием естественных наук, и на
фантастические успехи техники и технологии производства. Открытия этологии,
физиологии и генетики, а на другом эпистемологическом уровне — кибернети-
ки, теории информации и теории связи, обобщившей оба эти уровня познания
материального мира теории систем, а затем и выросшей из нее синергетики (уче-
ния о процессах самоорганизации и реорганизации сложных систем), вызвали к
их философской интерпретации и получали ее прежде всего на наиболее легком
пути редуцирования антропо-социо-культурных, духовных, психологических
процессов к процессам биологическим, физиологическим (принципы так назы-
ваемой «социобиологии») и технологическим (идея «машинного интеллекта»,
практическая реализация которой в компьютерной технике, достигшей недоступ-
ных обыденному сознанию результатов в управлении космическими полетами и в
создании машины, способной победить в шахматном состязании чемпиона мира),
укрепили ту сциентистски-техницистскую эйфорию, которая зарождалась в пози-
тивистском сознании еще в прошлом веке; наиболее яркое ее проявление в фило-
софии — развитие биологического и экономического редукционизма в аксиологии,
сказавшееся не только в англо-американской философии, но, увы, и в нашей от-
ечественной (в теории «материальных ценностей», «экономических ценностей»,
«витальных ценностей», отождествляющей ценность и полезность, стирающей
качественное отличие духовных чувств и физиологических удовольствий, в конеч-
ном счете — ликвидирующей в своем квази-материалистическом пафосе сущност-
ное различие субъективного и объективного — различие, которое, кстати говоря,
считал фундаментальным для философии К. Маркс, подчеркнув его в первом же
тезисе «Тезисов о Фейербахе», и которое замалчивала зараженная позитивизмом
советская квази-марксистская философия, оказавшаяся разновидностью критико-
вавшегося Ф. Энгельсом экономического детерминизма).
Таким образом, усиление хаоса в современной западной философии, законо-
мерно захватившего и российскую после ее освобождения в 80-е годы от власти
Философия и дух времени
288
Проблемы методологии
ортодоксального «марксизма-ленинизма-сталинизма», отражает ту социально-
психологическую ситуацию, которую я называю «духом времени» и которая
складывается в условиях начавшегося во второй половине нашего века переход-
ного этапа от одной социокультурной фазы исторического развития к другой, еще
неведомой нам по конкретным ее параметрам, но уже заявляющей о себе все бо-
лее внятно и решительно как некое «пост-состояние» по отношению к тому типу
цивилизации, который сложился на Западе в Новое время. Если недогматически
использовать уже упомянутые идеи синергетики для осмысления данного про-
цесса радикальной реорганизации общества и культуры, порождающей измене-
ния духа времени и их осознания философией, то есть не пытаться применить
в изучении развития систем более высокого уровня сложности те принципы,
которые были получены при познании систем менее сложных, термодинамиче-
ских или даже биологических, то мы поймем, что бифуркации, порождаемые
процессом перехода от одного типа упорядоченности системы к другому, про-
являются в хаосе, не завершающем историю человечества (по Ф. Фукуяме), а
служащем вызреванию в нем новой гармонии в результате нелинейного хода
поисков оптимального варианта этого грядущего гармоничного устройства че-
ловеческого общежития как единственной альтернативы самоуничтожения по-
пуляции Землян в их междоусобицах и в нарастающем конфликте их культу-
ры с природой. (Говоря об этой грядущей гармонии, я имею в виду не некий
фантастический земной рай, лишенный противоречий и стимулов дальнейшего
развития, но относительно более высокий, чем нынешний, уровень упорядочен-
ности социального бытия и культуры, который будет чреват новыми взаимо-
превращениями состояний гармонии и хаоса.)
Понимание переходности нынешнего этапа развития Западной цивилизации
(Западной, ибо в той мере, в какой Восток преодолевает феодальную стагнацию,
его движение является вестернизацией, то есть освоением, в специфических на-
циональных условиях Японии, Индии, Турции, Египта, Южной Кореи, Китая,
основ Западной организации экономики, социального строя и всех форм культу-
ры) означает, что в характерном для нее хаосе не только сохраняются и развива-
ются процессы, порожденные предыдущим социокультурным состоянием, но и
зарождаются и вызревают новые формы бытия и сознания, в силу чего дух нашего
времени оказывается полем столкновения остатков прошлых социально-психо-
логических установок, идеологических позиций, интеллектуальных структур и
зачатков будущих структур, позиций, установок.
