Текст
                    

Серия
МИР КУЛЬТУРЫ
основана в 2007 г. при участии
Санкт-Петербургского отделения Российского института культурологии ИСТОРИЧЕСКАЯ
КНИГА



Фонд исследований ии. Бориса Поршнева «Общественный человек и человеческое общество» (Поршневский Фонд) Борис ПоршнЕв О начале человеческой истории проблемы палеоасихологии Научный редактор Олег Вите Санкт-Петербург АЛЕТЕЙЯ 2007  УДК 159.922.41 ББК 88.2 П60 Рецензенты: Валерия Мухина, доктор психологических наук, заведующий кафедрой психологии развития МПГУ, действительный член PAO и РАЕН, Александр Гордон, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института научной информации по обшественным наукам РАН, Александр Марков, доктор биологических наук, старший научный сотрудник Палеонтологического института PAH УДК 169.922.41 ББК 88.2 Издание осуществлено при поддержке й> аа Российского фонда фундаментальных исследований (проект № 06-06-87033) ISBN 978-5-903354-46-7 О~ Б. Ф. Поршнев, 2007 © Издательство «Алетейя» (СПб.), 2007 O~' -«Алетейя. Историческая книга», 2007 i785903 354467 Поршнев Ь. Ф. П60 О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) / Б. Ф. Поршнев; науч. ред. O. Т. Вите. СПб.: Алетейя, 2007. ‒ 720 с.: ил. (Серия «Мир культуры»). ISBN 978-5-903354-46-7 Монография Б. Поршнева посвящена проблеме происхождения общественного человека и человеческого общества. Автор подводит итог многолетних исследований в области физиологии высшей нервной деятельности, общей и социальной психологии, истории, политической экономии, социологии, политологии и др. В отличие от доминирующих в мировой науке подходов, анализирующих переход от животного к человеку в модели «особь ‒ среда», Б. Поршнев ставит в центр модель «особь — особь». Главное место занимают исследования трансформации животного в человека с точки зрения психологии и физиологии высшей нервной деятельности, опирающиеся на переосмысление данных и выводов, полученных российскими и зарубежными учеными, принадлежащими к школам И. Павлова и А. Ухтомского, Л. Выготского и А. Баллона. На этой основе, с привлечением результатов собственных опытов и полевых исследований, выявлен и глубоко проанализирован специфический механизм воздействия особей друг на друга, предпосылки которого заложены в физиологии животных; реконструированы условия. вызвавшие формирование и использование ближайшими предками человека этого механизма, а также первые этапы его развития вплоть до порождения им человеческой речи, психики, творчества и мышления, социальных институтов. Подобных исследований механизмов воздействия одной особи на другую как решающего фактора трансформации животного в человека, заложившей фундамент всего дальнейшего исторического развития человечества, в мировой научной литературе до сих пор нет. 
Олег Вите О втором издании книги Б.Ф. Поршнева «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Предыдущее (первое) издание книги Б.Ф. Поршнева было выпущено в свет издательством «Мысль» в 1974 г. только со второй попытки. В ходе каждой из этих двух попыток текст авторской рукописи подвергался сокращению'. Первый типографский набор книги был готов уже летом 1972 r., однако осенью того же года набор так и не подписанной в печать книги был рассыпан. Первому типографскому набору книги (1972 г.) предшествовали значительные сокращения представленной в издательство авторской рукописи. В книгу не вошли три главы: Глава 6 («Плотоядение»), Глава 7 («Появление огня») и Глава 9 («Дивергенция троглодитид и гоминид»). В целях сохранения целостности изложения Поршнев включил в Главу 2 («Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет») краткое резюме удаленных глав', а также составил из нескольких фрагментов этих глав новую Главу 6 («У порога неоантропов»). Эта «сборная» глава включила в себя три раздела: 1. Некоторые данные и предположения о сигнальном воздействии палеоантропов на диких животных (бывший одноименный раздел Ч1 Главы 6); и. Некоторые механизмы нейросигнального взаимодействия между особями и популяциями палеоантропов (бывший одноименный раздел П Главы 9); 111. Время дивергенции палеоантропов и неоантропов (бывший одноименный раздел 111 Главы 9, дополненный фрагментом из раздела 1 той же Главы 9 ‒ «Характер отбора, лежавшего в основе дивергенции»). Второму типографскому набору первого издания (1974 г.) предшествовали дополнительные сокращения ‒ ряд мелких и одно существенное. Глава 8 («Споры о фундаментальных понятиях») была сокращена почти вдвое и «понижена в статусе»: сохраненный текст помещен в последнюю главу («Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия») в качестве ее раздела 1: «Труд, производство, общество». ' См. подробнее об обстоятельствах подготовки первого издания книги в настоящем издании: Поршнева Е.Б. Реальность воображения (запнскн об отце); Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» н ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева. ~ В настоящем издании это резюме помещено в конце книги, в «Примечаниях научного редактора» (к главе 2). 
Олег Вите В настоящем (втором) издании публикуется полный авторский текст книги»О начале человеческой истории». Рукописи, сданной Поршневым в издательство для публикации в 1972 г., не сохранилось. Использованные для ее восстановления материалы можно разделить на четыре группы. I. Корректура книги по набору 1972 г. Сохранилось два экземпляра корректуры. Один хранится в личном архиве А.И. Бурцевой; другой ‒ в личном архиве Л.Н. пороговой. В архиве Дорогой хранится корректура с авторской правкой. Оба сохранившиеся экземпляра корректуры не полны, часть страниц утеряна, однако имеющиеся в этих двух экземплярах лакуны не совпадают. Таким образом, эти экземпляры, в целом, позволяют собрать один полный вариант корректуры. 11. Рукописи трех глав книги (машинописные копии), которые Поршнев вынужден был изъять из книги. Хранятся в личном архиве Л.Н. Дороговой. Вероятно, эти рукописи ‒ самая поздняя версия текста этих глав. Ill. Рукописи тех же трех сокращенных глав книги (машинописные копии). Более ранняя версия текста этих глав. Хранятся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. 1Ч. Рукописи различных глав книги, написанные в 1968 ‒ 1971 гг. (автографы), а также подготовительные материалы к ним. Многие из этих рукописей не полны. Хранятся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. В основу настоящего издания положен текст корректуры с учетом авторской правки (группа 1), сверенный с текстом опубликованной в 1974 г. книги. Сокращенные к набору 1972 г. главы восстановлены по их самым поздним машинописным версиям (группа Ц). Фрагменты этих глав, включенные в набор 1972 г. в качестве разделов новой (»сборной») Главы 6 (а потому отсутствующие в материалах группы II), восстановлены по корректуре (группа 1), сверенной с текстом опубликованной в 1974 г. книги. Отдельные фрагменты, пропавшие в ходе этой вынужденной «реструктуризации» текста, восстановлены по более ранним машинописным версиям сокращенных глав (группа Ш). Наконец, ссылки на изъятые главы, имевшиеся прежде в других главах, восстановлены по ранним рукописям (автографам) соответствующих глав (группа IV). Сокращенная в издании 1974 г. Глава 8 восстановлена по корректуре (группа 1). В настоящем издании существенно расширен научный аппарат. Во-первых, уточнены многие сноски, приведены ссылки на новеишие российские издания упоминаемых работ (включая новейшие переводы); ссылки на авторов, чьи работы опубликованы в собраниях сочинений (Л.С. Выготский, ff.П. Павлов, А.А. Ухтомский) полностью переадресованы на эти издания; наконец, добавлены ссылки на некоторых авторов, упоминаемых Поршневым без ссылок. Эти добавленные ссылки отмечены цифрами со звездочкой ('). Во-вторых, в конце книги помещены примечания, дающие читателю дополнительные сведения по той или иной теме, в том числе, цитаты из произведений авторов, не упоминавшихся Поршневым, но близкие к взглядам последнего, а также исправляющие ряд неточностей, допущенных Поршневым. Сноски на эти примечания отмечены римскими цифрами. В-третьих, в конце книги  О втором издании книги Б.Ф. Поршнева помещены предметный и именной указатели, библиография работ Поршнева, а также библиография работ о Поршневе. Кроме того, в настоящем издание в качестве приложения публикуются воспоминания E.Á. Поршневой о своем отце, а также написанный мной очерк творческой биографии Поршнева. Считаю своим долгом выразить искреннюю признательность за поддержку и помощь в работе по подготовке к печати полной авторской версии книги Поршнева и в работе над биографическим очерком многим людям: Аверьянову И.А., Анцыферовой Л.И., Баянову Я.Ю., Бурцевой А.И., Бурцеву И.Д., Вернеру О.Н. (Украина), Воронкову В.М., Гордону А.В., Дороговой Л.Н., Звягину Ф.В., Иванову Н.Б., Карпу С. Я., Ковалю Г.М., Куценкову П.А., Маркову А.В., Мухиной В.С., Мягкову В.Н., Ойзерману Т.И., Павловой И.Е., Павловскому Г.О., Петровой А.Г., Свящ. Димитрию Почепе, Райчеву В. (Болгария), Самодовой Ю.B., Соколовой Л.В., Тираспольской И.З., Томчину Г.А., Тульчинскому Г.Л, Филиппову А.В., Хрюкину А.P., Чуди нову А.В. Особую благодарность хочу выразить дочери Бориса Федоровича Поршнева, его внучке и правнуку ‒ Поршневой Е.Б., Плютинской Е.В. и Овчинникову Б.В., а также сотрудникам Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (Москва), Информационно-библиографического отдела Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург) и Центра независимых социологических исследований (Санкт-Петербург). Без поддержки и помощи в разное время и в разных формах ‒ co стороны всех этих людей и коллективов настоящее издание не могло бы появиться. Апрель 2006 г. P. Неожиданные «вновь открывшиеся обстоятельства» требуют дополнить рассказ о подготовке настоящего издания некоторыми подробностями. В давно минувшем 2000 г. г-жа Яорогова познакомила меня с г-ном Г.P. Контаревым, договорившимся с неким издательством о переиздании книги Поршнева. Встретившись с Контаревым, я передал ему все подготовленные к тому времени материалы в электронном виде. Вскоре издательство отказалось от этого проекта. Еще через некоторое время умер Контарев... И вот, спустя шесть лет тот ранний проект, наконец, осуществлен: летом 2006 г. российское издательство «ФЭРИ-В» выпустило в свет «двойник» настоящего издания, отразивший результаты моей редакторской работы на 2000 г. С одной стороны, это событие говорит о несомненном росте в современной России интереса к исследованиям Поршнева. С другой ‒ читатель настоящего издания вправе знать, чем отличаются предлагаемая книга от своего неожиданно появившегося «двойника», иначе говоря, каковы результаты редакторской работы после 2000 г. 
Олег Вите Наряду с научным аппаратом (дополнительные ссылки на источники, примечания научного редактора, библиографии, именной и предметный указатели), а также материалами, помещенными в настоящем издании в «Приложении», главные результаты второго этапа работы (2000 ‒ 2006 гг.), которые не нашли места в «двойнике», таковы: (1) Исправлены неточности, допущенные Поршневым', а также допущенные при перепечатке его рукописи, уточнены ссылки на источники, написание имен, инициалов и т.п. (2) Проведена тщательная сверка корректуры 1972 г. с опубликованной в 1974 г. книгой, в результате чего восстановлен ряд важных изъятий, не замеченных ранее. (3) Восстановлены по более ранним рукописям фрагменты текста, сокращенные еще перед набором 1972 г. (прежде всего, отсылки в сохранившихся главах к главам сокращенным). (4) Признан неправомерным план восстановить в структуре книги деление всех глав на четыре «части» (исходный замысел Поршнева)'. Издатели «двойника» осуществили этот ранний план, однако, для части II, авторское название которой было обнаружено мной позднее, дали собственное название. (5) Устранены ошибки, допущенные при сканировании машинописных текстов глав, не вошедших в издание 1974 г. Поскольку издатели «двойника» имели возможность работать только с подготовленной мной электронной версией, но не с авторским текстом, в «двойнике» оказались не исправленными несколько моих ошибок, исказивших мысль Поршнева. Наконец, важно отметить, что издатели «двойника» внесли в текст книги Поршнева немало собственных изменений, не оговорив их редакционными пояснениями: изменены авторские названия некоторых разделов глав и одной главы, внесены изменения в тексты некоторых глав и даже изменен авторский порядок следования глав... Август, 2006 г. Все исправления оговорены в «Примечаниях научного редактора». См.: Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек»... Настоящее издание, с. 680 — 687. 
Поршнев Б.Ф. О НАЧАЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОИ ИСТОРИИ (и роблемы палеопсихологии) В начале было слово Иоанн, гл. (, ст. 1 
Памяти сестры, профессора-невропатолога Нины Александровны Крышовой (1898 ‒ 1971 ) Вступление Эта книга является извлечением из более обширного сочинения, задуманного и подготавливаемого мною с середины 20-х годов. Мысленно я именовал его «Критика человеческой истории». Настоящая книга принадлежит к средней части указанного сочинения. Первая его часть путем «палеонтологического» анализа проблем истории, философии и социологии должна привести к выводу, что дальнейший уровень всей совокупности наук о людях будет зависеть от существенного сдвига в познании начала человеческой истории. Средняя часть, которая здесь частично представлена, содержит контуры этого сдвига. Последняя часть ‒ восходящий просмотр развития человечества под углом зрения предлагаемого понимания начала'. Но может статься, мне и не суждено будет завершить весь труд, а настоящая книга останется единственным его следом. Чтобы она носила характер независимого целого, ее открывает глава, по-другому мотивирующая широкую теоретическую значимость темы'. Речь пойдет в этой книге о великой теме философии и естествознания: о соотношении и генетическом переходе между биологическим и социальным. Или, в понимании старых философов, о характере и источниках связи в людях между телом и душой. Иначе, о природе совершившегося преобразования между животным и человеком. Не это ли подразумевают под «загадкой человека»? Загадка человека и состоит в загадке начала человеческой истории. Что началось? Почему и как началось? Когда началось? Последний вопрос лежит на поверхности, порождает споры в советской научной печати. Если говорить об узко хронологическом аспекте, налицо три ответа. 1. Люди и их специфическая, т.е. уже не чисто биологическая, история начались примерно полтора-два миллиона лет назад. Это было обусловлено появлением в конце третичной или начале четвертичной геологической эпохи видов прямоходящих высших приматов с головным мозгом поначалу еще эволюционно более близким к антропоиду, чем к современному человеку, но с рукой, способной производить орудия, пусть предельно элементарные, но свидетельствующие об основном комплексе ' Эскиз такого вступления был дан мной в докладе-статье: Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» человеческих социально-духовных качеств. Возникновение последних ‒ «скачок», даже «акт»'. 2. Люди ‒ это вид Ното sapiens, сформировавшийся 40 — 35 тыс. лет тому назад, а окончательно 25 — 20 тыс. лет назад, и только такова максимальная длительность человеческой истории; что же касается предшествовавших полутора-двух миллионов лет развития предковых форм, то они могут быть полностью интерпретированы в понятиях естествознания. Переходный процесс становления человека занимает отрезок, начинающийся с поздних палеоантропов и включающий ранних неоантронов'. 3. Обе вышеуказанные грани отмечают начало и конец («два скачка») процесса формирования человека из предшествовавшей животной формы'. Каждое из этих трех направлений претендует на единственно правильное понимание научно-философского метода. Каждое опирается на различного рода фактические данные. Яля полноты следует отметить и четвертую предлагаемую позицию: антропоиды (человекообразные обезьяны) обладают в зачатке свойствами, например «исследовательским поведением», «орудийной деятельностью», которые позволяют противопоставить их вместе с людьми всему остальному животному царству, следовательно, перелом восходит к миоцену. Решение спора должно исходить прежде всего от естественных наук. В силах они или бессильны с достаточной полнотой объяснить особенности жизнедеятельности высших приматов до Ното sapiens, как и объяснить его появление? Если в силах‒ ничто не в праве их лимитировать. Великий философский принцип, перед которым, может быть, капитулировал бы дуализм и декарта, и Канта, изложил И.П. Павлов: «Н не отрицаю психологии как познания внутреннего мира человека. Тем менее я склонен отрицать что-нибудь из глубочайших влечений человеческого духа. Здесь и сейчас я только отстаиваю и утверждаю абсолютные, непререкаемые права естественнонаучной мысли всюду и до тех пор, где и покуда она может проявлять свою мощь. А кто знает, где кончается эта возможность!»-' Эта книга и представляет собой смотр наличных и намечающихся мощностей естественнонаучного продвижения в тайну человеческого начала. Однако направляющий луч должна бросить на предмет не философия естествознания, а философия истории. В частности, категория историзма. Когда-то история выглядела как рябь случайностей на поверхности недвижимого, неизменного в ' Этот взгляд преобладает, его «манифест» можно найти в статье: Крайнов gf.Л. Некоторые вопросы становления человека и человеческого общества // Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма.М., 1970. 3 См.: Поршнев Б.Ф. Возможна ли сейчас научная революция в приматологии? Возможна ли сейчас научная революция в приматологии? // Вопросы философии. М., 1966, №3. Этот как бы примиряклщий противоположности взгляд все же близок к первому; его завершающие формулировки и аргументацию см. Рогинский Я.Я. Проблемы антропогенеза. М., 1969. ~ Павлов И.П. Естествознание и мозг // Павлов И.П. Полное собрание сочинений. Издание 2-е, дополненное. Т. III, кн. 1. М. ‒ Л., ! 951, с. 125. 
Вступление своих глубинах океана человеческой сущности. Историки эпохи Возрождения, как Гвиччардини или Макиавелли, да и историки эпохи Просвещения, включая Вольтера, усматривали мудрость в этом мнении: как будто бы все меняется в истории, включая не только события, но и нравы, состояния, быт, но люди-то с их характерами, желаниями, нуждами и страстями всегда остаются такими же. Что история есть развитие, было открыто только в конце ХЧИ! ‒ начале Х!Х в. под пробуждающим действием Великой французской революции, было открыто Кондорсе в прямолинейной форме количественного материального прогресса, а великим идеалистом Гегелем — в диалектической форме развития через отрицание друг друга последовательными необходимыми эпохами. Но лишь с возникновением марксизма идея всемирно-исторического развития, включающая развитие самого человека, получила научную основу и сама стала теоретической основой всякого историописания. Только с этого времени открылся простор для историзма. И все-таки марксистская историческая психология наталкивается тут и там на привычку историков к этому всегда себе равному, неизменному в глубокой психологической сущности, т.е. неподвижному человеку вообще. Особенно это сказывается тогда, когда речь идет об отдаленнейшем прошлом. Если, по словам Энгельса, наука о мышлении ‒ это наука об историческом развитии человеческого мышления, то немало археологов и этнологов полагают, что историю имеют мысли, но ни в коем случае не мышление. То же относится к основам чувств, восприятия, деятельности человека. Но историзм неумолимо надвигается на последнее прибежище неизменности. Раз все в истории развивается, меняется не только количественно (а это подразумевает и переход в свою противоположность), значит, нет места для представления, что все менялось во всемирно-историческом движении человечества, за исключением носителя этого движения, константной его молекулы человека. Изменения общества были вместе с тем изменениями людей, разумеется не их анатомии, но их психики, которая социальна во всем, на всех своих уровнях. Подставлять себя со своей субъективностью на место субьектов прошлого — форма антропоморфизма. Наиболее вопиюще это прегрешение ученого, когда оно относится к древнейшим пластам истории — к доистории. Историзм приводит к тезису: на заре истории человек по своим психическим характеристикам был не только не сходен с современным человеком, но и представлял ero противоположность. Только если понимать дело так, между этими полюсами протягивается действительная, а не декларируемая словесно дорога развития. Раскрыть конкретнее биологическое и социальное содержание такого тезиса ‒ задача некоторых глав лежащей перед читателем книги. Социальное нельзя свести к биологическому. Социальное не из чего вывести, как из биологического. В книге я предлагаю решение этой антиномии. Оно основано на идее инверсии. Последняя кратко может быть выражена так: некое качество (А/В) преобразуется в ходе развития в свою противоположность (В/А), ‒ здесь все не ново, но все ново'. Однако надлежит представить себе не одну, а две инверсии, б' См. схему такой инверсии ниже, в Главе i, с. 43. 
~ 4 Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории (ироблемы иалеопсихологии)» следующие одна за другой. Из них более поздняя та, о которой только что шла речь: последовательный историзм ведет к выводу, что в начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас (если отвлечься от того, что и сейчас мы влачим немало наследства древности): ход истории представлял собой перевертывание исходного состояния. А этому последнему предшествовала и к нему привела другая инверсия: «перевертывание» животной натуры в такую, с какой люди начали историю. Следовательно, история вполне подпадает под формулу Фейербаха «выворачивание вывернутого»". Но данная книга посвящена только началу истории. Соответственно ее заявка‒ философская и естественнонаучная — состоит в установлении первой инверсии. Но мы должны предвосхитить этот вывод, прежде чем приступить к делу. В гуманитарных науках для того чтобы достигнуть объективной истины, надо относиться к объекту субъективно. Марксу надо было отрицать капитализм, бороться с ним, чтобы познать его тайны. Одно дело любить свою профессию, в нашем случае доисторию, другое ‒ восхищаться ископаемыми неандертальцами. В последнем случае прогноз один — ослепление. Перед исследователем доистории дилемма: либо искать радующие его симптомы явившегося в мир человеческого разума — нашего разума, либо искать свидетельства того, что позади нас — чем глубже, тем полнее— царило то, от чего мы отделывались, отталкивались, становясь понемногу в ходе истории разумными людьми. В первом случае неизбежен «акт» (со всеми вытекающими отсюда печальными для естествознания последствиями). Во втором — можно достигнуть научного познания. Меньше всего я приму упрек, что излагаемая теория сложна. Все то, что в книгах было написано о происхождении человека, особенно, когда дело доходит до психики, уже тем одним плохо, что недостаточно сложно. Привлекаемый дбычно понятийный аппарат до смешного прост. И я приму только обратную критику если мне покажут, что и моя попытка еще не намечает достаточно сложной исследовательской программы. О сложности я говорю тут в нескольких смыслах. Сложность изложения ‒ самое меньшее из затруднений. Сложно объективное строение предмета и сложно взаимоотношение совокупности используемых в исследовании нужных наук. У каждой из них свой гигантский аппарат, свой «язык» в узком и широком смысле. Й не выступаю здесь против специализации. Напротив, полнота знаний достигается бесконечным сокращением поля. Можно всю жизнь плодотворно трудиться над деталью. Но действует и обратный закон: необходим общий проект, общий чертеж, пусть затем в детальной разработке все в той или иной мере изменится. Эта книга лишь каркас, остов. Но главы составляют целое. Именно конструкция целого поддерживает и закрепляет главы, иначе мне не хватило бы жизни и на любую одну из них. Каждая глава этой книги должна бы составить тему целой лаборатории, а каждая такая лаборатория контактироваться еще со множеством специалистов. Но кто-то должен, сознавая всю ответственность общего чертежа новой конструкции, все же его предлагать. Иначе частные дисциплины при отставании общей схемы подобны разбежавшимся колесикам механизма, по инерции катящимся кто куда. Пришло время заново смонтировать их, в перспективе ‒ синтезировать комплексную науку о человеке, о людях. 
Встуиление Что касается начала человеческой истории, то некоторые частные дисциплины, в особенности палеоархеология и палеоантропология, полагают, что они и сейчас рассматривают предмет комплексно и всесторонне. Но именно в этом самообольщении и состоит беда. Автор данной книги не претендует сказать ни одного собственного слова ни в морфологии и стратиграфии остатков ископаемых предков человека, ни в морфологии и стратиграфии их каменных орудий или других находок. Но он идет своим самостоятельным путем там, где в толковании их археологами и антропологами, помимо их сознания, кончается их действительная компетенция и воцаряется их уверенность в вакууме на месте смежных наук. Такое представление в известной мере отвечает действительной неразвитости не столько самих этих наук, сколько их приложений к плейстоценовому времени. Ни один зоолог не занялся всерьез экологией четвертичных предков людей, а ведь систематика, предлагаемая палеонтологами для окружавших этих предков животных видов, не может заменить экологии, биоценологии, этологии. Ни один психолог или нейрофизиолог не занялся со своей стороны филогенетическим аспектом своей науки, предпочитая выслушивать импровизации специалистов по совсем другой части: умеющих производить раскопки и систематизировать находки, но не умеющих поставить и самого простого опыта в физиологической или психологической лаборатории. Ни один квалифицированный социолог и философ не написал о биологической предыстории людей чего-либо, что не было бы индуцировано в конечном счете теми же палеоархеологами и палеоантропологами, которые сами нуждались бы в этих вопросах в научном руководстве. Получается замкнутый круг. В концепциях и сочинениях археологов и антропологов, изучающих палеолитическое время, лишь меньшую половину занимают поля, где они профессионально компетентны, а большую половину ‒ поля, где они еще не сознают своей неправомочности. Это касается, с одной стороны, научной психологии, социологии, теоретической экономии, с другой — современного уровня зоологической науки, базирующейся как на эволюционном учении и генетике, так и на биоценологии. Однако освещение ими этих обширных полей «чужой земли», которая лишь кажется им «ничьей землей», всеми принимается на веру и получает широкую апробацию и популярность. Как это исторически сложилось? Антропологи сформировались как специализировавшиеся на человеке палеонтологи, морфологи, анатомы. Но в науке об антропогенезе приходится «попутно» трактовать вопросы, требующие совсем иной квалификации: социогенез, глоттогенез, палеопсихология, экономическая теория. Способ мышления этих наук, лежащих вне биологии, антропологам по характеру их подготовки далек. Прямо наоборот обстояло дело с формированием археологов, занимающихся палеолитом, однако результат весьма схожий. Палеолитоведение, как составная часть археологии, приписано к гуманитарным наукам, представляется составной частью исторической науки. Эти специалисты с величайшим ужасом рассматривают надвигающуюся перспективу неизбежного перемещения их профессии в царство биологических наук. Они к этому не подготовлены. Правда, каждый из них знаком с геологией и фауной четвертичного периода, но исключительно в плане стратиграфии. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы иалеопсихологии)» Все, подлежащее познанию в гигантском комплексе естественнонаучных дисциплин, касающихся становления человека, может быть поделено на три большие группы: а) морфология антропогенеза, б) экология, биоценология и этология антропогенеза, в) физиология высшей нервной деятельности и психология антропогенеза. Собственно говоря, научно разрабатывается только первая группа в целом, но костный материал в руках ученых все же редчайший. Из второй группы исследуется лишь малый сектор: каменные (и из другого материала) изделия, остатки огня и жилищ, при полном игнорировании жизни природной среды, особенно животных. Но с третьей группой дело обстоит совсем плохо: тут перед нами почти нет действительной науки. Многое придется проходить по целине. В науке нет такого запретного соседнего или дальнего участка, где висела бы надпись: «Посторонним вход запрещен». Ученому все дозволено ‒ все перепроверить, все испробовать, все продумать, не действительны ни барьеры дипломов, ни размежевание дисциплин. Запрещено ему только одно: быть не осведомленным о том, что сделано до него в том или ином вопросе, за который он взялся. Разумеется, никто не может обладать доскональной осведомленностью даже в одной специальности. Но от ученого требуется другое: хорошо знать границы своего знания. Это значит — иметь достаточный минимум информации вне своей узкой специальности, чтобы знать, что вот того-то ты не знаешь. Это называется ориентированностью. Скромность не мешает дерзанию. Раз ты ясно видишь предел своего знания, а ход исследования требует шагнуть на «чужую землю», ты не будешь мнить, что она «ничья», а увеличишь коэффициент своей осведомленности. Тем самым увидишь дальнейшие ее рубежи и очертания того, что лежит за ними. Если, с одной стороны, эта книга предлагает альтернативу распространенному взгляду на происхождение человека, то, с другой стороны, она служит альтернативой тенденции ликвидировать историзм в науках о человеке. Не мешает ли, в самом деле, наука об историческом становлении, изменении и развитии человека включить его как нечто константное вместе с животными и машинами в закономерности и обобщения более высокого порядка? Эта тенденция означает устремление к статике, максимально возможное элиминирование генезиса и хронологической динамики. В этом смысле можно говорить об ахроническом или агенетическом мышлении. Идея развития некоторым буржуазным ученым сейчас представляется наследием Х1Х в., уходящим на протяжении XX в. на склад и упокой из арсенала «большой мысли». В освобождении от категории развития усматривают известный мыслительный выигрыш в уровне обобщения, ибо эта тенденция научной мысли сокращает прежде всего генезис обобщаемых явлений и тем самым их «субстрат». Иными словами, из поля зрения устраняется изменчивость явлений во имя их формализации и моделирования. На переднем плане при этом грандиозное расширение поля приложения математики и математической логики, огромнейшие технические результаты. Но на заднем плане происходит пересмотр проблемы человека. Кибернетика гигантски обогатила технику; ее побочный плод, претензии «кибернетизма» в психологии обедняют на-  17 Встуиление ' О борьбе с идеей прогресса в современной американской и английской философии истории см.: Семенов Ю.И. Общественный прогресс и социальная философия современной буржуазии. Критический очерк американской и английской теории. М., 1965. уки о человеке. Весь этот «великий потопе можно выразить негативным тезисом: история не существует или, точнее сказать, история не существенна. А поскольку наиболее исторична именно история людей, современная ~большая мысль» прилагает чрезвычаиные усилия для лишения ее этого неудобного качества историзма. Внесено немало предложений, как разрезать человеческую историю на любые структуры, субструктуры, типы, модели, лишь бы они не изображались как необходимо последовательные во времени. Соответственно понятие прогресса в буржуазной литературе изгоняется из теории истории как признак старомодности, чуть ли не дикарства'. Поход против идеи прогресса следует представить себе как логически необходимую составную часть наступающего фронта агенетизма. Сохранение же категории прогресса (или, теоретически допустим, регресса) как обязательной преемственности эпох и как общего вектора их смены было бы разъединением этого фронта. Суть этого направления научного мышления ХХ в. такова: достигнуто большое продвижение и расширение применения математики и абстрактной логики путем формализации знания, но ценой жертвы двух объектов знания, не поддающихся математике, времени и человека. Что касается времени, то сама теоретическая физика тщетно осаждает эту категорию. Время в общем пока остается неизменяющимся и незаполненным, представляется постоянной координатой мира, даже если бы в нем ничего не происходило, и сегодняшняя научная картина мира мстит ему за это по возможности избавляется от него, добиваясь логического права переставлять явления во времени, как можно переставлять вещи в неподвижном комнатном пространстве. Агенетизм отвечает не только определенным представлениям о том или ином предмете, но и определенным физическим и философским представлениям о времени. Предметы могут оставаться тождественными себе в любой точке на шкале времени, поскольку время рассматривается как безразличное и внешнее по отношению к ним. Агенетизму соответствует тенденция отвлечься от субстратов, т.е. считать их взаимозаменимыми, и сравнивать между собой предметы самых различных уровней эволюции по формализованным схемам их функционирования. В самом деле, ведь их субстраты это материализованное их происхождение, это их принадлежность к специфической эпохе развития материи. Война со временем породила схему «черного ящика»: мы знаем и хотим знать только ту «информацию», которая вошла или введена в устройство, не знаем и не хотим знать, что с ней в этом как бы наглухо запечатанном устройстве происходило, ибо это как раз совершенно разнообразно в зависимости от его материальной природы, наконец, знаем и хотим знать, что в результате такой переработки вышло наружу. Нас не интересует ящик, нас интересует лишь то, что творится у его входа и выхода. Поэтому возможно его моделирова- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы иалеопсихологии)» ние: изготовление его из любого другого материала, по другим внутренним схемам или ‒ в абстракции — без всякого субстрата, лишь с сохранением характеристик входа и выхода. Тем самым возможно и его формальное, т.е. чисто математическое моделирование. А затем эти умственные операции проходят проверку практикой — превращаются в новые небывалые технические устройства, сплошь и рядом высокоэффективные. Вместе с этими утилитарными и теоретическими выигрышами от игнорирования времени (эволюции) затухает в науке значение понятий «низшее» и «высшее», даже в казавшемся нехитрым значении «простое» и ° ñëîæíîå». Главное теперь не ряд от низшего к высшему, от простого к сложному, а то общее, что может обнаружиться на всех его ступенях, ‒ это ряд одного и того же. От понятия «сложность» остается лишь умножение пли возведение в степень: например, «машины, создающие другие машины». Что касается человека, то как явление, наиболее жестко связанное со временем, т.е. с изменением и развитием во времени, он подвергся наибольшему опустошению. В буржуазной науке возрождаются самые упрощенные мнения. Старый взгляд церкви, что сущность и природа человека не могут измениться со времени его сотворения и грехопадения впредь до страшного суда, некритически бытовавший еще и у прогрессивных историков и философов XVIII в., погиб было, но распространился в новых облачениях, в том числе даже в толковании некоторых генетиков. Нетрудно усмотреть, что оборотной стороной всех концепций о множественности синхронных или не имеющих необходимой последовательности культур, цивилизаций, общественных типов является этот дряхлый религиозный постулат об одинаковости их носителя человека; ведь снимается вопрос о его изменениях, превращениях. Это делает логически возможным и переход к представлениям о принципиальной одинаковости человека, с одной стороны, с машинами, с другой ‒ с животными. Правда, на деле нет такого животного и такой машины. Но ведь их можно вообразить! Вообразили же о тех же дельфинах, что во всем существенном, в том числе и в речевой деятельности, они принципиально подобны людям. Тем более возможно вообразить машину, функционирующую во всех отношениях как человек, и эта машина действительно неустранимо живет в воображении современников. К тому две мыслительные предпосылки: во-первых, наш мозг широко уподобляют сложнейшей счетно-логической машине, а электронно-вычислительйые устройства — человеческому мозгу. Во-вторых, универсальный характер приобрела идея моделирования: все на свете можно моделировать как абстрактно, так и материально (т.е., создать, будь то из другого, будь то из аналогичного материала, точное функциональное подобие); следовательно, в идеале можно смоделировать и искусственно воспроизвести также человека. Когда эту потенциальную возможность защищают как чуть ли не краеугольный камень современного научного мышления, возникает встречный вопрос: а зачем нужно было бы воспроизвести человека или его мозг, даже если бы это было осуществимо? Машины до сих пор не воспроизводили какой-нибудь функции или органа человека, а грандиозно усиливали и трансформировали: ковш экскаватора не воспроизводит нашу горсть, он скорее ее преодолевает. Допустим, что сложнейшие  19 Встуиление функции нашего мозга, в том числе творчество, удалось расчленить на самые простые элементы, а каждый из них таким же образом усилить и преобразовать с помощью машины перед нами всего лишь множество высокоспециальных машин. Яопустим, они интегрированы в единую систему ‒ легко видеть, что это будет нечто бесконечно далекое от человека. Нет, его мечтают искусственно воспроизвести (хотя бы в теории) не с практической, а с негативной философской целью: окончательно убрать из формирующейся «кнбернетизированной» системы науки эту помеху. Конечно, тут примешивается своего рода упоение новой техникой, как средневековые алхимики гонялись за гомункулюсом, синтезированным в реторте, как механики XVIII в. трудились над пружинно-шарнирным человеком, как инженеры ХIХ в. ‒ над паровым человеком. Но главное — победа над тайной человека. Раз человека можно разобрать и собрать— значит тайны нет. Однако материализм без идеи развития мог быть в ХЧ1П в. Ныне материализм без идеи развития ‒ это не материализм. достаточно спросить: а какого человека вы намерены собрать ‒ человека какой эпохи, какой страны, какого класса, какого психического и идейного состояния? Люди во времени не одинаковы, все в них глубоко менялось, кроме анатомии и физиологии вида Ното sapiens. А до появления этого вида предковый вид имел другую анатомию и физиологию, в частности, головного мозга. Как видим, наследие «ветхого» XIX века ‒ перед серьезным испытанием. Идея развития лежала в основе и дарвинизма, и марксизма. Речь идет не просто о том, чтобы отстаивать эти великие научные теории, родившиеся сто лет назад. Надо испытать силы в дальнейших конструктивных битвах за идею развития. Иначе говоря, за триумфальное возвращение времени в систему наук. Как этого достичь? Не иначе как через дальнейшее изучение человека. Необходимо сказать и несколько слов pro domo sua. Многие годы я слышу кастовые упреки: зачем занимаюсь этим кругом вопросов, когда моя прямая специальность ‒ история Европы XVII — XVIII вв. Пользуюсь случаем исправить недоразумение: наука о начале человеческой истории, и в первую очередь палеопсихология, является моей основной специальностью'. Если в дополнение к ней я в жизни немало занимался историей, а также и философией, и социологией, и политической экономией, это ничуть не дискредитирует меня в указанной главной области моих исследований. Но вопросы доистории встают передо мной в тех аспектах, в каких не изучают их мои коллеги смежных специальностей. ~ См.: Поршнев Б.Ф. [Физиологические аспекты перехода от животного к человеку. Выступление) // Философские аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии. М., l963; он же. Проблемы палеопсихологии // Материалы IV Всесоюзного сьезда Общества психологов. Тбилиси, ! 971; другие работы автора по палеопсихологии указываются ниже в тексте книги.  Глава 1. Анализ понятия начала истории Х. Ускорение исторического прогресса Проблема настоящего исследования ‒ возможность значительно укоротить человеческую историю сравнительно с распространенными представлениями. Если бы это позволило правильнее видеть историю в целом, то тем самым увеличило бы коэффициент прогнозируемости. Ведь историческая наука, вольно или невольно, ищет путей стать наукой о будущем. Вместе с тем, история стала бы более историчкой. Автор привержен правилу: «Если ты хочешь понять что-либо, узнай, как оно возникло». Но как поймешь историю человечества, если начало ее теряется в глубине, неведомой в точности ни палеоархеологии, ни палеоантропологии, уходит в черноту геологического прошлого. При этом условии невозможно изобразить историю как траекторию, ибо каждую точку на траектории ведь надо бы откладывать от начала. Каждый факт на траектории мировой истории надо бы характеризовать его удаленностью от этого нуля, и тогда факт нес бы в своем описании и объяснении, как хвост кометы, этот отрезок, это «узнай, как оно возникло»'. Эмпирически наш современник знает, как быстро происходит обновление исторической среды, в которой мы живем. Если ему сейчас 75 лет и если разделить его жизнь на три двадцатипятилетия, то они отчетливо покажут, что каждый отрезок много богаче новациями, чем предыдущий. Но при жизни его предка на аналогичные отрезки приходилось заметно меньше исторической динамики, и так далее в глубь времен. А в средние века, в античности, тем более на Древнем Востоке индивидуальная жизнь человека вообще не была подходящей мерой для течения истории: его мерили династиями ‒ целыми цепями жизней. Напротив, человек, ко. тарый начинает сейчас свою жизнь, на протяжении будущих 75 лет, несомненно, испытает значительно больше изменений исторической среды, чем испытал наш семидесятипятилетний современник. Все позволяет предполагать, что предстоящие технические, научные и социальные изменения будут все уплотняться и ускоряться на протяжении его жизни. ' Книги Ю.И. Семенова и А.Г Спиркина иллюстрируют, что вопрос остается открытым. См.: Семенов Ю.и. Как возникло человечество. М., 1966; Сииркин А.Г. Происхождение сознания. М., 1960.  21 Глава 1. Анализ ионятия начала истории 2См.: Пажитной А.М. О диалектике ускорения прогрессивного развития (К постановке вопроса) // Труды Иркутского политехнического института. Иркутск, l966. Вып. 29. Серия общественных наук. Философия. Фундаментальным тезисом, который ляжет в основу дальнейшего изложения, является идея, что человеческая история представляет собой прогрессивно ускоряющийся процесс и вне этого понята быть не может. Мы не будем здесь касаться обширной проблемы, не надлежит ли вписать динамику человеческой истории в более пространный ряд: в возможный закон ускорения истории Вселенной, ускорения истории Земли, ускорения истории жизни на Земле?' Это значило бы уплотнение времени новшествами (кумулятивными и необратимыми) и в этом смысле его убыстрение. Это касалось бы предельно общей проблемы ускорения мирового времени, иначе говоря, его все большей наполненности новациями. Человеческая история выглядела бы как отрезок этой кривой, характеризующийся наибольшей быстротой, точнее, наибольшим ускорением. Хотя в третичном и четвертичном геологических периодах развитие биосферы достигает максимальной ускоренности, мы все же можем человеческую социальную историю начинать как бы с нуля: ускорение продолжается, но оно возможно лишь благодаря тому, что в мире появляется эта новая, более высокая форма движения материи, при которой прежняя форма, биологические трансформации, уже может быть приравнена неподвижности. Яа и в самом деле, Ното sapiens во время истории телесно уже не меняется. Разные исторические процессы историки делят на периоды. Периодизация ‒ основной прием упорядочения всякого, будь то короткого, будь то долгого, общественного процесса в истории культуры, политического развития какой-либо страны, в истории партии, войны, в биографии исторического персонажа, в смене цивилизаций. И вот я пересмотрел десятки частных периодизаций разных конечных исторических отрезков. Вывод: всякая периодизация любого исторического процесса, пусть относительно недолгого, если она мало-мальски объективна, т.е. ухватывает собственный ритм процесса, оказывается акселерацией ускорением. Это значит, что периоды, на которые ero разделили историки, не равновелики, напротив, как правило, один за другим все короче во времени. Исключением являются лишь такие ряды дат, которые служат не периодизацией, но простой хронологией событий, например царствований и т.п. В долгих эпохах, на которые делят мировую историю, акселерация всегда выражена наглядно. Каменный век длиннее века металла, который в свою очередь длиннее века машин. В каменном веке верхний палеолит длиннее мезолита, мезолит длиннее неолита. Бронзовый век длиннее железного. Древняя история длиннее средневековой, средневековая длиннее новой, новая длиннее новейшей. Принятая периодизация внутри любой из них рисует в свою очередь акселерацию. Конечно, каждая схема периодизации может отражать субъективный интерес к более близкому. Можно также возразить, что просто мы всегда лучше знаем то, что хронологически ближе к нам, и поэтому объем информации заставляет выделить такие неравномерные отрезки. Однако периодизация мотивируется не поисками равномерного распределения учебного или научно-исследовательского материала в 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» пусть неравные хронологические ящики, а качественными переломами в ходе того или иного развития. Яа и невозможно отнести приведенные возражения к далеким эпохам, изучаемым археологией, где не может заметно сказываться преимущественная близость той или иной культуры к нашему времени. Словом, мы замечаем, что река истории ускоряет свой бег даже изучая отдельные ее струи. Те или иные процессы иссякают, кончают свой цикл предельного ускорения, ибо он ‒ сходящийся ряд, но тем временем другие уже набирают более высокие скорости. Но есть ли вообще мировая история как единый процесс? Первым, кто предложил утвердительный ответ, был Гегель. Правда, до него уже существовали теории прогресса человечества, например схема Кондорсе'. То была прямолинейная эволюция, «постепенный» рост цивилизации. Гегелевская схема всемирной истории впервые представила ее как динамическое эшелонированное целое с качественными переломами и взаимным отрицанием эпох, с перемещениями центра всемирной истории из одних стран в другие, но с единым вектором совокупного движения. Суть мирового развития, по Гегелю, — прогресс в сознании свободы. Вначале, у доисторических племен, царят всеобщая несвобода и несправедливость. С возникновением государства прогресс воплощается в смене государственно-правовых основ общества: в древней деспотии — свобода одного при рабстве всех остальных, позже — свобода меньшинства, затем — свобода всех, но лишь в христианском принципе, а не на деле. Наконец, с французской революции начинается эра подлинной свободы. Пять великих исторических эпох, пять духовно-политических формаций и отрицающих одна другую и в то же время образующих целое. Маркс и Энгельс, сохранив идею, перевернули ее с головы на ноги. Государственно-правовое содержание формации они заменили экономическим: основой общественной формации является определенный способ производства; его сокровенной сутью ‒ отношение трудящегося человека к средству труда, способ их соединения, ибо мы видим их в прошлой истории всегда разъединенными. Сходство с гегелевской периодизацией всемирно-исторического прогресса сохранилось в этой марксистской схеме во многом, начиная с того, что как и там, первое звено ‒ царство полной несвободы, ибо отсутствие частной собственности и эксплуатации, классов и государства вовсе не означает, что доисторический человек хоть в ничтожной мере властен над вещами и своими действиями; человек тут еще много более раб, чем при рабстве'. Напрасно некоторые авторы приписывают Марксу и Энгельсу какой-то обратный взгляд на первобытное общество. Среди их разнообразных высказываний доминирующим мотивом проходит как раз идея об абсолютной несвободе индивида в доисторических племенах и общинах. Они подчеркивали, что там у человека отсутствовала возмбжность принять какое бы то ни было решение, ибо всякое решение наперед было предрешено родовым и племенным обычаем. Маркс писал об этом в «Капитале»: «... отдельный индивидуум еще столь же крепко привязан пуповиной к роду или общине, как отдельная пчела к пчелиному улью»'. Возвращаясь к этой з' Кондорсэ Ж.А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М., 1936. 'Маркс К. Капитал, т.! // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 23. М., !960, с. 346.  23 Глава 1. Анализ ионятия начала истории мысли, Энгельс писал: «Племя, род и их учреждения были священны и неприкосновенны, были той данной от природы высшей властью, которой отдельная личность оставалась безусловно подчиненной в своих чувствах, мыслях и поступках. Как ни импозантно выглядят в наших глазах люди этой эпохи, они неотличимы друг от друга, они не оторвались еще, по выражению Маркса, от пуповины первобытной общности»'. «Идиллические», иронизировал Маркс, сельские общины «ограничивали человеческий разум самыми узкими рамками, делая из него покорное орудие суеверия, накладывая на него рабские цепи традиционных правил, лишая его всякого величия, всякой исторической инициативыэ'. На противоположном, полюсе прогресса, при коммунизме, торжество разума и свободы. Как и у Гегеля, между этими крайними состояниями совершается переход в собственную противоположность, т.е. от абсолютной несвободы к абсолютной свободе через три прогрессивные эпохи, но эпохи в первую очередь не самосознания, а экономического формирования общества, т.е. через развитие форм собственности. Все три, по Марксу, зиждутся на антагонизме и борьбе. Рабство начинается с того, что исконная, примитивная, первобытная покорность человека несвободе сменяется пусть глухим и беспомощным, но сопротивлением; не только рабы боятся господ, но и господа ‒ рабов. История производства вместе с историей антагонизма идет по восходящей линии при феодализме и капитализме. Как и у Гегеля, пять формаций, пять великих эпох, необходимо следующих друг за другом. Но какая глубочайшая противоположность между философской интуицией Гегеля и неумолимой научностью марксовой теории прогресса!' Но и тут и там перед нами четко выступает представление о всемирной истории как о едином, цельном процессе. Мало того," вглядываясь в пять последовательных общественно-экономических формаций Маркса, мы без труда обнаруживаем, что, если разложить всемирную историю на эти пять отрезков, они дают возможность обнаружить и исчислить ускорение совокупного исторического процесса. Яве темы ‒ возрастание роли народных масс в истории и ускорение темпа истории оказались двумя сторонами общей темы о единстве всемирно-исторического прогресса и в то же время о закономерной смене общественно-экономических формаций'. Каждый последующий способ производства представляет собой шаг вперед ' Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 21. М., 1961, с. 99. «Маркс К. Британское владычество в Индии // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 9. М., 1957, с. 135. ' См.: Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса. Доклад„ представленный к Международному Гегелевскому конгрессу (Париж, апрель 1969) // Философские науки. М., 1969, Ìà2. ' См.: Поршнев Б.Ф. Возрастание роли народных масс в истории // Вопросы философии. М., 1954, №4; он же. Ускорение ритма истории // Проблемы мира и социализма. Прага, 1961, №12; он же. Общественный прогресс в свете современной исторической науки // Какое будущее ожидает человечество? Материалы международного обмена мнениями, организованного редакцией журнала «Проблемы мира и социализма» и UewpoM марксистских исследований (СЕРМ), в Руайемоне в мае 1961 г. Прага, 1964. 
24 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой ис~пории(проблемы палеопсихологии)» в раскрепощении человека. Все способы производства до коммунизма сохраняют зависимость человека ‒ ero рабство в широком смысле слова. Но как глубоко менялся характер этой зависимости! В глубине абсолютная принадлежность индивида своему улью, или рою; позже человек или люди основное средство производства, на которое налагается собственность; дальше она становится полусобственностью, которую уже подпирает монопольная собственность на землю; наконец, следы собственности на человека внешне стираются, зато гигантски раздувается монопольная собственность на все другие средства производства, без доступа к которым трудовой человек все равно должен бы умереть с голоду (рыночная или «экономическая» зависимость). Вдумавшись, всякий поймет, что эти три суммарно очерченные эпохи раскрепощения, эти три сменивших друг друга способа общественного производства именно в той мере, в какой они были этапами раскрепощения человека, были и завоеваниями этого человека, достигнутыми в борьбе. Все три антагонистические формации насквозь полны борьбой пусть бесформенной и спонтанной по началу и по глубинным слоям ‒ против рабства во всех этих его модернизирующихся формах. Отсюда ясно, среди прочего, что переход от каждой из трех антагонистических формаций к следующей не мог быть ничем иным, как революционным взрывом тех классовых противоречий, которые накапливались и проявлялись в течение всего ее предшествующего исторического разбега'. Они были очень разными, эти социальные революции. Шторм, на несколько последних веков закрывший небеса античности, не все даже согласны называть революциеи, но он был все-таки действительной социальной революцией в той адекватной форме, в какой она только и могла тогда извергнуться, ‒ в форме перемежающихся народных движений, вторжений, великих переселений и глубоких размывов. Вторая великая эпоха социальных революций — классический перевал от феодализма к капитализму. Третий — пролетарский штурм капитализма, открывший выход в социалистическую эру. Если разметить передний край всемирной истории по этим грандиозным вехам‒ от возникновения древнейших рабовладельческих государств и через три финальные для каждой формации революции, то обнаруживается та самая ускоряющаяся прогрессия, о которой шла речь. Ряд авторов полагает, что длительность или протяженность каждой формации короче, чем предыдущей, примерно в три или четыре раза. Получается геометрическая прогрессия, или экспоненциальная кривая (см. схему 1). Хотя бы в самом первом приближении ее можно вычислить и вычертить. А следовательно, есть и возможность из этой весьма обобщенной логики истории обратным путем по такой кривой хотя бы приблизительно определить время начала и первичный темп движения человеческой истории: исторический нуль. Но прежде чем совершить такую редукцию, надо рассмотреть еще одну сторону этой общей теории исторического процесса. ~' См.: Поршнев Б.Ф. Роль социальных революций в смене формаций // Проблемы социально-экономических формаций: историко-типологические исследования М., 1975.  25 Глава I. Анализ аонятия начала истории Схема 1 'о' См.: Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса... С. 63-64. Со времени рабовладельческого способа производства мы видим на карте мира народы и страны передовые и отсталые, стоящие на уровне самого нового для своего времени способа производства и как бы опаздывающие, стоящие на предшествуюЭкспоненциальная кривая щих уровнях. Сейчас на карте мира представлены все пять способов производства. Может прийти мысль, что, стартовав все вместе, народы затем двигались с разной скоростью. Но если так, нельзя было бы и говорить о выяснении какого-то закономерного темпа истории вообще. Однако на самом деле перед нами вовсе не независимые друг от друга переменные. Отставание некоторых народов есть прямая функция выдвижения вперед некоторых других. Так вопрос стоит на протяжении истории всех трех классово антагонистических формаций. Чем больше мы анализируем само понятие общества, основанного на антагонизме, тем более выясняется, что политическая экономия вычленяет при этом «чистый» способ производства, стоящий на «переднем крае» экономического движения человеческого общества. Но в сферу политической экономии не входит рассмотрение того, как же вообще антагонизм может существовать, как оН не пожирает себя едва родившись, как не взрывает сразу общество, основывающее на этом вулкане свое бытие? Ответ на этот вопрос дает только более общая социологическая теория. Социально-экономические системы, наблюдаемые нами на «переднем крае» человечества, существуют и развиваются лишь благодаря всасыванию дополнительных богатств и плодов труда из всего остального мира и некоторой амортизации таким способом внутреннего антагонизма". Этот всемирный процесс перекачки в эпохи рабства, феодализма и капитализма лишь иногда (при первой и третьей) выступал в виде прямого обескровливания метрополиями и империями окрестных «варваров» или далеких «туземцев» в колониях"'. Чаще и глубже ‒ перекачка через многие промежуточные народы и страны как через каскад ступеней, вверху которого высокоразвитые, но и высокоантагонистичные общества переднего края. Ниже разные менее развитые, отсталые, смешанные структуры. А глубоко внизу, хотя бы и взаимосвязанные с внешним миром, в том числе с соседями, самыми скудными сделками, но вычерпанные до бесконечности и бесчисленные в своем множестве народности пяти континентов почти неве- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (ироблемы палеоисихологии)» домое подножие, выделяющее капельки росы или меда, чтобы великие цивилизации удерживались. Насос, который непрерывно перекачивает результаты труда со всей планеты вверх по шлюзам, ‒ это различия в уровне производительности труда и в средствах экономических сношений. Таков в немногих словах ответ на вопрос, двигалось ли своей цельной массой человечество в ходе всемирной истории, в ходе ускоряющихся прогрессивных преобразований, совершавшихся в классово антагонистические эпохи на его переднем крае. Яа, при изложенном взгляде история предстает, безусловно, как цельный процесс'~. Вернемся же к его свойству ‒ ускорению. В истории освобождения человека мы ясно видим, пожалуй, только ускорение. Мы не можем описать, каким же станет человек в будущем. Между тем при достигнутых скоростях и мощностях пора видеть далеко вперед. И вот, оказывается, у нас нет для этого иного средства, как всерьез посмотреть назад. Как оказался человек в той несвободе, из которой выходил путем труда, борьбы и мысли? Иными словами, если есть закон ускорения мировой истории, он повелительно ставит задачу новых исследований начала этого процесса. Что закон есть, это можно еще раз наглядно проиллюстрировать прилагаемыми схемами (см. схемы 2, 3). В этих схемах дано представление об относительном времени (абсолютное время измеряется в геологических масштабах). Читатель может мысленно преобразовать эти схемы таким образом, чтобы каждое деление на транспортире, скажем, каждый градус поставить в соответствие неравным величинам времени. Допустим, приняв последний градус за единицу (все равно 200 это лет или 33 года), предпоследний градус будем считать за две единицы, или за четыре, или в какой-либо иной прогрессии, можно брать и по другим математическим законам. В такой преобразованной схеме выделенные эпохи расползутся равномерно, т.е. они не будут сгущаться к концу, зато идея ускорения мировой истории получит новое выражение, более близкое математическому мышлению. Однако для первой схемы навряд ли возможно подобрать такую прогрессию хронологических значений градусов, при которой основные эпохи расположились бы равномерно. Здесь «доисторическое время» совершенно задавило «историческое время». Последнее заняло такую ничтожную долю процесса, что зрительно как бы оправдывается ошибка Тойнби: все, что уложилось в «историческое время», можно считать «философски одновременным» по сравнению с протяженностью «доистории»ч. Во второй схеме для такой аберрации уже нет места. Нам как раз и предстоит в дальнейшем выбор между ними. Пока что мы ограничимся немногими заключениями из сказанного. Если бы не было ускорения, можно было бы мысленно вообразить некую логику истории, вполне абстрагируясь от какой бы то ни было длительности, т.е. протяженности во времени каждого интервала между социальными революциями, разделяющими формации: можно было бы пренебречь эмпирическим фактом, что на жизнь любого способа производства ушло некоторое время; ведь оно при изменениях конкретных обстоятельств могло бы оказаться и покороче, причем неизвестно насколько. Но нет, даже в самой полной абстракции невозможно отвлечься от времени, ибо останется  Глава 1. Анализ понятия начала истории Схема 2" ИстеРачееNOO ВфЭЮ 6 йазелмт 7 Неелмт Вреюа Относительная длительность доисторического и исторического времени ма 3 Время существования Ното Sapiens " 3a основу взята схема Музея человека в Париже. ~Р Еф~ Ф~~ r Р ф Ф ) уН р мюкмай век тмпючный Р ~®Р~®~ 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» время в виде ускорения, иными словами, длительность заявит о себе в форме неравенства длительности"'. Точно так же каждая антагонистическая формация проходила в свою очередь через ускоряющиеся подразделы ‒ становление, зрелость, упадок. Если же охватить всю эту проблему ускорения человеческой истории в целом, последует вывод: в истории действовал фактор динамики, т.е. история была прогрессом, но действовал и обратный фактор — торможение, причем последний становился относительно все слабее в соперничестве с фактором динамики, что и выражается законом ускорения истории. Однако лишь при коммунизме динамика неизменно имеет перевес над торможением. Начальный отрезок истории был наиболее медленно текущим, следовательно, на нем торможение имело перевес над динамикой. Но этот начальный отрезок ‒ необходимый член траектории, которая, как мы уже знаем, будет характеризоваться ускорением по типу экспоненты. Наконец, мы констатируем еще раз, что вся наша кривая, а тем самым и начальный отрезок истории, ‒ это не сумма некоторого числа кривых, иными словами, не история племен и народностей, а история человечества как одного объекта. II. Внешнее и внутреннее определения понятия начала человеческой истории Понятие начала человеческой истории в широком философско-социологическом плане имеет теоретическую важность не только для тех дисциплин, которые прямо изучают древнейшее прошлое человечества, для палеоантропологии, палеоархеологии, палеопсихологии, палеолингвистики. Влияние этого понятия сказывается во всем нашем мышлении об истории. Подчас мы сами не сознаем этого влияния. Но то или иное привычное мнение о начале истории, пусть никогда критически нами не продумывавшееся, служит одной из посылок общего представления об историческом процессе. Более того, вся совокупность гуманитарных наук имплицитно несет в себе это понятие начала человеческой истории. Но хуже того, начало человеческой истории своего рода водосброс, место стока для самых некритических ходячих идей и обыденных предрассудков по поводу социологии и истории. Самые тривиальные и непродуманные мнимые истины становятся наукообразными в сопровождении слов»люди с самого начала...». Задача, следовательно, двоякая. Очистить действительные фактические знания о глубочайшей древности от наносов и привычек мышления, что требует значительных усилий абстракции. Опереться на это действительное знание начала человеческой истории как на рычаг для более глубокого познания истории в целом. Начало истории, рассматриваемое с чисто методологической точки зрения, должно быть подразделено на внешнее и внутреннее, т.е. на начало чего-то нового сравнительно с предшествующим уровнем природы и на начало чего-то, что будет изменяться, что будет историей. Внешнее определение начала истории в свою очередь может быть двояким. Ведь, строго говоря, оно не должно бы быть просто указанием на тот или иной атрибут, присущий только человеку. Чтобы быть логичным и избежать произвольности, сле-  29 Глава I. Анализ ионятия начала истории '2 Тимирязев К.А. Исторический метод в биологии // Избранные сочинения в 4-х томах. Т Ш. М., 1949, с. 596. довало бы начинать с вопроса: что такое история с точки зрения биологии? Шире, можно ли вообще определить человеческую историю с точки зрения биологии, не впадая при этом в биологизацию истории? Иными словами, что присущее биологии исчезло в человеческой истории? Яа, такое определение разработано материалистической наукой: общественная история есть такое состояние, при котором прекращается и не действует закон естественного отбора. У человека процесс морфогенеза со времени оформления Ното sapiens в общем прекратился. При этом законы биологической изменчивости и наследственности, конечно, сохраняются, но отключено действие внутривидовой борьбы за существование и тем самым отбора. «Учение о борьбе за существование, ‒ писал К.А. Тимирязев, — останавливается на пороге культурной истории. Вся разумная деятельность человека одна борьба, — с борьбой за существование»". Но конечно, биологическое определение истории недостаточно. Оно лишь ставит новые вопросы, хотя оно уже несет s себе ясную мысль, что нечто, отличающее историю, должно было некогда начаться, пусть это начало и было не мгновенным, а более или менее растянутым во времени. Почему прекратилось размножение более приспособленных и вымирание менее приспособленных (за вычетом, разумеется, летальных мутаций)? Иначе говоря, почему забота о нетрудоспособных, посильная защита их от смерти стали отличительным признаком данного вида? Ответ гласит: вследствие развития труда. Взаимосвязь, как видим, не простая, а диалектическая ‒ труд спасает нетрудоспособных. Мостом служит сложнейшее понятие общества. Пока нам важно, что мы перешагиваем тем самым в сферу второй группы внешних определений начала истории, тех, которые указывают на нечто, коренным образом «с самого начала» отличавшее человека от остальной природы. Это такие атрибуты, которые якобы остаются differentia specifica человека на всем протяжении его истории. К ним причисляют труд, общественную жизнь, разум (абстрактно- понятийное мышление), членораздельную речь. Каждое из этих явлений, конечно, развивается в ходе истории. Но к внешнему определению начала истории относится лишь идея появления с некоторого времени этого в дальнейшем постоянно наличного признака. На этом пути раздумий что ни шаг возникают гигантские методологические трудности. То это граница настолько абсолютна, что грозит стать беспричинной и метафизической; проблема генезиса этих отличительных признаков отступает в туман, или на третий план, или (что наиболее последовательно) вовсе в сферу чуда творения. То, наоборот, предлагаемые отличительные признаки трактуются как не очень-то отличительные: «почти» то же самое имеется и у животных, причем, в соответствии с установкой исследователя, это ~почти» способно утончаться до величины весьма малого порядка. Иными словами, differentia specifica, к констатации которой сводится проблема начала истории, может оказаться и бездонной пропастью, и мостом, т.е. безмерно плавной эволюцией скорее количественного, чем качественного рода. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Надо сказать и о другом возможном подступе к проблеме начала человеческой истории. История есть непрерывное изменение, в том числе, если брать большие масштабы, изменение, имеющее направление, вектор, ‒ это называют прогрессом. Следовательно, попытки определить начало человеческой истории могут быть двоякого характера. Либо в центр внимания берется константный признак, навсегда отличающий человека от животного, либо возникновение свойства изменяться, иметь историю, причем прогрессирующую историю. Это и будет внутренним определением. Это свойство в свою очередь тоже может рассматриваться как differentia specifica человека, следовательно, в логическом смысле как константа. Тогда началом истории во внутреннем смысле мы будем считать момент, с которого человеческая история стала двигаться быстрее истории окружающей природной среды (как и быстрее телесных изменений в самих людях). Итак, понятие «начало истории» в значительной степени зависит от того, сделаем ли мы акцент на неизменном в истории или на изменчивости, т.е. на историчности истории. Хотя несомненно, что обе стороны не чужды друг другу и на высшем уровне анализа составят единство, но во втором случае исторический прогресс выступает как продукт неумолимой необходимости избавиться от чего-то, что знаменовало начало истории. Заметим, что второй вариант заставляет думать также о проблеме конечности и бесконечности процесса. Эта проблема теоретически абсолютно чужда вопросу о существовании или исчезновении людей, будь то на планете Земля, будь то за ее пределами. В плане методологии истории речь может идти только о конечности тех или иных явлений, преодоление которых составляло исторический прогресс. Если прогресс предполагает последовательное устранение и пересиливание чего-то противоположного, то прогресс должен быть одновременно и регрессом этого обратного начала. Историческое развитие, понимаемое как превращение противоположностей, допускает мысль, что исходное начало действительно превратилось s противоположное. В этом смысле оно исчерпано, окончено, «вывернуто», по выражению Фейербаха"". Ближайшая задача состоит в критике привычной обратной модели: начало истории ‒ как синоним не того, что будет затем отрицать история в своем развитии, а того, что составит ее положительный генерализованный отличительный признак. Для всякой системы субъективного идеализма нет испытания более тяжкого, чем наука о том, что было до появления субъекта, т.е. о природе, существовавшей до человека и в особенности накануне человека. Если вся дочеловеческая история природы конструкция разума, то в какой момент и как к этой конструкции разума подключается история конструирующего разума? Следовательно, наука о начале человеческой истории находится в самом гносеологическом пекле. Вся силища материализма проявляется здесь воочию. Было бытие до духа! По соответственно и вся изощренность сопротивления материализму, вся многоопытная поповщина, запрятанная под покровы точной науки, помноженная на всю бесхитростность и самоочевидность воззрений обыденного сознания, спрессованы в теориях и исследованиях о начале человека. Не случайно в развитии западной палеоантропологии и 
Глава I. Анализ понятия начала истории палеоархеологии заметное место принадлежало и принадлежит специалистам, имеющим по совместительству и духовный сан. Не только идеалисты, но и многие материалисты заняты поисками признака, который отличает человека от животных «с самого начала» и по наши дни. Подразумевается, что такой единый признак должен быть. Подразумевается также, что задача науки состоит в том, чтобы определить эту главную отличительную особенность людей. На происходившем в 1964 г. в Москве Ч11 Международном конгрессе по антропологии и этнографии был даже организован симпозиум»Грань между человеком и животным»""'. Было намечено немало частных граней, но общая задача симпозиума осталась нерешенной". Некогда искали эту differentia specifica в анатомии. Рассмотрим одну из попыток, сделанную в том же 1964 г., хотя и вне названного конгресса. Видный французский археолог и антрополог профессор Сорбонны А. Леруа-Гуран выступил с двухтомным трудом для обоснования на новейших данных синтетической концепции происхождения человека". Вот его вывод. После ста с лишним лет накопления знаний и смены ошибочных гипотез все, наконец, становится на свои места. Решающее, исходное отличие человека от обезьяны и от других млекопитающих ‒ вертикальное положение тела, т.е. двуногое прямохождение. Это (но и только это) можно объяснить логикой всей предшествовавшей морфологической эволюции позвоночных, начиная от рыб. А именно их развитию сопутствует нарастание проблемы соотношения позвоночного столба, морды и передних конечностей. Переход к вертикальному положению разом повлек укорочение морды (отразившееся и в зубной системе) и освобождение рук при локомоции. Отсюда проистекли три тесно взаимосвязанных следствия: вертикальное положение вызвало нервно-физиологические трансформации; морда освободилась от части функций (нападение, оборона, пищевое обшаривание) и смогла обрести функцию речи; освободившаяся от функции локомоции рука обрела техническую активность и стала прибегать к искусственным органам — орудиям — в возмещение исчезнувших клыков. Что касается разрастания объема головного мозга, то это, по Леруа-Гурану, не первостепенное явление (иначе он не мог бы зачислить австралопитеков с их обезьяньим мозгом в число людей), а вторичное производное от вертикального положения. Однако развитие мозга играет решающую роль в развитии общества: вместе с прогрессом орудий и речи анатомическое тело человека у Homo sapiens находит продолжение в социальном теле, набор биологических инстинктов заменяется коллективной памятью, видовые и расовые сечения перекрываются этническими как формой организации коллективной памяти. Казалось бы, в этой схеме Леруа-Гуран достиг некоторого естественнонаучного монизма. Все выводится из основного отличия человека ‒ вертикального положения которое само выводится из чисто биологических предпосылок, заложенных в эволюции позвоночных. Но как ни жаль, концепция эта построена на логической "См.: Труды ЧИ Международного конгресса антропологических и этнографических наук. Т. И1. М., 1968, с. 571 ‒ 616. '~ Leroi-Gourhan А. Le geste et la parole. Vol. 1 ‒ II. Paris, 1964 — 1965. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ошибке, а потому неминуемо в конце концов опровергается и палеонтологическими фактами. Ее логическая неправильность состоит в отождествлении возможного и необходимого. Яа, прямохождение было первым условием, без которого не могли произойти последующие морфологические и функциональные изменения в развитии головы и верхних конечностей. Но из прямохождения нельзя извлечь все это, как фокусник вынимает кролика из шляпы. При наличии прямохождения могли быть такие трансформации, однако в других случаях продолжение могло оказаться и иным. Вот это и показывают находки. Леруа-Гуран писал под непосредственным впечатлением открытия «зинджантропа», несомненного австралопитека, но, как в тот момент думали, создателя галечных орудий, найденных поблизости. Потом выяснилось, что орудия эти следует связать с другим видом, названным по случайным стратиграфическим обстоятельствам «презинджантропом», но стоящим морфологически ближе к человеку. Однако и тот и другой прямоходящие. Целая ветвь прямоходящих высших приматов мегантропы и гигантопитеки ‒ безусловно не имела орудий. Некоторых астралопитековых можно связать хоть с элементарнейшими орудиями, других, телесно не менее развитых, — нет оснований. Оказывается, вертикальное положение не всегда является признаком человека, даже если считать таким признаком только искусственную обработку камней. Сложившуюся в связи с этим ситуацию весьма тщательно рассмотрел советский антрополог М.И. Урысон". Он признает за аксиому, что человека отличает изготовление и использование орудий, но показывает невозможность связать появление этого признака с какими бы то ни было существенными анатомическими изменениями. Ни прямохождение, ни строение верхних и нижних конечностей, ни зубная система, ни объем и форма мозговой полости черепа не засвидетельствовали этого сравнительно анатомического барьера, или рубикона. Выходит, решающий рубеж коренится не в теле, значит, во внетелесной, чисто психической трансформации. Но допустим, мы формально удовлетворимся этим критерием: многие антропологи согласились называть людьми все те живые существа, которые изготовляли искусственные орудия. Среди находок ископаемых можно отличить, приматов, хотя бы грубо оббивавших гальки, от анатомически сходных, но не обладавших этим свойством. Отсюда с легкостью извлекаются понятия «труд», «производство», «общество», «культура». Однако ведь главная логическая задача состоит как раз не в том, чтобы найти то или иное отличие человека от животного, а в том, чтобы объяснить его возникновение. Сказать, что оно «постепенно возникло», ‒ значит ничего не сказать, а увильнуть. Сказать, что оно возникло «сразу», «с самого начала», — значит отослать к понятию начала. В последнем случае изготовление орудий оказывается лишь симптомом, или атрибутом, «начала». Но наука повелительно требует ответа на другой вопрос: почему? "См.: Урисон, М.И. Некоторые теоретические проблемы современного учения об внтропогенезе // Вопросы антропологии. М., 1965, вып. 19.  33 Глава 1. Анализ понятия начала истории 'б Маркс К. Капитал, т. 1... С. 189. 2 Зак 4120 Всмотримся поближе в логическую ошибку, которая постоянно допускается. Верется, например, синхроническое наблюдение Маркса над различием строительной деятельности пчелы и архитектора"'. Поворачивается в план диахронический: «С самого начала человек отличался от животного тем...», или «человеческая история началась с того времени, как наши предки стали...» С~л~оOвBоOмM, постоянный атрибут человека и начало истории выводятся друг из друга. Почему, почему, почему, вопиет наука, человек научился мыслить, или изготовлять орудия, или трудиться? Подчас мы встречаемся с очень распространенной и соблазнительной моделью мышления о начале человеческой истории ‒ с помощью возведения в степень свойства, присущего животным. Человека отличает это же свойство в квадрате как новое качество. Некогда И.П. Павлов думал объяснить мышление человека как «условные рефлексы второй степени». И.П. Павлов сначала предполагал, что каким-то качественно исключительным достоянием человека является свойство вырабатывать условные рефлексы на условные раздражители. Все выглядело заманчиво просто. Опыты показали иллюзорность этой ясности. Удалось получить и у животных условные рефлексы второй степени. Потом не без труда добились и рефлексов третьей степени, а дойдя, наконец, чуть ли не до седьмой, бросили эти опыты, ибо они выполнили свою отрицательную задачу. Но ведь они послужили и более общим уроком: свойств человека не выведешь из свойств животного путем возведения в степень. Что из того, если какое-то животное не только «изготовляет орудия», но «изготовляет орудия для изготовления орудий»? Мы не перешагнем на самом деле никакой грани, если мысленно будем возводить то же самое в какую угодно степень. Это так же ошибочно, как названное начальное представление Павлова о сущности второй сигнальной системы. Весь этот технический подход к проблеме начала человеческой историй на самом деле всегда подразумевает и психологическую сторону. А представление о какойто изначальной особенности ума или психики человека, пусть обусловленной особенностями строения его мозга, так или иначе таит в себе именно то мнение, для опровержения которого Энгельс написал свою работу об очеловечении обезьяны. Он писал, что в обществе, разделенном на повелевающих и трудящихся, накрепко укоренилось мнение, будто все началось с головы. Это мнение, по Энгельсу, заводит вопрос в тупик, в идеализм, в индетерминизм. А вот в научной литературе ссылки на трудовую теорию антропогенеза сплошь и рядом делаются именно для того, чтобы аргументировать это самое мнение: вначале было не дело и даже не слово, нет, вначале был ум. 3а наидревнейшими каменными орудиями усматривают что-то качественно отличающее человеческий ум от даже самых высших функций нервной системы животных. Например, эти орудия якобы свидетельствуют о способности только человеческого ума вообразить «посредника», т.е. посредствующее звено между субъектом и объектом труда (Г.Ф. Хрустов). Или говорят, что при изготовлении каменных ору- 
З4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э дий сумма отдельных движений или действий, каждое из которых образует новую связь в головном мозге, значительно превосходит сумму нервных связей в любом поведенческом акте любого животного, не вспоминая при этом, скажем, о сложней- ureA гнездостроительной работе многих видов птиц (С.А. Семенов). Или же упор делают на то, что изготовление каменного орудия отвлекало ум от удовлетворения непосредственной потребности, тогда как ни одно животное якобы не способно отвлечься от нее в своей деятельности, ‒ при этом забывается, скажем, деятельность животных по созданию кормовых запасов нередко в ущерб непосредственному удовлетворению аппетита (А.Г. Спиркин). Или утверждают, что уже древнейшие каменные орудия своей шаблонностью свидетельствуют об отличающей человека от животных способности отчетливо представлять себе будущую форму изготовляемого предмета, упуская из виду, скажем, шаблонность тех же птичьих гнезд (В.П. Якимов). Не будем перечислять всех примеров такого рода, попадающихся в литературе. Общим недостатком всей этой серии сравнительно-психологических противопоставлений является прежде всего неудовлетворительное знание зоологии. Я имею в виду действительную зоологическую пауку, а не засоряющие ее займы понятий и терминов из сферы социальной жизни и психики человека. Получается, конечно, замкнутый круг, если сначала переносить на животных некоторые свойства человека, затем утверждать, что у животных эти свойства стоят на более низком уровне, чем у человека, а затем определять сущность человека по его способности поднять эти свойства на более высокий уровень. Подлинная биологическая наука ведет войну со всяким антропоморфизмом. Для изучающих начало человеческой истории открыт и обязателен вход в зоологию на ее современном уровне. Только на этой строго зоологической платформе и должны были бы предприниматься все попытки вскрыть коренное отличие человека от животных с помощью психологического анализа нижнепалеолитических грубо оббитых кремней. цогадки отпадали бы одна за другой. Нашлись бы и примеры использования животными искусственных «посредников» между собой и объектами, и «отвлечение» от прямого мотива деятельности, и изготовление орудий «второй степени», и «стереотип» изделий. Словом, широкое привлечение данных зоологической науки неминуемо должно устранить из научной литературы все наивные усилия подобрать простой сравнительно-психологический ключ к проблеме начала человеческой истории. Рассмотрим более пристально один из вариантов рассуждений. Говорят, что орудия древнейшего человека отличаются от любого подобия орудий, как и от любых искусственных сооружений, наблюдаемых у животных, одним решающим признаком, свидетельствующим об особой психической силе человека. Все приемы воздействия на среду присущи данному виду животных неизменно, тогда как человеческие орудия изменяются, эволюционируют при неизменности телесной организации, т.е. морфологии человека как вида. В доказательство приводится не только смена типов орудий со времени появления вида Ното sapiens, т.е. в верхнем палеолите и позже. Нет, указывают на то, что изощренный глаз археолога различает этапы развития шелльских орудий, изготовлявшихся гоминидами типа археоантропов (питекантропов). Тем более различимы разные стадии техники мус-  35 Глава 1. Анализ понятия начала истории '7 Рогинский Я.Я. К вопросу о переходе от неандертальца к человеку современного типа // Советская этнография. М., 1954, №1, с. 146. " Новиков Г.А. Изменчивость видового стереотипа гнездования у птиц // Сложные формы поведения. М. ‒ Л., 1965, с. 144 — 150. '9' Мальчевский А.С. К вопросу о голосовой имитации у птиц // Сложные формы поведения. М.— Л., 1965, с 139 ‒ 144. тьерской эпохи, связываемой с палеоантропами (неандертальцами). Это наблюдение ряду археологов кажется решающим для проведения грани между человеком и животным (А.П. Окладников, П.И. Борисковский, М.З. Паничкина). Правда, подчас антропологи отмечают, что ведь до появления Ното sapiens и сами гоминиды физически менялись, эволюционировали, причем не медленнее, чем их орудия (Я.Я. Рогинский"). Но допустим на минуту, что их морфология оставалась неизменной. Все равно данное обобщение зиждется на игнорировании зоологии. Возьмем далекий пример. Вот что говорят современные данные об изменчивости и эволюции гнездования у некоторых видов птиц'" . Стереотип гнездования не остается нерушимым шаблоном. Иногда отклонения от него носят индивидуальный характер. Подчас же резкое отклонение от видового стереотипа принимает устойчивый и нарастающий массовый характер в связи с экологическими изменениями. Птицы обнаруживают экологическую и этологическую пластичность при полной неизменности их анатомии. другой пример, тоже из орнитологии: хорошо изучено изменение напевов (голосов) у некоторых географических групп птиц одного и того же вида при полной неизменности видовой морфологии". Как видно из этих двух примеров, общий шаблон или стереотип сдвигается, однако в известной связи с изменчивостью экологических условий. Но ведь ископаемые гоминиды жили как раз в условиях очень нестабильной, многократно менявшейся природной среды с перемежающимися похолоданиями и потеплениями, со сменяющимися сухостью и влажностью, со сменяющимися биогеоценозами. Орудия нижнего и среднего палеолита изменялись ни в коем случае не быстрее этих экологических перемен. Есть полное основание считать, что и с появлением Ното sapiens изменения ero каменной техники в верхнем палеолите еще долго не обгоняли по своему темпу изменений природной обстановки позднего плейстоцена. Значительно позже, чем допускают археологи, в конце плейстоцена, совершается действительный разрыв в темпах развития человеческой материальной культуры и окружающей человека природы. Может быть, это и есть в экологическом смысле начало человеческой истории? Итак, все попытки добиться от палеолитических каменных орудий ответа на вопрос об основном отличии человека от животных построены на желании видеть в древних каменных орудиях своего рода скорлупу, раздавив которую мы найдем понятие «труд», которое в свою очередь ‒ скорлупа, скрывающая суть дела, ум, психику человека. Однако, чем больше акцентируется ~коренное отличие» человека от животных, тем более туманными становятся механизм и непосредственные причины перехода от одного к другому. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Задача настоящей главы ‒ еще не описание или исследование начала человеческой истории, а попытка «очищения рассудка», как выражались некогда философы, т.е. рассмотрение логики и методологии этой проблемы. Продолжим критику всякого вообще мышления о «сущности человека» как неизменном качестве. Такое мышление генетически восходит опять-таки к богословской схеме: из суеты земного странствия человек внешним велением снова вернется в лоно божье таким же, каким и изошел. Эта схема не принадлежит только средневековью, она находится на вооружении и очень сильных отрядов современных ученых. Так, она составляет философскую основу десятитомной католической «Historia mundi»"'. Тезис о неизменной, константной сущности человека, начиная с питекантропа и его шелльских орудий, изложен во вступительной статье основателя этого издания боннского историка и теолога Ф. Керна"'. Философия истории Керна и его сподвижников сводится к тому, что «природа человека» никогда не менялась с того времени, когда он был создан; душа, составляющая природу человека и отличающая его от животного, есть явление качественно неизменное, оно проявляется в труде, культуре, нравственности, языке, пользовании огнем и в других «изначальных явлениях человеческого бытия»". Рассмотрим теперь другой, несколько отличающийся путь мышления о начале истории. Согласно этому варианту, то, что характеризовало человека вначале и что составляет его истинную природу, было в ходе дальнейшей истории в большей или меньшей мере утрачено и подлежит восстановлению. Такое мышление тесно связано с развитием способности человеческого ума ставить сознательно цель переустройства общества. С тех времен, как люди стали ставить перед собой такого рода общественные цели, они старались осознавать их как борьбу за восстановление утраченного прошлого. Так, еще в древности сложилась устойчивая, владевшая умами легенда о «золотом веке». Хилиазм отвечал чаяниям его восстановления. Народные христианские ереси отождествляли это с установлением «царства Христа» на земле. В дальнейшем, чем радикальнее было намерение изменить мир, тем отдаленнее бралась точка прошлого, где помещался идеал. Теория естественного права и естественного состояния хронологически исчерпала этот круг возможностей: для обоснования буржуазного идеала переустройства общества была взята идеально отдаленная точка, т.е. апеллировали не к дедам, не к старине, не к раннему христианству, а просто к тому, что было «с самого начала». Рационализм ХЧ11 ‒ ХЧ1И вв. неизменно опирался на пример «дикарей», живших в «неиспорченном», «исходном» состоянии. Нередко схема мышления получала обратный знак: чего-то в начальном состоянии не было, затем оно возникло и в качестве «злоупотребления» или «че- ~о НЫопа mundi. Ein Handbuch der Weltgeschichte in zehn Banden. Bern ‒ Munchen, 1952 — 1961. "' См.: Kern F. Die Lehren der f(ulturgeschichte йЬег die menschliche Natur // НЫопа mundi. Ein Handbuch der Weltgeschichte in zehn Banden. Bd. 1. Friihe Menschcheit. Bern, 1952. 22 См. рецензию: Левин М., Поршнев Б., Струве В. Против антинаучных теорий возникновения и развития человеческого общества (НЫопа mundi. Bd.! ‒ П. Вет, 1952 — 1953). // Коммунист. М, 1955, Мо9  37 Глава 1. Анализ ионятия начала истории 2з' См.: Верас Я. История севарамбов // Утопический роман ХЧ1 ‒ ХЧ1! веков. M., 1971 (Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Т. 34}. м' См.: Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах // Руссо >I(.-Ж. Избранное. М., 1996. 2~' См.: Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М., 2001. ловеческого измышления» подлежит упразднению. Но ни севарамбы Верасса~з', ни обезьяноподобные добрые дикари Руссо'4', ни злые дикари Гоббса", ни все более облекавшиеся научной плотью представления Х1Х в. о первобытном, т.е. начальном, человеке не были и не могли быть отражением действительного прошлого: слишком много стекалось туда, к этому началу, представлений о желаемом и предвосхищаемом будущем. «Естественное» «изначальное» состояние бесконечно варьировалось у разных авторов как в связи с изменением классовых идеалов, так и в связи с накоплением этнографических и археологических знаний, фактов, все более усложнявших задачу узнавания идеала в первобытности. Поскольку опорой буржуазного общественного мышления в его развитии долго оставалось понятие «естественных свойств человека», присущих ему «с самого начала», постольку именно там, в исследованиях самых начальных эпох человеческой истории, нагромождалась вся основная масса заблуждений буржуазного, да и вообще ненаучного мышления. Идея первобытного бесклассового коллективизма, «первобытного коммунизма» представляет значительно более сложную и обоснованную картину, противостоящую буржуазным идеям о естественном состоянии, включающем частную собственность, индивидуальную инициативу, религию, войны и т.д. Но и к идее «первобытного коммунизма» слишком часто примешивается кое-что от утраченного рая или не испорченной классовым антагонизмом природы человека. Между тем малейший привкус любования и идеализации неумолимо враждебен научному познанию действительной картины первобытности. Отсутствие семьи, частной собственности и государства, отсутствие классов и эксплуатации ‒ это негативные понятия, расчищающие дорогу этнологу и археологу к познанию глубочайшего прошлого. Но это именно негативные понятия, полезные лишь в той мере, в какой они препятствуют привнесению в это прошлое иллюзий из настоящего и будущего. Эти определения ничего не могут сказать утвердительного о том, что было в древнейшем прошлом, если смести с него все эти иллюзии. Надежный факт лишь то, что история была прогрессом. Он имел диалектический характер, развертывался по спирали, шел через отрицания отрицаний, но в конечном счете он шел вперед. Следовательно, нам нечем любоваться в первобытности. Человечество отходило от нее все дальше и дальше. Понятие всемирно-исторического прогресса глубже и сильнее представления о триаде, связывающей «первобытный коммунизм» с современным коммунизмом. В частности, надо еще раз подчеркнуть, что первобытный человек был еще более несвободен, чем раб: он был скован по рукам и по ногам невидимыми цепями. Это был парализующий яд родоплеменных установлений, традиций, обычаев, представлений. Человек не мог влиять на свои 
Поршнев Б. Ф. е О начале человечегкой истории(проблемы палеопсихологии)» отношения: «...в большинстве случаев вековой обычай уже все урегулировал»". Рабство явилось в этом смысле уже шагом вперед, ибо человек первобытного общества даже не догадывался, что он носит какое-нибудь ярмо, а раб догадывался. Нет, человек современного социалистического общества ни в малой мере не ищет свой идеал в отдаленнейшем прошлом ‒ подлинное освобождение человеческая личность обретает только в социалистической революции и в борьбе за коммунистическое завтра. Оглядываясь же назад, мы видим в общем тем больше отрицательного, чем отдаленнее перспектива. Но и одно, и другое представления о наидревнейшем историческом времени, описанные выше, сводятся к сознательным или бессознательным поискам чего-то неизменного в истории. Обыденное сознание подсказывает подчас и ученому этот подтекст: найти в истории нечто привычное, свойственное мне и моим ближним, или то, что я нахожу в себе и в них похвальным. Я разумен, я тружусь, я подавляю в себе некоторые вожделения, Вот вам и начало истории! Возникло ли это качество сразу или исподволь? Выше мы уже говорили, что все попытки определить отношение человеческой истории к остальной природе тем или иным атрибутом (кроме атрибута ускорения и превращения противоположностей) связаны либо с одним, либо с другим представлением: либо с бездонной пропастью, либо с плавным мостом, Сравнительная психология хорошо знает эту роковую альтернативу. Ее выражают словами: либо вы на точке зрения непрерывности, либо‒ прерывности (И. Мейерсон). Третьего не дано. Это старое размежевание, ведущее свое начало со времен декарта. Он, один из великих зодчих материализма, в то же время был решительно за прерывность, за бездонную пропасть. И с тех пор надолго, очень надолго прерывность стала синонимом допущения богословской, метафизической точки зрения на место человека в природе: раз ero появление и его свойства не могут быть объяснены причинно, значит, признается право за беспричинностью, иначе говоря, за чудом. Концепция прерывности была равнозначна концепции креационизма. Поэтому естественнонаучной антитезой метафизике и богословию стала концепция непрерывности, моста. Она успешно утвердилась через Линнея, Гексли, Швальбе и многих других в вопросе об анатомической принадлежности человека к отряду приматов, о его подданстве зоологии в том, что касается тела. Но против всего этого не возражал бы и декарт. Однако Яарвин, а за ним огромная плеяда зоопсихологов покусились и на психику провозгласили общность эмоций и элементов интеллекта у животных и человека, а иные и общность основ общественной жизни, этики, речи, искусства. Все это было решительно против картезианского разрыва, но уже куда более зыбко, чем анатомические сближения. Нас сейчас интересует только логическая сторона этого потока мыслей. По содержанию же это ‒ усилия закидать пропасть между человеком и животным до краев: человеческую сторону — сравнениями с животными, но в гораздо большей степени животную сторону антропоморфизмами. Такой эволюционизм не столь- 26 Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства... С. 98. 