Чрезвычайно показательна в этом отношении трактовка постмодернизма в
культурологии, социологии, эстетике, литературно-художественной критике:
одни теоретики видят в нем высшую стадию модернизма, а другие — антимодер-
нистское движение; аргументы и факты, приводимые теми и другими, нельзя не
признать верными, что и неудивительно, ибо постмодернизм действительно со-
держит связи и с прошлым, и с будущим, он продолжает прошлое и отрицает его
в предощущении радикально иного будущего, он является одновременно ультра-
модернизмом и антимодернизмом!
Раздел II. Системный подход и синергетика
289
Как же осознает философская рефлексия эти антимодернистские тенденции
современного духа времени?
Подобно тому, как в архитектуре, живописи, поэзии, повествовательных фор-
мах искусства слова, театре и кинематографе, музыкальном и хореографическом
творчестве постмодернизм ищет способы синтезирования художественных заво-
еваний модернизма и традиций классики, он стремится к этой цели и в научном
мышлении, и в философии. В моих последних книгах и статьях приведено немало
примеров, иллюстрирующих это положение, поэтому я ограничусь указанием на
то, что представляется мне наиболее существенным для понимания данного про-
цесса в философии.
Если не сводить здесь постмодернизм к тем явлениям современной фран-
цузской философии, которые выступают под этим именем, но понимать его
гораздо более широко, как амбивалентно относящееся к Модернизму первой
половины ХХв. философское движение, то есть как пост-модернизм в бук-
вальном смысле этого слова, — то определяющим представляется мне стрем-
ление соединить достижения науки, искусства, идеологии, самой философии
эпохи Модернизма (подчеркну, ввиду разноголосицы в трактовке сущности
и границ Модернизма, что я примыкаю к тем, кто видит в нем систему прин-
ципов, господствовавших в Западной культуре в первой половине ХХв., а не
всю европейскую культуру Нового времени) с наследием классической фило-
софии, исходной позицией которой была выработка целостного мировоззре-
ния, начинавшаяся в анализе онтологических проблем и распространявшаяся
на этой основе на решение проблем социологии, антропологии, культуроло-
гии, гносеологии, религиоведения, этики, эстетики...
Решение такой задачи в условиях господства охарактеризованного выше мо-
дернистского интровертного индивидуализма, фрагментаризма и маргинализма,
объявлявшихся отличительными чертами современного дискурса, отвечающими
духу времени, требовало серьезных контраргументов. Их можно было найти там
же, где черпала их классическая философия, — в достижениях естествознания, от-
крывавшего законы природы, объективность которых подтверждалась практикой,
заставляя религию сдавать одну за другой позиции мифологического объяснения
бытия. Если открытия естествознания, сделанные в начале ХХв., — общая теория
относительности и квантово-механическая теория строения микромира — вы-
звали кризис классической формы мышления и послужили основой формирова-
ния мышления неклассического, то разработка «системного подхода» в середине
века, переросшая в построение теории систем, и связанные с нею кибернетика,
семиотика и теория информации, а в 70-90-е годы и синергетика, доказали, что
философская концепция холизма предвосхитила решение проблемы, оказавшей-
ся центральной в современной философии, — проблемы целостно-системного
понимания бытия и соответствующей методологической разработки всех фило-
софских проблем.
Напомню, что основоположники теории информации, системологии и си-
нергетики, и на Западе, и в России, — Н.Винер, Л.фон Берталанфи, П.Анохин,
Философия и дух времени
290
Проблемы методологии
затем И. Пригожий, Г. Хакен, С. Курдюмов, — не будучи философами, с самого
начала указывали на то, что эти учения содержат зерна философски-обобщен-
ного масштаба осмысления действительности — природы, общества, человече-
ской деятельности, явлений культуры; и действительно, философы сразу же
подхватили эти идеи и начали их осмыслять именно как законы бытия (так ис-
толковывали системный подход в нашей стране начиная с конца 50-х годов, не-
смотря на весьма неблагоприятную для этого обстановку, И. Блауберг, В. Садов-
ский, Э. Юдин, Э. Маркарян, В. Сагатовский, А. Уемов и ряд других философов,
включая автора этих строк; точно так же открытия синергетики получили у нас
философское осмысление в трудах, сотрудничающей с С. Курдюмовым, Е. Кня-
зевой, в работах В. Бранского, А. Назаретяна, в моих последних книгах).