Глава 1. Анализ ионятия начала истории 39 ко ставит проблему перехода от животного к человеку, сколько тщится показать, что никакой особенной проблемы-то и нет; не указывает задачу, а снимает задачу; успокаивает совесть науки, словесно освобождая ее от долга. Главный логический инструмент эволюционизма в вопросах психологии (и социологии) ‒ категория, которую можно выразить словами «помаленьку», <понемножку», «постепенно», «мало-помалу». Помаленьку усложнялась и обогащалась высшая нервная деятельность, мало-помалу разрастался головной мозг, понемножку обогащалась предметно-орудийная и ориентировочно-обследовательская деятельность, постепенно укреплялись стадные отношения и расширялась внутривидовая сигнализация. Так по крайней мере шло дело внутри отряда приматов, который сам тоже понемногу поднялся над другими млекопитающими. Если вглядеться, увидим, что тут скрыты представления о неких «логических квантах» или предельно малых долях: «немного», «мало» и т.д. Раз так, уместно задуматься: разве чудо перестанет быть чудом от того, что предстанет как несчетное множество чудес, пусть «совсем маленьких»? Ведь это разложение не на элементы, а на ступени лестницы. Теологи это давно поняли, вот почему они перестали спорить с эволюционистами. Да, говорят они, человек создан богом из обезьяны (неодушевленной материи), и то, что в мысли бога вневременный миг, «день творения», то на земных часах и календарях можно мерить несчетным числом делений. Создатель вполне мог творить человека так, как описывает эволюционная теория. Слепцы, продолжают теологи, вы думаете, что своими измерениями переходных ступеней вы посрамили чудо, а вы теперь поклонились ему несчетное число раз вместо того, чтобы поклониться один раз. Раз чудо совершается в материи, естественно, что оно совершается и во времени. Разве чудо воскрешения Лазаря перестало быть чудом оттого, что он оживал несколько секунд или минут? Чудо в необъяснимости, беспричинности, а не в мгновенности'". Категория постепенности никак не заменяет категорию причинности. Вот в противовес теологам и получилось, что такой психолог-материалист, марксист, как И. Мейерсон (следуя в этом за одним из основателей марксистской психологии А. Валлоном), относит себя снова к решительным сторонникам «перерыва». И я открыто присоединился к нему (на семинаре в Париже в 1967 г.). Возврат к концепции перерыва стал насущной потребностью: она по крайней мере ставит кричащую задачу. Мы не потому за пропасть, что хотим с ней навеки примириться. Нет, мы не картезианцы и не креационисты. Но мы открытыми глазами смотрим на тот факт, что переход от зоологического уровня к человеческому еще не объяснен. Теология в равной мере чувствует себя удобно и с пропастью, и с мостом, и с прерывностью, и с непрерывностью. Так уж лучше штурмовать крепость без иллюзии, что она уже сдалась. В советских учебниках и обобщающих книгах мы находим микст из того и другого: и качественный рубеж, отделяющий человека, подчиненного законам социологическим, от обезьяны, подчиненной законам биологическим, и иллюзию эволюционного описания того, как «последняя обезьяна» доросла до роковой точки, а «первый человек» постепенно двигался от этой обезьяньей точки дальше. Это лишь иллюстрирует, что обе позиции действительно сходятся в одну. Самое главное все 
4О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э равной остается вне поля зрения: почему произошел переход. Это разочаровывает и заставляет искать новые пути. Очевидно, дело в ошибочности самой идеи определить однозначный отличительный атрибут человека на всем протяжении его истории. Допустим, можно построить какую-то логическую модель полного континуитета при переходе от животного к человеку. Тем более мы должны были бы сформулировать в дополнение к кантовским антиномиям еще одну, где с полным основанием утверждается как полная правота Декарта (пропасть), так и полная правота противоположного воззрения (мост). Ученые могут в разные моменты так или иначе группироваться по этому поводу (или непоследовательно совмещать обе истины), но если не будет предложено какое-то совсем новое решение задачи, они никогда не переспорят друг друга. Новое решение и предлагается в этой книге". Оно состоит в том, что процесс перехода от животного к человеку разделяется на два последовательных процесса: первый ‒ возникновение в нейрофизиологии предков людей механизма, прямо противоположного нейрофизиологической функции животных, второй снова переход в противоположность, т.е. как бы возвращение к началу, но в то же время еще большее удаление от него. Фейербах пользовался выражением, которое мы уже упоминали: выворачивание вывернутого"'. Вместе с тем предлагаемое решение связывает «выворачивание» в функционировании индивидуального организма не только с видовым уровнем нервной системы, но и еще больше с судьбой вида как сообщества. Это излагается в главах 5, 9, 10"". Прежде чем убедиться в продуктивности такого решения, читатель должен будет пройти с автором анфиладу глав. Пока же мы только разбираем логику всех возможных постановок вопроса о начале истории. Поэтому рассмотрим теперь тот путь рассуждения, который мы назвали внутренним определением начала истории. Если история есть развитие, если развитие есть превращение противоположностей, то из животного возникло нечто противоположное тому, что развилось в ходе истории. Речь идет о том, чтобы реконструировать начало истории методом контраста с современностью и ее тенденциями. Историзм требует не узнавания в иной исторической оболочке той же самой сути, а, наоборот, обнаружения по существу противоположного содержания даже в том, что кажется сходным с явлениями нынешней или недавней истории. Разумеется, в категорической форме это можно утверждать только при сопоставлении огромных промежутков времени, точнее даже, говоря обо всем ходе истории в целом. Подлинный историзм должен всегда видеть целый процесс исторического развития человечества и, сравнивая любые две точки, соотносить их с этим целым процессом. Историк может сказать, что за истекшее столетие (или за любой другой отрезок времени) произошло ничтожно малое, даже близкое к нулю изменение этого явления, но все же и это крошечное изменение может соответствовать генеральной линии и представлять частицу большого движения ‒ развития в собственную противоположность. Это не исключает того, что история развивается по большей части зигзагами, знает повороты и возвращения вспять, но все это накладывается на единый закономерный процесс постепенного превращения того, что было в наиболее удаленной от нас части истории, в собственную противоположность. 
Глава I. Анализ понятия начала истории 41 Только такой взгляд дает мировой истории подлинное единство. Тот, кто изучает лишь ту или иную точку исторического прошлого или какой-либо ограниченный период времени, не историк, он знаток старины, и не больше: историк только тот, кто, хотя бы и рассматривая в данный момент под исследовательской лупой частицу истории, всегда мыслит обо всем этом процессе. Так историзм открывает новые возможности реконструкции далекого прошлого по принципу глубокой противоположности настоящему или близкому к нашим дням. Думается, что именно этот дух мышления руководил титаническими усилиями Н.Я. Марра проникнуть взором в поистине океанские глубины человеческой древности. Лингвисты, критиковавшие методы и гипотезы Н.Я. Марра в 1950 г. и позже, говорили в сущности на другом языке: они решительно не понимали, что у Марра речь шла о масштабах и дистанциях совершенно иных, чем у лингвистики в собственном смысле слова, охватывающей процессы в общем не длительнее, чем в сотни лет. Так точно классическая механика макромира пыталась бы опорочить не согласующуюся с ней физику мегамира или микромира. Чтобы реконструировать методом контраста начало человеческой истории, требуется много силы отвлеченного мышления. Отметим две трудности, может быть, основные на этом пути. Прежде всего проблема этнографических параллелей. Археологические вещественные остатки древнейших эпох жизнедеятельности человека были бы гораздо более немыми, не будь этнографии, подсказывающей те или иные аналогии с ныне живущими, стоящими на низкой ступени развития народами. Не будь этнографических сведений, и наши апперцепции в отношении ископаемых предметов материальной культуры каменного века возникали бы еще проще, но и опровергались бы легче. Скажем, чисто умозрительное построение, что нижнепалеолитические каменные рубила были полифункциональны или даже являлись «универсальным орудием», выглядело бы абсурдом, если бы не приводились примеры из практики тасманийцев, австралийцев, бушменов и других племен, свидетельствующие, что подобия тех каменных топоров используются кое-где в наше время для многих разнообразных функций, в том числе для обработки дерева, корчевания пней, влезания на гладкие стволы и т.п. Наглядность образов, которые подбрасывает этнография, истребляет в археологии всякую склонность к абстракции. Между тем этнографические аналогии могут быть и бывают иллюзорны. Нет на земле племени или народа, на самом деле и безоговорочно принадлежащего к древнейшей первобытности. Все живущие ныне на земле люди, на какие бы племена и народы они ни распадались, имеют одинаковый возраст, у каждого человека в общем столько же поколений предков, как и у любого другого. Не было и нет также полной изоляции, чтобы в то время, как одни народы двигались своими историческими дорогами, другие пребывали в полном историческом анабиозе. Ошибочно даже само представление, будто в первобытной древности существовали вот такие же, как сейчас, относительно обособленные племена на ограниченных территориях, в известной мере безразличные к соседям, к человечеству как целому. Иными словами, даже самые дикие нынешние племена не обломок доистории, а продукт истории. Стоит изучить их язык, чтобы убедиться в том, какой невероятно сложный и долгий путь лежит за плечами этих людей"'". 
4> Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы па 1еопсихологии~ » Сказанное не отвергает использования этнографических знаний о народах мира для реконструкции детства человечества. Но для этого надо уже иметь в голове критерий для признания тех или иных черт «пережитками», «переживаниями», как говорят этнографы, и для расположения таковых в ряду менее и более древних. Известна традиционная классификация комплекса исторических наук, т.е. наук, изучающих человеческое прошлое: археология изучает его в основном по вещественным остаткам, этнография по пережиткам, история в узком смысле ‒ по письменным источникам; есть еще более специальные исторические дисциплины, изучающие прошлое по некоторым более частным его следам, например топонимика — по сохраняющимся от прошлого географическим названиям и т.п. бранные этнографического познания прошлого наименее точно датированы, и поэтому тут легче всего ошибиться в выделении того, что является наиболее древним, а что имеет лишь случайную конвергенцию с археологическими памятниками. Но верно и неоспоримо то, что в культуре сохраняются в сложном сплетении с более поздними элементами пережитки, т.е. остатки древних и древнейших черт человеческого бытия и сознания. Они есть и в культуре самых высокоцивилизованных наций. Тончайшие методы современной науки способны вскрывать глубокие эволюционные слои в психике, языке, мышлении современного человека. У так называемых отсталых народов кое-какие пласты этих пережитков выходят на поверхность, представляют обнаженные россыпи. Без изучения всей этой «палеонтологии» в этнографии и лингвистике, в психологии и логике, конечно, невозможно с помощью одних археологических остатков каменного века осуществить подвиг мысли, нужный, чтобы охарактеризовать искомую противоположность современности, которая и есть начало человеческой, истории. Вторая большая трудность на пути реконструкции начала истории методом контраста ‒ это ассортимент терминов и понятий. Для того чтобы мыслить начало человеческой истории как противоположность современности, надо либо создать для древнейшего прошлого набор специальных слов и значений, которые исключали бы применение привычных нам понятий, либо же примириться с тем, что всякое общее понятие будет употребляться в исторической науке в двух противоположных смыслах для древнейшей поры и для современности, как и во всех промежуточных значениях. Оба варианта крайне неудобны. Но, по-видимому, это неудобство перекликается с логическими трудностями многих областей современной науки. Уже нельзя обойтись без терминов «античастицы», «антивещество» и даже «антимиры». Смысл упомянутой теории Н.Я. Марра как раз и можно было бы выразить словами: то, что лежит в начале развития языка, это антиязык. Ниже будет рассмотрен аналогичный тезис в отношении «труда» у порога истории и сейчас. То же можно сказать о понятии «человек». Можно было бы ко всем понятиям, связанным с историей человека, вместо частицы «анти» прибавлять прилагательные fossilis u recens ‒ «ископаемый» и «современный», подразумевая, что они, как противоположные математические знаки, изменяют содержание на обратное. Отвлеченная философия, конечно, предпочла бы этот второй вариант. Если семантика вскрывает историческое изменение смыслового значения любых слов, то  Глава 1. Анализ понятая начала ссстории человека в тех или иных пропорциях, некие дроби между двумя целыми числами. Ничего третьего. Становление человека‒ это нарастание человеческого в обезьяньем. От зачатков, зародышей до полного, доминирования общественно-человечес- Схема историзма тут, наоборот, вскрывается изменение смыслового значения слов в зависимости от того, к какому концу истерии оно применено. Какое огромное поле для диалектики! Практически создание нового ассортимента терминов предпочтительнее, чем нарушение на каждом шагу формально-логического закона тождества. Впрочем, и этот новый арсенал научного языка ‒ только отсрочка, только сужение того хронологического интервала, где «ископаемый», «доисторический» инструментарий должен как-то уступить место противоположному — «современному», «историческому». Поэтому, чтобы выйти из затруднения, для ранней поры лучше, например, физиологический термин «вторая сигнальная система», который для более высоких исторических этажей вытесняется словами «язык», «устная и письменная речь». Специальный инструментарий все же помог бы потеснить из «доистории» слишком привычные и потому неясные слова; замена слов легче, чем абстрагирование смысла от привычных слов. Итак, в результате предварительного анализа мы уже имеем два определения человеческой истории, одинаково нужных для формирования понятий ее начала. Во первых, человеческая история как ускорение. Социальному бытию как форме движения материи присуще такое нарастание прогрессивных трансформаций во времени, что сравнительно с этим ускорение, присущее филогении, биологической эволюции, может быть приравнено нулю. Вместе с тем тут может быть приравнено нулю и действие закона естественного отбора. Во-вторых, человеческая история как превращение противоположностей. Отсюда следует мнимость разных предлагаемых констант. Поясним такое понимание развития с помощью следующей схемы (схема 4). Здесь показано, что прогресс В есть одновременно регресс А. То начало в человеческой истории, которое мы обозначили буквой А, т.е. которое регрессирует, это отнюдь не наше животное наследие. Но это и не то человеческое начало, которое неуклонно побеждает. Значит, в обычных популярных изложениях зари человеческой истории опускается какой-то субстрат огромной важности, без которого развития не понять. Принято же излагать С„„4 дело так: «формирующиеся люди» четвертич- ВРЕМЯ ной эпохи это как бы смесь свойств обезьяны и 
44 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» кого над животно-зоологическим. Эта схема самообман. Искомое новое не выводится и не объясняется причинно, оно только сначала сводится в уме до бесконечно малой величины, приписывается в таком виде некоей обезьяне, а затем выводится из этого мысленно допущенного семени. Переход от животного к человеку нельзя мыслить как борьбу двух начал. Должно мыслить еще это А, отсутствующее как у животного, так и у человека: отрицание зоологического, все более в свою очередь отрицаемое человеком. Конечно, в мире животных найдутся частичные признаки этого посредствующего явления, а в мире людей его трансформированные следы. Но главное, увидеть в картине начала истории не только то, что тут обще с животным или человеком, а то, что противоположно и тому и другому, что обособляет ее от жизни и животного и человека. Человек же рождается в обособлении преимущественно от этого посредствующего, а вовсе не от «обезьяньего». Такое обособление почти не брезжит у истоков истории, но оно наполняет ее долгую первую часть, в известном смысле тянется сквозь всю историю. Однако начинается история именно с той бесконечно малой величины человеческого отрицания, которая затаена в темном массиве этого исходного субстрата. В заключение о месте проблемы начала истории в системе мировоззрения как целого. Вот слова уже упоминавшегося Леруа-Гурана: «Я думаю, что занятия предысторией ‒ подпираются ли они религиозной метафизикой или диалектическим материализмом не имеют другого реального значения, как расположить будущего человека в его настоящем и в его наиболее удаленном прошлом». Иначе говоря, провести прямую линию через две данные точки через наиболее удаленное прошлое и через настоящее и протянуть ее вперед. Это очень верно сказано. Но тем больше давления оказывает идеологинеское предвосхищение будущего на определение и толкование «наиболее отдаленного прошлого». Леруа-Гуран далее констатирует: «Палеонтология, антропология, предыстория, эволюционизм во всех его формах служили лишь для обоснования занятых позиций, имевших совсем другие истоки. Поскольку проблема возникновения человека существует и для религии, и для естественных наук и поскольку, доказывая одно возникновение или другое, можно рассчитывать опрокинуть противоположное, центральное место долгое время занимал "обезьяний вопрос". Ныне не подлежит сомнению, что мотивы этих споров лежали вне научного исследования»". Сам Леруа-Гуран считает, что никакого «обезьяньего вопроса» не существует, ибо мысль о переходном звене между обезьяной и человеком должна быть отброшена: всякий прямоходящий примат ‒ человек, а полусогнутого не может быть. Далекий общий биологический предок обезьян и людей не представляет актуального интереса, а черты анатомического сходства между теми и другими могли ведь возникнуть конвергентно. Идеи эти не новы и много раз опровергнуты. Нет, «обезьяний вопрос» не мертв (чему посвящена следующая глава), а представление, что научное исследование «наиболее отдаленного прошлого» освободилось, наконец, от всякой идеологической подкладки, опровергается хотя бы тем, что мыслью самого Леруа-Гурана руководят в высшей степени несовершенные фило- "Leroi-Gourhan А. Le geste et la parole. Vol. 1. Paris, 1964, р. 10, 18.  45 Глава!. Анализ понятия начала истории 25' См.: Jones F. _#_. Man' s place among the mammals. London, 1929. 2~' См.:Westenhofer М. Die Grundlagen meiner Theoric чоп Eigenweg des Menschen. Heidelberg, l948. зо' См.: Осборн Г.Ф. Человек древнего каменного века. Среда, жизнь, искусство. Л. ‒ М., 1924. з' См.: Broom R. Finding the Missing Link. London, ! 950. софско-психологические концепции, лежащие вне современной философской и психологической науки. Верно лишь, что занятия проблемой начала человека всегда были полем скрещения шпаг религии (хотя бы преобразованной в тончайший идеализм) и естествознания (в его имманентных материалистических тенденциях). Одним из проявлений борьбы были старания удалить или приблизить время возникновения человека. Здесь можно различить два цикла. Задача Ляйеля, Лярте, Мортилье и других пионеров изучения «доистории» прежде всего состояла в доказательстве неизмеримо большей древности человека, чем допускала библия с ее легендой о потопе. Они стремились отнести начало развития человечества к возможно более далекому геологическому периоду, тогда как их противники из церковного лагеря старались укоротить прошлое человечества. Последним удалось в конце концов одержать даже некоторую победу: Мортилье горячо отстаивал существование доисторического человека еще в третичном периоде, но ими было доказано, что находимые в третичных отложениях «ýîëèòû», на которых он основывался, не являются плодом искусственной обработки. Однако эта победа была лишь запоздалым и бесполезным отголоском проигранной ими битвы, ибо искусственные орудия и костные остатки человека четвертичного периода все равно неопровержимо свидетельствовали против библии, подтверждая глубочайшую древность человека. И вот мы наблюдаем полную смену стратегии: именно эти противники Мортилье теперь стараются отнести возникновение человека как можно дальше в глубь времен. В этом состоит настойчивая тенденция трудов Брейля. Реакционная антропология тоже пронизана этим стремлением. джонс доказывает, что человек произошел не от обезьяны, а от гипотетического «тарзоида», жившего в третичный период"'. Вестенхофер доказывает, что предки человека не связаны с обезьяной, а отделились от родословного древа млекопитающих 200 млн. лет назад"'. В чем же смысл этого стратегического поворота? Если в глазах Мортилье «доисторический человек» был обезьяночеловеком, существом, развитие которого еще полностью определялось законами биологической эволюции, то Осборн, как и многие другие, утверждает, что человек никогда не проходил стадии обезьяночеловека"'. Брум пишет, что развитие человека шло под влиянием «высшей целенаправленной силы»"'. Иными словами, новый план состоит в том, чтобы отказаться от безнадежной перед лицом научных данных защиты конкретных черт библейского предания, но спасти главное учение о сотворении человека богом «по образу и подобию своему», отнеся этот акт творения возможно дальше в темное прошлое. В современной зарубежной философско-теологической литературе пропагандируется мысль, что явные противоречия библии с данными науки объясняются просто стремлением составителей библии сделать божественное откровение доступным тем людям, которые еще не знали современной науки, приспособить его к их пони- 
46 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» манию: они ведь, как дети, не поняли бы писания, если бы оно говорило с ними языком науки. В частности, им сказали, что человек был создан богом из горсти земли, просто в том смысле, что бог вдохнул душу в «прах», в неодушевленную материю, ибо они не поняли бы, если бы было сказано, что бог вдохнул душу в высокоразвитую антропоморфную обезьяну, или «тарзоида>, и что этот акт творения осуществился путем особой «мутации». Не все ли равно, в самом деле, какой материал использовал бог при творении человека? Исследование этого материала и его свойств, использованных богом, религия полностью передоверяет науке. Важно лишь, что в один прекрасный момент совершилось чудо обезьяноподобный предок человека преобразился в человека, в теле которого зажглась божественная искра ‒ душа. Задача антропологии состоит лишь в том, чтобы загнать момент перехода от животного к человеку в какой-либо далекий, не заполненный палеонтологическими данными интервал, где и совершилось таинство, и в том, чтобы приписать всем действительно известным науке эволюционным формам ископаемых гоминид это абсолютное отличие от животных: душу, сознание, мысль. Так, одно из наиболее распространенных пособий по палеоантропологии ‒ «Первые люди», написанное профессорами Католического института Бергунью и Глори и изданное под попечительством архиепископа Тулузского, сопровождается визой ректора Католического института: «Nihil obstat» — «препятствий не имеется», никаких противоречий с религией нет. Здесь в общем все на уровне современных естественнонаучных и археологических знаний. Но появление Человека (с большой буквы), начиная с питекантропа (может быть, и с австралопитека), трактуется как завершение «творения» — возникновение «духа», «разума», «человеческого психизма», в корне отличного от психики хотя бы и использующих палки обезьян; появление человека было чудом: он изготовляет орудия и оружие, зажигает огонь, внушает трепет животным. Один из столпов реакционной «палеоэтнологии», Менгин, в цитированной выше книге «История мира» пишет: долгое время думали, чем древнее археологические остатки, тем ближе находился человек к исходному и дикому состоянию, но на самом деле это не так, человек с самого начала появляется со всем своим духовным достоянием ‒ с языком, мышлением, правом, собственностью, нравственностью, религией, искусством". Маститый и авторитетный археолог аббат Брейль в своей обобщающей работе в том же коллективном труде «История мира» доказывает читателю, что уже в нижнем палеолите существовала «творческая духовная деятельность», «богатая духовная жизнь», проявлявшаяся не только в материальной культуре, но и в религиозных верованиях, искусстве и т.д. Хотя кроме остатков каменных орудий и костей животных археология ничего не дает, Брейль из одного лишь факта наличия большого количества человеческих черепов в пещерах Чжоукоудянь и других выводит существование у людей той поры и «культа черепов», а следовательно, культа семейных святынь, и культа предков, ритуального каннибализма, и войн между З2' См.: Menghi'n О. Urgeschictliche Grundfragen // Historia mundi. Еи1 Handbuch der Weltgeschichte in zchi> Banden. Bd. 1. Friihe Menschcheit. Bern, 1952.  47 Глава 1. Анализ понятия начала истории "' См.: Breuil H. Die altere und mittlere Altsteinzeit// Historia mundi. Ein Handbuch ЙегWeltgeschichte in zehn Banden. Bd. I. Friihe Menschcheit. Bern, 1952. разными группами" . Идея всей этой «Истории мира» такова: «природа человека» никогда не менялась, она остается неизменной с того момента, как бог вложил душу в шкуру обезьяноподобного предка человека; лишь материализм грозит возродить животное начало в человеке, и поэтому десятый том, посвященный современной эпохе, вышел под предостерегающим заглавием ‒ «Мир в кризисе»"'~/. Как видим, эти две тенденции в палеоантропологии отстаивать неизменность человеческой натуры и удлинять, елико возможно, древность его появления в мире выступают в связи друг с другом. И я не склонен в конечном счете их разъединять, хотя, разумеется, есть много ученых, которые усматривают в вопросе о древности человека лишь вопрос факта: заполнения и углубления палеонтологической летописи цепи ископаемых находок, за которыми ученый эмпирически следует. Действительно, палеонтология гоминид в течение ХХ в. неутомимо удлиняет время существования человека на земле и тем самым его историю. Упорные усилия исследователей направлены именно в эту сторону. Нет, снова и снова говорят нам, не здесь перерыв между последней обезьяной и первым человеком, а еще глубже, еще древнее. К этому почти сводится сейчас движение науки о происхождении человека, и это кажется отвечающим научной потребности ума (хотя одновременно и потребности верить, что таинство скрыто в вечно недостижимой глубине). Сенсационные открытия следовали одно за другим: австралопитеки Дарта, мегантропы и гигантопитеки Кенигсвальда, Homines habiles Лики. Древность человека возросла от одного миллиона до двух миллионов лет, и похоже, что его останки все-таки обнаружат в третичном периоде (в плиоцене), как предполагал Мортилье. И вот 17 лет тому назад я отважился поднять голос за обратную перспективу: за решительное укорочение человеческой истории на целых два порядка"". Целью и смыслом данной книги является обосновать, что теперь именно это отвечает материалистической тенденции в науке о человеке.  Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет 1. Возникновение и падение идеи Трудно даже вообразить себе бурю в умах в 60 ‒ 80-х годах XIX в. по поводу происхождения человека. Она достигла предела и кульминации к 1891 — 1894 гг. к моменту открытия остатков питекантропа на о. Ява. Это было поистине великое событие, и едва ли не самым притягательным экспонатом на международной выставке 1900 г. в Париже была реконструкция в натуральный рост фигуры яванского питекантропа. Виднейший соратник Ч. Дарвина Т. Гексли назвал происхождение человека «вопросом всех вопросов». И эти слова не раз повторял другой столь же выдающийся соратник Ч. Дарвина Э. Геккель. Приглашенный в 1898 г. выступить на Международном конгрессе зоологов в Кембридже по какому-либо из великих общих вопросов, волнующих зоологию и ставящих ее в связь с другими отраслями знания, Э. Геккель начал свою речь словами': «Из этих вопросов ни один не представляет такого величайшего общего интереса, такого глубокого философского значения, как вопрос о происхождении человека ‒ этот колоссальный "вопрос всех вопросов" »'. Действительно, тут столкнулись в то время религия и естествознание, вера и наука. Человечество вдруг прозрело: оно было почти ослеплено вспыхнувшим знанием своего биологического генезиса, о котором предыдущее поколение и не помышляло. Отныне человек думал о себе по-новому — естественнонаучный «трансформизм» заодно трансформировал его представление о человеке. Прошло сто лет. Косвенные результаты этого переворота распространяются вширь. Но сама буря «происхождения человека от обезьяны» пронеслась как-то удивительно быстро. Конечно, «обезьяньи процессы» еще недавно приключались коегде, но это запоздалые раритеты. Характерно обратное: проблемы антропогенеза занимают в общем лишь узкий круг специалистов. Широкая публика не волнуется. Затухает приток молодых ученых. Тема кажется исчерпанной. И в специальных научных журналах, и на международных конгрессах сейчас изучают не столько происхождение человека в широком смысле, сколько один ас- ' Геккель Э. Современные знания о филогенетическом развитии человека. СПб., 1899, с. 4 (Hiickel Е. 0Ьег unsere Gegenwartige Kenntnis vom Ursprung des Menschen. Stuttgart, 1898).  49 Глава 2. Идея обезьяночеловека на иротяжении ста лет пект ‒ степень древности ископаемого человека. А это не сулит принципиальных преобразований, обновления ранее утвердившихся представлений. Некоторое время назад в газете «Вечерняя Москва» я прочел такие строки: «Человечеству 20 миллионов лет. К такому выводу пришел американский антрополог Брайн Патерсон и его сотрудники из Гарвардского университета. По их мнению, человечество намного старше, чем ранее предполагали. Это подтвердили останки человеческих скелетов, найденные при раскопках в районе одного высохшего допотопного озера в Кении»~. Дело не в том, что этакое напечатали, но ведь редакции и в голову не пришло, что это означало бы какой-то большой переворот в мировоззрении. И читательская масса не шелохнулась: не все ли равно — один миллион, два миллиона или 20 миллионов лет? Могут быть лишь две догадки. Или в Х1Х в. изрядно преувеличили взрывную силу «обезьяньего вопроса» для наук о человеке, раз она так быстро была исчерпана, или за 100 лет пожар был умно локализован и взрыв удалось отвести. Второе представляется отвечающим действительности. Чтобы убедиться, нужно систематически рассмотреть ту проблему, которая лежала в самой сердцевине, в самом ядре противоречий соперничавших концепций антропогенеза. Это ‒ проблема обезьяночеловека. В великой книге Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора», вышедшей в 1859 г.з' (одновременно с работой Маркса «К критике политической экономии»«'), еще не говорилось о происхождении человека. Лишь в заключительной части Дарвин в нескольких словах высказывает надежду, что в будущем откроется еще одно новое поле исследования: эволюционная психология, происхождение человека5. Но книга Дарвина послужила как бы ключом, разомкнувшим двери для научной мысли. Э. Геккель вспоминал, что еще до ее прочтения, находясь в Италии в начале 1860 г., он услышал от друзей «об удивительной книге сумасшедшего англичанина, которая производит сенсацию и ставит кверху дном все существовавшие дотоле взгляды на первоначальное происхождение животных видов» . По возвращении в Берлин, вспоминает Геккель, он встретился «с сильнейшей оппозицией против труда Дарвина... Знаменитые тогдашние корифеи биологии... все сходились на том, что дарвинизм это только фантазия взбалмошного англичанина и что это ' Человечеству 20 миллионов лет... // Вечерняя Москва. М., 03.03.1967, с. 3. Приведенный текст напечатан под рубрикой «Уголок статистики». ' Daravin Ch. Origin of species by means of natural selection. London, 1859. ' Marx К. Zur gritik der Political Oekonomie. Erster Heft. Berlin. 1859; Маркс К. К критике политической экономии. Выпуск первый // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 12. М., 1958. ' CM.: Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора //Дарвин Ч. Собрание сочинений. Т. 3, М. ‒ Л., 1939, с. 665. Новейшие российские издания: Яарвин Ч. Происхождение путем естественного отбора или сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. 2-е, доп. изд. СПб, 2001; Дарвин Ч. Происхождение путем естественного отбора или сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. М., 2003. 6 Геккель Э. Борьба за идею развития. Три лекции, прочитанные в 14, 16 и 19 апреля 1905 года в зале Певческой академии в Берлине. М., 1907, с. 35 (Hiickel Е. Der Kampf ит Entwicklungsgedanken. Berlin, 1905). 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» "шарлатанство" будет скоро забытоэ . На деле же, вооруженная новым светом, научная мысль неудержимо двинулась вперед штурмовать проблему человека. Переворот в биологии, совершенный Дарвином, публика впоследствии навеки связала с тезисом «человек произошел от обезьяны». Однако этот тезис Дарвину не принадлежит. Он явился выводом, сделанным другими из его теории видообразования. А именно, его сделали и обосновали Фохт, Гексли, Геккель, причем все трое без малого одновременно три-четыре года спустя после выхода книги Дарвина. Что до Дарвина, он молчал 12 лет и только в 1871 и 1872 гг. опубликовал одну за другой две книги: «Происхождение человека и половой отбор»"' и «О выражении эмоций у человека и животных» '. Эти книги Дарвина явились его косвенным ответом на научную ситуацию, сложившуюся за эти 12 лет. Да и общественная обстановка после Парижской коммуны требовала сугубой осторожности. Дарвин для охраны своего главного детища счел необходимым этими книгами отмежеваться от некоторых смелых продолжений, выдвинутых его могучими адептами. Что же именно произошло? Ни Гексли, ни Геккель не могут в строгом смысли считаться первооткрывателями происхождения человека от обезьяны: немного раньше их эту истину открыл и фундаментально обосновал зоолог К. Фохт ‒ в публичных лекциях, прочитанных в 1862 г. в Невшателе (Швейцария) и опубликованных в двух томах в 1863 г. Их заглавие: «Лекции о человеке, его месте в мироздании и в истории Земли»'о. В предисловии Фохт отмечает, что рукопись была сдана издателю в середине января 1863 г."' Очевидно, следует признать приоритет К. Фохта в создании теории происхождения человека от обезьяны. Фохт — противоречивая фигура: с одной стороны, великолепный зоолог, деятель немецкой революции 1848 — 1849 гг., вынужденный после победы контрреволюции бежать и всю жизнь прожить в эмиграции в Швейцарии, страстный борец с религией, близкий друг Герцена, с другой источник философии вульгарного материализма и нападок на социализм и рабочее движение". По словам предисловияш Фохта, лекции его в Невшателе произвели суматоху, на которую он отвечает словами поэта: «Громкий лай ваш доказывает только, что мы Геккель 9. Из истории биологии XIX столетия. доклад, прочитанный 17 июня 1904 г. в заседании Медицинско-Естественнонаучного общества в Иене // Лекции по естествознанию и философии. СПб., 1913, с. 33. ~'Darwin Ch. The descent of тап and selection in relation to sex. London, 1871; Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор // Дарвин Ч. Собрание сочинений. Т. 5, M., 1953. Более новых российских изданий нет. ~' Darwin Ch. The expression of the emotions in man and animals. London, 1872;Дарвин Ч. Выражение эмоций у человека и животных //Яарвин Ч. Там же. Новейшее российское издание: gfapeun Ч. О выражении эмоций у человека и животных. СПб, 2001. 'о Vogt К. Vorlesungen iiber den Menschen, seine Stellung in der Schopfung und in der Geschichte der Erde. Giessen. Bd, 1 ‒ II. 1863. Первый том сочинения Фохта в том же году был переведен на русский язык: Фохт К. Человек и место его в природе. Публичные лекции. Т. I ‒ П. Спб., 1863 ‒ 1865. "Фохт К. Человек и место его в природе. Публичные лекции. Т. 1. СПб., 1863, с. II. 
Глава 2. Идея обезьяночеловека на иротяжении ста лет едем». В самом деле, не успел выйти первый том, как реакцией на него явилась брошюра Ф. фон Ружемона'~ «Человек и обезьяна, или современный материализм«~~'. Это было началом долгой цепи «обезьяньих процессов». С большой основательностью Фохт производит сравнение анатомии (прежде всего мозга) человека и обезьяны. Затем переходит к анализу ископаемых черепов из Анжис и Неандерталя, смело установив их принадлежность «к одной и той же древней расе». это ни в коем случае не остатки существа «среднего между человеком и обезьяной», однако этот череп человека «до некоторой степени возвращается к черепу обезьяны». Тут же Фохт разрабатывает основы палеонтологии человека. Наконец, он обращается к редкому патологическому явлению врожденной микроцефалии, в которой усматривает атавистическое свидетельство в пользу существовавшей некогда переходной формы между обезьяной и человеком. Фохт резюмирует словами: «...согласно ли с данными науки выведение человека от типа обезьян? Отрывочные данные, имеющиеся в настоящее время для будущей постройки моста, который должен быть перекинут через пропасть, отделяющую людей от обезьян, вам уже известны». Фохт объясняет этот переход действием естественного отбора: «Человек является... не особенным каким-то созданием, сотворенным совершенно иначе, нежели остальные животные, а просто высшим продуктом прогрессивного отбора животных родичей, получившимся из ближайшей к нему группы животных». Фохт отмечает, что в книге Дарвина об этом не говорится ни слова из-за рутинности Англии, с которой пришлось автору считаться'з. Книга Фохта стояла на уровне самой передовой науки своего времени. Единственное, что можно поставить ему в упрек, это отстаивание мысли, что человеческие расы ‒ это отдельные виды (полигения). Ему казалось, что, если из идеи древней промежуточной формы между обезьяной и человеком сделать логический вывод о первоначальном единстве человеческого рода, это якобы толкнет и к представлению об исходной «корневой паре», а это напоминало бы библию. Публичные лекции К. Фохта были уже прочитаны, когда более или менее одновременно с его книгой в том же 1863 г. в Англии вышла в свет книга Т. Гексли «Человек и место его в природе»' . Из трех названных зоологов Дарвин лично был более всего связан именно с Т. Гексли. Это был прежде всего замечательный сравнительный анатом: еще до того, как он узнал и принял теорию образования видов Дарвина, он, разрабатывая наследие Линнея, сопоставлял анатомию обезьян с человеческой. Идеи Дарвина открыли ему генетическую перспективу: это сходство анатомии, несомненно, свидетельствует о происхождении человека от какой-либо формы обезьян. В особенности этот вывод '~' Rougemont F. de. 1..'homme et le ~и1де ои moderne materialisme. Neuchatel, 1863; Ружмон Ф. де. Человек и обезьяна или новейший материализм //Жане П, Мозг и мысль. СПб, l868 (брошюра де Ружмона помещена в конце книги в качестве приложения и с собственной нумерацией страниц). 'з См.: Фохт К. Человек и место его в природе... Т. 11, с. 82 ‒ 85, 269, 288. '4 Huxley Т.Н. Evidence as to Мап's Place in Nature London ‒ Edinburgh, 1863; Гексли Т.Г. О положении человека в ряду органических существ. СПб, 1864. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы палеоисихологии)» стал убедительным, когда Гексли удалось показать, что современные человекообразные обезьяны, в частности гориллы, по довольно большому числу признаков находятся не только в промежутке между остальными обезьянами, так называемыми низшими, и человеком, но ближе к человеку, чем к остальным обезьянам. Это было великолепным аргументом. Впрочем, с другой стороны, такой ход аргументации слишком прямолинейно связывал человека именно с ныне живущими антропоморфными обезьянами, и Дарвину потом пришлось вносить соответствующую оговорку: речь может идти лишь об исчезнувшей, ископаемой форме, не имеющей близкого сходства с какой-либо из ныне живущих человекообразных обезьян. Фохт прочитал свои публичные лекции в Невшателе в 1862 г. (три года спустя после выхода «Происхождения видов» Дарвина), а в сентябре 1863 г., т.е. примерно через год, Геккель, уже заявивший себя последователем Дарвина в исследовании о радиоляриях", выступил на Штеттинском съезде врачей и естествоиспытателей с докладом о «дарвиновской теории развития», где изложил и свое собственное представление о важнейших этапах эволюции человека от древнейших приматов. Это было публичное и вызвавшее большой враждебный резонанс среди биологов провозглашение теории происхождения человека от обезьяны, сделанное независимо от первых двух, хотя лишь устное, ибо Геккель опубликовал свой большой труд только тремя годами позже ‒ в 1866 г. Как видим, эти трое ученых к 1863 r. порознь, но почти вместе совершили переворот в науке о человеке антропологии, вытекавший из общей теории трансформации и эволюции видов Дарвина. Именно с 1863 г. «человек происходит от обезьяны»! Но прошло еще три года, и двое из них предложили науке не менее важное и смелое развитие этого открытия. Достойно внимания, что это было сделано теми двумя, Геккелем и Фохтом, которые были более решительными материалистами'6, но не Гексли, который оставался непоследовательным материалистом, выступал в философии за агностицизм. В 1866 г. Геккель выпустил двухтомный труд: «Всеобщая морфология организмов, общие принципы науки об органических формах, механически обоснованные реформированной Чарльзом Дарвином теорией происхождения видов»'~. В этой капитальной книге изложен обширный ряд вопросов дарвинизма и вообще биологии и результатов исследований или размышлений самого Геккеля. В том числе здесь обоснован биогенетический закон с привлечением многих примеров из эмбриологии человека . Но нас сейчас касается лишь одно направление мыслей Геккеля ‒ это построение генеалогических (родословных) древ для разных групп живых существ. Он исходил из дарвиновской идеи родства, их связывающего. Но если Дарвин в " Hiickel Е. Die Padiolarien. Berlin, ! 862. '6 Общую характеристику мировоззрения и научного творчества Геккеля см.: Веденов М.Ф. Борьба Э. Геккеля за материализм в биологии. М., 1963. '7 Насйе! E. Generelle Morphologic der Organismen. Allgemeine Grundziige der organischen FormenWissenschaft, mechanisch begriidet durch die von Charles Darwin reformirte Descendenz-Theoric. Bd. 1 ‒ 2. Berlin, 1866.  53 Глава 2. Идея обезьяночеловека на иротяжении cma лет "Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора // Дарвин Ч. Там же. Т. 3, М. ‒ Л., 1939, с. 623. "Дарвин Ч. Письмо к Геккелю // Переписка Ч. Дарвина и его жизнь в Дауне. М., б/г, с. 73. «Происхождении видов» преимущественно подчеркивал неполноту геологической и тем самым генеалогической летописи, обилие недостающих звеньев в нашем знании родословных, то Геккель показал возможность по разным признакам реконструировать такого рода недостающие звенья и с привлечением геологических знаний приурочивать их к тому или иному времени в истории Земли. Трудно удержаться от сравнения этих реконструированных филогенетических рядов с рядами химических элементов в Менделеевской таблице. Заметим, что Дарвин очень высоко оценил в целом это направление. Он писал: «Профессор Геккель в своей "Всеобщей морфологии"... посвятил свои обширные познания и талант изучению того, что он называет филогенией, или линиями родства, связывающими все органические существа. При построении различных (генеалогических) рядов он опирается преимущественно на эмбриологические признаки и пользуется также гомологичными и рудиментарными органами, равно как и последовательностью периодов, в течение которых различные формы жизни, как думают, впервые появились в разных геологических формациях. Этим он смело сделал большое начинание и показал, каким образом в будущем будет строиться классификация»'". В личном письме к Геккелю Дарвин выразительно написал, что его книга «очень продвинет наше дело»'9. Однако, как видим, Дарвин высказывается лишь о полезности метода, воздерживаясь от выражения согласия со всем содержанием классификации Геккеля со всеми его реконструкциями. Среди реконструированных Геккелем генеалогических линий был показан ряд, идущий от полуобезьян к обезьянам ‒ низшим и высшим — и далее к человеку. И вот в этой родословной цепи Геккель заметил недостающее звено. Он постарался его гипотетически вставить. Он убедился, что дистанция между высшими антропоморфными обезьянами, или антропоидами (шимпанзе, горилла, орангутан и гиббон), и человеком, при всей несомненности родословной связи, все же слишком велика. Здесь должен быть промежуточный родственник! Пусть мы его не знаем — палеонтологи его когда-нибудь найдут. Это будет уже не четверорукое существо, т.е. не обезьяна, хотя бы и самая высшая, но и не человек. Его следует ожидать в геологических отложениях относительно близкого времени в конце третичного или в четвертичном периоде. Геккель дал этому виду краткое предварительное описание и латинское крещение. Идея, может быть, в той или иной мере была навеяна Геккелю классификацией приматов в «Системе природы» Линнея. Род Ното Линней разделил на два вида: человек разумный и человек-животное ‒ Ното Sapiens и Ното Troglodytes. Последний описан Линнеем как существо в высшей степени подобное человеку, двуногое, однако ведущее ночной образ жизни, обволошенное и, главное, лишенное человеческой речи. Впрочем, ученик и продолжатель Линнея, редактировавший посмертные издания «Системы природы», выкинул этого троглодита как ошибку учителя. 
54 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Однако Геккель, как и все великие натуралисты-дарвинисты XIX в., превосходно знал Линнея и опирался на ero каноническое, т.е. последнее прижизненное издание, где «человек троглодитовый» фигурирует2о'. Но ведь Линней описывал лишь живущие виды, а недостающее звено Геккеля относится к ископаемым вымершим формам. Может быть, поэтому Геккель придумал ему новое название. Он назвал это недостающее звено Pithecanthropus alalus обезьяночеловек, не имеющий речи (буквально даже зачатков речи, даже «лепета»). Вот как рисовал Геккель эволюционную линию человека. Из древнейших плацентарных (Placentaria) «в древнейшую третичную эпоху (эоцен) выступают затем низшие приматы, полуобезьяны; далее (в миоценовую эпоху) настоящие обезьяны, из узконосых прежде всего собакообразные (Cinopitheca), позднее человекообразные обезьяны (Anthropomorpha); из ветви этих последних в плиоценовую эпоху возник лишенный способности речи обезьяночеловек (Pithecanthropus alalus), а от этого последнего, наконец, произошел человек, наделенный даром слова»2'. Итак, дата появления обезьяночеловека в теории ‒ 1866 г. В этом случае научное открытие тоже шло в разных умах параллельно и почти синхронно. В следующем 1867 г., причем одновременно на немецком языке в Брауншвейге и на французском в Базеле, вышла новая работа Фохта: «О микроцефалах, или обезьяночеловек»22. Собственно говоря, все открытие Фохта содержалось уже в его предыдущей книге, в его лекциях о человеке (1863 г.), но там еще не доставало этого понятия, этого термина «обезьяночеловек». Здесь термин «обезьяночеловек» фигурирует уже в названии книги. Причем для Фохта, как видим, идентично, сказать ли ~обезьяночеловек» или ~человекообезьяна» выбор зависит лишь от большего удобства термина для немецкого и французского языка. Что касается существа идеи, то весьма вероятно, что и Фохту оно могло быть навеяно «Системой природы» Линнея: линнеевым «человеком троглодитовым». Однако шел Фохт от имевшихся в его распоряжении эмпирических данных: от клинической и патологоанатомической картины врожденной микроцефалии. Восстанавливая эволюционную цепь между обезьяной и человеком, Фохт заявлял: «Но всетаки пробел между человеком и обезьяной исчезнет тогда только, когда мы обратим внимание на образование черепа несчастных так называемых микроцефалов, которые родятся на свет идиотами... Мы можем пользоваться [этими. Б.П.j уродливостями для разъяснения того процесса, которым человеческий череп вырабатывается до своего типа из типа обезьяньего черепа». Фохт обращает внимание как на морфологию черепа и мозга микроцефалов-идиотов, имеющую обезьяньи признаки, так и на их неспособность к артикулированной речи. Сами по себе, разъясняет он, микроцефалы не воспроизводят вымерший вид. Но «такие уроды, представляя со- 2О' См.: /лппае! С. Systema Naturae. Stockholm, 1766 ‒ 1768. Это издание — 12-е. 2' Геккель Э. Мировые загадки. Популярные очерки монистической философии. М., 1935, с. 140 (Нйсйе! Е. Die Weltrathsel. Gemeinverstandliche Studien uber monistische Philosophic. Bonn, 1899). 22 Vogt К. 0Ьег Mikrozephalen oder Affen-Menschen. Braunschweig, 1867; Idem. Mdmoire sur les microcephales, ou hommesinge // Mdmoires de ГInstitut National Gendvois. Bazel, 1867, Bd. XI; Фохт К. Малоголовые. Спо., 1873.  55 Глава 2. Идея обезьяночеловека на аротяжении crna лет ~~ Фо~т К Человек и место его в природе... Т. 1, с. 171 ‒ 173, 200 — 202, 234 — 243; т. И, с. 288— 289. 2~' «О всяком малоголовом можно было бы сказать: "Corpore homo, intellectu simia"» (Фохт К. Малоголовые... С. 255). ~~ См.: Дамба М. Учение о микроцефалии в филогенетическом аспекте. Орджоникидзе, 1935, Некоторые медики опубликовали в свою очередь данные по «истинной микроцефалии», превосходно иллюстрирующие и подтверждающие, что при этом аномалии черепа весьма близко воспроизводят некоторые особенности строения черепа ископаемых гоминид (см., напр.: Берлин Б.М. К клинике семейной микроцефалии // Советская психоневрология. Киев ‒ Харьков, l934, №1). бой смесь признаков обезьяны с признаками человека, указывают нам своей ненормальностью на ту промежуточную форму, которая в прежнее время была, быть может, нормальною... Таким образом, создание, являющееся ненормальным в среде нынешнего творения, занимает собою тот промежуток, для которого в настоящее время не существует уже никакой нормальной формы, но действительное выполнение которого мы все-таки можем ожидать от будущих открытий. Мы охотно соглашаемся, что до сих пор подобных переходных форм еще не найдено. Но отнюдь не можем согласиться с теми, которые утверждают будто бы на этом основании, их нельзя найти и в будущем»2З. Таким образом, микроцефалия была лишь толчком для конструирования гипотетической формы, восполняющей гигантский пробел между обезьяной и человеком. Так подошел Фохт к изобретению понятия «обезьяночеловек» (или «человекообезьяна»). Как видим, Фохт нашел это понятие, идя обратным путем, чем Геккель. Геккель генеалогически поднимался к человеку от далеких предков, а Фохт, наоборот, спускался от человека в его филогенетическое прошлое: Фохт нашел такую форму атавизма, которая позволяла, по его мнению, наблюдать некоторые самые существенные не только телесные, но и психические признаки предковой формы человека. Фохт в книге «Микроцефалы» описал и подверг анализу доступные в его время клинические данные о некотором числе случаев микроцефалии. Свое обобщение о нашем реконструированном таким путем предке Фохт выразил формулой: «Телом‒ человек, умом — обезьяна»24'. В ХХ в., сто лет спустя, мы, пожалуй, сказали бы это другими словами: морфологически человек, по физиологии же высшей нервной деятельности на уровне первой сигнальной системы. Получается то же самое, что вложено и Геккелем в слова «обезьяночеловек неговорящий». Отметим попутно, что, кажется, первый автор, вернувшийся к продолжению филогенетических исследований Фохта о микроцефалии как атавизме, ‒ это советский врач М. Дамба. Он опубликовал превосходный, к сожалению незамеченный антропологами, труд «Учение о микроцефалии в филогенетическом аспекте». Автор проверил и подтвердил выводы Фохта, но при этом мог опираться на значительные данные современной науки об антропогенезе, которыми Фохт, разумеется, не располагал Наконец, чтобы закончить обзор рождения идеи обезьяночеловека, надо сказать о второй книге Геккеля, выпущенной через два года после «Всеобщей морфологии 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» организмов». Эта последняя была слишком специальна, недоступна публике, и вот по совету своего друга анатома-дарвиниста Гегенбаура Геккель пересказывает ее содержание в общедоступной форме в книге «Естественная история миротворения», выпущенной в 1868 г.2~' Она сразу привлекла к себе всеобщее внимание. Здесь тоже среди прочего изложена гипотеза о «неговорящем питекантропе» как недостающем звене между обезьяной и человеком. Именно эта книга Геккеля ‒ не первая, адресованная одним ученым, а вторая, хоть солидная, но обращенная и к общественному мнению, упомянута Дарвином во введении к сочинению «Происхождение человека и половой отбор» (1871 г.): «Если бы эта книга появилась прежде, чем было написано мое сочинение [ "Происхождение видов". Б.П.], я, по всей вероятности, не окончил бы его. Почти все выводы, к которым я пришел, подтверждаются Геккелем, и его знания во многих отношениях гораздо полнее моих»27. Здесь, Дарвином сознательно или нет не все договорено. Наряду с совпадением почти всех выводов в теории происхождения видов в других вопросах забрезжило расхождение, в частности, в генеалогии человека. В личном письме к Геккелю по поводу получения книги «Естественная история миротворения» Дарвин, как увидим, более непосредственно отразил свою тревогу. Однако сам Геккель всегда указывал не эту книгу, а 1866 г., т.е. предыдущую книгу, как дату, когда он выдвинул гипотезу о питекантропе. Он повторяет эту ссылку на 1866 г. в «Антропогении» (1874 г.2'), в речи о происхождении человека на Кембриджском съезде зоологов (1898 г.), в «Мировых загадках» (1899 г.), в статье «Наши предки» (1908 г.~~'). Всю жизнь оставался Геккель верным своей идее 1866 г., хотя не подвергал ее дальнейшему принципиальному развитию, таившему, как он, может быть, чувствовал, слишком большие осложнения для всего эволюционного учения. Теперь мы можем суммировать ответ на поставленный выше вопрос: что же именно произошло между выходом в 1859 г. бессмертной книги Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора», где речь не шла о происхождении человека или его родстве с животными, и выходом 12 ‒ 13 лет спустя двух его новых книг, где речь шла об этом. Во-первых, в 1863 г. Фохт, Гексли и Геккель открыли и разносторонне научно обосновали генетическую связь человека с обезьянами, в частности с высшими (симиальную теорию антропогенеза). Во-вторых, через несколько лет, а именно в течение 1866 — 1868 гг., Геккель и Фохт выдвинули идею происхождения человека не непосредственно от обезьяны, а от посредствующего вида — обезьяночеловека. 26' Hackel E. Natiirliche schopfungsgeschichte. Berlin, 1868. Есть несколько русских переводов, последний: Геккель Э. Естественная история миротворения. Т. 1 ‒ 2. СПб., 1914 27 Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор... С. 135. ~~'Нйсйе! Е. Anthropogenie oder Entwickelungsgeschichte des menschen. 1eipzig, 1874; Геккель Э. Антропогения, или история развития человека. СПб, 1919. 29'Насйе! Е. Unsere аппепгейе (Progonotaxis hominis). Kritische Studien iiber phyletische Anthropologic. Jena, 1908.  57 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет 30' WallaceAß. The Origin of Human Paces and the Antiquity of Man Deduced From the Theory of «Natural Selection» [a paper read at the ASL meeting of 1 March 1864] // Journal of the Anthropological Society of London. London, 1864, 2. "' Idem. Contributions to the theory of natural selections. London, 1870; Уоллес А.P. Естественный подбор. СПб., 1878. Составной характер этого термина «питекантроп» («обезьяночеловек», «человекообезьяна», «антропопитек», «гомосимиа») как будто делает акцент на несамостоятельности, как бы гибридности этой «промежуточной», «переходной» формы (Ubergangsform). Это создает образ существа просто склеенного из двух половинок сочетавшего качества двух существ. Но суть идеи с самого начала была другая, и, может быть, слово «троглодит» лучше отвечало бы праву самостоятельного вида на самостоятельное имя. Для этого в систематике надо было возвести его в ранг рода или в ранг семейства, стоящего между обезьянами и людьми, а не сливающего их и представляющего как бы переходный мостик. Геккель и Фохт не имели еще достаточно материала, чтобы сделать этот следующий шаг: превратить понятие-микст в качественно независимое понятие. Но термин «îáåçüÿíî÷åëîâåê» все же таит в себе два возможных противоположных смысла: обезьяна и человек одновременно или же ни обезьяна, ни человек. И Геккель, и Фохт в сущности сделали решающий шаг в пользу второго. Этим шагом является признание отсутствия речи (Геккель), отсутствия тем самым человеческого разума (Фохт). При глубоком морфологическом отличии двуногого питекантропа от обезьян, характеризуемых со времен Линнея прежде всего четверорукостью, такое отсечение и от человека, как отказ ему даже в «лепете» и даже в признаках человеческого разума, означал на деле, конечно же, признание питекантропа самостоятельной классификационной единицей ни обезьяной, ни человеком. Вероятно, Геккель и Фохт не замечали в этом отличии человека ‒ в речи и разуме — перелома всей предшествовавшей эволюции. Ведь оба они доводили свой материализм до растворения психики в физиологии (тогда как благодаря речи психика человека есть поистине антипод физиологии животных). По со стороны-то можно было видеть, что такой питекантроп хоть и связывает, однако и разительно противопоставляет неговорящего животного и говорящего человека. Иными словами, подчеркивает загадку человека, возвращая эволюционную теорию к Декартовой проблеме — несводимости человека к естественной истории. Это не могло ускользнуть от Яарвина. Прежде всего потому, что второй создатель теории естественного отбора, А. Уоллес, отказался распространить ее на происхождение человека. Как бы прямо в ответ на известные нам научные события 1863 г. Уоллес в 1864 г. выступил со статьей о происхождении рас в «Антропологическом обозрении»~'30', а затем в 1870 г. более подробно в сочинении «О теории естественного отбора» ', доказывая, что естественный отбор не мог создать особенностей человеческого мозга, способности к речи, большей части остальных психических способностей человека, а вместе с ними и ряда его физических отличий. И доказывал это Уоллес не более и не менее как практической бесполезностью или даже практической вредностью всех специфически человеческих качеств в начале истории, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проб~гемы палеопсихологии)» у дикаря, тогда как естественный отбор производит лишь полезные для организма качества. И дальше с ростом цивилизации не наблюдается увеличения объема мозга. Дикарь не потому обладает нравственным чувством или идеей пространства и времени, что естественный отбор постепенно закрепил это полезное отличие от обезьяны. Нет, налицо «интеллектуальная пропасть» между человеком и обезьяной при всем их телесном родстве. И Уоллес атакует Гексли с картезианской позиции: «Я не могу найти в произведениях профессора Гексли того ключа, который открыл бы мне, какими ступенями он переходит от тех жизненных явлений, которые в конце концов оказываются только результатом движения частиц вещества, к тем, которые мы называем мыслью, перцепцией, сознанием»' . Не зная, как обьяснить этот переход, Уоллес должен был допустить направлявшее заранее человека к высшей цели «некое интеллигентное высшее существо». А отсюда неумолимо потребовалось распространить действие этого существа и на весь мир. Иначе говоря, Уоллес полностью пришел к Декарту. Но его ссылка на первоначальную бесполезность и вредность для организма человеческих благоприобретений может быть сопоставлена с тем, что в наше время обнаружили в онтогенезе человека последовательные материалисты-психологи во Франции А. Валлон и другие: на пути развития от чисто животных действий к человеческой мысли вторжение этой последней вместе с речью не только не дает ребенку сразу ничего полезного, но является сначала фактором, лишь разрушающим прежнюю систему приспособлений к среде, в этом смысле вреднымз'. Но наука XIX в. не знала бы даже, как подступиться к таким головоломкам, не попадая в плен картезианства. Уоллес попал в этот плен. В сознании Дарвина, конечно, идея обезьяночеловека Геккеля ‒ Фохта не была как-либо прямо связана с таким направлением мысли Уоллеса. Однако близ Дарвина находился его друг анатом-эволюционист Гексли, не выдвинувший идеи обезьяночеловека и ограничившийся доказательством родства антропоидов, особенно горилл, с человеком. Выступление Уоллеса могло послужить лишь одним из толчков для выбора Дарвина в пользу Гексли, хотя и с указанной выше оговоркой о том, что речь может идти о происхождении человека лишь от ископаемой формы антропоидов, даже не близкой к ныне живущим. Чем глубже относить этот переход в прошлое, тем психологически менее слово «обезьяна» вызывает живой образ, а становится только палеонтологическим понятием. В «Происхождении человека» Дарвин берется реконструировать лишь «древних родоначальников человека» на той стадии, когда они еще имели хвосты, т.е. задолго до ответвления ныне живущей антропоидной группы. А вместе с тем скачок уступает место эволюции. Ведь рассматривать ближайшее звено в цепи — значит видеть скачок, а рассматривать цепь видеть, что «природа не делает скачков». Дарвин предпочел элиминировать обезьяночеловека, перенеся центр тяжести с ближайшего звена цепи на цепь в целом — на идею постепенных превращений предков человека при качественной однородности психических способностей животных и человека. Что касается полез- З2 Уоллес А.P. Естественный подбор... С. 395. 'з См.: Валлон А. От действия к мысли. М., 1956, с. 89 ‒ 90.  59 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет З4' Lyell Ch. Principles of Geology, being an attempt to explain the former changes of the earth' s surface, by reference to causes now in operation. Vol. 1 ‒ И1. London, 1830 — 33; Ляйель Ч. Основные начала геологии, или новейшие изменения земли и ее обитателей. Т. 1 — 2. М., 1866. " Яит. по: Некрасов А.Д. Работа Чарльза Дарвина над «Происхождением видов» и рост его эволюционных идей // Яарвин Ч. Там же. Т. 3. М. ‒ Л., f 939, с. 22. '~ См.: Аллен Г. Чарльз Яарвин. СПб., 1887, с. 154 ‒ 157, 184. '7' Lyell Ch. The Geological Evidence of the Antiquity of Man. London, 1863; Ляйель Ч. Геологические доказательства древности человека. О теориях происхождения видов. СПб., 1864. '~' Frere 1. Account of Flint Weapons Discovered at Hoxne in Suffolk // Archaeologia. London, !800, vol. 13. ности или бесполезности физических отличий человека, то в этом вопросе Яарвин в «Происхождении человека» уже без труда атаковал Уоллеса. Была и вторая причина отказа Яарвина от обезьяночеловека. Он был идейно, а потому и лично очень глубоко связан с выдающимся геологом Ч. Ляйелем. Двухтомное~" сочинение Ляйеля «Основы геологии»з~' было одним из научных оснований формирования теории происхождения видов Яарвина, на что он сам указал в «Автобиографии». Гексли даже утверждал: «Величайшее произведение Яарвина есть результат неуклонного приложения к биологии руководящих идей и метода "Основ геологии" »З5. И вот Ляйель теперь тоже обратился к вопросу о человеке. Но не о филогении, а о геологической датировке древнейших следов деятельности человека. Кстати, религиозный Ляйель очень неохотно отказался от представления о человеке как о «падшем ангеле» в пользу горького «мы просто орангутаны», хоть и усовершенствовавшиеся. Он присоединился к эволюционизму, по его же словам, «скорее рассудком, чем чувством и воображением». Родство с обезьяной ему претило, он предпочел бы скорее согласиться с тем, что человек упал, чем с тем, что он поднялся~~. Ляйель нашел известное утешение, доказывая, что случилось это уже очень давно. В книге <древность человека» (1863 г.з7') он показал, что каменные орудия залегают в непотревоженных слоях земли четвертичной эпохи вместе с костями вымерших видов животных. Это был решающий акт в спорах о древности находимых человеческих изделий, и Дарвин через Ляйеля был полностью в курсе этой научной проблемы, развивавшейся параллельно с проблемой морфологического антропогенеза. Согласование этих двух параллельных рядов знания надолго (вплоть до наших дней) стало наисложнейшей внутренней задачей науки о начале человека. Уже конец ХЧ111 в. в связи с прогрессом геологии ознаменовался идеей, что находимые там и тут, особенно на отмелях и обрывах рек, а также в пещерах, искусственно обработанные камни свидетельствуют о геологически древнем обитании на Земле человека до «всемирного потопа», неизмеримо раньше, чем предусмотрено библией. В 1797 г. английский натуралист Q. Фрере сделал наблюдения и в 1800 r. опубликовал выводы, что расколотые кремни вперемешку с костями древних животных свидетельствуют о существовании человека в очень отдаленном от нас времениза'. Но это сообщение осталось почти незамеченным и только в 1872 r. было извлечено из забвения. В XIX в. первенство надолго перешло во Францию, не столько потому, что ее земля хранила обильные местонахождения древнекаменных орудий, сколько потому, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» что ее умы традицией века просветителей и великой революции были хорошо подготовлены к опровержению религии. К 50-м годам относится героическое коллекционирование Буше де Пертом находок, собираемых в речных наносах. Затем труды Дарвина и Ляйеля содействовали превращению собирательства в науку, твердо опирающуюся на четвертичную геологию. В 1860 г. палеонтолог Лярте представил Французской академии работу «О геологической древности человеческого рода в Западной Европе», в которой был описан знаменитый Ориньякский грот"'. В 1864 г. подлинный основатель науки о палеолите (древнем каменном веке) Г. де Мортилье, опиравшийся на обильный археологический материал и на понимание четвертичной геологии, основал специальный печатный орган «Материалы по естественной и первоначальной истории человека»~"'. Все это блестящее начало новой отрасли знания, так прочно обоснованной и прикрытой успехами геологической науки, опиралось на суждение, казавшееся очевидным: раз эти камни оббиты и отесаны искусственно, значит, они свидетельствуют именно о человеке. Полтора столетия никому не приходило в голову усомниться в этом умозаключении. Итак, через Ляйеля Яарвин знал, что доказано существование человека на протяжении всего четвертичного периода, а может быть (по убеждению Мортилье), и в конце третичного периода в плиоцене. Раз так, где же тут было уместиться обезьяночеловеку целой эпохе морфологической эволюции, предшествовавшей человеку? На присланную ему Геккелем в 1868 г. книгу «Естественная история миротворения» Яарвин вскоре ответил письмом. Яарвин дает понять, что книга обсуждалась с Гексли и с Ляйелем и что нижеследующие замечания отражают их общее мнение: «Ваши главы о родстве и генеалогии животного царства поражают меня как удивительные и полные оригинальных мыслей. Однако ваша смелость иногда возбуждала во мне страх... Хотя я вполне допускаю несовершенство генеалогической летописи, однако... вы действуете уже слишком смело, когда беретесь утверждать, в какие периоды впервые появились известные группы~40 Хотя в этом интимном вердикте Дарвина, Гексли и Ляйеля вопрос формулирован в общей форме и поэтому у нас нет права настаивать, что имелся в виду специально обезьяночеловек и его геологическая локализация, представляется вероятным, что упрек в чрезмерной смелости подразумевает особенно эту гипотезу Геккеля. В пользу этого говорит свидетельство Г. Аллена, лично знавшего Яарвина: «С одной стороны, противники сами вывели заключение о животном происхождении человека и старались осмеять эту теорию, выставляя ее в самом нелепом и ненавистном свете. С другой стороны, неосторожные союзники под эгидой эволюционной теории развивали свои отчасти гипотетические и экстравагантные умозрения об этом запутанном предмете, и Яарвин, естественно, хотел исправить и изменить ~~'Lartet Й. Sur Гапсiеппе1е gdologique de ГеврЬсе humaine dans ГЕигоре occidentale // Comptes rendus hebdomadaires des stances de!'Acaddmie des Sciences. 1860. Т. 50. Sonance du 19.03.1860. ««Цит. по: Веденов М.Ф. Там же, с. 145.  61 Глава 2. Идея обезьяночеловека на лротяжении cma лет 41 Аллен Г. Там же, с. 170 ‒ 171. 42Там же, с. 176. их своими более трезвыми и осмотрительными заключениями» '. Что речь идет прежде всего о Геккеле с его гипотезой о питекантропе неговорящем, тот же Аллен на другой странице дает ясно понять словами: «Наконец, в 1868 году Геккель напечатал "Естественную историю творения", в которой он разбирал с замечательной и подчас излишней смелостью различные стадии в генеалогии человека» 2. Вот эту гипотезу «неосторожных союзников» о недостающем звене между обезьяной и человеком Дарвин и поспешил элиминировать. В том же 1868 г. он засел за книгу «Происхождение человека» и через три года уже выпустил ее в свет. К указанным причинам этого решения, лежащим внутри лагеря эволюционистов, надо добавить еще одну, так сказать внешнюю. Обезьяночеловек послужил последней каплей, побудившей крупнейшего немецкого анатома-патолога, имевшего авторитет основателя научной медицины, P. Вирхова перейти в атаку на дарвинизм. В 1863 г., когда его ученик Геккель выступил на Штеттинском съезде с докладом о дарвиновской теории и об эволюции человека (еще без «недостающего звена»‒ обезьяночеловека), Вирхов в своей речи «О мнимом материализме современной науки о природе» благосклонно отозвался о выступлении Геккеля и об эволюционной теории. Это еще ему казалось совместимым с религией. Но когда во «Всеобщей морфологии организмов» Геккель показал, что логика дарвинизма таит в себе неговорящего обезьяночеловека, это уже было нестерпимо, началась борьба. Прежде всего Вирхов обрушился на теорию Фохта о микроцефалии как атавизме, воспроизводящем существенные черты обезьяночеловека. Вирхов вопреки истине настаивал на том, чтобы трактовать микроцефалию исключительно как последствие преждевременного зарастания швов черепа. Поскольку многие в то время стали предполагать, что ископаемый окаменевший череп из Неандерталя, найденный еще в 1856 г., представляет собой вещественное доказательство истинности гипотезы об обезьяночеловеке, Вирхов категорически дезавуировал ero, зачислив опять-таки по ведомству патологии: череп принадлежит патологическому субъекту. А позже Вирхов всем своим авторитетом старался дезавуировать кости яванского питекантропа: согласно его упорным экспертизам, и черепная крышка, и бедренная кость принадлежат ископаемому гигантскому гиббону. Наконец, наиболее деятельно и успешно Вирхов пресек еще одно широко распространившееся мнение, что предковый вид, обезьяночеловек, пока не полностью вымер и что именно его Линней описал в ХЧ1И в. среди живущих на Земле видов под именем Ното troglodytes (человек троглодитовый), определяя его также словами «сатир», «человек ночной» и др. Линней опирался на свидетельства ряда авторитетных в его глазах древних и новых авторов. За эту идею Линнеевой классификации горячо ухватились было почитатгли Яарвина. Они считали возможным найти в некоторых труднодоступных районах Земли это живое ископаемое ‒ они называли его также встречающимся у Линнея в другом смысле именем Ното ferus. Вирхов категорически отверг достоверность всех прошлых и современных сведений о Homo 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» troglodytes. Доставленную из Индокитая и демонстрировавшуюся в Европе волосатую, лишенную речи девочку, прозванную Крао, он осмотрел лично. Диагноз его гласил, что это патологический случай и что девочка по расовому типу ‒ сиамка. Остается весьма странным дальнейшее поведение Вирхова: в подтверждение своего диагноза он счел нужным опубликовать письмо абсолютно далекого от науки путешествовавшего по Азии герцога Мекленбургского, который, по его просьбе, якобы нашел сиамскую семью, где родилась девочка. Письмо это в глазах историка является документом сомнительным. Борьба Вирхова против дарвинизма достигла своей кульминации в 1877 г. на съезде естествоиспытателей в Мюнхене. Здесь Геккель выступил с докладом «О современном состоянии учения о развитии и ero отношении к науке в целом», а Вирхов ‒ против него с речью «О свободе науки в современном государстве»" ', где обрушился на дарвинизм и требовал ограничить свободу преподавания дарвинизма, поскольку он является «недоказанной теорией». Вирхов запугивал слушателей примером Парижской коммуны и предостерегал их от пагубного влияния дарвинизма. Геккель выступил с ответом: дарвинизм, говорил он, не могут отменить нападки ни церкви, ни таких ученых, как Вирхов44 . Позже Геккель писал: »...ïoñëå мюнхенской речи все противники учения об общем происхождении, все реакционеры и клерикалы в своих доказательствах опираются на высокий авторитет Вирхова»45. А Дарвин, ознакомившись с речью Вирхова, двинувшего против дарвинизма и религию, и политику, писал Геккелю, что поведение этого ученого отвратительно, и он надеется, что тому когда-нибудь будет этого стыдно" '. История не располагает данными, чтобы надежда Дарвина когда-либо оправдалась. Но атака Вирхова запоздала. В 1871 г. Дарвин уже вывел свою систему из-под его огня, ибо главной мишенью Вирхова был преимущественно обезьяночеловек. Удары достались в основном Геккелю и Фохту. В первых двух главах и в шестой главе своей книги «Происхождение человека и половой отбор» Дарвин счел необходимым резюмировать и кое в чем дополнить то, чего достигли авторы, применившие к антропологии идеи эволюции видов. Следуя во многом Гексли и Фохту, он охарактеризовал сходство строения тела и функции у человека и других животных, в особенности антропоморфных обезьян; следуя во многом Геккелю, ‒ эмбриологическое сходство человека и других животных; следуя во многом Канестрини (1867 г.), свидетельства рудиментарных органов человека в пользу его происхождения от животных; следуя во многом Фохту, — свидетельства атавизмов. Наряду с фактором естественного отбора Дарвин ввел здесь 4З'Текст речи Вирхова бы сразу же опубликован: Virchoie R. Die Freiheit der Wissenschaft im modernen Staat. Berlin, 1877. ~ Hiickel Е. Freie Wissenschaft ипс1 freie Lehre. Eine Entgegung auf p11dolf Virchow's «Die Freiheit der Wissenschaft im modernen Staat». Stuttgart, ) 878. 45 Геккель Э. Борьба 3а идею развития. Три лекции, прочитанные в 14, 16 и 19 апреля 1905 года в зале Певческой академии в Берлине. М., 1907, с. 62 (Hiickel Е. Der 1Qmpf um Entwicklungsgedanken. Berlin, 1905). ~' См.: Ведемов М.Ф. Там же, с. 148.  63 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении cma лет 47 АЛЛЕН Г. ТаМ ЖЕ, С. 183. биоэстетический фактор эволюции развитие некоторых признаков для привлечения противоположного пола, однако, хоть и вынес его в заглавие, не приписал ему особенно большой роли в антропогенезе. Главное место в этой книге, как и в следующей (о выражении эмоций у животных и человека), Дарвин отвел доказательствам психической и социальной однородности человека с животным миром. Уже в «Происхождении видов» Дарвин заявил себя сторонником психологии и социологии Г. Спенсера. Таковым он и показал себя в полной мере в указанных двух сочинениях. В главах по сравнительной психологии животных и человека есть интересные наблюдения, но нет глубоких идей. Тут все проблемы решаются путем иллюстраций, будто в человеке нет ничего качественно нового по сравнению с животными, а существуют лишь количественные различия, накопившиеся постепенно. Источники морали и общественного поведения людей‒ в общественных инстинктах животных. Ни разум человека, ни способность к совершенствованию и самопознанию, ни употребление орудий, ни речь, ни эстетическое чувство, ни вера в бога, не говоря о более простых психологических категориях, как воображение, не представляют собою специфического достояния человека — все это налицо у животных и все это в человеке естественный отбор лишь усилил. Трудно представить себе что-нибудь более антикартезианское. Но именно эта крайность придала дарвинизму в глазах почтенного общества некоторую безобидность. По воспоминаниям Аллена, эти положения великого биолога вызвали довольно вялый интерес общества. «В 1859 году оно с ужасом кричало: "отвратительно!", в 1871 году снисходительно бормотало: "и это все! да ведь всякий уже знает об этом" » . Хотя, казалось бы, происхождение человека гораздо более волнующий научный переворот, чем механизм трансформации животных видов, многие умиротворились с выходом этой книги. А 23 года спустя, когда Дарвина с великой пышностью хоронили в Вестминстерском аббатстве, церковь фактически подписала с ним перемирие, признав, что его теория «не необходимо враждебна основным истинам религии». Просто вопреки Декарту бог вложил чувство и мысль, речь и мораль не в одного лишь человека, а во все живое, дав душе свойство накопления в ходе развития видов. Итак, Дарвин зачеркнул идею о промежуточном звене, находившемся в интервале между обезьяной и человеком. Остался лишь тезис Гексли, что человек произошел от обезьяны, напоминающей нынешних антропоидов, однако подправленный, смягченный отсылкой к древней вымершей форме вроде дриопитека. Что же до лишенного речи и разума обезьяночеловека, хотя физически символизирующего постепенность, но психически разрыв постепенности, он был осужден на исчезновение в кругу дарвинистов. Однако он проявил удивительную непослушность Дарвину и упрямую живучесть в умах дарвинистов. В частности, как уже отмечено выше, первые выкопанные черепа неандертальцев были некоторыми дарвинистами истолкованы как останки промежуточного обезьяночеловека. Как раз в 70 ‒ 80-е годы ученые вспомнили о прежних находках. В 
64 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» 1833 г. в гроте д'Анжис в Бельгии Шмерлинг открыл обломки детского неандертальского черепа. В ! 848 г. взрослый неандертальский череп был извлечен из трещины в Гибралтарской скале, но покоился в лондонских коллекциях, пока в 1878 г. его не признал Баск. В 1856 г. в долине р. Неандер в Германии была откопана черепная крышка (остальные кости разбиты рабочими вдребезги), признанная в 1858 г. Шаффгаузеном принадлежащей примитивному человеку и давшая имя для всего вида Ното neanderthalensis (Ното pt'imigenius). В 1866 г. серия пополнилась ископаемой челюстью из Ла Нолетт в Бельгии. При всей фрагментарности этих костных остатков складывался определенный образ, заметно отклонявшийся от скелета человека и как раз B сторону обезьяны: сутулый, с понижающимся черепным сводом, с выступающими надглазничными дугами, с убегающим подбородком. Это казалось вполне удовлетворительным приближением к обезьяночеловеку, в частности французским авторам (в Англии Гексли, Кинг, в Германии Шаффгаузен были несколько осторожнее). Прикладывая схему Геккеля, проводили мысленную прямую линию между человеком и антропоморфной обезьяной через неандертальца; хотели видеть в нем биссектрису, делящую угол между человеком и обезьяной. Неандерталец не очень-то укладывался на эту середину и его подчас несколько стилизовали, подталкивали к обезьяне, благо не доставало и лицевых костей, и других костей скелета. Но и само представление, что только точно срединное морфологическое положение удостоверяет личность обезьяночеловека, было наивным, начальным. Почти не возникало и помысла, чтобы понятие обезьяночеловека могло охватывать несколько видов, стоящих морфологически на разных расстояниях между обезьяной и человеком. Только Мортилье допускал идею о «расах» обезьянолюдей. Однако научная мысль деятельно ставила вопросы, которые таили разные возможные продолжения этой эпопеи. Отметим два противоположных хода мыслей. Г. де Мортилье после Геккеля и Фохта стал главным в Европе поборником идеи обезьяночеловека. Это был тоже смелый материалист. Мортилье участвовал в революции 1848 г. и на всю жизнь остался революционером, мелкобуржуазным социалистом и воинствующим атеистом. Наука о доисторических людях была, по его словам, «одним из последствий великого освободительного умственного движения ХЧ!!! века»~~' ‒ материализма и безбожия энциклопедистов-просветителей. Как уже отмечено выше, это он, Мортилье, был бесспорным основателем науки о каменном веке, подразделив палеолит на главные этапы и связав с историей фауны и геологией ледниковой эпохи'". Парижская коммуна 1871 г. словно дала стимул его интересу к проблеме обезьяночеловека. Он не был анатомом или натуралистом, но, не взирая на позицию Яарвина, придал первостепенное значение идее обезьяночеловека для философии и науки. В 1873 г. Мортилье выступил с работой на эту тему49'. ~~' Мортилье Г., Мортилье А. Доисторическая жизнь (Le Рг6М1огщие). Происхождение и древность человека. Перевод с 3-его издания, совершенно переработанного и дополненного новейшими данными. СПб., 1903, с. 1. 49' Mortillet G. de. Le pr6curseur de Гhomme. Associat. Franqaise pour ГачапсетеЫ des sciences. Lyon, 1873.  65 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет 'о' Topi'nard P. ГАпйгоро1од1е. Paris, 1876; Тоиинар П. Антропология. СПб, 1879. "' Quatre~àäes 1.L.À. de, Нату Е.Т. Crania ethnica. Paris, 1882. 3 Зак 4120 Он горячо ратует за симиальную теорию происхождения человека, признает необходимость промежуточного звена между обезьяной и человеком, колеблясь лишь, как называть его: антропопитек или гомосимиа. В глазах Мортилье неандерталец‒ полуобезьяна. Но вот что смущает его ум: ему кажется, что каменные орудия ко времени, когда жил неандерталец, уже слишком человеческие. Силясь найти выход из этого противоречия, Мортилье допускает, что череп из Неандерталя атавизм: данный индивид был в это геологическое время (средний плейстоцен) пережитком, остатком гораздо более древней эпохи, возможно плиоцена. Иначе говоря, неандерталец мысленно сдвигается в глубь времен. Интересно, что три года спустя, в 1876 г., антрополог П. Топинар выступил с совершенно аналогичной гипотезой5О'. Он был настолько стеснен глубоко обезьяньим обликом неандертальца, что тоже прибег к модной идее атавизма: данный неандерталец был в век мамонта реликтом наших третичных предков. Впрочем, может быть, Топинар не был самостоятелен и просто примкнул к мысли Мортилье. Другое направление мыслей о неандертальце имело обратный прицел: видеть в данном ископаемом неандертальце прародителя многих более поздних поколений. Это направление связано с именами двух крупных и для своего времени весьма компетентных французских антропологов Катрфажа и Ами. В 1873 г. они в «Crania ethnica» включили череп из Неандерталя в серию других более поздних ископаемых черепов, чтобы показать не единичный характер этой находки5'. Авторы построили теорию о «примитивной расе», уходящей в глубокое прошлое, но представленной ископаемыми остатками и в верхнем плейстоцене, и в голоцене. Они назвали ее по одной из включенных в серию находок «Канштадской расой». Сюда попали костные человеческие остатки относительно позднего времени из Эдисгейма, из Гурдана и другие, так же как челюсть из Арси-сюр-Кур (позже и из Ла Нолетт). Оказалось, что если неандерталец обезьяночеловек, то таковой представлен и позднейшими отпрысками, изредка тут и там обнаруживаемыми под землей, причем что самое интересное ‒ не только в древнее время, но и вплоть до наших дней. Катрфаж и Ами представляли себе, что подчас неандерталец возрождается тут как атавизм. От концепции Катрфажа и Ами давно не осталось камня на камне. В ряде своих примеров они явно ошиблись. Однако, кто знает, может быть, антропология со временем еще раз тщательно пересмотрит их серию и обнаружит в ней не одни только ошибки. Ибо в общем-то были опровергнуты не столько факты, сколько теоретические посылки Катрфажа и Ами. А теоретические посылки могут быть еще раз пересмотрены. Они исходили из того, что «примитивность» этой расы (вида, сказали бы мы) не обязательно подразумевает тот минимум отклонений от современного человека в сторону обезьяны, который представлен на черепе из Неандерталя и подобных ему. По их представлению, эти черты могут быть сильно сглажены, стерты, но все еще находиться по ту сторону рубежа, отделяющего людей современного физического типа от существенно иной группы. В глазах этих антропологов было 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» бесспорно, что представители этой группы жили в разные эпохи вплоть до нашего времени и, следовательно, еще где-то могут быть встречены. Иными словами, своей «Канштадской расой> Катрфаж и Ами на самом деле, пусть с промахами, пусть сами не отдавая себе ясного отчета, связывали неандертальца с представлениями, дошедшими от Линнея, о существовании Homo troglodytes еще и среди живущих видов. Обезьяночеловек обрел бы затухающую позднюю историю рядом с историей человека. Как атавизм? Или как реликт? Эта тенденция мысли была подавлена всем дальнейшим движением антропологии: были приложены самые большие усилия к тому, чтобы загнать палеоантропов в средний плейстоцен, наглухо замуровать их там, отклоняя все предъявляемые материалы об их более поздних и соответственно морфологически более стертых воспроизведениях. Напротив, тенденция мысли Мортилье ‒ Топинара — отогнать обезьяночеловека как можно глубже в прошлое — в общем оказалась в фарватере последующего развития антропологии. Но тут надо отметить еще один синтез, рожденный 70-ми годами. В 1876 г. Энгельс написал набросок для «циалектики природы», озаглавленный «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» '. Из этого наброска следует, что Энгельс знал о происходившей борьбе умов вокруг «недостающего звена» промежуточного обезьяночеловека неговорящего. Принял ли он эту гипотезу или отверг? Да, Энгельс сначала, по Дарвину, характеризует родоначальников человеческой ветви высокоразвитых древесных обезьян, а далее вводит на сцену эволюции «переходные существа». Они не имеют еще ни речи, ни общества. Ясно, что Энгельс знал модель, предложенную 8 ‒ 10 лет назад Геккелем и Фохтом, счел ее рациональной и отклонил вариант Гексли Дарвина (без «промежуточного звена»). По предположению Энгельса, эти промежуточные существа обрели речь после сотен тысяч лет развития — где-то на пути до возникновения общества и вместе с тем человека «готового человека». Но эта работа Энгельса не могла оказать влияния на науку 70-х годов, так как была опубликована лишь в 90-х годах, когда ситуация была уже новой. В 80-х годах положение делалось для обезьяночеловека все хуже. На одной чаше весов ‒ укреплявшийся авторитет Яарвина, а на противоположной — скудность костных остатков, которые все еще были фрагментарными, полунемыми. Мысль об обезьяночеловеке замирала. В 1886 г. в Спи в Бельгии были найдены элементы черепа неандертальца, достаточные, наконец, для почти полной реконструкции. Нет, анатомически это не оказалось серединой между обезьяной и человеком (формула же «телом человек, умом — обезьяна» плохо прививалась в сознании). И вдруг в 1891 г. обезьяночеловек сильно дернул чашу в свою сторону. Здесь надо сказать об одной ошибке Геккеля, имевшей самые счастливые последствия. Антропоморфные обезьяны были тогда еще недостаточно изучены. В отличие от Гексли, сблизившего человека более всего с гориллой, Геккель более всего сбли- ~~' Первая публикация: Engels F. Anteil der Arbeit an der Menschenwerdung des Affen // Neie Zeit. Jahrgang Х1Ч, Bd 2, Stuttgart, 1896 (3нгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 20. М., 1961).  б7 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении cma лет '3' Dubois Е. Pithecanthropus erectus, cine menschenahnliche Ubergangsorm aus Java. Batavia, 1894; Дюбуа 9. Обзьяио-человек // Эволюция человека. М., 1925. зил его с гиббоном. Оба были неправы, так как общих признаков у человека больше всего с шимпанзе, однако отклонение от истины у Геккеля значительнее. Обезьяна, подобная гиббону, не занимает места в генеалогической линии человека. Но так как Геккель предположил, что обезьяночеловек произошел из какой-либо древней формы гиббона, голландец врач Е. Дюбуа, поначалу вовсе не профессионал-антрополог, отправился в 1890 г. искать ископаемые останки этого существа в ту страну, где водятся гиббоны, в Индонезию. Может быть, на обоих повлиял Линней: по его сведениям, голландские натуралисты-путешественники еще в ХЧ11 ‒ ХЧ111 вв. наблюдали живых Ното troglodytes как раз на островах Индонезии (Яве, Амбоине). Но Дюбуа хотел найти не живущего обезьяночеловека, а именно ископаемого, нужного для генеалогии человека. Не обнаружив удобных обнажении четвертичных слоев на Суматре, Дюбуа перенес поиски на Яву и необычайно быстро в 1891 и 1892 гг. натолкнулся на то решающее подтверждение дарвинизма, которое захотел добыть: на черепную крышку и бедренную кость обезьяночеловека, предсказанного Геккелем. Не будь ошибки, подтверждение пришло бы лишь много позже. Объем внутренней полости черепа действительно ставил этого обезьяночеловека точно на полпути между высшими обезьянами и человеком. Поскольку бедро подтверждало прямохождение, вертикальную позицию обезьяночеловека, Дюбуа заменил описательное видовое определение: вместо Pithecanthropus alalus Hekkel он назвал его Pithecanthropus erectus Dubois. В этом случае трудно было бы говорить об имманентном движении науки. Ведь спонтанно дело шло как раз в другую сторону, к элиминированию идеи обезьяночеловека. Но кости яванского питекантропа с разительной наглядностью продемонстрировали правоту именно Геккеля ‒ Фохта. И вот началось перемалывание этого свидетельства из глубин пятисоттысячелетнего прошлого на жерновах науки. Сейчас с почти полной уверенностью можно сказать, что кости принадлежат женской особи, а открытый много позже так называемый питекантроп IV ‒ значительно более массивный — представляет собой мужскую особь. Объем мозга у того и у другого около 900 куб. см, что значительно ниже и неандертальской и человеческой нормы, хотя, правда, самый нижний предел среди нормальных людей 800 куб. см. Положение тела, безусловно, вертикальное, но, может быть, колени немного согнуты. Зато в черепе удивительно ясно, значительно больше, чем у неандертальца, выражены питекоидные (обезьяньи) черты строения. Следовательно, и в архитектуре мозга. На нескольких зоологических конгрессах кости питекантропа Дюбуа порознь ставились на своеобразное голосование: столько-то голосов за отнесение данной кости (или ее части) к человеку, столько-то — к обезьяне, столько-то к промежуточному существу. Итоги складывались разно, но по совокупности пришлось отдать первенство «промежуточному существу», ибо данные за человека и обезьяну явно аннигилировались. Дюбуа в 1894 г. опубликовал отчет об открытии «переходной формы» между обезьяной и человеком5З', зато 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» потом колебался, возвращался то к мнению, что это всего лишь гиббон, то что это человек, то опять ‒ промежуточное существо. Умер он в 1940 г. в убеждении, что его первый диагноз был ошибкой: нет никакого промежуточного существа, а кости частью гиббонов, частью человеческие Эта трагическая жизнь отразила кризис самой идеи. С того момента, как «его величество факт» выступил в пользу догадки Геккеля Фохта, обнажилась теоретическая незрелость этой догадки, тем более распространенного ее понимания. Ведь примитивно было само представление, что искомое звено будет по свойствам просто равномерной смесью признаков обезьяны и человека (да еще принимая за эталон «обезьяны» ныне живущих антропоидов): если пропорции приближаются к 50: 50, значит, действительно переходная форма, от нее вниз легко мыслить сдвиг к обезьяне в пропорции 75: 25 или вверх к человеку в пропорции 25: 75. Теперь пора было бы дальше развить теорию: во-первых, показать на фактах, что вновь открытый вид имеет свою собственную внутреннюю натуру. Иными словами, надо было бы углубить идею Геккеля и Фохта о заполняющей пробел между обезьяной и человеком некоей самостоятельной зоологической форме. Человек произошел из этой зоологической формы, а не прямо из обезьяны. Надо было бы познать, описать эту зоологическую форму в ее своеобразии. Однако умами владели лишь сопоставления человека с орангутанами и гиббонами, шимпанзе и гориллами. Лишь много позже и несколько в стороне от столбовой дороги советский антрополог Г.А. Бонч-Осмоловский позволил себе утверждать, что по некоторым признакам, в частности в строении конечностей, ископаемые гоминиды уклоняются и от человека, и от обезьян 5'. Во-вторых, и это главное, теория должна была бы раскрыть, что отсутствие речи (основное отличительное свойство обезьяночеловека) вовсе не требует столь сильных питекоидных отклонений в черепе и архитектонике мозга. Но до этого вывода науке о мозге тогда было еще далеко. Яванского питекантропа принялись усердно трактовать, если можно так выразиться, как «первую попытку» явления человека. Дарвин победил Геккеля, но дорогой ценой. Теология открыла объятия эволюционизму. Бог мог совершить творение не готового человека, а питекантропа (или, скажем. Ното habilis) ‒ постепенное раскрытие заложенной в него сущности эмпирическая наука называет эволюцией, предысторией, историей, а теология — актом. Но питекантроп (или Ното habilis)— это не помесь человека с обезьяной, это человек с примесью обезьяньих черт: человек не произошел от обезьяны, а был создан из обезьяны. ~4' См.: Dubois Е. Figures of the calvarium and endocranial cast, à fragment of the mandibl and tree teeth of the Pithecanthropus erectus // Proceedings of the Section of sciences. Koninklijke Nederlandse Akademie van Wetenschappen. Amsterdam, 1924, vol. ХХЧП, N 6, 6; Иет. ТЛе distingt organization of Pithecanthropus of which the femur bears evidence, now comfirmed from other individuals of the described species // Proceedings of the Section of sciences... 1932, vol. ХХХЧ, N 6; Idem. New evidence of the distingt organization of Pithecanthropus // Proceedings of the Section of sciences... 1934, vol. XXXVII, N 3. 55 См.: Бонч-Осмоловокий Г.А. Скелет стопы и голени ископаемого человека из грота Киик-Коба. М. ‒ Л., 1954.  69 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет ~6Leroi-Gourhan А. Le geste et la parole. Vol. I. Paris, 1964, р. 23 ‒ 24. ь71bid, р. 25 ‒ 26. Впрочем, в конце XIX в. такова была лишь глубоко скрытая перспектива интерпретаций. В частности, яванскому питекантропу очень недоставало каких-нибудь сопутствующих каменных орудий, что, как всем казалось, обязательно говорило бы о его человеческом нутре. Однако в 1936 г. в другом месте Явы, в Паджитане, но в сходных геологических условиях Кенигсвальд обнаружил изделия раннепалеолитического типа, и переосмысление обезьяночеловека пошло беспрепятственно, хотя оно и без того шло к тому времени полным ходом. Но 1891 г. находился не на нисходящей, а на вершине восходящей линии эпопеи обезьяночеловека. Это был великий триумф дерзкой догадки Геккеля, Фохта, Мортилье. Все сближали питекантропа с обезьяной. Об этом с горечью пишет профессор Леруа-Гуран: «Глаза видят только то, к чему готовы, а тогда время еще не настало понять, что радикально отделяет человеческую линию от обезьяньей....Палеонтология еще надолго обязалась сохранять компромисс между антропоидом и Ното sapiens, и даже по сегодняшний день образ человекообезьяны не только царит в популярной литературе, а и самые ученые труды преследует своего рода ностальгия по предку-примату»56. Первое десятилетие XX в. было отмечено крутым подъемом числа находок остатков ископаемых предков человека. С чрезвычайной быстротой из-под земли появляются челюсть из Мауера (близкая по характеру K питекантропу яванскому), скелеты неандертальцев из Ла-Шапель-о-Сен, Мустье, Ла Феррасси, Ла Кина, Крапины. Их уже хорошо умеют увязывать с геологией и с археологией, но анатомически по- прежнему делят по возможности поровну или на неравные доли между обезьяной и человеком. «Видели только то, что отклоняется от нас и приближается к обезьяне, ‒ сетует дальше Леруа-Гуран, — но надо же было так поздно понять, что эти якобы обезьяньи признаки могли вполне оказаться всего лишь отражением столь отдаленной общности происхождения, что на деле сравнение теряет всякую значимость» Он совсем не прав в этих поисках спасения от идеи обезьяночеловека, но прав, что в первом десятилетии ХХ в. она владела умами исследователей. Да, в ископаемых черепах обращали внимание только на те признаки, которые отклоняются от нас. Главное отклонение искали в мозге, а не в согнутом положении тела (находки одна за другой подтверждали вполне вертикальную позицию). Тем самым подлинная идея Геккеля ‒ Фохта пробивала себе ход. В 1908 г. немецкий анатом Г. Швальбе опубликовал основательный труд, который окончательно пресек распространение этой идеи на геологические времена моложе среднего плейстоцена и на морфологические формы менее питекоидные (т.е. менее в чем-либо сдвинутые от человека в обезьянью сторону), чем перечисленные останки западноевропейских неандертальцев". Чтобы оценить роль этой книги, сделаем отступление. Выше мы говорили о попытке Катрфажа и Ами тянуть линию неандертальцев в более молодое время, к на- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» шим дням, и включать в нее костные остатки с неизмеримо слабее выраженными неандерталоидными особенностями. Их «Канштадская раса» не состоялась, но кроме Катрфажа и Ами было немало других, предлагавших вниманию мировой антропологической науки, в том числе международных конгрессов, черепа позднего или даже вполне современного происхождения, имевшие стертые неандерталоидные (т.е. тем самым питекоидные) черты. Среди них по крайней мере один должен быть выделен польский антрополог К. Столыгво. В 1902 и 1904 гг. он опубликовал отчеты о находке в скифском кургане близ села Новоселки Киевской губернии скелета, принадлежащего по ряду признаков к неандертальскому типу. Упомянутый немецкий антрополог Швальбе выступил с критикой в 1906 г., доказывая, что череп из Новоселок не тождествен черепам западноевропейских классических неандертальцев, вымерших в доисторическое время. Тогда Столыгво в двух статьях 1908 г. привлек данные многих других антропологов, доказывавшие, что в историческое время на Земле сохранялся вид, который можно назвать «постнеандерталоидами» и который в морфологическом отношении отличается от ископаемых европейских «классических неандертальцев», но отличается и от Ното sapiensss'. Швальбе не продолжал прямой полемики: в том же 1908 г. вышел его капитальный труд, где неандертальцами признаются только среднеплейстоценовые «классические неандертальцы». Столыгво же в последующие годы снова возвращался к своей концепции, развивая и углубляя ее. Вот как он формулирует свой вывод в статье, опубликованной в 1937 г.: кроме пренеандерталоидов и классических представителей неандертальской расы, «все остальные нисходящие неандерталоидные формы, известные до настоящего времени, относятся к периодам более поздним, чем мустьерский, к верхнему плейстоцену, а также и к более поздним временам ‒ предысторическим, протоисторическим и даже современным» Распространено представление, будто в споре Столыгво ‒ Швальбе бесспорная победа осталась на стороне Швальбе. Напротив, к фактам, собранным Столыгво, в настоящее время можно добавить указания на многие другие костные останки неандерталоидного типа, найденные в слоях Земли верхнего плейстоцена и голоцена (современной геологической эпохи), в том числе исторического времени. Есть находки костей палеоантропов очень молодого геологического возраста на пространствах от Тибета до Западной Европы, в особенности же в Африке (начиная с неандерталоидных черепов из Флорисбада и Кэп-Флетса). Капитальное исследование Швальбе и призвано было оборвать эту нить, косвенно напоминавшую и о доходящем до современности «человеке троглодитовом» Линнея. Строгим определением набора диагностических признаков Швальбе отсек ~'См.: 5Му/гво К. Le crane de Моюоыойа сопысеге comme preuve de !'existence, й Гдроцые historique, de formes apparent6es Й Ното primigenius // Bulletin International de ГАсаойт1е des Sciences de Cracovie. Кга1сов, 1908; Idem. Ното primigenius appartient-il А ипе еярЬье distincte de 1'Ното sapiens // LAnthropologie. Paris, 1908, 19. 59 Idem. Les ргаепеапдег1Ьа1ойеь et les postneanderlhaloides et 1еиг rapport ачес la гасе du Neanderthal. Ljubljana, 1937, р. 158.  71 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении cma лет ~' Verneau R. La гасе de Neanderthal et la гасе de Grimaldi: leur role dans Гhumanite // Huxley Memorial Lectures. Landon, 1924. ~' См.: НгйИМа А. The neanderthal phase of man // Journal of Royal Anthropological Institute. vol. 57, pt. 2, London, 1927; Idem. The Neanderthal phase of тап // Аппаи! report of the Board of Regents of the Smithsonian Institute for ! 928. Washington, 1929. среднеплейстоценовых неандертальцев от других, хоть и близких форм. Те остеологические материалы, которые установленному им анатомическому стандарту не отвечают, должны быть раз навсегда отклонены. Никакой нисходящей линии, никаких постнеандерталоидов, никаких стертых форм ‒ вид Ното primigenius морфологически очерчен по десятку европейских ископаемых особей среднего плейстоцена. Именно их облик должен отныне стать «пропуском» в ряды неандертальцев. Точно так же Швальбе анатомически определил питекантропов и отделил их от неандертальцев. Теперь был наведен порядок. «Обезьянолюди» это древнейшая форма. Между ней и людьми стоит особый вид — люди «первоначальные». Наконец, люди современного физического типа Ното sapiens. Правда, для этого упорядочения Швальбе пришлось пожертвовать существенной общебиологической закономерностью и постулировать для эволюции человека совершенно особый порядок: питекантропы вымерли, исчезли с лица земли, когда появились неандертальцы, а в свою очередь эта эволюционная форма, предшествовавшая Ното sapiens, вымерла, исчезла с лица Земли тотчас после появления этого последнего. В действительности так почти никогда не бывало в истории видов, живших на Земле, ибо вид, давший начало другому эволюционно последующему виду, при этом сам не исчезает, а более или менее длительное время сосуществует, а иногда и надолго переживает своих успевших вымереть потомков. Происходит то, что на языке биологии называется дивергенцией: от исходной формы отпочковывается новая и понемногу все более отклоняется в своем эволюционном развитии. Но в учении о происхождении человека догмат, введенный Швальбе, требует признать исключение из правила, а именно линейную эволюцию: питекантропы якобы исчезли с появлением на Земле неандертальцев, последние исчезли с появлением «человека разумного». То ли он истребил свою предковую форму, то ли лишил ее всяких экологических условий существования. Но во всяком случае ‒ хотя вопреки биологическому здравому смыслу — наведенный Г. Швальбе порядок отодвинул отвратительного обезьяночеловека из наших непосредственных предков вдаль и твердо поставил между ним и нами «первоначального» неандертальского человека. Морфологическая эволюция человека и доныне излагается в основном по схеме Швальбе. Позже антропологи P. Верно (1924 г.~~') и А. Хрдличка (1927 г.~') разносторонне разработали взгляд, что неандертальцы представляли собой стадию или фазу, в эволюции человека, относящуюся к среднеплейстоценовому времени, а по археологической периодизации — к мустьерскому времени. Почти одновременно с выходом книги Г. Швальбе (1908 г.) в антропологии произошло событие, нанесшее более прямой удар по обезьяночеловеку. Опрокинуть модель, описанную словами Фохта «телом ‒ человек, умом обезьяна», могло бы 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» лишь что-нибудь абсолютно противоположное. И настолько богомерзка была эта модель, что абсолютная противоположность была искусственно создана. Это были кости «эоантропа» («человека зари»), обнаруженные в карьере в Пильтдауне (Суссекс) в Англии в 1909 ‒ 1912 гг. История науки знает много фальшивок, но эта занимает ни с чем не сравнимое место. Она была совершенно бескорыстной и необычайно умной. Воздействие этой находки на умы по силе сопоставимо с сенсационностью яванского питекантропа Дюбуа, а по содержанию прямо противоположно. Некто составил «пильтдаунского человека» из мозговой части черепа настоящего человека и нижней челюсти шимпанзеб2. Древнейший обитатель Англии («первый англичанин») еще питался как обезьяна, но уже мыслил как человек! Телом — o6eзьяна, умом человек! Трансформация обезьяны в человека началась с ума, а не с телесной морфологии. В этой истории настораживает внимание компетентность автора «открытия» в геологии и сравнительной анатомии. А еще более ‒ глубина философского замысла. Между обезьяной и человеком не может быть ничего: есть лишь чудо зарождения и развития человеческого духа в обезьяньем теле. Пильтдаунскую подделку сейчас приписывают археологу-любителю Яаусону. Но указывают на возможное авторство юного иезуита Тейар де Шардена, в указанные годы проживавшего в тех местах, в Суссексе. Похоже, что Яаусону столь проницательный и квалифицированный план был не по плечу. И в самом деле, пусть некоторые морфологи с самого начала отказывали в правдоподобии такому сочетанию черепа и челюсти, но они не смогли сформулировать никаких возражений с точки зрения психологии. Знаменательно, что пильтдаунская подделка была разоблачена лишь 50 лет спустя, когда в ней как в строительной подпорке уже не стало надобности: обезьяночеловек Геккеля — Фохта — Мортилье был сведен на нет — остался только вопрос о последней обезьяне и первом человеке. Зачем настаивать на высоком черепе? Где-то давно-давно, «на заре» человеческий ум зажегся под черепной крышкой антропоида и стал ее раздвигать. Какая противоположность тому, что намечал Яарвин, какая расплата за его зоопсихологию, какой реванш картезианства! В 20-х годах ископаемые обезьянолюди как бы в ответ появлялись снова там и тут из-под земли, причем очень обильно. В Азии синантропы (в общем довольно близкие к яванским питекантропам). За 10 лет раскопок в пещере Чжоукоудянь антропологи Блэк, Пэй Вэнь-чжун, Тейар де Шарден, Брейль и Вейденрейх извлекли останки сотни особей. В Африке сначала звероподобный неандерталоид из Брокен-Хилла, чуть позже начало «австралопитековой революции». нескончаемой по сей день серии (порядка 350 особей) находок костей австралопитеков и близких к ним форм, сделанных Дартом, Брумом, Робинсоном, Шеперсом, Тобайасом, Лики и другими. Что было делать ученым умам перед парадом этих существ? Считать их животными ‒ хоть двуногими, но дочеловеческой природы? Яа, по инерции иные исследова- «2 См.: Гремяцкий М.А. Разгадка одной антропологической тайны // Советская этнография. М., 1954, ¹1.  73 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет бз' См.: Dart R. ТЛе osteodontokeratic culture of «Australopithecus Prometheus» // Transvaal Museum Memoirs. N10. Каре Town, 1957. 64Лучшие сводки всей совокупности ископаемых данных по археоантропам и палеоантропам, принадлежат M.И. Урысону. См.: Урысон М.И. Питекантропы, синантропы и близкие им формы гоминид// Ископаемые гоминиды и происхождение человека. Труды Института этнографии. Новая серия, т. 92. М., l 966; он же. Начальные этапы становления человека // У истоков человечества. М., 1964; он же. Некоторые проблемы антропогенеза в свете новых палеоантропологических открытий // Антропология (серия «Итоги науки»). М., 1970. тели еще понимали их так. Их обильные останки предполагали объяснять тем, что на них охотились и их пожирали вышестоящие древние люди, которые и оставили тут следы своих костров и свои каменные орудия. Но это не получило широкого признания, да и не было уже в 20 ‒ 30-х годах и позже надобности в исходной посылке: ведь теперь все свыклись с мыслью, что в обезьяньем теле может гнездиться человеческий дух. Особенно надежным внешним проявлением его внутреннего присутствия все единодушное считались находки близ этих останков хоть самым грубым образом оббитых камней, а также костей убитых и съеденных животных. Поэтому как-то легко сжились с мыслью, что питекантропы как и синантропы (позже еще атлантропы и т.п.) — это лишь условная номенклатура, а на деле обезьянолюди растаяли: раз каменные орудия, раз охота на антилоп, раз огромный слой пепла — значит люди. Точно так же, хоть подчас и спорно, но подыскались каменные орудия для родезийского человека, для презинджантропа и др. Сложнее оказалось дело с австралопитеками. Не то беда, что у них объем мозга и его строение (по внутреннему очертанию черепа ‒ эндокрану) в общем такие же, как у шимпанзе или гориллы, а то, что при них не оказалось каменных орудий. Правда, именно это дало P. Дарту повод выдвинуть остроумную концепцию по поводу генезиса орудий вообще: древнейшие орудия и должны быть не каменными, а из рогов, зубов, костей животных, так как человек начинает с того, что мобилизует в своих руках все те виды орудий, которыми природа снабдила животных, — он этим становится сверхживотным. Австралопитеки, доказывал Дарт, убивали животных, кости которых с ними найдены, всем оружием, каким только убивали друг друга какие-либо животные '. Позже каменные орудия являлись долгое время всего лишь подражанием клыку, челюсти, рогу и т.п. Эта теория однако не получила признания археологов, она ослабляла их опору на главный источник — изделия из камня. И вот логика ликвидации обезьяночеловека привела к почти единодушному признанию австралопитековых просто обезьянами особым подсемейством или, согласно другим, семейством рядом с высшими антропоморфными обезьянами, семейством, характеризующимся двуногостью вертикальным положением. От них отделили лишь немногих, как презинджантропа, не отличающихся существенно по морфологии, но изготовлявших грубейшие орудия «олдовайского» типа из гальки: эти признаны опять-таки не обезьянолюдьми, а людьми, может быть, первыми людьми, под названием Ното habilis «человек умелый». Здесь нет необходимости излагать дальнейшую последовательность палеоантропологических находок, столь обильных и важных в 40 ‒ 60-х годахб4. Они край- 
74 Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» не осложнили вопросы систематики и эволюции, в частности и в особенности всю проблему палеоантропов (неандертальцев), добавив к «классической» западноевропейской форме, пополнившейся рядом новых находок, например Монте-Чирчео, по крайней мере еще четыре формы: 1) ранние западноевропейские неандертальцы с пресапиентными чертами (Штейнгейм, Крапина, Саккопасторе, Сванскомб, Фонтешевад,Монморен); 2) переднеазиатские «прогрессивные» палеоантропы (Схул, Табун, Шанидар и др.); 3) поздние южные примитивные палеоантропы (Брокен-Хилл, Салданья, Ньяраса, Нгандонг, Петралона); 4) еще более поздние «переходные» палеоантропы (Подкумок, Хвалынск, Новоселки, Романковка и др.). Однако самоновейшая история науки об антропогенезе уже не имеет дела с проблемой, которой посвящена данная глава, с проблемой обезьяночеловека, Эта проблема словно осталась навсегда позади. Пройденный за 100 лет путь можно охарактеризовать как путь трудного выбора между двумя приемами мышления о становлении человека. Делать ли упор на «пробел» между обезьяной и человеком или на то, что «пробела» нет, ‒ есть прямое обезьянье наследие в человеке и прямой переход от одного к другому. Если Геккель и Фохт думали заполнить «пробел», пододвинув телесно животное к человеку, т.е. путем гипотезы о животном, телесно стоящем к человеку много ближе, чем обезьяны, то Дарвин задумал уничтожить сам «пробел», пододвинув животное к человеку психически. У Геккеля — Фохта бессловесное и неразумное животное, у Дарвина — животные наделены разумом и чувствами человека. Долго колебались чаши весов перевесила отрицающая «пробел» между обезьяной и человеком. Но получилось нечто противоположное и замыслу Дарвина: между обезьяной и человеком — скачок, перерыв; это уж даже не пробел в эволюционной цепи, а пропасть между двумя субстанциями. Сегодняшняя буржуазная наука об антропогенезе ‒ соединение эволюционизма с картезианством. Но оно невозможно, и картезианство, раз проникнув в дом, понемногу заполняет его снизу доверху. Поясним это на примере, уже не раз цитированном выше проф. Сорбонны А. Леруа-Гурана, считающегося чуть ли не материалистом. Он насмешливо хоронит в наши дни так долго туманивший взор антропологии «психотический многовековой комплекс обезьяночеловека». Этот образ, утверждает профессор, восходит в сферу подсознания, к болезненным фантазиям, измышляет ли его палеонтолог или простонародье. Леруа-Гуран опирается на разоблачение подделки пильтдаунского человека, но, к сожалению, и на кратковременную ошибку Лики, приписывавшего в то время зинджантропу (австралопитеку) галечные орудия. Это открытие Лики, полагает ЛеруаГуран, есть подлинный переворот, ибо оно заставило, наконец, упразднить из теории происхождения человека этот вредный миф об обезьяночеловеке. «Обезьяночеловек Габриеля Мортилье теперь стал известен, но он не имеет ничего общего со своей моделью. При всех анатомических следствиях, подразумеваемых предметом, это человек с очень малым мозгом, а вовсе не сверхантропоид с большой черепной коробкой», «Ситуация, созданная вертикальным положением у людей, представляет воистину этап на пути от рыбы к гомо сапиенс, но она никоим образом не предполагает, чтобы обезьяна в этом играла роль промежуточного реле. Общность истоков  75 /лава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет II. Восстановление идеи Весь рассказ о столетней судьбе идеи обезьяночеловека велся для того, чтобы предложить вывод, обратный тому, который вынес этот суд науки. Не подтвердил ли весь материал об ископаемых гоминидах идею, что между ископаемыми высшими обезьянами, вроде дриопитека, рамапитека, удабнопитека, проконсула, и человеком современного физического типа, т.е. человеком в собственном и единственном смысле, расположена группа особых животных: высших прямоходящих приматов? Ни Геккель, ни Фохт, ни Мортилье не могли и подозревать, что они так многообразны, как знаем мы сейчас. От плиоцена до голоцена они давали и боковые ветви, и быстро эволюционировали. Высшая форма среди них, именуемая палеоантропа- "1eroi-Gourhan А. Ibid, р. 38 ‒ 39, 32, 27, 34. и обезьяны, и человека мыслима, но с того момента, как установилось вертикальное положение, нет больше обезьяны, а тем самым и получеловека» 5. В этом некрологе обезьяночеловеку все звучит в высшей степени неубедительно. Оставим даже в стороне мнимый «переворот», связанный с открытием зинджантропа. Но легко видеть, что неумолимая логика привела Леруа-Гурана к парадоксам: защищая отвлеченную эволюцию «от рыбы до гомо сапиенс», он фактически пренебрегает ролью обезьяны в происхождении человека; отгораживая человека чисто морфологическим признаком появлением прямохождения, он в то же время пренебрегает морфологией головы и мозга. Подведем итог. С того момента, как от дарвинизма в вопросе о происхождении человека остался лишь тезис, что человек произошел от обезьяны без промежуточного зоологического звена, дарвинизм в «вопросе всех вопросов» был побежден, ибо между обезьяной и человеком могло уместиться уже только чудо, либо требовалось что не лучше ‒ перенесение на обезьяну (и других животных) всех основных психических свойств человека. Первый же факт, извлеченный из-под земли, а именно костяк яванского питекантропа, стал могилой истины: отныне между учеными речь шла не о существах физически почти подобных человеку, но лишенных речи, разума и социальности, а лишь о пропорциях сочетания физических признаков обезьяны и человека. Реформа коснулась не биологии, а преимущественно теологии: было признано, что акт чуда, в том числе акт творения, можно мыслить как протяженный во времени. Почему бы ему свершиться обязательно мгновенно? Удобное выражение «постепенно» придало теологии кокетливую улыбку в адрес эволюционизма. Последний принял ее, смущенно опустив глаза. Теологи объявили, что дарвинизм не противоречит в корне христианству. Почему бы нет? Бог мог предпочесть использовать время, т.е. совершить творение не готового человека, а зародыша, из которого тот необходимо разовьется. Яля этой роли он мог предпочесть питекантропа или презинджантропа, а то и австралопитека. Это отнюдь не последний крик моды зарубежной богословской мысли. Именно таким аргументом защищали дарвинизм от нападок твердолобых ревнителей религиозных истин сторонники тонкого компромисса даже в России 70-х гг. XIX в. (А.К. Толстой"'). 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ми, в свою очередь, как мы видели, весьма полиморфная, вся в целом и особенно в некоторых ветвях по строению тела, черепа, мозга в огромной степени похожа на человека. Низшая форма, австралопитеки, напротив, по объему и строению мозга, по морфологии головы в высокой степени похожа на обезьян, но радикально отличается от них вертикальным положением. Переведем это на язык зооморфологической систематики или таксономии. Внутри отряда приматов мы выделяем новое семейство: прямоходящих, но бессловесных высших приматов. В прежнем семействе Hominidae остается только один род ‒ Homo, представленный единственным видом Ното sapiens. Ero главное диагностическое отличие (цереброморфологическое и функциональное) принимаем по Геккелю — «дар слова». На языке современной физиологической науки это значит: наличие второй сигнальной системы, следовательно, тех новообразований в коре головного мозга (как увидим ниже, прежде всего в верхней лобной доле), которые делают возможной эту вторую сигнальную систему. Напротив, новое выделенное семейство, которое будем называть «троглодитиды» (Troglodytidae), морфологически не специализировано, т.е. оно представлено многими формами. Что касается возможного названия «питекантропиды» (Pithecanthropidae от Pithecanthropus, предложенного Геккелем), то недостаток этого термина я вижу в том, что выражение «обезьяночеловек» снова и снова порождает представление о форме, служащей всего лишь каналом между обезьяной и человеком или их смесью. В этом отношении гораздо лучше термин «троглодитиды» (от Troglodytes, предложенного Линнеем), да и правило приоритета впервые предложившего названия будет в этом случае соблюдено. Диагностическим признаком, отличающим это семейство от филогенетически предшествующего ему семейства понгид (Pongidae — человекообразные обезьяны), служит прямохождение, т.е. двуногость, двурукость, ортоградность, независимо от того, изготовляли они орудия или нет. В семействе этом, по-видимому, достаточно отчетливо выделяется четыре рода: 1) австралопитеки, 2) археоантропы~~, 3) палеоантропы~~, 4) гигантопитеки и мегантропы. Латинские имена этих родов ‒ забота для систематиков. Здесь я только набрасываю схему~в. Каждый из четырех указанных родов делится на известное число видов, подвидов, разновидностей. Так, третий род, т.е. палеоантропы, в широком смысле неандертальцы, в свою очередь может быть разделен, вероятно, на виды: 1) южный (родезийского типа); 2) классический (шапелльского типа); 3) пресапиентный (штейнгеймско-эрингсдорфского типа); 4) переходный (палестинского типа). В родословном древе приматов в миоцене от низших обезьян ответвилось семейство антропоморфных обезьян-понгид. На современной поверхности оно представлеНо четырьмя родами: гиббоны (обычно выделяемые в особое семейство), орангута- 66 Постоянно встречающееся в нашей литературе написание «архантропы» для русского языка неправильно, так как означает в таком виде не «древнейшие люди», а «главные люди» наподобие «архангел», «архитектор». 6~ Археоантропов и палеоантропов можно, вероятно, рассматривать и как два подрода единого рода. 68 Более строгое краткое изложение этой систематики см.: Поршнев Б.Ф. Троглодитиды и гоминиды в систематике и эволюции высших приматов //Яоклады АН СССР М., 1969, т. 188, №1.  77 Глава 2. Идея обеэьяночеловеаа на протяжении ста лет «»См.: гребец Г.Ф. О систематике н номенклатуре ископаемых форм человека // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М., 1948, вып. ХХШ. См. дополнение, ны, гориллы и шимпанзе. В плиоцене от линии антропоморфных обезьян ответвилось семейство троглодитид. От линии троглодитид (гоминоидов) в верхнем плейстоцене ответвилось семейство гоминид, в котором тенденция к видообразованию не получила развития и которое с самого начала и на современной поверхности представлено лишь видом Homo sapiens, или «неоантропов», подразделяемых на еископаемых» и «современных». Таксономический ранг семейства для последнего оправдан огромной биологической значимостью такого новообразования, как органы и функции второй сигнальной системы. Необычайно быстрый темп оформления этого ароморфоза (разумеется, на базе благоприятных вариаций у предковой формы, т.е. у поздних палеоантропов) заставляет предполагать механизм отбора, напоминающий искусственный отбор. 3а сто лет питекантроп Геккеля ‒ Фохта в самом деле из гипотетической мысленной модели стал целым семейством троглодитид, обильно разветвленным, представленным множеством ископаемых находок. Геккелевского обезьяночеловека просто не узнали и не признали. Относили к обезьянолюдям лишь морфологическую биссектрису между обезьянами и людьми, а потом и эту скудную идею отбросили. Но, видимо, пришло время сказать: столетним трудом археологов и антропологов, помимо их сознания, открыто обширное семейство животных видов, не являющихся ни обезьянами, ни людьми. Они все не обезьяны, так как являются прямоходящими, двуногими, двурукими, тогда как обезьяны являются четверорукими (или, если угодно, четвероногими). Но вопреки Леруа-Гурану быть двуногим еще далеко не значит быть человеком. Троглодитиды, включая неандертальцев (палеоантропов), абсолютно не люди. Давайте смотреть на них такими же глазами, какими предшествовавшие поколения зоологов смотрели на антропоидов, или антропоморфных обезьян: здесь аккумулируются известные биологические предпосылки очеловечения, но здесь еще нет очеловечения. Некие потрясения наблюдаются только среди части неандертальцев в относительно позднюю пору их существования, но пока мы отвлечемся от этого. К числу аргументов в пользу такого выделения Ното sapiens в отдельное семейство, а всех троглодитид (питекантропид) ‒ в другое семейство, относятся и соображения тех антропологов, в особенности Г.Ф. Дебеца, которые давно предлагают высоко таксономически поднять границу между всеми ископаемыми гоминидами, с одной стороны, и Ното sapiens с другой стороны. Поскольку традиционно со времен Линнея «человек» (Ното) поставлен таксономически на уровень рода, по Г.Ф. Яебецу, надлежит разделить два подрода: 1) современный человек (один вид — Ното sapiens) и 2) ископаемый человек (питекантроп), включающий два вида: 1. Ното (Pithecanthropus) neanderthalensis и 2. Ното (Pithecanthropus) erectus, — каждый из которых делится на подвиды. Эту свою классификацию Г.Ф. Дебец обосновывает подробным анализом краниометрических признаков, а также археологических данныхб~. Как легко видеть, предлагаемая мною классификация формально близка к 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) м данной и может опереться на все ее аргументы, но поднимает на одну ступень выше таксономический ранг разделения человека и «питекантропов». Ведь принципиально важно лишь одно: сохранить человека в отряде приматов. Однако, по моему предложению, семейство троглодитид (питекантропид) включает всех и любых высших прямоходящих приматов, в том числе и тех, которые не изготовляли и не использовали искусственных орудий. Принимаемое ныне на практике за основу классификации наличие или отсутствие сопровождающих каменных орудий противоречит принципу чисто морфологической систематики видов. Отсюда легко усмотреть принципиальное различие между классификацией Г.Ф. Дебеца и моей. Оно состоит в том, что я не отношу семейство троглодитид к людям. В пользу этого приведу еще один косвенный аргумент. Прогрессивная научная антропология развилась и сложилась в настойчивой борьбе с той псевдонаукой, которая называется расизмом. Здесь важную роль сыграло опровержение полигенизма: представления, что живущие на земле человеческие расы являются различными видами. Единственно научным является моногенизм. Наука считает все ныне живущее на земле человечество единым биологическим видом Ното sapiens. Аксиома: нет человека, принадлежащего к другому биологическому виду. Признавая эту аксиому для настоящего времени, непоследовательно было бы поколебать ее для прошлого, признав людьми существа других биологических видов ‒ археоантропов и палеоантропов (неандертальцев). Наконец еще и еще раз: все эти возрожденные в научном сознании обезьянолюди ничуть не обезьяны и ничуть не люди. Они животные, но они не обезьяны. Однако этот тезис встречает то кардинальное возражение, которое фигурировало и у Ляйеля, и у Мортилье еще сто лет назад: раз от них остались обработанные камни, значит, они люди. Так, в вузовском учебнике «Антропология» читаем в императивной форме: «Древность человека. При разрешении этого вопроса следует основываться на определении человека как существа, производящего орудия труда. Древность человека, таким образом, это древность его орудий >хп 70 Такая уверенность предполагает либо очень определенное конкретное знание, для какого именно «труда» изготовлялись эти каменные «орудия», либо, наоборот, неконкретные умозрительные постулаты. Но определенности нет: ведь ничего не удавалось пока реконструировать, кроме совсем другой и ограниченной стороны, а именно не характер труда этими орудиями, а характер труда по изготовлению этих орудий. Главное же: для чего? Как они использовались? Мировая наука за сто с лишним лет предложила лишь немного легко опровержимых допущений: для изготовления с их помощью деревянных орудий охоты и копания, для «универсальных трудовых функций» и т.п. Эта неопределенность и ненадежность исключает познание экологии троглодитид ‒ их положения в природной среде. касающееся включения во второй подрод также вновь открытых низших форм: Дебеи/.Ф. Новые данные о соотношении галечной индустрии австралопитековых обезьян и древнейших людей // Советская этнография. М., 1964, №5. 7О Рогинский Я.Я., Левин М.Г. Антропология. Издание 2-е. М, ! 963, с. 283.  79 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет " См.: Звегинцев В.А. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968, с. 82. Автор этих строк подробно разработал разгадку, дающую ключ к экологии всего семейства троглодитид и ее вариантов на разных уровнях его эволюции ‒ в главах 6, 7 и 9х"~. Яля выделения же Ното sapiens в особое семейство, более того, в качественно и принципиально новое явление служат другие аргументы. Ход развития современной психологической науки вплотную привел ее к необходимости значительно углубить и уточнить понятие человеческой деятельности. Здесь достигнуты немаловажные успехи. Попробуем подойти к антропогенезу с точки зрения теории деятельности. Примем как исходный тезис В.А. Звегинцева: человек говорит, мыслит и действует, все это вместе составляет его деятельность. Иными словами, триада деятельности человека включает мышление, речевое общение и поведение (понимая здесь под словом «поведение» его действия за вычетом мышления и речевого общения). Этой триаде в свою очередь соответствует триада качеств языка: интегрировать и синтезировать опыт, воплощать мысль, осуществлять общение. Члены каждой из этих триад находятся во взаимозависимости между собой, т.е. каждый носит следы прямых воздействий со стороны других членов7'. Проблема антропогенеза безжалостно требует указать, что первичнее в этой триаде компонентов, составляющих деятельность современного человека. По первенству, отдаваемому одному из трех, можно в известном смысле разделить направления научной мысли B «вопросе всех вопросов» происхождения человека, его отщепления от мира животных. 1) В начале была мысль такова исходная концепция, долго царившая в умах и еще не отступившая по сей день. Величайшая подделка в истории естествознания, «пильтдаунская находка», ‒ соединение обезьяньей челюсти вместе с вполне «мыслящим» черепом, призвана была засвидетельствовать эту истину; эоантроп, т.е. человек зари, это обезьяна, обретшая дар человеческой мысли, — остальное пришло как следствие. Но откуда взялся этот дар? Или воля божества или гистогенная лавина стремительное разрастание головного мозга. 2) В начале было дело, провозгласили и настаивают противники. Само увеличение и усложнение мозга следствие новых действий рук, качественно нового поведения организма в среде. Это выглядит «ужасно материалистично>, но, как увидим, страдает неисправимым индивидуализмом: очеловечилась особь, каждая особь по отдельности. 3) В начале было слово. Библейское изречение тут ни при чем: переведя на язык нейрофизиологии, скажем «вторая сигнальная система». На языке психологии и лингвистики речевое общение. Это относительно самое молодое, самое перспективное из трех направлений. Оно стоит перед огромными исследовательскими трудностями. Подчас кажется, что во избежание односторонности следует включить речь в более широкий спектр факторов, детерминирующих в генезисе всю специфически человеческую деятельность. И все же невозможно согласиться с попытками в таком духе переосмыслить могучую мысль А. Валлона со стороны его ученика Р. Заззо, поддержанными у нас 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Л.И. Анцыферовой. Валлон писал, что годовалый ребенок не может соперничать с обезьяной, так как в практическом интеллекте обезьяны гораздо больше моторной ловкости, чем у него. Опыты дали возможность проследить за развитием интеллекта у ребенка до 14 ‒ 15 лет. В промежутке между обезьяной и этим ребенком происходит резкое изменение уровня, а именно когда ребенок начинает говорить. Однако в начале это изменение не во всем в пользу ребенка72. Если Валлон видел дисконтинуитет, поистине катастрофу между доречевым и речевым возрастом ребенка, то Заззо усматривает социальность ребенка от момента его рождения, даже в утробном периоде. По Заззо, «отношение с другими» новорожденного является не просто физиологическим, а в принципе тем же самым, которое и позже, изменяясь, будет изменять и развивать психику ребенка. По оценке Л.И. Анцыферовой, эти положения Заззо нацеливают психологов на разработку недостаточно доселе привлекавшей их проблемы доречевых форм общения ребенка со взрослыми, которые, якобы обогащаясь и совершенствуясь, продолжают сохранять свое значение на протяжении всей жизнитз. Это стирание решающей грани между речевой и доречевой детерминацией жизнедеятельности представляется мне шагом назад не только от Валлона и Выготского, но даже от Жанэ, Дюркгейма, Блонделя или Гальбвакса. Эти последние психологи с большей или меньшей последовательностью говорили о социальной детерминированности, т.е. детерминированности человеческим общением психики индивида: анализа и синтеза в восприятии, мышления, памяти, воли, эмоций. Если Дюркгейм говорит, что это всеопределяющее общение людей непременно совершается через посредство некоторого материального звена — речевого или мимического движения, то Л.И. Анцыферова противопоставляет ему крайне неясное «но>: «Но общение людей в трудовой, созидательной деятельности, пишет она, опосредствованность обществом отношения человека к природе, социальная природа самой практической деятельности человека — все это остается за пределами анализа Дюркгейма»~~. «Все это» как раз никак нельзя противопоставить речевому механизму общения, ибо евсе это» осуществляется через речь. Есть физиологи и представители других дисциплин, утверждающие, что сложнейшим и важнейшим объектом современной науки является индивидуальный мозг, в том числе рассмотренный в его развитии от низших животных до мозга человека. Действительно, последний характеризуется не только цифрой «10 ‒ 15 миллиардов нервных клеток», не только глубокой сложностью каждой из них, не только их специализацией и системами, но и необозримо многообразными связями между ними внутри целого мозга. И все-таки, что до человеческого мозга, то его действие в каждый данный момент определяется не одной величиной этих внутренних взаимосвязей. Нет, здесь недостаточно работу отдельной нервной клетки возвести в огромную и-ную степень, но в отличие от животных и работа каждой такой системы, т.е. мозга, должна быть возведена в не менее огромную и-ную степень, будучи ~2 См.: Валлон А. От действия к мысли. М., 1956, с. 90. 7З См.: Анцыферова Л.И. Анри Валлон и актуальные проблемы психологии // Вопросы психологии. М., 1969, №2 с. 189. 74 Гам же, с. 187.  81 Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет " Павлов И.П. Условный рефлекс // Павлов И.П. Полное собрание сочинений. Издание 2-е, дополненное. Т. 111, кн. 2. М. ‒ Л., 1951, с. 336. '«Бернал Дж. Электронная машина ‒ придаток мозга // Возможное и невозможное в кибернетике. М., 1963, с. 73. " Um. по: Звегинцев В.A. Теоретическая и прикладная лингвистика.М., l968, с. 20. "См.: Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. Л., 1969. Г1оследнее российское издание: Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. 3-е изд. СПБ., 2001. '9 См.: Барнетт А. Род человеческий. М., 1968. помножена на работу предшествовавших и окружающих человеческих мозгов. Эта связь между мозгами осуществлялась и осуществляется только второй сигнальной системой речевым общением. Может показаться, что есть и иные каналы психической связи между людьми кроме речи и мимики. Это прежде всего аппарат автоматической имитации действий и звуков. Этот аппарат отнюдь не специфичен для человека, мало того, если у человека он ярко выражен в раннем онтогенезе (и подчас в патологии), то как раз развитие речи сопровождается ero торможением и редуцированием, так что в основном он уступает место сознательному выбору объекта для подражания. Далее, психологам подчас кажется, что школой социализации человека в онтогенезе служит уже само употребление предметов, изготовленных другими людьми и подсказывающих своей структурой, как ими орудовать. Указывают, что колыбель, соска, пеленки, искусственное освещение ‒ все это вовлекает ребенка в человеческий мир, научая его действиям с этими продуктами чужого сознания, чужого труда. Однако идея о таком канале социализации иллюзорна. Ведь домашние животные или даже пчелы осваивают пользование предметами человеческого изготовления и употребления, тем более созданные для них кормушки, ходы, лазы, ничуть не делаясь от этого социальными. И.П. Павлов писал: «Слово сделало нас людьми»т5'. К сожалению, редакторы БСЭ, для которой это было написано, предпослали: «Труд и связанное с ним слово... », исказив первоначальную мысль Павловах'~. Дж. Бернал пишет: «Язык выделил человека из всего животного мира»т~. Кибернетики, бионики и семиотики одни согласны с этим, другие несогласны. Что до лингвистов, они давно понимают, что это так. Вот, например, что писал в конце своей жизни Л. Блумфильд в статье «Философские аспекты языка»: «Позвольте мне выразить уверенность, что свойственный человеку своеобразный фактор, не позволяющий нам объяснить его поступки в плане обычной биологии, представляет собой в высшей степени специализированный и гибкий биологический комплекс и что этот фактор есть не что иное, как язык... Так или иначе, но я уверен, что изучение языка будет тем плацдармом, где наука впервые укрепится в понимании человеческих поступков и в управлении ими~ . К сожалению, психология и антропология в общем далеки от такого убеждения. В содержательной синтетической книге Б.Г. Ананьева7" этому ядру человека, его речевому общению и речевой деятельности в сущности не нашлось места, хотя и упоминается о важности палеолингвистики для изучения антропогенеза. А в синтетической книге по антропологии А. Барнетта~~ нет и 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» такого упоминания; тут ядра человеческого рода ‒ его речевой коммуникации вовсе нет. В разных книгах по антропогенезу эта тема, конечно, в той или иной мере трактуется, однако никогда не на переднем плане и частенько не слишком-то профессионально"~. На последнем, ЧП1 Международном конгрессе по антропологии и этнологии (Токио, 1968 г.) лишь американский антрополог Каунт"о' и автор этих строк" посвятили свои доклады нейрофизиологическим аспектам происхождения речи («фазии», по терминологии Каунта) и настаивали на невозможности дальнейших исследований антропогенеза вне этой проблематики. Задача состоит в том, чтобы определить, во-первых, что именно мы понимаем под речью, речевой деятельностью, фазией; во-вторых, установить тот этап в филогенезе человека, к которому это явление (а не накопление его предпосылок) может быть приурочено. По первому вопросу ограничимся здесь следующей формулой, однозначно отграничивающей человеческую речь от всякой сигнализации или, если угодно, коммуникации и животных, и машин. Специфическое свойство человеческой речи наличие для всякого обозначаемого явления (денотата) не менее двух нетождественных, но свободно заменимых, т.е. эквивалентных, знаков или сколь угодно больших систем знаков того или иного рода. Их инвариант называется значением, их взаимная замена объяснением (интерпретацией). Эта обмениваемость (переводимость, синонимичность) и делает их собственно «знаками». Ничего подобного нет в сигналах животных. Оборотной стороной того же является наличие в человеческой речи для всякого знака иного вполне несовместимого с ним и ни в коем случае не могущего его заменить другого знака. Эту контрастность можно назвать антонимией в расширенном смысле. Без этого нет ни объяснения, ни понимания. По второму вопросу о филогенетической датировке появления речи данные эволюции мозга и патологии речи свидетельствуют, что речь появляется только у Ното sapiens" . Более того, можно даже отождествить: проблема возникновения Ното sapiens ‒ это проблема возникновения второй сигнальной системы, т.е. речи. На предшествующих уровнях антропогенеза каменные «орудия» и другие остатки жизнедеятельности ничего не говорят психологу о детерминированности этой деятельности речью. Напротив, еорудия» нижнего и среднего палеолита среди одной популяции своей стереотипностью в масштабах не только поколения, но сотен и тысяч поколений говорят о полной автоматизированности действий при их изготов- «~'Count Е.W. On the Biogenesis of Phasia // Proceeding of ЧИ1-th International Congress of Anthropology & Ethnology Science. Vol. I. Anthropology. Tokyo and Kyoto, 1969. 8' Porchnev В,F. Les aspects anthropolog6nethiques de la physiologic de liactivit6 nerveus supdrieure et de Ia psychologic. // Proceeding of ЧШ-th International Congress of Anthropology & Ethnology Science. Чо!. I. Anthropology. Tokyo and Kyoto, f969. 82 Некоторые лингвисты своими методами обосновывают такую же датировку: Ginneken, 1.1.А. оап. 1 а reconstruction typoiogique des langues archaiques de Гnumanite // Verhandeiingen der Koninkiijke Nederlandse Akademie van Wetenschappen. Dl. 44, по 1, Amsterdam, 1939; Pumphrey R.1. The Origin of Language. Liverpool, 1951; Paguet R.А.S. The Origin of Language with Special preference to the Paleolithic Age // Cahiers d'Histoire Mondiaie. Paris, UNESCO, f953, vol. 1, _#_s 2, oct.  83 Глава 2. Идея обезьяночеловеки на протяжении cma лет "3' См.: Он же. О построении движений. М., l 947; Бернштейн H.А. Очерки но физиологии движений и физиологии активности. М., 1966 "4 A1organ L.-H. The American Beaver and his Works. Philadelphia, 1868. "'CM. Маркс К. Капитал. Т. ! // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 23. М., l960, с. 338 (Примечание). "6 Маркс К. Введение [к работе «К критике политической экономии»] // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 12. М., 1958, с. 710. лении. Отдельные экземпляры каждого типа варьируются по ходу изготовления в зависимости от изломов, получившихся на камне, но не более чем варьируется комплекс наших движений при осуществлении ходьбы, бега, прыганья в зависимости от малейших различий грунта, посредством механизма обратной коррекции, ‒ как показано Н.A. Бернштейном в исследовании о построении движенийю'. Изготовление того или иного набора этих палеолитических камней было продуктом автоматической имитации соответствующих комплексов движений, протекавшей внутри той или иной популяции. Медленные спонтанные сдвиги в этой предчеловеческой технике вполне укладываются в рамки наблюдений современной экологии и этологии над животными. Для тех видов жизнедеятельности животных, когда последними изготовляются материальные посредствующие звенья между собой и средой Маркс и Энгельс употребляли понятие инстинктивного (в противоположность сознательному) животного труда. Действительно, если тут и говорить о труде, то он качественно отличен от человеческого труда. Это два разных понятия. Морган, исследования которого о доисторическом обществе Маркс и Энгельс так высоко оценили, был также и автором книги «Бобры и их труд» '. Такое словоупотребление было тогда распространено. По представлению Энгельса, у животных предков человека — «грядущих людей» (die werdenden Menschen) труд в этом биологическом смысле возник за многие тысячи лет до речи, а общество возникло еще много позже, чем речь. Как известно, Маркс высмеял инструментализм Б. Франклина, назвав его популярный афоризм: «Человек есть животное, изготовляющее орудия»"~', характерным для века янки"5. Это «точка зрения обособленного одиночки...»"6 Что же такое труд как специфически человеческая деятельность в понимании Маркса в противовес Франклину? «Мы предполагаем труд в такой форме, в которой он составляет исключительное достояние человека. Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально. Человек не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю. И это подчинение не есть единичный акт. Кроме напряжения тех органов, которыми выполняется труд, в течение всего времени труда необходима целесообразная [целенаправленная. ‒ Б.П.] воля, выражающаяся во внимании, и притом необходима 
84 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» 'гем более, чем меньше труд увлекает рабочего своим содержанием и способом исполнения, следовательно чем меньше рабочий наслаждается трудом как игрой физических и интеллектуальных сил [по терминологии психологов, чем менее он "аутичен". ‒ Б.П.]». Маркс указывает следующие «простые моменты> труда и именно в следующем порядке: 1) целенаправленная деятельность, или самый труд, 2) предмет труда, 3) средства труда"~. «Итак, в процессе труда деятельность человека при помощи средства труда вызывает заранее намеченное изменение предмета труда. Процесс угасает в продукте... Труд соединился с предметом труда» ". Здесь сто лет тому назад начертана программа для антропологии, для учения о переходе от животных к людям. К сожалению, развитие этой дисциплины пошло не в сторону сближения с наукой психологией. Что «самый труд» характеризуется наличием у человека сложного отличительного феномена цели, или намерения ‒ осталось вне исследования; все внимание было устремлено на рассмотрение костных останков наших ископаемых предков в комплексе с данными археологии о материальных остатках их жизнедеятельности. Подразумевалось, что форма камня, измененная их руками, свидетельствует о соответствующем замысле, о цели, хотя никто не говорит о замысле или цели птицы построить гнездо. Категория «цель деятельности» не была предметом анализа антропологов. Между тем деятельность, подчиненная цели, есть свойство сознанияв, а сознание, по словам Маркса, «с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»~~. Целеполагание как психическое свойство не прирождено индивиду. Сознательная цель труда по той причине определяет действия работающего как закон, которому он должен подчиняться, как внешний фактор по сравнению с аутичной жизнедеятельностью, что она, сознательная цель, есть интериоризованная форма побудительного речевого обращения, команды, инструкции. Аутоинструкция может заменять инструкцию, данную другим лицом, от этого она не утрачивает своей генетически речевой природы. Правда, известный физиолог академик П.К. Анохин широко пользуется словом «цель» применительно к высшей нервной деятельности животных. Думается, могущество павловской физиологии состоит в том, что она ограничила себя применительно к животным понятием «причина». Говорят, что цель ‒ это тоже причина, раз она вызывает действия. У человека да, но без механизма речи нам не найти ее собственную причину. Что до животных, то выражение Н.А. Бернштейна «модель потребного будущего»9' неточно, порождает недоразумения, ибо на деле речь идет о ~модели потребного прошлого», т.е. о воспроизведении животным уже имев- 8' См.: Маркс К. Капитал, т. 1. Там же, с. 189. ss Там же, с. 191 ‒ 192. »» Удачные формулировки см. в статье: Шогам А.H. Проблема сознания и психологическая модель личности // Проблемы сознания. Материалы симпозиума. М., 1966, с. 196, 201. ~ Маркс К, Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К, Энгельс Ф. Там же. Т. 3. М., 1958, с. 29. ~' См.: Бернштейн H.À. Очередные задачи нейрофизиологии в свете современной теории биологической активности // ХЧП1 международный психологический конгресс. Симпозиум 2. Кибернетические аспекты интегральной деятельности мозга. М., 1966, с. 113.  85 Глава 2. Идея обезьяночеловека на иротяжении cma лет 92См.: Крушинский Л.В. Экстраполяция и ее значение для изучения элементарной рассудочной деятельности у животных // Успехи современной биологии. М., 1967, т. 64, вып. 3 {6). "CM. Афанасьев В.Г. Об управлении высшим организмом // Вопросы философии. М., l 969, №5. «4 Чуприкова И.И. Слово как фактор управления в высшей нервной деятельности человека. М., 1967, стр. 308. 9' См.: Лурия А.P., Яветкова Л.С. Нейропсихологический анализ решения задач. Нарушения процесса решения задач при локальных поражениях мозга. М., 1966. шей место реакции, но коррегируемой применительно к частично отличающимся обстоятельствам. Сконструировать будущее, новую задачу животному нечем. Оно способно «предвидеть» лишь то, что уже было (сюда относится и экстраполяция~2). Если же ситуация ни в малейшей степени не соответствует прошлому опыту, животное не может создать программы действия~з. Только у людей есть история, потому что она цепь «моделей потребного будущего». Видимо, когда говорят об антиципации (предвосхищении), соединяют вместе два разных явления: открытие (обнаружение какого-то ряда или подобия) и изобретение (построение нового плана действий или предметов). Животное может многое «открыть» в вещах сверх взаимосвязи простых компонентов, например отношение их величин или светлости, но это всегда лишь поиск повторяемости ‒ узнавание «того же самого» под изменившейся видимостью. Изобрести же, т.е. предвосхитить несуществовавшее прежде, можно только посредством того специального инструмента, который назван второй сигнальной системой. Ведущую тенденцию современной общей психологии, как и физиологии высшей нервной деятельности человека, хорошо резюмируют слова Н.И. Чуприковой: «Создается впечатление, что те явления, которые в психологии называют произвольным вниманием, избирательным и сознательным восприятием, волей или памятью, в действительности не есть какие-то особые раздельные явления или процессы, но скорее разные стороны или разные аспекты одного и того же процесса второсигнальной регуляции поведения» . Материалисту нечего бояться вывода, что человеческая деятельность налицо только там, где есть «идеальное» цель, или задача. Исследуя материальную природу этого феномена, мы находим речь. Подымаясь от речевого общения к поведению индивида, мы находим, что речь трансформируется в индивидуальном мозге в задачу, а задача детерминирует и мышление, и практическую деятельность. В связи с задачей происходит вычленение одних условий и игнорирование других в любом интеллектуальном и поведенческом акте у человека. Экспериментальные данные свидетельствуют, что это преобразование речи в задачу (команду или намерение), задачи в мыслительное или практическое поведение совершается в лобных долях коры головного мозга; больные с поражениями лобных долей не могут удержать задачу"'. Тем самым поведение этих больных не может удовлетворять приведенному Марксову определению процесса труда. А как известно, наибольшее морфологическое преобразование при переходе от палеоантропа к Ното sapiens (неоантропу) совершилось именно в лобных долях, преимущественно в передних верхних лобных формациях. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) з Пока думали, что речевое общение ‒ это только кодирование и декодирование информации, управление им локализовали в участках мозга, управляющих сенсорными и моторными аппаратами речи. Но теперь мы видим, что к речевым механизмам мозга относятся и те его структуры, которые, преобразуя речь, превращая ее в задачи, дирижируют всем поведением, в том числе и прежде всего оттормаживая все не отвечающие задаче импульсы и мотивы. Мы будем дальше тщательно, подробно рассматривать этот аспект теории речи и вместе с тем теории человеческой деятельности. Здесь, предвосхищая дальнейший ход изложения, достаточно сказать, что вторая сигнальная система это стимулирование таких действий индивида, которые не диктуются ero собственной сенсорной сферой кинестетическим, слуховым, зрительным анализаторами его головного мозга. Потому вторая сигнальная система и берет свой исток в двигательной сфере (соответственно в лобных долях), что она прежде всего должна осуществить торможение этих прямых побуждений и поступков, чтобы возможно было заменять их поступками, которых не требовала чувствительная сфера индивидуального организма. Неправильно было бы полагать, что речевые функции локализованы исключительно в тех новообразованиях, которые появляются в архитектонике мозга только у Ното sapiens. Но без них эти функции неосуществимы. Правильно утверждать иное: что только полный комплект всех структур, имеющихся в мозге Ното sapiens, делает возможной речевую деятельность. У семейства троглодитид не было этого полного комплекта. Детерминация их жизнедеятельности лежала на первосигнальном уровне.  Глава 3. Феномен человеческой речи 1. О речевых знаках Возникновение человеческой речи ‒ одновременно и «вечная проблема» науки, и проблема всегда остававшаяся в стороне от науки: на базе лингвистики, психологии, археологии, этнографии, тем более спекулятивных рассуждений или догадок, даже не намечалось основательного подступа к этой задаче. Что время для такого подступа пришло, об этом свидетельствуют участившиеся за последние два десятилетия и даже за последние годы серьезные попытки зарубежных ученых открыть биологические основы, мозговые механизмы и физиологические законы генезиса и осуществления речевой деятельности (Пенфильд и Робертс, Леннеберг, Мак-Нейл, Каунт, Карини, Уошборн и др.)'. Но недостаток, ограничивающий продвижение всех этих научных усилий, состоит в том, что само явление речи рассматривается как некая константа, без попытки расчленить ее на разные уровни становления (особенно в филогенезе) и тем самым вне идеи развития. Между тем, как будет показано в настоящей книге, вопрос не имеет решения, пока мы не выделим тот низший генетический функциональный этап второй сигнальной системы, который должен быть прямо выведен из общих биологических и физиологических основ высшей нервной деятельности2. ' См.: Пенфильд. В, Робертс Л. Речь и мозговые механизмы. М., 1964; Lenneberg Е.H. The Biological Foundation of Language. New York, 1967; McNei~l. D. Developmental Psycholinguistics // The Genesis of Language: а Psycholinguistic Approach. Cambridge, Massachusetts, 1966; Count. E. Ф'. On the Biogenesis of Phasia // Proceeding of Vill-th International Congress of Anthropology & Ethnology Science. [1969,[ Tokyo and Kyoto, Vol. I. Anthropology, 1969; Сапп1 L. On the Origins of Language // Current Anthropology. Chicago, 1970, vol. 11, N 2; Washburn S.L., Lancaster J.Â. On the Evolution and the Origin of Language // Current Anthropology. Chicago, 1971, vol. 12, N 3. См.: Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии (По докладу на ЧШ Всемирном конгрессе антропологических и этнографических наук: Les aspects anthropologenethiques de la physiologic de ГзсбчМ nerveus supdrieure et de la psychologic // Proceeding of Vill-th International Congress of Anthropology & Ethnology Science. [!969,] Tokyo and Kyoto, Чоl. I. Anthropology) // Вопросы психологии. М., 1968, №5. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) м Сейчас для нового этапа исследования проблемы возникновения человеческой речи существует по меньшей мере четыре комплекса научных знаний: 1) современное общее языкознание, в особенности же ответвившаяся от него семиотика наука о знаках; 2) психолингвистика (или психология речи) с ее революционизирующим воздействием на психологическую науку в целом; 3) физиология второй сигнальной системы, нормальная и патологическая нейропсихология речи; 4) эволюционная морфология мозга и органов речевой деятельности. Этот перечень не следует понимать в том смысле, что достаточно было бы свести воедино данные четыре комплекса знаний для получения готового ответа. Такое их сопоставление всего лишь настоятельно укажет на недостающие звенья. С другой стороны, возобновление усилий в вопросе о времени, условиях, причинах возникновения речи диктуется, как показано выше, неотложной потребностью науки о происхождении человека ‒ проблемой начала истории. Слишком долго тема о древнейших орудиях труда, даже тема о древнейших религиозных или магических верованиях отодвигали на второй план тему о древнейших стадиях речи. Вот пример. В разных местах книги А Д. Сухова о происхождении религии находим сосуществующие утверждения: 1) религиозные верования зародились у палеоантропов около 200 тыс. лет назад, 2) членораздельная речь возникла с появлением неоантропов, т.е. около 40 тыс. лет назад . Видимо, по автору, не только нижнепалеолитические орудия, но и религиозные обряды не нуждались в членораздельной речи. Покойный археолог А.Я. Брюсов, наоборот, развивал представление, что даже самые древнейшие каменные орудия палеолита необходимо подразумевали сложившийся аппарат речевого общения людей: если бы они не объясняли один другому способы изготовления этих орудий, не могло бы быть преемственности техники между сменяющимися поколениями, значит, наличие речи ‒ и достаточно развитой, чтобы описывать типы орудий, механические операции, движения, — было предпосылкой наличия орудий даже у питекантропов. Вследствие этого А.Я. Брюсов решительно протестовал и против самого понятия «обезьянолюди», ибо сущес- 4 тва с речью и всеми ее последствиями, конечно же, были бы вполне людьми и нимало не обезьянами. Однако действительно ли палеолитические орудия свидетельствуют о речевой коммуникации? Чтобы ответить на этот вопрос, археологам и всем занимающимся вопросами доисторического прошлого следовало бы учесть многочисленные данные и результаты современной психологии научения, психологии труда (в том числе ее раздел об автоматизации и деавтоматизации действий) и психологии речи. Мы увидим в дальнейшем, что научение путем показа, вернее, перенимание навыков посредством прямого подражания действиям ‒ вполне достаточный механизм для объяснения преемственности палеолитической техники. Что касается закапывания См.: Сухов А.Д. Философские проблемы происхождения религии. M., 1967. 4 См.: Брюсов А.Я. Происхождение человека и древнее расселение человечеств // Вестник древней истории. М., 1953, МО2.  89 Глава 3. Феномен человеческой речи 5' См.: Токарев С.А. Ранние формы религии. М., 1964, с. 155 ‒ 166; Зыбковец В.Ф. Опыт интерпретации мустьерских погребений (был ли неандерталец религиозным?) // Вопросы истории религии и атеизма. М., 1956, сб. 4, с. 104 — 119; ои же.,Яорелигиозная эпоха. М., 1959, с. 218 — 220 и др. См.: 1Линней К.] Карла Линнея рассуждение о человекообразных. СПб., 1777. неандертальцами трупов, то ряд авторов (в том числе С.А. Токарев, В.Ф. Зыбковец и др.) довольно убедительно объяснили его без всякой религиозной мотивации и не апеллируя к речевой функции, чисто биологическими побуждениями, хотя эта тема и ждет дальнейшей разработки '. Со второго плана на первый план проблема возникновения речи перемещается, как только выдвинута идея объединения всех прямоходящих высших приматов в особое семейство троглодитид. Это семейство может быть описано словами «высшие ортоградные неговорящие приматы». Линней в сочинении «0 человекообразных» предсказывал, что изучение троглодитов покажет философам всю глубину различия «между бессловесными и говорящими~ и тем самым все превосходство человеческого разума . Существует ли действительно этот глубокий перелом между отсутствием и наличием речи в филогении человека, как он наблюдается у ребенка между отсутствием слов и «первым словом» (с последующим быстрым расширением речевых средств)? Пусть нам сначала поможет чисто внешнее сопоставление с прямохождением: мыслимо ли промежуточное состояние между передвижением на четырех конечностях и выпрямленным положением на двух конечностях? Нет, «полувыпрямленного» положения вообще не может быть, так как центр тяжести заставит животное упасть снова на четвереньки, если он не перемещен к положению выпрямленному ‒ двуногому. Иными словами, по механической природе вещей здесь действует принцип «или — или». Следовательно, переходное состояние к ортоградности в эволюции высших приматов состояло не в «полувыпрямленности», а в том, что древесные или наземные антропоиды иногда принимали выпрямленное положение (брахиация и круриация на деревьях, перенос предметов в передних конечностях на земле и пр.), а прямоходящие приматы иногда принимали еще положение четвероногое. Вот сходно обстоит дело с речью: как увидим, она настолько противоположна первой сигнальной системе животных, что не может быть живого существа с «полуречьюэ. Тут тоже действует принцип «или — или». Другой вопрос: сколь были обширны начальные завоевания речи у первой сигнальной системы, сколь долго продолжалось ее наступление. В прошлом, в частности в Х1Х в., все предлагавшиеся ответы на вопрос о происхождении человеческой речи основывались на одной из двух моделей: перерыва постепенности или непрерывности. На первую модель (дисконтинуитет) опирался преимущественно религиозно-идеалистический, креационистский взгляд на человека: человек сотворен вместе с речью, дар слова отличает его от бессловесных животных как признак его подобия богу, как свидетельство вложенной в него разумной души. Между бессловесными тварями и говорящим человеком пропасть. На вторую модель (континуитет) опирался естественнонаучный эволюционизм: всемогущее вы- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ражение <постепенно» служило заменой разгадки происхождения речи. Она якобы шаг за шагом развилась из звуков и знаков, какими обмениваются животные. В этом втором взгляде оказался великий соблазн для агенетической науки ХХ в. Вторая модель предстала теперь в крайнем варианте: отодвинута как несущественная шкала степени развития знаковой коммуникации у животных и человека, привлечена третья группа носителей знаковой коммуникации ‒ внеречевые человеческие условные знаки и сигналы (в пределе — все человеческие <условности»), а там и четвертая группа — сигналы, какие дает машина человеку или другой машине. Получилось гигантское обобщение, иногда именуемое семиотикой в широком смысле. Но оно потерпело полный крах, так как оказалось пустым'. В сущности это обобщение разоблачило скрытую ошибку, можно сказать, порок естественнонаучного эволюционизма в вопросах языка и речи: под оболочкой ультрасовременной терминологии не удалось удержать то, что так долго таилось под видимостью биологии: антропоморфные иллюзии о психике животных. Именно изучение человеческих знаковых систем и их дериватов (в том числе и «языка машин») вскрыло, что никакой знаковой системы у животных на самом деле нет. Вот эти неудачи семиотнко-кибернетических неумеренных обобщений неожиданно подстегнули научные искания в направлении первой из названных моделей ‒ дисконтинуитета: а что, если она не обязательно связана с представлением о чуде творения, что, если этому перевороту удастся найти естественнонаучное объяснение? Большая заслуга антрополога В.В. Бунака, а некоторое время спустя специалиста по психологии речи Н.И. Жинкина (ряд устных докладов) состояла в обосновании тезиса, что между сигнализационной деятельностью всех известных нам высших животных до антропоидов включительно и всякой известной нам речевой деятельностью человека лежит эволюционный интервал ‒ hiatus. Однако предполагаемое этими авторами восполнение интервала лишь возвращает к старому количественному эволюционизму. Ниже в нескольких главах этой книги я излагаю альтернативный путь: углубление и расширение этого интервала настолько, чтобы между его краями уложилась целая система, противоположная обоим краям и тем их связывающая. В заключении предыдущей главы уже было дано определение некоей специфики человеческих речевых знаков, абсолютно исключающее нахождение того же самого в редуцированном виде у животных. Здесь скажем шире: у человеческих речевых знаков и дочеловеческих доречевых квазизнаков при строгой логической проверке не оказывается ни единого общего множителя (если не говорить о физико-акустической и физиолого-вокативной стороне, которая по механизму обша с духовыми См., например: Стеианов Ю.С. Семиотика. М., 1971. Бунак В.В. Происхождение речи по данным антропологии // Происхождение человека и древнее расселение человечества. Труды Института этнографии, Новая серия. Т. 16. M., l95l; он же. Речь и интеллект, стадии их развития в антропогенезе // Ископаемые гоминиды и происхождение человека. Там же, т 92. М., l966; Bounak V. V. Гongine du langage // Les processus de Гhominisaition. Colloques Internationaux du Centre Nationale de la recherche Scientifique. Paris, 1958.  91 Глава 3. Феномен человеческой речи См.: Резников Л.О. Гносеологические вопросы семиотики. Л., 1964. 'о См.: Резников Л.О. Гносеологические вопросы семиотики.... С. 12. инструментами, свистками, гудками, клаксонами, воем ветра в трубе, но не имеет обязательной связи с проблемой знаков). Если слову «знаки» дано определение, подходящее для речи и языка человека, не оказывается оснований охватывать этим словом ни звуки, которые животное слышит, т.е. безусловнорефлекторные и условнорефлекторные раздражители, ни звуки, которые оно издает, в том числе внутрипопуляционные и внутристадные сигналы. Один из семиотиков, Л.О. Резников, принужден называть речевые человеческие знаки «знаками в строгом смысле»9. Но не в строгом смысле нет и знаков: есть лишь признаки, объективно присущие предметам и ситуациям, т.е. составляющие их часть. Они не могут быть отторгнуты от еобозначаемого», они ему принадлежат. Это справедливо и для тревожного крика он неотторжим от опасности, как справедливо и для любого другого птичьего или звериного сигнала. Если вожак стада горных козлов вскакивает и издает блеяние при запахе или виде подкрадывающегося снежного барса ‒ этот крик есть признак подкрадывающегося к стаду барса, оказавшегося в поле рецепции. Большинство современных семиотиков, по крайней мере те, кто знаком с физиологией и этологией, определяют семиотику как науку о человеческих только человеческих ‒ знаках и знаковых системах. Если резюмировать суть этой грани, отделяющей человеческую коммуникативную систему от животных, сверх той формулировки, которая дана выше, ее описательно можно выразить в немногих признаках, вернее, в одном комплексе признаков, вытекающих друг из друга. Неверной оказалась характеристика знака как такого материального явления (предмета, действия), природа которого не зависит необходимым образом от природы обозначаемого им явления; между которым и обозначаемым явлением может не быть никакой причинной связи; который может также не иметь никакого сходства с обозначаемым явлением' . Верной для знаков первой степени, основных знаков естественных языков оказалась иная формулировка: вместо «не зависит необходимым образом» надо сказать ~необходимым образом не зависит»; вместо «может не быть никакой причинной связи» надо ‒ ~не может быть никакой причинной связи», вместо «может не иметь никакого сходства», надо — ~не может иметь никакого сходства». Это значит, что между знаком и обозначаемым в архетипе нет, не может быть никакой иной связи, кроме знаковой; всякая иная связь исключается, и это-то и конституирует знаковую функцию. Иначе между знаками не было бы свободной обмениваемости. В этом смысле знаки могут быть только «искусственными» их материальные свойства не порождаются материальными свойствами обозначаемых объектов (денотатов). Их характеризуют также словами «немотивированные», ° ïðîизвольные». Это не просто отрицающие нечто определения, как может показаться на первый взгляд: отсутствие всякой мотивированности (причинной связи между знаком и денотатом) есть железный принцип отбора годных знаков. Обнаружение же какой-либо иной функциональной связи между ними, кроме знаковой функции, 
Поршнев Б. Ф. а О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» в строгом смысле делает их «браком». Знаковая функция в исходной форме и есть образование связи между двумя материальными явлениями, не имеющими между собой абсолютно никакой иной связи. Поэтому слово «произвольные» мало выражает суть дела: «произвол в выборе» знакового материала настолько обуздан этим императивом, что остается лишь «произвол в выборе» среди остающегося материала. Правда, в истории языкознания с давних времен до наших дней снова и снова возникают гипотезы о звукоподражательном происхождении слов или, шире, о какой-либо мотивированности звучания знака (акустика-артикуляционных признаков речевого знака) свойствами предмета или значения. Современные психолингвисты называют это проблемой «звукового символизма»". Что касается звукоподражательных слов, то в глазах теоретического языкознания это лишь иллюзия, которая часто рассеивается при сравнении такого слова с его исходными, древними формами, а также с параллельными по смыслу словами в других языках. Новейшие количественные методы тоже не дают надежных подтверждающих результатов. Если какие-либо из основных языковых знаков и содержат случайное сходство с обозначаемым предметом, это должно быть отброшено; только ребенок может забавляться тем, что буква Д похожа на домик. Звучание слов человеческой речи мотивировано тем, что оно не должно быть созвучно или причастно обозначаемым действиям, звукам, вещам. Следовательно, эти знаки могут быть определены как нечто противоположное признакам, симптомам, показателям, естественным сигналам. Отсюда ясно, что то и другое не может быть объединено никаким общим понятием. Нет формального единства, раз одно является обратным другому. Но между тем и другим существует отношение исхода, генеза: чтобы понять природу человеческих речевых знаков, надо знать противоположную природу реакций у животных. Однако здесь логически немыслима схема постепенного перехода одного в другое, какую рисует, например, Л.О. Резников. «...Oïðåäåëåíèå знака как бросающегося в глаза признака, сделанного представителем предмета, с генетической точки зрения является правильным, Имеются основания предполагать, что первоначально функция знаков действительно выполнялась признаками: значение признака как свойства предмета, его внешнего проявления, вызываемого им действия и т.п., с одной стороны, и его значение как знака предмета с другой, не были расчленены, они сливались. Но затем значение признака как знака выделилось. Стало ясно [? Б.П.j, что обозначающая функция может осуществляться некоторым явлением и в том случае, когда это явление не связано естественной связью с обозначаемым предметом. Функция знака обособилась от всех внешних проявлений предмета и была перенесена на другие предметы (явления), лишь условно связанные с обозначаемыми предметами. Таким образом, сделался возможным переход к созданию и использованию искусственных условных знаков, прежде всего языковых»'2. Эта генетическая реконструкция, несомненно, полностью противоречит истине. Ведь ту же идею можно пересказать " См.: Леонтьев А.А. Психолингвистика. Л., 1967, с. 57 ‒ 58, 105 — 106. '2 Там же, с. 112 ‒ ! 13.  93 Глава 3. феномен человеческой речи 'з Новейшие из утверждений такого рода см.: Кац Л.И. Интеллектуальное поведение низших и человекообразных обезьян // Материалы VI Всесоюзного съезда общества психологов. Тбилиси, 1971. так: некогда для обозначения предметов служили верные признаки, а потом отбор сохранил для этой функции только (допустим, преимущественно) неверные признаки. Тут делается логическая ошибка: попытка взять за одну скобку два понятия, определяемые противоположностью друг другу. Истинна другая генетическая схема: языковые знаки появились как антитеза, как отрицание рефлекторных (условных и безусловных) раздражителей признаков, показателей, симптомов, сигналов. Итак, человеческие языковые знаки в своей основе определяются как антагонисты тем, какие воспринимаются или подаются любым животным. Как это возникло, как физиологически объяснить происхождение человеческих антиживотных знаков тема дальнейшая. Пока будем исходить из данного решающего отличия. Из него проистекает некоторое количество следствий, дающих более комплексную и очевидную картину. 1. Раз знак принципиально отторжим от обозначаемого предмета, у человека должны иметься способы искусственно их связывать. К их числу относится указательный жест. Некоторые зоопсихологи утверждали, что они наблюдали указательный жест у обезьян'з. Это следствие недоговоренности о том, что понимается под указательным жестом: животное может тянуться к недостижимому предмету, тщетно пытаться схватить его, фиксировать его взглядом и т.п. все это вовсе не то же, что свойственное человеку указательное движение. Последнее есть действие неприкосновения; суть его в том, что между концом вытянутого пальца и предметом должна оставаться дистанция ‒ прямая линия, безразлично какой длины. В этом смысле указательный жест весьма выразительно отличает человека. Ero суть: «трогать нельзя, невозможно». Другой его вариант — указание движением головы и глаз; и это опять-таки минимальное начало некоей незримой линии к предмету. В такой ситуации словесный знак соотнесен с предметом, предназначен именно ему, но посредством исключения контакта с ним. 2. Однако при слишком полном соотнесении с предметом перед нами был бы семиотический парадокс, так как оба члена свободно менялись бы местами как знак и обозначаемое, будучи каждый в одно и то же время и знаком и обозначаемым, если бы на помощь не призывался еще вспомогательный словесный знак минимум типа «вот», «это», «там». Тогда уже словесных знаков два, что и отличает их вместе с самим жестом как знаки от обозначаемого объекта. В самом деле, отторжимость знака от обозначаемого, как мы уже знаем, олицетворяется заменимостью и совместимостью разных знаков для того же предмета. Если бы знак был незаменимым, он все-таки оказался бы в некотором смысле принадлежностью предмета (или предмет его принадлежностью), но все дело как раз в том, что знаки человеческого языка могут замещать друг друга, подменять один другого. Ни один зоопсихолог не наблюдал у животного двух разных звуков для того же самого состояния или сигнализирующих в точности о том же самом. 