Движение философской мысли в этом направлении только началось, и есть
все основания предполагать, что оно найдет свое продолжение и уверенное разви-
тие в недалеком будущем, ибо актуальность, продуктивность и перспективность
системного взгляда на мир и человека в мире, на отношения натуры и культуры,
культуры и общества, — диктуются процессами, развертывающимися сегодня в
самой практике: в управлении экономическими, технологическими, экологиче-
скими, социально-организационными процессами.
Сегодня становится отчетливо ясным, что будущее человечества зависит от
того, сумеет ли оно преодолеть собственную разорванность на враждующие груп-
пы — национальные, классовые, конфессиональные, профессиональные, половоз-
растные — и осознать себя единым субъектом деятельности, ибо только при этом
условии можно будет разрешить назревший экологический конфликт культуры
и природы, и только тогда понятие «общечеловеческие ценности» приобретет ре-
альное, а не иллюзорное, как ныне, содержание. Но для этого нужно, чтобы фило-
софия нашла в себе силы преодолеть соблазны маргинализма и изоляционизма,
вернув себе «врожденное» свое предназначение — быть теоретически отрефлек-
тированным мировоззрением-человекознанием, учением о жизненных смыслах,
связывающих человека и мир, то есть целостно-системной онто-гносео-аксиоло-
гией. Потребность в такой философии отвечает духу нового, становящегося вре-
мени в такой же мере, в какой дух уходящего в прошлое, модернистского, времени
порождал потребность в индивидуалистическом самовыражении философству-
ющего мыслителя, «заброшенного» в казавшийся ему абсурдным мир, что обре-
кало его на художественно-публицистическое изложение осколков идей, фикси-
руемых «на полях» или «на лесных дорогах», а при наиболее последовательном
и бесстрашном развитии этой позиции — на полное молчание, в соответствии с
гениальным пророческим призывом поэта:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои...
Вместе с тем, именно на рубеже тысячелетий острее, чем когда бы то ни было
раньше, осознается пагубность индивидуалистически-эгоистического изоляцио-
низма — не говоря уже о его нередком оборачивании пошлым нарциссизмом — не
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMI
Раздел II. Системный подход и синергетика
291
только для осмысления бытия, но для самого существования человеческого об-
щества... Только философия и именно философия способна сформулировать ре-
альную альтернативу этому кризису ценностного сознания, но в наше время — в
ином направлении, чем это делала русская религиозная философия «Серебряного
века», убежденная в том, что только христианско-православная «соборность» мо-
жет излечить человечество от язвы индивидуализма, ибо — согласно ставшему
для нее программным суждению героя Ф.Достоевского: «Если Бога нет, то все
дозволено».
История показала, однако, что ни христианский Бог, ни мусульманский, ни
герои всех других мифологий не принесли и не приносят человечеству избавления
от своеволия личностей, совершающих преступные действия от имени богов —
начиная с крестовых походов и насильственного крещения язычников, костров
инквизиции и религиозных войн, и кончая современным террором исламских
фундаменталистов и кровавыми распрями протестантов и католиков, христиан
и мусульман в центре Европы... Несостоятельными оказались и попытки решить
эти проблемы политическими средствами — репрессивной властью государства,
предпринятые в XX веке, ибо вместе со своеволием личности тоталитаризм уни-
чтожал, и духовно, и физически, саму личность. Значит, единственная надеж-
да — на силы культуры, которая способна формировать у каждого входящего в
мир индивида потребность соотносить свое поведение и свои права с интересами
Человечества — этого реального «заместителя» мифологического образа Бога и
отчужденного от личности Государства.
Своеобразие этой формы трансценденции состоит в том, что Человечеству
нельзя «служить», «поклоняться», молиться на него и страшиться его, относиться
к нему как к «Господину», земному или небесному «Царю», «Владыке»; человек
не может чувствовать себя «рабом Человечества», как ощущал себя рабом другого
человека или «рабом Божьим»; вместе с тем, человек не может быть покорным*
«подданным» Человечества, каким он был, да и остается поныне, по отношению
к всесильному, равнодушному и жестокому государственному Левиафану, рас-
сматривающему личность как безликое «колесико и винтик» Государственного
Механизма; Человечество не может требовать от личности отречения от свободы
и потери самоуважения, ибо чувство принадлежности к человеческому роду, со-
знание участника его исторической жизни и понимание личной ответственности
за его судьбу не стесняют свободу индивида, не унижают его, а, напротив, воз-
вышают его духовно, выявляют истинно человеческую сущность человека — не
как «Божьей твари» и не как носителя «общественных отношений», исполнителя
«социальных ролей», а как «родового существа», создающего самого себя своей
способностью к творчеству, которая не дарована ему ни Богом, ни природой, но
выработана в ходе культурного развития человеческого рода.
4
Так дух времени приводит в современную философию проблему отношений
Личности и Человечества — центральную проблему нынешнего этапа истории.
Философия и дух времени
292
Проблемы методологии
Если Личность стала в XX веке основным предметом рассмотрения персонализма,
экзистенциализма, антропологической философии, то в категориальном аппарате
философии понятие «Человечество» все еще не стало в ряд основных онтологи-
ческих категорий — его нет в Философской энциклопедии и в наших философ-
ских словарях, а в монографических исследованиях отечественных философов
советского времени единственное известное мне обращение к анализу этого яв-
ления — вышедшая в 1997 г. в Ростове-на-Дону книга В. Давидовича «В зеркале
философии»: она начинается с главы под характерным для современного состоя-
ния философской мысли названием: «Кто ты, человечество?», которое говорит о
неясности самого содержания этого понятия.
Правда, классики русской религиозной философии рассуждали о
«Богочеловечестве», о «соборности», о «всеединстве», но рассуждения эти были и
утопичными на фоне постоянных войн и революций, и теоретически неправомер-
ными, ибо абсолютизировали позицию одной лишь христианско-православной
части Человечества. На протяжении всей своей истории философия рассуждала
о Бытии и о Боге, о Материи и о Духе, о Природе и об Обществе, о Жизни и о
Смерти, о Реальном и об Идеальном, о Свободе и о Необходимости, о Познании
и о Творчестве, о Разуме, Воле и Чувстве, о Мышлении и об Интуиции, нако-
нец, — о Человеке «вообще», как «Я» или «Я и Ты», и о конкретности экзистен-
ции Личности, но не о Человечестве как онтологической, антропологической, со-
циокультурной реалии, соотносимой, с одной стороны, с Природой, Обществом,
Культурой, Богом, Историей, а с другой — с человеческим Индивидом, который,
становясь самосознательной Индивидуальностью, вступает, объективно и субъ-
ективно, в диалектические отношения с Человечеством как своим Родом.
Только во второй половине нашего столетия идея «всеединства» получила
реальные, жизненно-практические основания, вызвавшие теоретическую разра-
ботку «глобальных проблем» в деятельности Римского клуба, инициировавшего
развитие нового направления исследований — так называемой «глобалистики»;
у нас это движение, поначалу, естественно, оценивавшееся резко критически, по-
лучило в 80-е годы заслуженное признание, осмысление и дальнейшее развитие в
работах И. Бестужева-Лада, П. Моисеева, В. Загладина и И. Фролова, Г. Хозина,
В. Коблякова, В. Лейбина, Г. Шахназарова, А. Чумакова. В междисциплинарной
по сути своей разработке этих проблем значительна роль философии, посколь-
ку именно и только она способна осмыслить их историческое значение, мето-
дологически его обеспечить и обобщить результаты исследования в отдельных
науках процесса становления Человечества как единого совокупного субъекта
деятельности.
Сегодня есть все основания утверждать, что философский анализ глобальных
проблем современного бытия Человечества отвечает потребностям духа времени
не в меньшей, а в гораздо большей степени, чем все маргиналистские изыски и самолю-
бование рефлектирующего мышления... Ибо если в эпоху Модернизма, в первой поло-
вине XX столетия, самопогружение индивида в недра своей трагической экзистенции,
своего духовного мира, своего подсознания, своей интуиции, даже диалогического
IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIMII
Раздел II. Системный подход и синергетика
293
контакта «Я и Ты», могло быть основным содержанием философской мысли, со-
впадавшим — что вполне закономерно — с господствующими устремлениями ху-
дожественного творчества, то во второй половине столетия драматический опыт
общественного бытия — и социально-политический, и технико-технологический,
и экологический — показал, что экзистенциальные проблемы стали проблемами
бытия Человечества, а не одинокого индивида, и что оно начало это осознавать,
превращаясь, по точному суждению В.Давидовича, перефразировавшего сказан-
ное однажды К. Марксом об истории рабочего класса, из «человечества в-себе» в
«человечество для-себя». Иначе говоря, Человечество не было единым субъектом
деятельности на протяжении всей своей истории и начало обретать эти качества
в наши дни.