94 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Между тем любой человеческий языковый знак имеет эквивалент однозначную замену. Это либо слова-синонимы, либо чаще составные и сложные предложения или даже длинные тексты. Нет такого слова, значение которого нельзя было бы передать другими словами. Семиотика придает огромную важность категории «значение» знака в отличие от категории «обозначаемый предмет» (денотат). Во всем, что было когда-либо написано о проблеме значения'", важнее всего вычленить: значение есть отношение двух (или более) знаков, а именно взаимоотношение полных синонимов есть их значение. Можно сказать и иначе: поставив два знака в положение взаимного тождества, т.е. взаимной заменимости, мы получим нечто третье, что и называем значением. Подобная точка зрения сейчас широко распространена, например, датский лингвист Х. Серенсон также утверждает, что значение может быть описано только через синонимы' . Один из основоположников кибернетики, К. Шеннон, определяет значение как инвариант при обратимых операциях перевода. Если бы не было эквивалентных, т.е. синонимичных, знаков (как их нет у животных), знак не имел бы значения. Присущая человеческой речи способность передавать одно и то же значение разными знаками обязательно требует обратной способности: блокировать эту диффузию. Иначе все возможные знаки оказались бы носителями одного и того же значения или смысла. Эту задачу выполняет антонимия: в противоположность синонимам антонимы исключают друг друга. Они определяются друг через друга, поэтому антонимов (опять-таки не в узко-лексическом, но в широком семантическом смысле) в каждом случае может быть только два. Они означают предметы, объективно исключающие присутствие другого, например «свет» это отсутствие «тьмы» и обратно, как и исключающие друг друга оценки и отношения. Отрицание ‒ это отношение между значениями двух знаков-антонимов. Но в известном смысле ‒ и это уже другой философско-лингвистический уровень — говорят также о контрастной природе всякого вообще значения: всегда должно оставаться что-то другое, что не подпадает под данное значение. Кажется, это одно из немногих верных положений так называемой лингвистической философии'6. Звуки, издаваемые животными, как таковые, не имеют никаких отношений между собой ‒ они не сочетаются ни по подобию, ни по различию. Тщетно некоторые семиотики пытаются доказать противное. Вот что пишет популяризатор семиотики А. Кондратов: «У многих видов животных эти разрозненные знаки могут объединяться в систему и даже соединяться друг с другом. Например, у кур общий знак "тревога" расщепляется на четыре знака тревоги: "опасность близко", "опасность вдалеке", "опасность человек" и "опасность — коршун". Всего в "языке" кур '4 См.: Звегинцев В.Л. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968; Проблема знака и значения. М., 1969; Общее языкознание. М., 1970. '~ См.: Суперанскал Л.В. К вопросу о построении общей теории имени собственного // Материалы к конференции «Язык как знаковая система особого рода». М., l967, с. 78. '" См.: Геллнер Э. Слова и вещи. М., 1962, с. 58 ‒ 63.  95 Глава 3. Феномен человеческой речи "Кондратов А.М. Звуки и знаки. М., 1966, с. 13; ср.: Волков А.Г. Язык как система знаков. М., 1966. '" См.: Звегинцев В.А. Очерки по общему языкознанию. М., 1962, с. 33 и др. около 10 элементарных знаков; сочетаясь друг с другом, они образуют около двух десятков "составных знаков™ вроде знака "категорический приказ", состоящего из двух повторенных подряд знаков призыва»' . И пример «расщепления», и пример «сочетания» здесь неверны: четыре разных тревожных сигнала не свидетельствуют об общем прасигнале «тревога», они существуют независимо от него и друг от друга, а обобщаются только в голове данного автора; дважды повторенный сигнал призыва не является новым «составным знаком», как и если бы кто-нибудь дважды окликнул человека по имени у кур это есть лишь явление персеверации. Только человеческие языковые знаки благодаря отсутствию сходства и сопричастности с обозначаемым предметом обладают свойством вступать в отношения связи и оппозиции между собой, в том числе в отношения сходства (т.е. фонетического и морфологического подобия) и причастности (синтаксис). Ничего подобного синтаксису нет в том, что ошибочно называют «языком» пчел, дельфинов или каких угодно животных. В человеческом языке противоборство синонимии и антонимии (в расширенном смысле этих слов) приводит к универсальному явлению оппозиции: слова в предложениях, как и фонемы в словах, сочетаются посредством противопоставления. Каждое слово в языке по определенным нормам ставится в связь с другими (синтагматика) и по определенным нормам каждое меняет форму по роду, времени, падежу и т.п. (парадигматика). Как из трех-четырех десятков фонем (букв), ничего не означающих сами по себе, можно построить до миллиона слов, так благодаря этим правилам сочетания слов из них можно образовать число предложений, превосходящее число атомов в видимой части Вселенной, практически безгранично раздвигающийся ряд предложений, соответственно несущих и безгранично увеличивающуюся информацию и мысль. Из синонимии в указанном смысле вытекает также неограниченная возможность «перевода» одних знаков на другие знаки, т.е. к обозначению того же самого (общего значения) самым разным числом иных знаков. Кроме лексической синонимии сюда относится всякий семантический коррелят всякое определение и объяснение чего-либо «другими словами» и «другими средствами», всякое логическое тож- !8 дество, всякий перифраз, а с другой стороны, разное наименование того же предмета на разных языках. Сюда принадлежит также «перевод» с естественных знаков на разные сокращенные или адаптированные искусственные языки, знаковые системы или знаки. Например, семиотика буквально вертится вокруг дорожных автомобильных знаков, как своего ядра. Лингвист В.А. Звегинцев отличает слова естественных языков от «подлинных знаков», относя к последним в особенности дорожные знаки. Представляется правильной обратная классификация: первичные и основные знаки языковые, вторичные заместители, специальные переводные знаки, «значки языковых знаков». К этим вторичным кодам принадлежат и переводы звуковой 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э речи на ручную у глухонемых, на письменную (в том числе стенографическую), на язык узелков, свистков, на математический и логико-символический, на всякие бытовые броские сокращения в форме запретительных, повелительных, указующих, дорожных сигналов, на музыкальные ноты, на военные и спортивные знаки отличия, на язык цветов, символов и т.д. Вторичные (переводные) знаки, по-видимому, сами не могут иметь знаков-заместителей без возвращения к первичным языковым знакам. 3. Есть особая группа человеческих знаков, привязанных K речи, о которых часто забывают. Это интонации, мимика и телесные движения (пантомимика, жестикуляция в широком смысле). У животных нет мимики, только у обезьян она налична, причем довольно богатая. Но и она не имеет отношения к нашей теме. Когда говорят об интонациях, мимике и телодвижениях, почти всегда имеют в виду эти явления как выражения эмоций и крайне редко ‒ как знаки. Часто эти два аспекта бессознательно смешиваются между собой. Между тем надо суметь расчленить эти два совершенно различных аспекта. Первый, относящийся к психологии эмоций, нас здесь совершенно не касается. Но вспомним, что актеры, как и ораторы, педагоги, да в сущности в той или иной мере любой человек, употребляют эти внеречевые средства вовсе не в качестве непроизвольного проявления и спутника своих внутренних чувств, а для обозначения таковых и еще чаще в семантических целях — для уточнения смысла произносимых слов. Без этих семиотических компонентов сплошь и рядом нельзя было бы понять, слышим ли мы утверждение, вопрос или приказание, осмыслить подразумеваемое значение, отличить серьезное от шуточного и т.п. Если лингвистика занимается фонетическим, лексическим, синтаксическим, отчасти семантическим аспектами языка и речи, то указанные дополнительные знаковые средства речевого общения называют паралингвистикой или расчленяют на кинесику (изучающую знаковую функцию телодвижений по аналогии с лингвистическими моделями) и паралингвистику (изучающую все коммуникативные свойства голоса, кроме его собственно лингвистических функций'~). Интонационные подсистемы речи являются нередко решающими для интерпретации значений и смысла произносимых словесных высказываний. Эта речевая экспрессия редко может иметь самостоятельный перевод на собственно речевые знаки ‒ слова, но зато в сочетании со словами она обретает значение, как и слова — в сочетании с ней. Мимика и пантомимика в огромной степени определяют смысл и значение высказываний. Мимика развивается вместе с речью, и у детей-алаликов, т.е. с запоздалым или глубоко нарушенным развитием речи, мимика крайне бедна. Предложены различные классификации пантомимических позиций и мимических единиц. Под последними разумеется совокупность координированных движений мышц лица, отражающая если и не действительное психическое состояние, то '9См.: Николаева Г.H., Успенский Б.А. Языкознание и паралингвистика // Лингвистические исследования по общей и славянской типологии. М., 1966. См. также: Approaches to Semiotics. The Hague, 1964; Hall Е. The Silent Language. New York, 1959.  97 Глава 3. Феномен человеческой речи 2О См.: Сухаревский Л.М. Клиника мимических расстройств М., 1966; см. также в высшей степени содержательную рецензию: Жинкин H.È. Мимика больного человека // Вопросы психологии, 1968, №3. ~' См.: Басин Е.Я. Семиотика об изобразительности и выразительности // Искусство. М., 1965, №2; он же. О природе изображения // Вопросы философии. М., l968, №4. 4 Зак 4120 вспомогательное действие для уяснения смысла. Малейшее замеченное партнером изменение мимической картины меняет смысл акта общения. Точно так же положение тела, особенно положение головы на плечах, отвечающее направлению взгляда, может изменять смысл произносимых слов. Впрочем, это последнее замечание возвращает нас к уже отмеченному выше специфическому мимическо-пантомимическому акту указательному движению. Нет оснований думать, что паралингвистика и кинесика внутри себя содержат хоть какие-либо твердые правила сочетаний и оппозиций наподобие синтаксиса. Но подчас они удовлетворяют первому требованию, которым мы определили природу человеческих знаков: разве не имеют общего значения, не могут быть свободно заменимы друг другом пожатие плечами и поднятие бровей как эквивалентные обозначения удивления? Впрочем, все же паралингвистические и кинесические знаки в основном служат для лучшего дифференцирования и уточнения знаков собственно речевых. Весьма перспективным является исследование патологии мимики и пантомимики. Применены разнообразные экспериментальные методики, позволяющие проникнуть довольно глубоко в анатома-физиологический субстрат соответствующих нарушений, а следовательно, и в те нервные системы, которые управляют данной сферой знаковой коммуникации~о. 4. К периферии системы человеческих знаков относится одна очень важная категория вторичных, производных знаков: искусственные подобия обозначаемых предметов, иначе говоря, изображения. Звуковые изображения, как уже сказано, не играют большой роли, но зрительные чрезвычайно важны. Если первичные знаки ни в коем случае не имеют сходства с объектом обозначения, то вторичным, переводным это уже дозволено; мало того, такова сильная тенденция, которую можно назвать отрицанием отрицания; но они ни в коем случае не должны быть полным тождеством предмета (допустим, неодушевленного), а должны представлять собой большую или меньшую степень репродукции из заведомо иного материала. Они отвечают формуле «то же, да не то же». В переводе на изображение знак как бы возвращается к связи с денотатом; изображение, как и указательный жест, выражает неприкосновенность самого денотата. Изображение связывает знак и с таким денотатом, с которым не может связать указательный жест, ‒ с отсутствующим или воображаемым, с бывшим или будущим. Семиотики либо различают два вида знаков — неиконические и иконические (изобразительные), либо сохраняют понятие «знак» только для неиконической репрезентации предмета, вследствие чего изображение уже не может рассматриваться ни как разновидность, ни как дериват знака2'. Но такое строго дихотомическое деление затруднено тем, что присутствие изобразительного начала в знаке может иметь самую разную степень: изобразительность может быть 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э вполне отчетлива и натуралистична, может быть затушевана, наконец, еле выражена. Представляется вероятным, что эта редукция изобразительности отражает возвратное превращение последней в первичные знаки, т.е. уже «отрицание отрицания отрицания», что наблюдается, например, в истории некоторых видов письма. Е.Я. Басин убедительно возражает семиотикам, делящим иконические знаки на материальные и идеальные (духовные). Последние требуют другого термина и понятия, не изображение, а образ. Психологическое понятие «образ» снова и снова поставит перед нами дилемму: что первичнее ‒ слово или образ? К ней мы вернемся позже. Пока речь идет только о материальных изображениях. Ни одно животное никогда ничего не изобразило'. Имеется в виду, конечно, не простая непроизвольная имитация действий явление физиологическое, не относящееся к проблеме знаков (см. главу 5), но создание каких-либо хоть самых примитивных подобий реальных предметов, не обладающих иной функцией, как быть подобием. Зоопсихологи не наблюдали чего-либо вроде элементарных кукол или палеолитических изображений животных или людей (объемных или на плоскости). Они не видели также, чтобы обезьяна движением рук показала контур какого-либо предмета, его ширину или высоту. Специфическая для человека способность изображения имеет диапазон от крайнего богатства воспроизведенных признаков (чучело, макет, муляж) до крайней бедности, т.е. от реализма до схематичности. Как известно, современные алфавиты и иероглифы восходят к пиктографическому письму графическим изображениям, бесконечное и ускоряющееся воспроизведение которых требовало все большей схематизации, пока связь с образом совсем или почти совсем не утратилась; буквы стали в один ряд с фонемами (не знаками, а материалом знаков). Но широчайшим образом развились и разветвились виды изображений ‒ скульптурные и графические, планы и чертежи, оттиски и реконструкции, индивидуальные отражения и обобщенные аллегорические символы. Все они имеют то свойство, которого нет у первичных речевых знаков: сходство с обозначаемым предметом. Это свойство— отрицание исходной характеристики знака как мотивированного полным отсутствием иной связи с предметом, кроме знаковой функции, отсутствием сходства и причастности. Изображение как бы «декодирует» речевой знак. И. Теорема Декарта О «Декартовой пропасти» здесь надо сказать несколько слов, так как это поможет читателю понять весь замысел данной книги. Хотя у Декарта были гиганты предтечи ‒ Коперник и Бруно, Бэкон и Галилей, Везалий и Гарвей, все же именно Декарт заложил основу всего последующего движения наук о природе . И в то же время именно Декарт противопоставил науке о природе нечто несводимое к ней: разумную душу, т.е. мышление и эмоции человека. Ссылаясь на недостаток знаний своего времени для реконструкции действительной истории появления человека, Декарт допускал, что после животных были созданы неодухотворенные люди, по своей фи- ~2 См.: Любимов Н.А. Философия декарта. СП6., 1886; Асмус В.Ф. декарт. М., 1956.  99 Глава 3. Феномен человеческой речи 2З' См.: Яекарт P. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отстаивать истину в науках //Декарт P. Сочинения в 2-х томах. Т. 1. М., 1989, с. 276 ‒ 277. "' CM.: Яекарт P. Страсти души // Декарт P. Там же, с. 495 и след. "Яекарт [P. Письмо] Мору // Из переписки 1643 ‒ 1649 гг. //декарт P. Там же. Т. 2. М., 1994, с. 575. зиологической природе подобные животным, а следующей ступенью было придание этим существам мыслящей души . Указанные промежуточные неодухотворенные люди строением тела уже вполне подобны человеку. Но ими управляет рефлекторный автоматизм, весьма совершенный. Природа его чисто материальна. Вся совокупность действий, производимых животными и этими предками людей, лишенными души, не требует присутствия духовного начала, всецело принадлежит области механических и физических явлений. Движущая сила тут теплота от сгорания питающих веществ. Со всей изобретательностью, возможной на уровне знаний ХЧП в., Декарт разработал физиологические объяснения дыхания, кровообращения, пищеварения и, что особенно важно, реакций нервной системы. К явлениям живой машины Декарт отнес зрительные образы, бессознательную память, невольное подражание. Декарт убежден, что в конечном счете для объяснения всех действий животного (в том числе и внешне подобного человеку) науке не понадобится прибегать к понятию «души». Слово «душа» у Декарта в сущности равнозначно слову «икс»: у человека к телу присоединено нечто, не сводимое к материальной природе, ‒ мышление, выражающееся в способности выбора, следовательно, в свободе, что означает способность отменять в теле человека природный автоматизм. Этот «икс», «душу» Декарт локализует в головном мозге человека, даже ищет для него там специальную железу2 Но тщетно ставит он перед собой вопрос о характере связи души с телом. Впрочем, к концу жизни он близко подошел к тому ответу, который, по-видимому, уточняет пропасть и связь между телесной (природной) и духовной субстанцией в человеке. Это — одновременно и материальное, и идеальное явление речи. Когда в 1649 г. английский ученый Г. Морус (Мор) обратился к Декарту с просьбой объяснить связь души с телом, Декарт в ответ писал": «... никогда не наблюдалось, чтобы какое-то дикое животное достигло столь высокого совершенства, чтобы могло пользоваться истинной речью, или, иначе говоря, чтобы оно обозначало голосом или кивком нечто относящееся к мышлению, а не к естественным потребностям. А ведь такая речь единственный достоверный признак скрытого в теле мышления, и ею пользуются все люди, даже самые тупые и лишенные разума, а также языка и всех органов речи, но только не животные; поэтому ее следует считать истинным видовым различием между людьми и животными»25. Оставалось дойти до вопроса: может быть, не слово продукт мысли, а наоборот? В наши дни об этом спорит весь мир лингвистов-теоретиков, логиков и психологов. Сегодня мы знаем, что в мозге человека нет центра или зоны мысли, а вот центры или зоны речи действительно есть в левом полушарии, в верхней и нижней лобной доле, в височной, на стыках последней с теменной и затылочной. По мнению некоторых неврологов, они в сущности являются такими же крошечными, с орешек, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» какой рисовалась Декарту гипотетическая «железа», где он локализовал разумную душу, хотя расположены не внутри головного мозга, а в коре. Но они, как и рисовалось Декарту, будучи связаны прямо или косвенно со всеми центрами коры и с многими нижележащими отделами мозга, могут оказывать решающее воздействие на их деятельность. Как видим, «железа» Декарта по крайней мере не более фантастична, чем его другие анатома-физиологические превентивные реконструкции. Это так, если только «душа» восходит к речи. Провидчески звучат слова Декарта: «ее [речь. ‒ Ред.j следует считать истинным видовым различием между людьми и животными»11'. Но Декарт сам не мог еще понять и развить свое провидение. От него в наследство науке остался именно абсолютный разрыв двух субстанций. Последний составлял главную загадку, которую штурмовала как материалистическая, так и идеалистическая философия до марксизма. Декарт оставил векам свою и не доказуемую окончательно, но и не опровержимую теорему. Ныне мы знаем, что задача решается с помощью идеи о разных формах движения материи. Но знаем ли мы точно стык, эволюционное соприкосновение, превращение между телесно-физиологическим и социальным (в том числе сознанием) в человеке? Материалистическое снятие теоремы Декарта в этом смысле все еще остается на повестке дня. С восемнадцатого века по наши дни были приложены огромные усилия в этом направлении. Сначала Мелье, затем Ламеттри, а за ними и другие материалисты ХЧ111 в. попытались преодолеть философский дуализм Декарта. Во многих аспектах они достигли материалистического монизма (который ранее, в ХЧ11 в., был намечен французом Гассенди, голландцами Регием и Спинозой, англичанами Гоббсом и Локком), но в проблеме человека это была мнимая победа. Ламеттри смело возразил Декарту книгой «Человек-машина»16": души нет не только у воображаемого человека-автомата или, допустим, у действительно наблюдавшегося врачом Тульпом человека-сатира, но и у подлинного человека, ибо все его действия можно обьяснить материальной причинностью. Ламеттри был врач, он жил на сто лет позже Декарта, ‒ легко понять, насколько глубже и вернее он мог проникнуть в функционирование этой «машины». И все-таки ero успех был куплен ценой отступления в главном: он приписал животным все те свойства, которые Декарт резервировал за разумной душой человека, а именно чувства, мысль, речь. Это был гигантский шаг назад в естествознании во имя продвижения вперед общефилософской, прежде всего атеистической мысли. Материалистам ХЧ111 в. казалось, что они отстаивают от картезианства истины очевиднейшие для незатуманенного догматами рассудка: только мракобесы могут утверждать, что животное не испытывает удовольствия, что оно не принимает решений, что оно не обменивается с себе подобными чем-то вроде слов, восклицали с возмущением, с гневом буквально все французские материалисты. Это стало одним из их самых отличительных тезисов, подобно тому как обратный характеризовал картезианцев. Этот тезис противников Декарта унаследовали затем позитивисты типа Конта‒ Спенсера, от них Дарвин и биологический эволюционизм. Как уже отмечалось 2«' 1.а Mettrie I.Î. de. Lhomme machine. 1.eyden, 1748; Ламетри Ж.О. Человек-машина // Ламетри )К.О. Сочинения. М., Мысль, 1983.  101 Глава 3. Феномен человеческой речи 27 Павлов И.П. Лекции о работе больший полушарий головного мозга // Павлов И.П. Полное собрание сочинений. Издание 2-е, дополненное. Т. IV. М. ‒ Л., 1951, с. 18. выше, сближение (даже можно сказать, принципиальное отождествление) психики животных и человека, т.е. перенесение на животных психических свойств, а вместе с ними и социальных свойств человека, было теневой стороной творчества Дарвина. Эта сторона не входит в наше современное понятие дарвинизма как материалистического учения о происхождении и развитии видов, B том числе человека. Новый этап штурма теоремы Декарта и тем самым человеческой загадки можно датировать с И.М. Сеченова, основателя русской физиологической школы, открывшей новую главу в мировой физиологии нервной деятельности. Смелые идеи Сеченова приняли и богатейшим образом разработали Н.Е. Введенский, И.П. Павлов и А.А. Ухтомский. Тут маятник материалистической мысли снова махнул к декартов- скому идеалу полностью раскрыть механизм поведения всех животных именно как механизм, т.е. путем чистейшего детерминизма, без всего того, что Декарт относил к специфике разумной души. За основу было взято декартовское понятие рефлекса, до того сохранявшееся в опытах физиологов применительно лишь к самым элементарным реакциям организмов и нервных тканей. Было показано, что рефлекс есть основной механизм функционирования центральной нервной системы. Нельзя сказать, что на сегодняшний день задача исчерпана, напротив, возникают новые и новые оправданные и искусственные осложнения, однако прогресс достигнут громадный и задача в принципе уже явно разрешима. И.П. Павлов с глубоким основанием поставил памятник Декарту у своей лаборатории. И.П. Павлов писал: «Считая деятельность животных, в противоположность человеческой, машинообразной, Декарт триста лет тому назад установил понятие рефлекса, как основного акта нервной системы»2~. Но Сеченов, Введенский, Павлов, Ухтомский и их блестящие последователи, признав правоту Декарта в отношении животных (и тем самым отвергнув указанные представления материалистов ХЧШ в., позитивистов и эволюционистов Х1Х в.), вдохновлялись мечтой распространить тот же строго рефлекторный принцип и на поведение человека. Из них только И.П. Павлов в последние годы жизни убедился в неосуществимости мечты прямым и непосредственным путем, следовательно, в правоте Декарта, когда тот «считал деятельность животных машинообразной в противоположность человеческой»: для человека И.П. Павлов ввел понятие второй сигнальной системы. Вот то, чего недоставало Декарту, что представляет огромный прогресс науки сравнительно с «разумной душой»! Психология человека ‒ это физиология нервной деятельности на уровне существования второй сигнальной системы. Но рано радоваться этой подстановке. Павлов не раскрыл специальную физиологическую природу второй сигнальной системы, тем более ее специфический филогенез. Она осталась в роли «чрезвычайной надбавки»~~ к первой сигнальной системе. И сам Павлов, и его последователи в этой теме (Иванов-Смоленский, Красногорский, Быков, Кольцова и др.) уделили почти все внимание доказательству общей природы этих двух систем сходству и связи второй сигнальной системы с первой. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Между тем главное исследовать, мало сказать их различие, но их противоположность, их антагонизм, их противоборство. В этом физиологическая школа Павлова проявила робость. Правда, она установила фундаментальный физиологический факт, который и должен бы служить исходным пунктом: что вторая сигнальная система оказывает постоянную отрицательную индукцию на первую. Это открытие не менее важно, чем постоянно подчеркиваемый тезис об их «совместной работе». Оно перевело на материалистический физиологический язык мысль декарта о способности души отменять в теле человека природные автоматические реакции. Но что значит эта отрицательная индукция, в чем причина и природа ее? В первом разделе этой главы, носящем название «О речевых знаках», была сделана попытка углубить «декартову пропасть». Теперь надо ее перекрыть. Дальнейшая задача предлагаемой книги распадается на две разнородные'половины. С одной стороны, идя от сложной совокупности психических свойств человека, показать, что ее корешком, ее общим детерминирующим началом служит речь. Это та вершина конуса, которой психология обращена к физиологии. Эта половина задачи сравнительно легка, поскольку состоит в резюмировании определенных передовых тенденций в современной психологической науке. Иными словами, здесь будут подытожены некоторые мнения и выводы других советских ученых. Вторая половина неизмеримо труднее: найти в физиологии высшей нервной деятельности ту вершину конуса, которая обращена ко второй сигнальной системе. Как сказано, физиологи не ответили пока на главный вопрос ", и автору понадобилось разработать некоторую новую линию физиологической теории. Читатель найдет ее в главе, носящей название «Тормозная доминанта». А дальше мы посмотрим, сколь близко сходятся эти две обращенные друг к другу вершины. lll. Речь как центральное звено психики человека Развитие советской и мировой психологии неуклонно вело к пересмотру всех прежних представлений о роли речи в психических отправлениях людей. Правда, профессор Н.И. Жинкин говорил еще íà XVIII Международном конгрессе научной психологии: психология до сих пор изучала неговорящего человека, а языкознание в свою очередь изучало язык без говорящих людей". Это был точно прицеленный упрек. Но сам факт, что такой упрек мог быть сформулирован в 1966 г., отражает неодолимо наметившийся перелом, подготовленный не менее как сорокалетним научным разбегом. Ero начало многие не без основания связывают с именем и трудами Л.С. Выготского, ‒ хотя он, разумеется, в свою очередь имел предшественников в мировой науке, в частности во французской психологической школе. Переворот, совершенный Выготским, можно описать так. До него только низшие психические функции человека ‒ ассоциации, ощущения, механизмы эмоций, непроизвольное запоминание и т.п. — подвергались попыткам научного, т.е. экспе- 2» Исключения не составляет и специальная монография ГА. Шичко(Шичко ГА. Вторая сигнальная система и ее физиологические механизмы. Л., 1969).  103 Глава 3. Феномен человеческой речи '»Лурия А.P. Теория развития высших психических функций в советской психологии // Вопросы философии. М., 1966 № 7, с. 75. '~ Выготский Л.С. История развития высших психических функций. // Выготский Л.С. Собрание сочинений в 6 томах. Т. 3. М., 1983, с. 141 ‒ 142. риментального и отчасти нейрофизиологического объяснения. А высшие процессы ‒ сознательные, волевые, включая, например, активное внимание, произвольное запоминание, понятийное мышление, произвольную деятельность — как бы не существовали для научного детерминизма и составляли предмет некоей второй психологии, описательной, «духовной». Выготский начал вторжение в эту запретную для подлинной науки зону высших психических процессов. Свое направление он склонен был назвать «инструментальной» психологией, так как в центр поставил изучение специфически человеческого свойства использования знаков (и орудий), но его можно было бы назвать и «социальной психологией» в самом широком смысле или «историко-культурной психологией», ибо Выготский исходил из невозможности объяснить высшие психические действия в рамках функционирования индивидуального мозга, напротив, как бы взломал его рубежи, вынес проблему в сферу межиндивидуальную или, точнее, в то из нее, что внедряется в самого индивида, проникает «извне внутрь». А это и есть прежде всего речь, речевые знаки. Структура поведения ребенка определяется моделью, где действие разделено между двумя людьми: мать говорит ему: «На мячик», «Дай мячик», он тянется к мячу; в более позднем возрасте он сам говорит «мячик», называет, фиксирует словами предметы, к которым тянется и с которыми манипулирует: он вобрал в себя оба полюса, ранее разделенные между двумя действующими лицами. Так «интер- психическое действие превращается в его интрапсихическую структуру». ,слова, указания, запрещения, которые он раньше слышал от других, становятся его внутренними средствами организации психической деятельности. Выше сказано, что Выготский имел предшественников. Так, он сам указывал на французского психолога П. Жанэ. Основная идея Жанэ как раз заключалась в том, что специфические человеческие психические функции возникли в результате перенесения индивидом на самого себя тех форм социального поведения, которые первоначально выработались в его отношениях с другими людьми; так, размышление есть спор, внутренняя дискуссия с самим собой. «Слово, по Жакэ, первоначально было командой для других... потому-то оно и является основным средством овладения предметом... Жакэ говорит, что за властью слова над психическими функциями стоит реальная власть начальника и подчиненного; отношение психических функций генетически должно быть отнесено к реальным отношениям между людьми. Регулирование посредством слова чужого поведения постепенно приводит к выработке вербализованного поведения самой личности»зо. В свою очередь, по Выготскому, ребенок сначала регулирует свое поведение внешней речью, сигнализирующей нужный порядок действий и формулирующий его программу. На следующем этапе эта развернутая речь сокращается, принимает характер внутренней речи, свернутой по своему строению, предикативной по форме. И эта внутренняя речь оказывается достаточной, чтобы сформулировать наме- 
~О4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» рение, наметить схему дальнейших действий и развернуться в программу сложной деятельностиз'. Яалее наступает стадия перехода от внутренней речи к интериоризованной"'. Последняя уже в наименьшей мере вербальна или вербализована: слова превратились в мотивы, в нормы поведения, в воспроизведение прежней схемы поступков, знаки ‒ в значения. Но ключ к высшим психическим функциям, к их подлинно научному причинному объяснению, к раскрытию их механизма Выготский справедливо усмотрел в речи, в языке, во второй сигнальной системе, отличающей человека. Под ее влиянием коренным образом меняется восприятие, формируются новые виды памяти, создаются новые формы мышления (если употреблять слово мышление в широком смысле). Речь сначала внешняя, а затем и внутренняя становится у человека важнейшей основой регуляции поведения. Вот почему после трудов Выготского исследования роли речи в формировании психических процессов стали одной из основных линий советской психологической науки. «Нужно было много лет, начиная с исследований самого Л.С. Выготского, опытов А.Н. Леонтьева по развитию сложных форм памяти, исследований А.P. Лурия и А.В. Запорожца по формированию произвольных движений и речевой регуляции действий и кончая теоретически прозрачными работами П.Я. Гальперина и Д.Б. Эльконина, чтобы учение о формировании высших психических функций и формах управления ими, составляющие сердцевину советской психологии, приняло свои достаточно очерченные формы»З2. Ни в коем случае нельзя упрощать, схематизировать конечную обусловленность высших психических функций человека существованием речи. Мышление, сознание, воля, личность это не другие наименования речевой функции, но это ее сложные производные. Без речи нет и не могло бы быть мышления, сознания, воли, личности. Выготский и его последователи употребляют выражения «речевое мышление», «речь мышление». Долгое время в языкознании и логике являлось предметом спора: предшествует ли мысль языку или они всегда составляли и составляют единство, т.е. не существуют друг без друга. Тут имелось в виду преимущественно сходство и различие предложения и суждения, законов грамматики и законов логики, слов и понятий. Здесь обнаружена сложная взаимозависимость и кое в чем противоположность, однако в результате дискуссий все более общепризнанно и очевидно, что мышление без языка и до языка невозможно. В психологическом же плане научное решение оказалось неожиданным для обыденных самонаблюдений и ходячих мнений, как и для упомянутых ученых споров: возможна и существовала речь, вернее, предречь до мышления ‒ «пресемантическая» (досмысловая) стадия формирования речевой деятельностизз. Формула «речь орудие мысли» годится лишь для микропроцессов, когда мы подыскиваем слова для выражения своей мысли. Но возможность мыслить восходит в сферу отношений индивида не только с " См.: Лурия А.P. Там же, с. 76. З2 Там же. ~~ См.: Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности...  105 Глава 3. Феномен человеческой речи '4 См.: Соколов А.Н. Внутренняя речь и мышление. М., 1968; Штейнгарт К.М., Крышова Н.А. О некоторых патофизиологических особенностях нарушения функции речедвигательного анализатора // Физиологические механизмы нарушений речи. Л., 1967. "См.: Жинкин Н.И. Механизмы речи. М., 1958. зб Сознание. Материалы обсуждения проблем сознания на симпозиуме, состоявшемся 1 ‒ 3 июня 1966 г. в Москве. М., 1967, с. 133 и др. "См.: Блонский П.П. Память и мышление. // Избранные педагогические произведения. М., 1961 (новейшее издание: Блонский П.П. Память и мышление. СПб, 2001); Смирнов А.А. Проблемы психологии памяти. М., 1966. "См.: Леонтьев А.Н. Насущные задачи психологической науки // Коммунист, 1968, Мз2. объектами, но с другими индивидами; акт мысли есть акт или возражения или согласия, как и речь есть акт или побуждения или возражения. Первостепенное научное значение имеют экспериментальные исследования с помощью тонкой электрической аппаратуры процессов «внутренней речи». при решении задач в уме, припоминании стихов, при мысленной реакции на заданный вопрос, на словоз4. Глубочайшая генетическая связь мышления с речевой деятельностью выявляется и такими экспериментально установленными фактами, как соучастие в актах мышления дыхательной активности (компонента речевой деятельности)~5, как затрудненность или невозможность акта мышления при зажатом (ущемленном) языке. На симпозиуме по проблеме сознания, происходившем в Москве в 1966 г., часть участников (А.С. Дмитриев, И.Б.Михайлова) доказывала, что основой человеческого сознания, его субстратом, его первой специфической особенностью является вторая сигнальная система, речь, язык. В заключительном слове А.Н. Леонтьев выразил аналогичную мысль: «Сознанное есть всегда также словесно означенное, а сам язык выступает как необходимое условие, как субстрат сознания»зб. Но это означает, что вообще психика человека базируется на его речевой функции. Сознательные (произвольные) действия, избирательное запоминание, произвольное внимание, выбор, воля ‒ психические явления, все более поддающиеся научному анализу, если речевое общение людей берется как его исходный пункт. Взять к примеру человеческую память ‒ феномен избирательного запоминания, забывания и воспоминания. Правда, сейчас в научной литературе о памяти накопилось огромное недоразумение. Выдающиеся исследования П.П. Блонского и другихз7 блестяще доказали, что явление памяти присуще только и исключительно человеку, так как связано с самыми высшими психическими функциями, в том числе коренным образом с речью. А в то же время встречное движение научной мысли, с одной стороны, доказывает, что явление памяти базируется на нейронном уровне, в частности связано со специальными — звездчатыми нейронами в мозге высших животных, а то сдвигает его и на молекулярный уровень, т.е. распространяет на все живое, с другой стороны, распространяет в технике на всю сферу конструирования управляющих и счетно-решающих машин, употребляя выражения «запоминание», «запоминающее устройство». Здесь налицо не только справедливо отмеченное А.Н. Леонтьевым смешение разных уровнейзв. Ничто не принуждает применять 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э термин «память» к внечеловеческим уровням, т.е. за пределы его прямого смысла. Можно было бы легко подыскать для других уровней нейронного, биомолекулярного, технико-кибернетического ‒ другие термины. Но это словоупотребление выражает вполне сознательный и настойчивый антропоморфизм современной агенетической мысли. В этом нашли выражение временные затруднения прогресса познания человека и порожденная ими склонность к капитуляции — к возвещению, что никакой человеческой загадки на поверку вовсе и не оказалось, так как де все одинаково на всех уровнях. На деле же, несомненно, человеческое забывание (торможение) и воспоминание лишь опираются на следовые явления в нейрофизиологическом смысле, но представляют собой совсем другой механизм: ни клетки, ни молекулы не могут помнить, забыть и снова вспомнить. Тем более кибернетическое «запоминающее устройство» не имеет ни малейшего отношения к памяти. Если же отбросить все эти аналогии, явление памяти предстает перед нами таким, каким описали его П.П. Блонский и другие психологи: не только так называемая вербальная память связана с речью, но всякая активная память, являющаяся продуктом активного внимания и самоприказа, в конечном же счете и пассивная память, поскольку она связана с сознанием, является плодом той речевой среды, которая детерминирует все вообще психические функции мозга. Пока мы говорим о так называемых высших функциях. Все они, в том числе мышление, являются производными от речевой функции. Не речь ‒ орудие мышления (эта иллюзия долго мешала понять фундаментальное значение речи), но мышление — плод речи. Все высшие психические функции человека не гетерогенны, но гомогенны: они все ветви и плоды одного дерева, ствол и корень которого — речь. Только это представление и открывает перспективу для развития монистической теории человеческой психики Однако для этого надо распространить тот же принцип речевой детерминированности на такие явления психики человека, как мир восприятия (прием информации из внешней среды) и на мир деятельности (воздействий на внешнюю среду). Только тогда не останется психологического полифункционализма, останется наука о единой человеческой психике при всей многогранности ее проявлений. Что касается «входа», то эта область психологических исследований переживает подлинную революцию. В старой классической психофизиологии дело выглядело довольно просто: оптические, акустические и прочие раздражения падают на соответствующие органы чувств своего рода экраны; затем эти отпечатавшиеся образы передаются афферентными нервными путями в нижние отделы мозга, наконец оттуда ‒ в соответствующие зоны коры, которые в свою очередь как пассивный экран отпечатывают целые структуры или отдельные элементы внешнего мира, служащие основой для появления субъективных образов. Активный источник подачи З9Эта тенденция советской психологической науки, пожалуй, более всего осознана в трудах А.Р Лурия (см.: Лурия А.P. Мозг человека и психические процессы. Т. I ‒ И. М., 1963 — 1970; он же. Развитие речи и формирование психологических процессов // Психологические исследования в СССР Т. I. М., 1969).  107 Глава 3. Феномен человеческой речи CM.: Снякин П.Г. О центральной регуляции деятельности сенсорных систем // Физиологический журнал СССР им. И.М. Сеченова. Л, 1961, т. 47, №11; Лурия А.P. Процесс отражения в свете современной нейропсихологии // Вопросы психологии.М., l968, №3. информации ‒ внешний мир, пассивный приемник нервная система и нижний этаж психики (ощущения, восприятие). Но теперь ясно, что уже и на уровне животных это не так. На всех без изъятия афферентных, т.е. центростремительных, нервных путях обнаружены волокна и обратного, т.е. центробежного, или нисходящего, характера, следовательно, ход информации с нервной периферии к центру корректируется, регулируется, настраивается из центра. А в центральных аппаратах, в коре головного мозга, благодаря успехам микроэлектродной техники, отводящей токи действия от отдельных нервных клеток нейронов, выяснилась механика работы анализаторов, они могут дробить целые воспринимаемые образы на миллионы деталей, составных частей и могут подвижно соединять эти элементы ‒ все это благодаря наличию в центральной нервной системе разных групп высокоспециализированных нейронов. Одни реагируют только на крайне детальные свойства раздражителей, предельно ~дробят» мир. Есть другие, мультимодальные нейроны, реагирующие сразу на многие раздражения, например на любые зрительные или на приходящие из разных органов чувств — зрительные, слуховые, кожные, кинестетические, вестибулярные, они тем самым занимаются их склеиванием, сочетанием. Есть нейроны, которые реагируют исключительно на изменение прежде полученных сигналов, т.е. сопоставляют следы с новыми раздражениями и реагируют на «новизну» на неузнавание. Вся эта гигантски сложная работа клеток мозга животного приводит не только к тому или иному двигательному рефлексу, но посылает возбуждающие или тормозящие сигналы на рецепторы. Рецепция, следовательно, есть не пассивное восприятие среды, а работа, деятельность нервной системы, в том числе периферийных ее органов, например глазного яблока, зрачка, сетчатки о. У животных этот механизм служит в конечном счете для того, чтобы привязать какой-либо данный раздражитель к тому или иному безусловному рефлексу, инстинкту или, напротив, отдифференцировать его от этого рефлекса. Узнать сигнал, частично изменившийся, но и не поддаться несущественному сходству, случайной смежности. У человека же этот механизм физиологии высшей нервной деятельности подчинен иной регуляции. Огромную долю из числа наиболее капитальных достижений в современной психологии, в частности советской, составляют полученные доказательства активного характера отражения внешнего мира человеческой нервной системой. Нет и не может быть у человека тех пассивных ощущений и восприятии, какие рисовались некогда. Разными путями разные направления и школы шли к этому общему пониманию материалистической теории отражения. Назовем, например, школу грузинских психологов, продолжающих исследования Я.Н. Узнадзе по явлению «установки». «В каждый данный момент, ‒ по словам Я.Н. Узнадзе, — в психику действующего в определенных условиях субъекта проникает из окружающей среды и пережи- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческои истории(проблемы палеопсихологии)» вается с достаточной ясностью лишь то, что имеет место в русле его актуальной установки»~'. Эта концепция нимало не расходится с материалистической теорией познания: если нет соответствующей ситуации вовне субъекта, как и если нет в нем самом более или менее соотносящейся с нею потребности, нет основания и для появления установки. Точно так же вполне материалистично и учение В.Н. Мясищева о «психологии отношений»: всякий нервно-психический процесс есть не только отражение явлений реального мира, но и отношение к ним, единство отражения и отношения. Даже ощущение, хотя оно и представляет собой простейшую форму отражения, все же является у человека неким отношением к отражаемой действительности. То или иное отношение человека к реальным явлениям, с которыми он имеет дело в процессе познания, оказывает существеннейшее влияние на характер и успешность отражения им внешнего мира Триумфальное шествие идеи активного характера всякого человеческого ощущения и восприятия объективной действительности хорошо описано в следующих словах А.Н. Леонтьева: «Чувственный образ (равно как и мыслительный) есть субьективный продукт деятельности человека по отношению к отражаемой им действительности. Для современной психологии это положение в его общем виде является почти банальным: чтобы в сознании возник образ, недостаточно одностороннего воздействия вещи на органы чувств человека, необходимо еще, чтобы существовал "встречный" и притом активный со стороны субъекта процесс. Попросту говоря, для того, чтобы видеть, нужно смотреть, чтобы слышать, нужно слушать, чтобы возник осязательный образ предмета, нужно осязать его, т.е. всегда так или иначе действовать. Поэтому психологическое изучение восприятия направилось на изучение активных процессов перцепции (перцептивных действий, перцептивных операций), их генезиса и структуры... Воспринимают не органы чувств человека, а человек при помощи своих органов чувств... Нет, конечно, необходимости оговаривать тот факт, что перцептивная деятельность включена в жизненные, практические связи человека с миром, с вещественными объектами, а поэтому необходимо подчиняется ‒ прямо или опосредствованно свойствам самих объектов... Как и деятельность осязающей руки, всякая перцептивная деятельность находит объект там, где он реально существует, во внешнем мире, в объективном пространстве и времени» Е.Н. Соколовым и его сотрудниками было показано, что анализаторы головного мозга постоянно как бы «настраиваются» особой регуляцией на восприятие того «' Узнадзе 4f.Í. Экспериментальные основы психологии установки. М., 1964, с. 100. Новейшее российское издание: Узнадзе Я.H. Экспериментальные основы психологии установки // Психология установки. СПб, 2001. 42 См.: Мясищев В.Н. Проблемы психологии человека в свете учения И.П. Павлова об отношении к среде // Ученые записки ЛГУ. Л., 1953, №147; он же. Проблемы психологии в свете взглядов классиков марксизма-ленинизма на отношения человека // Ученые записки ЛГУ. Л., 1955, №203; он же. Некоторые вопросы психологии отношений человека // Ученые записки ЛГУ. Л., 1956, №214; он же. Проблема потребностей в системе психологии // Ученые записки ЛГУ, 1957, №244. ~~ Леонтьев А.Н. Чувственный образ и модель в свете ленинской теории отражения // Вопросы психологии. М., 1970, №2.  109 Глава 3. Феномен человеческой речи 44 См.: Соколов Е.Н. Восприятие н условный рефлекс. М., 1958. 4' Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946, с. 254. Новейшее российское издание: Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. СПб, 2004. 4~ См.: Смирнов Л.Л. Ленинская теория отражения н психология // Вопросы психологии. М., l970, №2, с. 20 ‒ 23; Будилова Е.А. Философские проблемы в советской психологии. М., 1972. или иного раздражителя. В этой настройке участвуют ориентировочный, адаптационный и оборонительный рефлексы. Так, к функции ориентировочного рефлекса относятся движения всматривания, вслушивания, принюхивания, ощупывания предмета, движения мышц рта и языка при вкусовом раздражении и т.д. Сюда же относятся и вегетативные реакции, как, например, изменение ритма дыхания, а также секреторные, например повышенное выделение слюны, сосудистые (сужение или расширение сосудов), кожно-гальванические, электроэнцефалические и другие явления. Отсюда вытекает вывод, что анализаторы следует рассматривать как систему афферентно-эфферентную: рецепторы являются вместе с тем и эффекторами, их состояние и работа изменяются под влиянием сигналов из других отделов нервной системы «Восприятие, ‒ писал С. Л. Рубинштейн, — нормально никогда не бывает чисто пассивным, только созерцательным актом. Воспринимает не изолированный глаз, не ухо само по себе, а конкретный живой человек, и в его восприятии... всегда в той или иной мере сказывается весь человек: его отношение к воспринимаемому, его потребности, интересы, стремления, желания, чувства»45. С.Л. Рубинштейн выдвинул формулу, что внешние причины действуют через внутренние условия. Все советские психологи сходятся на этом тезисе: внутренние условия, как и познавательные действия человека, опосредствуют познание внешнего мира Отражение объективной реальности осуществляется не мертвенно-зеркально, а как бы ее «ощупыванием». Так, по В.П. Зинченко, рука усваивает определенную «стратегию и тактику» ощупывающих движений, с помощью которых осуществляется последовательный охват контура предмета, выделение его характерных признаков и т.п. Ряд авторов, в том числе Б.Ф. Ломов, показали, что и в зрительном восприятии «ощупывающие» движения глаз как бы строят образ предмета, последовательно снимают слепок, копию с него. Обзор этих исследований мог бы быть очень обширен. Что же руководит этим «ощупывающим отражением» мира, этой активностью, определяющей как ощущение и восприятие, так и запоминание и прочие психические процессы? Иногда психологи ограничиваются указанием на потребности, устремления, интересы субъекта. Это указание справедливо, но недостаточно. Потребности ‒ очень важная категория современной психологии. Однако это — связующее звено на пути к ответу на вопрос. В психике человека нет ни одного уголка и в низших, как и в высших, этажах, который не был бы пронизан воздействием его общения с другими людьми. А канал этого общения, как мы уже много раз подчеркивали, — речевая связь. Без нее не сформировались бы его установки, отношения, потребности, запросы к внешнему миру, как и его целенаправленные, преднамеренные действия. Откуда избирательность, характеризующая всякое человеческое вос- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) з приятие? Без слова, в том числе без наименования явлений, немыслима избирательность. Опыты А.Н. Соколова показали, что если человеку задаются посторонние речевые движения, это значительно ухудшает выполнение им основной задачи, в частности снижает и объем, и точность восприятия . Не ясно ли, что тут отвлечена, отсечена часть речевого механизма, нормально обеспечивающего восприятие? Еще И.М. Сеченов уподоблял глаз человека активной руке, которая ощупывает данный ему предмет. Сейчас, как сказано, это изучено отлично. Мы не видим, а смотрим, не слышим, а слушаем и т.д. И программа, направленность этой деятельности детерминированы наличием у нас речевого мышления. Физиологи и психологи провели обширные эксперименты для выявления степени, форм и механизмов более или менее прямого воздействия слова на ощущение и восприятие (на сенсо-афферентные аппараты, на рецепцию и перцепцию). Некоторые из важных итогов подведены и некоторые задачи намечены в книге Н.И. Чуприковой" . Опытами установлено, в какой огромной мере человек воспринимает и запоминает то из развертывающихся перед ним явлений (например, из вспышек разных лампочек), что ему указано заметить предварительной инструкцией со стороны экспериментатора. Еще отчетливее выступает влияние инструкции на пониженное или нулевое восприятие того, что инструкция рекомендовала игнорировать. Это значит, что словесное воздействие (инструкция) приводит в возбужденное состояние определенные пункты зрительного анализатора в коре мозга и, напротив, может приводить другие пункты в состояние заторможенное, с пониженной возбудимостью. Воздействие слова на физиологическое функционирование мозга вполне материально, оно, как видим, уже начинает поддаваться естественнонаучному анализу. По заключению Н.И. Чуприковой, в функционирующем мозге человека между центрами существуют особые импульсы, которые возникают в словесных отделах коры и производят изменения в возбудимости пунктов непосредственной проекции рецепторов и эффекторов в других отделах коры. Тем самым в экспериментах предварительная инструкция детерминирует процессы дробления и соединения центральной нервной системой поступающих непосредственных раздражении. Иначе говоря, второсигнальные (словесные) управляющие импульсы повышают или понижают возбудимость отдельных пунктов первой сигнальной системы, причем избирательно, локально, вследствие чего предусмотренные в словах инструкции объекты выделяются на фоне остальных, а также связываются между собой, и тем самым второсигнальные направляющие импульсы составляют тот нервный механизм, посредством которого дробление и соединение непосредственных раздражении у человека получает целенаправленный характер ‒ направляется инструкцией или само- инструкцией. В еще большей мере это направляющее воздействие экстероинструкции (т.е. поступающей извне, от другого) и аутоинструкции (т.е. адресуемой самому 4' См.: Соколов А.Н. Внутренняя речь и мышление. М., 1968 ~' См.: Чуприкова Н.И. Слово как фактор управления. М., 1967; ср. также: Фаддеева В.К. Методика экспериментального исследования высшей нервной деятельности человека (ребенка и взрослого, здорового и больного). М., 1960; Алексеенко Н.Ю. Взаимодействие одновременных условий реакций у человека. М., 1963. 
Глава 3. Феномен человеческой речи себе) наблюдается на торможении восприятии: опыты показывают, что налицо и тормозящие второсигнальные управляющие импульсы, возникающие в словесных зонах коры и избирательно понижающие возбудимость отдельных пунктов непосредственных проекций периферии в коре. Итак, словесные раздражители повышают или понижают возбудимость тех, и только тех мозговых структур, которые связаны с раздражителями, указанными в предварительной словесной инструкции Тем же автором высказаны и интересные гипотезы о том, что же такое «инструкция» с точки зрения физиологии. Известно, что восходящая ретикулярная формация в центральной нервной системе играет роль активизатора вообще (бодрствование, бодрость) или некоторых систем, находящихся в состоянии преимущественной подготовленности, например, обстановочными раздражителями. Есть основания предположить, что второсигнальные управляющие импульсы используют этот самый подкорковый механизм, хотя раньше представлялось, что его возбуждающее действие не может быть строго адресованным, «специфическим», или симпатическую иннервацию'". Электрофизиологические методы, в частности изучение так называемых вызванных потенциалов, открывают хорошие перспективы для уточнения этих гипотез. Но снова добавим, что действенность предварительных сигналов вроде слова «приготовиться!» более всего свидетельствует о колоссальной тормозящей силе слова, в данном случае наперед отключающего от всего, что отвлекало бы восприятие от заданной в инструкции программы5'. Из отдельных видов восприятия полнее всего изучено определяющее воздействие слова на зрение человека. Так, А.Л. Ярбус прикреплял к роговице глаза миниатюрную присоску, на которой было укреплено крохотное зеркальце; падавший на зеркальце луч отражался на фотографической бумаге, и тем самым каждое движение глаза, например при рассматривании картины, записывалось линиями на этой бумаге. Оказалось, что глаз никогда не остается в покое, он совершает толчкообразные движения, задерживается на отдельных деталях воспринимаемого образа то больше, то меньше. Он как бы ищет, всматривается, и если «узнает», то для восприятия ему достаточно и одного или немногих узловых признаков. Наряду с этим происходят микроскопические движения глаза, приближающиеся к дрожанию, которые, очевидно, помогают стабилизировать образ. другие опыты выяснили, что происходит, если объект неподвижен в отношении сетчатки: с помощью присоски к роговице прикреплялся небольшой светящийся предмет; глаз переставал его видеть уже через 2 ‒ 3 секунды". Однако, когда этот стабилизированный в отношении сетчатки объект достаточно сложен (незнакомая геометрическая фигура, иероглиф и пр.), испытуемый опять-таки «рассматривает» его посредством движения внимания ~» См.: Чуприкова H.È. Слово как фактор управления... С. 6 ‒ 7, 8, 11, 49, 60, 60 — 61, 66 — 66, 124 — 125. 'о См.: Там же, с. 106 ‒ 11!, 121 — 122, 307. 5' См.: Там же, с. 105, 174. '~ См.: Лурия А.P. Процесс отражения в свете современной нейропсихологии // Вопросы психологии. М., 1968, №3, с. 153 ‒ 154; Ярбус А.Л. Роль движений глаз в процессе зрения. М., 1965. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» по полю восприятия: человек последовательно воспринимает информацию, попавшую на разные места сетчатки, затем соединяет в один образ. Наконец, опытами выявлено, что это активное восприятие при стабилизации образа на сетчатке осуществляется путем примеривания разных неверных, неадекватных, искаженных образов, которые поставляет зрительная система: плоские образы воспринимаются как объемные и т.п. Н.Ю. Вергилес и В.П. Зинченко, проводившие эти опыты, называют такие примерки «зрительными манипуляциями с образами». «Задача субъекта состоит в том, пишут они, чтобы среди многих неадекватных образов найти и зафиксировать адекватный». Это как бы «построение образа», вернее, я сказал бы, ~подыскание образа» среди множества имеющихся в психике человека запасов. «При построении образа происходит преодоление избыточных и неадекватных вариантов отображения одного и того же объекта». Зрительная система, при отключении моторики глаза, выделив фигуру из фона, создает псевдофигуры, «образ все время флуктуирует, дышит, меняется», подобно сновидениям, тогда как моторика глаза помогает найти адекватный образ, сообразный выработанному в предшествующей жизни критерию. «Восприятие, таким образом, скорее похоже не на слепое копирование действительности, а на творческий процесс познания, в котором, повидимому, как и во всяком творчестве, присутствуют элементы фантазии и бессознательного» В конце концов оказывается, что формированием зрительного образа управляет задача, стоящая перед субъектом. Материальной же основой внутреннего плана поведения всегда является речь. Фантазия, отклонение от действительности опираются на фрагментированную, рассыпанную внутреннюю речь, которую субъект как бы старается декодировать в образы бегущие неадекватные зрительные образы, что происходит, очевидно, также и в сновидении. Решающим актом зрительного восприятия все-таки оказывается узнавание, однако это совсем не то «узнавание», которое налицо в высшей нервной деятельности животных, где дело идет только о том, воспроизводить ли прежний рефлекс или нет: человеческое узнавание направляется аутоинструкцией или экстероинструкцией; запись движения глаз человека показывает, что различные задачи приводят у испытуемого к резкому изменению направления его воспринимающей деятельности. Нет оснований говорить о восприятии у животных, в частности зрительном: у животных налицо только адекватное практически-действенное поведение по отношению к объектам. Чтобы пояснить эту противоположность, обратимся к мозгу человека и животного. Пассивные, т.е. рефлекторные движения глаз и у человека, и у животных управляются задним глазодвигательным центром, лежащим на границах затылочной (зрительной) и теменной (кинестетически-двигательной) областей коры. Иную роль играет развитый преимущественно у человека и тесно связанный со специфически человеческими долями коры второй, передний глазодвигательный центр, который ~з Вергилес Н.Ю., Зинченко В.П. Проблема адекватности образа (На материале зрительного восприятия) // Вопросы философии. М., 1967, №4, с. 63 ‒ 64; Зинченко В.П., Вергилес Н.Ю. Формирование зрительного образа. М.,1969.  l13 Глава 3. Феномен человеческой речи '4 См.: Лурия А.P. Высшие корковые функции человека и их нарушение при локальных повреждениях мозга. Издание 2-е, дополненное. М., 1969; Лобные доли и регуляция психических процессов. М., ! 966. находится в лобной области мозга (в ее задних отделах). Больные с поражением этих отделов мозга сохраняют пассивные (рефлекторные), вызванные зрительным раздражением, движения глаза. Этим больным недостает обратного: они не могут произвольно затормозить примитивного рефлекторного движения взора, оторваться от зрительно воспринимаемого объекта, активно перевести взор с одного объекта на другой. Этот факт, ранее полученный лишь при клинических наблюдениях, в последнее время был изучен в лаборатории А.P. Лурия с помощью специальной аппаратуры. Роль переднего глазодвигательного центра мозга человека в активном перемещении взора была, таким образом, прочно установлена. Дальнейшие нейропсихологические исследования, говорит А.P. Лурия, позволили уточнить способы работы этого переднего глазодвигательного центра. Оказалось, что если задний глазодвигательный центр стоит под прямым влиянием затылочной (зрительной) коры, к которой он непосредственно примыкает, то передний глазодвигательный центр находится под влиянием лобных долей мозга. Эти последние, как показано в исследованиях А.P. Лурия и его сотрудников54, являются сложнейшим мозговым аппаратом, позволяющим сохранять намерения, программировать действия и изменять их соответственно намерению, контролируя их протекание. Поражение лобных долей мозга (которые получили мощное развитие только у человека и занимают у него, а именно у вида Ното sapiens, до 1/3 всей массы больших полушарий) приводит к нарушению сложной и целенаправленной деятельности, резкому падению всех форм активного поведения, невозможности создавать сложные программы и регулировать ими деятельность. Но лобные доли человека в свою очередь ‒ слуга речи. Если некоторые участки коры мозга ведают принятием, слушанием или моторикой речеговорения, то не в этом только специфика наших больших полушарий, а и в посредничающей роли лобных долей между этими речевыми пунктами и всей остальной работой нервной системы, в том числе активным зрительным восприятием: слова, инструкции преобразуются лобными долями в нервнопсихические возбуждения и торможения, программы и задачи. Человеческое зрение в конечном счете и управляется преимущественно не движением объекта (или перемещением организма), а поиском и извлечением информации с помощью переднего глазодвигательного центра, находящегося под влиянием лобных долей, которые сами находятся под влиянием речи. «Мы воспринимаем не геометрические формы, а образы вещей, известных нам из нашего прошлого опыта. Это значит, что из всей массы раздражителей, действующих на нас, мы отбираем те признаки, которые играют ведущую роль в выделении функции вещей, а эти признаки иногда носят не зрительный характер, мы обозначаем вещи названиями, и это участие речи в восприятии придает ему обобщенный, категориальный характерэ55. К последним словам необходимо добавить только ту поправку, что в восприятии принимают участие не только слова обобщающего, категориаль- 
~ ~4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э ного характера, но и обратные, индивидуализирующие объект слова, в частности имена собственные и их замены. Выше говорилось о зрительном восприятии, но ту же тенденцию развития науки можно было бы показать, скажем, на исследованиях слухового восприятия. Опять- таки именно для советской школы (работы А.Н. Леонтьева и других) характерно все более полное раскрытие в экспериментах и обобщениях подчиненности механизмов человеческого слуха задачам, которые к нему предъявляет данная человеческая среда, а тем самым руководящей роли речи в его формировании, воспитании, ориентировании. То же вскрывается шаг за шагом и в исследовании всех других сфер восприятия. Это генеральная линия развития психологии восприятия. Всякое восприятие оказывается проверкой на «узнавание», T.å. на включение объекта в наличную систему названий, наименований, слов, понятий. Так, при зрительном восприятии движения глаз ограничиваются минимумом, подчас одной «информативной точкой», одним признаком, если предмет знаком, но, если он не знаком, рассматривание носит более развернутый характер. У маленького ребенка с его ограниченным развитием речи нащупывающие движения руки при восприятии предмета на ощупь или движения глаз при зрительном восприятии носят длительный характер, тогда как у ребенка старшего возраста движения органов чувств сокращаются вместе с обогащением второй сигнальной системы. Зрительное восприятие, как и любой вид восприятии вообще, у человека управляется с помощью тех вполне определенных областей коры мозга, которые в филогенезе возникли только у человека и которые в самостоятельно сформированном виде не присущи даже и ближайшим эволюционным предкам Ното sapiens, т.е. всем представителям семейства Troglodytidae. Эти области коры, преимущественно верхнепередние лобные формации, следует считать составной, и притом первостепенной анатома-функциональной, частью аппарата второй сигнальной системы ‒ они служат посредствующим звеном между корковыми очагами собственно приемно-передающей речевой системы и всеми прочими отделами коры головного мозга, ведающими и восприятием (опросом среды), и ответной активностью действиями. Эти зоны лобной коры, повторим, выделившиеся как самостоятельное образование в филогенезе только у человека, в онтогенезе созревают у ребенка позднее всех остальных зон коры. Больные с очаговыми поражениями в нижнетеменной области испытывают затруднения не только в восприятии пространственных отношений предметов, но и в операциях с системой чисел или сложных логико-грамматических категорий, как легко видеть, локализация восприятия физических явлений и речевых действий в этом случае частично взаимосвязаны56. Но еще значительнее роль фронтальной области, т.е. лобных долей, в осуществлении доминирования второсигнальных импульсов над восприятием. В случае поражений этих мозговых структур, например массивных опухолей в лобных долях, человек утрачивает спо- "Лурия А.P. Процесс отражения в свете современной нейропсихологии... С. 152, 154, 155. '6См.: Лурия А.P. Высшие корковые функции человека...; он же. Мозг человека и психические процессы...  115 Глава 3. Феномен человеческой речи собность следовать словесной инструкции экспериментатора, а это означает, как мы уже знаем, большие или меньшие разрушения механизма второсигнального уп- равления восприятием. IV. Речь и деятельность ~~ См.: Чуприкова Н И Там же, с. 18 ‒ 19; экспериментальные данные — с. 129 — 216. От психологического «входа», т.е. рецепции и перцепции, как и высших психических функций, перейдем к «выходу» действию, деятельности. И в этой сфере психологические исследования, в частности в советской школе, далеко продвинули экспериментальное обоснование тезиса, что активные произвольные действия человека отличаются от двигательных рефлексов животного второсигнальным регулированием. Чтобы не ходить за новыми примерами, возьмем другие главы цитированной книги Н.И. Чуприковой. Были проведены серии экспериментов по воздействию словесных инструкций на протекание произвольных двигательных реакций человека. Анализ полученных данных привел исследовательницу к заключению, что благодаря второсигнальным управляющим импульсам в непосредственных корковых проекциях двигательных органов вперед заготавливаются сдвиги возбудимости, предшествующие действию непосредственных пусковых сигналов. Эти «заранее заготовленные сдвиги» возбудимости создаются в соответствии с требованиями словесных инструкций (или в соответствии с аутоинструкциями) и создают систему, в которой одни эфферентные пути находятся уже до поступления в мозг положительного раздражения в состоянии повышенной возбудимости, другие же, напротив, не пропускают тормозных сигналов, которые могли бы противодействовать данному двигательному акту. Эти подготовительные сдвиги возбудимости должны рассматриваться как тот реальный физиологический механизм, посредством которого словесные отделы коры управляют течением возбуждений по сенсомоторным нервным путям и могут увеличивать скорость и точность произвольных двигательных реакций Однако от частных экспериментальных методик и результатов перешагнем здесь сразу к общей теоретической постановке вопроса об отличии психических механизмов деятельности человека от механизмов действий животного. Ведь многим авторам, как мы уже отмечали, кажется подлинно материалистической только такая психология или антропология, которая начинает с девиза «в начале было дело». Однако эта формула зачастую берет за исходный пункт деятельность отдельного, изолированного первобытного человека. Отсюда анализу никогда не перейти к специфике человеческого «дела» его социальной детерминированности, не совершая сальто-мортале, не допуская втихомолку, что это было уже одухотворенное, небывалое в природе «дело». Нет, единственно материалистическим и будет объяснение того, что же такое «слово», т.е. специфическое общение людей, определяющее их «дела». Только на этом пути возможен прогресс того направления в психологии, которое устремле- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э но к выяснению социальной детерминированности человеческой психики. В статье К.А. Абульхановой-Славской58 находим зрелые, продуманные формулировки этой магистральной задачи марксистской психологической науки. Яа простит мне читатель несколько выписок из этой статьи, так как я не сумел бы сказать лучше. Прежде всего критика мнений, ходячих в антропологии и в старомодной психологии. Сущность их в общих чертах определяется тем, что индивиду «единолично» приписывается то, что на самом деле возникает только во взаимодействии людей. «Известно, что один из больших разделов психологии составляет сопоставительный анализ развития психики животных и человека. Чрезвычайно существенные и необходимые в плане этого анализа особенности рода "человек" проецируются на отдельно взятого индивида, который, таким образом, в своей единичности выступает как субъект целесообразной деятельности, творец, преобразователь природы и т.д. Именно потому, что все эти определения приписываются индивиду как некоей всеобщности, он оказывается единичным, изолированным существом, один на один противостоящим миру, несмотря на все словесные утверждения его социальности... Речь идет не о том, что психология должна сосредоточиться на исследовании общественных связей между людьми, а о том, что общественную природу индивида нельзя искать в нем самом, вне его связи с другими людьми...» Автор возражает против подмены реального индивида, определенным образом включенного в общественные отношения, абстрактным общественным человеком вообще, всеобщим родовым существом. «Такой способ анализа вырывает этого гипотетического индивида из общественной связи с другими людьми и тем самым отрезает пути для выявления социальной обусловленности психического. Психическая деятельность как предмет психологии так же неотрывна от индивида, как его физиологическая деятельность... Но эта особенность предмета психологии незаметно и неправомерно проецируется на способ решения вопроса о социальной обусловленности психического. Все психологи сходятся на утверждении общественной сущности психического, но она оказывается затем внутренне присущей отдельному индивиду. Поскольку же общественные определения оказываются уже изнутри присущими свойствами сознания, психики, деятельности и т.д. индивида, то нет необходимости в постоянном учете его общественной связи с другими людьми. Возникает иллюзия, что индивид, как таковой, является исходной точкой различных определений, что и отношение к миру, и отношение к общественному богатству и т.д. могут осуществляться изолированным индивидом. Именно поэтому... познанию индивида приписываются особенности познания, присущие всему человечеству в целом, а деятельности отдельно взятого индивида ‒ признаки деятельности, присущие только человеку вообще: ее целесообразный, творческий, продуктивный характер и т.д. Отдельный индивид ни в плане познания, ни в плане действия не противостоит один на один бытию, а выступает лишь участником общественно организованного целого». 5~ См.: Абульханова-Славская К.А. К проблеме социальной обусловленности психического // Вопросы философии. M., 1970, №6.  117 Глава 3. Феномен человеческой речи ~9 Абульханова-Славская К.A. К проблеме социальной обусловленности психического... С. 76 ‒ 77, 80 — 82, 85. «Прежде всего сама психическая деятельность не была определена как коммуникативная связь с другими людьми. Связь психической деятельности индивида с другим индивидом не вошла в определение психической деятельности, которое фиксирует связь психического с миром и с мозгом... Раскрытие социальности в психологии пошло скорее по пути упоминания безличных обстоятельств, "ситуаций", "условий", "задач" и т.д., под которыми не в первую очередь и не всегда подразумевался другой человек. Социальные условия в силу законного стремления сохранить психологическую специфику рассматривались как внешние». Между тем «психическая деятельность по самому смыслу своей основной функции является деятельностью, включающей индивида в общество... обеспечивающей общение с другими людьми... Будучи по способу своего существования привязанной к индивиду, психическая деятельность принципиально не может рассматриваться как направленная на регуляцию деятельности индивида в его отдельности и изолированности... Если с самого начала не признать за психическим общественной функции коммуникации, общения, отношения и т.д., то станет практически невозможным понимание того, каким образом общественные отношения, не зависящие от индивидов, существующие вне их, приводят их в действие как реальные живые существа». Абульханова-Славская заканчивает словами: «Проведенное разграничение психического и деятельности [как деятельности индивида самого по себе. Б.П.) направлено лишь против плоского понимания психического как некоего механизма, непосредственно обеспечивающего приспособление к условиям, к объекту. Отношение психического к миру, к объекту опосредствовано отношением к человеку»59. В этих высказываниях сильна критическая сторона, остро разящая ту часть психологов, которые склонны фетишизировать «деятельность» субъекта как первичное звено в построении системы психологии и попадают в плен философии «обособленного одиночки» (Маркс), как и археологов и антропологов, склонных в том же духе упрощенно разговаривать о психологии. Но к сожалению, в ней почти нет конструктивной, позитивной стороны: кроме ко многому обязывающих слов «KîMMóíHêàòHB- ная связь», «общение», мы так и не получаем их научно-психологической расшифровки. А ведь ответ стоит буквально у порога. Мы уже приводили выше основополагающие мысли Маркса о природе человеческого труда (который является доминирующей и профилирующей формой человеческой деятельности вообще) в его отличии от животнообразного инстинктивного, лишь внешне похожего на труд поведения паука или пчелы, как и всякого другого вида животных, изготовляющих и использующих искусственные предметы как посредников между собой и природной средой. Нужно совсем не понимать метод цитирования, применяемый Марксом в «Капитале», чтобы принять приведенный им поверхностный афоризм Франклина «человек есть животное, изготовляющее орудие», это характерное порождение плоского практицизма «века янки», за выражение мысли самого Маркса. В известном смысле труд создал самого человека, сказал Энгельс. Яа, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э он создал человека в той мере, в какой из инстинктивной работы животного превращался в подчиняемый цели труд человека. Ключевым явлением человеческого труда выступает подчинение воли работающего, как закону, определенной сознательной цели. На языке современной психологии это может быть экстероинструкция (команда) или аутоинструкция (намерение, замысел). Но антропологи, к сожалению, не пошли по пути углубленного психофизиологического анализа идеи, оставленной им Марксом, а переадресовали археологам решение своего основного вопроса ‒ о происхождении психики человека из физиологии поведения животного. Вместо разработки коренных психофизиологических проблем соотношения начальных форм речи с трансформацией обезьянолюдей (троглодитид) в людей стали к материальным следам последних, т.е. ископаемых предков людей, механически прилагать аналогии с психологией деятельности собственно человека, современного человека. Но до недавнего времени антропология и не могла бы заняться этим действительным отличием человеческого труда, т.е. речевой основой последнего, так как со стороны психологии речи не было достаточно продвинуто описываемое нами здесь направление исследований, а со стороны науки о человеческом мозге недоставало знания функций тех областей коры, которые составляют специальное достояние только и исключительно Ното sapiens, как недоставало (для сопоставлений) и знания морфологии мозга у семейства троглодитид, т.е. эволюции макроструктуры их мозга, в частности коры. Что касается новейших успехов психологии речи, то мы можем теперь обобщить сказанное выше: вполне выявилась перспектива показать управляющую функцию второй сигнальной системы, человеческих речевых знаков как в низших психических функциях, в том числе в работе органов чувств, в рецепции, в восприятии, так и в высших психических процессах и, наконец, в сфере действий, деятельности. Оправдан прогноз, что мало-помалу с дальнейшими успехами науки за скобкой не останется ничего из человеческой психики и почти ничего из физиологических процессов у человека. Классические опыты К.И. Платонова, А.О. гдалина и других доказали, что слово в гипнозе может воздействовать на изменения состава крови и другие биохимические сдвиги в организмебо, а посредством установления условнорефлекторных связей словом можно воздействовать чуть ли не на любые физиологические процессы не только на те, которые прямо могут быть вербализованы (обозначены словом), но и на все, с которыми можно к словесному воздействию подключить цепную косвенную связь, хоть они прямо и не осознаны, не обозначены своим именем. В принципе слово властно над почти всеми реакциями организма, пусть мы еще не всегда умеем это проследить. Это верно в отношении и самых «духовных» и самых «материальных» актов. «...Анализ образования условных рефлексов у человека, механизмов двигательных реакций, особенностей ЭЭГ и характеристик чувствительности анализаторных систем показывает, что решительно все стороны мозговой де- ~«См.: Платонов К.И. Слово как физиологический и лечебный фактор. М., 1962.  119 Глава 3. Феномен человеческой речи 6' Чуарикова Н.И. Там же, с. 308. 62 Цит. по: Шаллер Яж.Б. Год под знаком гориллы. М., 1968. ятельности человека пронизаны вмешательством второсигнальных управляющих импульсов»6'. Некоторые зарубежные авторы настойчиво развивают идею так называемой ретардации врожденного недоразвития у человека системы наследственных инстинктов как его отличительную черту, объясняющую его отщепление от мира животных. Якобы отсутствие у человека точных инстинктивных реакций на определенные ситуации, присущее ero природе, как раз и позволило ему выйти из-под жесткой биологической детерминированности, предопределенности реакций на среду, которая властвует над остальными животными. Человек якобы сначала обрел свободу от предопределенных реакций, а затем уже заменил их реакциями словесно и социально детерминированными. По словам антрополога Э. Монтегю, «в процессе очеловечения значение инстинктивных импульсов постепенно отмирало и человек утратил почти все свои инстинкты. Из немногих оставшихся можно назвать автоматическую реакцию на внезапный шум и на неожиданное исчезновение опоры; в остальном у человека нет инстинктов»~~. Вероятно, этот непомерно короткий список уцелевших инстинктивных (безусловнорефлекторных) ответов у человека и должен быть кое-чем пополнен. Вероятно, с другой стороны, можно точнее перечислить генетически утраченные им этологически важные инстинкты, в том числе относящиеся к стадному поведению и половому отбору. Но верно в приведенных словах, что в общем и целом инстинкты уничтожены «в процессе очеловечения», однако акцент надо было сделать на вопросе: что же их разломало, какой молот смял их при рассматриваемом сравнительно быстром переходе от палеоантропа к неоантропу? Тем новым регулятором, который снова и снова отменял, тормозил, аннигилировал веления наследственных инстинктов, была вторая сигнальная система речевое взаимодействие людей. Разумеется, у человека возможна выработка условно-рефлекторных связей между материальным сигналом и двигательной или вегетативной реакцией совершенно без посредничества слова и совершенно помимо сознания. Обильные эксперименты подтвердили это, а значит, и наличие фундамента в лице безусловных рефлексов, в том числе сложных. Но вне лабораторных условий такого прямого замыкания связей почти не бывает слово или заменяющие его знаки гораздо эффективнее и подвижнее в качестве условного раздражителя. Могучее вторжение второй сигнальной системы в регулирование всей высшей нервной деятельности, несомненно, предполагает не «вакуум инстинктов», а тот факт, что она прежде всего была и служит средством торможения любых перво- сигнальных двигательных и вегетативных рефлексов. Торможение служит глубоким ядром ее нынешнего функционирования у человека. Много раз цитированная Н.И. Чуприкова, к сожалению, вела свое исследование слова как фактора управления высшей нервной деятельностью в традиционно обратном порядке: сначала и на первом месте слово рассматривалось как фактор, возбуждающий определенные нервные пути и центры, и лишь на втором месте и попутно ‒ как фактор тормозящий. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Это последнее свойство второсигнальных управляющих импульсов всплыло в ходе исследования как бы непредвиденно, само заявило о себе, но сумма приведенных автором наблюдений и их взаимосвязь позволяют считать, что Н.И. Чуприкова скорее всего еще недооценивает фундаментального значения именно тормозящей работы словесных сигналов, словесных инструкций. Но вот некоторые ее все же довольно далеко продвинутые наблюдения и формулировки. «Если у животных внутреннее торможение развивается лишь постепенно, по мере неподкрепления условных раздражителей, то у человека оно может возникать в любых пунктах анализатора экстренно, благодаря вмешательству тормозящих второсигнальных управляющих импульсов». Опыты продемонстрировали наличие тормозящих второсигнальных управляющих импульсов, возникающих в словесных отделах коры и избирательно понижающих возбудимость отдельных пунктов непосредственных проекций. Их функция состоит не в задержке или подавлении каких- либо внешних двигательных актов, а исключительно в подчинении анализа и синтеза непосредственных раздражителей требованиям предварительной инструкции, или, иначе говоря, требованиям стоящей перед человеком задачи. «Следовательно, вторая сигнальная система должна также [нет, не "также", а "в особенности", "преимущественно" Б.П.) обладать способностью препятствовать образованию временных связей, способностью тормозить процесс коркового замыкания». Это касается и процесса восприятия: «Представление о второсигнальных управляющих импульсах должно иметь прямое отношение к проблеме избирательности и селективности восприятия человека и позволяет несколько по-новому осветить некоторые ее пункты... Механизм индукционного торможения при сосредоточении и отвлечении в ряде случаев дополняется прямым активным выключением "мешающих" афферентаций со стороны словесных отделов коры при посредстве тормозящих второсигнальных управляющих импульсов, Эти данные заставляют признать, что у человека нервные процессы, лежащие в основе отвлечения от мешающих раздражителей, в известной степени являются столь же [нет, не "столь же", а "более" ‒ Б.П.] активными, как и процессы, лежащие в основе сосредоточения»бз. Слово невидимо совершает тормозную, всегда нечто запрещающую работу. Так, по экспериментальным данным В.И. Лубовского, полученным на аномальных детях, но имеющим общее значение, словесная система оказывает тормозное влияние на непосредственные, т.е. первосигнальные, реакции. Она предотвращает элементарное замыкание на основе простой взаимосвязи стимула и реакции. Эта тормозная функция слова в норме отчетливо обнаруживается лишь в раннем детском возрасте, позже становится скрытой, но может наблюдаться в случаях нарушения нейродинамики и в некоторых особых ситуациях По И.П. Павлову, как мы помним, вторая сигнальная система прежде всего постоянно оказывает отрицательную индукцию на первую. Если глубочайшей функци- бз Чуприкова Н.И. Там же, с. 18, 65 ‒ 67, 128, 286 — 287. См.: Лубо8ский В.И. Словесная регуляция в образовании условных связей у аномальных детей // ХЧ!!1 Международный психологический конгресс. Симпозиум 3!: Речь и психическое развитие ребенка. М., 1966.  121 Глава 3. Феномен человеческой речи ~~ См.: Лобные доли и регуляция психических процессов..; см. рец.: Небылицын В.Д. 1(рупный вклад в нейропсихологив // Вопросы психологии. М., I 967, Xv4; см. также: XVIII Международный психологический конгресс. Симпозиум 10: Лобные доли и регуляция поведения. М., 1966. См.: Лурия Л.P. Мозг человека и психические процессы... ей слова, речи, второсигнальных импульсов является торможение, то тем самым возможно и более целостное понимание мозгового аппарата второй сигнальной системы. А именно к этому морфофункциональному аппарату надлежит относить не только те зоны в коре, которые управляют сенсорной стороной (восприятием) и моторными (двигательными) актами речевого общения, расположенные в нижней лобной извилине, в височной доле и в ее стыках с теменной и затылочной областями, но в особенности лобные доли в их современном архитектоническом виде, т.е. включая всю верхнюю их часть. Без этого главного звена центры речи не могли бы управлять работой всего мозга, всей нервной системы, тормозя значительную массу путей и систем и активизируя или, лучше сказать, оставляя вне торможения лишь немногие. Лобные доли у человека ведают осуществлением сложных целенаправленных актов, требующих длительного удержания определенных целей и намерений и связанных с оперированием вербальными и абстрактными понятиями. Лобные доли (собственно, префронтальная часть) а) тормозят первосигнальные рефлексы, вообще прямое реагирование на среду, б) преобразуют речь в поведение, подчиняют освобожденное от прямого реагирования поведение заданию, команде или замыслу, т.е. речевому началу, плану, программе. Материал нейропсихологических исследований А.P. Лурия и его школы говорит очень многое об этом могучем и тонком, специфически человеческом механизме оттормаживания реакций и их субституции заданием, которое имеет в конечном счете речевое происхождение. Эта трансмиссия между специально речевыми зонами и всеми отделами работающего мозга, как уже сказано, сосредоточена главным образом в лобных долях Homo sapiens . Может быть, специфической тормозной работе лобных долей соответствует регистрируемое здесь появление особой Е-волны. При массивных поражениях лобных долей (опухоли, ранения, нарушения кровоснабжения и пр.) человек не теряет способности речи, но его поведение не подчиняется словесной инструкции экспериментатора. При этом словесные инструкции, предписывающие отвечать определенным движением на определенный сигнал, считать подаваемые сигналы, отмечать их длительность и т.п., не приводят также и к попутному появлению тех вегетативных сдвигов (кожно-гальванические, сосудистые реакции), которые всегда имеют место в этих условиях у здоровых взрослых людей: лобные доли перестали быть посредником между экстероинструкцией, как и аутоинструкцией, и реакцией H.И. Чуприкова тоже выдвигает предположение, что лобные доли, не будучи речевыми зонами в собственном смысле этого слова, тем не менее являются областями, связанными с осуществлением управляющей функции второй сигнальной системы в высшей нервной деятельности человека. «Факты, сообщаемые Уолтером, ‒ продолжает автор, также, как мы полагаем, могут иметь большое значение в контексте рассматриваемых вопросов. Эти факты свидетельствуют о значительной активности нейронов лобных долей коры в услови- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э ях выполнения словесных инструкций. Поэтому они, по-видимому, могут считаться определенным свидетельством в пользу того, что лобные доли действительно вовлекаются в тот сложный процесс второсигнальных регуляций, который начинается восприятием словесной инструкции и заканчивается повышением возбудимости проекционных отделов коры, что приводит к укорочению латентных периодов произвольных двигательных реакций. В этом смысле феномен, описанный Уолтером, может иметь очень большое значение для разработки проблем высшей нервной деятельности человека и должен быть подвергнут дальнейшему изучению»б7. Таким образом, можно предполагать, что специфическая работа мозга человека складывается из трех этажей: 1) сенсорные и моторные речевые зоны или центры, 2) лобные доли, в особенности переднелобные, префронтальные формации и специально присущие Ното sapiens зоны в височно-теменно-затылочных областях, 3) остальные отделы мозга, в общем однородные у человека с высшими животными. Второй этаж преобразует речевые знаки в направляющую цель и осуществляющую ее волю. Тем самым социальное проникает внутрь индивида, знаки, адресуемые человеческой средой, становятся внутренним законом ero деятельности. Вот что может ответить современная психофизиология на вопрос о коренном отличии человеческого труда от жизнедеятельности животных, даже если некоторые из последних пользуются посредствующими предметами наподобие «орудий». Во времена Маркса еще не могло быть этих знаний об интимных мозговых механизмах, но тем более победно звучит и сегодня его проникновение в сущность труда: человеческим трудом называется заранее намечаемое изменение предмета труда деятельностью человека, подчиненной ~как закону» этой цели, которая наличка сначала лишь идеально, а затем осуществляется при помощи средств труда. Ныне палеоантропологии вполне достоверно известно, что у всех представителей семейства троглодитид, даже самых высших, т.е. палеоантропов (неандертальцев в широком смысле), не говоря о нижестоящих формах, в архитектонике мозга отсутствовали все верхние префронтальные формации коры головного мозга, а также те зоны височной и теменной областей, которые осуществляют второсигнальное управление и деятельностью, и восприятием, и всеми вообще функциями организма человека. Они присущи только и исключительно Homo sapiens, что и служит по линии анатома-морфологической и функциональной основанием для его радикального обособления в классификации видов на таксономическом уровне семейства (если не выше)~~. Прежде два обстоятельства затрудняли это заключение. Во-первых, казалось нужным придавать решающее значение общему весу мозга (исчисляемому особым образом по его отношению к весу тела). Научная мысль устремилась было еще более в этом направлении, когда выяснилось, что количество и глубина борозд не служит показателем эволюционно более высокого уровня мозга, Пытались выстроить восходящую линию гоминид по признаку объема (и тем самым веса) мозга, достаточно 67 Чуприкова Н.И. Там же, с. 230. 68 См.: Поршнев Б.Ф. Вторая сигнальная система как диагностический рубеж между троглодитидами и гомииидами //Доклады АН СССР. М., 1971, т.! 98, №1.  123 Глава 3. Феномен человеческой речи '9' См.: Шевченко Ю.Г. Развитие филогенетически новых областей мозга в ряду приматов // Советская антропология. М., 1958. Т. 1II, Хо2; Шевченко Ю.Г. Изменчивость коры мозга человека в связи с антропгенезом // Советская антропология. М., l960. Т. IV, № l. "' См.: Саркисов С.А. Очерки по структуре и функции мозга, М., l964; Саркисов С.А., Поляков Г И. Яитоархитектоника большого мозга человека. М., 1949; Поляков Г.И. О некоторых особенностях точно устанавливаемого на ископаемых останках по полости черепа. Однако заминка обнаружилась уже в том, что объем головного мозга у неандертальцев оказался не меньше, чем у Ното sapiens, скорее в среднем несколько больше. Изучение работы мозга человека показало также, что в мыслительных и других высших функциях принимает участие лишь относительно малая часть составляющих ero нервных клеток, полей и структур. Ставился даже вопрос: нужен ли в действительности человеку такой большой мозг, не атавизм ли это вроде аппендикса? Во всяком случае, чем дальше, тем яснее, что суть проблемы перехода от животного к человеку не в объеме, не в весе головного мозга как целого. Этот макромасштаб груб и неадекватен. Во-вторых, раз вторая сигнальная система имеет свой мозговой субстрат не только в лице микрообразований, но и в виде таких крупных формаций-посредников, как передняя часть лобной доли, ее присутствие или отсутствие, скажем, у неандертальцев очень легко установить с полной достоверностью на основании эндокранов (и даже с немалым приближением на основании экзокранов, т.е. наружной формы черепов). Поэтому установление неразрывной связи второй сигнальной системы со специфическими функциями лобных долей имеет фундаментальное значение для науки о происхождении человека. Если нет налицо верхних передних формаций лобных долей ‒ значит нет речи, значит нет человека. В мировой науке первое место по мастерству и научной надежности реконструкции макроморфологии мозга на основании эндокранов (внутренней полости мозговой части черепа) занимала недавно скончавшаяся В.И. Кочеткова. Научную базу для применяемых ею методов подготовили В.В. Бунак и Ю.Г. Шевченко69', она же пошла дальше своих учителей. Если ископаемый череп сохранился и не полностью, даже по обломкам многое можно восстановить путем проекций по симметрии и по корреляции. Оказалось, внутренний рельеф костей черепной полости отражает довольно много особенностей и даже деталей заключавшегося в ней мозга. Трудами В.И. Кочетковой, как и других исследователей из разных стран, создана надежная наука о том органе, который никак не мог сохраниться в земле, исчез бесследно и который так первостепенно нужен для теории происхождения человека. Сейчас перед нами лежат муляжи головного мозга почти всех видов ископаемых предков современного человека австралопитеков, так называемого Ното habilis, питекантропов, синантропов, разнообразнейших палеоантропов, кроманьонцев. Конечно, это только внешняя поверхность, внешняя форма мозга, но при современных познаниях анатомии мозга приматов и человека (см. первоклассные исследования Саркисова, Полякова, Кононовой, Блинкова~о') от нее можно идти к реконструкции и внутренней структуры, и функционирования, тем более, что интересуют нас прежде всего вопросы эволюции не нижней и средней частей головного мозга, а коры. Прослежена судьба всех областей, или долей, больших полушарий на пути между 
~24 Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» антропоморфными обезьянами и Ното sapiens. Применены оригинальные количественные и графические методы". Пусть результаты не так детализированы, как хотелось бы, они все же совершенно неоспоримо отвечают на главную часть интересующего нас вопроса. В.И. Кочеткова была превосходным морфологом, но совсем не психологом ‒ ее попытки «палеоневрологического» толкования своих данных о макроструктуре мозга лежат далеко от современной неврологии и психологии72. Объективные результаты ее выдающихся работ не могут быть совмещены с субъективной приверженностью автора к традиционному (ныне устаревшему) представлению о троглодитидах как о «людях», о наличии у них «труда», а тем самым с выдвинутой некогда Е.К. Селлом и его сотрудниками схеме, согласно которой исходным пунктом развития специфических человеческих функций и структур мозга является бурное развитие задних областей коры и координации расположенных здесь анализаторовт~. Но как бы ни разрослась эта затылочно-теменно-височная часть мозга, ведающая его сенсорными функциями, без резкого поднятия ввысь лобной доли о человеке и его психике не может быть и речи. А в результате исследований В.И. Кочетковой перед нами отчетливо выступает филогенетическая цепь существ с дочеловеческим мозгом. Так, самым тщательным изучением эндокрана так называемого Ното habilis (презинджантропа), объявленного было западными и некоторыми советскими антропологами наидревнейшим человеком (ибо он найден был в очень древних геологических слоях, но в несомненном сопровождении искусственных галечных орудий так называемого олдовайского типа), В.И. Кочеткова была приведена к неоспоримому выводу, что ero мозг ничем существенным не отличается от мозга австралопитеков, не имевших никаких орудий. При этом мозг австралопитеков в свою очередь по основным признакам подобен мозгу антропоидов вроде шимпанзе и не имеет ничего специфического для мозга Ното sapiens. Выходит, «основное отличие человека»вЂ” изготовление искусственных каменных орудий — совместимо с вполне обезьяньим мозгом. Тут иные авторы пускают в ход уж вовсе схоластическую уловку: орудия Ното habilis еще не имели вторичной обработки, такие орудия они милостиво усложнения нейронного строения коры мозга у человека, приматов и других млекопитающих // Советская антропология. М., 1958. Т. И, №3; Поляков I .0. О некоторых особенностях усложнения структуры нейронов центральной нервной системы у человека, приматов и других млекопитающих // Советская антропология. М., l958. Т. И, №4; Кононова Е.П. Лобная область большого мозга. Л., 1962; Блинков С.М. Особенности строения большого мозга человека. Височная доля человека и обезьян. М., 1955. 7' См.: Кочеткова В.И. Метод реконструкции основных долей мозга у ископаемых гоминид по их эндокранам // Вопросы антропологии. М., 1960, вып. 3. 72 См., например: Кочеткова В.И. Сравнительная характеристика эндокранов гоминид в палеоневрологическом аспекте // Ископаемые гоминиды и происхождение человека. Труды Института этнографии. Новая серия. Т. 92. М., l966; она же. Основные этапы эволюции мозга и материальной культуры древних людей // Вопросы антропологии. М., 1967, вып. 26; особенно психологически и философски неудачна статья: Кочетков Ф.К., Кочеткова В.И. Ленинская теория отражения и проблемы возникновения сознания // Вопросы антропологии. М., l 970, вып. 35. " См.: Cenn Е.К. История развития нервной системы позвоночных. М., 1959. 
Глава 3. Феномен человеческой речи 125 разрешают создавать и обезьяне, но вот орудия со вторичной оббивкой это уже собственно орудия, и там, где есть они, есть и человек! Как будто сложнейшую проблему науки проблему выделения человека из животного мира ‒ можно свести к элементарной механике, к количеству ударов, нанесенных камнем по камню по той или другой его стороне, или к той или иной очередности и взаимосвязанности этих ударов. Но вот мозг следующего эволюционного звена, археоантропов, тоже не содержит отделов, специфических и неотъемлемых для нашей речевой деятельности, следовательно, для нашей трудовой деятельности в выше определенном смысле в смысле Маркса, хотя объем его увеличился, некоторые области и поля разрослись сравнительно с мозгом высших обезьян и австралопитеков. У палеоантропов эти изменения строения мозга пошли значительно дальше, но и у них недостает развитой верхней лобной доли, именно того, что у человека осуществляет речевое регулирование и программирование деятельности, т.е. прежде всего его трудовые действия. В частности, у них интенсивно росла зрительно-обонятельная, затылочная область мозга, которая у человека, т.е. у Ното sapiens, снова сокращается настолько, что теряет весь относительный прирост, накопленный за время эволюции этих предковых форм. Из этих точных анатомо-морфологических данных, строго рассуждая, можно сделать и надлежит сделать единственный вывод: речь и труд человека не могли бы возникнуть на базе мозга обезьяны, даже антропоморфной. Сначала должны были сложиться некоторые другие функциональные системы, как и соответствующие морфологические образования в клетках и структурах головного мозга. Это и произошло на протяжении эволюции семейства троглодитид. Оно характеризуется нарастанием в течение плейстоцена (ледникового периода) важных новообразований и общим ростом головного мозга. Но это отвечало не уровню второй сигнальной системы, а еще только специализированной в некоторых отношениях высшей нервной деятельности на уровне первой сигнальной системы. Только позже, в конце, т.е. у палеоантропов, она стала биологическим фундаментом, на котором оказалось возможным дальнейшее новшество природы человек. Предшествовавший обзор некоторых современных представлений психологии речи, нейропсихологии и нейрофизиологии речи, хотя и в высшей степени неполный, все же ведет к обобщению: человек ‒ это речь. Все более вырисовывается~" перспектива, когда наука будет говорить о психологии человека не как о ряде отдельных явлений, более или менее автономных, а как о едином разветвленном явлении. Слова ~психология», ~психика», вероятно, будут сохранены только для человека, — понятие «зоопсихология» давно оспаривается и сохранилось на деле только в смысле «сравнительной психологии», где преобладает выявление у животных (так же как у людей в раннем детском возрасте и в патологии) черт различия тех или иных фактов их поведения с психикой человека. Остальное в изучении поведения животных отошло к физиологии, этологии, экологии — словом, к биологическим дисциплинам без соучастия собственно психологических понятий и методов. Психология же выступит как наука, неразрывно связанная с прямыми или косвенными проявлениями второй сигнальной системы. Это тоже биологическое понятие, но 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э лишь одной своей стороной, лежащее на самой грани с социальными науками. Как мы сформулировали выше, психология и есть физиология высшей нервной деятельности на уровне наличия второй сигнальной системы. И.П. Павлов однажды заметил: «Я резко с самого начала говорил, что зоопсихологии не должно быть. Если человек имеет субъективный мир явлений, то в зоопсихологии его не должно быть, потому что животные нам ничего не говорят, ‒ как же мы можем судить об их внутреннем мире?» . Суть этих слов не в том, что субъективный внутренний мир животных непознаваем из-за отсутствия с ними речевого контакта, а в том, что этого внутреннего мира и нет у них из-за отсутствия речи. Психологическую концепцию, к которой мы подходим, могут назвать панлингвизмом. Субъект, сознание, воля, личность, так же как, с одной стороны, ощущение и восприятие, с другой деятельность и труд, не говоря уже о воображении и фантазии, все это дериваты существования между людьми речевого общения и его средства языка. Эта концепция предвосхищается здесь как неотвратимое завтра психологической науки и вместе с тем комплекса наук о людях. На пути еще большие неодоленные и непредвиденные трудности "'. Угадывая, в каком направлении движется совокупность главных отраслей современной, в частности советской, психологической науки, мы должны в то же время с вниманием отнестись к иным мнениям и прогнозам. Так, отнюдь не все думают, что слово ‒ управляющий, направляющий фактор при чувственном восприятии. Не все согласятся, что поток образов, например, сновидений или фантазий является не более чем попыткой зримого декодирования внутреннего бессвязного говорения. Нет, отнюдь не все так думают, есть немало психологов, продолжающих отстаивать взгляд, что нижний этаж человеческой психики и познания человеком материального мира — это чувственное, образное познание, осуществляемое индивидом независимо от какого бы то ни было воздействия речевых знаков и речевой коммуникации~~. Не меньше, пожалуй, еще больше число психологов, видящих нижний этаж психики в деятельности человека-«единоличника», индивида самого по себе, рассматриваемого без обязательного включения его в речевую межиндивидуальную сеть. Сторонники этих взглядов убеждены в том, что их позиция материалистическая. Их аргументы нельзя отбросить, можно лишь выразить прогноз, что общий ход развития психологической науки в конечном счете снимет эти аргументы, даже если сегодня они выглядят сильными. С другой стороны, есть и такие объективные психологические факты, как мгновенное «интуитивное» схватывание (инсайт), минующее и мышление, и речь, или автоматизация какого-либо действия, когда оно в конце концов протекает явно вне соучастия второй сигнальной системы, вполне машинально; таковы, между прочим, многие трудовые действия. Никакой «панлингвизм» не может и не станет оспаривать и исключать их. Речь в совокупности свойств и отправлений человеческой пси- 74[Среда 27.03.l935I // Павловские среды. Протоколы и стенограммы физиологических бесед. Т. Ш. М. ‒ Л., 1949, с. 163. " См. об этом: Ананьев Б.Г. Психология чувственного познания. М., 1960.  127 Глава 3. Феномен человеческой речи 7«бренный обзор и итог современного положения проблемы см. в статье: Бабенкова С,В. О современном состоянии проблемы доминантности полушарий головного мозга //)Курнал невропатологии и психиатрии. М., 1970. Т. LXX, вып. 4. ~~ См.: Яанилова Е.И.. Эволюция руки в связи с вопросами антропогенеза. Киев, 1965; Napi'er J.R. The Evolution of the Hand // Scientific American. 1962, vol. 207; ТиШе R.Н. Knuckle-walking and the Evolution of Hominoid Hands // American Journal of Physical Anthropology. Columbus, l 967, vol. 26. хики выступит, несомненно, в качестве не отмычки, но ключа к замку, распахивающему единственные ворота в крепость. В частности, все явления автоматизации действий, может быть, удастся свести к передаче навыков, первоначально выработанных через посредство левого (в норме), доминантного полушария, где локализована речевая функция, в правое, субдоминантное. Последнее, оказывается, сохраняет не только ставшие машинальными действия, но и затверженные, т.е. ставшие автоматическими речения и целые зазубренные стихотворения, когда левое доминантное полушарие даже вовсе выбыло из строя вследствие тех пли иных органических поражений. В человеке происходит постоянная смена автоматизации и деавтоматизации, перемена сознательно-словесной мотивации действий на неосознаваемые, машинальные и обратно, что, видимо, в не малой мере связано со взаимными отношениями в работе двух полушарий. Но проблемы асимметрии работы полушарий мы здесь не можем коснуться. Это очень обширная тема, привлекавшая и привлекающая большое внимание ученых, в том числе исследователей речи, как и ее патологических нарушений (Лурия, Блинков, Ананьев, Пенфильд и многие другие)т~. Наконец, сказанному выше могут противопоставить мысль Энгельса, что анализ происхождения человека правильно начинать не с головы (что является отражением такого общественного устройства, где одни командуют, другие лишь исполняют), а от руки и процесса ее постепенного «освобождения» на пути от обезьяны к человеку, в ходе овладения все более сложными движениями и действиями. Философский смысл этой идеи Энгельса ясен: под «головой» он подразумевает дух, мысль. Но, по-видимому, в наши дни не будет нарушением материалистического замысла Энгельса, если акцент будет снова перенесен на «голову>, но не в смысле духа, а в смысле мозга как органа, вне которого в глазах современной науки не может быть никаких управляемых действий ни руки, ни других частей тела. Рука хоть и эволюционировала морфологически на пути от обезьяны к человеку, все же не слишком сильно, и уж совсем ограниченно от палеоантропа к неоантропу . Если она стала, по выражению Энгельса, «свободной», то в смысле более функциональном, чем морфологическом. Из чего по современным воззрениям складывается понятие «рука«? Из кисти, предплечья, плеча и их сочленений? Нет, рука идет значительно дальше. К примеру, человек с ампутированной рукой продолжает отчетливо чувствовать все ее звенья и как бы управлять ею. Это не просто иллюзия. Вспомним о протезах, управляемых биопотенциалами. Рука продолжается в нервах, ведущих в спинной мозг и от него. Она продолжается в нервах, ведущих в головной мозг и от него. На прецентральной извилине коры головного мозга имеется епредставительство» или проекция всех частей тела, управление движениями которых осуществля- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э ется оттуда, и рука, особенно пальцы, занимают видное место в этом как бы скрытом в мозге моторном «человечке», точно так же в постцентральной извилине имеется «представительство» или проекция всех сенсорных, чувствительных частей и органов тела, и опять-таки рука здесь занимает существенное место. В свете этих фактов уже невозможно понимать под «рукой» только анатомический член от пальцев до плечевого сустава. От такого развития мысль Энгельса нимало не пострадает. Не исказим мы ее и если напомним, что премоторный отдел, где находится проекция руки, непосредственно примыкает к префронтальному, управляющему выполнением всех сложных программ действий и тех речевых инструкций, которым подчинено поведение человека в труде. V. Речь и реакция на нее Полученная оценка широкой роли речи не означает, что речь мы будем понимать в тривиальном смысле. Напротив, встречная работа психолингвистики должна состоять в пересмотре и новом анализе самого феномена речи. Поразившая в свое время умы идея Сепира-Уорфа, восходящая в какой-то мере к В. Гумбольдту и имеющая сейчас уже длинную историю дискуссий и обсуждений, состояла в том, что язык навязывает человеку нормы познания, мышления и социального поведения: мы можем познать, понять и совершить только то, что заложено в нашем языке. Прав В.А. Звегинцев, что по существу эта гипотеза пока еще и не опровергнута и не отброшена. «С ней не разделаешься, продолжает он, простой наклейкой на нее ярлыка, что она "ложная" или "идеалистическая" э~~. И В.А. Звегинцев по-своему преобразовал эту идею: «Лингвисты, пожалуй, даже несколько неожиданно для себя обнаружили, что они фактически еще не сделали нужных выводов из того обстоятельства, что человек работает, действует, думает, творит, живет, будучи погружен в содержательный (или значимый) мир языка, что язык в указанном его аспекте, по сути говоря, представляет собой питательную среду самого существования человека и что язык уж во всяком случае является непременным участником всех тех психических параметров, из которых складывается сознательное и даже бессознательное поведение человека» Одна крайность думать, что язык представляет собой некую полупрозрачную или даже вовсе непрозрачную среду, которой окружен человек и которую мы не замечаем, полагая, что непосредственно общаемся с окружающим миром; противоположная крайность ‒ представления классического сенсуализма, что индивид с помощью своих органов чувств и ощущений общается с миром, познает его и воздействует на него без всякой опосредствующей среды. Этот сенсуалистический Робинзон завел философию в тупик. Поэтому новейшая идеалистическая философская мысль пытается отбросить «ощущение» и погрузиться в спекуляции о «языке». Материалистическая философия рассматривает «субъект» (как полюс теории познания) в его материальном бытии как существо телесное, чувственно общаю- ~~ Звегинцев В.А. Теоретическая и прикладная лингвистика... С. 20 ‒ 21. '9 Там же, с. 19.  129 Глава 3. феномен человеческой речи ВоgqM ~q q 2) 5 3ак 4120 щееся с внешним миром, и как существо социальное, глубоко насыщенное опытом других людей и отношениями с ними. Наконец, диалектический материализм историчен по своему методу. И это последнее обстоятельство особенно важно для разрешения указанных лингвистических споров. Если бы даже в какой-то отдаленный момент человек был отделен от объективного мира совершенно непрозрачной языковой средой, мы обязаны были бы сразу внести в эту умозрительную картину динамику: непрозрачная среда становится все более прозрачной, на полпути она уже полупрозрачна, чтобы в некоей предельной перспективе стать вовсе прозрачной; ведь нельзя брать язык в его неподвижности, а человека в его бездеятельности по отношению к объектам, если же поправить обе эти ошибки, мы получим указанную уже не статическую, а динамическую схему. Да и в самом деле, чем глубже в прошлое, тем более словесная оболочка негибка и неадекватна подлинной природе вещей, развитие же технической практики и научного знания энергично разминает ее, делая из хозяина слугой человека. Другая важная сторона современных лингвистических споров состоит в том, что многими авторами язык берется не как языковое или речевое общение, а как самодовлеющая система, усвоенная индивидом, и рассматривается помимо проблемы обмена словами между людьми. Эта проблема обмена или речевой реципрокности опять-таки оказалась довольно большой неожиданностью, лишь сравнительно недавно во весь рост возникшей перед другими лингвистами и психолингвистами. Данная ситуация тоже дальновидно констатирована в цитированной книге В.А. Звегинцева: «Возникает также необходимость исследований, исходящих из недавно осознанного факта, что акт речевого общения двусторонен и что одинаково важно изучать его с обеих сторон. Ведь в речевом акте не только что-то "выдается" (значение или информация), но это что-то и "воспринимается" (опять-таки значение или информация, но уже "с другой стороны")»~~. Выше мы рассматривали экстероинструкцию и аутоинструкцию как в основном эквивалентные. Теперь после этого короткого лингвистического вступления надо обратить внимание и на их противоположность, на их противоборство. В.С. Мерлин показал, что словесная инструкция затормозить проявление ранее выработанной оборонительной двигательной реакции на условный раздражитель действует у одних испытуемых с хода, у других с заметными затруднениями. В последнем случае на помощь привлекались поощряющие мотивы: например, экспериментатор говорит, что опыт проводится не просто в научных целях, но имеет задачей выяснить профпригодность испытуемых, ‒ и теперь они успешно справляются с задачей затормозить движение. Значит, эта мотивировка устранила, сняла некое противодействие инструкции, которое имело место. У некоторых испытуемых В.С. Мерлин обнаружил, наоборот, ярко выраженную преувеличенную («агрессивную») реакцию после получения словесной инструкции на торможение: вместо отдергивания пальца при появлении условного сигнала (которое инструкция требовала затормозить) они с силой жмут рукой в противоположном направлении. Значит, к 
Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» инструкции приплюсовался некоторый иной стимул: либо гетерогенный, либо просто негативный, антагонистичныйв'. Н.И. Чуприкова со своей стороны констатирует: «Степень стимулирующей и тормозящей роли второй сигнальной системы при выработке и угашении условных рефлексов у человека варьирует в достаточно широких пределах... Эта сила [второсигнальных воздействий ‒ Б.П.) может определяться... характером словесной стимуляции экспериментатора, наличием или отсутствием противоположной второсигнальной стимуляции (недоверие испытуемых к словам экспериментатора) и т.п.»в~. Что лежит, какая психофизиологическая реальность, под этими словами: «недоверие к словам экспериментатора~? Очевидно, меткое выражение «противоположная второсигнальная стимуляциями наводит мысль на правильный путь: здесь может иМеть место действующий комплекс прежде накопленных данным индивидом в течение жизни или на каком-то недавнем промежутке, находившихся в латентном состоянии стимуляций; но ведь тут может иметь место не просто случайное столкновение двух противоположно направленных инструкций, а явление отрицательной индукции: словесная инструкция в некоторых случаях индуцирует противоположную, хоть и лежащую в той же плоскости, собственную второсигнальную стимуляцию, негативную аутоинструкцию, которую в этом контексте можно называть волей. Ее негативный характер может не бросаться в глаза. Она может у человека вне экспериментальных условий выглядеть как вполне спонтанное, а не негативное формирование желания, намерения, планов, программ. Может показаться, что инструкции экспериментатора просто осложняются прежним жизненным опытом испытуемого~з. Но все-таки, как и в случае прямого недоверия к экспериментатору, сложнейшая внутренняя второсигнальная активность индивида в конечном счете является, по-видимому, ответом, отрицательной индукцией на какие-то, пусть следовые, второсигнальные воздействия других людей, на слова и «инструкции» окружающей или окружавшей в прошлом человеческой среды. Таким путем можно расчленить экстероинструкцию и аутоинструкцию, иначе говоря, внушение и самовнушение, еще точнее, суггестию и контрсуггестию. Первичным останется внушение, которое наука и должна подвергнуть анализу, прежде чем перейти к вторичному и производному ‒ негативному ответу на внушение или его отклонению или, напротив, его возведению в степень. Это очень важный шаг выделить в речевом общении, второй сигнальной системе, как ядро, функцию внушения, суггестии. Тем самым ядро находится не внутри индивида, а в сфере взаимодействий между индивидами. Внутри индивида находится лишь часть, половина этого механизма. Принимающим аппаратом внушения являются как раз лобные доли коры. Очевидно, можно даже сказать, что лобные доли есть орган внушаемости. Мы уже отмечали, что, согласно А.P. Лурия, массивные »' См. Мерлин В.С. Своеобразие условных реакций в структуре волевого акта // Ученые записки Казанского государственного университета. Казань, т. 113, кн. 3, 1953. ~2 Чуирикова Н.И. Там же, с. 44. 'з См.: Там же, с. 309. 