Я имел возможность более обстоятельно рассмотреть эту ситуацию в книге
«Философская теория ценности», поэтому сейчас замечу только, что необходимо
выходящее за пределы интересов аксиологии пристальное философское осмысле-
ние содержания самого понятия «Человечество» и выявление его категориального
статуса. Ибо в традиционную систему философско-антропологических категорий
оно, так сказать, «не ложится»: человек как биологический индивид соотносится
в этой системе с понятием «вид», или с более привычным на языке гуманитарных
наук понятием «род»; человек как социокультурная единица — Личность — со-
относится с обществом, а как носитель религиозно понимаемого духа — с Богом.
Между тем уже в психологической мысли и в социологии — например, в рабо-
тах Б. Ананьева и И. Кона — выявилась необходимость ввести целостно охватыва-
ющее человеческое бытие, интегративно-синтетическое понятие «индивидуаль-
ность»: если философия принимает эту идею — а она безусловно продуктивна,
ибо позволяет преодолеть и натуралистическую, и социологическую, и теологи-
ческую редукции в трактовке сущности человека и фиксирует целостно-органич-
ную, системную связь его природных, социальных и культурных качеств —, то она
должна не только рассматривать человеческую индивидуальность в пространстве
субъектно-объектных отношений, но и найти ее категориальный коррелят; таким
оппозиционно-соотносительным по отношению к индивидуальности понятием и
является на современном этапе развития культуры Человечество, ибо оно столь
же синтетично, но в другом масштабе — оно охватывает природные (биологиче-
ские, анатомо-физиологические), социальные и духовно-культурные качества че-
ловеческого рода. Соответственно, от современной философии и следует ожидать
конкретизации отношения «человек и мир» по точной формулировке С. Л. Рубин-
штейна — в анализе отношения «индивидуальность и человечество».
Такой вывод — не умозрительная абстрактно-спекулятивная проблемная
дедукция, а ответ на ставшую в наши дни главной практическую проблему че-
ловеческого бытия — определение путей выживания в XXI веке сообщества
землян, да и самой жизни на нашей планете в условиях складывающегося диа-
лектического единства обретшей свободу Личности и обретшего сознание свое-
го единства Человечества.
Философия и дух времени
294
Именной указатель
АжгибковаТ 35
АкоффР 36
Ананьев Б 293
Анохин П 10, 14 17, 39, 73, 77,
104, 136, 139, 146,
196,229,289
Аристотель xxiv, 113, 243, 266,
282
Аскин Я 24, 75,95
Астафьев А 95
Афанасьев В 60, 229
Ахматова А 154
Бальзак О. де xlii-lvi, 122,163
Барт К 267
Баткин Л 17,125, 214
Батте Ш 284
Баумгартен А 63,284
Бахтин М 87, 88, 111, 64, 214,
218,219
Бегиашвили А 5
БейлиА 267
Белинский В 1223,131
БензеМ 59,61,63
Бердяев H liv-lvi, 150,153,198,
252,267
Бернштейн Н 80,139, 259,282
Берталанфи Л.фон.. vi, 72, 73, 134, 136,
140, 141, 143, 145,
144, 146, 147, 151,
231,289
Бестужев-Лада И. ... 292
БиблерВ 214,220
БиркгофД 63, 232
Бирюков Б 31,229
Блаватская Е 267
Блауберг И 96,146, 229, 290
Богданов А 73, 125, 140, 154,
166
Бокаччо Дж 246
БорН 34,83
Борев Ю 63
Борисов А xxxviii
Ботичелли С 246
Боумен У 35
Бранский В xxviii, 148, 195, 211,
232,290
Бродский И xlvii
Брундтланд Г. X 210
БуберМ 214,219
Булгаков М 255
БуркхардтЯ 18,125
Бэкон Ф НО, 167, 230, 246,
271,283
Валлерстайн И 195, 212
Вартовский М 160
Василькова В 148, 195,251
Веденов М 94
ВеккерЛ 40,78,232
Веласкес Д 246, 258
ВельфлинГ 158,241, 244
Вернадский В 214
ВикоДж 52,141
Вильсон В 171
Виндельбандт В 144, 156, 168, 240,
270
Винер Н 14,59, 289
Владимир князь
Новгородский 149,197,248
Волошинов А 273
Вольф Хр 251
Вундт Г 154
Выготский Л 220
Гадамер Х.-Г 270
Галилей Г 227
Ганди М 219
Гароди Р 254
ГартманН 141, 266,267
Гассенди П НО, 283
ГеН 6
Именной указатель
295
Гегель Г xxiv, xxvi, xxvii,
xxvii, xlix, xlix, li, li, 5,
18, 19, 24, 52, 56, 63,
106, 137, 141, 205,
228, 242, 285
Геллер Е 229
Гемстергойс Ф 219
Гераклит 141,282
Гермес 274
Герцен А 218
Гесиод 282
Гёте И 88,141,285
Гильберт В 274
Глинка М 208
Гоббс Т 143,190, 201, 243
Головаха Е 99
Гольдман Л 95
Гончаров И xxxv
Горский В 89
Грант-Аллен А 143,190,231
Греймас А 75
Грекова И 59
Грушин Б 24, 75
ГубинВ 268
Гудон 258
ГулыгаА 31,88
Гумилев Л 146,193,247
Давидович В 292
Дан Ч xlii-lvi
Данин Д xl
Дарвин Ч 171,191,231, 240
Дарен 109
Даукинс Р 171
Дворжак М 282
Декарт Р ПО, 167, 228, 246,
283
ДелезЖ 236
Дидро Д 284
Дильтей В 89,113,144,157,168,
191,240, 270
ДнепровВ 131,164
Добиаш-Рождественская О 197
Добриянов В 23, 24
Донателло 246
Достоевский Ф xxxv, 88,91,131,163,
164, 185, 208, 255,
291
ДоукинсР 235
Дриккер А 241
Дружинин В 101
Дубровский Д 59
ДьюиДж 267
Екатерина Великая.. 153
Жерар Р 10
Жирмунский В 109
Жуков Г xxxii
Загладина В 292
Заозеров М 267
Здравомыслов А 99
Зобов Р 29, 95,101,104
ЗольгерК.-В 219
Зороастра 274
Зощенко М 154
Иван Грозный 121
Иванов В xlvi,
Иванов В 48,56,58, 66
Иванов А 262
Ильин И 153
Иоффе И xxvi, 68, 68
Исупов К 153
Каган М xxiii, 17, 23, 28, 32,
33, 34, 39, 47, 49, 54,
57, 58, 75, 76, 78, 94,
137, 159, 169, 174,
219, 220, 225, 253,
268, 278,
Кандинский В 246
Кант И xlix, ИЗ, 124, 167,
236,255,2843
Капица С 145,193
Карсавин Л 153,267
Кедров Б 33, 125
Кемеров В 217
Кикнадзе Д 99
296
Именной указатель
Киркегор С 236,285
Киселева Л 98
Клаузевиц К 220
Кливар М 63
Клишина С 24, 75
Ключевский В 146,193
Князева Е 147, 188, 196, 236,
251, 271, 275, 280,
290
Кобляков В 292
Коган Л 267
Козлова М xlv
Кожинов В 5
КоменскийЯ 261
Кон И 293
Кондакова Н 44
Кондратьев Н 244
КонтО 143, 190, 231, 247,
285
Конторов А 101
Коперник Н 235
Копнин П 63, 267