Глава 3. Феномен человеческой речи поражения лобных долей приводят к невозможности для больных подчинять свое поведение словесным инструкциям экспериментатора, хотя, собственно, речевая деятельность этих больных и не проявляет признаков разрушения. Подчеркнем это выражение: подчинять свое поведение словам другого. Внушение и есть явление принудительной силы слова. Слова, произносимые одним, неотвратимым, «роковым» образом предопределяют поведение другого, если только не наталкиваются на отрицательную индукцию, контрсуггестию, обычно ищущую опору в словах третьих лиц или оформляющуюся по такой модели. B чистом виде суггестия есть речь минус контрсуггестия. Последняя на практике подчас выражена с полной силой, но подчас в пониженной степени ‒ в обратной зависимости от степени авторитета лица, являющегося источником суггестии. Понятно, что у современных (а не доисторических) людей во взрослом возрасте чистая суггестия, т.е. полная некритическая внушаемость, наблюдается только в патологии или в условиях гипнотического сна, отключающего (впрочем, не абсолютно) всякую «третью силу», т.е. сопоставление внушаемого с массой других прошлых второсигнальных воздействий. 3то равносильно отсутствию недоверия к источнику слов, следовательно, открытому шлюзу для доверия. иноверие (вера) и суггестия ‒ синонимы. У детей внушаемость выражена сильно, достигая максимума примерно к 9 годам. В патологии она сильна у дебилов, микроцефалов, но в подавляющем большинстве других психических аномалий она, напротив, понижена, недоразвита или подавляется гипертрофированной отрицательной индукцией. О внушении написано много исследований, но, к сожалению, в подавляющем большинстве медицинских, что крайне сужает угол зрения. Общая теория речи, психолингвистика, психология и физиология речи не уделяют суггестии сколько- нибудь существенного внимания, хотя, можно полагать, это как раз и есть центральная тема всей науки о речи, речевой деятельности, языке. На пороге этой темы останавливается и семиотика. Один из основателей семиотики Ч. Моррис выделил у знаков человеческой речи три аспекта, три сферы отношений: отношение знаков к объектам ‒ семантика; отношение знаков к другим знакам — синтаксис; отношение знаков к людям, к их поведению прагматика. Все три на деле не существуют друг без друга и составляют как бы три стороны единого целого, треугольника. Но, говорил Моррис, специалисты по естественным наукам, представители эмпирического знания преимущественно погружены в семантические отношения слов; лингвисты, математики, логики — в структурные, синтаксические, отношения; а психологи, психопатологи (добавим, нейрофизиологи) — в прагматические ". Принято считать, что из этих трех аспектов семиотики наименее перспективной для научной разработки, так как наименее абстрактно-обобщенной, является прагматика. Существуют пустопорожние разговоры, что можно даже построить «зоопрагматику». Однако из трех частей семиотики прагматика просто наименее продвинута, так как наиболее трудна. Могля Ch. Semiotic and Scientific Етр!пят // Actes du Congres international de philosophic scientifique. Fasc. 1. Paris, 1936, р. 51; Idem. Signs, Language and Behaviour. New York, 1946. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Примером может послужить неудача специально посвященной прагматике в семиотическом смысле книги немецкого философа Г. Клауса85. Яело тут сведено к довольно внешней систематике воздействия знаков на поведение людей по «надежности», силе, интенсивности. А именно выделяются четыре функции: 1) непосредственно побуждать человека, т.е. прямо призывать к тому или иному действию или воздержанию; 2) информировать о чем-либо, в свою очередь побуждающем к действию; 3) производить положительные или отрицательные оценки, воздействующие на поступки информируемого; 4) систематизировать и организовывать его ответные действия. У Ч. Морриса они расположены в другом порядке, а именно на первое место он ставит знаки-десигнаторы (называющие или описывающие, несущие чисто информационную нагрузку), затем аппрайзеры (оценочные), прескрипторы (предписывающие) и, наконец, форматоры (вспомогательные). Все они, по Моррису, тем или иным образом влияют на поведение человека и составляют неразрывные четыре элемента прагматики (и их не может быть более чем четыре) как науки о воздействии слова на поведение, которая в свою очередь ‒ часть более широкой науки семиотики. Однако, будучи расставлены в таком порядке, как у Морриса, они лишают семиотику, в частности прагматику, сколько-нибудь уловимого социально- исторического содержимого. А на деле исходным пунктом является удивительный механизм прескрипции (он лишь на первый взгляд сходен с механизмом словесной команды, даваемой человеком ручному животному). Выполнение того, что указано словом, в своем исходном чистом случае автоматично, принудительно, носит «роковой» характер. Но прескрипция может оказаться невыполнимой при отсутствии у объекта словесного воздействия, необходимых навыков или предварительных сведений. Тогда непонимание пути к реализации прескрипции временно затормаживает ее исполнение; следует вопрос: «как», «каким образом~, «каким способом», «с помощью чего» это сделать? Такой ответ потребует нового «знака» «форманта», разъясняющего, вспомогательного. После чего прескрипция может сработать. Но торможение прескрипции способно принять и более глубокий характер отрицательной индукции, негативной задержки. Тогда, чтобы усилить воздействие прескрипции, суггестор должен уже ответить на прямой (или подразумеваемый) вопрос: «А почему (или зачем) я должен это сделать (или не должен этого делать)?» Это есть уже критический фильтр, недоверие, отклонение прямого действия слова. Существует два уровня преодоления его и усиления действия прямой прескрипции: а) соотнесение прескрипции с принятой в данной социально-психической общности суммой ценностей, т.е. с идеями хорошего и плохого, «потому что это хорошо (плохо), похвально и т.п,»; б) перенесение прескрипции в систему умственных операций самого индивида посредством информирования его о предпосылках, фактах, обстоятельствах, из коих логически следует необходимость данного поступка; информация служит убеждением, доказательством. Такой порядок расстановки прагматических функций разъясняет социально-психологическую сущность явления, уловленного в «прагматикеэ Морриса. " См.: Клаус Г. Сила слова. Гносеологический и прагматический анализ языка. М., 1967.  133 Глава 3. Феномен человеческой речи ~~ См.: беридзе T.M. Семиотические аспекты социального поведения в концепции Чарльза Морриса // Вопросы философии. М., l 970, №8, с. l67. "См.: Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собрание сочинений в 6 томах. Т. 2. М., 1982, с. 357. См. также новейшее издание: Выготский Л.С. Мышление и речь. 5-е издание, исправленное. М., 1999, с. 332. Но ясно, что если мы и выдвинем «прагматику» на переднее место в семиотике, а в составе прагматики в свою очередь выдвинем на переднее место «прескрипцию», это ничуть не снимает капитальной важности и семантики, и синтаксики, ибо, чтобы знак подействовал на поведение, он в отличие от команды, даваемой ручному животному, должен быть «понят», «интерпретирован», иначе он не знак, а просто условный раздражитель, и тем самым не имеет никакого отношения к великой проблеме суггестии, следовательно, и контрсуггестии, пожалуй, не менее, а еще более важной стороны речевого отношения. По Моррису, речевой знак заключает в себе поведение, поскольку всегда предполагает наличие интерпретатора (истолкователя). Знаки существуют лишь постольку, поскольку в них заложена программа внутреннего (не всегда внешне выраженного) поведения интерпретатора. Вне такой программы, по мнению Морриса, нет и той категории, которая носит наименование знака"6. Сходным образом Л.С. Выготский утверждал, что знак в силу самой своей природы рассчитан на поведенческую реакцию, явную или скрытую, внутреннюю"7. Моррис подразделяет речевые знаки на «общепонятные» («межперсональные») и <индивидуальные» («персональные»). Индивидуальные являются постъязыковыми и отличаются от языковых тем, что они не звуковые и не служат общению, так как не могут стимулировать поведения другого организма. Но хотя эти знаки как будто и не служат прямо социальным целям, они социальны по своей природе. Дело прежде всего в том, что индивидуальные и постъязыковые знаки синонимичны языковым знакам и возникают на их основе. Уотсон, на которого ссылался Моррис, называл этот процесс <субвокальным говорением». Многие теоретики бихевиоризма просто отождествляли это беззвучное говорение с мышлением. Советская психология стремится расчленить внутреннюю речь на несколько уровней от беззвучной и неслышимой речи, через теряющую прямую связь с языковой формой, когда от речи остаются лишь отдельные ее опорные признаки, до таких вполне интериоризованных форм, когда остаются лишь ее плоды в виде представлений или планов-схем действия или предмета. Но во всяком случае на своих начальных уровнях «внутренняя речь» ‒ это действительно такой же знаковый процесс, как и речь звуковая. Но Моррис обнаруживает между ними и большую разницу. Внешне последняя проявляется в наличии и отсутствии звучания, в первичности языковых знаков и вторичности постъязыковой внутренней речи. Однако она проявляется также в различии функции обоих процессов: социальной функции языкового общения и индивидуальной функции персональных постъязыковых знаков. Внутреннее же различие между языковыми и персональными постъязыковыми знаками состоит в том, что последние хоть синонимичны, но не аналогичны первым. Различным организмам, различ- 
~ З4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» ным лицам свойственны различные постъязыковые символы, субституты языковых знаков. Степень же их различия зависит от целого ряда особенностей человеческой личности, от той среды, в которой человек рос, от его культуры, т.е. от всего того, что принято называть индивидуальностью. По этой причине, как указывает Моррис, знаки внутренней речи не являются общепонятными, они принадлежат интерпретатору8з. Ближе к языку психологии прозвучит такой пересказ процесса превращения или не превращения слышимого или видимого языкового знака в акт или цепь актов поведения. Сначала имеет место психический и мозговой механизм принятия речи. Это не только ее восприятие на фонологическом уровне, но и ее понимание, т.е. приравнивание другому знаковому эквиваленту, следовательно, выделение ее означения», ‒ это делается уже по минимально необходимым опорным признакам, обычно на уровне «внутренней речи»; затем наступает превращение речевой инструкции в действие, но это требует увязывания с кинестетическими, в том числе проприоцептивными, а также тактильными, зрительными и прочими сенсорными механизмами, локализованными в задней надобластив" коры, и превращения ее в безречевую интериоризованную схему действия. Либо на том или ином участке этого пути наступает отказ от действия. Машинальное выполнение внушаемого уступает место размышлению, иначе говоря, контрсуггестии. Отказанная прескрипция — это рождение мыслительного феномена, мыслительной операции «осмысливания» или выявления смысла, что либо приведет в конце концов к осуществлению заданного в прескрипции, пусть в той или иной мере преобразованного, поведения, либо же к словесному ответу (будь то в форме возражения, вопроса, обсуждения и т. п.), что требует снова преобразования в «понятную» форму — в форму значений и синтаксически нормированных предложений, высказываний. Все четыре функции прагматики, по Моррису, как и по Клаусу, не связаны непосредственно с истинностью или неистинностью знаков: надежность или сила воздействия знака не обязательно соответствует ‒ и в пределе может (как увидим, даже должна) вовсе не соответствовать объективной верности, истинности этих знаков. Обе характеристики по крайней мере лежат в разных плоскостях (если мы и отвлечемся от допущения, что они генетически противоположны). На этой основе Клаус разработал описания разных методов воздействия языка на реакции, чувства, поведение, действия людей, а также классификацию типов или стилей речи: проповедническая, научная, политическая, техническая и др. Однако все это скорее порождает вопрос: получается ли в таких рамках и возможна ли в них ~прагматика» как особая дисциплина? По самому своему положению, как составная часть семиотики, носящей довольно формализованный характер, она обречена заниматься внешним описанием воздействия знаков речи на поступки людей, не трогая психо- '» См. Дридзе Т.М. Там же, с. 170. ~ Чаще применяемый термин «подобласть~ противоречив, так как речь идет о совокупности трех областей. 
Глава 3. Феномен человеческой речи логических, тем более физиологических, механизмов этого воздействия, следовательно, ограничиваясь систематикой. Ыо если двинуться к психологическому субстрату, если пересказать круг наблюдений прагматики на психологическом языке, дело сведется к тому, что с помощью речи люди оказывают не только опосредствованное мышлением и осмыслением, но и непосредственное побудительное или тормозящее (даже в особенности тормозящее) влияние на действия других. Отвлечемся даже от специфического смысла слов «приказ», «запрещение», «разрешение». они уже предполагают преодоление какого-то препятствия, следовательно, наличие какого-то предшествующего психического отношения, которое требовало бы предварительного анализа. Иначе говоря, «должно», «нельзя», «можно» ‒ это форсирование преграды, тогда как мы выносим за скобки прагматики факт прямого, непосредственного влияния слов одного человека на двигательные или вегетативные реакции другого. Тем более это должно быть отличаемо от словесной информации сообщения человеку чего-либо, что становится стимулом ero действия совершенно так же, как если бы он сам добыл эту информацию из предметного мира собственными органами чувств. Такой мотив действий поистине противоположен тому влиянию (суггестии), о котором мы говорим: ведь тут при информации внушаются представления, а не действия; внушать же представления (образы, сведения, понятия о вещах), очевидно, требуется лишь тогда, когда прямое внушение действий наталкивается на противодействие и остается лишь обходный путь — добиваться, чтобы человек «сам», своим умом и своей волей пришел к желаемым действиям. Как уже было сказано, это называется убеждать. Убеждать — значит внушать не действия, а знания, из которых проистекут действия (поведение). Наконец, прибавление к убеждению еоценивающих знаний», т.е. похвал или порицаний чего-либо, как и знаков-формантов, подсказывающих и направляющих осуществление действия, это смесь информативной коммуникации с инфлюативной, или непосредственно влияющей. Итак, на дне «прагматики» обнаруживается исходное явление ‒ прямая инфлюация посредством внушения, Недаром его относят к «психологическим загадкам». В самом деле это элементарное явление второй сигнальной системы глубоко отлично от того, что в физиологии условных рефлексов связано с так называемым подкреплением: простой акт внушения отличается тем, что здесь как раз нет ни положительного подкрепления (удовлетворения какой-либо биологической потребности, например получения пищи), ни отрицательного (например, болевого). Тем самым это — влияние совершенно не контактное, не связанное ни в каком звене с актом соприкосновения через какого бы то ни было материального посредника, кроме самих материальных знаков речи. Оно носит чисто дистантный характер и опосредствовано только знаками теми самыми знаками, которые, как мы уже видели в начале этой главы, отличают человека от всех животных. Слово «дистантность», пожалуй, требует одной оговорки. Вот перед нами слепоглухонемые дети. Как учат их первой фазе человеческого общения, как осуществляют начальную инфлюацию? Берут за руку и насильно, принудительно заставляют держать ложку в пальцах, поднимают руку с ложкой до рта, подносят к губам, 
Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э вкладывают ложку в рот. Примерно то же ‒ со множеством других прививаемых навыков. В данном случае это не дистантно, а контактно, ибо все пути дистантной рецепции у этого ребенка нарушены. Но тем очевиднее, несмотря на такое отклонение, прослеживается суть дела. Она состоит в том, что сначала приходится в этом случае некоторым насилием подавлять уже наличные и привычные действия слепоглухонемого ребенка с попадающими в его руки предметами, как и сами движения рук и тела. Начало человеческой инфлюации — подавление, торможение собственных действий организма, причем в данном случае дети поначалу оказывают явное сопротивление этому принуждению, некоторую еще чисто физиологическую инерцию, и сопротивление ослабевает лишь на протяжении некоторого этапа указанного воспитания. Таким образом, первая стадия — это отмена прежней мото- рики. Вторая стадия, закрепляющаяся по мере затухания сопротивления, — это замена отмененных движений новыми, предписанными воспитателем, подчас долгое время корректируемыми и уточняемыми. И вот что интересно: если прервать формирование нового навыка, потом будут очень затруднительны повторные попытки обучить ребенка этому нужному навыку, так как после того, как взрослый однажды отступил, сопротивление ребенка возрастает. Но, напротив, когда навык вполне сформировался, упрочился и усовершенствовался, ребенок уже начинает активно протестовать против помощи взрослого На этом весьма специфическом примере мы все же можем увидеть намеки и на то, что общо для всякой межчеловеческой инфлюации ‒ обычно речевой. Первый и коренной акт торможение. Пусть в данном случае оно носит характер механического связывания, физического пересиливания собственных двигательных импульсов ребенка, но суть-то обща: последние так или иначе отменяются. Эта фаза отмены, пусть через более сложную трансмиссию, имеет универсальный характер, обнаруживаясь на самом дне человеческих систем коммуникации. Назовем ее интердикцией, запретом. Лишь второй фазой инфлюации человека на человека является собственно прескрипция: делай то-то, так-то. Это внушение, суггестия. Сопротивление в первой и второй фазе имеет существенно разную природу, что опять- таки можно разглядеть и на примере этих дефективных детей. А именно в первой фазе противится сама сырая материя: торможение означает, что есть что тормозить, эта первичная субстанция инертна, она, так сказать, топорщится и упирается. Совсем иное дело, когда та же субстанция возрождается в новой роли как противовес новому навыку (недостаточно закрепленному). Она — негативизм, она — оппозиция, контрсуггестия. Итак, мы можем обобщить: второсигнальное взаимодействие людей складывается из двух главных уровней инфлюативного и информативного, причем первый в свою очередь делится на первичную фазу интердиктивную и вторичную ‒ суг- "' См. Мещеряков А.И. Как формируется человеческая психика при отсутствии зрения, слуха и речи // Вопросы философии. М., 1968, №9. Ср. существенно иную картину обучения глухих детей: Шиф Ж.И. Усвоение языка и развитие мышления у глухих детей. М., 1968.  !37 Глава 3. Феномен человеческой речи ~' См.: Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности... ~ См. подробнее: Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформация в развитии человечества) // История и психология [сб. статей1 М., 1971. »'См.: Поршнев Б.Ф. Речеподражание (эхолалия) как ступень формирования второй сигнальной системы // Вопросы психологии. М., 1964, №5. гестивную9'. Эту последнюю фазу можно познавать главным образом посредством изучения «тени», неразлучного спутника суггестии ‒ контрсуггестии. Как в общей нейрофизиологии возбуждение и торможение представляют собой неразлучную противоборствующую пару, так в специальной нейрофизиологии человеческой коммуникации, т.е. в отношениях между центральными нервными системами двух (и более) людей, такую антагонистическую пару процессов представляют суггестия и контрсуггестия. Во всяком случае первая индуцирует вторую. Здесь не место излагать сколько-нибудь систематично современные знания и представления о контрсуггестии92. Яостаточно сказать, что она красной нитью проходит через формирование личности, мышления и воли человека как в историческом прогрессе, так и в формировании каждой индивидуальности. К числу самых тонких и сложных проблем теории контрсуггестии принадлежит тот механизм, который мы привыкли обозначать негативным словом «непонимание». Вместо него следовало бы подыскать позитивный термин. Непонимание ‒ это не вакуум, не дефект единственно нормального акта, а некий другой акт. Чтобы избежать неодолимого действия суггестии, может быть выработано и необходимо вырабатывается это оружие. В таком случае знаки либо отбрасываются посредством эхолалии, что пресекает им путь дальше к переводу и усвоению их значения, а следовательно, и к какому-либо иному поведению, кроме самого этого полностью асемантического, т.е. не несущего ни малейшей смысловой нагрузки моторного акта повторения услышанных слов9З, либо, воспринятые сенсорным аппаратом, пусть и на фонологическом (фонематическом) уровне, знаки затем подвергаются»коверканью» — раздроблению, расчленению, перестановке фонем, замене противоположными, что невропатологи хорошо знают в виде явлений литеральных и вербальных парафазий и что в норме совершается беззвучно, но способно блокировать понимание слышимых слов. В последнем случае автоматическое послушание команде или возникновение требуемых представлений хоть на время задерживается, вызывает необходимость переспросить, а следовательно, успеть более комплексно осмыслить инфлюацию. Таков самый простой механизм «непонимания», но их существует несколько на восходящих уровнях: номинативно-семантическом, синтаксическо-контекстуальном, логическом. Но феномен «непонятности» может исходить не от принимающей стороны, а от стороны, направляющей знаки: если инфлюация, в частности суггестия, должна быть селективной, т.е. если она адресована не всем слышащим (или читающим), она оформляется так, чтобы быть непонятной для всех остальных; отсюда тайные жаргоны и условные знаки, шире социальные или этнические размежевания диалектов и языков. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» История человеческого общества насыщена множеством средств пресечения всех и всяческих проявлений контрсуггестии. Всю их совокупность я обнимаю выражением контрконтрсуггестия. Сюда принадлежат и физическое насилие, сбивающее эту психологическую броню, которой защищает себя индивид, и вера в земные и неземные авторитеты, и, с другой стороны, принуждение послушаться посредством неопровержимых фактов и логичных доказательств. Собственно, только последнее, т.е. убеждение, и является единственным вполне неодолимым средством контрконтрсуггестии. Весь этот мир проблем сейчас нам интересен только как перечень косвенных путей, способных лучше и всесторонне вести науку к познанию природы суггестии. Речевую материю суггестии можно описать и проще. Все в речевом общении сводится к а) повелению и б) подчинению или возражению. Речевое обращение Петра к Павлу, если и не является просто приказом, а сообщает информацию, все же является повелением: принять информацию. Вопрос является повелением ответить и т.д. Едва начав говорить, Петр императивно понуждает Павла. Мы в этом убеждаемся, рассмотрев альтернативу, стоящую перед Павлом. Он либо поддается побуждений (выполняет указанное действие, некритически принимает информацию, дает правильный ответ и т.д.), либо находит средства отказа. А именно Павел внешне или внутренне «возражает». Разговор ‒ это по большей части цепь взаимных возражений, не обязательно полных, чаще касающихся той или иной детали высказываний. На вопрос Павел может ответить молчанием или неправдой. Возражением является и задержка реакции, обдумывание слов Петра: внутренне »переводя» их на другие знаки (а это есть механизм понимания), Павел на том или ином уровне не находит эквивалента и реагирует ~непониманием», в том числе он уже сам может задать вопрос. Психическое поле возражений (контрсуггестии) огромно, Кажется, они не могут распространиться только на строгие формально-математические высказывания. Настоящая глава должна лишь подвести к порогу научного исследования, которое, собственно говоря, только отсюда и начинается. Она имела целью поставить проблему. Мы приняли как отличительную черту человека ‒ речь. Для раскрытия этого представления мы показали, что свойства человеческих речевых знаков (начиная с признака их взаимозаменимости, или эквивалентности, и признака незаменимости и несовместимости других) не только чужды общению и реакциям животных, но противоположны им; что речевые знаки, дабы отвечать условию свободной обмениваемости, должны отвечать также условию полной непричастности к материальной природе обозначаемых явлений (немотивированности) и в этом смысле принципиально противоположны им; что, согласно ясно проступающим тенденциям психологической науки, речевая деятельность (в широком понимании) определяет в конечном счете все свойства и процессы человеческой психики и поэтому делает возможным построение целостной, гомогенной, монистической психологии как науки; что сама основополагающая речевая функция осуществляется только при наличии тех областей и зон коры головного мозга, в том числе лобных долей в их полной современной структуре, которые анатом находит исключительно у Ното sapiens u 
Глава 3. Феномен человеческой речи 139 не находит у его ближайших ископаемых предков. Наконец, в речевой функции человека вычленена самая глубокая и по отношению к другим сторонам элементарная основа ‒ прямое влияние на действия адресата (реципиента) речи в форме внушения, или суггестии. Если мы не хотим декартова дуализма, а ищем материалистический детерминизм, мы должны во что бы то ни стало открыть механизм этого кажущегося необьяснимым акта. От успеха или неуспеха зависит теперь судьба всей задачи. Пододвинемся к ней еще чуть ближе. Интересующее нас загадочное явление суггестии, взятое в его самом отвлеченном, самом очищенном виде, согласно данному только что описанию, не может быть побуждением к чему-либо, чего прямо или косвенно требует от организма первая сигнальная система. Суггестия добивается от индивида действия, которого не требует от него совокупность ero интеро-рецепторов, экстеро-рецепторов и проприо-рецепторов. Суггестия должна отменить стимулы, исходящие от них всех, чтобы расчистить себе дорогу. Следовательно, суггестия есть побуждение к реакции, противоречащей, противоположной рефлекторному поведению отдельного организма. Ведь нелепо «внушать» что-либо, что организм и без этого стремится выполнить по велению внешних и внутренних раздражителей, по необходимому механизму своей индивидуальной нервной деятельности. Незачем внушать то, что все равно и без этого произойдет. Можно внушать лишь противоборствующее с импульсами первой сигнальной системы. А в то же время это противоборствующее начало, это «наоборот» должно потенциально корениться все-таки в собственных недрах первой сигнальной системы, иначе это оказалось бы чем-то внефизиологическим, духовным. Итак, мы дважды пришли к той же ситуации. В первом разделе этой главы мы установили, что человеческие речевые знаки противоположны первосигнальным раздражителям. Но что бы это могло значить? Теперь пришли к положению, что реакции человека во второй сигнальной системе противоположны первосигнальным реакциям. Но что бы это могло значить? Что способно «отменять» машинообразные автоматизмы первой сигнальной системы, если это не «душа», не «дух»? Барьер, который во что бы то ни стало, надлежит взять, состоит в следующем: раскрыть иа языке физиологии высшей нервной деятельности, какой субстрат может соответствовать слову «противоположность». Есть ли в механизме работы мозга еще на уровне первой сигнальной системы, т.е. в рефлекторном механизме, вообще что-нибудь такое, к чему подходило бы выражение «наоборот»? Если да, останется объяснить инверсию, т.е. показать, как оно из скрытой и негативной формы у животного перешло у людей в форму речевого внушения.  Глава 4. Тормозная доминанта Мы выяснили, что речь ‒ ядро человеческой психики и что внушающая работа слов (прескрипция, суггестия) — ядро этого ядра. Иначе говоря, мы определили «направление главного удара» со стороны психологии по Декартовой пропасти, как и по робинзонаде в теории антропогенеза. Эта вершина конуса психологических наук ориентирована в сторону наук о мозге и его функциях. Теперь, согласно замыслу, нужно найти встречную вершину названного второго комплекса наук. Задача такова: обнаружить чисто физиологический корень второй сигнальной системы, следовательно, выявить в высшей нервной деятельности животных некую биологическую закономерность, необходимую, но недостаточную для возникновения второй сигнальной системы. В этой поисковой теме необходимо идти путем наблюдений над фактами. В данной главе я и резюмировал свой 25-летний опыт изучения этой темы. 1. Загадка «непроизвольных движений» Физиологи павловской школы подчас пользуются применительно к подопытным животным чисто психологическим термином «непроизвольное действие». Какое- нибудь подергивание, почесывание, отряхивание, повертывание, поднимание конечностей, крик, зевание и т.п., ~не идущее к делуэ, называют «непроизвольным действием». Выражение заимствовано из невропатологии человека: такие побочные действия, когда они возникают неудержимо и бесконтрольно, являются двигательными неврозами или, говоря описательным языком, непроизвольными действиями. Но перенесение такого термина на здоровых животных не удовлетворяет физиологическое мышление. Что же останется от физиологического детерминизма, если назвать все остальные, т.е. биологически целесообразные действия животного «произвольнымиэ? Правда, на практике закрепилось применение этого последнего термина лишь к определенной группе действий животного: когда оно активно осуществляет поведение, ведущее к подкреплению, например, находясь в экспериментальном станке, поднимает лапу, если вслед за тем ему всегда дают пищу. Но ясно, что такое поднимание лапы как раз не является произвольным, оно с полной необходимостью стимулируется с нервных окончаний внутри организма ечувством голода» и является столь же жестко физиологически детерминированным, как в дру-  141 Глава 4. Тормоэная доминанта ' Ср.: Счастный А.И. Сложные формы поведения антропоидов. Физиологическое изучение «произвольной» деятельности шимпанзе. Л., 1972. ' [Среда 18.12.1935] // Павловские среды. Протоколы и стенограммы физиологических бесед. Т. Ш. М. ‒ Л., 1949, с. 343 (докладЯ.А. Каминского}, 348 (реплика И.П. Павлова). ' См.: Купалов П.С. Условные невротические рефлексы // Архив биологических наук. Т. Х1. Вып. 3. М., 1941. гой ситуации побежка животного к кормушке по звуку звонка, тоже связанного с возможностью получить пищу. Термин ~произвольный» тут совершенно условен'. Но уже не условно, а содержит прямой антифизиологический смысл выражение «непроизвольный». Известно, что точкой отправления для сотрудников И.П. Павлова должен был служить отказ от всех таких истолкований наблюдаемых фактов, как категории воля, цель, желание, произвол животных. И вот некоторая группа наблюдаемых явлений заставляет их заговорить изгнанным, чисто психологическим языком, поскольку физиологический набор понятий тут бессилен. Вот пример такого огреха у самого И.П. Павлова. На одной из его «сред» С.Д. Каминский, доложив о своих опытах с обезьянами, просил помочь ему объяснить навязчивую побежку одной обезьяны к двери, прежде чем подойти к кормушке, на фоне ультрапарадоксального состояния реакций. И.П. Павлов бросил реплику: «Собака отворачивается в другую сторону, а обезьяна желает уйти из комнаты, где ее мучают. Это ничего особенного не представляет. Ей трудна эта штука, и она желает убежать домой, где ей спокойнее, где ее так не мучают. Это другая форма того, что мы видим здесь, когда собака желает или соскочить со станка, или начинает рвать приборы, которые к ней присоединили, или отворачиваться в другую сторону. Это все выражения трудности»'. Поистине Павлов против Павлова! Это говорит тот самый физиолог, который всю жизнь воевал против психологических объяснений поведения подопытных животных по типу «собака желает». Этот пример говорит о том, что мысль И.П. Павлова как физиолога еще не охватила таких явлений высшей нервной деятельности животных, еще не заметила их как специфического объекта физиологии и не имела даже рабочей гипотезы для их объяснения. Первый шаг нащупывания такого отдела павловской физиологии высшей нервной деятельности сделал один из самых крупных и ортодоксальных представителей этой школы П.С. Купалов'. В его лабораториях начали экспериментально получать и наблюдать эти странные извращенные рефлексы, которые ранее повелось именовать «непроизвольными». Теперь их стали подчас определять как «замещающие» или «сопутствующие». Вот пример, который охотно цитировал сам П.С. Купалов. «Сопутствующим» рефлексом в этом случае было отряхивание. «У собаки был образован условный рефлекс на звучание метронома, при котором она прыгала на стол и съедала из кормушки порцию пищи. Сходя со стола, собака иногда отряхивалась. Тогда экспериментатор (В.В. Яковлева) сейчас же пускал в действие метроном. Это повело к тому, что собака стала отряхиваться все чаще и чаще и наконец, после нескольких месяцев таких однообразных опытов, начала отряхиваться 6 ‒ 7 раз в течение опыта. Вслед за отряхиванием всегда действовал метроном и происходило кор- 
~42 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» мление собаки. Через год собака могла произвести рефлекс отряхивания до 12 раз в опыт и делала это с такой легкостью и точностью, что непроизвольный рефлекс выглядел как произвольный двигательный акт. После каждого отряхивания собака смотрела на то место, где был расположен метроном. Таким образом было выработано активное воспроизведение непроизвольной реакции. Вначале происходило лишь повышение возбудимости центров отряхивательного рефлекса, а самый акт отряхивания было вызвать трудно. Иногда собака начинала кататься по полу, причем как-то ненормально, уродливо, терла при этом лапами шею. Все это производило раздражение кожи, вызывающее отряхивательный рефлекс. Тогда собака начала постоянно делать такие движения, и потребовались специальные мероприятия, чтобы этот ненужный рефлекс угасить и получить рефлекс отряхивания без каких бы то ни было посторонних предварительных движений. Эти опыты показали, что нет принципиальной разницы между так называемыми произвольными и непроизвольными актами»'. В этом изложении не все бесспорно: ниже будет показано, что «уродливые» движения этой собаки можно истолковать как совсем другой акт, не принадлежащий к отряхивательному движению и не являющийся «предварительным». Пока же нам важен только экспериментально установленный факт. Но интуитивно схватывая важность таких фактов для дальнейшего развития физиологии высшей нервной деятельности, П.С. Купалов не предложил для них никакой теории. В сущности ту же методику применила Н.А. Тих, давая пищевое подкрепление крикам, которые издавали обезьяны в моменты «трудных состояний», и тем превращая эти крики в «произвольные действия» для получения пищи. А.Г. Гинецинский с сотрудниками вызывали сходные явления при действии гуморальных факторов'. Словом, явление сопутствующих, явно не адекватных раздражителю реакций, наблюдаемых в моменты «трудных состояний» центральной нервной системы, т.е. в моменты столкновения тормозного и возбудительного процессов, привлекало интерес некоторых советских исследователей. А.А. Крауклис, занимавшийся ими, называл их «неадекватными рефлексами». Он предложил для их объяснения принцип «освобождения» коры мозга с помощью этих биологически как бы ненужных реакций от излишнего возбуждения в целях сохранения силы внутреннего торможения, вследствие чего неадекватные реакции, по его мнению, играют все же рациональную приспособительную роль тем, что оказывают обратное воздействие на состояние коры полушарий'. Название «неадекватные рефлексы» не претендует на объяснение, оно описательно. Отклоняя теоретическую гипотезу Крауклиса, я принял этот термин как, на мой взгляд, наиболее точный из всех ранее предложенных. Напротив, мне представляется неудачным термин, которым обозначили то же самое явление П.Я. Кряжев, Л.Н. Норкина: «компенсаторные реакции». Думается, ~Купалов П.С. Учение о рефлексе и рефлекторной деятельности и перспективы его развития // Совещание по философским вопросам физиологии высшей нервной деятельности и психологии. М., 1963, с. 133. ~ См.: Андросова 3 Г., Гинецинский А.Г., Гнедина Т.о, Курдубан Л.И., Наточин N.Â., Толкунов Б.Ф. 06 условных реакциях, образующихся при действии гуморальных факторов // Журнал высшей нервной деятельности имени И.П. Павлова. М., l959, т. IX, вып. 3. См.: Крауклис Л.Л. Условнорефлекторная регуляция нервной деятельности. Рига, 1960. 
Глава 4. Тормозная доминанта слово «компенсация» отнюдь не вносит ясности в физиологическую природу этой замены или подмены нормальной эффекторной части рефлекторной дуги какой-то совершенно иной и, по-видимому, биологически не целесообразной. В биологическом смысле здесь не может быть и речи о компенсации. Разве чесание компенсирует неудовлетворенный голод? Если же слово «компенсация» имеет здесь специальный нейрофизиологический смысл, нам не объяснено, каков он. Однако, независимо от дискуссионного. термина, надо отметить по существу дела несомненную заслугу пользовавшейся им Л.Н. Норкиной'. Она, опираясь на свои исследования высшей нервной деятельности обезьян (в Сухуми), первая предложила некоторую классификацию или систематику «компенсаторных реакций». Я вернусь ниже к этой классификации. Пока достаточно подчеркнуть, что Л.Н. Норкина тем самым выделила данные явления в особую цельную группу, имеющую внутренние разновидности. Этим путем физиология высшей нервной деятельности подошла к порогу новой главы. Уже нельзя избежать вопроса: что это такое? Впрочем, работа Л.Н. Норкиной не была сразу оценена большинством физиологов. Они продолжали не замечать теоретического значения неадекватных рефлексов. Не представляет исключения и статья А.И. Счастного «К вопросу о физиологических механизмах неадекватных движений». Несмотря на название статьи, автор не только не ответил на вопрос, но по сути и не заметил его. В процессе выработки у собаки дифференцировки на тон (в системе условных секреторных пищевых рефлексов) было отмечено образование неадекватных движений отряхивания, сбивания слюнного баллончика и круговых поворотов; с образованием окончательной дифференцировки эти движения прекратились. Все обсуждение опыта сводится к тому, что эти движения‒ «двигательная оборонительная реакция», и к словомудрию'. В зарубежной науке данной проблемой вообще занялись не физиологи, а этологи. H. Тинберген ввел для того же самого феномена собственный термин «смещенные действия»'. Это выражение приняли К. Лоренц, ц. Яилиус, Я. Кальтенхаузер, Л.В. Крушинский". Оно употребляется только для врожденных, наследственных реакций такого рода. Много позже упомянутой работы А.А. Крауклиса, без упоминания его приоритета, Д. Яилиус" предложил то же подобие объяснения этого феномена «разгрузкой» перевозбужденной нервной системы, столь же мало объясняющее суть дела. Все западные авторы согласны, что «смещенные действия» возникают в момент столкновения двух противоположных импульсов (например, агрессии и страха) в поведении животного. Пытаясь проникнуть в соответствующие механизмы мозга, Я,. Дилиус раздражал при помощи вживленных электродов отдельные пункты конечного и межуточного мозга у чаек и клуш. При раздражении 7 CM.: Норкина Л.Н. К анализу ~компенсаторных~ реакций при выработке внутреннего торможения // Физиология и патология высшей нервной деятельности обезьян. Сухуми, 1960. «См.: Счастный А.И. К вопросу о физиологических механизмах неадекватных движений // Физиология и патология высшей нервной деятельности // Институт физиологии им. И.П. Павлова. Научные сообщения. Вып. 3. М. ‒ Л., 1965. ~ См.: Тинберген Н. Поведение животных. M., 1969. '«См.: Калыпенхаузер Я., Крушинский Л.В. Этология // Природа. М., l969, №8. " Delius 1.D. Diplacement activity and arousal // Nature. London, l967, vol. 24. 
144 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (ироблемы палеоасихологии)» некоторых из этих пунктов он получал весь комплекс смещенных движений данного вида (птицы чистили перья, клевали, зевали, приседали, засыпали и т.д.); такой же комплекс движений наблюдается в естественных условиях жизни, когда птицы перевозбуждены. Исследование биоэлектрической активности разных отделов мозга при «смещенных движениях» производились Л.В. Крушинским, А.Ф. Семиохиной и Я. Кальтенхаузер. Осуществлялось вживление хронических электродов в мозг генетически выведенных популяций крыс, дающих повышенную реакцию на сильный звонок («звонковые крысы»). «Анализ экспериментального материала позволяет сделать вывод, что смещенные движения осуществляются на фоне общего повышения возбудимости центральной нервной системы»". Почти особняком стоят в огромной литературе трудов павловских лабораторий статьи Г.В. Скипина (1941 г.) и Э.Г. Вацуро (1945 г.), где на экспериментальном материале проблема была действительно нащупана. Я вернусь к ним ниже. Пока достаточно сказать, что этот ход мыслей долго, очень долго не получал дальнейшего развития. К нему в известном смысле творчески вернулся П. К. Анохин в своей известной монографии о внутреннем торможении как проблеме физиологии (1958 г."), однако остановился на полдороги. Между тем лабораторные исследования неадекватных рефлексов накапливались в необозримых количествах, но как побочный продукт: во имя научной добросовестности экспериментаторы в своих протоколах помещают наблюдения побочных действий подопытных животных в последнюю графу «Примечания». Вот тут по протоколам опытов мы и обнаруживаем, что собака в некоторые моменты «лает», «визжит», «рвется из лямок», «отряхивается», «чешется», «облизывается», «бьет лапой», «проявляет общее беспокойство» и т.п. Есть возможность видеть, в каких условиях опыта, при каких нервных процессах появляются, при каких исчезают сопровождающие явления, которые хотя и отмечаются, но сами по себе не интересуют экспериментаторов. Они заготовили для будущего огромный запас фактов, которые могут быть мобилизованы без обязательного воспроизведения всех этих ситуаций в новых опытах. Только в одном ряду исследовательских проблем неадекватные рефлексы привлекают активное внимание физиологов: при изучении патологических состояний, при провоцировании «экспериментальных неврозов» у животных. Нервный срыв из-за столкновения возбуждения и торможения, из-за трудной или непосильной дифференцировки обязательно внешне выражается в тех или иных «нелепых» действиях животного. Литература по экспериментальным неврозам (а их стали вызывать буквально на всех видах животных в лабораториях всего мира) является неисчерпаемым складом фактов для того, кто захочет заниматься темой о неадекватных рефлексах. Но он найдет здесь лишь сырье: в этих исследованиях внимание привлечено не к физиологической природе неадекватных рефлексов, а к физиологическим условиям их появления. Как увидим, это тоже исключительно важно для построения общей теории данного вида рефлексов. Но почему возникает, к примеру, именно 1~ Кальтенхаузер Д., Крушинский Л.В. Этология... С. 25. '~' Анохин П.К. Внутреннее торможение как проблема физиологии. М., 1958.  145 Глава 4. Тормозная доминангпа '4 См.: еголин А.О. Патология высшей нервной деятельности М., 1962. вздрагивание, а не облизывание, ‒ этот вопрос и не возникает: исследователь вполне удовлетворен понятием «патология». Достаточно того, что вместо нормальной реакции вступает какая-нибудь несуразная, сумасбродная. Но, кстати, открытие экспериментальных неврозов представляется мне вершиной достижений павловской физиологической школы и самым неоспоримым доказательством ее истинности проникновением в глубокие механизмы работы мозга. Ведь это уже не просто метод наблюдения фактов, их экспериментального воспроизведения или изменения их хода хирургическим или химическим вмешательством. Это возможность «сломать» мозговой механизм без малейшего прикосновения к нему. Экспериментатор лишь предъявляет животному безобидные сигналы, вроде звуков метронома, вспыхивания несильной электрической лампочки и т.п., но располагает их в таком порядке по их сигнальному значению, что животное неизбежно есойдет с ума», дав неоспоримые проявления этого в своем внешнем поведении. Это ‒ подлинная власть над природными процессами! Однако мощь этой победы (связанной прежде всего с именем M.Ê. Петровой) была ослаблена отнесением всего феномена по ведомству патологии. Сработала прямая аналогия с медициной. Интерес устремился на «лечение» (как и стимулирование) таких «неврозов» фармакологическими средствами, тренировкой, отдыхом и т.п. Область познания оказалась действительно результативной и перспективной. В курсе А.O. Долина по патологии высшей нервной деятельности животных'4 неврозы заняли видное место наряду с другими нарушениями нормального функционирования центральной нервной системы — токсическими и др. Однако ведь тут можно бы отвлечься от самой идеи патологии — слегка антропоморфной и рассматривать феномен просто как физиологически закономерный при определенных условиях, следовательно, при этих условиях нормальный. В этом случае неадекватные рефлексы перестанут быть в глазах исследователя всего лишь «симптомами», они окажутся компонентами определенного физиологического акта (или состояния). Следовательно, можно перевернуть экспериментальный прицел и видеть в создании этих условий, т.е. трудных или срывных невротических состояний, средство для вызывания неадекватных рефлексов. Из такой мысли я исходил, предприняв сам некоторые скромные опыты сначала на собаках в естественных и лабораторных условиях, на лабораторных крысах, потом на обезьяне-гамадриле в Сухуми в лаборатории условных рефлексов Института экспериментальной патологии и терапии. Моими интересами двигала сложившаяся (летом 1945 г.) гипотеза о физиологической природе неадекватных рефлексов гипотеза о тормозной доминанте, которая будет изложена ниже. Но сначала некоторые факты опытов. П.С. Купалов высоко оценил краткий отчет о моих опытах с собакой (эрдельтерьер) Лаской, проведенных в 1952 ‒ 1959 гг. Материал был совсем небольшой, но опыты явились непосредственно следующим шагом по сравнению с опытами в лабораториях П.С. Купалова. Как сказано выше, сотрудники П.С. Купалова, наблюдая 
~ 46 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» в моменты трудных дифференцировок ту или иную побочную сопровождающую реакцию, воспроизводили ее посредством подкрепления. Тем самым действие из «непроизвольного» становилось «произвольным». животное теперь посредством этого действия добывало, «выпрашивало» пищу. Я предположил (в силу упомянутой гипотезы), что отныне у данного действия образовалась какая-либо неадекватная пара, которая находится в скрытом от наших глаз состоянии, но обязательно проявится, если новое «произвольное» действие поставить в свою очередь в ситуацию трудной дифференцировки. Словом, нельзя ли получить неадекватный рефлекс второй степени? Яля первой проверки мне не требовалось ни слюнно-секреторной, ни какой-либо иной лабораторной методики классических исследований по условным рефлексам. Еще ничего не надо было измерять количественно. Опыт был проведен в домашних условиях свободного поведения собаки. Он был растянут на длительное время. В качестве безусловнорефлекторной основы я взял необходимость для животного периодически опорожняться, что у домашней собаки в городских условиях, в результате ранней дрессировки, т.е. глубокого торможения, осуществляется только когда ее выводят на прогулку. Если Ласку не выводили вовремя, ее потребность выражалась совершенно специфическим действием, очевидно врожденным, но во всяком случае подкрепленным обычно тут же следовавшей реакцией того, кто выводил ее на улицу: а именно она подходила к кому-либо и довольно энергично, быстро топала передними ногами. Повседневной практикой эта сигнализация была прочно закреплена. Но случалось, что по занятости никто сразу не шел выводить собаку. От нее требовалось выжидание. Она настойчиво повторяла свой сигнал все чаще. И вот тут-то, за некоторым пределом, на место строго определенного движения, топанья, прорывались довольно хаотичные движения. Все же среди них стойко воспроизводилось одно довольно курьезное на вид: сев, собака передней правой лапой проводила себе по морде, словно терла нос. Я предположил, что это движение является антагонистом топанья. Я поставил задачу лишить его этой роли, а именно подкреплять его точно так же, как раньше подкреплялось топанье, т.е. всякий раз вслед за этим движением выводить Ласку на прогулку. И тогда, согласно моему предположению, в роли нового двигательного антагониста окажется что-нибудь еще, что впоследствии я выявлю таким же способом. Я не хотел вычеркнуть вовсе из репертуара сигналов Ласки старое топанье. Поэтому из членов семьи только я один перестал на него реагировать, и, напротив, стал реагировать на «утирание носа», остальные же выводили собаку и по прежнему сигналу. Но что до меня, животное через некоторое время совершенно оттормозило топанье как бесплодный призыв и стало применять только «утирание носа», на которое я отвечал очень дисциплинированно. Закрепление продолжалось с год. Затем я счел возможным «заглянуть»: какое же антидействие выступит на поверхность, если я собью с толку животное ‒ разрушу установившуюся жесткую связь между «утиранием носа» и последующей прогулкой, сопровождающейся удовлетворением безусловных физиологических импульсов. Однажды Ласка была озадачена, когда подошла ко мне, сделала «утирание носа», а я и не шелохнулся. Последовали новые и новые попытки с паузами. Было испробовано и старое топанье. И наконец разразилась нервная буря. Среди разных хаотических движений я смог отчетливо 
Глава 4. Тормозная доминанта 147 выделить одно, повторенное неоднократно и особенно причудливое (находившееся где-то на дне генетически заложенных, но не используемых в жизни очень специализированных двигательных комплексов). Через несколько дней я повторил этот срыв, позже ‒ еще и еще, внимательно наблюдая присутствие в кульминационной фазе этого причудливого движения. Я убедился, что оно действительно настойчиво сопутствует этой непосильной животному дифференцировке: у Ласки не было никакой возможности распознать, «обобщить», почему в одних случаях я мгновенно по ее сигналу отправляюсь с ней на улицу, в других — не шевелюсь в ответ ни на этот сигнал, ни на попытки воспроизвести давно заторможенный прежний. Выводил же я ее в таких случаях позже, когда она, временно успокоившись, не подавала никаких сигналов. Указанное причудливое движение состояло в том, что, сев, собака передними лапами накрест многократно взмахивала выше головы. Позже мы шуточно называли это: «трюкачество». Однажды в момент «трюкачества» я встал и вывел Ласку. В другой раз ‒ снова. Потребовалось немало сочетаний, прежде чем животное стало прямо начинать с этого движения, которое я теперь неизменно и незамедлительно подкреплял прогулкой, а «утирание носа», которое я больше не подкреплял, перестало даже пробовать. Однако и ero s предпочел не просто вычеркнуть из ее поведения, т.е. просто затормозить, а перевести в другую функциональную связь: не стоило большого труда приучить Ласку проделывать это движение на словесную команду «утри нос» с пищевым или эмоционально-поощрительным подкреплением. Закрепление новой связи и оттормаживание прежней продолжалось очень долго. Однако в конце концов это удалось в полной мере. И только тогда я вознамерился воспроизвести весь опыт еще раз, т.е. еще раз выявить и отчленить сопутствующий латентный неадекватный рефлекс, антидействие и обратить его в адекватное «произвольное» действие. На этот раз таковым оказалось примерно то же взмахивание накрест передними лапами, но не сидя на заду, а поднимаясь вертикально на задние лапы. Следует учесть, что стояние и хождение на задних конечностях доступно лишь для некоторых пород собак, а у эрдельтерьеров никогда не было достигнуто дрессировщиками. Поднявшись, они не удерживают перемещенного центра тяжести и снова падают на передние. Это, несомненно, одна из причин, не давших мне добиться в третий раз полного закрепления нового сигнала, ‒ Ласка то практиковала его более или менее часто, то снова смешивала с прежним. Другая причина: члены семьи преждевременно перевели и «трюкачество» в разряд действий, вызываемых у собаки словесной командой и подкрепляемых пищей или поощрением. Третья причина: Ласка к этому времени была уже стара и больна, движение было для нее физически трудно, да и функциональная подвижность мозговых процессов, возможно, ослабела. Таким образом, до четвертой ступени опыт не дошел. Но и описанные три ступени создали у меня убеждение, что в принципе цепь эта ничем не ограничена. При сокращении периода переделки и закрепления рефлексов она может быть сколь угодно многочленной. Организм будет «изобретать» новые и новые действия, может быть, все более удаляющиеся от жизненных стереотипов, все более причудливые. Этот опыт П.С. Купалов и назвал «отличным материалом». 
~4~ Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» В дальнейшем я проверял ту же методику на других собаках, получая другие цепи неадекватных движений, превращаемых затем в «произвольные». С другой стороны, недолговременная работа в лаборатории А.О. Долина на правах экстерна открыла мне совсем новые пути изучения неадекватных рефлексов на собаках в условиях классической для павловских лабораторий слюнно-секреторной методики исследования условных рефлексов. Совместно с А.Г. Елисеевой мы наблюдали и хронометрировали сопутствующие неадекватные движения передних конечностей подопытной собаки в разные моменты выработки рефлексов. В частности, были замечены эти движения в межсигнальных паузах. Оказалось, что собака в станке после получения пищи не стоит неподвижно: она делает движение одной или чаще двумя (переступание) передними лапами, во-первых, по окончании пищевого поведения, во-вторых, через некоторый интервал, как правило, не более минуты. Но является ли это движение антагонистом по отношению к поеданию пищи или по отношению к позе неподвижности? Для ответа нужны были бы новые опыты. Здесь желательно описать мои эксперименты с обезьяной-гамадрилом по кличке Зираб, проведенные тоже в строгих лабораторных условиях, но послужившие параллелью получения неадекватных рефлексов второй и третьей ступени на собаке Ласка" Зираб, взрослый самец, сразу восстановил выработанные у него до того пищевые рефлексы и тормозные дифференцировки. Но в сменяющемся потоке малых нервных трудностей я путем наблюдения через смотровое окошко выявил ассортимент ‒ до 20 различных быстропереходящих неадекватных реакций. Среди них я выделил наблюдавшееся после дифференцировки своеобразное действие: рассматривание кисти руки (то правой, то левой, чаще ладонкой, чем тыльной стороны; рассматривание тыльной стороны было затем отторможено). Эта реакция с помощью немедленного пищевого подкрепления очень легко через несколько сеансов была превращена в прием выманивания пищи, которым животное пользовалось почти беспрерывно, так что теперь я едва успевал наполнять и выдвигать кормушку (одна виноградина, одна маленькая карамелька). Когда связь закрепилась, Зирабу была задана трудная дифференцировка: теперь пищей подкреплялось рассматривание ладони, только сочетавшееся с включением яркого света. Дифференцирование удавалось и закреплялось с трудом, при этом в моменты затруднений в роли проскакивающей неадекватной реакции появилось особое движение головы и шеи, напоминающее рвотное, но с высовыванием языка. Оно, несомненно, заменило рассматривание кисти руки в качестве «антидействия» по отношению к положительному пищевому поведению. Заключительная фаза опытов: подкрепление пищей уже этого движения с высовыванием языка, превращавшегося тем самым в новый прием Зираба для выманивания пищи. "Отчет см.: Поршнев Б.Ф. Неадекватные рефлексы и их значение в эволюции высших животных (автореферат доклада) // Московское общество испытателей природы. Бюллетень отдела биологии. М., 1965, т. LXX, вып. 3. Опыты проводились в октябре 1963 г. в лаборатории условных рефлексов Института экспериментальной патологии и терапии в Сухуми. 3а любезное содействие приношу благодарность Л.Н. Норкиной и Н.И. Лагутиной.  149 Глава 4. Тормозная доминанта II. Рефлекс Возможно, иного читателя удивит приглашение углубиться в недра физиологии высшей нервной деятельности, когда его заинтересовала лишь тема о начале человеческой истории. Однако раз мы вознамерились преследовать по пятам «душу», «тайну» которой припрятывают в этом начале, у нас нет более испытанного оружия, чем рефлекторная теория. И последняя вовсе не устарела, не исчерпала себя, она способна развиваться, причем не куда-нибудь вбок, а прямо вперед. Но для каждого действительно нового шага надо иметь ее перед глазами в целом. Чтобы описанные выше факты заговорили, привели нас к продуктивному развитию рефлекторной теории в нужном нам аспекте предпосылок второй сигнальной системы, взглянем на предшествующие судьбы понятия «рефлекс». Без знания предыдущей «драмы идей» не создать ее нового акта. Как мы говорили, декарт в ХЧ11 в. первый выдвинул идею о возможности объяснить непроизвольные действия у животных и человека по принципу автоматической принудительной связи внешнего воздействия и двигательного результата. В качестве примера декарт приводил мигание век при раздражении роговицы глаза. В ХЧ111 ‒ XIX вв. рефлексы ассоциировали со спинномозговым уровнем нервной деятельности, придавали им преимущественно специальный, местный характер. Это отвечало противопоставлению материального начала, царящего в низших жизненных функциях, высшим и сложным духовным функциям; рефлекторная деятельность, изучаемая физиологами, противопоставлялась психической деятельности, изучаемой психологами. По мере развития науки круг изученных рефлексов расширялся: обычными примерами в XIX в. стали сужение зрачка в ответ на освещение сетчатки, глотание в ответ на раздражение нервных волокон мягкого неба, отдергивание конечности при болевом раздражении кожи, кашель и чихание в ответ на раздражение слизистой оболочки дыхательного горла и носоглотки и т.п. Вместе с тем развивалась идея о рефлекторной дуге. Сначала представлялось, что рефлекторный акт складывается из двух звеньев: раздражения и ответного действия, т.е. непосредственной материальной причины и непосредственного материального эффекта. Затем внимание было привлечено к среднему, посредствующему Перейдем к физиологическому объяснению всех этих фактов. Как уже упоминалось, в протоколах разнообразных опытов по высшей нервной деятельности содержится в графе примечаний неисчерпаемое множество данных о неадекватных рефлексах. Мои личные опыты лишь ничтожная крупица в этой массе. Однако они в отличие от прочих исходили из определенной гипотезы. А именно: в целом для физиологической интерпретации явлений неадекватных рефлексов я ввожу понятие «тормозная доминанта». Яля раскрытия содержания этого нового принципа в физиологии высшей нервной деятельности и этого термина (его можно встретить у немногих авторов, но совсем в другом смысле) предстоит ниже остановиться на четырех физиологических явлениях нервной деятельности: 1) рефлексе, 2) доминанте, 3) торможении и 4) ультра- парадоксальном состоянии. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» звену ‒ к «телефонной станции», соединяющей оба конца, например к спинному мозгу. Только с возникновением представления об этом центральном образовании нервной деятельности, о «нервных центрах», сложилась модель «дуги», а не прямой линии между периферийными образованиями. В 1822 г. французский ученый Ф.Мажанди показал, что проведение нервного возбуждения от периферических чувствительных образований к нервным центрам совершается по особым центростремительным (афферентным) нервным волокнам, входящим в спинной мозг по его задним корешкам, а проведение возбуждения от нервных центров к мышцам осуществляется центробежными (эфферентными) нервными волокнами, которые выходят из спинного мозга в составе его передних корешков". Если подключить сюда орган, воспринимающий раздражение (рецептор), и орган, производящий действие (эффектор), мы получаем пятичленную схему рефлекторной дуги. В дальнейшем физиология широким фронтом изучала все пять звеньев, составляющих основу рефлекторной дуги. В новейшее время много внимания уделено и изучению контрольных нервных механизмов, с помощью которых центральная нервная система проверяет биологическую результативность, т.е. «подкрепление» тех или иных рефлексов. Однако нередко вносимое при этом предложение заменить само понятие рефлекторной дуги выражением «рефлекторный круг» или «рефлекторное кольцо» неудачно: эти слова столь же противоречивы, как «горячий холод». Обогатилось и знание рецепторных функций; в частности, выяснилось, в какой огромной степени рецепция является не пассивным актом, но и настройкой органа на раздражитель, поиском его, выделением его и физиологическим воспроизведением его воздействия в самом рецеторном аппарате. Словом, оба конца рефлекторной дуги оказались не просто односторонними проводниками энергии возбуждения. И все же идея рефлекторной дуги при всем ее обогащении остается основной схемой в науке о нервной деятельности высших организмов. Начало ‒ воздействие материального бытия, завершение — материальное действие. Но как ни грандиозны были шаги науки в познании крайних членов дуги, сенсорных и моторных, главные перевороты совершались в объяснении работы среднего члена нервных центров. В XIX в. широко изучались закономерности рефлекторной деятельности спинного мозга (работы Э. Пфлюгера, Ф. Гольца, Ч. Шеррингтона); проведены были и исследования рефлексов, происходящих при участии среднего и межуточного мозга. Великим прорывом явились исследования и идеи И.М. Сеченова. Во-первых, он ввел представление о центральном торможении. До него учитывалось только периферическое торможение, например задержка сердечных сокращений при ритмическом раздражении блуждающего нерва. И.М. Сеченов продемонстрировал на лягушках, лишенных головного мозга, угнетение рефлексов спинного мозга раздражением одного из центростремительных спинномозговых нервов, т.е. торможение, происходящее в центральной нервной системе. Но еще важнее, что Сеченов показал проявления торможения и в межцентральных взаимоот- '~ См.: Конради Г.П. К истории развития учения о рефлексе // Архив биологических наук. Т. 59, вып. 3, М., 1940.  151 Глава 4. Тормоэная доминанта " Сеченов И.М. Рефлексы головного мозга // Сеченов И.М. Элементы мысли. СПб, 2001, с. 1! Б. '"' Sherrington Ch.S. The Integrative Action of the Nervous System, New York, 1906 '9 Шеррингтон Ч. Интегративная деятельность нервной системы. Л., 1969, с. 124. ношениях: одни нервные центры, например межуточного мозга, возбуждаясь, затормаживают другие, например рефлекторные центры спинного мозга. Во-вторых, И.М. Сеченов распространил идею рефлекторной дуги и на работу высшего отдела центральной нервной системы большого головного мозга. Вернее, в своей книге «Рефлексы головного мозга» (1863 г.') он выдвинул такую программу, действительно надолго вперед определившую путь развития физиологии высшей нервной деятельности. Тем самым И.М. Сеченов выступил и против общепринятого разделения деятельности нервной системы на рефлекторную и «произвольную» (т.е. собственно психическую). Он выдвинул в упомянутой книге утверждение, что «все акты сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы»". Еще и через 100 лет это положение остается великим научным предвидением, далеко не полностью доказанным. Но идея рефлекса только начинала свое восходящее развитие. С ее помощью еще невозможно было объяснить поведение организма высшего животного как целого, не говоря уж о человеке. Оставим в стороне бихевиоризм, который вообще сошел с генеральной линии естествознания, как только оторвался от изучения центральных, т.е. мозговых, механизмов рефлекса, сведя задачу исследования поведения животных (и человека) к установлению взаимосвязи стимула и реакции, входа и выхода, т.е. двух концов рефлекторной дуги. Магистраль науки лежала как раз в обратном направлении ‒ в изучении сложнейших мозговых механизмов рефлекторных актов. Они оказались далеко не просто «телефонной станцией». Мало того, что эта «станция» не только соединяет, но и разъединяет (торможение). Но она превращает одни дуги в другие, она направляет энергию многих одновременных раздражении («телефонных звонков») в тот или иной единственный канал ответа. Физиология не могла удовлетвориться представлением о нервной деятельности как о неизменной «пачке рефлексов». Их взаимное воздействие и взаимное изменение, их корреляция и интеграция были впервые подвергнуты фундаментальному изучению двумя великими физиологами начала ХХ в. ‒ Н.Е. Введенским и Ч. Шеррингтоном. Остановимся несколько на великом сдвиге, совершенном Шеррингтоном. Когда в 1931 г. на Международном конгрессе неврологов его назвали «философом нервной системы», это вызвало овацию. Да, его творчество было подвигом не только лабораторного трудолюбия, но и обобщающего физиологического мышления. Шеррингтон первым вполне осознал и доказал тот факт, что «простой рефлекс»‒ это чисто абстрактное понятие, понятие удобное, но почти нереальное, так как в действительности нервная система функционирует как целое. Этой теме и посвящена книга Шеррингтона «Интегративная деятельность нервной системы» (1906 г."). «Рефлекс, отделенный от всего своего нервного окружения, едва ли мыслим вообще» 19. Наша мысль отвлекает отдельную нервную дугу от сложно координированных 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой испюрии (проблемы палеопсихологии)» между собой рефлексов, которые в конечном счете представляют собой во всякий момент единую систему они могут быть координированными как одновременно, так и в своей последовательности. Координирующая и интегрирующая рефлексы сфера ‒ это серое вещество мозга. Рефлекторная дуга включает в себя не только внутринейронное проведение, но и сложнейшее межнейронное в центральной нервной системе, где есть и связь нервных клеток, и борьба между ними — и то и другое на их стыках через синапсы. Последние проводят нервное возбуждение, но есть на этих путях и механизм задержки или блокирования возбуждения — рефрактерная фаза. Шеррингтон называет ее «осью, вокруг которой вращается весь координирующий механизм рефлекторной реакции». Частичные нервные пути соединяются на промежуточных, частью общих, те в свою очередь на общем конечном пути — на двигательном мышечном нерве, который есть совокупность общих конечных путей. Реакции могут быть взаимно подкрепляющими друг друга (аллиированными дугами) или находиться в тормозных отношениях (антагонистическими), а рефлекс или группа рефлексов, которой удается затормозить противоположные, может быть названа антагонистичной им в данный момент. Иными словами, рефлекторные дуги могут иметь разные начала в нервной системе, но сходиться в том или ином общем конечном пути, т.е. происходит суммация возбуждений. Между разными возбуждениями происходит как бы борьба за тот эффекторный орган, на котором они сойдутся. Рефрактерное состояние в нервном пути может быть приравнено торможению: оно блокирует движение в центральной нервной системе в одних направлениях, оставляя открытыми другие. Труд Шеррингтона ‒ это тончайший и удивительно разносторонний анализ координации и интеграции рефлекторных дуг в центральной нервной системе. Как и Сеченов, Шеррингтон развил мысль о центральном торможении прежде всего в спинном мозгу, но также и в высших отделах. Им введено понятие реципрокного торможения: торможение может наступать во времени вслед за возбуждением. Но и в то время, когда возбуждение концентрируется в одном месте центральной нервной системы, торможение распространяется в другом. Это и есть собственно центральное торможение. Проще всего это видно на примере, когда координация выражается в возбуждении группы мышц-синергистов и одновременном торможении мышц-антагонистов. «Ява рефлекторных акта: один подавляющий деятельность одной ткани, другой — облегчающий деятельность другой ткани, взаимно способствуют друг другу и комбинируются в одном рефлекторном действии, являясь примером рефлекторной координации, вполне сопоставимой с координацией, когда одна из мышц антагонистической пары выключается из движения, в то время как другая в это движение вводится»". Такое реципрокное торможение происходит не на периферии, но в нервных центрах, в сером веществе центральной нервной системы. Между двумя рефлексами, «впадающими» в один и тот же конечный путь, существуют антагонистические отношения: борьба за него, конфликт, вытеснение. Овладение «общим конечным путем > ‒ это получение возможности одному из них 2О Там же, с. 99.  153 Глава 4. Тормоэная доминанта г' Там же, с. 149. гг Там же, с. !77. г' Там же, с. ! 78. проявиться. «Можно принять число афферентных волокон в пять раз большим, чем число эфферентных. Таким образом, воспринимающая система относится к эфферентной части, как широкая входная часть воронки к ее узкому устью»". Но в организме нет рефлексов индифферентных и нейтральных по отношению друг к другу, т.е. не связанных друг с другом или не антагонистических. В этом грандиозное преобразование прежнего представления о рефлекторных дугах. Правда, в опытах оказалось, что отдельные дуги могут быть изолированными друг от друга, но только у «спинальной», т.е. лишенной головного мозга и сохраняющей только спинной мозг, лягушки или собаки, но у неповрежденного животного изолированных рефлексов нет и быть не может. Задача Шеррингтона и состояла в исследовании всех механизмов взаимного наслоения, сопряжения, суммирования рефлексов, их иррадиации, так же как и отрицательной индукции, т.е. вызывания ими в другом месте тормозного рефлекса. В следующем разделе этой главы мы сможем убедиться, как далеко заглянул вперед Шеррингтон в своем толковании этих сопряженных положительных и тормозных явлений в нервной системе, когда он писал: «Для организма не является обычным положением, когда в одно и то же время на него воздействует только один раздражитель. Гораздо более обычным для него являются условия одновременного воздействия сразу многих факторов, когда поведение его обусловливается группе раздражителей, действие которых в каждый данный момент является для организма определяющим. Такая группа нередко состоит из какого-либо одного доминирующего раздражителя и остальных, усиливающих его действие. Вся эта совокупность образует некую констелляцию раздражении, которая в определенной последовательности во времени уступает место другой констелляции, и последняя в свою очередь становится определяющей»". Такая доминантная рефлекторная дуга, усиливаемая многими другими, в то же время подразумевает и «негативный элемент» рефлексы, блокируемые или тормозимые данной констелляцией. «Эту негативную сторону... увидеть труднее, однако она настолько же важна, как и позитивная, подлинным дополнением которой она является»". Шеррингтон исследовал не только эти одновременные координирующие элементы в работе центральной нервной системы, но и чередование во времени, т.е. последовательную комбинацию возбуждения и торможения в рефлексах. Именно в этой связи Шеррингтон как честный естествоиспытатель счел нужным отметить, что в отличие от торможения мышц в антагонистической паре и т.п. природа самого нервного торможения остается для него при анализе нервной деятельности в целом явлением пока совершенно непонятным и необъяснимым. Он был близок к отгадке, но все же честь решающего ответа на эту сложнейшую проблему физиологии принадлежит русскому ученому Н.E. Введенскому. Шеррингтон оставил глубокий след в изучении рефлекторной деятельности центральной нервной системы. Особенно блестящи его успехи в трактовке спинномоз- 
154 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» говых механизмов, но все же и в область изучения подобных или более сложных механизмов больших полушарии головного мозга он внес крупный вклад. Рассуждая последовательно, он ставил законный вопрос: «Естественно спросить себя: в какой степени реципрокная иннервация может быть представлена реакциями с коры мозга?»". Ответ на этот вопрос был лишь начерно намечен Шеррингтоном. Ему принадлежат также глубокие и оригинальные наблюдения, касающиеся парноантагонистической работы полушарий, роли мозжечка и больших полушарий в разных видах реакций и т.д. Как естествоиспытатель, Шерринггон последовательно трактовал рефлексы как приспособительные реакции в духе дарвинизма. Но все это относилось у него лишь к сфере врожденных (безусловных) рефлексов, однако он оставался убежденным и упорным дуалистом, весьма близким к позиции Яекарта: психические явления относятся к сфере другой науки, психологии; остается совершенно открытым и неясным, как именно взаимосвязаны тело и сознание, рефлекторно-физиологические и психические явления. Грань между ними Шеррингтон проводил там, где начинается явление приобретения навыков; будь то у животных или человека, навык всегда возникает в процессе сознательного действия; рефлекторное поведение не наблюдаемо в процессе сознательного акта никогда. Навык всегда приобретенное поведение; рефлекторное поведение всегда врожденное. Навык не следует смешивать с рефлекторными действиями". Хотя «разумность» и «сознание», по Шеррингтону, налицо в восходящей лестнице животных, они достигают полноты лишь у человека. Все написанное Шеррингтоном в этом плане о психике человека не представляет научной ценности. Яовольно естественно, что при таких предпосылках Шеррингтон, посетив в 1912 г. лабораторию И.П. Павлова, весьма сдержанно оценил перспективы учения о физиологическом и рефлекторном механизме благоприобретенных, прижизненных навыков об условных рефлексах. Он предупредил И.П. Павлова, что условные рефлексы не будут иметь успеха в Англии"'. Все это ограничение прав и притязаний физиологии областью явлений, не затрагивающих «души» и «ума», было данью английскому консерватизму и некоторым компромиссом с религиозно-идеалистическим кругом идей. Но все-таки пророчество не оправдалось: сам И.П. Павлов в противовес скептицизму Шеррингтона отметил в 1935 г., что «условные рефлексы имели особенный успех именно в Англии. Именно там условные рефлексы введены в преподавание в средней школе»". Именно в вопросе о неврожденных рефлексах И.П. Павлов сделал гигантский шаг вперед сравнительно с дуалистом Шеррингтоном, закрывшим доступ физиологу к тайнам «ума» даже животных, не только человека. Высшими достижениями 2~ Там же, с. 266. ~' См.: Там же, с. 366. м' См.: Ай рапетъянц Э., Батуев А. Великий труд Ч.С. Шеррингтона (Предисловие) // Шеррингтон Ч. Интегративная деятельность нервной системы. Л., 1969, с. 15. 2т [Среда 06.02.1935] // Павловские среды. Протоколы и стенограммы физиологических бесед. Т. И1. М. ‒ Л., 1949, с. 73. 