Корнель П 246
Коротаев А 204
Костюк Г 99
КрадинН 204
Крамской И 258
Кремянский В 94,101
КрикФ 37,102
Кропоткин П 171
Крюковский Н 59
Кузанский Н 141
Кузен В 285
Кузнецов И 94
Кузьмин В 229
Курдюмов С xxvii, 147, 166,196,
236, 251, 275, 280,
290
Кутузов М 112,117
Кутырев В 267
Лазарев Ф 79,83, 84,173
ЛакатосИ 229,271
Ландман М 124
ЛаслоЭ 145, 148, 192, 193,
196,237
Левин Р 275
Леви-Стросс К 75,95,146
ЛейбинаВ 292
Лейбниц В 110, 124, 141, 167,
245, 283
Лекторский В 269
ЛемСт 237
Ленин В xxxviii, Hi, 15,19,51,
62,84
Леонардо да Винчи .. 6,235,246,263,278
Лессинг Г 284
Лешкевич Т 269
Лифшиц М xli
Лихачев Д 16
Локк Ж 167,283
Ломоносов М 284
ЛоонеЭ 88
Лотман Ю 47, 63, 66, 146, 159,
196,273
Лукач Г xli
Лукреций Т 282
Луначарский А 88,154
ЛурияА 22
Лынша В 204
Любищев А 44, 54,58, 227,270
Мазур М 59
МайнцерК 194,256
Македонский А 121
Малевич К 246
Малинецкий Г 145,193
Малиновский А 101,102
Мао Цзедун 121
МаркарянЭ 14, 109, 171, 212,
290
Марков М 40, 63
Маркони Г 235
Маркс К xxvi, xli, xxiv, xxvi,
xxxviii, xxxix, xlii,
Именной указатель
297
xliii, 21, 24, 35, 43,
68, 81, 126, 127, 141,
148, 149, 156, 199,
228,232,248,255
МасловС 241
Матвеев А 78
Медушевский В 66
Мейер-Абих А 141
Мейлах Б 63
МейнонгА 266
Мелетинский Е 197
Мельников Г 97
Менделеев Д 55,154
Мигдал А 156,167,184,194
Микеланджело Б 246
МикешинаЛ 272
Милль Дж 230,271
Мишле 18,125
Моисеевы Ш, 170, 238, 269,
292
Моль А 39, 40,59,61,287
Моно Ж 171
Морган Л 247
Мостепаненко М 44
Назарбаев Н 209
Назаретян А 148,195,290
Наполеон 122,151, 201
Недошивин Г xli
Никитин Е 111
Николис Г 147,188,198
НинкК 267
Ницше Ф 236,258, 285
Новик И 31,43
Овчинников Н 73,93
Ом 109
ОпенковМ 268
Ортега X 265,266
Орфей 274
Островский А 78
Павленко Н 121
Павлов И 154,171, 231, 241
Палиевский П 3, 5
Парсонс Т 74,146,196,230
Паскаль Б 143,190
Перов Ю xlv
Петр Великий 153,177
Петрарка Ф 246
Петрушенко Л 74
Пиаже Ж 75,95,100
Писарев Д 154
Платон xxiv, xlix, 282
Платонов К 99
Плеснер Г 124 *
Плеханов Г 26,151,200, 281
Плутарх Ф 113
Поликлет 282
Попов А 154
Попович М 118,197
Поршнев Б 41
Пригожий И xxvii, 147, 166, 188,
196, 197, 212, 227,
232, 237, 242, 249,
269,290
Пропп В 6
Протагор 186,282
Пунин Н xxxvi
Пушкин А xxxiii, xxxiv, xxxvii,
5, 112, 117, 131, 151,
201, 208, 263, 264,
278
Пушкин Н 209
Раппопорт С 40, 66,233
Рафаэль С xlii, 6, 78,246
Ребане Я 59
Ревзина И 47
Резник Ю xxiii, 162
Рембрандт X. ван xlii, 122, 246
Ренуар 0 163
Репин И xlv, 163
Рерих Н 267
РижинашвилиУ 59,61
Риккерт Г 144, 156, 168, 240,
268
298
Именной указатель
РисмеиД 287
РобертсонР 211,212
Робеспьер М 122
Розанов В 268
Рубенс П.-П 6
Рубинштейн С 222, 268, 293
Руднева В 268
Рузвельт Ф.Д 121
Руссо Ж.-Ж 219
РьюзМ 231
Рюриков Б xliii
СагатовскийВ 21, 75, 84, 96, 173,
211, 239, 252, 274,
290
Садовский В xxvii, 96, 101, 146,
229, 290
Сартр Ж.-П 150,172, 198,228,
270
Свердлов Е 276
Свидерский В 24, 75,101,104
Семенникова Л 208
Сервантес 283
СеровН 24,75
Серов В 258
Симонов П 33
Слуцкий Б 184
Смит А 219
Смит С 101
Смите X 141
СноуЧ 144, 157, 168, 184,
191,194,240
Сократ 235, 282
Сокуров А 255
Солженицын А xlvii
Соловьев В liv, 208
Солодухо Н 267
Сорель Ш 259
Софокл 283
Сохор А 68
Спенсер Г 256, 273
Спиноза Б 283
Сталин xxxii, xxxviii, xxxix,
207, 222, 281
Станиславский К xlix, 131
Стаховяк Г 126
Степин В 162
СтоловичЛ 39,159
Стюард Дж 228, 270
Суровцев Ю 63, 68
Сырнев М 99
ТардГ 26
Тахтаджян А 101
Тиллих П 267
Тициан В 246
Тойнби А И, 141,247
Толстой Л xxxv, 131, 154, 164,
219
Толстых В xliv
Толубеев А xxxviii
Трауберг Л xxxvi
Трейдер Ю 46
Трофимов И 258
Трубецкой Н 209
Тургенев И xxxv, 236
Тютчев Ф 115, 143, 216, 224,
252
Тюхтин В 9,10,59
Уайтхед А 252, 267
Угринович Д 10
Уемов А 74, 96, 109, 229, 271,
290
Уивер У 19,39, 275
Украинцев Б 59
Уоддингтон К 80
Уолдроп М 276
УотсонД 37,102
Урсул А 59,96
Фейерабенд П 228, 271
Фейербах Л 124, 218,219
ФейнбергЕ 241
Феллини Ф 163
ФёльцХ 59
Именной указатель
299
Филипьев Ю 61
Фихте И 285
Флоренский П liv
Фоменко А 146,193
ФранкС 267
Французов Н 51
Фрейд 3 135,158,185
ФритчГ 237
Фролов И 231, 292
Фурье III 109
Хааге К 266
Хабермас Ю 125
Хайдеггер М 125, 265
ХакенГ xxvii, 147, 166, 188,
195, 255, 271, 275,
290
Харвей Д 44
Харкевич А 59
Хасанов М 96
ХаузерА 247
Хозин Г 292
Хомяков А 153
ХорганДж 162,276
Хоркхеймер М 266
Чаадаев П 208
Чанышев А 267
ЧаньиВ 234
Черкасов Н xxxviii
Чернышевский Н. ... 124, 218
ЧерриК 59
Чехов А 163,216
Чумаков А 292
Шагинян М xli
Шаров Ю 99
Шахназаров Г 292
Шевченко В 77
Шекспир В хШ, 163, 246, 255,
278
Шелер М 124, 266
Шеллинг Ф 247,285
Шеннон К 59
Шерковин Ю 60
Шестаков В xliv
Шилков Ю 157,159
Шиллер Ф xlii
Шлейермахер Ф 113,117, 219
Шмальгаузен И 13
Шнирельман В 209
Шопенгауэр Ф 285
Шостакович Д 154
Шпенглер О И, 141, 240
Шрейдер Ю 46,54,58,59
Штайнер Р 252, 267
Штофф В xlv, 42,152, 155, 156,
157, 159, 160, 161,
164
ШубартВ 209
ШурцЙ 141
ШюцА 272
Щедровицкий Г 95
Эйдельман Н 121
Эйнштейн А 248
Эйхенбаум Ю xxxv
Эльконин Д 205,248
Эмери Ф 36
Энгельгардт В 17
Энгельс Ф xxxviii, xlii, Hi, 9, 21,
51,84, 116, 127, 141,
218, 287
Эткинд Е xlvii
ЮдинЭ xxvii, 96, 146, 229,
231, 290
ЯкубинскийЛ 219
ЯсперсК 213,219,267
JXatah
Моисей Самойлович
Избранные труды
в VII томах
Том1
Проблемы методологии
Компьютерное макетирование Даниловой Е. Г.
Корректор С. Вайтович
Усл. печ. л. 22,25. Тираж 1000 экз.
Издательский дом «Петрополис».
Санкт-Петербург, ул. Б. Монетная, д. 16,
офис-центр № 1,5-й этаж, офис 12.
тел.: 336-50-34. E-mail: info@petropolis-ph.spb.ru
www.petropolis-ph.spb.ru
Отпечатано в типографии «Град Петров»
ООО ИД «Петрополис»
197101, Санкт-Петербург, ул. Б. Монетная, д. 16.