Глава 4. Тормозная доминанта 155 на пути дальнейшей разработки теории рефлекса стали два обобщающих научных понятия ‒ условный рефлекс и доминанта. Их создателями были И.П. Павлов и А.А. Ухтомский. Но об учении И.П. Павлова об условных рефлексах здесь подробно говорить невозможно. Эта великая научная теория, детально разработанная сотрудниками и последователями И.П. Павлова, широко известна. Несмотря на все попытки объявить ее потенциал ныне исчерпанным, она продолжает оказывать на подлинную физиологическую и психологическую науку и на мировоззрение стойкое воздействие. Она олицетворяет безоговорочный материализм и детерминизм в науке о работе мозга, в которую с других концов просачивается так много наукообразной невнятицы и неумности, так много нежелания ясно мыслить о самом сложном, что создала природа, наконец, так много просто философской недоученности при любой степени знания анатомии, химизмов и электрофизиологии мозга. Короче, теория И.П. Павлова удовлетворяет высшему со времен декарта критерию истины ‒ ясности. По крайней мере это можно утверждать о многих из ее основных положений и результатов. И.П. Павлов разрушил представление о всегда врожденных и постоянных рефлексах как заданной навсегда «пачке». Если для безусловного рефлекса и существует обязательная конечная «рефлексогенная зона» (так, раздражение вкусовых рецепторов в полости рта всегда вызывает слюноотделение), то, оказалось, этот же рефлекс можно вызывать и раздражением каких угодно других «условных» рецепторов и рецептивных полей. Требуется лишь, чтобы это раздражение входило в общий временной комплекс с раздражением обязательной «рефлексогенной зоны». Вырвем его из этого соседства во времени и оно понемногу перестанет вызывать данный рефлекторный эффект (например, слюноотделение). С другой стороны, даже совершенно одинаковым раздражением того же самого рецептора можно вызывать сколь угодно различные рефлекторные дуги в зависимости от того, в какой комбинации и последовательности с другими оно выступает. Все эти превращения рефлекторных дуг И.П. Павлов связывал с деятельностью коры головного мозга (в дальнейшем было показано, что в некоторой мере они могут осуществляться и нижележащими отделами). Тем самым среднее звено в рефлекторной дуге оказалось в известном смысле эквивалентным функционированию коры мозга, этого сложнейшего образования совокупной центральной нервной системы. Нет такой точки в коре, которая в принципе не могла бы оказаться в функциональной связи с любой другой точкой, которая не находилась бы в данный момент в связи со многими точками, это доказали экспериментальные физиологические исследования условных рефлексов. К тому же выводу о цельности, об интегральной работе мозга как среднего звена всякой рефлекторной дуги вело и открытие И.П. Павловым явлений иррадиации и концентрации нервного процесса возбуждения в головном мозгу. Сначала он имеет неудержимую тенденцию распространиться со всей мыслимой широтой, в частности охватить всю кору, затем эта тенденция встречается с обратной ‒ стянуться и сжаться до минимального очага. Обе тенденции находятся в связи и противоборстве между собой. Ход рефлекса и в его сенсорной и в моторной части всякий раз 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» находится в зависимости от состояния этой борьбы за распространение коркового процесса на все целое или его локализацию. Как видим, учение И.П. Павлова о рефлексах есть одновременно учение о координирующей и интегративной работе всей центральной нервной системы, всего мозга, всей коры. Кстати, может быть, именно этот акцент в значительной степени отклонил внимание И.П. Павлова и почти всей его школы от механизмов безусловных рефлексов. Последние имеют подчас подкорковую природу и известную физиологическую автономию. Лишь позже А.Д. Слоним и другие представители этой школы принялись углубленно изучать инстинкты, сумев в отличие от этологов глубоко связать протекание этих наследственно врожденных и прижизненно приобретенных, т.е. условных, рефлексов. И все же при всей интегративности подхода И.П. Павлова и его учеников K рефлекторным функциям коры головного мозга ее работа выглядит мозаично. В каждый данный момент кора мозга мозаика центров возбужденных и заторможенных. Тем самым поведение организма Все-таки в известном смысле огромное множество в какой-то мере отдельных рефлекторных дуг. Как выразился один из учеников И.П. Павлова, перед нами рассыпанные колесики из часового механизма, мы знаем каждое из них, но мы еще не знаем, как собираются из них часы и как часы идут. Учение А.А. Ухтомского о доминанте в большой степени восходит к упомянутым идеям Шеррингтона. Он сам писал: «Моя физиологическая мысль в значительной степени воспитана Шеррингтоном»". Это воздействие выразилось прежде всего в попытке как раз продолжить уяснение механизма объединения, централизации в царстве рефлексов. Мировоззрение этого выдающегося физиолога, А.А. Ухтомского, в отличие от И.П. Павлова не характеризовалось законченным атеизмом и материализмом. Оно глубоко материалистично в основе, но несет и сложное противоречивое наследие. Вероятно, с этим надо связать незавершенность великого замысла, как представляется мне справедливым, определить нынешнее состояние учения о доминанте. Но это прозрение А.А. Ухтомского было столь гениально, что, думается, оно надолго осенит движение вперед на одном из главных направлений физиологической науки. Поэтому я буду описывать принцип доминанты и как адепт, и как критик: из ero анализа должна проистекать необходимость следующего шага. А этот следующий шаг и есть вторжение в нашу магистральную проблему ‒ генезис второй сигнальной системы. III. Доминанта Ныне подчас подчеркивают, что явление доминанты первым заметил не А.А. Ухтомский, а в 1881 г. Н.Е. Введенский, в 1903 г. ‒ И.П. Павлов, в 1906 г.— Ч. Шеррингтон, а сам А.А. Ухтомский — в 1904 или даже в 1911 г. Но дело не в наблюдении и констатации факта, а в формулировании закономерности или принципа и в создании теории. Идея доминанты была изложена А.А. Ухтомским в 1923 г. в " Ухтомский А.А. Яоминанта и интегральный образ // Ухтомский А.А. Собрание сочинений. Т. I. Л., 1950, с. 194.  157 Глава 4. Тормозная доминанта 29 См.: Чукичев И.П. О единстве теоретических позиций И.П. Павлова, Н.E. Введенского, А.А. Ухтомского. М., 1956; Голиков Н.В. Значение концепций Н.Е. Введенского и А.А. Ухтомского для развития учения И.П Павлова о высшей нервной деятельности // Вестник ЛГУ. Л., 1949, Nol0; Русинов В.С. Учение Н.E. Введенского ‒ А.А. Ухтомского о торможении и его связь с учением И.П. Павлова //)Курнал высшей нервной деятельности имени И.П. Павлова. М., 1955, т. Ч, вып. 3. з» Ухтомский A.А. 06 условно-отражательном действии // Ухтомский А.А. Собрание сочинениЙ. 7. Ч. Л., 1954, с. 224. работе «Доминанта как рабочий принцип нервных центров»". Это было почти сразу после смерти его учителя Н.Е. Введенского (1922 г.), хотя, согласно воспоминаниям А.А. Ухтомского, он стал излагать студентам идею доминанты приблизительно в 1920 ‒ 1921 гг. Термин «доминанта» заимствован им у философа P. Авенариуса"'. Впрочем, как мы только что видели, и термин «доминирование» в прямо относящемся сюда смысле, и содержание концепции уходят корнями в наследие Шеррингтона и еще более Введенского. При этом, однако, сам А.А. Ухтомский долгое время преувеличивал расхождение своей концепции со взглядами учителя, т.е. Н.Е. Введенского, как и с направлением И.П. Павлова. Лишь потом ero озарило сознание, что его учение о доминанте поистине вытекает из представлений Введенского, в том числе о пессимуме, парабиозе и истериозисе. И еще позже убедился он, что многое в его принципе доминанты гармонически сочетается и рационально размежевывается с павловскими условными рефлексами". Впрочем, как увидим, в вопросе о торможении осталось глубокое расхождение. На рецепторные поля организма, Hà ero рецепторы внешней среды (экстерорецепторы) и своей собственной внутренней среды (интерорецепторы, а также рецепторы собственных движений проприорецепторы) воздействует в каждый данный момент великое множество разных раздражающих агентов. Ведь среда постоянно меняется то медленно, то быстро, мало того, бодрствующий организм сам ускоряет и разнообразит смену принимаемых раздражений своей неугомонной активностью, движениями, «подставляясь» под новые и новые агенты. Физиолог должен примирить это с тем фактом, что в каждый момент наблюдается в общем один какой-то ответ, одна деятельность или даже одно движение, а не великое множество условных и безусловных рефлексов по числу атакующих раздражении. Рефлексы бы сталкивались между собой и в полном смысле взорвали бы организм в первый же миг его существования. Отсюда вслед за Шеррингтоном мысль А.А. Ухтомского: «Все разнообразнее и обильнее сказывающаяся взаимная зависимость между объемом рецепции животного и его образом поведения не допускает более старого представления об организме как о пачке независимых друг от друга рефлекторных дуг»". Нет, оказывается, рефлексы работают под лозунгом «все за одного, один за всех». А.А. Ухтомский в работе «Парабиоз и доминанта»'" пояснил это с помощью терминов и образов, заимствованных из технической механики. Во всякой полносвязной системе, в том числе в машине, составляющие ее твердые тела части, детали так сочленены между собой, что оказываются исключенными все движения, кроме одного. В направлении этой единственной оставшейся «степени свободы» разряжается приложенная энергия и совершается работа. В технических механизмах сама форма сопри- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы иалеопсихологии) э касающихся поверхностей тормозит движения во всех других направлениях, кроме одного. Но в организмах полносвязность скелетно-мышечных систем обеспечивается отнюдь не формой поверхностей твердых тел, нет, здесь преобладают сочленения о двух или даже о трех степенях свободы. Кисть руки относительно туловища обладает семью степенями свободы, т.е. практически ее перемещения относительно туловища ограничены только длиной костей, в основном она как бы не имеет связи с ним. По подсчету О. Фишера, учитывая возможные перемещения между корпусом, головой и конечностями, мы находим в нашем теле не менее 107 степеней свободы"'. И это не считая движений лица и движений внутри корпуса. В скелете же, освобожденном от мягких частей, число возможных перемещений еще больше. Это значит, продолжает Ухтомский, что тело и скелет не представляют собой механизма: ведь механизм характеризуется одной степенью свободы, т.е. сохранением воэможности лишь для одного движения (или немногих) при исключении, иначе ‒ торможении множества других движений. Значит, в живом теле потенциально заключено очень много механизмов. Всякий отдельный сустав тела способен образовать столько механизмов, сколько в нем степеней свободы, но он не образует ни одного из этих механизмов, пока все степени свободы открыты одинаково. Благодаря тому, по словам А.А. Ухтомского, что механизмы в живом теле осуществляются не раз навсегда пригнанной формой сочленений (как в технических механизмах), но подвижным распределением мышечных тяг и сопротивлений, приобретается то замечательное обстоятельство, что живое тело представляет собой не единую, раз навсегда определенную машину, но множество переменных машин, которые могут калейдоскопически сменять друг друга, используя одни и те же сочленения и лишь градуируя иннервацию работающих мышц. Тело представляет собой множество сменяющих друг друга машин, своевременно и пластически приспосабливающих его к условиям момента, однако лишь если в каждый отдельный момент имеется одна определенная степень свободы и энергия направляется на выполнение одной очередной работы. Это значит, что все остальные должны быть в этот момент исключены, устранены, заторможены. Следовательно, половина дела или даже наибольшая половина торможение. Уже даже в простейших технических приборах, говорит Ухтомский, осуществление механизма предполагает устранение (торможение) множества возможных перемещений ради сохранения немногих или одного. Тем более в теле животного механизмы осуществляются настолько, насколько устраняются (тормозятся) множества движений ради использования немногих степеней свободы или, еще лучше, одной степени свободы". Здесь мысль А.А. Ухтомского достигает кульминационной точки, критического рубежа. Не вытекает ли из этого рассуждения, что физиолог должен обратить главное внимание на это количественно господствующее явление, торможение, и допустить, что оно поглощает подавляющую массу рабочей энергии организма? Но з' Fi'scher О, 1(inematik organischer Gejenke. Braunschweig, 1907, $. 127. з~ См.: Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта // Ухтомский А.А. Там же. Т. I., Л., 1950, с. 233 ‒ 236.  159 Глава 4. Тормозная доминанта зз Там же, с. 236. '4Там же, с. 238 "Ухтомский А.А. Доминанта как рабочий принцип нервных центров // Ухтомский А.А. Там же, с. 167. А.А. Ухтомский отказывается от этого логичного шага. Он пишет: «В нашем теле исключение движений, необходимое для образования механизмов, достигается, как мы видели, активным вмешательством мышц, и уже это делает тем более очевидным, что формирование полносвязных систем в нашем теле само по себе требует затраты энергии на работу торможения рядом с энергией, идущей, собственно, на рабочий эффект очередного механизма. И здесь также может быть речь лишь о том, чтобы формирование механизмов было по возможности экономнее в том смысле, чтобы устранение движений обходилось как можно дешевле, а наибольшая часть разряжающейся энергии шла на динамический эффект»". Вот тут и возникает возражение. Откуда вытекает этот принцип экономии, почему торможение должно обходиться «дешевле»? Вся предшествовавшая логика могла привести к обратному предположению: раз надо затормозить п степеней свободы и оставить одну, значит, и расход энергии мог бы относиться как и: 1, а может быть, и как пх: 1, если допустить, что энергетический коэффициент торможения вообще в х раз больше динамического эффекта. Яаже в этом последнем допущении нет ничего биологически абсурдного, ибо, как показал автор, затрата эта все равно вкладывается в формирование данного биологически необходимого механизма и в обеспечение его эффекта, а не идет на какие-то побочные цели. А.А. Ухтомский исходит из недоказанного постулата экономии затрат на предпосылку действия, тогда как сомнительно вообще высчитывать, что дороже, что дешевле, если все идет в общее дело. А.А. Ухтомский критикует физиолога А. Хилла за его расчеты, из которых необходимо следовал вывод, что «мышца, играющая роль всего лишь задержки, т.е. использующая свой механический потенциал для "статической работы", действует с громадным перерасходом энергии...»". Это представляется ему невозможным. В другой работе ‒ «Доминанта как рабочий принцип нервных центро⻠— сам А.А. Ухтомский подошел было к гипотезе, что, может быть, на совокупность центров, подлежащих сейчас торможению, падают импульсы не такие, какие нужны для положительной работы тех же центров, а именно для торможения падают усиленные или учащенные импульсы, а для положительной работы — редкие и умеренные. Однако он отверг эту гипотезу (хоть она в немалой мере соответствовала бы нейрофизиологическим представлениям Н.Е. Введенского) с той же «экономической» мотивировкой: предположить это, пишет он, «значило бы допустить, что работа нервного механизма рассчитана на невероятно расточительную трату энергии»". Какой недостаточный аргумент! Сколько фактов свидетельствует о расточительности живой природы. Здесь сравнение с технической механикой твердых тел завело слишком далеко. А.А. Ухтомский как бы чувствовал зыбкость почвы в этом вопросе, снова и снова возвращался к нему. Однажды он попробовал разграничить расходы энергии на проводящих нервных путях и в исполнительных мышечных органах. Он готов уже до- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» пустить, что торможение на проводящих путях обходится дороже, чем проведение возбуждения, но утверждает, что для общего энергетического баланса это малосущественно, ибо подавляющая часть энергии расходуется на рабочие, исполнительные органы. «Энергетическое хозяйство организма в целом заинтересовано преимущественно в экономном расходовании потенциалов станций назначения мышц. Повидимому, некоторая неэкономность работы допускается в нервной сети ради того, чтобы оградить мускулатуру от неэкономной траты»". Все это имеет характер не эмпирический, а априорный: ведь никто еще не отделил настолько работу, выполняемую нервными окончаниями в мышце, от работы мышцы. Так определился выбор направления мысли А.А. Ухтомского. Хотя положительную работу и сопряженное с нею торможение всех ненужных в данное время рабочих возможностей организма он всегда рассматривал как две половины принципа доминанты, две равноправные стороны единого акта и хотя вторую половину, торможение, он рассматривал не как бездействие, а как специфическую и очень важную работу, на деле он уделял главное внимание первой половине. Сопряженное торможение осталось в системе А.А. Ухтомского на заднем плане. Однако изредка в его словах звучит предвидение, что будущая наука переменит это соотношение, Так, из одной его неопубликованной работы Ю.М. Уфлянд цитирует такие вещие слова: «Будущее более конкретное и содержательное понимание доминанты и ее законов будет почерпнуто более всего именно из познания тех изменений, которые ею вносятся в течение прочих реакций в теле»". Это будущее еще только наступает. Каково же наличное «менее конкретное и содержательное» понимание доминанты и ее законов? А.А. Ухтомский нашел удивительно глубокое и простое физиологическое построение. Мозговой очаг единственной степени свободы, открывающейся в данный момент, сам и тормозит все остальные степени свободы, так как оттягивает на себя от соответствующих центров направляющееся к ним нервное возбуждение. Вот почему все поступающие раздражения, которые должны были бы вызывать одновременно множество всяческих рефлексов, не взрывают организм, а содействуют эффекту одной рефлекторной дуги, в данный момент господствующей, доминирующей, т.е. экспроприирующей все прочие возможные. Почему доминирует именно она? Это подготавливается предшествующей «историей» данных нервных центров, например накоплением интероцептивных или гормональных, химических сигналов о готовности какого-то биологического акта, о его неотложности; в условиях эксперимента доминанта может быть подготовлена прямым воздействием слабого электрического тока или, скажем, стрихнина на нервные центры. Доминантная группа нервных центров (в большинстве случаев неправильно говорить об одном центре: выражения '~ Ухтомский А.А. О доминанте [Из предисловия к: Перепель И.А. Психоанализ и физиологическая теория поведения. Наброски к физиологическому анализу неврозов. Л., издание автора, 1928] // Ухтомский А.А. Там же, с. 318. з' Уфлянд Ю.М. [Из выступления на общей дискуссии по докладам первого заседания] Механизмы доминанты. Материалы симпозиума (27 ‒ 28 декабря ! 965 г. ), посвященного 90-летию академика А.А. Ухтомского. Л., 1967, с. 51.  161 Глава 4. Тормоэная доминанта '~ См.: Голиков Н.В. Важнейшие проблемы, поднятые А.А. Ухтомским, и их значение для современной физиологии // Академик А.А. Ухтомский. К 90-летию со дня рождения. [Совместное торжественное заседание Отделения физиологических наук АН СССР Физиологического института им. А.А. Ухтомского и биологического факультета ЛГУ, Всесоюзного и Ленинградского обществ физиологов, Ленинградского общества естествоиспытателей) M. ‒ Л., 1965, с. 36. '» Последний положен в основу части опытов в исследовании В.С. Русинова (См.: Русинов В.С. Доминанта. Электрофизиологические исследования. M., 1969). ЬЗак 4120 центр или очаг доминанты служат лишь условным сокращением для обозначения «констелляции» взаимосвязанных в данный момент систем на всех этажах ‒ корковом, подкорковом, в автономной и симпатической нервной организации, в механизме гуморальной регуляции) характеризуется: 1) высокой возбудимостью, 2) способностью стойко удерживать свое возбуждение, 3) суммировать в себе возбуждение от вновь и вновь приходящих нервных импульсов. А.А. Ухтомский придавал большое значение четвертому признаку — инертности этих свойств в доминирующей группе нервных центров: доминанта «настаивает на своем». Доминанта — явление более или менее длительное, поэтому школа А.А. Ухтомского в быстро преходящих рефлексах не усматривает состояния доминанты". Но доминанта всегда временна. Ее купирует либо полное завершение биологического акта, либо прекращение по другим причинам ее подкрепления адекватным раздражителем, либо подавляющая ее конкуренция со стороны подготовившейся (или подготовленной экспериментатором) более мощной группы центров. К еще одной причине торможения доминанты мы вернемся ниже. В качестве наиболее наглядных примеров доминанты физиологи обычно указывают на такие акты, сложные рефлексы, которые от начала до завершения требуют известного промежутка времени. Таковы дефекация, мочеиспускание, еда, родовой акт, половой акт. Пока совершается такой цепной рефлекс, животное как бы приковано им, оно слабо реагирует или вовсе не реагирует обычными рефлексами на изменения внешней обстановки. А.А. Ухтомский любил повторять, что он впервые обнаружил явление, позже названное доминантой, когда приготовленная для лекционной демонстрации кошка на раздражение двигательных центров вместо ожидаемого двигательного рефлекса ответила рефлексом дефекации. То же самое установил он на акте глотания". Раздражения, которые по своей природе должны были бы вызывать строго определенный рефлекс, лишь усиливают протекающий в это время или подготовленный совсем иной рефлекс, тогда как нормально вызываемый ими рефлекс даже вовсе не возникает. В качестве классического примера приводят также опыт Ю.M. Уфлянда: у лягушки-самца весной очень сильна доминанта «обнимательного рефлекса», служащего для удерживания самки передними лапками, и тогда электрическое раздражение задних лапок вызывает не обычное отдергивание их, но только усиление этого обхватывающего движения передних конечностей. Однако А.А. Ухтомский трактовал доминанту не как сумму примеров, а как универсальный принцип работы нервных центров, иначе говоря, как общий закон межцентральных отношений в живом организме. Надо заметить, что для такого широчайшего обобщения в немалой мере служили ему наблюдения над психической 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» жизнью человека. Мы встречаем у него много примеров из классической художественной литературы, обобщений опыта, педагогических и психологических знаний. Установка личности, внимание, абстракция, идеал, настроение ‒ все это призвано иллюстрировать принцип доминанты. И.П. Павлов не столь легко переносил на человека обобщения, сделанные на животных. Конечно, они оба исходили из замысла И.М. Сеченова найти общие для хладнокровных и теплокровных, для животных и человека, для бессознательного и сознательного в поведении человека физиологические механизмы. Но насколько И.П. Павлов с осторожностью на деле избегал человека, а если уж занимался им то предпочтительно больным, т.е. человеком в его регрессии и диссоциации, настолько А.А. Ухтомский свободно и охотно переходил от физиологии животных к высшим духовным действиям и свойствам людей. Впрочем он отличался от И.П. Павлова и столь же прямым ходом (вслед за Н.Е. Введенским) от цельного организма животного к изолированному нерву, к отдельному волокну нервной системы. Вовлекает он в поле зрения и одноклеточных«О. В широком смысле принципу доминанты подчиняются и рефлексы спинного мозга, и рефлексы мозгового ствола и условные рефлексы, и процессы ассоциации, и те интегральные образы, в которых человек воспринимает окружающую среду. На всех уровнях А.А. Ухтомский обосновывал теорию доминанты как общего принципа нервной деятельности, не менее важного, чем сам принцип рефлекса. Но в теории доминанты при всей ее научной привлекательности есть роковое неустранимое слабое место. Доминанта суммирует в себе возбуждения от разнообразных приходящих импульсов. Она останавливает все деятельности, какие возможно, без нарушения неотложных жизненных функций, чтобы самой овладевать возбуждающей их энергией, она накапливает в себе возбуждение, идущее в центральную нервную систему со всех рецептивных точек периферии. Бесконечно ли, неограниченно ли число этих нервных возбуждений, которые доминанта может в себе суммировать? Логика требовала бы положительного ответа. Но действительность решительно опровергает это. Идея суммирования возбуждения восходит к представлениям об «общем пути» и «общем конечном пути», разработанным Ч. Шеррингтоном. Тут есть и анатомическая сторона слияние разных периферических импульсов на ограниченных центральных проводящих путях и на тесных конечных эффекторных путях, но есть и чисто функциональная общая природа нервных волн, или импульсов, делает возможным их объединение и скопление. Н.Е. Введенский рассмотрел все это пристальнее и выдвинул представление о пессимуме ‒ такой силе и частоте раздражений, которая превращает возбуждение нерва или нервного центра в торможение. На базе такого состояния нервного субстрата возникает функциональное явление парабиоза: стойкого, неколеблющегося возбуждения, когда ткань утрачивает проводимость, следовательно, приобретает признаки торможения. Но ведь тем самым доминанта, стойко суммируя возбуждения, должна оказаться вовсе не действенным созвездием центров, а, напротив, наиболее глубоко затормо- 4«См.: Ухтомский А.А. Университетская школа физиологов в Ленинграде за 20 лет советской жизни // Ухтомский А.А. Там же. Т. Ч. Л., 1954, с. 196.  163 Глава 4. Тормозная доминанта " Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта... С. 286 (курсив А. Ухтомского. ‒ Ред.). женным. Как ученик Н.E. Введенского, А.А. Ухтомский не мог не усмотреть этой неумолимой логики, этого грозного препятствия, возникающего на пути его представления о доминанте. Приведу два отрывка из его работ «Парабиоз и доминанта» и «Яоминанта как фактор поведения». «Яо сих пор мы говорили о торможениях, сопряженных с течением доминанты, одновременных с возбуждениями в доминирующем центре. Надо сказать о торможении, предостерегающем ~подстерегающем. ‒ Б.П.) доминанту на ее собственном пути развития. Все изложенное ... о парабиозе приучило читателя к мысли, что суммирование и накопление возбуждения в физиологическом приборе носит в себе уже все элементы к тому, чтобы в следующий за тем момент времени в том же приборе наступило торможение. Нет необходимости в том, чтобы на доминантном пути произошел конфликт возбуждений с возбуждениями, привходящими со стороны других путей. На своем собственном пути возбуждения, доведенные до кульминации, приведут к торможению под влиянием тех же самых факторов, которые перед тем производили суммирование. Чуть-чуть учащенные или усиленные волны при одном и том же функциональном состоянии центрального прибора переведут его возбуждение в торможение. И при одних и тех же частотах и силах приходящих волн малейшее изменение в состоянии функциональной подвижности прибора переведет его былую экзальтацию в торможение. Нужна весьма тонкая регуляция силы и последовательности возбуждающих импульсов, с одной стороны, и функционального состояния прибора — с другой, если хотят поддерживать определенную доминанту и определенную направленность действия в механизме на одной и той же высоте. Иначе доминанта как известная односторонность действия сама в себе носит свой конец~4) ° В другой раз о том же самом. «Яля нашей лаборатории процесс возбуждения самым интимным и непосредственным образом связан с процессом торможения, т.е. один и тот же рефлекс, протекающий на наших глазах при тех же раздражениях, только несколько учащенных или усиленных, а также при изменившихся условиях лабильности в центрах, может перейти в явления тормоза в этих же самых центрах. Это то, что носит название "физиологического пессимума", исходя из которого Введенский развивал теорию парабиоза. С этой точки зрения нужно ожидать, что возбуждение в доминантном очаге, перешагнув через известный максимум, тем самым предопределено перейти в свою противоположность, т.е. затормозиться. Значит, если вы хотите поддерживать определенный вектор поведения, определенную деятельность на одной и той же ступени, вы должны все время в высшей степени тонко учитывать изменяющуюся конъюнктуру в раздражителях и в центрах, степень возбудимости доминирующего центра, отношение ее к возбудимости соседних центров, отсюда возможность или невозможность выявления доминантных очагов и, соответственно с этим, рассчитывать частоты и силы тех раздражений, которые продолжают вноситься в центры. Если вы хотите поддерживать один и тот же вектор на одной и той же высоте, нужно все время, я бы выразился, воспитывать дан- 
164 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ную доминанту, тщательным образом обихаживать ее, следить за тем, чтобы она не перевозбуждалась, не перешагнула известной величины, а все время соответствовала бы текущим условиям в центрах, с одной стороны, и в окружающей обстановке с другой»42 Как видим, в поисках выхода из получающегося тупика Ухтомский переносит вопрос в практическую, воспитательную плоскость: «если вы хотите», как искусственно поддерживать доминанту. Здесь физиолог, изучающий саморегуляцию организма животных, перевоплощается в некоего тренера. Вероятно, он имеет в виду даже преимущественно воспитание доминанты у человека. Но нам интересна сама физиологическая констатация: доминанте неминуемо грозит гибель от притока дальнейших возбуждений, а так как она сама и привлекает их, значит, ей «предопределено» самозатормозиться ‒ она «сама носит в себе свой конец». Где же этот рубеж? Ответы А.А. Ухтомского не содержат определенности: «перешагнув через известный максимум», «не перешагнула известной величины», «чуть-чуть». Вводится обязывающее понятие «кульминация» возбуждений, необходимо приводящая к торможению. Отсюда следует сделать вывод, что доминанта налицо только на нижележащем уровне, до кульминации, т.е. когда отнюдь не все возбуждения, идущие от чувствующих нервных окончаний, суммируются в одном центре. Не противоречит ли это самой схеме доминанты? Остается ведь единственно возможное умозаключение, что, если доминанта полностью удовлетворяет своему определению, возбуждение предопределено перейти в свою противоположность, в торможение, а доминанта исчезнуть. А.А. Ухтомский приложил огромные усилия мысли, спасая свою идею доминанты от этого замкнутого круга. Тут надо отметить не только вот эту попытку соскользнуть на почву нестрогих рекомендаций воспитателю доминанты, не идущих к объективному анализу самого биологического механизма. Отступление с боями от универсальности доминанты можно подметить и по важным другим направлениям. Это, в частности, введение понятия созревания или формирования доминанты. Мы с удивлением узнаем, что доминанта, собственно, является доминантой не когда она сформировалась, а лишь пока она формируется, не когда созрела, а пока созревает. Только поначалу, только в ранней стадии формирования доминанта как очаг, вернее, констелляция центров повышенного возбуждения первая отвечает на диффузную иррадиацию всяческих импульсов возбуждения, захватывает их. Только на этом этапе начального генерализованного возбуждения происходит рекрутирование избыточных, не необходимых, ненужных импульсов и групп нервных клеток доминантной констелляцией центров. Тут доминанта «настаивает на своем», но «в следующий же момент своей жизни» (дабы не перевозбудиться и не впасть в парабиоз и торможение) она переходит к выключению ненужных участников, переходит от диффузной отзывчивости на любой раздражитель к избирательному реагированию только на адекватные раздражения, создавшие ее. Это, оказывается, и «~ Ухтомский А.А. Яоминанта как фактор поведения // Ухтомский А.А. Там же, Т. I. Л., 1950, с. 313 ‒ 314 (курсив А. Ухтомского. — Ред.).  165 Глава 4. Тормозная доминанта "Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта... С. 283 (курсив А. Ухтомского. ‒ Ред.) ср.: Голиков H.Â. Там же, с. 34 — 35. См.: Ухтомский А.А. Параоиоз и доминанта... С. 286 — 287. есть созревание доминанты. Теперь, когда она созрела, «из множества новых, "не идущих к делу" подкрепляющих впечатлений... происходит подбор и отметка "пригодного", "нужного", "имеющего непосредственную связь "»4'. Но тем самым возрождается исходный вопрос: а куда направляются «ненужные» раздражения? Почему надо было иллюстрировать принцип доминанты примерами с дефекацией и глотанием, если они вовсе не характеризуют механизм созревшей, сложившейся доминанты, а лишь созревающей и складывающейся? Наконец, чем же такой механизм отличается от механизма, исследованного И.П. Павловым, где, с активными в настоящий момент центрами, например пищевыми, после преодоления начальной иррадиации возбуждающих факторов нормально вступают в связь только адекватные, «идущие к делу» раздражения? Вот другое направление отступления от универсальности доминанты. В заключении к работе «Парабиоз и доминанта» Ухтомский предлагает схему, где он допускает три разных принципа, расположив их по степени удаления от уровня покоя организма в зависимости от силы раздражения. Вблизи оси покоя, т.е. при слабейших раздражениях, действует принцип Икскюля: возбуждение направляется к наиболее покоящемуся центру. Это реакции, противоположные принципу доминанты. Вдали от оси покоя, т.е. при сильнейших раздражениях, действуют реакции по принципу Геринга ‒ Брейера": возбуждение, «близкое к кульминации», раздражениями не увеличивается, а, напротив, останавливается и переводится в обратные, противоположные реакции. Этот принцип опять-таки противоречит принципу доминанты. И только между обеими крайностями лежит зона, где принцип доминанты Ухтомского выполняется. Это развитие возбуждения, на полном ходу реакции, когда оно направляется к центру, в данный момент наиболее деятельному, т.е. когда раздражения подкрепляют имеющуюся реакцию. Широка ли эта средняя зона, не очень близкая к оси покоя и не очень удаленная от нее? Автор не разъясняет этого, но логика вещей заставляет считать, что она узка сравнительно с обеими другими . Таким образом, область действия принципа доминанты и этим рассуждением крайне ограничивается. Может показаться, что в этом случае нет отступления именно перед неизбежностью для доминанты «перейти в свою противоположность, т.е. затормозиться». Но на деле, как станет очевидно ниже, именно этот самый призрак воплощен здесь в принципе Геринга ‒ Брейера. Возбуждение, приближающееся к кульминации, несет смерть доминанте, хотя ее природа как раз побуждает ее идти к кульминации. Еще одна линия обороны: Ухтомскому представлялось, что он спасет доминанту от этого неминуемого самоубийства, если строго разделит понятия «сила (степень) возбуждения» и «накопление (суммирование) возбуждения». Вот характерные отрывки на эту тему из работы «О состоянии возбуждения в доминанте» (1926 г.). «Здесь я в особенности подчеркну значение третьего пункта в предотвращение неосторожного приписывания доминанте "сильного", а тем более "чрезмерно силь- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ного" возбуждения. Отнюдь не в том дело, чтобы возбуждение в центре было заранее велико, ибо, если оно заранее велико, это может вредить образованию в нем доминанты в силу указания Введенского, что возбуждение, близкое к кульминации, легко переводится в pessimum добавочными раздражениями, и тогда доминанта не будет образовываться, а будет, напротив, гаситься новыми доносящимися до нее импульсами. Дело именно в том, чтобы за время самого действия дальней иррадиации центр оказывал способность [? Б.П.] усиливать по ее поводу свое возбуждение, копить и суммировать его». «Со своей стороны я всегда остерегался от приписывания доминанте сильного возбуждения и, надеюсь, нигде не дал повода для этого. Повод мог дать М.И. Виноградов [ученик Ухтомского. ‒ Б.П.], который вопреки моим предупреждениям говорил о доминанте как о сильном возбуждении4'. Когда он писал свою работу, я говорил ему, что доминанта утеряла бы для меня весь интерес, если бы дело сводилось к элементарной разнице в силе "субдоминантных" и "доминантных" возбуждений; и я предупреждал также, что, не допуская со своей стороны лабораторного деспотизма, я оставляю за собою протест в печати». «Подчеркиваю, что не сила возбуждения в центре в момент доносящегося к нему случайного импульса, а именно способность [? ‒ Б.П.] усиливать (копить) свое возбуждение по поводу случайного импульса — вот что делает центр доминантным»~. Вдумаемся в эти настойчивые разъяснения. Их направляет все тот же грозный призрак: угашение доминанты, торможение, подстерегающие ее, как только возбуждение в этом доминантном центре обретет силу, достигнет высокой степени. Вот этой угрозы и не охватывал взгляд М.И. Виноградова. Поскольку его прямой темой было лишь образование доминанты, а не состояние и развитие доминанты, профессор был прав, указывая, что в этот момент «заранее», т.е. в момент возникновения доминанты, дело не в сильном возбуждении центра, а в некоей (не объясняемой им далее) «способности» усиливать (копить) свое возбуждение. Да, в этой начальной фазе доминантный центр проявляет своего рода «голод», «ненасытность» к разнообразнейшим, идущим оттуда и отсюда раздражениям. Однако это различение лишь возвращает нас к уже рассмотренной логической трудности: в созревшей, сформировавшейся доминанте налицо все-таки не только способность центра усиливать (копить) свое возбуждение, но тем самым налицо усилившееся, усиленное возбуждение, а вместе с ним и неминуемо наступающее превращение возбуждения в торможение. Никуда не скрыться от этой трагической перспективы от неумолимой внутренней логики принципа доминанты. А.А. Ухтомский все время пытался отбиться и укрыться от нее. Это отчасти относится и к трактовке им понятия «парабиоз». Вот любопытное примечание от редакции при посмертной публикации нескольких его «' См.: Виноградов М.И. К условиям образования доминанты // Русский физиологический журнал им. И.М. Сеченова. Пг., 1923, вып. VI. 4«Ухтомский А.А. О состоянии возбуждения в доминанте // Ухтомский А.А. Там же, с. 211 (курсив А. Ухтомского. ‒ Ред.).  167 Глава 4. Тормозная доминанта «'Ухтомский А.А. Усвоение ритма в свете учения о парабиозе // Сеченов И.М., Павлов И.П., Введенский Н.E. Физиология нервной системы. Избранные труды. М., 1952, вып. II, с. 484 (Примечание). 45 См.: Голиков Н.В. Там же, с. 36. статей: «В некоторых статьях, относящихся к 30-м годам, А.А. Ухтомский дал повод к распространению представлении о парабиозе как о состоянии "чрезмерного возбуждения" или "перевозбуждения". В последние годы своей жизни он настойчиво боролся с таким представлением, усматривая вместе с Введенским в парабиозе состояние своеобразного возбуждения ‒ местного, стойкого и неколебательного характера»4'. Разумеется, это разграничение вполне оправданно, но остается впечатление, что в слишком настойчивом противопоставлении количественного критерия возбуждения его данному качественному своеобразию отдаленно проявляется стремление избавиться все от той же дилеммы: ведь «перевозбуждение», влекущее в парабиоз, это и есть роковое предопределение доминанты. Учтя все сделанные ограничения, мы видим, что доминанта утратила свою универсальность, напротив, шаг за шагом сводится все к более узкому диапазону явлений. Перед этой очевидностью крупнейший представитель школы А.А. Ухтомского профессор Н.В. Голиков вынужден настаивать на различении двух разных понятий: «принципа доминанты» (всеобщих доминантных закономерностей в работе нервных центров) и «состояния доминанты». Первому понятию он готов придать самый универсальный характер, «любой условный и безусловный рефлекс подчиняется закономерности доминанты», но это нечто трудно отличимое от начальной иррадиации и последующей концентрации по И.П. Павлову, а состояние доминанты ‒ узкая, отчетливо наблюдаемая группа явлений: это такая рефлекторная реакция, которая обладает инерционностью, персистирует (настаивает), т.е. является известное время текущим рефлексом, определяющим поведение организма на более или менее длительный срок«'. Доминанта на деле свелась к обязательному наличию четвертого признака инертности, признака довольно специфического, представляющего скорее отклонение от нормы, чем норму. Раз так, не ближе ли к истине был Н.Е. Введенский, назвавший нечто подобное истериозисом и видевший в нем именно аномальное состояние в нервных путях? И все же весь наш анализ имеет целью не критику теории доминанты, а, наоборот, подготовку предложений, которые сняли бы указанные трудности. В основе учения А.А. Ухтомского лежат логически безупречные выводы и задачи, но это учение, как показано выше, содержит в своем нынешнем виде отрицание себя, следовательно, требует какого-то дальнейшего развития. Один из самых близких учеников А.А. Ухтомского, профессор Э.Ш. Айрапетьянц, к 90-летию со дня рождения учителя написал его научный портрет. Там есть, между прочим, такое сопоставление с другими великими русскими физиологами: «Можно допустить следующую постановку вопроса: были ли бы физиологами такого взлета теоретической мысли И.П. Павлов и Н.Е. Введенский, если бы они не имели бы физиологической лаборатории, не ставили бы ежедневно опыты, не имели собственных экспериментальных рук, не участвовали бы в опытах своих сотрудни- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеоисихологии)» ков? Конечно, нет! Был ли бы тем, чем есть, академик А.А. Ухтомский, если по тем или иным обстоятельствам он не имел возможности длительно, годами посещать лабораторию и не то что самому не ставить, но и не видеть течение опытов? Безусловно, да. А где обобщать факты ‒ в Рыбинске или на 16-й линии, по кривым и протоколам своих и чужих сотрудников, — профессору Ухтомскому было соверщенно все равно»49 Яело в том, что физиология нервной системы и нервной деятельности ‒ это не только отрасль знания, естествознания, это способ мышления, способ детерминистического подхода к явлениям жизни и психики. Следовательно, это либо добывание новых фактов для переосмысления прежде известной совокупности, либо подход с новой позиции к уже выявленным фактам, в обоих случаях это прежде всего особый способ мышления — строго естественнонаучный с дальним прицелом на психику человека. Яве идеи привели А.А. Ухтомского к конструированию теории доминанты. Первая идея. «Старая физиология разложила центральную нервную систему на множество отдельных рефлекторных дуг и изучала каждую из них в отдельности. Перед нею стояла задача, как из этого множества механизмов может слагаться для каждого отдельного момента единство действия. Не отвлеченное единство, а всегда вновь и вновь интегрирующееся объединенное действие около определенного вектора»". «Из механического представления о рефлексе не построить координированного целого нервной системы: координацию не удается понять как вторичный продукт механической работы: фактически координация дана уже в самом элементарном из рефлексов как след его работы в целом... Было бы крайне неправильно из выделенной частности пытаться строить целое. Напротив, частность приобретает смысл лишь постольку, поскольку мы откроем ее роль... в целом, которая координирует ее с подобными же другими частностями»". Это обновление идеи рефлекторной дуги означало, что отныне мы будем считать средней частью дуги не те или иные центры мозга, а мозг как таковой, мозг в целом. Мало сказать, что всякий очаг возбуждения теперь мыслится как синхронная и ритмически самонастроенная активность целой совокупности весьма разнообразных центров, расположенных на разных этажах нервной системы ‒ в спинном мозгу, в нижних, средних, высших отделах головного мозга, в автономной системе (констелляция центров). Главное, что это возбуждение, раз только оно налично или подготовлено, подкрепляется всевозможными поводами и впечатлениями, «не идущими к делу»", «случайными», т.е. по старой физиологической теории принадлежа- '» Айрапетьянц Э.Ш. А. А. Ухтомский. Личность великого ученого (Биографические эскизы) // Академик А.А. Ухтомский. К 90-летию со дня рождения. [Совместное торжественное заседание Отделения физиологических наук АН СССР, Физиологического института им.А.А. Ухтомского и биологического факультета ЛГУ, Всесоюзного и Ленинградского обществ физиологов, Ленинградского общества естествоиспытателей) М. ‒ Л., 1965, с. 19 — 20. '» Ухтомский А.А. Архивные материалы А.А. Ухтомского, посвященные принципу доминанты (1921 ‒ 1941) // Ухтомский А.А. Доминанта. М., 1966, с. 247. " Ухтомский А.А. Там же, с. 243. '2 Ухтомский А.А. Параоиоз и доминанта... С. 283.  169 Глава 4. Тормозная доминанта " Ухтомский А.А. Доминанта как фактор поведения... С. 293. ~ Ухтомский А.A. Архивные материалы... С. 247 ‒ 248. "' Ухтомский А.А. Доминанта и интегральный образ... С. ! 90 (курсив А. Ухтомского. ‒ Рад.). ы' Ухтомский А.А. О дренаже возбуждений // Ухтомский А.А. Там же. Т. I. Л., 1950, с. 224. ~' Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта... С. 282. шими к совсем другим рефлекторным дугам. Доклад «Доминанта как фактор поведения» (1927 г."') Ухтомский начал превосходным противопоставлением старому представлению о центральной нервной системе как агрегате громадного количества достаточно постоянных в своем нормальном функционировании рефлекторных дуг нового представления, которое не видит ничего ненормального в том, что на деле, в эксперименте, вызывая какую-либо рефлекторную дугу, мы наблюдаем весьма разнообразные эффекты, далеко не постоянные и иногда даже прямо противоположные тем, какие мы спервоначала от них ожидаем. В традиционных школах, в частности в английской, возникло учение о рефлекторных «извращениях», и тема эта чрезвычайно оживленно разрабатывается, так как отклонения функционирования рефлекторных дуг от того, «что им по штату полагается», отклонения, доходящие даже до противоположности, расцениваются как интересные исключения, аномалии, извращения по отношению к норме для каждой рефлекторной дуги, рассматриваемой как основное явление, как постоянно функционирующий аппарат. «Та школа, к которой я принадлежу, ‒ писал А.А. Ухтомский, — школа профессора Введенского, отнюдь не смотрит на извращения эффекта на одном и том же физиологическом субстрате как на нечто исключительное и анормальное. Она считает их общим правилом...»". Еще бы, где бы ни начиналась рефлекторная дуга, она в средней части имеет дело с состоянием целого мозга, которое и направляет ее дальнейшее развертывание, ее заключительную часть. По крайней мере так дело представляется для начальной стадии формирования доминанты. Мы уже знаем, что в дальнейшем ее формировании приходится допустить либо ее угашение от избыточного притока раздражении, либо вступление в действие отсева «не идущих к делу» раздражении, что лишает содержания все сказанное выше, ибо возвращает нас к биологически «нормальной», «правильной» рефлекторной дуге. Вторая идея. «Как может осуществиться такое единство реакции? Для этого нужно, чтобы множество других реакций было заторможено, а открыт был путь лишь для определенной: а) фокус повышенной отзывчивости; б) сопряженное торможение»". «Мы оказываемся... перед совершенно своеобразным сочетанием центральных работ. Яостаточно стойкое возбуждение, протекающее в центрах в данный момент, приобретает значение господствующего фактора в работе ирочих центров: накапливает в себе возбуждение из самых отдаленных источников, но тормозит способность других центров реагировать на импульсы, имеющие к ним прямое отношение»"'. Сопряженные торможения ‒ это «целая половина» принципа доминанты" . «Суммирование... возбуждений в определенном центре сопряжено с торможениями в других центрах»"'. Доминантные изменения — это двойственные реакции: «Нарастающее возбуждение в одном месте и 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии1» сопряженное торможение в другом месте»". «При развитии доминанты посторонние для доминирующего центра импульсы, продолжающие падать на организм, не только не мешают развитию текущей доминанты, но и не пропадают для нее даром: они используются на подкрепление ее и текущей рефлекторной установки, т.е. на вящее стимулирование доминирующей деятельности и на углубление сопряженных торможений в других рефлекторных дугах»". Здесь не случайно вторая ведущая идея А.А. Ухтомского иллюстрируется с помощью подбора его высказываний, цитат. Необходимо ясно показать читателю, что именно великий физиолог сказал, так как дальше придется говорить о том, чего он недосказал, ‒ о недостававшем ему шаге. Вот еще отрывок о той же идее неразрывности двух половин явления доминанты. «Симптомокомплекс доминанты заключается в том, что определенная центральная группа, в данный момент особенно впечатлительная и возбудимая, в первую голову принимает на себя текущие импульсы, но это связано с торможениями в других центральных областях, т.е. с угнетением специфических рефлексов на адекватные раздражители в других центральных областях, и тогда множество данных из среды, которые должны были бы вызвать соответствующие рефлексы, если бы пришли к нам в другое время, остаются теперь без прежнего эффекта, а лишь усиливают текущую доминанту (действуют в руку текущего поведения)»~. Как видим, без понятия сопряженных торможений (А.А. Ухтомский обычно говорит это во множественном числе) нет и принципа доминанты. Не это ли понятие виновно в охарактеризованном выше парадоксе учения о доминанте? IV. Фокус торможения Вносимое мною новшество состоит всего лишь в замене множественного числа на единственное: не сопряженные торможения, а сопряженное торможение; не торможения в центральных областях, а торможение в некоторой центральной области; не торможение сопряженных с доминантным очагом (центром) других очагов (центров), но торможение сопряженного очага, или центра, имея в виду, конечно, и в этом случае не изолированный пункт где-либо в мозге, а констелляцию центров на разных этажах нервной системы, которые совместно осуществляют то или иное действие организма. Но как раз эта перемена множественного числа на единственное помогает объяснить природу неадекватных рефлексов ‒ загадку, поставленную в первом разделе настоящей главы. В данном разделе будет изложена теоретическая схема принципа второй доминанты, а именно тормозной доминанты; затем будет объяснен тот физиологический механизм, благодаря которому это явление обнаруживает себя, может быть наблюдаемо и экспериментально изучаемо. '~ Ухтомский А.А. Доминанта как фактор поведения... С. 304. '«Ухтомский А.А. Доминанта // Ухтомский А.А. Там же, с. 327; ср.: Ухтомский А.А. К пятнадцатилетию советской физиологии // Ухтомский А.А. Там же. Т. Ч. Л., 1954, с. 101 ‒ 102. '«Ухтомский А.А. Доминанта как фактор поведения... С. 309 ‒ 310. 
Глава 4. Тормозная доминанта 171 Согласно предлагаемому взгляду, всякому возбужденному центру (будем условно для простоты так выражаться), доминантному в данный момент в сфере возбуждения, сопряженно соответствует какой-то другой, в этот же момент пребывающий в состоянии торможения. Иначе говоря, с осуществляющимся в данный момент поведенческим актом соотнесен другой определенный поведенческий акт, который преимущественно и заторможен. Эти два вида деятельности биологически отнюдь не сопричастны друг другу. Возьмем в качестве примера вышеприведенный эксперимент П.С. Купалова: допустим, один из них центр пищевой деятельности, другой чесательной (или отряхивательной). Какой-либо пищевой раздражитель, будь то безусловный или условный, возбуждает сразу эти два для данного момента реципрокных (взаимо- противоположных) центра: один адекватный (пищевой), другой неадекватный (чесательный). С этого мгновения вся масса раздражении, падающих на рецепторы и вызывающих импульсы возбуждения на афферентных (центростремительных) путях нервной системы, делится в центральной нервной системе между одним и другим доминантными центрами. Но если оба они подверглись возбуждению сразу, то тотчас же в дальнейшем начинается весьма неравное деление возбуждений между ними: на адекватный пищевой центр поступает лишь меньшая часть возбуждений, принцип формирующейся доминанты в подавляющей части случаев выполняется здесь либо очень ослабление, либо вовсе не выполняется, а выполняется принцип созревшей доминанты, т.е. на этот пищевой центр и поступают ~идущие к делу», биологически оправданные раздражения, т.е. положенные по прежнему опыту для данной группы анализаторов. А вот на сопряженный неадекватный чесательный центр действительно устремляется, как положено для доминанты, т.е. по принципу суммации, воронки и общего конечного пути, подавляющая масса всех раздражении нейтральных для первого центра, т.е. отторможенных прежним опытом Oт пищевого поведения (остается лишь небольшая часть неопределенных раздражении, требующих ориентировки и дифференциации, о которых пока мы говорить не будем). Тем самым неадекватный центр оказывается мгновенно перевозбужденным, он переходит в состояние парабиоза ‒ стойкого неколебательного возбуждения, иначе говоря, он мгновенно оказывается глубоко заторможенным. Мало того, он тем самым становится очагом или фокусом торможения в коре, во всей центральной нервной системе, в центробежных (эфферентных) нервных путях. Приняв такую схему, мы наглядно представим себе, что этот фокус торможения, или тормозная доминанта (в нашем примере ‒ «центр чесания», т.е. группа центров, иннервирующих акт чесания), оттягивая на себя весь огромный излишек возбуждения, охраняет адекватную, положительную доминанту от перевозбуждения и тем самым от перехода в заторможенное состояние, т.е. от рокового превращения в свою противоположность, которая его подстерегает, по А.А. Ухтомскому, в случае отсутствия некоего бережного воспитателя. Следовательно, этот второй фокус делает возможным осуществление организмом биологически необходимого действия, сам оставаясь бездейственным. Иначе доминанта, если бы она была в единственном числе, сама задавила бы и угасила бы это необходимое организму действие. Так разрешается как бы неустранимый парадокс теории доминанты Ухтомского. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Это же решение дает дополнительное основание и концепции И.П. Павлова о взаимной индукции возбуждения и торможения, так же как об иррадиации и концентрации возбуждения. Любой подвергшийся возбуждению центр сначала навлекает на себя возбуждение от множества, если не сказать от любых раздражаемых рецепторных пунктов. Они свидетельствуют о смертельной угрозе, которой он окружен, если бы эту атаку не отбивали как бы составляющие его броню «идущие к делу» раздражения, немногие избранники из многих стремящихся на пир. Силы иррадиации возбуждения отбиваются, и дело принимает оборот противоположного процесса‒ концентрации возбуждения. Отличие второго центра возбуждения, т.е. тормозной доминанты, состоит в том, что характер допуска возбуждений здесь иной, как бы бесконтрольный и неограниченный, поэтому здесь легко воцаряется перевозбуждение, переходящее в торможение, и захват возбуждений иррадиирует отсюда по центральной нервной системе, пока не наталкивается на стену, которой окружена первая доминанта — положительная. Прибой разнообразнейших раздражений разбивается об эту стену и останавливается у нее. Иными словами, созревшая доминанта возбуждения (первая, положительная) отсеивает и принимает только «идущие к делу», т.е. объективно, биологически связанные с ней раздражения. Напротив, созревшая доминанта торможения работает по противоположному принципу, она принимает и все «не идущие к делу», т.е. никак не причастные, например, к чесанию раздражения, и, сверхсильно перевозбуждаясь ими, приобщает их к торможению. Линия прибоя и проходит по границе дифференцирования раздражений, «идущих к делу» в отношений пищевой доминанты и «не идущих к делу», т.е. приплюсованных к суммирующему все остальное тормозному фокусу. Линия прибоя или вала все время подвижна, все время уточняется, прощупывается, проверяется, но, если есть сформировавшаяся доминанта, она сама воздвигает эту ограду, ибо отсеивает свое и отбрасывает ненужное, формируя тормозное окружение, а тормозной фокус со своей стороны сам кладет предел своей экспансии, ибо он заторможен только потому, что его реципрокный антагонист возбужден и получает достаточно возбуждения. Как легко видеть, излагаемое представление приводит нас к вовсе не новой в физиологии проблеме реципрокной иннервации. Уже в трудах Ч. Шеррингтона она получила классическую разработку на спинномозговом уровне, и он вплотную подходил к ней и на уровне работы больших полушарий головного мозга. И Н.Е. Введенский, и А.А. Ухтомский уделяли ей огромное внимание, и в некоторые моменты они находились буквально на полшага от предлагаемого выше представления. Это увеличивает убежденность, что оно лежит на верном, на магистральном пути. Можно сказать, что природа изобрела реципрокную иннервацию тогда же, когда она изобрела движение живых существ. Яаже на очень примитивных уровнях, например у беспозвоночных, можно наблюдать зачатки этого механизма. У медузы Aurelia по периферии ее колокола расположены нервные элементы краевые тельца; когда возбуждение распространяется от одного из них в обе стороны по окружности колокола, они сталкиваются на прямо противоположной точке и уничтожают (тормозят) там тонус мускулатуры, соответственно движение медузы и совершается в том направлении. Богатейшее развитие получает принцип антагонистических  173 Глава 4. Тормозная доминанта 6' См.: Шеррингтон Ч. Рефлекторная деятельность спинного мозга. М. ‒ Л., 1935; он же. Интегративная деятельность нервной системы. Л., 1969. мышц и групп мышц у всех позвоночных. Эти парные анатомические системы осуществляют, в частности, движения в суставах: всюду мы видим сгибатели (флексоры) и разгибатели (экстензоры), и, когда нервные импульсы действуют на одну группу возбуждающе, т.е. вызывают сокращение мышцы, тетанус, они тем самым более или менее одновременно действуют расслабляюще на противоположную группу или на отдельную противоположную мышцу. Действовать расслабляюще‒ это и значит тормозить ее активность, ее сокращение. Уже Декарт, желая объяснить действие наружных мышц глаза, высказал гипотезу, что в движении глаз наряду с сокращением одних мышц должно происходить расслабление мышц антагонистических. Но только братья Белль (1826 r.), перерезая сухожилия антагонистических мышц, экспериментально установили, что одновременно с сокращением известной мышцы наступает расслабление ее антагониста. Дальше этим занимались многие анатомы и физиологи, но, как сказано выше, особенно большой шаг вперед был сделан Шеррингтоном". Русские физиологи в свою очередь уделили очень много внимания реципрокной иннервации антагонистических мышц, так как справедливо усматривали в этом один из простых аппаратов, на котором можно изучать сложную проблему соотношения возбуждения и тормох:ения в деятельности нервной системы. Важна совместная работа Н.Е. Введенского и А.А. Ухтомского «Рефлексы антагонистических мышц при электрическом раздражении чувствующего нерва» (1909 г.""). Из числа сделанных здесь наблюдений для нашей темы особенно пригодится то, что при раздражении электрическим током нервов флексора, т.е. одной из антагонистических мышц коленного сочленения (у кошки), сначала происходит одновременное сокращение обоих антагонистов: и флексор, и экстензор возбуждаются, начинают параллельно сокращаться; лишь затем на флексоре это сокращение переходит в быстро усилившийся тетанус (напряжение), в то время как на экстензоре оно переходит в расслабление. Их работа становится противоположной, вследствие чего и осуществляется сгибание в суставе. Таким образом, по словам авторов, закономерная, целесообразная деятельность антагонистов вступает в свою роль лишь с того момента, когда один из антагонистических центров достигает уже более или менее значительной степени возбуждения. Экстензор начинает расслабляться, испытывать состояние торможения лишь при условии, когда флексор развивает более или менее значительное сокращение (или же наоборот), а затем уже торможение экстензора (или наоборот) достигает резко выраженной формы. При сравнении с другими парами мышц-антагонистов авторы заметили, что, чем полярнее по своей двигательной функции пара, тем менее заметен начальный подскок сокращения экстензора, а он испытывает наиболее прямое и сильное торможение при возбуждении нервного центра. К этим вопросам А.А. Ухтомский возвратился и в своей диссертации »О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний» (1911 г.""'). Однако здесь он охватил и другие, более высокие уровни реципрокной иннервации, учитывая особенно идеи Шеррингтона. 
~ 74 Порщнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э В самом деле, антагонизм функций наблюдается далеко не только в механическом, анатомическом плане. Пусть отдельные данные об этой реципрокной иннервации работы мышц даже оспорены, дело тотчас переносится в следующую инстанцию: ведь очень многие органы тела, разнообразнейшие периферические аппараты могут выполнять противоположные антагонистические работы. Например, перистальтика пищевода может быть как обычной, так и обратной ‒ рвотной; двигательная скелетная мышца может как напрягаться, так и расслабляться. Установлено, что, когда одна функция осуществляется, обратная реципрокно тормозится, причем явно на уровне отношений между соответствующими нервными центрами. Но и это далеко не вершина в ступенях лестницы. Еще выше находится явление, исследованное Сеченовым, Гольтцем, Герингом, Шеррингтоном: антагонизм или реципрокные отношения между двумя деятельностями, физически не имеющими друг к другу анатомического отношения. Перевернутая на спину лягушка либо квакает, и тогда не барахтается, либо барахтается, и тогда не квакает. В момент глотательного акта животное не реагирует на раздражение мозговых центров, вызывающих обычно движение ножных мышц, как и обратно, вызванное движение ножных мышц делает невозможным глотательный акт. Таких установленных связей можно цитировать множество. Некоторые физиологи сделали все же попытки свести их объяснение к механизму, упомянутому перед этим: может быть, возбуждаемые тут нервные центры антагонистичны лишь в том смысле, что при выполнении соответствующих функций они все же хоть частично пользуются одними и теми же периферическими аппаратами, однако для обратной работы, что практически невозможно. Но оказалось, что в ряде случаев такая трактовка исключена ‒ общих периферийных аппаратов нет. И тогда Шеррингтон выдвинул теорию, представляющую важный новый шаг вперед. Вот суть его идеи.,Яело не в борьбе разных нервных центров за те или иные периферийные (эфферентные) аппараты, а в борьбе за пропускную способность ведущих к ним нервных путей. Архитектоника всякой сложной нервной системы такова, что афферентных (центростремительных) путей значительно больше, чем эфферентных (центробежных) путей и эффекторных аппаратов. Вот потому и неизбежна борьба в средней части рефлекторной дуги, в центральной нервной системе. Это есть борьба, как мы уже говорили выше, за один конечный эфферентный путь, начинающийся в спинном мозгу. Есть такие рефлексы, которые могут, не мешая друг другу, «сочетаться» на общем конечном пути, но есть и такие, которые не могут уместиться, так как возбуждают его в противоположном, антагонистическом направлении или тормозят его. В результате взаимодействия этих сил осуществляется «закон реципрокной иннервации» антагонистических аппаратов ‒ возбуждение одних, торможение других. Здесь главное, что координация и интеграция осуществляются в самих нервных центрах, а не на периферии. Однако и эта картина еще слишком анатомична для объяснения сложных координаций, не сводимых к борьбе за тот или иной определенный общий конечный путь. И вот А.А. Ухтомский в упомянутой диссертации предлагает гипотезу, ведущую по лестнице еще выше, освобождаясь от скелетно-мышечной аналогии. Иннервация глотательного аппарата и иннервация аппарата локомоторного (двигательно-  175 Глава 4. Тормозная доминанта «~ См.: Ухтомский А.А. О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний // Ухтомский А.А. Там же. Т. 1. Л., 1950, с. 123 ‒ 124. 6'Там же, с. 124. ««См.: Ухтомский А.А. Очерк физиологии нервной системы // Ухтомский А.А. Там же. Т. IV. Л., 1954, с. 117. s См.: Там же, с. 125 ‒ 126. 66 Ухтомский А.А. Архивные материалы... С. 254. го) антагонистичны не анатомически, они антагонистичны как раз тем, что по своим функциям чрезвычайно разобщены между собой". Однако Ухтомский не хочет оторваться вообще от материального субстрата ‒ теперь уже от анатомии нервной системы. Он только думает поднять этот антагонизм с уровня спинного мозга до высших корковых или подкорковых уровней. Там он видит в отличие от «общего конечного пути» предшествующий конечному «общий путь», через который неминуемо должны пройти все многообразнейшие поступающие с периферии импульсы и где одни должны потеснить другие еще раньше, чем спустятся на эфферентные пути — на тот или иной определившийся «общий конечный путь». «Предстоит задача уловить тот "общий путь™, в отношении которого могут конкурировать между собою иннервации глотательного аппарата и кортикальные иннервации локомоторного аппарата»". Значит, и на «общем пути» дело все-таки в их прямой конкуренции? Позже А.А. Ухтомский детальнее разработал, в частности в своем монументальном «Очерке физиологии нервной системы» (1941 г.'"), это различение между понятиями «общий путь» и «общий конечный путь»'4. Не будем следовать дальше за автором в область нейрогистологии двух указанных типов путей ‒ это увело бы нас от излагаемой темы. Здесь надо сказать лишь, что, с одной стороны, А.А. Ухтомский в вопросе о реципрокной иннервации антагонистов поднимается на ступень выше Шеррингтона: не только в смысле этажа центральной нервной системы, вручая эту работу одновременного возбуждения и торможения высшим нейроструктурам мозга, в том числе и коре, но и в смысле замены анатомического антагонизма мышц физиологическим антагонизмом функций. А с другой стороны, он все-таки остается еще хоть отчасти во власти или под влиянием анатомических аналогий: физиологический механизм общего пути он поясняет прямой аналогией с механизмом общего конечного пути". В одной из записных тетрадей Ухтомского читаем: «Признак реципрокности (соотносительности). Продолжение того, что было дано для низших общих путей (антагонистические мышцы), на другие образования»". По-прежнему все дело в конце концов в давке претендентов на узком канале общем пути. Тут чувствуется неувязка: конечный общий путь действительно узок, и, чтобы пробиться к исполнительному органу, надо подавить, задавить соперника, антагониста, но как раз идея Ухтомского вывела токи возбуждений на широкий простор неисчислимых нейронов головного мозга, и уже по одному этому нужна принципиально новая модель антагонизма как чисто функционального, новая модель реципрокной иннервации — как принципа работы не только эффекторов, но и самой рефлекторной дуги в ее центральной части. Такой моделью 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» и может послужить принцип тормозной доминанты: принцип «бидоминантности» в работе нервных центров. В статье «Из истории учения о нервном торможении» А.А. Ухтомский очень выпукло критиковал слишком механическое представление Шеррингтона о конкуренции, конфликте, столкновении противоположных иннерваций. Реципрокная иннервация на деле сводится им либо к «преформированным» (предопределенным) анатомическим антагонистам, либо к антагонизму противоположных биохимических реагентов, встречающихся на синапсах нейронов. «Яля школы Н.Е. Введенского понятие "реципрокной иннервации" много шире анатомического, механического антагонизма. Нам приходится говорить о физиологическом антагонизме, который вполне подвижен и абстрактно не может быть предсказан по простым анатомичесддннымy67 В интереснейшей статье «Университетская школа физиологов в Ленинграде за 20 лет советской жизни» Ухтомский, между прочим, сформулировал противопоставление научных тенденций школы Введенского и школы Шеррингтона. Ниже приводится этот пассаж с некоторыми сокращениями, он хорошо показывает, как далеко шагнул Ухтомский от Шеррингтона и как близко отсюда до бидоминантной модели. «3а относительной скудностью эфферентных (исполнительных) путей последние принуждены обслуживать по нескольку рефлекторных дуг, и это предполагает исключение (торможение) одного рефлекса при возникновении в организме другого рефлекса, пользующегося тем же исполнительным путем в другом направлении. И мы, ученики Введенского, и Шеррингтон искали объяснение наступившего торможения в появлении в центрах нового источника возбуждения. Разница же у нас в том, что, по Введенскому, возникший источник возбуждения будет тормозить в зависимости исключительно от количественного признака: степени и частоты возбуждения в нем, по Шеррингтону же, вновь возникший источник возбуждения тормозит, поскольку он функционально антергетичен [анатомическое понятие, противоположное синергетизму т.е. совместному действию мышц или органов. ‒ Б.П.] предыдущей деятельности исполнительного пути. По нашему представлению, количественные изменения в возникающих импульсах вторично ведут к качественному перестраиванию реакции от возбуждения к торможению или обратно. По Шеррингтону, с самого начала антергетические стимуляции общего пути качественно различны, хотя и поддерживаются обычными нервными импульсами... Шеррингтон же исходит из преформированных рефлекторных механизмов, в которых реципрокные (взаимные) исключения заданы с самого начала в силу механической несовместимости одновременного действия партнеров, как это наблюдается в иннервации анатомических антагонистов. Спрашивается, однако: в знаменитой серии шеррингтоновских работ под заглавием "Реципрокная иннервация антагонистических мышц" следует ли понимать дело так, что более общее понятие "реципрокной иннервации" прилагается к частному случаю антагонистическим мышцам или границы понятия реципрокной иннервации совершенно совпадают с иннервированием анатомических антаго- ~7 Ухтомский А.А. Из истории учения о нервном торможении // Ухтомский А.А. Там же. Т. П. Л., 195!, с. 107.  177 Глава 4. Тормозная доминанта V. Акт торможения Вот мы и сконструировали принцип, без которого физиология высшей нервной деятельности никогда не достигла бы разгадки происхождения речи. Мы нащупали, что значит «наоборот» рефлексу, «противоположно» ему. Но теперь предстоит не короткий путь восхождения от этого обобщенного принципа к биологической конкретности. Что же такое торможение? Понятие это в истории физиологической мысли проделало огромную эволюцию от чисто негативного смысла до все более содержательного, от понятия малозначительного и наглядного, а именно утомления, истощения нервов, до понятия более сложного и глубокого, чем само возбуждение, и эволюция мысли в этом направлении еще не закончилась. Основоположники русской физиологической школы И.М. Сеченов и Н.Е. Введенский опровергли прежние взгляды (М. Шиффа, М. Ферворна и др.) на торможение как на истощение, расслабление, паралич нервных клеток: было показано, что это ‒ активный процесс, неразрыв- Ухтомский А.А. Университетская школа физиологов... С. ! 93 ‒ 194. нистов? .. В работе 1910 г. я стал определенно на ту точку зрения, что понятие реципрокной иннервации, не будучи обязательным правилом для иннервации мышечных антагонистов, вместе с тем гораздо шире анатомического антагонизма и должно быть распространено на всю область физиологического антагонизма, т.е. рабочей несовместимости в один и тот же интервал времени тех или иных отправлений, хотя бы механически эти отправления нисколько не мешали друг другу». И после этого ясного размежевания следует указанная уступка способу мышления Шеррингтона: «Надо отдать себе отчет в том, что понятие "реципрокность иннервации" связано у самого Шеррингтона в особенности с общностью проводящего субстрата в центрах, и именно эта общность субстрата, когда она есть, делает невозможным одновременное и независимое возбуждение двух актов. Отсюда в каждом отдельном случае установление двух иннерваций как реципрокных предполагает и требует разыскания для них "общего пути" »". Выходит, что они все-таки механически мешают друг другу, но только на более высоком этаже если не на станции назначения, так на путепроводе! А ведь в приведенных выше словах таится совершенно другая логическая возможность: еобщий путь» ‒ это весь мозг, включая кору, вся центральная нервная система, поэтому реципрокная иннервация здесь по сути прямо противоположна иннервации антагонистических мышц или даже несовместимых актов, а именно, здесь реципрокная иннервация имеет исключительно функциональный смысл. Чтобы осуществилось какое-либо действие, надо, чтобы все остальные мыслимые действия в тот момент были заторможены. А для этого надо, чтобы подвергся срочному возбуждению и перевозбуждению какой-либо второй центр, истинно доминантный по отношению ко всем мыслимым действиям, кроме одного. Это и есть чисто функциональный антагонизм. Мало того, это и есть антагонизм возбуждения и торможения в его наиболее развитой форме, по крайней мере у животных. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» но связанный с возбуждением. И.П. Павлов дифференцировал понятия внешнего, внутреннего, охранительного торможения (последнее спорно: противопоставление внешнего и внутреннего торможения также оспаривается некоторыми представителями павловской школы), особенно же важно разработанное И.П. Павловым учение о взаимной индукции возбуждения и торможения: они выступают в павловской школе как два равноправных, всегда сопутствующих и всегда противодействующих друг другу нервных процесса. Иначе говоря, с развитием науки о физиологии высшей нервной деятельности понятие «торможение» все менее соответствует первоначальному смыслу слова. Это не отсутствие, не задержка возбуждения и активности, а определенная работа, энергичная особая деятельность нервных клеток, нервных центров, мозга. «Торможение есть рабочее состояние» ‒ это выражение А.А. Ухтомского наиболее удачно". Если эффект в мышце пессимальный, говорит Ухтомский в другом месте, значит, «нерв не только активно понижает возбуждение мышцы от своих собственных импульсов, но активно обуздывает и тот процесс возбуждения, который возникает в мышце из другого источника»". Эти слова хорошо поясняют, что высшие формы торможения могут рассматриваться как более мощные по сравнению с возбуждением, значительно более сложные, принадлежащие к более позднему эволюционному уровню. Как и в вопросе о реципрокной иннервации, можно проследить иерархию от более простых механизмов торможения и возбуждения, имеющих анатомическую природу, к более сложным ‒ физико-химическим, к высшим функциональным. Высшие не отменяют низших, они надстраиваются над ними и включают их. К простым механизмам можно отнести в уже использованных нами примерах мышечных антагонистов торможение, выключающее деятельность то экстензоров (разгибателей), то флексоров (сгибателей). Этот род торможения координирует движения конечностей при ходьбе, беге, различных трудовых актах человека, движения крыльев при полете птицы и т.д. Несколько более сложное антагонистическое торможение было открыто Н.Е. Введенским в 1896 г., а именно асимметричность тормозных функций в больших полушариях: возбуждение тех корковых нейронов правого полушария, которые вызывают, например, сгибание коленного сустава левой конечности животного, сопровождается торможением соответствующих нейронов левого полушария и вместе с тем повышением возбудимости тех нейронов этого полушария, которые ведают разгибанием коленного сустава. Ясно, что и это обеспечивает согласованность движения при ходьбе и беге. Однако главное внимание физиологов было приковано к тому факту, что существуют специализированные нервные волокна и центры, служащие в норме, обычно для тормозящего влияния на иннервируемые ими органы; так, например, блуждающий нерв оказывает тормозящее влияние на сердце. Другие нервные волокна и центры влияют на те же органы стимулирующе; например, на сердце ‒ симпати- H См.: Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта... С. 241 (курсив А. Ухтомского. ‒ Ред.) 7О Там же, с. 246 (курсив А. Ухтомского. ‒ Ред.).  179 Глава 4. Тормозная доминанта " См.: Русинов В.С. Доминанта... ческий нерв. Это дало повод некоторым авторам предполагать, что все нервные центры, нервы и их окончания могут быть подразделены на специально тормозящие и специально стимулирующие. Однако действительность оказалась сложнее, и даже в самом деле специализированные в указанном смысле центры, нервы и окончания могут подчас оказывать обратное воздействие. Точно так же сначала казалось (после открытий О. Леви в 1921 г.), что можно строго разделить химические вещества, выделяемые возбуждающими и тормозящими нервными окончаниями и передающими нервные влияния через межклеточные синапсы, например с нерва на мышцу, с одного нейрона на другой нейрон и т.п. Однако для сердца таким тормозящим веществом является ацетилхолин, выделяемый окончанием блуждающего нерва, стимулирующим же симпатии, выделяемый окончанием симпатического нерва, а в других случаях, например при перистальтике кишечника, наоборот, симпатии обладает тормозящим, а ацетилхолин ‒ стимулирующим действием. Если так обстоит с периферическим торможением, то химические нейрогуморальные механизмы торможения (и возбуждения) в центральной нервной системе еще более сложны. Однако, с другой стороны, никак нельзя упустить из виду, что в настоящее время известна группа фармакологических агентов, которые имеют специфическое действие снятия торможения; впрочем, и здесь дозировка и условия применения существенно изменяют эффект. Электрофизиологическая природа торможения тоже вначале казалась однозначной: за возбуждением закреплены одни токи «токи действия ~, а именно высоковольтный отрицательный электрический потенциал, тогда как за торможением‒ положительный электрический потенциал. Это представление отвечало наблюдениям на клеточном уровне, точнее, на межнейронных синапсах (Экклс, Беритов и др.). В дальнейшем картина исследований на нейронном уровне бесконечно усложнилась: некоторые авторы усматривают особые клетки (клетки Реншоу), осуществляющие тормозную функцию; другие указывают на особые специализированные тормозные синапсы; третьи переносят внимание на тормозную субсинаптическую мембрану (Араки). На макроуровне немалые перспективы для понимания электро- физиологической природы тормозного процесса дает изучение медленных длительных потенциалов в коре большого мозга, у человека особенно характерных для лобных долеи7' Однако абсолютна ли противоположность процессов возбуждения и торможения? Вот главный вопрос, который должен освещать все частные химические и физические исследования тормозных явлений в нервной системе. Яля школы И.П. Павлова это действительно всего лишь два полярных явления, но для школы Н.Е. Введенского ‒ А.А. Ухтомского торможение по крайней мере в его высших формах одновременно и полярно возбуждению и есть не что иное, как само возбуждение, только подвергшееся преобразованию, возведенное в особую стойкую, неподвижную форму. Этому преобразованию возбуждения могут содействовать два фактора: либо иннервируемое образование (будь то нервно-мышечный аппарат, будь то нервный центр) имеет пониженную лабильность, т.е. пропускную способность, либо 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» приходящие в него импульсы имеют повышенную частоту ритма. В обоих случаях возникает пессимум, парабиоз, торможение. Но от чего зависит изменение лабильности образования или ритма импульсов? Получается замкнутый круг: пониженная лабильность есть готовность к заторможенности, частые импульсы суть разносчики торможения. Следовательно, глубоко диалектическое истолкование Введенским‒ Ухтомским торможения как преобразованного возбуждения и не исключает нейроанатомических, нейрогуморальных и электрофизиологических специфических субстратов торможения. Это истолкование лежит в функциональной плоскости. Нам оно важно здесь тем, что подводит к выводу о торможении как более высоком жизненном процессе, чем возбуждение. Предлагаемая мною схема двух фокусов, двух одновременных доминант (бидоминантности) хорошо отвечает современным представлениям о торможении и, вероятно, может способствовать развитию учения о торможении на уровне интегративной деятельности мозга как целого. Более активная, более важная роль, роль собственно доминанты в наиболее полнокровном значении этого понятия при этом приходится как раз на долю тормозной доминанты. Она не отвечает лишь признаку инертности, которому, случается, отвечает не только доминанта в обычном смысле, но и условный рефлекс. Тормозная доминанта «настаивает на своем» только в том смысле, что привлекает, скажем, к группе чесательных центров и диффузно суммирует возбуждения, любых других центров, кроме единственной группы центров, скажем пищевых, являющихся по отношению к ней антагонистической парой. В каждом живом теле нет, очевидно, ни одной мышцы, ни одной железы, которые не получали бы в каждый данный момент бодрствования тех или иных, больших или малых импульсов возбуждения от многообразной сенсорно-анализаторной системы. Однако они все бездействуют, все заторможены. Их торможение оформляет единственную «степень свободы», т.е. тот механизм, который в данный момент действует. А их бездействие означает, что все они в этот момент работают в едином комплексе тормозной доминанты. Этот комплекс увязан не биологически «разумными» связями, а диффузными, т.е. противоположными, ‒ «бессмысленными». Итак, связь раздражений, «не идущих к делу», «не имеющих непосредственного биологического отношения друг к другу», ‒ это внутренний принцип системы торможения. А связь раздражений, отсеиваемых, подбираемых опытом и отмечаемых как «биологически интересные», «пригодные», «нужные», «идущие к делу», «имеющие непосредственную связь», — это принцип системы возбуждения, хотя А.А. Ухтомский и излагает их как два последовательных момента жизни одной и той же доминанты". Это два противоположных способа соединять все идущие в организм 72 См.: Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта... С. 283. Эта мысль развита в одной из записных книжек: «Домннанта, как съемка, выбирает нз среды соответственные возбудители. Но часть этих возбудителей соединяется с доминантами так рыхло, что вскоре выпадает. Остаются приставшими лишь те, которые имеют сродство с данной доминантою. Я говорил об этом сродстве как о "биологическом интересе". Но тут можно было бы искать сродство н в физико-химическом смысле... Пристало к съемке в особенности то, что имеет к ней химическое сродство» (Ухтомский А.А. Архивные материалы... С. 238 ‒ 239).  181 Глава 4. Тормозная доминанта " Ухтомский А.А. Доминанта как фактор поведения ... С. 297 {курсив А. Ухтомского. ‒ Ред.1 из внешней, как и из внутренней, среды сигналы: по их объективной несвязанности между собой или по их объективной связанности между собой, в частности близостью во времени. Учение И.П. Павлова посвящено в сущности второму из этих способов. Понятие доминанты (на первой фазе ее созревания) затрагивает первый из них, однако представляется правильным отнести его в гораздо большей мере к понятию тормозной доминанты. Что касается «доминанты возбуждения», доминанты в смысле Ухтомского, она предстает теперь перед нами в описанном им виде как довольно редкое и специфическое исключение в жизнедеятельности организма или как начальная фаза некоего процесса. Конечно, надо порадоваться, что наблюдения нескольких выразительных исключительных ситуаций такого рода толкнули мысль Ухтомского к гигантскому обобщению, правда, как мы предполагаем, таящему в себе ошибку, но теперь почти полностью применимому к другому физиологическому явлению к тормозной доминанте. Однако не подлежит сомнению, что все классические примеры доминанты (в смысле доминанты возбуждения) относятся к виду цепных рефлексов, таких, где между началом и разрешающим конечным актом протекает известное время и известное число промежуточных деятельных звеньев. Мы уже упоминали, что это, в частности, дефекация и мочеиспускание, родовой акт и половой акт, глотание и рвота. Выразителен опыт с рвотой, проведенный Е. Бабским, цитированный в работе А.А. Ухтомского «Доминанта как фактор поведения». Раствор сернокислой меди, введенный в пищевод и желудок животного, почему-то не вызвал положенной рвотной реакции; тогда он введен в прямую кишку, но тоже не вызвал положенной реакции дефекации, а стимулировал развитие рвотной реакции. Ухтомский подчеркивает: «Заметьте, что здесь стимул не только неподходящий, но, я бы сказал, по своему штатному эффекту аротивололожный, ибо ведь дефекация связана с перистальтикой в одну сторону по направлению к прямой кишке, а рвота связана с перистальтикой в обратную сторону с антиперистальтикой»". Яовольно очевидно, что в этом случае для развития рвотной реакции до конца недостало силы начального импульса, но природа предусмотрела для подобных актов инерцию возбуждения нервных центров, суммирующего возбуждение и разнообразных других центров по принципу, типичному более для тормозной доминанты. Этим середина цепного рефлекса отличается от других рефлексов: его надо подталкивать, подгонять в средней части, и этому служит временное ~извращение» принципа работы нервных центров на противоположный, пока разгон не завершится финальной частью ‒ разрешающим актом (после чего нередко прорывается на поверхность тормозная доминанта — какой-либо звук, отряхивание, у собак после дефекации — движения отбрасывания задними конечностями и т.п.). Отсюда, между прочим, следует, что признак инертности характеризует не доминанту вообще, к механизму которой он не имеет обязательного отношения, а только эти исключительные ситуации — эти подобия принципа тормозной доминанты в момент протекания средней части цепного рефлекса. Зато в эти моменты признак инертности предопределяет все остальное: из него попросту вытекают эти некоторые подобия принципа тормозной доминанты. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Итак, в каждый момент жизнедеятельности организма, как правило, налицо два «центра» (две группы, две констелляции центров на разных этажах), работающих по противоположному принципу ‒ один «по Павлову», по принципу безусловных и условных рефлексов, другой «по Ухтомскому», по принципу доминанты. Один— полюс возбуждения, другой — полюс торможения. Один внешне проявляется в поведении, в каком-либо действии организма, другой внешне не проявляется, скрыт, невидим, так как он угашен притекающими к нему многочисленными бессвязными, или диффузными, возбуждениями. Однако при всем их антагонизме на первом полюсе, как мы только что убедились, в подчиненной форме тоже проявляется принцип доминанты, а на втором — опять-таки в подчиненной форме проявляется принцип безусловных и условных рефлексов: ведь чесательный центр в роли тормозной доминанты возбуждается не только «не идущими к делу» чесания, т.е. всевозможными не адекватными ему раздражениями, но, очевидно, также комплексом нормальных для него раздражении, хотя бы слабых, не слишком активных; но это обстоятельство не меняет сути, оно остается на заднем плане. Из этих двух взаимосвязанных нервных аппаратов более мощным, более сложным, эволюционно более поздним, энергетически более дорогим является тормозная доминанта. Механизм возбуждения (включая образование временных связей) сам по себе остается одним и тем же на очень разных уровнях эволюции и на разных уровнях нервной деятельности какого-либо высокоразвитого организма. Это генетически низший, собственно рефлекторный субстрат. Переменная, усложняющая величина ‒ противостоящее ему торможение. Тормозная доминанта как бы лепит, формует антагонистический полюс комплекс, или систему, возбуждения. Она отнимает у этого комплекса все, что можно отнять, и тем придает ему биологическую четкость, верность, эффективность. Прибой, или вал, торможения — это активная сторона, оформляющая очаг возбуждения, остающийся ей недоступным. А.А. Ухтомский словно колебался, чаще утверждая, что область доминантного возбуждения порождает и определяет «сопряженные торможения», но иногда прозревая обратную зависимость. Так, он записал в одной из лекционных тетрадей: «Торможение в сфере живой текущей доминанты. Здесь это резец скульптора, обрабатывающего глыбу раздражении и вырабатывающего поведение в отношении выступающей статуи. Тут торможение стоит дорого, дороже самого иррадиирующего возбуждения, ‒ оно сосредоточено и способно к сопротивлению текущим раздражениям, может быть, питаясь за их счет, как это известно для парабиотического участка. Громадная экономия в том, что и доминанта, и торможение могут питаться энергиями диффузных возбуждений данного момента. Диффузный фактор в отношении доминанты, как и торможения, не энзим, не последний толчок до взрыва, не заправка для начала реакции, но питающая энергия!»7«. Здесь важны три момента: 1. Торможение — резец скульптора, активное начало, вырабатывающее поведение так, как скульптор извлекает из глыбы статую. 2. Торможению здесь приписывает- 74 См.: Ухтомский А.А. Архивные материалы... С. 247.  !83 Глава 4. Тормозная доминанта 7' Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта... С. 278 (Примечание). '6 Орбели Л.А. Лекции по вопросам высшей нервной деятельности. М. ‒ Л., 1945, с. 63. ся одно из свойств доминанты, даже главное свойство питаться текущими диффузными афферентными возбуждениями, откуда остается один шаг до мысли, что положительной доминанте противостоит не множество «торможений~, но торможение в единственном числе, имеющее центр, следовательно, тормозная доминанта. 3. Яля определения природы этого тормозящего механизма предлагается сравнение с парабиотическим участком нерва. А.А. Ухтомский оставил об этой перспективе многозначительное примечание в работе «Парабиоз и доминанта»: «В последнее время... мы напали и на прямые признаки того, что координирующие торможения при реципрокных иннервациях скрывают в себе, в самом деле, механизм парабиоза. Теперь над дальнейшим раскрытием этих признаков работает Н.В. Голиков»". Вероятно, физиологическая наука пойдет на все возрастающую оценку наступательной, действенной роли торможения в высшей нервной деятельности. Само слово «торможение» останется лишь как условный термин, переживший свое начальное значение. Представляется, что возбуждение можно трактовать как потенциально разлитое во всей нервной системе, иначе говоря, иррадиирующее по сравнению с торможением настолько быстро, что может быть приравнено в этом смысле просто наличному. Его механизм первичен. Торможение, некогда родившееся из механических столкновений двух возбуждений, но развившееся вместе с рецепторными аппаратами и центральными анализаторами в специальный вторичный механизм нервной деятельности, ведет наступление, осаду. В его распоряжении два приема: его экспансия максимальна и оно отступает минимально. Поскольку отступление включается позже и протекает в нервных клетках и путях значительно медленнее, чем наступление, следует заключить, что прием отступления является эволюционно более поздним и более сложным, ‒ это в известном смысле торможение самого тормозного процесса, по натуре своей максималистского, универсального. Но именно с помощью минималистского отступления, сочетанием обоих приемов достигается идеальное фокусирование возбуждения. От разлитого диффузного возбуждения остается глазок, где достаточно простора для всех биологически «идущих к делу» связей, но только для них одних. Торможение есть угнетение всех лишних для этого глазка связей и сохранение всех нелишних. Возбуждение «рассеивается по всей коре, охватывает ее всю целиком, но ... сейчас же сопровождается тормозным процессом и вгоняется в определенные рамки~76. Иначе говоря, в сплошном поле торможения им самим проделывается отверстие, дырочка, в нее и выливается возбуждение в обычном смысле этого слова. Таким образом, старое, неразрешенное разногласие между школами Павлова и Введенского ‒ Ухтомского, являются ли возбуждение и торможение двумя разными и равными нервными процессами или торможение есть особая форма возбуждения, т.е. субстанция их одна, может осложниться и еще одним аспектом: возбуждение и автоматическое реагирование на раздражение есть генетически низшая функция нервных тканей, но активным нервным процессом является у животных с развитой 
184 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» нервной системой только торможение, развившееся позже, причем сначала в форме максимально агрессивного, а потом и в «умной» форме минимально отступающего. Если так, что же удивительного, если энергетически именно торможение «стоит дороже»? В этом и состоят затраты природы на прогресс, на совершенство реакций организма. Такой ряд можно экстраполировать и дальше, на человека. Не обходится ли торможение еще много дороже на самом высшем, специально человеческом уровне деятельности мозга? Широко известны выкладки физиолога М. Рубнера"': на килограмм живого веса лошади за всю ее жизнь (взрослую) потребуется и расходуется примерно 163 тыс. килограммо-калорий, собаки 164 тыс., коровы 141 тыс., а человека 726 тыс., т.е. в 4,5 раза больше высших позвоночных. При этом на возобновление своей массы лошадь и корова расходуют 33%, собака ‒ 35%, человек же — всего около 5%, следовательно, все остальное, т.е. примерно 688500 килограммо-калорий на килограмм веса теда, перерабатывается человеком за его взрослую жизнь отчасти на теплообразование, но в подавляющей массе — Hà его реакции в среде. Можно с большой уверенностью считать, что это — показатель прибавления у человека более сложной новой формы торможения. Вопреки упрощенному расчету «энергетизма», расход на торможение превосходит расход на возбуждение и, вероятно, круто возрастает с каждой эволюционно более высокой формой торможения. Это и есть прогресс физиологических механизмов высшей нервной деятельности. Однако переход к специфической только для человека форме торможения составит предмет других глав этой книги. Здесь же надлежит вернуться к явлению тормозной доминанты у животных. «Давно уже существует в физиологии взгляд, по которому в деятельности нервной системы рядом с положительными ее действиями, выражающимися в стимулировании тех или других периферических аппаратов, должны участвовать нервные акты совершенно противоположного, отрицательного характера, сказывающиеся торможением тех или других аппаратов; и только при этих условиях данный иннервационный акт может получить в окончательном своем развитии более полное и совершенное выражение. Об этой второй половине дела в явлениях иннервации давно уже высказывались предположения...»". Эти слова в совместной работе Н.Е. Введенского и А.А. Ухтомского вышли, по-видимому, из-под пера первого из них, как и все вступление. Они звучат теперь еще более пророчески, чем в 1908 г. Мне кажется, что А.А. Ухтомский всю свою жизнь предчувствовал неизбежность следующего шага в разработке его идей, и именно касающегося торможения. «В тот час, писал он, ‒ когда раскроется подлинная природа координирующих торможений в центральной нервной системе... приблизимся мы к пониманию тормозящих влияний доминанты»". И двадцать с лишним лет спустя после его смерти на симпо- '7' Rubner M. Das problem der lebensdauer und seine beziehungen zu wachstum und ernehrung. Munich ‒ Oldenb1.1rg, 1908. 7» (Введенский Н.Е.,1 Ухтомский А.А. Рефлексы антагонистических мышц при электрическом раз- дражении чувствующего нерва // Ухтомский А.А. Там же. Т.!. Л., 1950, с. 5. '» Ухтомский А.А. Доминанта как рабочий принцип нервных центров... С. 167.  185 Глава 4. Тормозная доминанта ««Уфлянд Ю.М. [Из выступления на общей дискуссии по докладам первого заседания) // Механизмы доминанты. Материалы симпозиума (27 ‒ 28 декабря 1965 г.), посвященного 90-летию академика А.А. Ухтомского. Л., 1967, с. 51. «' Айрапетьянц Э.Ш. Яоминанта и условный рефлекс (вступительное слово) // Механизмы доминанты... С. 6. зиуме, посвященном 90-летию со дня его рождения, его ученики и продолжатели, не сговариваясь, подчеркивали, что именно раскрытие механизма сопряженного торможения является важной перспективой и неотложнейшей задачей науки о доминанте. Ю.М. Уфлянд сказал: «Мы очень часто говорим и сегодня слышали о сопряженном торможении. К сожалению, об этом говорится в общем виде...»" Вот более многозначительные слова Э.Ш. Айрапетьянца: «Перед нами действительно гора неразрешенных задач, например, один из основных механизмов формирования доминанты сопряженное торможение в системах головного мозга (вспомним формулу А.А. Ухтомского: без сопряженного торможения нет доминанты) ‒ все еще остается явлением во многом еще описательным~". Такое чувство ожидания всей школой, от основателей до хранителей традиций, какого-то существенного нового шага в понимании сопряженного торможения свидетельствует об органичности появления принципа тормозной доминанты. Коснемся еще трех его физиологических перспектив. 1. Как уже говорилось выше, в некоторый момент а) повышенной физиологической готовности какого-либо действия, или б) воздействия сильного раздражителя, или в) сочетания обоих факторов в той или иной пропорции наступает одновременное возбуждение в мозгу двух реципрокных центров (двух групп, очагов, констелляций центров): одного адекватного указанным факторам, другого ‒ неадекватного им, составляющего функционально противоположную пару адекватному. Необходимо допустить, что в первый момент они оба возбуждаются одинаково и в равной мере. Лишь после этой мимолетной фазы их функциональные пути расходятся в противоположные стороны. Такая начальная фаза, очевидно, более или менее близка к тому состоянию, которое было названо Н.E. Введенским истериозисом. Характерно, что одни авторы видят в истериозисе предшественника доминантного состояния, другие предвестника угнетения. Яля истериозиса характерна как раз чрезвычайно повышенная возбудимость центров, но при ничтожном рабочем эффекте. Во всяком случае очень важно выделить эту исходную фазу высокой возбудимости и возбужденности обоих функционально антагонистичных центров, прежде чем один станет тормозной доминантой, а другой даст рабочий эффект. Только такое представление позволит нам понять, каким образом в некоторых условиях они могут меняться между собой функциями: для осуществления этой инверсии им, безусловно, надо сначала снова редуцироваться до такой уравнивающей их фазы. 2.Тормозная доминанта перекидывает очень существенный связующий мост между двумя основными принципами высшей нервной деятельности: принципом доминанты и принципом условных рефлексов. Тормозная доминанта есть безусловно доминанта: «способность усиливать (копить) свое возбуждение по поводу случай- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ного импульса ‒ вот что делает центр доминантным~82. Но тормозная доминанта и очень близка явлению внутреннего торможения. Вот что говорил С.И. Гальперин на симпозиуме «Механизмы доминанты»: «Мне представляется, что теория доминанты имеет значение не только для формирования временных нервных связей, но и для решения проблемы внутреннего торможения. Как всем хорошо известно, при всех видах внутреннего торможения отсутствует доминанта [в классическом смысле. — Б.П.j. И вот специально этот вопрос был мною освещен в печати на конференции, посвященной 110-летию со дня рождения Н.Е. Введенского. Однако до сих пор никаких новых материалов и обсуждения этого вопроса не последовало. Мне хотелось бы обратить внимание представителей школы Введенского на эту важнейшую проблему. Мне думается, что все процессы внутреннего торможения, чрезвычайно сложные и очень важные, могут быть полностью объяснены на основе теории доминанты»". Да, но как только последняя преобразована в бидоминантную модель. 3. Современная физиология нервной системы и нервной деятельности, в том числе школа Введенского Ухтомского, не мыслима иначе, как на базе электрофизиологии. С другой стороны, грандиозные эмпирические знания, добытые электрофизиологией к настоящему времени, еще плохо координируются с теми нейрофункциональными теориями, о которых шла речь и жизненность, плодотворность которых подтверждена еще более грандиозным опытом. Есть ли шанс, что разработка теории тормозной доминанты приведет к более успешному переводу языка рефлексов па язык электроэнцефалограмм и обратно? Яа, выше уже были сделаны совершенно беглые заметки об этом, здесь же добавлю: во-первых, если теория тормозной доминанты прольет новый свет на реципрокность бодрствования и сна, что более чем вероятно (активный же характер сна, как вида сложной нервной деятельности, ныне хорошо доказан электрофизиологическими методами); во-вторых, можно предположительно допустить, что, может быть, с механизмом тормозной доминанты окажется связанной специально группа электрических колебаний, ныне получившая название «сигма-ритма~. К спонтанным проявлениям последней относятся прежде всего сонные веретена естественного сна, а к искусственно вызванным ‒ некоторые вспышки и разряды. Обобщивший данные о «сигма-ритме» Л. М. Мухаметов допускает, что механизм этого ритма может оказаться связанным с явлением внутреннего торможения и что он каким-то нервным или гуморальным образом подавляет активирующие системы'4. Однако эти вопросы еще недостаточно созрели, да и лежат вне рамок нашего исследования. VI. Ультрапарадоксальная инверсия Сам факт наличия реципрокных центров в механизме функционирования центральной нервной системы не нов: его установил Н.Е. Введенский, детально иссле- »з Ухтомский А.А. О состоянии возбуждения в доминанте // Ухтомский А.А. Там же, с. 2! l. 'з Гал»перин С.И. [Из выступления на общей дискуссии по докладам первого заседания) // Механизмы доминанты... С. 50. "4 См.: Мухаметов Л.М. Исследование ритма сонных веретен электроэнцефалограммы млекопитающих. М.,!967, с. 15 ‒ 16.  187 Глава 4. Тормозная доминанта " См.: Анохин П.К. Внутреннее торможение как проблема физиологии. М., 1958. м См.: Коморский Ю.М. К вопросу о внутреннем торможении // Объединенная сессия, посвященная 10-летию со дня смерти И.П. Павлова. М. ‒ Л., 1948; он же. Интегративная деятельность мозга. М., 1970. довал на спинномозговом уровне Ч. Шеррингтон, позже в плане проблемы внутреннего торможения его изучали П.К. Анохин", Ю.M. Конорский»«и другие. Но только изложенное на предыдущих страницах развитие этих идей до представления о тормозной доминанте и механизме ее функционирования подводит нас к пониманию тех эмпирических, наблюдаемых явлений «неадекватных рефлексов», о которых говорилось в начале главы. Впрочем, будем рассуждать обратным путем. Читатель вправе возразить на изложенные физиологические идеи, что ведь согласно им тормозная доминанта глубоко скрыта от наблюдения, задавлена перевозбуждающими и тормозящими ее ~íå идущими к делу» (скажем, к пищевому) импульсами, вследствие чего мы и не видим, чесательная ли она или любая другая, а следовательно, идеи эти обречены оставаться умозрительной, гипотетической конструкцией.,Яа, так, видимо, было бы (по крайней мере до применения каких-нибудь глубинных методов, вроде хронаксиметрии), если бы на счастье не существовало удивительного феномена высшей нервной деятельности: ультрапарадоксального состояния. Самый изобретательный экспериментатор не выдумал бы методики опыта лучше той, которую предоставляет в его руки природа. Экспериментатор имеет возможность, но пока лишь одну- единственную, узнать, какая именно подавленная, угнетенная перевозбуждением деятельность в каждый данный момент поведения животного играла невидимую, «закулисную» роль тормозной доминанты. Эта возможность ‒ ультрапарадоксальиое состояние, перевертывающее все «наоборот». Ультрапарадоксальное состояние изменяет функцию возбуждения и торможения в центральной нервной системе на обратные. В этот момент, если продолжить все тот же пример П.С. Купалова, животное перестанет есть (или добывать) пищу и начнет «беспричинно» чесаться (или отряхиваться). Это и есть неадекватный рефлекс. О физиологическом механизме ультрапарадоксального состояния здесь не может быть много сказано. Отчасти по той причине, что разбор этого вопроса увел бы нас в сторону от темы: ведь это явление ~превращения противоположностей», хоть само по себе крайне интересное, для нас равновелико лишь некоей экспериментальной методике, но дарованной от природы для исследования неадекватных рефлексов. В особенности же трудно писать о данном явлении потому, что его мало объяснили физиологи, хотя очень много наблюдали ero. Вот суть дела вкратце. Н.Е. Введенский, изучая нервные процессы на изолированном периферическом нервно-мышечном аппарате, установил, что при переходе возбуждения в торможение наблюдаются определенные парабиотические стадии; они развиваются в такой последовательности: 1) уравнительная стадия, когда импульсы разной силы вызывают реакцию одинаковой силы, 2) затем парадоксальная стадия, когда импульсы разной силы вызывают реакцию, противоположную по силе, 3) наконец, тормозящая стадия, когда импульсы вызывают в нерве стойкое неколе- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» бательное возбуждение, не проводящее их до рабочего органа, т.е. тормозящее их. Позже И.П. Павлов, изучая совсем другого рода явления ‒ работу коры головного мозга, в частности явление разлитого торможения при гипнотическом и естественном сне, открыл совершенно подобные стадии перехода, которые он назвал гипнотическими фазами (фазовыми состояниями). В этом совпадении двух вполне независимых линий исследования нервной деятельности на разных объектах, разными методами, Павлов справедливо усмотрел неопровержимое свидетельство в пользу высочайшей объективности полученного результата. Кроме того, Павлов открыл в работе коры еще одну фазу, или стадию, какой Введенский на отдельном нерве не мог наблюдать: ультрапарадоксальную, т.е. такую, когда положительный раздражитель вызывает торможение, а отрицательный, т.е. тормозной, раздражитель вызывает положительную реакцию возбуждение. Ультрапарадоксальная фаза специфична только для центральной нервной системы (некоторые авторы полагают, что только для коры). Не решен до конца вопрос о месте ультрапарадоксальной стадии в ряду перечисленных выше. Обычно в школе Павлова фазы принято располагать в последовательности: уравнительная, парадоксальная, ультрапарадоксальная и тормозящая. Однако при возвращении животного после трудного состояния к нормальной условнорефлекторной деятельности порядок фаз не совсем обратен и это, может быть, показывает ошибочность данного ряда. Первый физиолог, обнаруживший гипнотическую ультрапарадоксальную стадию, хотя и называвший ее еще просто «переходной», И.П. Разенков, поставил ее между нормой и уравнительной стадией. Физиолог А.Ф. Белов ныне с серьезным обоснованием предлагает вернуться к такому порядку. Он пишет: «Нам представляется, что имеются достаточные основания считать местом положения ее [ультрапарадоксальной стадии. Б.П.j начало, а не конец гипнотического ряда. Она промежуточная стадия между нормальным состоянием коры и остальными гипнотическими стадиями ее. По мере углубления тормозного (гипнотического) состояния разбираемые стадии появляются в следующей последовательности: ультрапарадоксальная, уравнительная, парадоксальная и тормозящая»". Однако главное даже не в последовательности, ибо, может быть, ультрапарадоксальное состояние не обязательно сопровождается или подготавливается уравнительным и парадоксальным. Во всяком случае они имеют разную нейрофизиологическую сферу, относятся к разным эволюционным уровням высшей нервной деятельности; остальные гипнотические фазы касаются положительных рефлексов, тогда как ультрапарадоксальная ‒ механизмов дифференцировки. При углублении сонно-гипнотического состояния снижаются эффекты положительных рефлексов, перестает действовать или действует негативно закон соответствия между силой раздражения и силой ответного рефлекса. Совсем иное дело ультрапарадоксальная ~~БеловЛ.Ф. Попытка понять механизм ультрапарадоксальной стадии с точки зрения учения Н.Е. Введенского // Труды научной конференции, посвященной памяти Н.Е. Введенского. Вологда, 1960, с. 140.  189 Глава 4. Тормозная доминанта 8'Там же, с. 142. реакция ‒ она изменяет не количественные нормы положительных рефлексов, а сам положительный рефлекс, заменяя его отрицательным, т.е. переставляя знаки в выработанных дифференцировках. Как именно это протекает в мозговых центрах сегодня не поддается описанию. Цитированный только что доклад Белова заканчивается признанием этого бессилия: «В заключение считаем нужным отметить, что анализ имеющегося в нашем распоряжении материала создает такое впечатление, что механизм ультрапарадоксальной стадии требует для своего объяснения еще каких-то добавочных представлений к тем, которые у нас имеются об уравнительной, парадоксальной и тормозящей стадиях парабиоза, установленных Введенским»". Несомненно, к числу недостающих добавочных представлений относятся неадекватные рефлексы, принцип тормозной доминанты. Можно уверенно утверждать, что явление ультрапарадоксального состояния центральной нервной системы касается далеко не только переходов к гипнотическому или естественному сну (и обратно), не только «трудных состояний > нервной системы типа конфликта возбуждения с торможением, стойкого срыва нормальных реакций на длительный срок. Нет, или же «трудным состоянием» придется называть всякую новую дифференцировку, ибо во время нее обычно наблюдаются неадекватные рефлексы, а неадекватные рефлексы ‒ продукт и симптом ультрапарадоксального состояния. Этот симптом наблюдается и при резком разрешении или прекращении цепного рефлекса. Он же наблюдается и в опытах по обычной условнорефлекторной методике в паузах между предъявлениями животному тех или иных условных раздражителей в «межсигнальных паузах». Во всех этих ситуациях ультрапарадоксальное состояние, переставляя знаки, делая возбужденный центр тормозимым и наоборот, выносит как на ладони для нашего взгляда ту деятельность, которая только что была глубоко подавлена центр которой только что выполнял в мозге работу тормозной доминанты. Под этим углом зрения получают достаточное физиологическое объяснение все те экспериментальные примеры, которые приведены в начале главы, как и неисчислимые подобные. Нашему изложению сопутствовал опыт П.С. Купалова. Пищевая деятельность заменилась в ультрапарадоксальном состоянии неадекватной чесательной (отряхивательной) деятельностью. Здесь остается добавить два примечания к этому примеру. 1. Было высказано предположение (Ю.А. Васильев), что чесательная деятельность выступила здесь на сцену не только по принципу ультрапарадоксального состояния, но и по принципу парадоксального состояния: на коже собаки всегда есть слабые чесательные раздражители, которые теперь заняли место сильных пищевых. Однако все же навряд ли они ‒ самые слабые из наличных во всех анализаторах и во всех частях организма, а в таком случае механизм парадоксальной стадии отнюдь не отвечает на вопрос, почему же именно кожно-чесательные, а не какие-либо иные наличные очень слабые раздражители пресекли пищевое поведение. Ответ на этот вопрос, напротив, дает тезис, что чесательный центр (разумеется, констелляция 
Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории (ироблемы иалеопсихологии)» центров) служил тормозной доминантой для пищевого поведения, т.е. что замена произошла по механизму ультрапарадоксального состояния. В самом деле, в других случаях пищевое поведение бывает пресечено взмахиванием лапами, зеванием или некоторыми другими действиями, для которых трудно вообразить наличие даже слабых адекватных раздражений. 2. Вспомним, что когда экспериментаторы стали подкреплять у собаки этот отряхивательный неадекватный рефлекс, на некотором этапе они наблюдали, как им казалось, его осложнение, которое они и постарались угасить: они думали, что те же кожно-чесательные раздражители заставили собаку закидывать лапу за шею, чтобы ее почесать, причудливо валиться на пол. Должно быть предложено другое объяснение. Как только чесательный центр (точнее ‒ отряхивательный) перестал годиться для роли тормозной доминанты, противостоящей пищевому поведению, так как отряхивание стало получать пищевое подкрепление, тотчас необходимо на эту роль тормозного антагониста пищевому доведению включился центр другого поведения, в данном случае особо причудливый, т.е. не рискующий оказаться в констелляции центров пищевого поведения. Поскольку пищевое подкрепление отряхивательного движения было для данного организма делом новым, непривычным, естественно возникали дифференцировочные трудности они-то и выразились в ультрапарадоксальных состояниях, выбросивших на поверхность эту новообразованную (но филогенетически заложенную в депо возможных движений, т.е. некогда служившую целесообразным движениям у каких-либо предков собаки) тормозную доминанту закидывание лапы за шею с катанием по полу. Экспериментаторы не оценили этого интересного развития опыта и искусственно усекли его. Как уже было сказано, автор этих строк в своих опытах шел несколько дальше, исходя из тех представлений, которые выше изложены. Их можно проиллюстрировать на простейших опытах с собакой лайкой Шерхан в 1958 ‒ 1959 гг. Большой серией сочетаний была установлена связь определенного звука (удар по звонкому металлическому предмету) с последующей дачей пищи, затем этот сигнал стал то подкрепляться, то нет, чтобы создать столкновение положительной пищевой и тормозной пищевой реакции и в условиях неразрешимой дифференцировки посмотреть, какое же действие ультрапарадоксальное состояние будет превращать из тормозной доминанты в положительную форму, т.е. выносить на поверхность. Оказалось, это— облизывание. Движение языка, облизывающего края рта, мы часто некритически относим к элементам пищевой деятельности — к отыскиванию языком приставших частиц пищи. На самом деле оно относится скорее к умыванию, очищению и поэтому говорит о прекращении пищевой деятельности, следовательно, вполне может играть по отношению к ней роль антидеятельности. (Проскакивание умывания и облизывания в затруднительные моменты пищепоисковой деятельности я многократно наблюдал в лаборатории на белых крысах.) Вот это действие — облизывание и выступило в поведении Шерхана в моменты ультрапарадоксальной «перестановки знаков». дальше я стал подкреплять это действие пищей и, следовательно, лишил его функции тормозной доминанты. Шерхан научился «добывать» пищу облиэыванием, а прежний сигнал я отменил. Потом я задал Шерхану сложную задачу на дифференцировку: подкреплялось пищей только то облизывание, которому предшест-  191 Глава 4. Тормозная доминанта '9См.: Быков К.М. Взаимоотношение процессов возбуждения и торможения в коре головного мозга // Сборник физиологических лабораторий ЛГУ, посвященный ХХЧ-летнему юбилею А.А. Ухтомского». Л., 1930. ~ См.: Каминский СЯ.,цинамические нарушения деятельности коры головного мозга. М., 1948. вовала вспышка лампочки, но эта фаза эксперимента уже не касается рассматриваемого здесь вопроса. По аналогии можно прокомментировать и описанные в начале главы опыты с собакой Лаской. Сначала благодаря созданию неразрешимой дифференцировки ультрапарадоксальное состояние показало, что роль тормозной доминанты к поисково-выделительным действиям организма играло движение передней конечности по носу; затем, когда оно было лишено этой роли, последняя перешла, как показало ультрапарадоксальное состояние, к иному движению ‒ перекрестному взмаху передними конечностями, сидя на заду; затем, когда и это движение было лишено роли тормозной доминанты, от него отдифференцировалось и приняло эту роль— как опять-таки показало ультрапарадоксальное состояние — движение, аналогичное для передних конечностей, но существенно иное для остального тела: стоя на задних конечностях. Припомним и опыты с гамадрилом Зирабом. Вызвав у него ультрапарадоксальное состояние, я узнал по неадекватному рефлексу, что роль тормозной доминанты в отношении пищевых действий играло рассматривание руки, в частности ладони; после переключения этого движения в комплекс пищевых действий новое ультрапарадоксальное состояние показало, что теперь тормозной доминантой для последних стало совсем другое движение, напоминающее рвотное, но с высовыванием языка. Вот аналогичные примеры из материалов лаборатории имени А.А. Ухтомского. И.А. Ветюков на пяти собаках, применяя условные раздражители без подкрепления, вызывал неадекватные реакции: крайне учащенное дыхание, отказ от еды, отрыжки со спазмами брюшных мышц, рвоту, функциональное расстройство координации движений, выражавшееся в резкой экстензии в передних конечностях с одновременным ослаблением тонуса в задних". Нетрудно прокомментировать эти факты по аналогии с предыдущими. Все это ‒ не более, чем частные примеры. Их можно было бы привести огромное множество из опубликованных в физиологической литературе протоколов экспериментов разных авторов. Но здесь достаточно будет упомянуть еще лишь несколько примеров из исследования С.Д. Каминского, выполненного на объектах наиболее близких к человеку на обезьянах, хоть и низших (в сопоставлении с собаками и крысами), и посвященного проблеме, тесно примыкающей к нашей теме, — нервным срывам, экспериментальным неврозам . В целом С.Д. Каминский установил, что невроз в высшей степени несвойствен обезьянам: из всех подопытных только у двух удалось вызвать более или менее классическую картину, остальные же проявили такую высокую нейродинамическую лабильность, что все провоцирующие приемы оказались недостаточными. Однако явления ультрапарадоксального состояния и неадекватные рефлексы широко обнаружились в условиях трудных и сверхтрудных дифференцировок, в частности 
Лоршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» при большом продлении дифференцировочного (тормозного) сигнала. Впрочем, неадекватные рефлексы налицо во всем ходе опытов, но экспериментатор обычно не фиксирует на них внимания, объясняет их «отвлекающими» факторами: обезьяна щупает руками двери камеры, царапает стену, манипулирует с окружающими предметами; макак-лапундер Тоби, весьма возбудимый, редко сидел на месте, постоянно двигался, бегал по камере, и это, по мнению автора, нередко затормаживало при применении условного раздражителя адекватный рефлекс или затягивало его латентный период". Точно так же двигательное возбуждение, беганье по камере во время выработки днфференцировочного торможения наблюдалось у павиана-анубиса Пашки, у самки павиана-чакма Тани. У последних двух, кроме того, в периоды возбуждения наблюдалось раскачивание: у Пашки в форме ритмического сгибания и разгибания головы и туловища, у Тани ‒ ритмического раскачивания туловища вперед и назад. А у макака-резуса Малыша дифференцировочное торможение сопровождалось агрессивной реакцией на свое отражение в зеркале". Отмечается также «обыскивание», «облизывание» и т.п. С.Д. Каминский называет все это «интересным явлением» и вслед за В.Я. Кряжевым" приписывает этому явлению «компенсаторный» характер. «Дифференцировочное торможение у обезьян вызывает по принципу положительной индукции (?) противоположный (?) вид нервной деятельности в форме "переключения", повидимому, компенсаторного характера». «Дифференцировочное торможение у обезьян сопровождается различными формами двигательного возбуждения компенсаторного характера как выражение (?) трудности, испытываемой животным в процессе выработки дифференцировки. Это обстоятельство облегчает (?) обезьянам, в особенности возбудимым, возможность справляться с поставленной задачей при продлении дифференцировочного раздражителя на длительный срок». В начале этой главы уже сказано о неудовлетворительности понятия «компенсаторные реакции», оно ничего не объясняет, ибо реакции эти решительно ничего не компенсируют, т.е. не возмещают. Расставленные мною в тексте цитат вопросительные знаки фиксируют отсутствие какой-либо ясной теории, объясняющей, «интересное явление». Приведенное рассуждение носит не столько физиологический, сколько психологический характер («выражение трудности», «облегчает возможность справляться»), а в плане физиологии лишь ставит загадку «противоположного» вида нервной деятельности, которую навряд ли что-нибудь может разгадать, кроме принципа тормозной доминанты. Соответственно надо было бы видеть в перечисленных явлениях не отвлекающие факторы, а проявления ультрапарадоксальных состояний. 9' Там же. 39 ‒ 40. 92Там же. 21, 25, 42, 116. 9з См.: Кряжев В.Я. Опыт применения секреторного метода слюнных рефлексов на обезьянах // Седьмое совещание по проблемам высшей нервной деятельности. Л., 1940; он же. Особенности коркового торможения у обезьян в зависимости от типа нервной деятельности и тренировки условных кортикальных связей // Седьмое совещание по проблемам высшей нервной деятельности. Л., 1940.  !93 Глава 4. Тормозная доминанта 94 Каминский С.Д. Там же, с. 87. 9' См.: Там же, с. 123 ‒ 126, 129 — 130. 96См.: Там же, с. 133. 97 См.: Там же, с. 135 ‒ 141. 98 См.: Там же, с. 145 ‒ 146. 99 См.: Там же, с. 150 ‒ 153. 7 Зак 4120 Такого же комментария заслуживает и рассуждение С.Д. Каминского в другом месте: «Обезьяна при действии тормозного условного раздражителя вставала со своего обычного места у люка возле дверей, начинала ходить по камере, но к отверстию кормушки не подходила. Здесь снова наблюдалось интересное явление (!), закономерное для всех обезьян, переключение (?) тормозного процесса в момент действия условного раздражителя на разные виды нервной деятельности (движение по камере, почесывание и т.д.). Подобного рода реакции как бы компенсируют трудность(?), испытываемую возбудимой обезьяной, когда предъявляется задача тормозить двигательную реакцию«'4. Спросим снова: что значит «переключение тормозного процесса», в каком смысле неадекватная реакция «компенсирует трудность», если не перевести все это на язык принципа тормозной доминанты, обнаруживающей себя в момент ультрапарадоксального состояния? Протокольные данные опытов Каминского вполне поддаются расшифровке с этой позиции. Так, Пашка при продлении тормозного раздражителя ерзает на месте, раскачивается, гримасничает, делает «сердитые глаза», кричит, движется по камере, стремясь уйти через дверь" ‒ тут перемежаются обратные действия по отношению и к пищевому (подойти к кормушке, взять пищу), и к выжидательному (неподвижно сидеть) поведению, а может быть, и по отношению к еще каким-то компонентам поведенческой ситуации. Тоби при трудной переделке сигнального значения раздражителей на обратные зевает. Макак-лапундер Лоби при подобных трудных условиях то сидит «скорчившись», опустив голову, то агрессивен««. Он — одна из немногих подопытных обезьян, у которых удалось вызвать настоящий нервный срыв с нарушением всех адекватных рефлексов". При тормозном раздражителе обезьяна вертелась волчком, стремглав носилась, прыгала на стены, а на положительный раздражитель отмечалась самая прямая, «совершенная» обратная реакция — яркий негативизм, выражавшийся в том, что она садилась спиной к кормушке. При попытках выработки положительных рефлексов на новые раздражители наблюдалась неадекватная реакция движения к двери'". Другой экспериментальный невроз был достигнут на самке Тане. У нее ультрапарадоксальное состояние было спровоцировано значительными дозами бромистого натрия. У обезьяны развилась стойкая оборонительная реакция на кормушку: при выдвигании кормушки с едой обезьяна приближается медленно, с опаской, осторожно, готовая каждое мгновение бежать, всматривается, принимает угрожающие, агрессивные позы, уходит обратно к люку или лишь с большим опозданием и рывком берет пищу. Эта реакция носит навязчивый, застойный характер99. Каминский анализирует данный последний феномен словами, напоминающими о механизме доминанты: «По своему физиологическому механизму это есть прояв- 
~94 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э ление патологического очага возбуждения, привлекающего к себе любые раздражения. Этот очаг как бы подкрепляется ими, проявляется при действии любого раздражения, падающего на нервные клетки, чем и объясняется стереотипное повторение этого симптома даже при замене старых раздражителей новыми и в периоды, когда остальные симптомы временно исчезли»'~. Заметим, что настоящий нервный срыв, «невроз» отличается от быстротечных неадекватных реакций, собственно, только прибавлением одного компонента инертности, того компонента, который А.А. Ухтомский считал необходимым признаком доминанты (адекватной, положительной). У обезьян, как показали опыты С.Д. Каминского, ультрапарадоксальное состояние крайне редко обретает эту инертность, т.е. превращается в невротическое состояние. Примеры Лоби и Тани показывают, что экспериментальный невроз достижим, но в общем высшая нервная деятельность обезьян характеризуется высокой степенью приспособленности к тем трудным задачам, которые у других животных вызывают нервные срывы"'. Отсюда напрашивается предположение, что у более близких эволюционных предков человека эта способность преодолевать переход ультрапарадоксальных состояний в инертную форму, т.е. способность динамично решать соответствующие нервные задачи, была еще значительно сильнее, чем у низших обезьян. «Анализ особенностей нервных срывов и их течения у животных, стоящих на различных ступенях эволюционной лестницы, ‒ пишет Каминский, — должны помочь нам приблизиться к пониманию физиологической сущности неврозов у людей»'". Полно, только ли неврозов? Нет, анализ механизма неадекватных рефлексов (минус инертность) приближает нас к пониманию физиологической сущности величайшего достояния человека второй сигнальной системы. Однако для этого надо будет в дальнейшем рассмотреть их роль в общении между индивидами. Пока согласимся с Каминским: анализ нервных трудностей у обезьян остается не полным, не рисует полной меры напряжения и срывов, пока в качестве раздражителей не привлечены звуки криков самки или детеныша или сигналов опасности для стада. Во внеопытной обстановке было неоднократно замечено, что наиболее бурную реакцию, а следовательно, наибольшее напряжение нервных процессов у обезьян вызывали именно биологически им адекватные раздражители, особенно раздражители взаимной сигнализации'". Но мы еще не подошли к этому продолжению темы. Задачей настоящего раздела было только показать решающую роль ультрапарадоксальной функции для внешнего проявления, для активизации действий, служивших тормозной доминантой для других действий. Тот же Каминский писал, что неадекватная двигательная реакция в опытах «особенно отчетливо выявлялась на фоне ультрапарадоксальной фазы и не была выражена в столь сильной степени в опытные дни, когда фазовые состояния отсутствовали или были слабо представлены»'~. Тут требует корректива только "~Там же, с. 163. 'о' См.: Там же, с. 135. 'О2 Там же, с. 114. 'оз См Там же, с 164. '~Там же, с. 162.  195 Глава 4. Тормозная доминанта 'О' Скииин Г.В. Анализ высшей нервной деятельности собаки по усложненной секреторно-двигательной методике // Труды физиологической лаборатории им. И.П. Павлова. Л., 1941, т. Х, с. 10, 16. слово «фон», ибо ультрапарадоксальное состояние есть активный нервный акт, превращающий тормозную доминанту в неадекватный рефлекс. В 1941 г. один из прежних сотрудников И.П. Павлова, Г.В. Скипин, опубликовал сообщение, которое могло бы стать поворотным пунктом в понимании этой роли ультрапарадоксального состояния. Ссылаясь на принцип реципрокной иннервации в центральной нервной системе, разработанный Введенским, Шеррингтоном и Герингом, на исследования Д.С.Фурсиковым явлений положительной индукции в коре головного мозга, Скипин констатирует, что не все действия животного можно объяснить рефлекторной схемой: побуждения приходят не только из внешней среды, но и из внутримозговых провоцирующих воздействий центров и анализаторов друг на друга. У собаки Леды был выработан комплексный условный раздражитель на пищу, в который входило искусственное поднимание у нее передней правой лапы; отдифференцировано было как один из тормозных сигналов искусственное поднимание задней правой лапы. Экспериментатор не учел, что поднимание передней лапы станет у собаки тормозной доминантой: она начала «произвольно» поднимать ее, как только кончала есть (тот же эффект на другой собаке Бульке), и пока лапа держалась поднятой слюноотделения не было. Даже когда собака жадно ела пищу, в короткие остановки между отдельными схватываниями еды из кормушки она как раз успевала поднимать эту лапу. Здесь явно выраженный функциональный антагонизм, причем всякое прекращение еды протекает по ультрапарадоксальной схеме. Очень сложными оказались соотношения этого движения передней правой лапы с применением в опытах условного тормозного агента искусственного подьема правой задней лапы посредством другого механизма; но чем дальше шли опыты, тем более наблюдалась тенденция к их одновременности, т.е. «генерализации». В итоге ‒ теоретические размышления Скипина: «Приведенные факты, очевидно, должны изменить сложившееся представление о высшей нервной деятельности, как о деятельности (только) условнорефлекторного характера, обусловленной воздействием факторов внешней среды. Из приведенного материала мы видим, что не только внешние по отношению к центральной нервной системе факторы приводят в деятельное состояние корковые элементы, но и процессы, протекающие внутри центральной нервной системы, в ее низших отделах». «Кора головного мозга является не только физиологическим субстратом, подчиненно реагирующим на инициативу внешнего мира, но и процессы, протекающие внутри самой центральной нервной системы, вызывают деятельное состояние корковых элементов головного мозга животного, направленное на активное овладение внешним миром». «В последнем случае мы вплотную подходим к анализу так называемой «произвольной деятельности» ®ивотного»'о5 Эти слова чем-то предвосхищают «физиологию активности» Н.А. Бернштейна. Но, раз упомянув о последней, надо повторить, что я считаю неприменимым к животным ее принцип «модели потребного будущего». лишь деятельность человека ре- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» гулируется этим принципом, а поведением животного управляет опыт прошлого, но корректируемый меняющимися обстоятельствами. Будущего же животному взять неоткуда, животное обладает только прошлым и настоящим. Однако Скипин под активным, «произвольным» освоением животным внешнего мира разумеет всего лишь такие виды его деятельности, которые возникают в результате индукции в центральной нервной системе, некие виды деятельности «противоположной» собственно рефлекторной. Он только не знает строгой детерминированности таких действий законом тормозной доминанты. Другой физиолог, Э.Г. Вацуро, через некоторое время пошел еще дальше по пути к открытию этого закона. Он создал в опытах с макаком-лапундером Лоби альтернативную ситуацию: пища подавалась либо у одной стены экспериментальной камеры, где находилось животное, либо у противоположной стены, следовательно, идти «к» одной из кормушек значило идти «от» другой. Условный сигнал всякий раз был положительным для одного движения и тем самым тормозным для противоположного. Обезьяна то удачно дифференцировала разные сигналы, призывавшие ее к той или противоположной кормушке, то поступала по ультрапарадоксальной схеме. Между прочим, последнее наблюдалось при ее насыщении. «Этот случай рассматривается нами как случай, аналогичный ультрапарадоксальной фазе, пишет Э.Г. Вацуро. ‒ Если предположить, как это делаем мы, что один и тот же раздражитель является одновременно и положительным раздражителем для данной стороны и отрицательным для противоположной, т.е. вызывает возбуждение в одной (функциональной) системе и торможение в другой, то механизм данной реакции животного в период его насыщения, т.е. в момент развития гипнотизации, становится вполне понятным. Как известно, в подобных случаях положительные раздражители приобретают тормозные свойства, в то время как тормозные раздражители приобретают свойства положительных раздражителей. Предполагая двоякую сигнальную значимость нашего условного раздражителя, мы неизбежно должны предположить, что в период гипнотизации животного происходит изменение сигнализационных отношений на обратные. Таким образом, в период гипнотизации данный раздражитель становится тормозным раздражителем для побежки животного в противоположную сторону»'~. Эти опыты и рассуждения очень близки к нашим излагаемым воззрениям. В то же время можно подивиться словам автора, что это ero исследование «вскрывает новый тип реагирования коры головного мозга, заключающийся в установлении реципрокных отношений между ее различными пунктами: «новый» в том смысле, что он не был до сего момента обнаружен при изучении высшей нервной деятельности животного»'". Нет, этот тип нейродинамических отношений наблюдался многими. Недоставало лишь обобщения наблюдений единой физиологичес- '~ Вацуро 3.Г. К вопросу о физиологическом механизме дифференцирования условных положительных раздражителей по месту подкрепления // Труды физиологической лаборатории им. И.П. Павлова. Л., 1945, т. XII, с. 212. 'О7 Там же.  197 Глава 4. Тормозная доминанта кой теорией функциональной реципрокности в работе высших отделов центральной нервной системы. Следующий и наиболее многообещающий шаг к ней сделал в 1958 г. П.К. Анохин в упоминавшейся уже монографии «Внутреннее торможение как проблема физиологии». Казалось, решение проблемы уже идет в руки. Здесь был выдвинут и разработан принцип борьбы двух центров при всяком торможении ‒ биологически положительного и биологически отрицательного. Но решающий шаг снова не был сделан. В дальнейшем же Анохин повернулся к совсем иной тематике, более или менее близкой к исканиям Бернштейна и Гращенкова, а к интересующим нас проблемам отчасти вернулся лишь в самое последнее время. Итак, неадекватные рефлексы огромный мир особого рода рефлексов: это многообразные деятельности, обычно заторможенные в роли тормозных доминант, но активизирующиеся и выступающие в деятельной, видимой форме в условиях ультрапарадоксальной «перестановки знаков~, т.е. превращения возбуждения в торможение и обратно. Как видим, принцип «наоборот» в рефлекторной теории приобретает теперь уже более развернутый характер. Проследим его еще дальше. VII. Депо неадекватных рефлексов "~ Ее первое краткое изложение см.: Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., ! 968, №5; сокращенный текст на французском языке послужил докладом на Международном конгрессе по антропологии и этнологии (1968 г.). См.: Porchnev В. Les aspects anthropologdnethiques de!а physiologic de Гасйчйе nerveus зирепеиге et de la psychologic. // Proceeding of VIII-th International Congress of Anthropology Й Ethnology Science. [1969,] Tokyo and Kyoto, Vol. I. Anthropology. 1968. '~ См.: Норкина Л.H. К анализу «компенсаторных» реакций... Независимо от отсутствовавшей общей теории, сам феномен неадекватных рефлексов уже давно эмпирически известен физиологии высшей нервной деятельности: обширный круг разнообразнейших двигательных и вегетативных реакций, нередко определяемых как патологические (невротические). Их охватывает лишь то, что такие реакции не являются биологически адекватными и рациональными ответами на раздражитель: при трудных встречах тормозного и возбудительного процессов подопытные собаки дают в некоторые моменты биологически не оправданные реакции почесывания, отряхивания, облизывания, обнюхивания, переступания, лая, воя, вырывания из лямок, поднимания ног, одышки, зевания, чихания и т.п. У обезьян иной набор, более богатый, у крыс более бедный. Задолго до того, как они были объяснены принципом тормозной доминанты'", они вызвали уже первую попытку дать какую-либо эмпирическую систематику или классификацию данных явлений. Такой первой попыткой была классификация «компенсаторных реакций>, предложенная в 1960 г. Л.Н. Норкиной в основном на базе изучения высшей нервной деятельности обезьян в Сухумском институте экспериментальной патологии и терапии'". Важность этого выступления состоит в том, что идея какой бы то ни было классификации уже тем самым несет в себе и идею чего-то общего, охватывающего весь классифицируемый материал. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Норкина думала, что выделенные ею три категории «компенсаторных» реакций связаны воедино обязательной взаимной последовательностью, т.е. что они появляются у животного, сменяя друг друга по мере выработки внутреннего торможения. Эта гипотеза не подтверждается наблюдениями моими и других экспериментаторов. Вероятно, такого рода физиологической шкалы последовательности реакций не существует. А обобщающая функция классификации всех наблюдаемых в опытах неадекватных реакций состоит в обнаружении разных путей и вариаций проявления одной и той же физиологической закономерности. Норкина разделила неадекватные реакции, наблюдаемые у животных (преимущественно у обезьян) в процессе выработки дифференцировок, при трудных встречах нервных процессов, на следующие категории: 1) отрицательные реакции ‒ движение «от» вместо движения «к», например отбегание от кормушки вместо подбегания, отворачивание, отталкивание и прочее плюс специфические как бы оборонительные реакции вроде раскрытия пасти (зевания), криков и т.п.; 2) реакции на окружающую обстановку — разрушительные и ориентировочные действия, например ковыряние стен или пола, расчленение предметов, манипулирование ими и др.; 3) реакция «на себя» почесывание, облизывание, обнюхивание, рассматривание себя и т.п. Принцип тормозной доминанты дает возможность, развивая ценный почин Норкиной, выдвинуть более полную и, по-видимому, более логичную систематику наблюдаемых неадекватных рефлексов, отнюдь не имеющую в виду какие-нибудь последовательные фазы'". Это лишь возможные равноценные пути формирования функционального антагониста (реципрокной деятельности) по отношению к тому или иному биологически адекватному двигательному или вегетативному рефлексу, т.е. в широком смысле «биологически отрицательного» рефлекса. Таких возможных путей прежде всего два. Либо тормозной доминантой служит центр (разумеется, констелляция центров), управляющий каким-то актом, действием, поведением, которое является посторонним по отношению к данному положительному рефлексу; он должен быть даже как можно более биологически и анатома-физиологически посторонним, т.е. не имеющим к положительному ни малейшей причастности. Либо тормозной доминантой служит центр, модифицирующий тот же самый положительный акт, причем модифицирующий его в некую анатома-физиологическую противоположность. Неадекватные рефлексы первого вида, связанные с возбуждением (следовательно, предшествовавшим особенно глубоким торможением) функционально отдаленного, постороннего центра, весьма многообразны и навряд ли поддаются дальнейшей дихотомической классификации. Сюда входят: различные неадекватные оборонительные действия (пассивно-оборонительные и активно-оборонительные), различные перечисленные Норкиной двигательные реакции «на обстановку» и «на себя», разнообразная вокализация, мимические движения, неадекватные движения частей тела, кожи, наконец, более или менее хаотич- "а См.: Поршнев Б.Ф. Неадекватные рефлексы // П съезд психологов. Тезисы докладов. М., l963, вып. 4. 
Бава 4. Тормозная доминанта 199 ное общее двигательное и эмоциональное возбуждение, а также учащенное дыхание, тахикардия, многие реакции со стороны внутренних органов, вегетативные реакции. Неадекватные реакции второго вида, являющиеся извращением замешенной реакции, напротив, мы можем с самого начала разделить на две группы. Во-первых, это, собственно, обратные в анатома-функциональном смысле действия; например, при пищевом раздражителе ‒ отворачивание глаз, головы или тела от еды, отбегание в другую сторону от еды, пересыхание во рту, рвотные спазмы, отрыжка, рвота. Эта группа неадекватных реакций наиболее наглядно противоположна биологической целесообразности, т.е. в узком смысле биологически отрицательна. Во-вторых, это усеченные реакции адекватные реакции, в большинстве случаев принадлежащие к числу цепных, прерванные на одном из звеньев или «функциональных сочленений>. Их называют также абортивными реакциями. Они являются фрагментами замещенного акта. Это тоже биологически нецелесообразные, иррациональные, отрицательные действия. Так, собака, срывавшая лапой слюнной баллончик, в определенных условиях опыта делает лишь начальный взмах той же лапой, но не прикасается к баллончику. Этих усеченных, неполных действий наблюдается множество на базе разных безусловных рефлексов. Их в свою очередь можно разбить надвое: одни усечены в последней, разрешающей части, к таковым относится поворот головы в сторону кормушки без последующего приближения к ней, хватание пищи без проглатывания и т.п.; другие усечены, наоборот, в начальной части, т.е. представляют изолированные замыкающие действия или, вернее, последействия. К таковым, надо думать, относится умывание крыс как бы после еды помимо всякого пищевого акта. Все перечисленные типы неадекватных действий наблюдаются у животных разных эволюционных уровней и у человека в условиях ультрапарадоксальных инверсий нервных процессов на различных стадиях, начиная с межсигнальных пауз в опытах по условным рефлексам и кончая «сшибками», нервными срывами, неврозами. Все указанные варианты неадекватных реакций наблюдаются и в сочетаниях между собой или вытесняя и заменяя друг друга. Никакой обязательной последовательности между ними, как уже сказано, нет. Исследование явления тормозной доминанты открывает науке целый мир скрытых противовесов, или антагонистов, всем формам биологической активности организма. Всякое действие имеет то или иное невидимое антидействие ‒ тормозную доминанту. Но при этом в большинстве случаев действие не элементарно, а структурно, комплексно, складывается из разных этажей и компонентов. Вероятно, лишь более элементарные могут иметь тормозную доминанту по второму виду (обратную или усеченную). Здесь важно лишь сказать, что мы еще очень мало знаем о комплексности тормозных доминант в каждый данный момент и об их иерархии в этом случае, однако такого рода прогноз правдоподобен, ибо налицо иерархия положительных активностей: такие-то движения конечностей собаки служат лишь частью механизма ее побежки к кормушке, которая сама служит лишь частью ее пищевого поведения и совокупности пищевых рефлексов, пищевое поведение в свою очередь входит как часть в активное поведение вообще — бодрствование. Но у каждого отчлененного нами действия можно предполагать его собственное скрытое антидейс- 
200 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (ироблемы иалеопсихологии)» твие. Какая огромная перспектива для исследований и какая огромная осторожность требуется во избежание преждевременных выводов! В предварительном порядке с большей или меньшей уверенностью можно предложить следующие немногие представления. Как наиболее универсальная реципрокная пара, участвующая во всех без исключения действиях и состояниях организма, за исключением работы автономной и симпатической нервных систем, могут рассматриваться бодрствование и сон'". Это значит, что функция сна в мозге играет роль тормозной доминанты во все время бодрствования. Сон, как теперь хорошо показала электрофизиология, это не просто пассивность, но определенная деятельность, осуществляемая организмом с затратой значительной энергии. Чтобы было бодрствование, т.е. деятельность активная, центры и системы мозга, ведающие сном, должны быть перевозбуждены и тем самым заторможены притоком раздражающих импульсов разного периферийного происхождения. Но бодрствование выражается в сменяющих друг друга определенных деятельностях ‒ значит стойкость сонной тормозной доминанты как-то сочетается с изменчивостью специальных тормозных доминант, или «антидеятельностей». Природа этого сочетания, как и сочетаний общего с частным на низших уровнях, ждет исследования. В свою очередь во время сна роль тормозной доминанты, несомненно, играют центры и системы мозга, ведающие бодрствованием, в частности ретикулярная формация. Но во время сна тоже осуществляются и другие деятельности, управляемые мозговыми центрами, циклы «парадоксального сна», сложнейшие сновидения (они же — сноговорения), — значит, и тут имеет место сочетание общей и стойкой тормозной доминанты бодрствования с частными, изменчивыми, лежащими на разных этажах, соподчиненными. И все-таки, не являются ли бодрствование и сон единственным подлинным выражением и субстратом двух нервных процессов возбуждения и торможения, а все остальные реципрокные центры мозга — их «уполномоченными», «представителями» в каждый данный момент? Или надо предполагать некое количественное распределение притекающего избыточного возбуждения между несколькими тормозными доминантами? Это вопрос пока совершенно открытый. В наборе наблюдаемых в опытах неадекватных рефлексов мы выделяем на одном полюсе весьма универсальные, не детализированные. Например, зевание весьма широко сопутствует ультрапарадоксальным состояниям и функционально расположено близко к засыпанию. Кстати, зевание принадлежит к таким тормозно-доминантным функциям, которые не имеют иного, т.е. биологически противоположного, утилитарного назначения: предложено несколько толкований физиологической пользы акта зевания, но ни одно не убедительно. Остается полагать, что этот акт у подопытных высших животных и у людей является атавизмом какой-то эволюционно древней, некогда полезной функции, извлеченным из наследственного депо для выполнения обязанностей глубоко тормозимого центра. Опытами Н.И. Лагутиной показано, что пищевым подкреплением зевоты (у кошек) невозможно превратить ее в условный пищевой раздражитель, т.е. в действие, ведущее к получению пищи; '" См.: Вейн А.М. Бодрствование и сон. М., 1970.  201 Глава 4. Тормозная доминанта "2 См.: Лагутина Н.И. Реакция зевания как условный раздражитель // Физиологический журнал СССР им. И.М. Сеченова. Л, 1954, т. Xt, №1. само зевание оказалось фактором, подавлявшим, тормозившим движение животного к кормушке, а может быть, и вообще, двигательную активность'". Сходную картину представляет виляние хвостом у собаки, биологически бесполезное, неподдающееся превращению в условный раздражитель посредством пищевого подкрепления. У новорожденных детей весьма универсальной тормозной доминантой является крик она проскакивает наружу при любой «трудной встрече» торможения и возбуждения. Весьма обширен, если не универсален, профиль таких подкорковых тормозных доминант, как эмотивное возбуждение, учащенное дыхание и др. А на другом полюсе в перечне неадекватных реакций мы выделим узкоспециальные, причудливые, словно бы уродливые и противоестественные: мы видели их, например, в заключительных фазах опытов П.С. Купалова и моих с собаками. Это‒ несуразные взмахивания лапами, закидывание их за шею, на морду и т.п. Дрессировщики подчас очень удачно подмечают и затем закрепляют в зрелищных целях такие движения. Они тоже в качестве положительных, адекватных реакций не могли бы у современной собаки выполнять никаких физиологически полезных функций, следовательно, существуют только в качестве «биологически отрицательных», т.е. только как тормозные доминанты. Подлежит исследованию, представляют ли они тоже какие-то ископаемые остатки некогда в филогении полезных движений или они образуются тут же у данных собак, иными словами, не наследственно, а специально для функции тормозной доминанты как продукт необходимой дифференциации от других движений. Но кроме этих полярных, экстремальных форм неадекватных рефлексов вся основная их масса принадлежит к числу биологически полезных функций и действий организма. И обратно: все без исключения биологически полезные функции и действия организма могут, по-видимому, играть и роль тормозных доминант, т.е. выступать в качестве «антидействий», реципрокных иннервационных антагонистов по отношению к адекватным действиям. Это относится к типам и посторонних и обратных реакций, однако, видимо, не распространимо на тип усеченных (абортивных). Приведенные выше факты показывают, что тормозные доминанты, выявляющиеся в виде неадекватных рефлексов, могут быть у животных либо врожденными, либо индивидуально-приобретенными; в этом смысле они могут быть или постоянными или переменными. Мы в опытах лишали (посредством подкрепления) тормозную доминанту ее прежней функции ‒ тут же появляется ей замена. Но такие врожденные, как зевота и др., видимо, не могут быть ни подкреплены, ни заменены. Из изложенного вытекает, что, хотя все неадекватные рефлексы проявляются лишь в обстановке встречи в коре противоположных нервных процессов, сами по себе, как реакции, они могут иметь и подкорковую природу. Они могут принадлежать к функциям как коры, так и средних или нижних отделов мозга. Интересны наблюдения физиолога И.А. Аршавского о некоторых сопряженных торможениях, возникающих на разных этапах онтогенеза. Так, если в пренаталь- 
Лоршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э ном периоде плоду свойственны две реципрокно тормозящие друг друга формы суммарной двигательной активности в виде преимущественно сгибательной (ортотонической) и преимущественно разгибательной (опистотонической), то после рождения дыхательный центр уже исключается из участия в этих обобщенных реакциях и тем самым становится отныне тормозящим антагонистом по отношению к таким суммарным двигательным активностям. Аршавский установил такую же абсолютную несовместимость, т.е. взаимное торможение гестационной и стрессовой доминант'". Таким образом, тормозная доминанта может формироваться из физиологического материала предшествовавшей фазы онтогенеза. Представление о тормозной доминанте открывает обширнейший выход к явлениям, пока привлекавшим внимание преимущественно зоопсихологов и бихевиористов и не получившим строго физиологического объяснения. Рассмотрим в качестве примера то, что пишет Дж. Шаллер. «доктор Н. Тинберген и другие специалисты по поведению животных обнаружили, что в некоторых ситуациях у животного могут возникнуть два несовместимых друг с другом противоположных импульса, две тенденции, например: первая напасть на противника, вторая ‒ бежать от него. Эти вступающие между собой в конфликт импульсы порождают напряженность, могущую выразиться в поведении, которое на первый взгляд кажется совершенно несоответствующим данной ситуации. Такое поведение называется компенсаторной деятельностью. Иногда при встречах с гориллами мне было совершенно ясно, что животное колеблется между желанием бежать от меня и подойти поближе из любопытства или для того, чтобы меня прогнать. Если эти противоположные импульсы были равной силы, так что подавляли друг друга, животное не двигалось вперед и не отступало, а замирало на месте. Но очень часто гориллы проявляли два таких типа поведения, которые, казалось, никак не соответствовали данной ситуации и были совершенно неуместны: одни начинали быстро и энергично есть, другие принимались яростно чесаться. Оба вида поведения, несомненно, были эмоциональной разрядкой, уменьшавшей в животном чувство напряженности. Человек в момент нерешительности или неуверенности в себе тоже обычно начинает есть или пить и очень часто чешет волосы на затылке. Все эти действия легко понять тому, кто наблюдал за человекообразными обезьянами~. Гориллы, продолжает Шаллер, имеют врожденную тенденцию ударять по чему- нибудь, в том числе по груди, в момент возбуждения. «После "представления" напряжение на время падает и животное ведет себя спокойно до тех пор, пока снова не накопится возбуждение и снова не потребуется разрядка. Особенно интересно эволюционное происхождение этих действий. Мои толкования основываются на понятиях, развитых в последнее время Н. Тинбергеном, К. Лоренцам и другими специалистами по поведению животных. Когда у животного одновременно возникают два противоположных импульса, например нападать и бежать, в результате обычно возникает компенсаторная деятельность, которая кажется не имеющей отноше- "з См.: Аршавский И.А. Яоминанта и истериозис в связи с анализом механизмов реализации нор- мально протекающего или отклоняющегося от нормы онтогенеза // Механизмы доминанты...  203 Глава 4. Тормоэная доминанта "4 IL аллер Яж.Б. Год под знаком гориллы. М., 1968, с. 148, 212, 214 ‒ 215. ния к данной ситуации. Иногда конфликт такого рода вызывает у птиц потребность охорашиваться, чистить перышки. Гориллы начинают кормиться, чесаться, зевать и проявляют стремление по чему-то ударять. Естественный отбор мог повлиять на компенсаторную деятельность. Она приобрела дополнительное значение как сигнал связи, и приняв раз навсегда установленную форму, превратилась в особый обряд, упрочилась. Листок, который горилла часто кладет между губами, наводит на мысль, что этот странный жест может являться как бы условным, стереотипным символом еды, формой компенсаторной деятельности; удары в грудь ‒ таким же стереотипным выражением желания что-то ударить... Поведение человека в конфликтных ситуациях удивительно сходно с поведением гориллы. Например, в супружеских ссорах, когда ни та, ни другая сторона не уступает своих позиций и не переходит в решительное наступление, дело может закончиться криками, швырянием предметов, стуком кулаками по мебели, хлопаньем дверьми одним словом, всеми способами, помогающими ослабить нервное напряжение. Идеальное место наблюдения над людьми — это спортивные соревнования на стадионах, когда человек возбужден и не следит за своим поведением. Зритель видит очень волнующие его спортивные события, в которых он сам, однако, не может принять непосредственного участия, но и отказаться от этого зрелища не хочет. Вызванное этим напряжение находит разрядку в пении, хлопанье в ладоши, топанье, вскакивании с места и кидании предметов в воздух. Иногда предводители болельщиков направляют их поведение в какое-то русло: повторяя сходные звуки в нарастающем темпе, они доводят разрядку до бурного и синхронного апогея» "4. Эти пассажи очень характерны для наблюдательной, но по теоретическому уровню инфантильной американской зоопсихологии. Есть ли сколько-нибудь строгое научное значение у слов «напряжение», «разрядка», «ослабление»? Тем более далек от научной точности легкий переход от горилл к людям, от конфликта двух импульсов в поведении индивида к конфликту двух индивидов или спортивных «болельщиков». Все же и этот последний пассаж заслуживает внимания хотя бы тем, что задевает важную, как увидим позже, тему о развитии у людей явления подражательности в сфере неадекватных рефлексов. В целом наблюдения Яж.Шаллера и цитируемых специалистов, как и множества авторов, наблюдавших у животных неадекватные реакции при «трудных» состояниях нервной системы, представляют большую ценность, богатое скопление эмпирического сырья, в котором физиолог может плодотворно разбираться под углом зрения теории тормозной доминанты. Это относится и к тем работам по этологии, где то же явление описывается под именем «смещенных движений». В частности, этот термин введен упомянутым Н. Тинбергеном примерно в том же смысле, что и термин «компенсаторное поведение», но применительно лишь к явно врожденным актам. Так, в конфликтной ситуации белый гусь осуществляет движения купания даже на земле, серый гусь в этих ситуациях отряхивается, петухи выполняют клевательные движения, другие виды «засыпают» в середине боя. У многих видов такие смещенные действия проявля- 
2О4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э ются с момента рождения, они могут быть наперед предсказаны и появляться независимо от индивидуального опыта, следовательно, могут считаться наследственными"'. Эти данные этологов опять-таки лишь в свете теории тормозной доминанты распахивают двери в «таинственную жизнь» животных, в их «второй мир» реакций и действий, не укладывающихся в прямое «рациональное» толкование. Напротив, ничего не объясняет в их физиологической природе идея, что они служат средством «разрядки» мозга, устраняющей чрезмерное возбуждение, выдвинутая сначала советским физиологом А.А. Крауклисом'" и много позже английским физиологом Дилиусом'". Другой тип имеющихся наблюдений связан с изучением физиологами, как и вообще естествоиспытателями, зоологами, естественного, т.е. не лабораторно обусловленного поведения животных. Так, например, А.И. Баумштейн в результате таких наблюдений констатирует одновременное действие двух безусловных центров, двух инстинктов ‒ пищевого и оборонительного (явление, якобы широко распространенное в природе, но в работе по условным рефлексам оно не обнаружено)'". Однако, судя по приведенным автором наблюдениям, именно слово «одновременный» тут неточно: речь идет о последовательной актуализации двух необходимых деятельностей, по всей видимости как раз оказывающихся между собой в отношении кратковременного антагонизма, или реципрокной иннервации. И все же при всем громадном запасе наблюдений и знаний генеральная научная перспектива состоит в дальнейших строго физиологических экспериментальных исследованиях явления тормозной доминанты во всех его деталях, во всем ero многообразии. Методика будущих исследований проблем тормозной доминанты может быть различной. Во всяком случае это прежде всего наблюдения и эксперименты над неадекватными реакциями в условиях ультрапарадоксальных преобразований торможения и возбуждения. Такие состояния в неинертной, мимолетной форме налицо при любых задачах на дифференцирование, при формировании у животного нового действия и в ряде других нейрофизиологических ситуаций. Важно подчеркнуть, что в распоряжении экспериментатора ‒ эффективные фармакологические средства значительного стимулирования и вызывания ультрапарадоксального состояния. Это открывает огромную свободу эксперименту. По-видимому, меньше сулит метод провоцирования неадекватных реакций прямым раздражением соответствующих участков мозга вживленными электродами (H.И. Лагутина вызывала зевание у кошки посредством электродов, вживленных в орбитальную извилину коры)'". "~ См.: Кальтенхаузер Я., Крушинский Л.В. Этология... "«См.: Крауклис Л.Л. Условнорефлекторная регуляция... '7 pe(i'us J.p Ipig "~ См.: Баумштейн А.И. Опыт объективного изучения естественного поведения животных // Вопросы психологии. М, 1968, МпЗ. "9 См.: Лагутика Н.И. Реакция зевания как условный раздражитель...  205 Глава 4. Тормозная доминанта "о См.: среди обширной литературы, в частности, следующие работы: Кратин Ю.Г. Электрические реакции мозга на тормозные сигналы. Л., l967; Русинов В.С. Яоминанта...; ИзнакА.Ф. Микроэлектродный анализ ритма сонных веретен в подкорковых образованиях мозга крысы. М., 1971. "' См.: Поршнев Б.Ф. Неадекватные рефлексы и их значение в эволюции высших животных... Высоко перспективны электроэнцефалографические методы исследования проблем тормозной доминанты'". Если подойти к этим проблемам с точки зрения эволюции позвоночных, особенно филогении высших животных, мы уверенно можем констатировать развитие и усложнение тормознои доминанты как механизма высшей нервной деятельности. Норкина в упомянутой работе отмечала, что на филогенетической лестнице от рыб до приматов замечается повышение богатства «компенсаторных» (т.е. неадекватных) реакций; особенно они интенсивны и разнообразны у обезьян. Изучение этой восходящей кривой данного явления в филогенетическом ряду важно для представления о возможном значении этого явления в антропогенезе. Сначала надо отметить, что и на всем пути эволюции высших животных неадекватные рефлексы в отдельных случаях выполняли существенную адаптивную роль, хотя и побочную для их физиологической природы"'. Вот наглядный пример из сферы искусственного отбора: «стойка» у известных пород собак генетически была типичной усеченной или абортивной реакцией, прерванным броском на дичь, но древний человек-охотник отобрал и наследственно закрепил это очень удобное ему полудвижение. Однако естественный отбор в огромных масштабах проделывал эту работу, а именно когда жизнь подкрепляла какую-либо неадекватную реакцию, точно так, как мы это делали в описанных опытах. В частности, можно допустить, что именно за счет депо сопутствующих трудным нервным ситуациям иррациональных движений ушей, рук и других органов формировалась и обогащалась жизненно важная ориентировочно-обследовательская деятельность животных. Как известно, она достигла огромного многообразия проявлений у обезьян. другая важная группа подкрепленных в филогенезе неадекватных реакций, т.е. приобретавших адаптивное биологическое значение, сигнализационная деятельность животных. Из указанного почти неисчерпаемого запаса мог быть почерпнут исходный материал для самых различных сигналов. Во-первых, окружающие особи реагировали на одинаковую «срывную», т.е. неадекватную, реакцию данной особи как на симптом ситуации, вызвавшей срыв, они по этому признаку учитывали затруднительность выбора поведения, например, вероятную, но еще не объявившуюся опасность, и т.п. Во-вторых, неадекватные рефлексы обнаруживали свойство имитатогенности ‒ они вызывали подражание, что способствовало развитию специфических дистантных звуковых контактов внутри стада и внутри популяции. Но очевидно, только человек искусственным отбором в древности превратил эту потенцию в изумительную взаимосвязь сети петушиного крика и собачьего лая на обширных пространствах. Во всех этих случаях адаптивного наследственного закрепления у того или иного вида животных 
2Об Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» неадекватного рефлекса он, разумеется, тем самым терял свою тормозную функцию свою роль закрепленной тормозной доминанты по отношению к какому-то положительному действию, ибо сам становился адекватным, положительным, «произвольным» действием. Особую группу наследственно закрепленных неадекватных рефлексов, получивших полезную биологическую функцию, составляют «церемонии» и «ритуалы», особенно ярко выраженные при половой активности, например, при токе у разных птиц'". Они проявляются строго стереотипно у всех членов данного вида, даже если последние выросли в неволе и не наблюдали особей своего вида. Биологическое назначение их состоит в том, чтобы служить дополнительными признаками своего вида во избежание скрещивания с другими похожими видами. Главный вывод, который должен быть сделан из наблюдений о возрастании в филогении высших животных качественного и количественного многообразия неадекватных рефлексов: раз они достигают максимума у высших приматов, надлежит полагать, что предковая форма человека в лице семейства троглодитид, и особенно его высшей ступени, троглодитов, обладала еще более обильным депо неадекватных рефлексов. Предметом дальнейшего исследования и должен явиться вопрос о их роли в антропогенезе при становлении второй сигнальной системы, человеческого речевого взаимодействия. Центральное понятие, рассмотренное в этой главе, торможение. Мы исследовали тормозную доминанту с целью показать, что в высшей нервной деятельности животных налицо нечто, что могло бы быть охарактеризовано как противоположное, обратное их биологически рациональному рефлекторному функционированию. Пусть и оно подчас использовано в эволюции животного мира для адаптации ‒ это побочный плод. А главное для проблемы начала человеческой истории и самого человека — возможность превращения этого «отрицательного», даже как бы «патологического» явления у животных в опору принципиально новой формы торможения, которая специально характерна для высших троглодитид, а затем преобразуется у человека в положительную норму в ero высшей нервной деятельности. '~2 См.: Кальтенхаузер Я. Крушинский Л.В. Этология...  Глава 5. Имитация и интердикция 1. Особый вид афферентации и двигательного эффекта: подражание Реактивность свойство живого вещества. А эволюция живой природы ‒ выработка все более совершенных средств не реагировать, следовательно, тормозить эту самую реактивность. Это дает реакции возрастающую прицельность в единственном остающемся направлении. Совершенствование живого — это совершенствование торможения реакций. Исходная реактивность была чисто химической, что соответствует субстанции жизни ‒ обмену веществ. Но в дальнейшем подавление, вернее, радикальное ограничение этой реактивности, конечно, не было возвратом к «добелковой», т.е. неживой материи, оно было цепью чисто биологических «изобретений» или «открытий» способов задержать реакцию, тем самым сделав реагирование элективным (избирательным) и корректируемым. Первоначально само свойство движения возникло у растений, бактерий и низших животных как средство уклоняться от иначе неизбежной химической реакции; всякий тропизм есть и таксис: фототропизм есть отворачивание или удаление от вредной темноты, так что обращение и приближение к свету статистический результат новых и новых отклонений от темного, оно есть, следовательно, продукт торможения. Подвижность, движение высшего животного — это уход от принудительной контактной реактивности, иначе говоря, ее торможение. Мы слишком прикованы к человеческому самонаблюдению, поэтому и у животных гораздо более фиксируем нечто схожее с «целью», «стремлением», чем оборотную сторону медали. Между тем техника реагирования развивалась в эволюции живой природы лишь как производное от развития техники нереагирования, т.е. исключения, предотвращения, подавления более простой реактивности. В сущности нервное возбуждение это тоже простая реактивность, хотя на очень специальном и сложном химико-физическом субстрате. Биологическая эволюция «отрицает» его (как свободное передвижение животного «отрицает» силу тяжести), ибо возбуждение все жестче перекрывается шлюзом, канализируется. «Ум» животного это возможность не реагировать в 999 случаях из 1000 возникновении возбуждения. Животное все успешнее, где только возможно, оберегает себя от 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» реакции, так как движется, обладает дистантной рецепцией, дробит раздражители с помощью мозговых анализаторов. Все это не имеет никакого отношения к экономии энергии реактивности: напротив, расход энергии на торможение растет в ходе эволюции в гигантских пропорциях. В этой восходящей кривой переход к человеку не может быть не чем иным, как дальнейшим и качественно новым взлетом торможения. Довольно было бы заметить, как его нынешняя способность перемещаться превосходит животных, в какой степени дистантность его рецепции (информации) раздвинута: опытом предков, информативной коммуникацией современников, индивидуальной вооруженностью; насколько почти неограниченно дробится и анализируется окружающий мир аппаратом языка и науки. Чтобы этот ряд начался, должно было иметь место переключение прежней системы торможения реактивности, присущей животным, на систему высшего порядка. Из предыдущей главы, где введено понятие тормозной доминанты, вытекает, что, если суметь вызывать («раскрепощать») такие тормозимые действия, несомненно, затормозятся реципрокные, бывшие перед тем в активном состоянии. Значит, наготове есть могучая машина для пресечения всех и любых, даже самых совершенных, рефлексов, даже самых сложных форм поведения животных. Что могло бы привести ее в действие в природе? Что могло бы вызывать у животных эти обычно глубоко потаенные призраки? Для этого можно представить себе лишь один природный механизм: силу имитации, заразительную помимо какого бы то ни было подкрепления. Так, например, улыбаясь кому-либо, мы автоматически провоцируем у него улыбку и тем в этот момент парализуем возможность поведения, антагонистичного улыбке. Правда, у людей на эту простую основу накладываются подчас лукавство и подозрение, но канва годится для иллюстрации тезиса. Мы имеем здесь дело с третьим видом стимулов, вызывающих рефлексы. А именно одни раздражители вызывают врожденные, безусловнорефлекторные ответы. другие условные раздражители; они вызывают условные рефлексы, способствующие или противодействующие безусловнорефлекторным, инстинктивным сложным или простым реакциям. Названная третья группа не может быть отнесена ни к тем, ни к другим: это стимулирование действия животного, его простого или сложного поведения тем побочным фактом, что другой наблюдаемый им индивид осуществил тот или иной рефлекс под влиянием раздражителей, которые отнюдь не воздействуют на афферентные пути данного животного. Этот вид раздражений и реакций и называют имитацией чужого поведения или подражательным поведением. Конечно, употребляемое физиологами понятие «подражательный (имитативный) рефлекс» или «подражательный инстинкт» справедливо, но это столь же широкое всеохватывающее понятие, как если бы мы говорили о рефлексе или инстинкте организма формировать условные рефлексы. Подражательная инстинктивная способность или готовность налицо в нервной системе животного, в этом широком смысле ее можно отнести к первой группе, но характер данных рефлексов настолько специфичен, что требует выделения их с точки зрения биологии.  209 Глава 5. Имитация и интердикция ' См.: Ладыгина-Котс Н.Н. Развитие психики в процессе эволюции организмов. М., 1958, с. 169‒ 170. ~См.: Воронин Л.Г. Анализ и синтез сложных раздражений у высших животных. М., 1952, с. 75 идр. ' См.: Кряжев В.А. Высшая нервная деятельность животных в условиях общения. М., ! 965, с. 62‒ 63, 224. Советские физиологи и зоологи пытались перевести явление подражания у животных на язык физиологии высшей нервной деятельности. Так, резюме этих попыток было дано Н.Н. Ладыгиной-Котс в 1958 r.' Л.Г. Воронин на основании своих специальных исследований пришел к заключению, что у низших обезьян подражание играет существенную роль при выработке положительного условного рефлекса у вожака в присутствии других обезьян; подобные условные реакции перенимаются этими последними и воспроизводятся без предварительной выработки. По мнению этого автора, подражание играет большую роль и в онтогенезе обезьян при развитии мимико-жестикуляционной сигнализации, в случае привыкания к новым условиям'. Как сформулировано в исследовании В.А. Кряжева, подражание, или подражательные рефлексы, животных обычно выражается в повторении одним животным сложных поведенческих реакций, отдельных движений и различных действий, производимых другим животным. Рефлекторный акт одного животного является специфическим сигналом, вызывающим специфическую реакцию другого животного. Подражательные условные рефлексы, по мнению В.А. Кряжева, бывают двоякого типа: натуральные и искусственные. Натуральные подражательные рефлексы возникают под воздействием биологически значимых реакций других животных и сопровождаются последующим подкреплением образующихся реакций. Таковы, например, акты обыскивания у обезьян, пищевые и оборонительные рефлексы. Искусственными подражательными рефлексами автор называет подражательные действия, возникающие только на внешнее проявление рефлекторного акта, производимого другим животным, если эти действия не сопровождаются подкреплением, имеющим биологическое значение. Искусственные подражательные условные рефлексы, говорит В.А. Кряжев, часто представляют собой сложные цепные рефлексы, образующиеся на почве натуральных подражательных, и могут рассматриваться как условные рефлексы второго порядка, но с более сложной структурой'. Нас интересует как раз то, что тут названо искусственными подражательными рефлексами (непонятное выражение «условные рефлексы второго порядка» в данной связи ничего не прибавляет и мы оставим его на совести автора). Пока констатируем сам факт: сила автоматического подражания без всякого прямого подкрепления способна вызвать у другого индивида некое действие. Вернемся к ходу своей мысли. Ведь это вызванное всего лишь подражанием, его неодолимой силой, действие может в каком-то случае быть как раз тем самым действием, которое служило у этого индивида тормозной доминантой для того или иного адекватного действия, значит, которое проявилось бы у него в ультрапарадоксальном состоянии как неадекватный рефлекс. Если такое совпадение произойдет, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы лалеопсихологии1» подражание превратит заторможенное действие в активное, в возбужденное, а тем самым затормозит ранее активное адекватное действие. Следовательно, явление имитативного поведения (подражательного рефлекса) и подлежит теперь нашему внимательному рассмотрению. Если такой механизм налицо в физиологии высшей нервной деятельности животных, надо, познакомившись с ero природой, выяснить вероятность возрастания его силы и частоты на пороге антропогенеза, т.е. в восходящем ряду приматов и тем самым, гипотетически, у троглодитид. Встреча восходящей кривой неадекватных рефлексов и восходящей кривой имитативности могла бы рассматриваться как точка возникновения нового механизма, нового уровня торможения в физиологии высшей нервной деятельности. Назовем этот тормозной механизм интердикцией. 11. Имитативность (подражательность) д животных Правомерно ли общее понятие подражательного рефлекса в поведении животных? Не противоречит ли это обобщение многообразию наблюдаемых биологических уровней, жизненных форм, мозговых структур, связанных с таким понятием? Нет, это обобщение в сфере изучения поведения животных вполне оправданно и отвечает научным знаниям. В отечественной научной литературе сошлемся, в частности, на труды Н.Н. Ладыгиной-Котс, Л.г. Воронина, А.Д. Слонима, К.Э. Фабри'. Понятие имитативной или подражательной, реакции (или формы поведения) вполне правомерно как широкое биологическое понятие. Но во избежание путаницы необходимо лишь сразу же исключить из него, во-первых, то, что иногда называют «подражанием себе» персеверацию; во-вторых, сознательное, или произвольное, подражание в социально-психической жизни людей. Речь идет о непроизвольном, автоматическом подражании друг другу, наблюдаемом среди животных на разных уровнях филогении. К сожалению, у всех явлений подражания в указанном смысле нет физиологического объяснения! К наблюдаемому многообразному и в то же время единому биологическому феномену не подобрано физиологического ключа. Мы касаемся здесь «дна» (если угодно, «потолка») современной науки о физиологии нервной деятельности. На рецепторы и афферентные пути данного организма не падает никаких раздражении, которые могли бы рефлекторно породить такой-то двигательный эффект; рецепторы воспринимают только сам этот эффект видимый или слышимый ‒ в поведении другого организма; тем не менее первый как-то отождествляет себя со 4 См.: Ладыгина-Котс H.H. Конструктивная и орудийная деятельность высших обезьян ( шимпанзе). M., 1955; она же. Развитие психики в процессе эволюции...; оиа же. Подражательная деятельность высших обезьян (шимпанзе) в условиях «свободного» общения с человеком и в эксперименте // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965; Воронин Л.Г. Сравнительная физиология высшей нервной деятельности. M., 1957; Слоним А.Д. О взаимоотношениях стадных и подражательных реакций // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. — Л., 1965; Фабри К.Э. Стадность, манипулирование и подражание в их взаимосвязи у обезьян // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. — Л., 1965.  211 Глава 5. Имитация и интердикция 5 См.: Шустин H.А. К физиологическому механизму подражания у собак // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., l 965, с. 92 — 95. 'Ср. Хотин Б.И. К вопросу о генезисе подражания у животных // Вопросы психофизиологии и клиники чувствительности. Труды Государственного института по изучению мозга им. Бехтерева. Т. 15. Л., 1947. вторым: повторяет, копирует с него следствия, не испытав соответствующих причнн. Физиологическая наука не докопалась до механизмов этого рефлекса. Хотя не сомневается в рефлекторной природе автоматической имитации поведения у жнвотных. Физиологи Попов, Хотин, Орбели, Воронин, Слоним снова н снова вынуждены были признать, что загадка подражания не расшифрована. Перед нами некий нейродинамнческий (н даже, может быть, нейроэнергетнческнй) нкс. Может быть, шагом к разгадке, хотя и очень предварительным, являются экспернментальные результаты Н.А. Шустина. После двустороннего удаления лобных долей у собак появлялся весьма выраженный подражательный рефлекс, не обнаруживающнйся у ннтактных (неповрежденных) взрослых собак. Зато он характерен для самого раннего периода жизни как собак, так и многих других животных. Оперированные собаки проявляли высокую степень имитативности по отношению к движениям как другой собаки, так и человека. Постепенно и медленно явление подражательного двигательного рефлекса ослабевало н затем вполне исчезало у этих животных благодаря компенсаторной функции коры больших полушарий. Иными словами, вследствие резкого ослабления мозговой коры, в частности в лобной области, освобождается из-под ее тормозящего влияния двигательно-подражательный безусловный рефлекс, погребенный в подкорковых образованиях у взрослого животного; в раннем онтогенезе кора еще не развита настолько, чтобы подавить его проявления'. Пока из этого можно заключить только, что подражание или имитация, если и безусловный рефлекс, то особого рода, эволюционно очень древний, т.е. присущий уже относительно низким этажам развития головного мозга и животного царства'. Однако в восходящем ряду животных этот древний инстинкт в некоторых случаях обновлялся н изменялся. Его можно разделить на зрительно-двигательную нмитацию н слухо-вокатнвную имитацию. Обе формы основаны на одинаковом принципе: зрительное или слуховое восприятие двигательного или голосового поведения другой особи непосредственно порождает у данной особи такой же поведенческий акт. Причинная цепь от сегодняшней науки скрыта. Остается всесторонне наблюдать сам факт, выяснять его отдельные проявления н частные закономерности. Этой цели в лабораториях павловской школы служил и служит метод «актера и зрителя». Он дал обильные конкретные плоды. В лабораториях зоопсихологов, как и в знаниях полевых зоологов, накоплен огромный эмпирический материал о явлениях имитации. Кажется, во всем мире только один известный французский психолог, И. Мейерсон, пытаясь интерпретировать результаты своих опытов в области сравнительной психологии, оспаривает вообще существование имитации у животных, оставляя ее только за человеком. Но опровергающие его факты слишком многообразны и ясны. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Рассмотрим пример. В 1959 г. на Чаткальском хребте (Тянь-Шань) на горном озере Сары-Челек я наблюдал с лодки поведение стай молоди маринки ‒ единственного обитающего там вида рыб. Стаи или косяки из множества голов держатся в солнечные дни близ поверхности. Время от времени вся стая всплескивается над поверхностью воды, совершая как бы последовательный взлет дугой: когда голова косяка уже ушла в воду, его последняя часть еще только выпрыгивает. Все это коллективное, но не одновременное, а последовательное действие продолжается 1 — 2 секунды. Несомненно, что поведение этого множества рыбок имеет имитационную природу: не каждый член стаи испытал стимул к выпрыгиванию из воды, а лишь те (может быть один), кто выпрыгнули первыми. Если принять, что выбросившаяся (выплеснувшаяся) стая маринок может быть мысленно разделена на примерно тысячу рядов, окажется, что имитационный импульс передается со скоростью порядка тысячной доли секунды. Принципиально точно таким же образом происходят подчас стремительные маневры стаи под водой. Вероятно, импульсом для инициаторов служит возникающий с какой-либо стороны признак опасности, хотя почти всегда иллюзорной. Следует ли отсюда, что у стаи есть постоянные инициаторы, вожаки? Очевидно, нет. Но есть определенные закономерности во взаимодействии имитируемых и имитирующих рыб, как показали опыты Э.Ш. Айрапетьянца и В.В. Герасимова над образованием имитационных рефлексов у стайных видов рыб (у нестайных они не вырабатываются). Так, с увеличением количества имитируемых рыб по отношению к числу имитирующих интенсивность или полнота их влияния па поведение имитирующих рыб в эксперименте возрастает. Но сильная и целенаправленная оборонительная реакция даже одной рыбы в эксперименте может служить сигналом для нескольких рыб, вызывая у них подражательную реакцию. В эксперименте получена и опосредствованная передача рефлекса между рыбами. Установлено, что не возникает никакого подражания особям того же вида, но иных размеров, а также рыбам другого вида или особям своего вида с экспериментально нарушенной координацией движений. Операционное удаление (экстирпация) переднего мозга у рыб вызывает у них полное нарушение имитационной деятельности'. Каково у животных соотношение между механизмом подражания и врожденными формами деятельности (инстинктами)? Представляется несомненным, что подражание не может вызвать у них действий, которые не отвечали бы их собственной биологической подготовленности и предрасположенности. Базой для подражательного рефлекса является наследственная готовность организма для данного действия. Справедливо пишет В.С. Мухина: «Мы считаем, что любое животное может подражать лишь тому, что отвечает его природе»'. Л.Г. Воронин утверждает, что у обе- ~ См.: Айраиетьянц Э.Ш., Герасимов В.В. Механизмы имитации и стаеобразование у рыб // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965, с. 3 ‒ 6. ~ Мухина В.С. Исследование подражательных способностей шимпанзе к простейшим графическим изображениям // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965, с. 64.  213 Глава 5. Имитация и интердикция ~ См.: Воронин Л.Г. К вопросу об имитационных способностях низших обезьян // Физиологический журнал СССР им. И.М. Сеченова. Л., 1947, т. XXXIII, вып. 3. 'о Тих Н.А. Ранний онтогенез поведения приматов. Л., l966, с. 144. зьян ряд врожденных рефлексов вскоре после рождения проявляется именно в силу подражания взрослым', т.е. имитирование ранее еще никогда не производившегося действия как бы «открывает» врожденный рефлекс (который без этого, может быть, и не реализовался, не актуализировался бы, как неизвестно, скажем, стал бы человек ходить, если бы ему в детстве этого не показывали и не учили бы его ходить). Можно наметить следующие сферы биологического общения, где преимущественно проявляется имитативность (подражательный рефлекс). 1. Научение молоди. Сюда принадлежит приобретение последней навыков брать в рот подходящие для еды предметы, производить пищедобывательные и пищеразделительные действия. По словам Н.А. Тих, «маленький детеныш (обезьяны) хватает те же предметы, которые поедает на ero глазах мать; это подражание облегчает ему на первых порах нахождение пищи»". Не только обезьяньи детеныши утилизируют таким образом подражание: волчица «натаскивает» волчат догонять и загрызать зайцев и домашних животных, куры «обучают» цыплят клевать зерна и выискивать червей и т.д. Однако научение молоди посредством подражания охватывает не только различение и добывание пищи. Сюда принадлежит и обучение локомоции, например летанию, прыганью, замиранию, а также преодолению препятствий. Точно так же молодь следует примеру взрослых в различении и избегании вредных агентов. 2. Игровая деятельность. Здесь огромна доза подражания друг другу, причем как раз особям своего возраста и размера. Яж. Шаллер определял игровую деятельность детенышей гориллы: «Делай, как я». 3. Стадное, или стайное, поведение. Оно изучено зоологами наиболее углубленно, и фактор имитации (имитационный рефлекс) учтен как базовый механизм. Особенно много сделано А Д. Слонимом с сотрудниками. 4. Подражание не внутристадное, но внутрипопуляционное. Примером может служить изменение и распространение напевов у нестадных птиц. 5. Лишь ограниченный интерес представляют наблюдаемые факты межвидового подражания. По отношению к большинству животных другого вида оно полностью отсутствует, но в неволе отмечено между разными видами обезьян. Однако специальный интерес, в том числе для темы настоящей книги, представляет имитационное поведение, наблюдающееся у некоторых видов животных (обезьяны, собаки и др.) по отношению к человеку, частный случай межвидового подражания. Если приравнять малую группу особей или семью к микропопуляции, то можно сказать, что в общем имитация поведения себе подобных является важным регулятором поведения вообще в масштабах популяции. В масштабах вида биолог имеет дело преимущественно с безусловными рефлексами с наследственными инстинктами и формами поведения; в масштабах жизни индивида с индивидуально приобретенными условнорефлекторными связями, бесконечно варьирующими стимулы и протекание врожденных действий; масштабы же популяции можно считать средним звеном между тем и другим, и здесь-то царят имитационно-рефлекторные регуляторы. 
2 ~4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Согласно широкому обобщению В.Я. Кряжева, «не только онтогенез, но и филогенез нельзя рассматривать ограниченно только в плоскости индивидуального развития организма; сложность и совершенствование функций организмов всех видов животных есть также результат взаимодействия организмов, и поэтому рефлексы общения являются в высокой степени прогрессивным фактором эволюции и всех прогрессивных форм адаптации»". Этот механизм подражания сам по себе так же слеп, как и всякий рефлекторный механизм, если ero не отлаживает естественный отбор, приспособление к данным условиям. Об этой слепоте подражательности ярко свидетельствуют явления своеобразных внутрипопуляционных пандемий подражания ‒ лавинообразной его диффузии. Тогда мы наблюдаем биологически иррациональные миграции. Настоящая зараза имитационной природы поднимает с мест и увлекает огромные массы внестадных грызунов — леммингов, крыс, белок, иногда копытных, иногда птиц, иногда насекомых. Писатель Ю.О. Домбровский отлично описал, как однажды из Алма-Аты улетели все голуби: сгустились со всего города в одном месте, поднялись тучей и улетели все вместе неизвестно куда, теряя мертвыми в пути обессилевшую часть поголовья, вероятно, и всей массой погибнув в конце концов где-нибудь в горах или в пустыне. Существует ценное экспериментальное исследование М. Ахматели о подражательном рефлексе у голубей". Во всех перечисленных массовых миграциях, как оказалось, в основе не лежит поиск лучших условий, — как правило, вся несчетная масса этих животных гибнет в пути от бескормицы или тонет в воде. Вполне обычна даже гибель в воде стай саранчи, хотя этот вид и превратил массовые перемещения на базе имитационного поведения в выгодное биологическое приспособление. Общий вывод из данных такого рода о гибельных скоплениях и перемещениях, по-видимому, может быть только один: взаимное притяжение и концентрация особей одного вида свыше некоей критической величины и вне стадно- семейных предохранительных ограничений уже делает имитацию силой абсолютно неодолимой и самовозрастающей; имитация становится доминирующим фактором поведения, подавляя и жизненные видовые инстинкты, и индивидуальный опыт,— она становится как бы самодовлеющей стихией. Но обычно природа не допускает до этого. В ее распоряжении по крайней мере три средства предупредить такую опасность. Во-первых, пространственное разобщение особей, т.е. дисперсия вида, ограничивающая контакты крайним биологическим минимумом. Во-вторых, разобщение этологическое: сохраняя общую морфологию вида, отдельные популяции в той или иной мере дивергируют (расходятся) по образу жизни, по комплексу особенностей поведений, что блокирует скрещивание и затрудняет вообще контакты. К примеру, вороны в разных частях США «не понимают» друг друга: «Вороны, живущие в штате Коннектикут, не могут общаться с во- " Кряжев В.Я. Рефлексы общения, их механизмы и эволюционное значение // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965, с. 48. '~ См.: Ахматели М. К изучению подражания у голубей // Труды Института физиологии им. Бериташвили. Тбилиси, 1941 ЮО4.  215 Глава 5. Имитация и интердикция П1. Имитативность у низших обезьян и антропоидов Если мы рассмотрим подражательность в рамках одного отряда приматов, то увидим исключительное явление: огромный эволюционный подъем интенсивности этого явления, в том числе резко восходящую кривую от низших обезьян ‒ к высшим, от высших к ребенку человека, к автоматической подражательности у человека в патологии. 'з Кондратов Л.М. Звуки и знаки. М., 1966. '4См.; Баякдуров Б.И. Условный рефлекс социального поведения у птиц // Сибирский архив теоретической и клинической медицины. Томск, 1928, т. 2, кн. 11 ‒ 12; Крыжишковский К.Н. Физиология сельскохозяйственных птиц М., 1933; Мальчевский Л.С. К вопросу о голосовой имитации у птиц// Сложные формы поведения. М. ‒ Л., 1965; Промптов А.Н. Голосовая имитация воробьиных как одно из специфических свойств их высшей нервной деятельности // доклады АН СССР М., 1944, т. 45, №б; он же. Опыт классификации имитационных явлений на основе экспериментального изучения поведения птиц // Физиологический журнал СССР им. И.М. Сеченова. Л., 1947, т. 33, Юо5. "У мышей см.: Федоров В.К. К вопросу о подражании у мышей // Сложные формы поведения. М. ‒ Л., 1965; у овец и северных оленей см.: Хотим Б.И. К вопросу о генезисе подражания у животных...; у собак см.: Кряжев В.Я. Объективное изучение высшей нервной деятельности в условиях коллективного эксперимента //Труды Института высшей нервной деятельности Коммунистической Академии. М., 1929, вып. 1, и др.; о приматах см. ниже. ронами Калифорнии»". В-третьих, сама стадность (как и семейность) есть средство локализации действия силы имитативности: стада разобщены, в интервалах (вакуумах) между ними подражательная деятельность почти не может проявиться. Внутри стада (стаи) реакции подражания не только ограничены данным кругом особей, составляющих стадо, но и преобразованы в специфические реакции стадного поведения, в свою очередь тесно связанные с общим обменом веществ в каждом организме (по Слониму). Прямая имитация (в виде механического следования одних особей за другими) выражена в более интенсивной степени у видов животных, у которых в стадах и стаях отсутствует вожак, например у овец, у голубей. Такими средствами стадные животные предохранены от повальной имитации, гибнут же от нее как раз животные нестадные или со слабо развитыми стадными реакциями. Следует сделать важное обобщение относительно имитационных рефлексов у животных вообще: сила и многообразие автоматического («непроизвольногоэ) подражания не представляет эволюционно восходящего ряда: имитативность наблюдается на весьма различных уровнях филогении животного царства. Не заметно нарастания или падения кривой, видны лишь варианты. Так, имитативность выражена у некоторых насекомых и рыб, у некоторых птиц" и млекопитающих". Условием ее, видимо, является только некоторое развитие переднего мозга. Весьма часто, т.е. у многих видов разного эволюционного уровня, имитативность сильнее выражена у детенышей, у молодняка, чем у взрослых; у высших животных она всегда более выражена в раннем онтогенезе, в дальнейшем же мало-помалу тормозится и лимитируется развивающейся корой головного мозга. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии!» Как подойти к этому взлету? Ведь экспериментальные физиологические данные связали механизм имитации с древними и низшими подкорковыми мозговыми структурами! Можно высказать лишь совершенно предварительную, не обязывающую догадку. Мы сводим механизм подражательного рефлекса к «зрителю». «Актер» оставался лишь в роли модели для подражания. Не предположить ли; что у приматов стал развиваться и второй механизм: средство активного стимулирования «актером» подражательного механизма «зрителя»? Но в ожидании таких исследований ограничимся простой констатацией фактов приматологии. Как и в общезоологической проблеме подражания, применительно к обезьянам тоже есть авторы, которые стоят на позициях крайнего скептицизма, т.е. считают довольно априорно отсутствующей или слабо развитой подражательную способность у обезьян вообще (И. Мейерсон, Г.Д. Аронович, Б.И. Хотин). Но подавляющее большинство советских и зарубежных исследователей приходит, напротив, к заключению о значительной выраженности имитационной способности у низших и особенно у высших обезьян (Н.Н. Ладыгина-Котс, М.Н. Штодин, Н.Ю. Войтонис, Л.Г. Воронин, Э.Г. Вацуро, Н.А. Тих, Л.А. Фирсов, Г.И. Ширкова, К.Э. Фабри, В.Я. Кряжев, Г.Ф. Хрустов, Н.Ф. Левыкина, С.Л. Новоселова, В.С. Мухина, Л.Б. Козаровицкий, К. Хайс, М. Хаггерти и многие другие). Здесь надо сделать оговорку, что вопрос о подражательных реакциях у обезьян не следует отождествлять с бытовым представлением об «обезьянничаньи». под последним обычно подразумевают подражание обезьян человеку, а не особям своего вида. Конечно, и подражание обезьян человеку ‒ важная тема, но частная. Она была у нас предметом специального исследования Н.Н. Ладыгиной-Коте", В.С. Мухиной", а в США — супругами Йеркс", сейчас — супругами Гарднер". Характерны неудачи попыток Йерксов и Лернед вызвать у шимпанзе подражание человеческой речи и, наоборот, удачи в тех случаях, когда экспериментаторы воспроизводили звуки, заимствованные из практики самих шимпанзе. Но имитирование обезьянами звуков человеческого голоса все же было достигнуто Л.А. Фирсовым, а затем Л.Б. Козаровицкий привел интересные наблюдения о заимствовании обезьянами разных видов не только двигательных актов, но и голосовых у особей других видов обезьян". Во всяком случае специальный вопрос о двигательном и вокативном подражании обезьян человеку («обезьянничаньи»), привлекавший столько интереса, нас здесь может занимать преимущественно под одним углом зрения: как наглядный индикатор '» См.: Ладыгина-Котс Н.Н. Предпосылки человеческого мышления (подражательное конструирование обезьяной и детьми). М., 1965. " См.: Мухина В.С. Исследование подражательных способностей... " См.: УеМез R., УеМез А. The great apes. New Haven, 1934; УеМез R.Ì. Chimpanzees. А laboratory colony. New Haven, 1945. '» Gardner R.À., Gardner В.Т. Teaching Sign !.anguage to à Shimpanzee // Science. New York, !969, vol. 165, N 3894. 20 См.: Козаровицкий Л.Б. Некоторые данные о звукоподражании у обезьян в связи с проблемой антропогенеза // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965.  217 Глава 5. Имитация и интердикция 2' См.: Воронин Л.Г. К вопросу об имитационных способностях...; ср. Воронин Л.Г., Ширкова T.Т. Имитационные способности у детеныша макака-лапундра // Тезисы докладов XIII совещания по физиологическим проблемам, посвященным памяти И.П. Павлова. Л., 1948; см. также: Тих Н.А. Ранний онтогенез... ~~ См.: Ширкова Г.И. Значение подражательных реакций для становления и функционирования различных сложных форм условнорефлекторной деятельности обезьян // Биологические основы подражательной деятельности и стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965; Штодин М.П. Новыеданные в изучении высшей нервнойдеятельности//Тезисыдокладов 1Х совещания по физиологическим проблемам. М. — Л., 1941. ~' См.: Рогинский Г.3. Подражание у антропоидов // Рефераты научно-исследовательских работ за 1944 г. Отделение биологических наук АН СССР М., 1945. ~4 См.: Фирсов Л.А. Сравнение следового подражания со следовыми условными рефлексами у шимпанзе // Вопросы антропологии. М., 1963, вып. 13. 25' См.: Боровский В.М. Введение в сравнительную психологию. М., 1927. для сопоставления вообще силы имитативности у низших и высших обезьян; по данному показателю перепад уровней оказывается весьма значительным. По исследованию подражательности у низших обезьян лучшей остается работа Л.Г. Воронина. В частности, здесь показано, что у детенышей низших обезьян имитационная способность начинает проявляться так же рано, как и способность к условным рефлексам". Однако подражательная деятельность низших обезьян изучалась не только на детенышах, не только в онтогенезе. Она достаточно хорошо исследована и у взрослых, чтобы составить выразительный контраст подражательной способности, или деятельности, высших антропоморфных обезьян'2. Из последних наибольшее внимание физиологов и зоопсихологов привлекали, разумеется, шимпанзе, как наиболее близкие к человеку антропоиды". Из двух видов имитативности ‒ двигательной (зрительной) и вокативной (слуховой), последняя выражена у шимпанзе и других антропоидов слабее, чем первая. Впрочем, как упомянуто, работы Фирсова, Козаровицкого, а также Иерксов и других показали известные возможности слухо-вокативной имитации, явно большие, чем у низших обезьян. Зрительно-двигательная имитативность у антропоидов необычайно высока. Классическими являются упомянутые эксперименты Штодина. Очень значительны результаты опытов Л.А. Фирсова. Последний вырабатывал у одной обезьяны следовое подражание на последовательный комплекс движении, выполняемых другой обезьяной-демонстратором. В некоторых случаях этим подражательным путем условный рефлекс вырабатывался в десять раз скорее, чем путем собственных проб и ошибок животного; в первом случае для обезьяны-имитатора было достаточно 25 — 35 показов, во втором — потребовалось 278 — 299 сочетаний". Здесь подражание выступает как биологически выгодный частный случаи ориентировочной деятельности, своего рода «экономия» нервной деятельности за счет чужого организма. Это то самое, что Боровский назвал принципом «адаптивной экономии» Наряду с экспериментально-лабораторными исследованиями по подражательным рефлексам у высших обезьян необходимо упомянуть здесь прогрессирующую линию превосходных полевых наблюдений. Яостаточно назвать долговременное 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» изучение популяции шимпанзе на воле, осуществленное Д. Гудолл, длительное наблюдение за гориллами Яж. Шаллера. Последний, между прочим, хорошо проанализировал механизм следования группы за вожаком и повторения его движений: сначала он должен возгласом или другим образом привлечь к себе взгляды членов группы, рассеянных на участке кормления, а затем они уже будут автоматически следовать его примеру". В особенности же, конечно, подчинена имитативности игровая деятельность молодняка (<делай, как я >). Одну категорию экспериментальных фактов, относящихся преимущественно к шимпанзе, хочется выделить специально. Это ‒ двигательное подражание человеку в сфере рисования и предметно-конструктивной деятельности. Хорошо известны классические опыты Келера"', Морриса, Ладыгиной-Котс, следует упомянуть и работы Букина и Мухиной. В такого рода опытах важным оказался вывод: шимпанзе подражает не столько эффекту (продукту) действий, т.е. не столько результату в виде рисунка или преобразования предмета, сколько действиям над предметом— движениям. В экспериментах не обнаруживается какого-либо принципиального предела дифференцированию и усложнению этих действий. Судя по всему, результат, т.е. получающееся подобие рисунка, может служить фактором корректировки верности и точности воспроизведения действия. Зримый образ, рисунок может при этом быть довольно сложен, и, по мнению Гарднеров, сложность его (например, форма сердечка вместо обычного круга) даже содействует имитированию рисовального движения. Однако главное — это единодушное заключение всех экспериментаторов: по своему механизму «подражательное рисование», «подражательное конструирование» у шимпанзе есть воспроизведение не образа материального объекта, но двигательного пути к нему. И все же здесь надо сослаться на опыты Ладыгиной-Коте, как и Хайс, продемонстрировавшие и относительно высокий достижимый уровень подражания не только движению, но и предметному движению и, наконец, предметному результату невидимых движений, хотя ранее и наблюдавшихся животным. Прежде всего надо упомянуть о широко известной методике <выбора на образец»: обезьяне-шимпанзе предъявляется одна из разных по форме или величине геометрических фигурок; она должна из множества рассыпанных перед ней фигурок на глаз выбрать, а то и на ощупь достать из мешочка и протянуть экспериментатору такую точно фигурку. Этот метод практиковался многократно, он дает, не без трудностей, вполне удовлетворительные и поддающиеся закреплению результаты. Переводя на общепонятный язык, животное подражает здесь не только движению протягивания партнеру взятой в руку фигуры, но способно отдифференцировать именно такуюто (по определенной модальности) фигуру; значит, сюда включено подражание не просто движению, но и предметному компоненту движения отбор (если и не создание) подобной вещи, без которой и движение не было бы в точном смысле подобным. Зоопсихолог Уорден назвал эту способность шимпанзе <уникальным слу- ~~ См.: Шаллер Дж.Б. Год под знаком гориллы. М., 1968. 2~' См.: Келер В. Исследование интеллекта человекоподобных обезьян. М., ! 930.  219 Глава 5. Имитация и интердикция ~~ Nагс~еп СХ, Jenkins Т.H., amer L.Н. Introduction to Comparative Psychology. New York, 1934, р. 562. 2~ Hayes С. The Ape in our House. New York, 1951. ~~ См.: Ладыгина-Котс Н.H. Предпосылки человеческого мышления... чаем подражания»". Как увидим в дальнейшем, эта способность дифференцировать действия по их предметности сыграет огромную роль в развитии и подражательной деятельности у семейства троглодитид, в частности в эволюции «древнего камня» (палеолита), и затем в становлении человека. Однако ~выбор на образец» лишь частное проявление данного «уникального случая подражания». Опыты Хайс2» и особенно Ладыгиной-Котс" привели и к выявлению у шимпанзе возможности, хоть и весьма ограниченной, нечто подражательно конструировать, например башенки и пирамидки из фигурок, подбирая для этого из ассортимента фигурок такие же самые, которые включены в показанной ему постройке-образце. Сначала Ладыгина-Котс строила этот образец на глазах у животного, позже, при возникновении определенного подражательно-двигательного навыка, оказалось возможным предлагать обезьяне сделанный в ее отсутствие совершенно готовый образец ‒ и шимпанзе нередко, причем, чем дальше, тем чаще, воспроизводил эту конструкцию правильно. Прослежено, что простейшее подражательное конструирование состояло в помещении какого-либо предмета в вертикальное положение; наоборот, перевод фигуры из вертикального положения в горизонтальное давался труднее. Затем подражательное конструирование усложнялось и улучшалось. Следовательно, шимпанзе расчленял непросто движения экспериментатора, но саму фигуру на составные части (хотя бы они и ассоциировались с предшествовавшим движением), отбирал подобные строительные элементы среди наличных в ero распоряжении, мог объединять их в сложной взаимной системе, придавая каждому элементу положение, соответствующее системе-образцу. Лишь изредка в помощь шимпанзе экспериментатору приходилось снова в его присутствии разбирать и составлять образец. Но чем дальше, тем больше шимпанзе обходился подражанием не наблюдаемому движению, а самому сложенному предмету: движения лишь как бы сигнализировались расположением фигур. Интересен анализ процентов ошибок: нижний элемент двухкомпонентной конструкции чаще избирался обезьяной неправильно по сравнению с верхней фигурой. Следовательно, завершение композиции при подражании протекает легче, как бы необходимее, чем ее начало. Опыты с расположением элементов всячески варьировались Ладыгиной-Котс, и процент ошибок высчитывался. Двухкомпонентные конструкции давались легче, трехкомпонентные ‒ статистически реже, но дело дошло до конструирования четырехэлементных построений, хотя и при высоком проценте ошибок, однако уже пятикомпонентные не удавались вовсе. Здесь важен принципиальный результат: подражание у шимпанзе возможно не только действиям, но и результату действий ‒ его форме, его строению. Этот качественный перелом, когда форма предмета способна стать относительно независимым стимулом подражательной деятельности, видимо, особенно важно будет 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» учесть дальше, когда и в эволюции ~древнего камня» обнаружится на некотором уровне эволюции (ашель) какое-то словно самодовлеющее значение формы предмета наряду с его функциональным назначением. Итак, между низшими и высшими обезьянами ‒ огромный прогресс имитативной «способности», т.е. силы непроизвольной подражательности. Употребив слово «прогресс», я не хочу сказать, что усиление подражательного рефлекса всегда равнозначно биологической пользе для вида, — возможны и биологические минусы. Речь идет всего лишь о соизмерении выраженности данного явления, о его нарастании в филогении приматов. Этот вывод о росте имитативности от низших обезьян к антропоидам дает некоторое основание для экстраполяции на следующий этаж эволюции: для высказанной уже в немногих словах гипотезы, что сила и диапазон имитативности еще более возросли в семействе троглодитид, ответвившемся от понгид (антропоидов, или антропоморфных, высших обезьян) начиная с позднего плиоцена. IV. Имитативность в патологии и норме у современных людей Яля дальнейшего аргументирования этой гипотезы станем теперь копать тоннель с противоположного конца. Если мы хотим реконструировать силу имитативности высшей нервной деятельности ископаемых троглодитид, предполагая, что эта сила выше, чем у антропоидов, нам помогут данные из психопатологии современного человека, так же как из психологии и высшей нервной деятельности раннего детства человека и из социальной психологии. Ведь в этих сферах гнездятся следы предшествовавших ступеней филогенеза человека. Начнем с патологических нарушений функций мозга и психики у людей. С одной стороны, речь пойдет о врожденных глубоких отклонениях от нормы ‒ олигофрении, микроцефалии, с другой — о поражениях и разрушениях разных отделов и зон коры головного мозга (ранения, опухоли, нарушения кровоснабжения и пр.). Глубокие олигофрены идиоты и имбецилы ‒ в необычайной степени имитативны (эхопраксичны) по сравнению с нормальным человеком. Отмечается чрезвычайно сильная выраженность подражания у имбецилов в детском возрасте. Эти дети приспосабливаются к реальной действительности не путем усвоения понятий и значений слов, а путем подражания действиям воспитателя. При этом имитация часто носит бессмысленный, бесцельный характер: подметая, имбецил перемещает мусор с места на место, не очищая на деле пол, или, моя тарелки, щедро льет воду на одно и то же место". Феноменальная имитативность наблюдается подчас у микроцефалов. Это важно для нашей темы, ибо, как отмечалось в главе 2, патологическая морфология их черепа и мозга в известной мере атавистична, т.е. воспроизводит некоторые признаки троглодитид. Это было показано К. Фохтом, M. Домбой. В кли- з' См.: Мухина В.С. О подражании у нормальных детей пред-дошкольного возраста и аномальных детей // Биологические основы подражательной деятельности н стадных форм поведения. М. ‒ Л., 1965.  221 Глава 5. Имитация и интердикция " См., напр.: Берлин Б.М. К клинике семенной микроцефалии // Советская психоневрология. Киев ‒ Харьков, 1934, №1. "См.: Лурия А.P. Высшие корковые функции человека и их нарушение при локальных повреждениях мозга. М., l962; Лурия А.P. Высшие корковые функции человека и Нх нарушение при локальных повреждениях мозга. Издание 2-е, дополненное. М., 1969. з4См.: Поршнев Б.Ф. Речеподражание (эхолалия) как ступень формирования второй сигнальной системы // Вопросы психологии. М., 1964, №5. нической литературе описано немало случаев микроцефалии с ярко выраженным синдромом эхопраксии (непроизвольной имитативности)". Нейропсихология изучила психические последствия массивных поражений и разрушений разных полей головного мозга человека, в том числе тех, которые присущи исключительно Ното sapiens. По данным А.P. Лурия и его сотрудников, в клинике при такого рода деструкциях в лобных долях, т.е. при устранении или поражении здесь высших корковых образований, контролирующих нижележащие корково-подкорковые образования, наблюдается сильно выраженный синдром эхопраксии". Врач прикасается рукой к своему носу и больной зеркально повторяет то же движение. Врач говорит: «поднимите руку», но больной только повторяет эти слова «поднимите руку», не делая движения. Последний пример показывает, что в этот синдром непроизвольной автоматической имитативности входит как составная часть вокативно-речевая имитация: эхолалия. Последняя выступает при поражениях как лобных, так и височных и височно-теменных отделов. Именно этот вариант эхокинезии (подражания движениям), т.е. подражание речевым, вернее, звукопроизводящим движениям, вероятно, мог достигнуть особенной интенсивности у одной из ветвей палеоантропов. При органических нарушениях и поражениях в соответствующих отделах головного мозга из-под контроля корковых новообразований и выступают, как патологические явления, те непроизвольно-автоматические эхолалические реакции, которые когда-то были нормой. Требует дальнейшего исследования вопрос, в какой мере эхолалия протекает на уровне акустическом, фонетическом, т.е. является подражанием физическим звукам, воспроизведением привычных артикулем, а в какой ‒ на уровне фонематическом, т.е. является воспроизведением не просто звуков, а фонем, определенных противопоставляемых друг другу типов или форм звуков. То же самое явление эхолалии наблюдается и тогда, когда кора мозга органически не повреждена, но функционально расстроена в силу столкновения нервных процессов. Нижележащие структуры опять-таки освобождаются из-под тормозящего контроля коры. В этих случаях, например при некоторых формах истерии, эхолалия и другие спонтанные имитационные механизмы проявляются мощно. Это свидетельствует в пользу представления, что на предшествующем уровне филогенеза у палеоантропов (и археоантропов) имитативные рефлексы были не подавлены, а играли важную жизненную роль34 Если от патологии мы обратимся к норме, то увидим высочайшую двигательную, мимическую, вокативную имитативность в раннем онтогенезе нормального ребенка. Французский психолог P. Заззо констатировал, что у ребенка в доречевом возрасте, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» начиная с одного месяца, подражание имеет больший размах, больший диапазон, чем у обезьян, в том числе у детенышей обезьян". Это в свою очередь очень важное подкрепление гипотезы о том, что близкие эволюционные предки современного человека обладали более сильной имитативностью, чем обладают высшие обезьяны. Существует огромная литература по вопросам начального овладения ребенком речью, а также рядом двигательных навыков. Единственным механизмом, подключающим ребенка к языковой среде, является подражание. У ребенка нет наследственного предрасположения к родному языку, он может овладеть любым. Психологи, педагоги и лингвисты, изучавшие речь детей, показали, что поначалу ребенок обучается звукам, словам, формам родной речи только и исключительно через внешнее, не несущее смысловой нагрузки, механическое подражание речи окружающих его людей. И.М. Сеченов писал: «В процессе развития способности говорить принимает участие со стороны ребенка еще один важный фактор инстинктивная звукоподражательность. Выясненный в сознании звук или ряд звуков служит для ребенка меркой, к которой он подлаживает свои собственные звуки и как будто не успокаивается до тех пор, пока мерка и ее подобие не станут тождественны. Физиологических основ этого свойства мы не знаем, но ввиду того, что подражательность вообще есть свойство, присущее всем без исключения людям, притом пронизывает всю жизнь... легко понять, что для людей она имеет все характеры родового признака»". Крупнейшие психологи-марксисты нашего века, Л.С. Выготский, А. Валлон, выясняли значение подражания в становлении устной речи детей, в формировании их навыков и личности. По мере созревания нормального человека у взрослого непроизвольная имитативность подавляется (произвольное следование примеру, образцу, идеалу нас здесь совсем не касается). Она не исчезает вовсе, но сокращена, снижена, трудноуловима. Однако вот иллюстрирующие ее микроскопически присутствующие факты из механизма нашей речевой деятельности (по В.А. Кожевникову, Л.А. Чистович и др.). Рецепция звукового сигнала, т.е. физических звуков чужой речи, у человека занимает около 100 милисекунд; со скоростью около 150 милисекунд наступает беззвучная, т.е. кра"; со скоростью 300 ‒ 400 милисекунд распознание звуков уже по фонемам как речевых символов, т.е. их фонематическое «понимание». Если первая стадия свойственна всем животным, то быстро протекающая в мозгу вторая стадия говорит об эпохе высокого развития имитации в непосредственной эволюционной предыстории человека, тогда как третья о переходе к современной речевой деятельности. Наконец, социальная психология открыла и в картине психических функций современных нормальных людей такой компонент, как подражание. Впрочем, еще Гольбах писал: «Человек весь состоит из подражания». Но основатели «психологии "См.: Заззо P. Психическое развитие ребенка и влияние среды // Вопросы психологии. M., 1967, МО2. '«Сеченов И,М. Кому и как разрабатывать психологию // Избранные произведения. Т. I ‒ 11 M., 1952, т. I, с. 219.  223 Глава 5. Имитация и интердикция толпы» Тард, Лебон, Сигеле при всей односторонности своих концепций обнаружили несомненный факт растормаживания подражательных реакций в определенных условиях. Сейчас в науке по социальной психологии в ее разделе «психическое заражение» рассматриваются раздельно подражание непроизвольно-автоматическое, подражание произвольное, т.е. избирательное, и внушение (посредством слова). Связь внушения с механизмом непроизвольного подражания издавна привлекает интерес исследователей". Однако к этому мы обратимся ниже. Подведем итог. В патологической и нормальной психологии человека исследования вскрыли «нижний этаж», хорошо прикрытый завершающей стадией эволюции: огромную силу и огромный диапазон автоматической имитативности. Мы имеем все основания приурочить время расцвета этого свойства высшей нервной деятельности к филогенетическому промежутку между антропоидами (высшими обезьянами) и современным человеком. Иными словами, косвенные данные как со стороны динамики этого явления в развитии обезьян, так и со стороны положения дел у человека ведут к уверенности, что ископаемые троглодитиды обладали максимумом имитативности, возможно, на грани ~критической величины~. V. Палеолит и имитативный рефлекс '~См., напр.: Штерн B (Стерн В.). Психология раннего детства до шестилетнего возраста. Пг., 1915. Контрольным материалом для этой гипотезы нам послужат сохранившиеся в отложениях четвертичной эпохи обработанные камни, которыми пользовались Ног о habilis'û (в сущности едва ли отличимые всерьез от прочих австралопитеков), археоантропы и палеантропы. Эти обработанные камни нижнего и среднего, как и верхнего, палеолита, хотя породили немало квазипсихологических толкований, никогда не подвергались исследованию психолога. Порой археологу или антропологу кажется, что раз орудия палеолита шаблонны, т.е. одинаковы, стереотипны по форме и по приемам изготовления, значит, отсюда явствует подчинение их изготовления предшествовавшему более или менее абстрактному понятию или хотя бы общему представлению, мысленному образу. Но психолог, встретившись с таким умозаключением, прежде всего сопоставит его с огромными знаниями, накопленными в области специальной дисциплины психологии труда. В частности, он привлечет экспериментальные данные и обоснованные учеными выводы, касающиеся автоматизации и деавтоматизации действий. Поэтому для психолога эти огромные серии палеолитических изделий, повторяющихся в несчетных экземплярах, свидетельствуют прежде всего об автоматичности соответствующих действий. А как только мы встретились с явлением автоматичности (очень важным для всей сферы инженерной психологии), тут уже нет места для дилетантизма. Психологический анализ палеолитических изделий может быть обращен лишь на одну проблему: какова в данном случае нервно-психическая, вернее, нейрофизиологическая природа автоматизма? 
224 Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Прежде всего: сколь велико количество типов изделий из камня на разных уровнях палеолита? В какой мере все эти типы отвечают действительному дифференцированию их нейродинамикой троглодитид, а в какой ‒ принадлежат классифицирующему мышлению археолога? Работы французского археолога Барда с 50-х годов ХХ в. открыли новую главу в палеолитоведении: широкое использование статистического метода". Составлены классификационные таблицы встречающихся типов изделий из камня ‒ отдельно для нижнего, среднего, позднего палеолита; разработана детальная номенклатура для всех этих типов и вариаций. Это дает возможность количественного сопоставления археологических сборов в разных местонахождениях (памятниках) по процентному соотношению типов каменных изделий, составляются соответствующие легко сравнимые диаграммы, индексы. Тем самым местонахождения (памятники) с процентно одинаковым комплексом рассматриваются как принадлежащие тому же населению, например «племени», «пред-племени», «субплемени», «родовой группе», «орде», и свидетельствующие об их территориальных перемещениях, миграциях. Номенклатура орудий насчитывает для нижнего палеолита свыше 20 названий, для среднего свыше 60, для верхнего (позднего) свыше 90. Некоторые археологи поспешили сделать лингвистический вывод, что, следовательно, в языках той поры имелось соответствующее число слов-понятий, не считая необходимого набора глаголов для обозначения действий изготовления и употребления каждого типа орудий. Статистически различающиеся комплексы стали рассматривать как различные культуры. Однако ни из чего не следует, что типологические лексиконы орудий, составленные археологами, отвечают лексиконам изготовителей этих изделий, что у них вообще использовались при этом номинативные знаки. В номенклатурах Борда и его последователей выделены и типы орудий, разница между которыми незначительна или сводится к размерам. Нередко она является всего лишь функцией механических отличий или свойств раскалываемости пород использованного камня. Тем более из статистического метода не проистекает, чтобы археоантропы, палеоантропы, кроманьонцы сами осуществляли количественные подсчеты разных вариантов обработки камня и регулировали свою деятельность этими цифрами, т.е. количественными нормативами своей культуры. Следует, напротив, полагать, что количественные пропорции вариантов воспроизводились более или менее одинаково при смене поколений, вернее, в непрерывиой цепи стареющих и подрастающих, с такой же бессознательностью, с такой же автоматичностью, с какой в живой природе воспроизводятся многие сложные акты поведения и материальные предметы (норы, "См.: Черниш О.П. Про статистичний метод у вивченн~ палеолиту та мезолпу // Матер~али i досл~дщення з археологИ Прикарпаття i Волин~. Випуск 2. K~is, 1959; он же. О номенклатуре позднепалеолитических орудий // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института археологии AH СССР, вып. Ш, М., 1967; Bordes F. Typologic du paleolitique ancien et moyen. Bordeaux, 1961; он же. Le paleolitique dans 1е monde. Paris, 1963; $оипетИе-Bordes D. de. La prehistoire moderne. Perigueux, 1967.  225 Глава 5. Имитация и интердикиия '» См., напр.: Семенов С.А. Изучение первобытной техники методом эксперимента // Новые методы в археологических исследованиях. М. ‒ Л., 1963; Семенов С.А. Развитие техники в каменном веке. Л.,1968. 4О См.: Григорьев Г.П. Начало верхнего палеолита и происхождение Ното sapiens. Л., 1968. 83ак 4120 гнезда, межевые признаки, делящие охотничьи угодья, плотины), но с неизмеримо возросшей ролью фактора прямого имитативного контакта. В какой-то мере устойчивость набора каменных «орудий» может зависеть, как уже сказано, от наличных в данной местности типов сырья (гальки, желваки, выходы вулканических пород и пр.) и от технической взаимосвязи между числом ядрищ и отщепов, от других материально-технических факторов. Но, видимо, главная причина долговременной наследуемости пропорций типов обработки камня состоит в непосредственной близости имитирующего к имитируемому индивиду, так сказать, в межиндивидуальной плотности имитативных действий. Согласно новейшим экспериментам", изготовление каменного «орудия» требовало от нескольких минут максимум до получаса; высокоимитативный свидетель, наблюдавший серии этих сменяющихся движений и получающихся предметных эффектов, повторял и усваивал именно не отдельный маленький комплекс, а динамические стереотипы целых цепей действий и результатов, целые долгие комплексы операций с раскалыванием и обработкой камней. Следовательно, не он сам, а только классификатор-археолог расчленяет его действия на малые циклы по отдельности. Таким образом, изобретение статистического метода в палеолитоведении совершенно неожиданно для его авторов и поборников открыло поле для более трезвых психологических выводов, чем прежние. Примером этого противоречия может послужить книга Г.П. Григорьева ‒ исследование о мустьерской эпохе и начале верхнего палеолита«~. Оно очень основательно, очень эрудировано в том, что касается археологии, геологии и антропологии, но автор далек от современной научной психологии или психолингвистики и поэтому нагромождает социологические и историко-культурные фантасмагории о жизни «предплемен» мустьерского времени (гл. Х). На самом деле единственное, на что дает право археологическая статистика, это констатировать нарастающее в мустьерское время обособление и консолидацию биологических популяций (а не «предплемен»), связанных имитативностью, достигающей внутри каждой такой популяции огромной силы. Если Григорьев, накладывая на карту археологические «варианты», обнаруживает на многих географических территориях перекрытие, чересполосицу, в частности частичное наложение разных «вариантов» друг на друга на окраинах, отсюда вытекает довольно наглядное представление о некоторой диффузии и контакте смежных популяций между собой. Эти зоны перекрытия представляют, несомненно, весьма большой палеопсихологический интерес. Первым этажом палеолитической имитации, который мы можем наблюдать в более или менее изолированном или чистом виде на «олдовайской» стадии галечных орудий, на чопперах, на дошелльских изделиях, впрочем и вообще преобладающим в нижнем палеолите, является имитирование последовательного комплекса дви- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» жений при изготовлении либо одного типа орудий, либо однотипного технического пучка ядра-отщепы. Но уже на этом нижнем этаже, как бегло отмечено выше, палеопсихология может предположительно констатировать, особенно при переходе от шелля к ашелю, движение от имитации преимущественно действий по изготовлению каменного изделия к имитации самого изделия, его стереотипной и отчетливой формы (впрочем, все равно опирающейся в конечном счете на сигнализируемый этим предметом имитируемый комплекс движений). Второй этаж имитирование уже целых наборов изделий, различающихся между собой; вот это и есть «вариант», по терминологии Григорьева, или «культура», по терминологии других археологов. Наконец, третий этаж, наблюдаемый в указанных зонах перекрытия, это имитирование сразу двух, может быть, и более, комплексов или «вариантов». Все это показывает весьма сложную имитативную деятельность внутри популяций, на территориях их расселении и их диффузии. Не должна ли все-таки идти речь об «идеях», об «изобретениях» для истолкования статистики, топографии, морфологии этих камней, обработанных разными приемами? В таком случае все-таки необходимо было бы предположить и соучастие языка. Яля ответа произведем небольшой арифметический расчет. Надо представить себе, на какое число поколений приходятся прогрессивные сдвиги в технической эволюции палеолита. «Поколение» мы условно определяем отрезком времени 30 лет, как это принято в демографии (таким образом, от начала Римской империи или от начала «нашей эры» до нынешнего времени сменилось менее 70 поколений). На историю изменений в технике, морфологии, наборе изделий нижнего палеолита (включая галечные орудия олдовайского времени) падает цифра минимум порядка 50000 поколений. Если мы разобьем этот нижнепалеолитический прогресс даже на 20 условных этапов (что дает достаточно дробную шкалу мельчайших уловимых археологических сдвигов), то на каждый этап придется величина порядка 2500 поколений. Это значит, что на жизнь каждого поколения приходится неуловимая, менее чем двухтысячная доля из и без этого почти неуловимого сдвига, что несоизмеримо ни с каким явлением сознания, т.е. с психологической точки зрения равно нулю. Еще нагляднее этот вывод, если предположить, что сдвиг осуществлялся одним поколением из 2500, а остальные только воспроизводили «изобретение». ведь нас интересует психология большого числа реальных индивидов, и она оказывается абсолютно подражательной. Результат принципиально того же рода получится при соответствующих расчетах и для среднего палеолита, хотя длительность его раз в 7 ‒ 8 короче, а технические сдвиги и многообразие форм богаче, чем в нижнем палеолите. Все равно, разделив его историю соответственно на 4000 — 5000 поколений, мы увидим, что и на малейший сдвиг приходится величина порядка 200 — 300 поколений, что несоизмеримо с процессами индивидуального сознания и речевой информативной коммуникации. Тут перед нами явления этологического порядка. Вернемся к понятию автоматизма. Если эта стереотипность, шаблонность изделий нижнего и среднего палеолита в глазах психолога неоспоримо свидетельствует об автоматичности действий, то автоматичность в принципе может иметь две при- 
Глава 5. Имитация и интердикция 227 чины. Или она является следствием утраты сознательности в результате задалбливания, тренировки двигательной задачи, в том числе перебазирования регулятивной функции из доминантного полушария в субдоминантное. Или она ‒ следствие усвоения данного действия помимо стадии сознательности: либо по голосу наследственности, врожденного инстинкта, либо по приказу подражательности, разумеется, тоже на базе врожденной готовности. Перед нами именно последний случай. Изменчивость палеолитических каменных изделий — не продукт чьих-либо изобретений (с последующим научением окружающих, задалбливанием, автоматизацией), она осуществлялась таким же образом, как в жизни многих видов позвоночных имеют место этологические изменения, совершающиеся несколько быстрее или вариабильнее, чем изменения морфологии этого вида. Вспомним описанное А.С. Мальчевским изменение напева у популяций некоторых птиц (из отряда воробьиных, обладающего высокой имитативностью и «пересмешничеством» и, может быть, именно поэтому составляющего 2/3 птиц земного шара). Возникает заметная вариация напева у одной или нескольких особей ‒ это отнюдь не «творцы», не «изобретатели», они не руководствуются «идеей», отклонения же от стереотипа появляются или под влиянием звуков среды, или просто являются случайными индивидуальными срывами. Огромное большинство таких индивидуальных выпадений из шаблона пропадает втуне — не перенимается популяцией. Но иногда тут находит пищу инстинкт образования популяционных отличий: новая вариация сочетания звуков привлекает внимание, вызывает пересмешничество. «Передаваясь от одной птицы к другой, эта вариация может постепенно распространиться и приобрести значение локального напева. Этот процесс иногда удается непосредственно наблюдать в природе. Так, в начале лета 1953 г. в одном из кварталов учлесхоза "Лес на Ворскле" поселился зяблик, заметно отличавшийся от других зябликов характером исполнения песни, которую он неизменно заканчивал «рюмящим» позывом. К середине лета этот вариант усвоили почти все зяблики, гнездящиеся на данном участке леса. На очень маленьких территориях при ограниченном числе сходно поющих особей местные напевы, конечно, долго не сохраняются, так как даже незначительные перемещения птиц в этом случае могут привести к изменению характера местной песни. Наоборот, чем выше плотность населения и чем больше территория, на которой гнездятся сходно поющие птицы, тем более стойким бывает местный напев. В этом отношении показательны соловьи, у которых, как это известно, существуют хорошо выраженные и достаточно стойкие местные особенности пения. Однако в наиболее яркой форме местные, узколокализованные напевы наблюдаются у дрозда-белобровика (под Ленинградом). Здесь почти в каждом парке или лесном массиве у этих дроздов существует особая вариация песни, сохраняющая постоянство из года в год. Отдельные варианты песни чрезвычайно своеобразны и отличаются один от другого даже сильнее, чем песни двух разных видов. Существование стойких напевов местного значения можно понять и объяснить лишь при условии, so-первых, регулярного возврата на старые места размножения известной части птиц, уже гнездившихся здесь ранее и усвоивших местный напев ‒ хранителей местного напева, и, во-вторых, при наличии у молодых птиц 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э способности перенимать и точно копировать пение старых птиц. Молодые дрозды, судя по всему, усваивают местный вариант напева уже на местах размножения в конце первого года жизни. В конце апреля ‒ начале мая под Ленинградом можно наблюдать много птиц, поющих весьма неопределенно. По всей видимости, это молодые самцы-первогодки, еще не сформировавшие свою индивидуальную песню. Старые же птицы, прилетающие на места размножения уже во второй декаде апреля, с самого начала уверенно высвистывают вариацию песни, типичную для данной местности. Однообразие напева в каждом месте устанавливается после определенного периода обучения, через две-три недели после массового прилета»". При этом имеет большое значение и групповая тренировка так называемое соревновательное пение. Звук, первоначально заимствованный даже у птицы другого вида или сформировавшийся эпизодически, может передаваться от поколения к поколению не наследственным, а контактным путем. Он может служить не только некоторому обособлению популяций, что отчасти затрудняло бы их скрещивание, но может в конце концов и, наоборот, распространиться на весь ареал, на всех птиц данного вида. «Факты... свидетельствуют о том, что эволюция голоса у птиц имела и имеет место»". Факты свидетельствуют, что у птиц может изменяться в локальных популяциях (а значит, и эволюционировать} также и стереотип гнездования. «Видовая традиция», «шаблон» нет-нет и нарушается отдельными особями «без видимых к тому оснований», но это индивидуальное отклонение иногда закрепляется в географическом районе, в популяции, приобретает «устойчивый и нарастающий массовый характер», особенно если это новое гнездование лучше соответствует изменившимся экологическим условиям. Действует ли и тут механизм подражания? Изменение стереотипа гнездования проявляется, как правило, при вторых или повторных кладках, возможность имитации «чужого примера» в этом случае велика". Все же птица видит не строительные действия, а готовый продукт, гнездо, ‒ это корректирует ее стереотипные гнездостроительные инстинктивные действия; следует отметить своеобразие данного случая имитации. Этот пространный экскурс в биологию птиц служит не для того, чтобы идентифицировать или сблизить с ними в данном отношении четвертичных некрофагов троглодитид, а эволюцию палеолитического инвентаря для освоения останков крупных животных ‒ с эволюцией птичьих голосов и гнезд"'. Как раз тем и удобен пример птиц, а не приматов, что не возникает и подозрения, будто речь идет о филогении: речь идет о широком общебиологическом феномене. Эта обширная справка о биологии птиц из отряда воробьиных призвана лишь обратить внимание на самую возмож- «' МальчевскийЛ.С. К вопросу о голосовой имитации у птиц // Сложные формы поведения. М. ‒ Л., 1965, с. 142 — 143. 42там же, с. 143 «з См.: Новиков Г.А. Изменчивость видового стереотипа гнездования у птиц // Сложные формы поведения.М. ‒ Л., 1965, с. 144 — 149. ~' О характере плотоядения троглодит см. следующую главу. ‒ Ред.  229 Глава 5. Имитация и интердикчия "Ср.: Праслов Н.Д. Ранний палеолит северо-восточного Приазовья и Нижнего Дона. Л., 1968. ность анализировать сохранившиеся под землей каменные остатки жизнедеятельности троглодитид с помощью биологических понятий «имитация» и «популяция». Изменчивость (локальная вариабельность и медленная общая эволюция) палеолитических обработанных камней вполне вписывается в известный биологической науке факт относительной пластичности, лабильности экологии и этологии вида по сравнению с его морфологией. Яаже если бы ископаемые троглодитиды морфологически не изменялись, даже если приравнять к постоянной величине также и окружавшую их природу, биологическая наука дает ключ для чтения этого археологического кода. Носитель, субъект этологической изменчивости (как и устойчивости) популяция. Специфический внутрипопуляционный механизм ‒ подражание. Популяции палеоантропов отличались, как правило, не более высокой или более низкой ступенью развития своей каменной техники, а наоборот, «букетом» изготовляемых и применяемых изделий — доминированием одних, утратой и забвением других. Это превосходно демонстрируется современным палеолитоведением". Но пространственные отношения таких «вариантов» это отношения популяций. И уж совсем в другом масштабе, на протяжении длительных сроков закрепляются некоторые типологические сдвиги, приобретающие общевидовой эволюционный характер, как уже отмечалось, не более быстрые, чем изменения природы в ледниковый период. Сама систематика палеолитических орудий в истории археологической науки от Мортилье до Барда всегда была основана на различении не столько самой внешней формы этих предметов, сколько тех действий, которые были произведены с камнем. Посмотрите на археолога, анализирующего нижне- или среднепалеолитическую находку: он восстанавливает в уме, а нередко и движениями показывает последовательность и направление сколов и ударов ‒ это и называется «читать камень». Для психолога это служит подтверждением, что в свое время стимулом при изготовлении служил не просто лишь зрительный образ каменного изделия, не просто готовый продукт — образец, тем более не вербальный образ этого предмета, для описания которого приходилось бы подыскивать слова, а для воплощения осуществлять верные манипуляции. Нет, эти камни свидетельствуют о трансляции от индивида к индивиду, особенно от взрослых к молоди именно имитируемых манипуляций, движений, комплекса действий, разумеется, предметных движений, действий с кремнями, которые корректируются и в какой-то мере уже заменяются имитированием предмета. Относительное обилие на многих палеолитических стоянках незавершенных кремневых изделий тоже свидетельствует о том, что конечный результат лишь отчасти, не идеально верифицировал (выверял) комплектность этих подражательных цепей действий. Итак, палеолитические орудия могут рассматриваться как еще одно подтверждение мысли, что имитативность, подражательность как специфическое свойство высшей нервной деятельности нарастает на протяжении эволюции отряда приматов: 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой иопории(проблемы палеопсихологии) э сначала от низших обезьян к семейству понгид, от семеиства понгид к семейству троглодитид, усиливаясь, судя по всему, в ходе филогении внутри этого семейства. Судя по мустьерскому каменному инвентарю, это свойство достигает у палеоантропов некоторой гипертрофии. Все сказанное о палеолитических орудиях намечает и негативный вывод: ничто в них не может рассматриваться как доказательство в пользу соучастия языка, речевой деятельности. Пока, в рамках этой главы, основной тезис: у троглодитид имитативность достигла небывалого расцвета, может быть, играла роль самого сильного регулятора поведения. А дальше мы убедимся, что при этом еще и не могло быть второй сигнальной системы, что это ‒ лишь ее необходимая эволюционная предпосылка. VI. Имитативно-интердиктивное преддверие второй сигнальной системы Теперь сделаем следующий шаг. В предыдущей главе было рассмотрено явление тормозной доминанты и показано нарастание силы, частоты и многообразия неадекватных рефлексов в филогенетическом восходящем ряду животных, что позволяет экстраполировать их дальнейшее нарастание у семейства троглодитид. А в настоящей главе рассмотрено явление имитации и приведены факты, свидетельствующие о нарастании его силы, его выраженности в пределах филогении отряда приматов с предположительной кульминацией у семейства троглодитид. Можно ли полагать, что эти две восходящие кривые скрестились, что эти два фактора вступили во взаимодействие между собой у ископаемых видов этого семейства троглодитид? Для того, чтобы уверенно утверждать возможность и необходимость пересечения и скрещения этих двух независимых биологических линий, надо было бы доказать, что неадекватные рефлексы, или по крайней мере какая-то часть из них, обладают повышенной или преимущественной имитатогенностью. Иными словами, что поведенческие акты, прорывающиеся на поверхность жизнедеятельности организма в условиях ультрапарадоксального состояния, особенно стимулируют подражательное поведение у другого организма. Увы, вопрос этот в целом еще ждет систематических лабораторных исследований. Он очень заманчив и не слишком сложен для экспериментов. Пока же можно сослаться лишь на отдельные наблюдения. Начнем опять-таки с птиц ‒ специально с объекта эволюции далекого от приматов. А.С. Мальчевский, рассматривая биологическую загадку назначения звукоподражания у птиц, в том числе заимствования голосов других видов, отмечает, что ~большинство пересмешников заимствуют у других птиц, оказывается, в основном не песни, а различные позывы, и в первую очередь тревожные сигналы птиц, т.е. такие звуки, которые, очевидно, сильнее всего действуют на их нервную систему». Так, в пении нескольких особей зеленой пересмешки было насчитано около 30 различных звуков, заимствованных по меньшей мере от 20 видов птиц, и из этих звуков лишь два, перенятые от иволги и пеночки-веснянки, могут быть отнесены к категории песни, остальные же представляют собой крики тревоги или звуки призывного  231 Глава 5. Имитация и интердикция 46 См.: Мальчевский Л.С. К вопросу о голосовой имитации у птиц... С. 140 ‒ 142. '7 Ладыгина-Котс Н.Н. Подражательная деятельность высших обезьян... С. 49 ‒ 50. значения. другой пересмешник садовая камышовка ‒ тоже перенимает у других птиц практически лишь тревожные сигналы или призывные крики и почти не копирует звуков, признаваемых орнитологами за пение. Все садовые камышовки, каких довелось наблюдать этому исследователю в Ленинградской области, с большей или меньшей частотой, но обязательно имитировали голоса беспокоящихся зябликов. Точно так же он наблюдал на Карельском перешейке экземпляр вьюрка, который не только пел, но и подавал тревожный сигнал («рюмил») как зяблик«'. Несомненно, что «тревожный сигнал», «голос беспокоящегося зяблика» есть не что иное, как неадекватная реакция этого самого зяблика при трудной дифференцировке, при столкновении противоположных нервных процессов — при ультрапарадоксальном фазовом состоянии. А вот данные, относящиеся к обезьянам. По наблюдениям Н.Н. Ладыгиной-Котс, «видовым эмоциональным реакциям шимпанзе иногда могут сопутствовать движения, подражательно заимствованные им у человека (например, хлопанье в ладоши при радостном возбуждении)». Этот факт расшифровывается аналогией с другими, более однозначными: экспериментатор нарочно производит сам разные действия, присущие виду шимпанзе, для выяснения разной степени их имитатогенности, и, оказывается, «чем менее данное видовое действие связано с выражением эмоционального состояния, тем точнее оно воспроизводится шимпанзе. К таковым относятся следующие реакции: зевание, почесывание и т.д. (что подтверждают также опыты Н.А. Тих с низшими обезьянами)»". К сожалению, список реакций здесь усечен до минимума, но и он позволяет констатировать, что обезьяна подражатель- но воспроизводит тут не эмоции, символизируемые данными действиями, а именно сами действия, безразличные и бесполезные для ее организма в данный момент, хотя бы в другой момент или у другого индивида (из своего или другого вида, в данном случае у человека) их появление и было связано с «эмоцией», физиологически говоря, с «трудным состоянием» нервной системы. Хорошо известно сильное имитатогенное действие у нас, людей, вне речевой сферы таких агентов, как зевание, улыбка. Подражание в этих случаях протекает совершенно помимо сознания и воли. Приведенные примеры слишком единичны, чтобы уполномочивать на широкое физиологическое обобщение. Однако мы вправе сказать: в некоторых случаях неадекватные рефлексы вызывают неодолимое подражание, обладают повышенной или преимущественной имитатогенностью. Но даже этого осторожного эмпирического наблюдения довольно, чтобы констатировать самую возможность соединения двух рассмотренных нами явлений деятельности центральной нервной системы. j(a, в принципе, при стечении благоприятных биологических условий, неадекватный рефлекс одного организма может провоцировать имитативный рефлекс у другого организма, тем самым оттесняя иные 
Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» реакции и действия этого последнего. Соответственно мы и называем этот «нерациональный» физиологический акт интердикцией. Интердикция и составляет высшую форму торможения в деятельности центральной нервной системы позвоночных. Характерно, что интердикция никак не связана с обычным физиологическим механизмом положительного или отрицательного подкрепления. Эта специфическая форма торможения образует фундамент, на основе которого возможен переход от первой сигнальной системы (безусловные и условные рефлексы) ко второй ‒ к человеческой речи. Однако сама по себе интердикция еще не принадлежит ко второй сигнальной системе. Пусть не смущает нас, что выше мы отметили отдельные проявления интердикции на очень далеких от человека участках эволюции ‒ у птиц, у низших обезьян. Так и должно быть: механизм интердикции заложен в глубинах первой сигнальной системы. Он может быть расчленен на целую иерархию, и только верхний ее уровень, ее предельная вершина лежит у подножия первого этажа человеческой речи. Мы вправе различать следующие уровни. 1. Этот механизм ‒ всего лишь «отвлечение внимания», т.е. пресечение какого-либо начатого или готовящегося действия стимулом описанного рода — особо сильным, хотя для организма биологически бесполезным или даже вредным. В этом случае интердикция еще мало отличается от простой имитации, разве что своей экстренностью, чрезвычайностью; но она может быть полезной для другого организма — источника сигнала, т.е. источника неадекватной реакции, если прерывает чье-то агрессивное или иное вредное действие, принудительно переключающееся на имитацию. 2. Собственно интердикцией следует назвать такое воздействие неадекватного рефлекса, когда он имитатогенным путем провоцирует в другом организме активное выражение тормозной доминанты какого-то действия (какого-то вида деятельности или поведения) и тем самым временно «запрещает» это действие. В таком случае исходное звено — неадекватный рефлекс первого из двух организмов — отрывается от обязательной зависимости от ультрапарадоксального состояния, т.е. перестает быть собственно неадекватным рефлексом, а может биологически закрепиться просто как полезный акт самообороны, шире как активное воздействие на поведение другого индивида. 3. Высшим уровнем интердикции является такая же активизация тормозной доминанты чужого организма, но в более обширной сфере деятельности, в пределе — торможение таким способом всякой его деятельности одним интердиктивным сигналом. Предел этот недостижим на деле, так как именно какая-то резервируемая деятельность (инверсия тормозной доминанты) и должна тормозить все остальное. Скажем, сон, пресекающий бодрствование, сам является тоже деятельностью; но все же генерализованная интердикция служит искомой нами ступенькой, от которой следующий шаг ведет уже к начальной ступеньке второй сигнальной системы . Склонность интердиктивного сигнала к иррадиации (к генерализации в физиологическом смысле слова) может быть прослежена на разных примерах. цресси- 4« Полнее см.: Поршнев Б.Ф. Генетическая природа сознания (интердиктивная функция речи) // Проблемы сознания. Материалы симпозиума. М., 1966.  233 Глава 5. Имитация и интердикция 4» См.: Праиусевич Ю.М. Речевые раздражения у детей (зкслериментальное исследование тормозных речевых сигналов). М., 1960. ровщики, употребляя термин «запретительные сигналы», замечают, что последние у ряда видов животных приобретают широкий спектр действия. Скажем, собака с ходу распространяет тормозящее воздействие запретительного сигнала ‒ слова «фу» или «нельзя» — с одного вида поведения на другие. Например, щенку, до того узнавшему слово «нельзя» только применительно к его игровой деятельности, это же слово сказано при предъявлении куска сахара, и оно оказало с первого раза полное тормозящее действие. Другой пример: после перенапряжения тормозного процесса спущенная с привязи годовалая собачонка проделала подряд все те совершенно различные действия, которые ничем не были связаны между собой, кроме слова «нельзя». сделала на полу лужу, схватила зубами обнаженный электрический провод, лизнула хозяина в лицо, вскочила на кресло... Поистине, она действовала в этот момент по принципу «все запретное дозволено и только это дозволено». Нам это наблюдение интересно здесь не как явление ультрапарадоксальной инверсии, а как иллюстрация к удивительно широкому охвату разных действий одной общей интердикцией. И обратно, именно запретительные слова человеческой речи, хотя бы и обращенные к животным, имеют это отличие от слов поощрительных или приказательных (которые всегда конкретны) — они неконкретны, могут охватывать всевозможное двигательное содержание. То же самое наблюдается на детях раннего возраста. Совершенно поразительна ошибка физиолога Ю.М. Пратусевича", принявшего за ранние стадии образования «общих понятий» как раз то, что у ребенка является еще общим с домашними животными, — перенос воздействия запретительного сигнала на новые и новые поведенческие акты. Упомянутые факты несколько отвели нас в сторону от вопроса об интердикции, так как дрессируемые животные не повторяют, не имитируют словесных запретительных сигналов. Но зато мы на этих примерах замечаем, что некоторый аспект человеческих слов имеет касательство к явлению интердикции. В этом плане представляет интерес вопрос о «первом слове» ребенка. Оно часто фиксируется в памяти матери и близких, как и обстоятельства, при которых оно было произнесено. «Первое слово» первое артикулированное и как бы осмысленное слово. Возникает оно в строго определенный момент физического созревания ребенка ‒ созревания определенных нервных тканей и структур. С незначительными индивидуальными вариациями «первое слово» появляется на свет в возрасте 11 — 13 месяцев. Затем следует некоторый интервал во времени до появления «второго слова», а уж дальнейшие слова возникают без существенных задержек (с психолингвистической стороны важно заметить, что сначала появляются именно отдельные слова, а не синтагмы или предложения, как и не отдельные артикулированные слоги, однако каждое такое инициальное слово сформировано по типу «дупля» — удвоенного слога). Записанная автором этих строк серия показаний о «первом слове» у детей привела к наблюдению, что, хотя слова эти бесконечно разнообразны, они в функциональном смысле все одинаковы, т.е. во всех случаях это все-таки одно и то же слово. 
~З4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Когда пришла пора произнести его, т.е. в формировании центральной нервной системы наступил соответствующий морфофункциональный уровень, ребенок вдруг повторит (сразу или отсроченно) слово, произнесенное взрослым в момент, когда ребенку не дают что-либо схватить, к чему он тянется, или не дают что-либо бросить, а также касаться, манипулировать предметом. На слух взрослого кажется, что ребенок назвал объект или действие («бах»), на деле он воспроизвел сигнал запрещения, не более того. Все названия вещей (например, «мама», «киса», «часы», «грибы», «костюм»...) эквивалентны в этой ситуации слову «нельзя», которое само тоже подчас встречается в качестве первого слова. Почему чаще других первым словом оказывается «MaMa»? Потому что самым частым и самым сильным «нельзя» в этом возрасте является отказ в материнской груди (а также отказ ребенку, тянущемуся к матери на руки) и произносимое кем-либо слово «мама» нередко может совпасть во времени с таким отказом и с моментом наступления зрелости соответствующих нейрофизиологических структур головного мозга. Слово «мама» и будет выражать отказ, запрещение. Однако то же самое может случиться, когда ребенку дают послушать тиканье часов и произносят при этом «часы», но не дают их ему в руки; он произнесет «часы», и это будет выражением запрета, так что родные вполне могли бы теперь всегда вместо «нельзя» произносить «часы». У ребенка отобрали новый костюмчик и он воспроизвел в этот момент слово «костюм» («тюм-тюм») в том же функциональном значении. Ему показывают и называют, но не дают в ручонки грибы ‒ он повторяет «грибы» ° Много раз ему говорили «бах» или «бах-бах», когда он бросал что-либо на пол, но «бах» было им повторено и стало его первым словом лишь при тех же двух условиях: а) в ситуации, когда ему помешали сделать это движение, б) в строго определенный момент его физического развития. Не стоит перечислять все другие примеры. Все они в равной мере свидетельствуют об интердиктивной функции первого слова. Это значит, что оно не является «знаком» какого-либо предмета или действия, не имеет «значения». Выражаясь фигурально, ребенок, неодолимо имитируя звуковой комплекс, сопровождающий насильственное пресечение его хватательных, манипуляционных, касательных, бросательных движений, тем самым запрещает эти действия и сам себе, т.е. они оказываются задержанными вследствие повторения им данного слова. Это явление еще не принадлежит к речевой деятельности. Но дело сразу меняется с появлением «второго слова». Здесь огромный принципиальный переход: если в употреблении ребенка два разных слова, он уже сопоставляет и дифференцирует их. Следовательно, первое слово уже теряет характер просто «стоп-механизма» универсального назначения: второе слово, раз оно фонетически ясно дифференцируемо от первого (следовательно, уже и не просто фонетически, а в какой-то мере фонологически), оказывается с ним в отношении оппозиции, т.е. они исключают друг друга. Следовательно, второе, а там и последующие слова ограничивают интердиктивную функцию первого. Между словами возникают отношения. Но тем самым мы вступаем в мир человеческой речи, что никак не входит в тематику настоящей главы. Напротив, первое слово как единственное, не имеющее никаких собратьев, тут еще идет к делу. Разумеется, это не «нельзя», не «мама» и т.д., ибо любые вообразимые слова, хотя бы не деформированные детским лепетом, в том числе по типу сдва-  235 Глава 5. Имитация и интердикция '«Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека // Маркс К., Энгеаьс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 20. М., 1961, с. 488 ‒ 489. В письме к П.Л. Лаврову Энгельс говорил, что «первые люди, вероятно, жили стадами, и, насколько наш взгляд может проникнуть в глубь веков, мы находим, что так это н было» (Энгельс Ф. Энгельс — Петру Лавровичу Лаврову // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 34, М., 1961, с. 138). " См.: Тих H.À. Предыстория общества. Л., 1971. ивания почти тождественных слогов, заимствованы из собственно человеческого лексикона и, следовательно, существуют лишь в своем сопоставлении с другими. Но это принципиально единственное слово чем-то отличается и от всех звуковых и двигательных сигналов, какие подает животное. Очевидно, его отличие и состоит в том, что оно: а) представляет инверсию тормозной доминанты обширной группы движений руки (хватательных, касательных, бросательных) и б) обладает неодолимой имитатогенностью. Это новообразование филогенетически возникло только в очень специальных биологических условиях (хотя и принадлежит к рассмотренному широкому классу имитативно-интердиктивных явлений в физиологии общения животных). Нам надлежит реконструировать, каковы же эти биологические условия. Энгельс был прав в логической экстраполяции: «...нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, от необщественных ближайших предков»". Это высказывание надо брать с учетом словоупотребления того времени. Животных делили на «общественных» (или «общежительных»), т.е. живущих стаями, стадами, группами, колониями, и «одиночных», т.е. соединяющихся лишь для размножения, будь то кратковременно или долговременно. Термин «общественные» не означал перенесение на животных закономерностей человеческого общества, ни, наоборот,.биологизацию социологии. Степень «общественности» животных выступала как весьма неодинаковая у разных видов. Исследователи происхождения человека, в согласии с этой мыслью Энгельса, естественно, старались представить себе ближайшую предковую форму животных как «высокообщественную». Подразумевалось, что это слово однозначно «стадную». Никто не знал для млекопитающих иной формы «общежития», кроме стада или стаи. Поэтому и исходную зоологическую группировку в теории происхождения человека мыслили как просто стадо или стаю. Но вот пришло открытие качественно иной формы стадности в широком смысле слова или связи, общения между особями одного вида, биологически более перспективной, чем обычные стадо и стая. И эта форма общения обнаружена у того вида антропоидов, который является по совокупности морфологических, физиологических, эмбриогенетических признаков наиболее родственным человеку, у шимпанзе. Ясно, что отныне все модели древнейшей организации предков человека, построенные по аналогии со стадами или большими семьями собакоголовых обезьян, к тому же наблюдавшимися преимущественно в неволе (Н.А. Тих", Ю.И. Семенов и др.), должны быть отклонены. Павианы, гамадрилы ‒ очень далекие от человека ветви родословного древа обезьян. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой испюрии (проблемы палеопсихологии)» Повторим: из четырех родов антропоидов (гиббоны, гориллы, орангутаны и шимпанзе), наших несравнимо более близких родственников, чем иные современные животные, на первом месте по наличию общих с человеком признаков, безусловно, стоят шимпанзе. Некоторые авторитетные приматологи, в том числе М.Ф. Нестурх, держатся даже гипотезы, что между ними возможно было бы искусственное скрещивание. Но жизнь шимпанзе на воле до недавнего времени оставалась очень плохо изученной. Зоологи довольствовались догадкой, что, вероятно, они живут небольшими семейными группами. Переворот принадлежит молодой исследовательнице Дж. Гудолл, которая провела в Африке около пяти лет наедине с обезьянами-шимпанзе и настолько приучила их к себе, настолько стала отличать каждую особь, что смогла погрузиться в те аспекты их жизни, которые скрыты от охотников и путешественников. Ею сделаны многие важные сообщения о жизнедеятельности шимпанзе, но самым капитальным, однако еще недооцененным ни ею самой, ни приматологами и антропологами, является открытие специфичной для них особой формы взаимосвязи. Я склонен называть последнюю «тасующимися группами» («тасующимися стадами», если слово «стадо» способно претерпеть такую модификацию). Шимпанзе значительную часть года кочуют небольшими группами по 3 ‒ 6 особей, при изобилии же где-нибудь плодов они собираются вместе, особей по 25 и более, а затем снова расходятся маленькими группами, но вот что примечательно — состав индивидов в каждой из них уже не тот, какой был до временного скопления". Иными словами, эти группы подобны нескольким тасуемым колодам карт. В них нет постоянного состава особей. Это имеет существеннейшее биологическое значение: преобразуются механизмы популяции, тем самым — популяционной генетики, а также биоценоза. Контролем и подтверждением открытия Дж. Гудолл могут служить наблюдения другого зоолога, В. Рейнольдса, проработавшего восемь месяцев в одиночку в лесах Уганды (в лесу Будонго). На участке леса примерно в 6 ‒ 8 кв. миль жило от 60 до 75 особей шимпанзе. «Однако в отличие от горилл состав группы шимпанзе совершенно непостоянен. Это просто сборище животных. Изменения в составе стада происходят ежедневно. Обезьяны поодиночке или маленькими группами уходят в поисках фруктов их основной пищи в этих лесах. Иногда несколько самцов бродят вместе, часто можно видеть группы из нескольких самок с детенышами»". Таков на уровне современной науки исходный пункт для всякой попытки реконструировать форму стадности или «общественности» у ископаемых троглодитид. Конечно, у них это было уже существенно иначе, более высоко развито, чем у четвероруких полудревесных шимпанзе или даже некоего более близкого троглодитидам вымершего вида антропоидов. Но в какую сторону шло изменение? Для экстраполяции надо прежде всего учесть, как шагнули сами шимпанзе в указанную сторону даже от орангутанов и горилл. У орангутанов есть группы по 2 ‒ 5 особей, " Наблюдениями. Гудолл отражены в нескольких публикациях. См., например: Goodall J. My Frends the Wild Chimpanzees. Washington, 1968; Idem. The Behaviour of Free-Living Chimpanzees on the Gombe Stream Reserve // Animal Behaviour Monographs. London, vol. l (3), 1969; Гудоллgfse. Шимпанзе в природе: поведение. М., 1992. "Шаллер Дж.Б. Год под знаком гориллы... С. 198 ‒ 199.  237 Глава 5. Имитация и интердикция '4См.: Там же, с. 197 ‒ 198. '~ Толстов С.П. Проблемы дородового общества // Советская этнография. М., 193l, №3 ‒ 4, с. 83. состав которых непостоянный: животные расстаются и снова соединяются; мы не располагаем сведениями, соединяются ли они всегда в прежнем составе или подчас «тасуются». У горилл, по наблюдениям Дж. Шаллера, «состав группы подолгу не меняется», если не считать рождений и смертей; однако иногда к группе временно присоединяется тот или иной из бродящих вне групп самцов-одиночек, иногда, напротив, из группы исчезает какой-либо самец; подчас две мелкие группы сливаются в одну крупную (вероятно, чтобы позже опять разделиться). У самых далеких от человека антропоидов ‒ гиббонов (обычно выделяемых зоологами в особое семейство) налицо лишь устойчивые по составу группы из 2 — 6 животных, включающие самца, самку и их потомство; каждая такая группа держится в своем районе; если соседние группы и сходятся на короткий срок, они расходятся, по-видимому, снова в прежнем составе'4. Как видим, чем дальше от шимпанзе, вместе с тем, чем дальше и от человека, тем менее выражены даже признаки системы тасующихся групп. Можно экстраполировать, что, наоборот, эта система, пробившаяся в жизнь в эволюции антропоидов с максимумом у шимпанзе (из живущих ныне форм), продолжала развиваться у троглодитид. В каком направлении? Возможно, возросла амплитуда от одиночных блужданий до самых крупных непостоянных «сборищ». И в самом деле, вот проницательное обобщение С.П. Толстовым археологических знаний о нижнем и среднем палеолите: «Колоссальные скопления остатков индустрии в классическом Сент-Ашеле, в ряде стоянок южной Франции и Испании, наряду с мелкими стоянками и единичными находками, дают прочную базу для утверждения о крайней подвижности и изменчивости размеров первых социальных группировок»". Отклоним лишь слово «социальных». Но в остальном с тех пор, как были написаны эти слова, огромный новый археологический материал только еще упрочил «базу» данного утверждения. Но теперь ‒ и именно благодаря открытию Яж. Гудолл мы уже можем сказать конкретнее, что это были за группировки. Если настаивать на слове «стадо», то это стадо совершенно особого рода: то разбухая, то съеживаясь в объеме, то распадаясь на единицы, оно не имеет постоянного состава индивидов. Один и тот же индивид может оказываться последовательно членом разных сообществ по мере их соединений, рассредоточении, тасовки. Кстати, только такое представление, и, вероятно, никакое другое, способно дать реальное биологическое обоснование гипотезы о праисторическом «промискуитете». в этих тасующихся группах не могло быть стойкого семейного ядра, вроде семейных групп гиббонов, ни «гаремной семьи» павианов,— самцы, составляющие вообще элемент зоогеографически обычно более мобильный, чем связанные молодью самки, в данном случае, оторвавшись от своих самок, уже не возвращались к ним вновь, а примыкали где-либо к другим, третьим, совершая, может быть, громадные пространственные перемещения. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Какие экологические условия благоприятствовали прогрессированию такой («гудолловской») организации межиндивидуальных связей у «падалыциков» троглодитид ‒ будет показано в следующей главе'. Здесь мы рассматриваем эту модель с точки зрения физиологических механизмов контактов и взаимодействий особей. А именно мы приходим к идее неограниченных перемещений индивидов в пределах огромных зон обитания вида и даже — в мыслимой тенденции — в пределах всего его ареала. Но из предыдущего мы знаем, что троглодитиды были высоко имитативны. Мы помним также, что у других животных сила имитативности, если она не ограничена внутренними границами стада, вполне обособленного от других стад, а также некоторыми трансформациями, которые она испытывает внутри стада, влечет к биологической катастрофе целые популяции. Отсюда вытекает, что неограниченно тасующаяся система, тем более приводящая подчас к огромным скоплениям особей, неминуемо таит в себе опасность этой катастрофы, если не корректируется в свою очередь каким-то новым биологическим приспособлением, т.е. если сила имитации чем-то не пресекается. Прежде чем говорить об этом, вернемся к понятию популяции. Если обратиться еще раз к шимпанзе, мы увидим, что и у них, как у ряда других животных, невыраженность спада (в обычном смысле) отчасти компенсируется этологическими особенностями пространственно локализованных популяций, что, несомненно, затрудняет или исключает контакты за пределами своей популяции. Рейнольдс утверждает, что никогда не видел, чтобы шимпанзе в Уганде употребляли какие-либо орудия или чтобы они ели мясо, как то и другое наблюдала у них Гудолл в Танганьике; ио она в свою очередь не наблюдала у своих, шимпанзе того приема раскалывания ореха камнем на камне, который наблюдал Битти в Либерии". Если эти факты верны, они могут говорить о том, как на уровне шимпанзе обеспечивается недиффузность отдельных популяций. Ретивый «предысторик» усмотрел бы тут «локальные культуры», хотя речь может идти всего лишь о биологической (этологической) компенсации тех опасностей от неограниченных межиндивидуальных контактов, которые порождаются системой «тасующихся» стад или групп. Однако у ископаемых троглодитид, особенно в начале их филогении, по всей видимости, этого предохранителя не было, т.е. вероятно их популяции не были разделены ни пространственными, ни этологическими переборками. Каменные изделия нижнего палеолита, как и среднего, в общем одинаковы на всем огромном ареале, и только верхний палеолит рисует начало образования сначала двух огромных «провинций» ‒ азиатской и афро-европейской, затем трех и т.д., путем, по-видимому, их размежевания территориального, кровно-расового, технологического". Это не значит, что нижнепалеолитические ~ См.: Шаллер Дж.Б. Там же, с. ! 99, 218. "См.: Замятин С.H. О возникновении локальных различий в культуре палеолитического периода// Происхождение человека и древнее расселение чыовечества. Труды Института этнографии. Новая серия. Т. 16. М., 1951. Эту концепцию пробовали пересмотреть и опровергнуть (В.С. Сорокин, A.À. Формозов, В.E. Ларичев), однако поиски этими авторами локальных «культур» в нижнем н среднем палеолите, как и их предшественника Х. Мовиуса, в основном обнаружили либо те различия, которые восходят к особенностям местных пород камня и их залеганий, либо к различиям вто-  239 Глава 5. Имитация и интердикция ростепенного характера на этологическом уровне, например прослеживаемой традиции обработки камня в одних районах с двух сторон, в других ‒ с одной (См.: Формовав А.А. Этнокультурные области на территории Европейской части СССР в каменном веке. М., 1959). В целом обобщение С.Н. Замятнина в глазах биогеографа сохраняет капитальное значение и в своих главных чертах остается непоколебленным. "См.: Борисковский П.И. Проблемы становления человеческого общества и археологические открытия последних десяти лет // Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. М., 1970, с. 74 ‒ 75; он же. Древний каменный век Южной и tOroВосточной Азии. Л., 1971, с. 109 — 114. и среднепалеолитические памятники повсюду на пространствах Европы, Африки и Южной Азии вполне однообразны. Нет, они разнообразны, но это, справедливо говорит П.И. Борисковский, неустойчивое, можно сказать, аморфное разнообразие, местные различия расплывчаты и нечетки, хотя они и умножаются в эпоху мустье". В переводе на интересующий нас язык это значит, что в отличие от шимпанзе (если приведенные наблюдения, касающиеся некоторой обособленности их популяций, истинны) у троглодитид, особенно на ранних уровнях их эволюции, нет столь выраженных мембран, разделяющих популяции. Огромной важности биологический сдвиг! Во всей эволюции жизни до троглодитид биологический вид в каждый данный период его существования есть собирательное понятие: это есть мысленное обобщение всей совокупности живущих подобных друг другу особей. Лишь немногие из них, подчас всего лишь две особи, имеют реальный контакт друг с другом, единство же вида воплощено в генетической связи, а также в экологическом (биогеоценотическом) положении его среди других видов. И вот система неограниченно тасующихся групп, прорвав и стадные, и популяционные перегородки, превращает троглодитид в нечто новое: в вид, где особь, по натуре весьма мобильная, т.е. способная покрывать сравнительно быстро огромные дистанции и преодолевать водные, горные, пустынные, снежные препятствия, оказывается в принципе в контактах с неопределенно большим числом особей, поскольку включается на время в находимые ею скопления подобных себе, будь то в сезонные или долговременные, но затем вновь уходит с малыми группами, а то и вовсе порознь; в вид, представляющий собою тем самым не мысленное и не генетическое только, но реальное (в тенденции) единство. Конечно, нет особи, которая за время жизни повстречалась бы со всеми другими особями своего вида; однако нет и фиксированного предела ее встречам. Повторим, что это создает существенно новую арену и механику действия законов генетики. Не отсюда ли широкий политипизм троглодитид? Мало того, эта новая модель открывает такие просторы для контактов, что, несмотря на морфологическую дивергенцию разновидностей, следовательно, прекращение или убывание скрещиваний, между разновидностями и видами все же сохранялась имитативность надолго и на широком пространстве. Только так можно объяснить казавшееся загадочным несовпадение археологического ряда и антропологического ряда фактов, в частности, в конце среднего палеолита и в начале верхнего. Долгое время ученым верилось, что каждому виду «ископаемых гоминид», т.е. иско- 
24О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» паемых троглодитид, присуще изготовление другого типа орудий, например палеоантропам (неандертальцам в широком смысле) ‒ мустьерского типа («мустьерская культура»). Правда, оставалось совершенно неясным, какова природа этой связи между строением тела и приемами обработки камней: наследственная предрасположенность данного вида, вроде той, какая проявляется у разных животных как врожденные сложные формы поведения? Но сам вопрос отпал, поскольку в дальнейшем на немалой серии находок было показано, что если сапиентный морфологический тип распространялся из определенной географической области — Восточного Средиземноморья и прилегающих территорий, то на местах, куда он расселился, скажем, в Европе, не видно никакого скачка между принесенной им верхнепалеолитической техникой и присущей неандертальским аборигенам среднепалеолитической, мустьерской техникой. Напротив, в Европе налицо прямое и слитное превращение финального мустье в начальные формы верхнего палеолита. Эту актуальнейшую проблему науки о происхождении человека особенно остро очертил Я.Я. Рогинский. Еще в учебнике «Антропология»", изложив материал, свидетельствующий о расселении человека современного типа из Передней Азии и прилегающих территорий в Европу и другие места, Рогинский писал: «В противоречии с приведенными здесь фактами из области морфологии находятся многочисленные свидетельства археологов, убедительно показавших явную преемственную связь между местным мустье и поздним (верхним) палеолитом на территории Европы»". Рогинский высказывает такое предположение для разрешения трудности: может быть, этот прогрессивный тип человека расселялся из своего очага не с верхнепалеолитической техникой обработки камня, а с финальной мустьерской. Однако эта гипотеза не проходит, так как необъяснимо, почему он пришел в Европу именно тогда, когда там независимым образом была такая или как раз непосредственно предшествующая стадия мустье у местных неандертальцев. Нет никакого перескока в эволюции мустьерской техники в Европе от среднего мустье к финальному, они связаны преемственностью, как и среднее муст~ье ‒ с ранним, как и финальное мустье — с селетом, с ориньяком и даже с солютре. Не спасают в этом смысле и гипотезы Г.П. Григорьева о перемещениях «предплемен», каждое из которых было носителем своего палеолитического комплекса, который, вероятно, в таком случае следовало бы называть «предкультурой»~. Единственное предположение, которое остается и которое правдоподобно: палеоантропы могли изготовлять изделия из камня и позднеашельского типа, и разных уровней мустьерского типа, и начальных уровней верхнего палеолита, но подселение к автохтонным популяциям требовало от пришельцев этологической ассимиляции, вернее, либо пришельцы перенимали местный набор приемов, либо автохтоны перенимали вновь принесенный. Возможно, бывало слияние, образование смешанных наборов, но подчас практически и невозможна «бикультурность» в этой техно- ~9Рогинский Я.Я., Левин М.Г. Антропология. Издание 3-е. М, 1978, с. 492; Рогинский Я.Я. Проблемы антропогенеза М., 1969, с. 135 ‒ ! 36. См.: Григорьев П.П. Начало верхнего палеолита и происхождение Ното sapiens. Л., 1968.  241 Глава 5. Имитация и интердикция 6' Leroi-Gourhan A. Le geste et la parole. Paris. Vol. I ‒ И. 1964 — 1965. логии, т.е. из двух взаимоисключающих приемов мог быть автоматизирован либо один, либо другой. В этих ситуациях чуть большая статистическая вероятность победы была на стороне не более легких, а более трудных приемов. Это кажется странным, по придется допустить, что более сложные приемы изготовления и соответствующие типы изделий обладали хоть немного большей имитатогенностью, чем более простые (вспомним «причудливую» природу многих неадекватных рефлексов и вероятность их повышенной имитатогенности). В таком случае получает объяснение и постоянно подчеркиваемый археологами (несомненно, с основанием) медленный прогресс техники обработки камня, ее усложнение и «совершенствование»". Подчас тут действует прямая целесообразность (неуклонное возрастание коэффициента полученного режущего края по отношению к объему использованного камня), но невозможно под ней вскрыть действия ни естественного отбора, ни сознательного расчета. Ведь речь идет о слишком больших величинах во времени, в числе особей и поколений, чтобы тут могли найти соизмерение какие-нибудь «изобретатели», «мудрецы», «законодатели». Таким образом, связь палеоантропов преимущественно с мустьерской техникой, а неоантропов преимущественно с верхнепалеолитической истинна только при рассмотрении вопроса в очень большом масштабе. Нет прямой и жестко необходимой корреляции между антропологическим рядом и археологическим. Неоантропы могли употреблять мустьерские приемы обработки камня, палеоантропы ‒ и верхнепалеолитические, и нижнепалеолитические, хотя преимущественно им свойственны мустьерские. Между морфологией и поведением здесь нет жесткой связи. Действовал биологический механизм тасующихся общностей, имитации и автоматизма. Что до выбора той или иной техники, то первые признаки выбора обнаруживаются только в упомянутом расчленении верхнепалеолитического глобального ареала на две громадные части (затем одной из них — снова на две), причем выбор состоял не в предпочтении одной культуры, а в отклонении и избегании другой, следовательно, в появлении того, что в социальной психологии мы называем оппозицией «они и мы». Но это уже будет относиться к начавшейся человеческой истории. Мы же пока погружены в мир троглодитид, лежащий до порога человеческой истории. На любой стадии филогении троглодитид, идет ли речь о родах австралопитеков, мегантропов, питекантропов (археоантропов) или троглодитов (палеоантропов, неандертальцев), мы представляем себе каждый вид на всем его ареале как взаимосвязанный широкими миграциями и тасовкой весьма изменчивых по величине групп (стад) и, с другой стороны, как характеризующийся необычайно высокой имитативностью. Оба этих представления, конечно, требуют новой и новой критической проверки, новой и новой аргументации. Но они являются, во-первых, экстраполяцией на троглодитид того, что известно из наблюдений о соответствующих векторах эволюции обезьян, во-вторых, хорошо согласуются с фактами палеолита и проясняют 
242 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы иалеоисихологии)» некоторые назревшие загадки палеолитоведения. Поэтому они могут послужить базой для дальнейшего исследования. Если в некоторых отношениях широкая имитативность внутри родов и видов семейства троглодитид была биологически полезной, надлежит помнить и сказанное выше о биологической опасности имитативности, когда она разливается за пределы отдельных стад, тем более за пределы популяций. Та специфическая форма общения у троглодитид, которая совпадает (в тенденции) со всем поголовьем вида или по меньшей мере благоприятствует массовым сгущениям, несомненно таила в себе опасность в особенно высокой степени. Эта форма общения была бы просто невозможна, если бы противовесом ей не выступала интердикция. И обратно, интердикция не достигла бы своих высших уровней, если бы не специфический биологический фон предельно развитая «гудолловская» система скапливающихся, распадающихся и тасующихся сообществ. Эти два явления невозможно мыслить иначе, чем как две неразрывные стороны одного целого. Мы выше фиксировали внимание не на интердиктивности, а на имитативности, ибо именно она отражена в единственных прямых фактах, сохранившихся для суждения о жизнедеятельности и поведении различных видов троглодитид ‒ на обработанных ими камнях, которые археологи так умело откапывают, датируют, описывают, классифицируют, даже контрольно изготовляют сами. Но имитативность, о которой так много говорят эти ископаемые камни, входит в общий имитативно-интердиктивный нейродинамический комплекс. В очерченных биологических условиях существования этих видов данный комплекс с необходимостью был выражен и эволюционировал и в плане интердиктивности, т, е. провоцируемой через имитацию инверсии тормозной доминанты, как характернейшей черты высшей нервной деятельности троглодитид. Следует представить себе раннюю, начальную форму интердиктивных реакций в среде троглодитид как оборонительную, самозащитную функцию. Поздней и высшей формой явится наступательная интердиктивная реакция. Первую из них легче наложить на известные приматологам отношения в обезьяньих сообществах. Так, например, многократно и детально описано явление «доминирования»: вожак стаи (стада) определенной угрожающей мимикой и позой, а то и звуками командует: запрещает есть, пока сам не насытился, подзывает или отгоняет, пресекает половую активность самцов и т.д. Иногда эти условные сигналы подкрепляются применением силы, побоями, но редко, чаще же подчинение бывает как бы врожденным и инстинктивным, в ответ на символическую угрозу наступает действие повиновения, а то и символическая поза смирения («подставление» не только у самок, но и у самцов). Словом, механизм внутригруппового общения у обезьян обеспечивает весьма определенные жизненные преимущества вожаку, в том числе присвоение отбираемой пищи, отбираемых самок, любопытных предметов, преимущество первоочередного обыскивания волосяного покрова, возможности определять местопребывание и передвижение группы, пресекать по своему импульсу игры молодняка, действия взрослых, направленные в их собственных интересах. Поистине стадные механизмы в этом смысле для большинства особей наглядно «обуздывают зоологический индивидуализм». Все это ‒ первосигнальные коман-  243 Глава 5. Имитация и интердикция «' Читатель здесь и дальше может заметить некоторые точки соприкосновения моего хода мысли (как и различия) с позицией А.А. Леонтьева (См.: Леонтьев А.А. Проблема глоттогенеза в современной науке // Энгельс и языкознание. М., 1972). ды, т.е. подкрепляемые хотя бы отдаленной, отсроченной, абортивной угрозой, ставшей условным сигналом для всех остальных особей стаи (стада). Но вот на уровне троглодитид наступает час интердикции. Механизм «доминирования», полезный в стае, становится вредным и жизненно опасным в больших скоплениях; и его парирует интердикция. Какой-то главарь, пытающийся дать команду, вдруг принужден прервать ее: члены стада срывают этот акт тем, что в решающий момент дистантно вызывают у него, скажем, почесывание в затылке, или зевание, или засыпание, или еще какую-либо реакцию, которую в нем неодолимо провоцирует (как инверсию тормозной доминанты) закон имитации. Если бы механизм «доминирования» можно было назвать «монархиейэ, то произошедший сдвиг был бы «ограничением монархии» или ее «свержением», но это только метафоры, речь идет не о власти и не о вольности, а лишь о биологическом видоизменении биологического механизма, ставшего при новых внутривидовых контактах отрицательным фактором. Такова оборонительная интердикция. А вот плод дальнейшей эволюции ‒ наступательная интердикция. Теперь уже нашему герою не просто не дают командовать, но командуют: «отдай», «нельзя», «не трогай» (разумеется, если перевести физиологические категории на человеческий язык, хотя до него от этого уровня еще далеко). Это совсем не те запреты (или повеления), с которыми подобные ему некогда обращались к членам стаи-семьи: эти запреты не опираются ни на какие, даже самые отставленные и условные, подкрепления. Они абсолютно «запирают» действие, так как являются инверсией его тормозной доминанты, вызываемой к активному выражению безотказной силой имитации. Вот мы и описали с точки зрения психоневрологии великий канун. Не вставив этот средний блок между известными нам обезьянами и Homo sapiens, мы никогда не сможем в плоскости естествознания выйти на исходные рубежи происхождения второй сигнальной системы. Иными словами, мы никогда не нащупали бы ее генезиса, если бы начинали с отношения между индивидом и окружающей ero средой, где он добывает пищу, обороняется и т.п. Сколь бы велеречиво ни именовали эту индивидуальную сенсомоторную сферу отношений отдельного организма с материальной средой «трудом~, сколь бы усложнены HH были посредствующие материальные звенья этих отношений, здесь нет и в помине сознательного труда в смысле Маркса. Все сказанное выше призвано было нащупать генетические корни обязательного условия и предпосылки человеческого труда ‒ второй сигнальной системы".  Глава 6. Плотоядение' I. Затуманивающее понятие «падаль» Один из корней ложного постулата, отождествляющего троглодитид с людьми, я усматриваю в том, что им приписали охоту на крупных животных. Если археологи находят в четвертичных залеганиях кости и обработанные камни, оставшиеся от ископаемых предков Ното sapiens, вместе с костями крупных животных, отсюда вытекает вывод вовсе не об охоте, а лишь о том, что они поедали мясо этих животных. Если бы охота была основой жизни, скажем, археоантропов дошелльского, шелльского и ашелъского времени, она не могла не оставить каких-либо достаточно очевидных следов. Как показывают исследования, ничто серьезно не говорит за охоту', но отбросить эту запутывающую дело гипотезу мешают предубеждения. Поэтому надо пригласить читателя вдуматься в некоторые слова. Обидно ли, унизительно ли для наших предков «трупоядение»? Термин этот окажется не имеющим смысла, если вспомнить, что есть вообще можно не живое животное, а только его труп. Наша современная мясная пища является тоже своего рода трупоядением поеданием мяса животных, убитых не нами, а где-то на бойне, может быть в другой части света, откуда «труп» везли в рефрижераторе. Не все ли равно, кто и как прервал жизнь животного, тело которою поедается человеком (мы ' Обзор новейших данных см.: Мап the Hunter / ed. by В. Lee and 1. De Чоге. Chicago, l968; в частности см. статьи: Isaac G.L.I. Traces of Pleistocene Hunters: an East African Example, р. 253 ‒ 261; Laughlin _#_.S. Hunting an Integrating Biobehaviour System and its Evolutionary Importance, р. 304 — 320; Ф'азЬЬигп S.L., Lancaster G.S. The Evolution of Hunting, р. 293 — 303. Ср. параллельное выступление двух последних авторов: Washburn S.L., Lancaster G.S. The Evolution of Hunting // Human Evolution / ed. By N. Corn and F. Thompson. N.Y., 1968. Наиболее свободна от домыслов работа: Schaller G.Â., Loavther С.R. The relevance of Carnivore Behaviour to the Study of Early Hominids // Southwestern Journal of Anthropology. Albuquerque, 1969, vol. 25, где авторы делают такой вывод из своих детальных исследований: «Группа плотоядных гоминид кормилась посредством комбинирования питания падалью и убивания больных животных». Однако убивание больных животных в статье ничем не доказано. 
/лава б. Плотоядение 245 пока отвлекаемся от санитарно-гигиенической стороны). Только вегетарианцы неповинны в трупоядении. Что касается запаха, вида, вкуса, то недозволительно вносить в палеонтологическое исследование критерии или мотивы не биологического плана. Однако ниже будет показано, что экология троглодитид вовсе и не требует обязательно представления об использовании значительно разложившегося, «испорченного» мяса крупных животных. Зоология широко пользуется терминами «падальщики», «падаль». Есть не мало воздушных и наземных плотоядных видов, специализированных на отыскании и поедании падали или практикующих это наряду с другими путями питания. Однако термин «падаль» в обиходном употреблении несет смысловые оттенки то охотничье- этического, то санитарно-гигиенического, а то и просто бранного характера. Но нам надо с самого начала избавиться от этих туманных оценочных значений. Если один охотник убил, но не нашел дичь, а нашел ее другой через какое-то время, то скажут, что он нашел падаль. Если же ее нашел через такой же промежуток времени тот охотник, который убил, скажут, что он нашел свою добычу, но не падаль. Легко видеть, что эти оценки ничуть не касаются объективного состояния трупа. Если из стаи волков, преследующих добычу, один раньше других успел умертвить ее, никто не скажет, что остальные ели падаль. Словом, когда известно, кто убил, слово падаль не употребляется, когда убийца или причина смерти неизвестны ‒ употребляется. Люди вовсе не брезгуют мясом животного, павшего не от человеческой руки: дичь, добытая дрессированными соколами, беркутами, ястребами, как и затравленная собаками, охотничьими гепардами или другим живым оружием охоты, это охотничий трофей, добыча, а не падаль. Но если такой трофей, умерщвленный другим хищником, найден в природе, его не принято брать в пищу. В значительной степени такое отношение к убитому и найденному животному объясняется существующими с первобытных времен запретами, поверьями и т.д. Однако слово труп вызывает неосознанные ассоциации с разложением трупа или с трупным ядом. Живой организм многих плотоядных защищен от вредных химических агентов, от трупного яда противоядиями, и мы не можем исключить этого для троглодитид. То же относится к возможности безвредного переваривания продуктов разложения мяса". Но надо полагать, что наши далекие предки не хуже других животных распознавали без всяких отвлеченностей и табу, что брать в рот, что нет. В подавляющей части случаев свежая падаль не содержала для них никакой угрозы. Итак, отряхнув некритическое употребление слов, мы можем подойти вполне спокойно к рассмотрению вопроса о последовательных этапах эволюции плотоядения в истории семейства троглодитид. Зоологи не всегда достаточно ясно разграничивают понятие «плотоядные» и «хищные» виды. Но «плотоядные» ‒ это общее (родовое) понятие по отношению к частному «хищные». Плотоядные это питающиеся в основном мясной пищей (в отличие от питающихся в основном растениями растительноядных или фитофагов), независимо от того, как они эту мясную пищу добывают. Хищными следовало бы именовать из них тех, кто добывает ее убийством. Чтобы усвоить разницу, надлежит вообразить себе ситуацию, когда в каком-то фаунистическом комплексе 
246 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (ароблемы иалеопсихологии) э нет вообще ни одного хищного вида в указанном ограниченном смысле. Что же, животные перестанут умирать? Нет, они смертны, количество смертей в точности равно количеству рождений: всякая родившаяся особь умрет. Непосредственные причины и обстоятельства смерти могут быть очень разными. Вся накопленная за жизнь биомасса (объем живого вещества) всех видов, составляющих этот фаунистический комплекс, конечно, не пропадет, а будет кем-то потреблена. Ею воспользуются разные плотоядные живые существа, которые не являются хищниками в указанном смысле, т.е. убийцами: черви и насекомые, птицы и звери. Их всех, если угодно, можно называть трупоядными (некрофагами»поедателями покойников»). Однако будем помнить, что сказанное о противопоставлении «трупоядных» ‒ «хищникам» условно. Нетрупоядными, строго говоря, являются только паразиты. Но условно можно оставить термин «трупоядные», подразумевая под ним «плотоядные не хищники». А так как термин «хищные» в свою очередь имеет и расширительное значение в зоологической морфологической систематике, то для экологических целей лучше всего было бы говорить: «плотоядные — убийцы» и «плотоядные — не убийцы». Первая группа плотоядных убийцы должна обладать совершенно особой морфологической, нервной, функциональной приспособленностью к своей роли, какая не требуется второй группе. Приспособление пищеварительной системы к потреблению мяса ‒ это в филогении совсем не та же трансформация, что приспособление когтей и клыков, дистантной рецепции и моторики к преследованию и умерщвлению жертвы. Это две весьма различных биологических трансформации. Можно представить себе их появление у хищников-убийц в разном порядке, но невозможно вообразить одновременность двух столь различных преобразований. В самом деле, природа знает не мало видов убийц, которые вовсе не плотоядны, т.е. не являются пожирателями своих жертв, — это убийцы, вооруженные смертоносными средствами ради самообороны, межвидовой конкуренции и т.д. Среди них в грандиозно долгом процессе адаптации и естественного отбора сложились и некоторые виды, у которых к этой функции убийства прибавилась совсем другая — поедание своих убитых жертв, т.е. развился биохимический и марфо-функциональный аппарат плотоядения. И наоборот, были трупоядные формы, давно адаптировавшиеся ко всем биохимическим и марфо-функциональным требованиям питания чужим мясом, у которых опять-таки в долгом процессе отбора сложилась еще одна система комплекс приспособлений к функции и образу жизни убийцы. Но чтобы обе столь различные и несхожие системы сложились сразу, одновременно — это было бы равносильно чуду. В филогении всего отряда приматов до появления семейств троглодитид и гоминид элементы плотоядения слегка проглядывают тут и там ‒ они не абсолютно чужды биологии этого отряда. Но все же эти элементы лишь едва проступают, они не более чем слабый добавок к растительноядности. Впрочем, зубная система приматов позволяет относить их к всеядным. Единственным исключением является небольшой южно-африканский зверек галаго из числа полуобезьян (лемуров) — настоящий хищник, соединяющий в себе и плотоядного, и убийцу по основному образу жизни и питания. Проследить его специфическую филогению трудно, но, во всяком  247 Глава б. Плотоядение ' Vore I. de, Washburn S.L. Baboon ecology ап4 human evolution // African ecology an4 human evolution. New York, 1963. ' См.: Васильев Г.А. [Выступление на симпозиуме «Проблема грани между животными и человеком» // Труды Чц Международного конгресса антропологических и этнографических наук. Т.З. М., 1968, с. 598 ‒ 599. 4 См.: Громов В.И. Из прощдого земли. М., 1955. случае, он представляет собою чрезвычайное отклонение от характеристики образа питания обезьян в целом. Обезьяны не прочь полакомиться и насекомыми, и ящерицами, и мелкими животными, овладение которыми не требует сложных охотничьих приемом. Изучение экологии павианов засвидетельствовало, что наряду с основной растительной пищей ничтожную, но уловимую роль в их рационе составляет охота на зайцев, мартышек, детенышей газелей; здесь, как видим, на поверхность выступают следы какого-то древнего комплекса, таящегося в генетическом фонде приматов, роднящею кое-что в павианах с упомянутым галаго: плотоядение ‒ убийство, впрочем, при отсутствии специальных морфологических приспособлений для умерщвления мало-мальски крупных зверей; отмечено, что павианы, по-видимому, избегают падали (впрочем, это может быть и следствием того, что она привлекает и опасных для них хищников) и не питаются остатками добычи крупных хищников, — может быть из-за отсутствия средств обезопасить для себя территориальное соседство с последними'. Павианы, однако, как уже отмечалось, в родословном древе приматов стоят весьма далеко в стороне от троглодитид и гоминид. Что касается антропоидов, плотоядение у них выражено крайне слабыми признаками. Что все же примечательно, так это опыты с повреждением некоторых участков на медиальной стороне и своде полушарий головного мозга шимпанзе. Это повреждение побуждает обезьяну жадно есть сырое мясо, неожиданно предпочитая его всем видам пищи'. Таким образом, плотоядение потенциально заложено в филогенетическом фонде приматов, в том числе высших. Но при этом нет и малейших данных (и биологических возможностей) об умерщвлении крупных млекопитающих даже самыми сильными и большими антропоидами. Следует признать абсолютно противоречащей биологическим фактам реконструкцию в книге В.И. Громова' ископаемого антропоида дриопитека (вероятно, ближайшего предка прямоходящих высших приматов), душащего руками довольно крупное парнокопытное вроде антилопы. Это непростительный полет фантазии. Конечно, нельзя отрицать, что крупные антропоиды, каких мы сейчас знаем на земле, обладают и очень большой силой в руках и пальцах, и довольно сильными челюстными мышцами, и крупными зубами, способными кусать, а может быть и наносить смертельные ранения. В состоянии нервного возбуждения и агрессии шимпанзе для человека опасные животные, вероятно так же и для тех или иных других крупных млекопитающих. Однако все же представляется вероятным, что эти боевые приспособления приобретены в сфере отношений внутри вида или с биологически близкими разновидностями и видами. Это не приспособления к систематическому добыванию мясной пищи. 
248 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» С.П. Толстову принадлежит, среди многих других его талантливых прозрений, замечательный афоризм: «Секрет антропогенеза заключается в превращении всеядной, преимущественно растительноядной обезьяны в хищника~'. Яа, тут действительно «секрет». Ногти и зубы, скорость передвижения, неспособность к высокому прыжку ‒ все не благоприятствовало превращению этой обезьяны в «хищника», в убийцу. Ее челюстной аппарат, зубы, пищеварительные средства, несмотря на всеядность, вовсе не были приспособлены и подготовлены к преимущественно мясной пище, в частности к поеданию мяса крупных млекопитающих (к раздиранию толстой шкуры, отдиранию мяса от костей и сухожилий, разжевыванию крепких мышечных тканей, перевариванию свежего мяса в значительных количествах). Часть отсутствующих природных приспособлений для этого заменили особые «экзосоматические» благоприобретенные органы: камни, подходящие по форме или оббитые и заостренные для этой цели. Некоторые авторы пытаются выйти из логических затруднений таким путем: сначала эта самая обезьяна стала хищником-убийцей, т.е. научилась убивать, а уже много позже появились первые приспособления для освоения трупов ‒ грубейшие каменные орудия. Яля первой фазы кроме рук и челюстей интерполируются деревянные копья, ямы-западни, загон животных на край обрыва (забывая при этом, что речь идет о временах, когда животные были непугаными, не имели выработанного страха перед человеком и, чем-либо сигнализирующем его присутствие; следовательно, не имели причин для панического самоубийства). Многие другие авторы ухватились за идею австралопитеков, как «хищной обезьяны» (А.П. Окладников). Им рисовался образ «обезьяны-убийцы», охотницы за другим видом обезьян, павианами, с помощью элементарного костяного и рогового оружия, причем не изготовляемого, а просто находимого на земле среди останков других животных. Дартом и другими авторами были подобраны тщательные, но легко рассыпающиеся, как сейчас увидим, подтверждения этой версии. И все это чтобы не допустить последовательных ступеней раскрытия этого секрета перехода от всеядной обезьяны к плотоядному хищнику. Все это ‒ ради избежания образа «падальщика», «трупоеда», «некрофага». Человек должен был явиться, а не развиться. Это был «акт»'. Гораздо более разрозненно и фрагментарно пробивался в научную литературу взгляд, который можно назвать противоположным в том смысле, что он допускает ' Толстов С.П. Проблемы дородового общества // Советская этнография. М., 1951, № 3 ‒ 4, с. 80. 6 Выражением «акт» охотно пользуется претендующий на безапелляционный авторитет и материализм Д.А. Крайнов. Например: «Был один скачок в акте возникновения человека и дальше началась история развития человеческого общества». О странном понимании им материализма можно судить по выражению: «Соотношение материалистических категорий "сознание" и "труд" в самом "акте™ возникновения человека». (Крайнова.А. Некоторые вопросы становления человека и человеческого общества // Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. М., 1970.) Высказываясь туманно «о соотношении труда и сознания ‒ этих движущих сил человеческого прогресса» (с. 77), автор и не подозревает, что со священным негодованием отстаивает от еретиков идею, что человек не произошел от обезьяны, а был создан из обезьяны, вопреки устаревшему мнению, будто он был создан из глины.  249 Глава 6. Плотоядение ' Кельсиев А.И. Палеолитические кухонные остатки в с. Костенках // древности. М., 1883. ~ См.: Илларионов В.Т. Введение в историографию древнейшей истории. Горький, 1960, с. 204‒ 205, 238 — 239, 272 — 273. ~' См.: Волков Ф.К. Палеолит в Европейской России и стоянка в с. Мезине // Русское императорское археологическое общество. Записки отделения русской и славянской археологии. Т. IX. СПб, 1913. '«Бунак ссылается здесь на статью Яж. Я. Кларка в журнале «Современная антропология» (Clare JD. Human Ecology During Pleistocene and 1.ater Times in Africa South of the $аЛага // Current Anthropology. Chicago, vol. 1, No4, 1960). Можно было бы в качестве другого примера из относительно недавней экологии отсталых народов сослаться на практику эскимосов и алеутов, выбривавших на побережье выброшенные морем трупы китов и нередко пер.селявшихся целыми селениями на это место, пока вся огромная туша давала пропитание. хотя бы в некоторых случаях, в известной мере, поедание обитателями палеолитических стоянок останков и трупных находок. Первым автором, отважившимся на такую дерзость, был русский археолог А. Кельсиев. Он утверждал, что обильные кости мамонтов на стоянках Костенки, Карачарово, Гонцы и др. говорят не об охоте на этих огромных животных, совершенно неправдоподобной, а о том, что человек питался падалью, выкапывая из мерзлоты длительно сохранявшиеся туши'. Идею Кельсиева воспринял и распространил на Западе И. Стеенструп, между прочим, объяснявший обилие костных остатков мамонта на стоянке Пжедмост какой-то стихийной гибелью этих животных, вслед за ним ‒ Кжиз. Точку зрения Кельсиева разделял одно время В.А. Городцов, однако, высказывал сомнение, чтобы скопления костных останков мамонта в палеолитических стоянках Испании, Италии и других южных стран можно было объяснить там сохранением трупов в вечной мерзлоте. Но применительно к территории СССР этот взгляд о поедании трупов, сохранившихся в вечной мерзлоте или скопившихся от каких-либо эпидемий, принимали П.П. Ефименко, В.И. Громов, И.Г. Пидопличко'. Несколько особняком в этом ряду надо поставить догадку Ф.К. Волкова, признававшего значительную часть костных останков, находимых на стоянках палеолита, результатом деятельности рек ледниковою периода: трупные остатки животных течением рек сносились из Нх первоначальных местонахождений к таким местам, где в связи с этим возникали стоянки'. К этому взгляда, наиболее углубленному, мы вернемся ниже. Пока отметим, как недостаток перечисленных теорий, что все они обосновывались исключительно на материалах верхнего палеолита. Особо следует процитировать ряд высказываний антрополога В.В. Бунака, обратившего внимание на важность фактора трупоядения применительно уже и к австралопитековым и к археоантропам. Вот некоторые отрывки. «Одной из начальных форм употребления в пищу мяса крупных зверей нужно считать использование остатков добычи хищников, поедание туш павших животных. Такой прием добывания пищи до последних десятилетий сохранялся у бушменов: старшина стоянки посылал по утрам мальчиков посмотреть, не кружат ли поблизости хищные птицы, питающиеся падалью. В положительном случае все отправлялись к месту нахождения погибшею животного и добывали съедобные остатки туши...~1О 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихалогии)» «Если для метания, нанесения удара не трудно было найти на земле подходящий предмет [? ‒ Б.IT.], то для разделки туши крупного животного, для отделения шкуры, перерезки сухожилий необходимы были прочные камни с заостренным краем. В начале плейстоцена некоторые группы прегоминид пришли к тому, чтобы при отсутствии поблизости подходящею камня наносить на кусок породы несколько скалывающих ударов и получать заостренный конец. Таковы зачаточные поделки из камня — олдовайские гальки...» «Рабочий край рубил [аббевильских и ашельских Б.П.] обычно не имеет зазубрин, иначе говоря, рубила использовались не для обработки твердых предметов (дерево), а для разделки туши павшего или убитого животного... Изготовление простейших каменных поделок не требовало большого времени, рубила и сколы изготовлялись по мере надобности там, где разделывалась туша животного, и после использования оставлялись на месте...» «Исследования P. Яарта даже при осторожной оценке его выводов показывает, что уже австралопитековые использовали для добывания костного мозга убитых или павших животных длинные кости скелета, рога и зубы...»". В приведенных цитатах мною отмечено многоточиями, что эти мысли о трупоядении пересыпаны словами об «охоте». Позиция В.В. Бунака характеризуется научной осторожностью. В вопросе, давно вызывавшем споры исследователей, почему многие палеоантропологические скелетные остатки из слоев нижнего и среднего палеолита найдены в раздробленном виде или со следами ударов на костях черепа и трубчатых костях конечностей, В.В. Бунак отвечает: «Наблюдения показали, что разрушения черепа сопровождались извлечением мозга, и, надо думать, поеданием его. Остается не выясненным, производилось ли разрушение черепа посмертно или удары наносились живым индивидуумам и притом с целью поедания их тела». Впрочем, автор склоняется к большей вероятности первого объяснения, то есть трупоядения (некрофагии)". Из других авторов, считающих, что так называемые орудия нижнего палеолита служили не для охоты, а лишь для освоения туш животных, следует назвать знаменитого Л. Лики. Так, по поводу находок 1960 г. он выступил с концепцией, что каменные орудия ашельского типа служили в данном случае для освоения и разделки туши динотерия, а не для его умерщвления: динотерий, по-видимому, провалился в болото, труп его был найден и разделан питекантропами. Яля подтверждения и обобщения своих догадок Лики однажды на глазах у населения одной африканской деревни быстро вспорол и разделал тушу убитой антилопы с помощью изготовленных им же орудий олдовайскою типа. Нижнепалеолитическая «культура» выступила в глазах Лики, как ассортимент средств для использования трупов животных и только". " Бунак В.В. Речь н интеллект, стадии нх развития в антропогенезе // Ископаемые гомнннды н про- нсхожденне человека. Труды Института зтнографнн. Новая серия. Т. 92. М., 1966, с. 536 ‒ 537. '1 См.: Бунак В.В. Там же, с. 545. См. так же вышедшую посмертно монографию: Бунак В.В. Род Комо, его возникновение и последующая эволюция. М., 1980, с. 141 ‒ 147. " Leakey. L.S.Â. РасЫпз1еа4 of dogmas on man' s origin // The origin of man. Chicago, 1965.  251 Глава 6. Плотоядение II. Реконструкция начального этапа Исходным биологическим понятием должен служить биоценоз (полнее ‒ биогеоценоз), т.е. совокупность или сообщество устойчиво взаимосвязанных видов, населяющих то или иное место обитания (биотоп). Современная биология далеко ушла от того времени, когда тот или иной вид изучался изолированно от других окружающих его видов. Ныне вопрос о возникновении нового вида это не только вопрос о его филогенетическом происхождении из предшествовавшего вида, но и вопрос о его новой экологической нише, о его положении в биоценозе среди составляющих последний других организмов. Не так-то легко новому виду втиснуться в эту систему, если только он не просто вытесняет предковую форму, присвоив в силу лучшей приспособленности все ее источники питания. Биоценоз является более или менее устойчивым, длительно исторически сложившимся образованием. Конечно, эта устойчивость носит характер сложнейшей флюктуации: если какой-нибудь вид животных или растений слишком размножился, это рано или поздно приведет к нарушению пищевых цепей, к сдвигу в биоценозе, который через соответствующий промежуток времени скорректирует численность популяции данного вида. Основу или ядро биоценоза составляет группа тех видов растений, животных, микроорганизмов, которые проделали в данном месте эволюцию в тесной связи друг с другом и потому находятся в приспособлении (коадаптации) друг к другу. Разные виды, связанные в биоценозе пищевыми отношениями, составляют или прямые так называемые цепи питания («пищевые цепи»), или находятся в косвенной взаимозависимости, в отношениях конкуренции, нахлебничества и т.п., а также в пространственных связях (распределение убежищ, колонии разных видов и т.п.). Численность животных и растений, хищников и добычи, паразитов и хозяев, конкурентов, сожителей и пр. взаимно регулируется, что и создает относительную устойчивость биоценозов, как сказано, устойчивость подвижную, т.е. с постоянными колебаниями в ту или другую сторону. Все виды, составляющие биоценоз, связаны в единое целое, и судьба каждого вида зависит от этого целого. Биоценоз как целое осуществляет сложный круговорот между этой системой живых организмов и неорганической (абиотической) средой. Массы живого веса (биомассы) всех звеньев в цепях питания находятся между собой в закономерных пропорциях. Эта цельность, Этот краткий обзор предшествовавших попыток показывает, что ни разу не ставилась интересующая нас задача: вполне и безоговорочно исключить охоту. Поедание падали всякий раз допускалось лишь как компонент образа питания наших предков в плейстоцене. Таким образом достигалась цель преимущественно эстетического характера: было показано, что в изучение палеолитического времени антинаучно вносить такие критерии как «противно», «омерзительно», «отталкивающе», заимствованные из поздней человеческой культуры или даже просто из плохо осознаваемого житейского жаргона. Но нам важна не эстетическая, вообще не оценивающая, а научно-биологическая сторона дела. Приведенные примеры лишь показывают, что затуманивающие ее препоны и предрассудки некоторые авторы уже пробовали расшатать. Этого требовали факты, хотя и не приведенные ими в систему. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) м устойчивость внутренняя сбалансированность биоценозов дала даже повод уподоблять их «сверхорганизмам» или «метаорганизмам», организмам высшего порядка. Как правило, биоценоз насыщен видами до экологического предела, т.е. внедрение нового вида может произойти лишь путем вытеснения им другого вида, сходного по пищевым стремлениям. Вот первое соображение, которое должно учитываться, когда мы хотим говорить о появлении где-то в конце третичного периода древнейших троглодитид. Идея биоценоза сразу выступит как разумный корректив к долго распространявшимся представлениям, что человек или предчеловек внезапно появился в роли хищника и стал истреблять вокруг себя разнообразных животных, неся им и гибель, и ужас. Яаже если бы ему было чем этого достигать, мы должны были бы спросить себя, что же стало при этом на многие сотни тысяч лет с биоценозами, в которые ворвался этот столь внушительный фактор. Словом, современное биологическое мышление требует начинать с противоположного конца, не с «акта» явления в мир небывалого двуного хищника, а с того мира, в котором он мог бы завестись, несомненно, сначала в виде «личинки». Но все сказанное о биоценозах, с другой стороны, нимало не исключает подвижности и исторической изменчивости структуры видового состава и численного соотношения видов в биоценозе. Он перестраивается с изменениями среды обитания. Может происходить внедрение новых сочленов, вытесняющих прежних. Таким образом, понятие биоценоз отнюдь не стоит помехой на пути изучения возникновения новых видов. Оно лишь требует, чтобы возникновение нового вида всегда рассматривалось в связи с вопросом о путях внедрения этого нового вида в биоценоз. «Количество различного вида животных, могущих жить вместе в области однородного типа, ‒ говорит Элтон, — быстро достигает точки насыщения»". Это значит, новый вид может внедриться либо путем вытеснения другого вида, сходного по экологической нише", либо найдя какую-то свободную или легко ему доступную, неиспользованную другими экологическую нишу в данном биоценозе. Особенно выпукло эта дилемма вырисовывается перед зоологом, говорящим о внедрении нового плотоядного вида или хищника в широком смысле. Если биоценозами называют самые различные биологические совокупности, начиная от мельчайших, скажем, от микросообщества на одном растении или населения одной лужи, одного луга и т.п., то в данном случае речь идет о крупных зональных, ландшафтных биологических комплексах. В этих последних хищники занимают, так сказать, верхнюю часть пирамиды. И именно она в биоценозе заполнена всегда наиболее тесно. Именно в нее труднее всего внедриться кому-то новому. Здесь биоценоз сложен наиболее плотно. Если очень упростить картину, отвлекшись от насекомых, паразитов, микроорганизмов, можно говорить о трех главных этажах в таком большом биоценозе: 1) растения, 2) растительноядные, или травоядные животные, 3) питающиеся этими последними плотоядные, или в широком смысле хищные животные. Биомасса каждого '~ Элтон Ч. Экология животных. М. ‒ Л., 1934, с. 24. "См.: Кашкаров й.Н. Основы экологии животных. М. ‒ Л., 1944, с. 129, 235.  253 Глава 6. Плотоядение '6 См.: Там же, с. 129. из трех этажей, т.е. общий вес всех составляющих его особей, на целый порядок меньше, чей биомасса нижележащего этажа. Эта закономерность последовательного убывания биомассы потребителя по сравнению с источником его пищи (так называемая «пирамида чисел») объясняется как тем, что не вся потребленная пища может превратиться в живой вес потребителя, так и тем, что последний никогда не пожирает весь нижний этаж полностью, иначе прекратилось бы и его собственное существование. Следуя условной схеме Семпера, если биомассу растений принять равной 1000, то биомасса травоядных равна 100, а биомасса хищных 10. Действительные пропорции, конечно, могут быть и иными, но эта схема ясно показывает, что в верхнем этаже, в мире плотоядных, всегда наиболее «тесно». В самом деле, ограниченность биомассы представляет ограниченность числа особей (тем более что дело идет в большинстве случаев о видах весьма крупных животных), а также и ограниченность числа видов. Из меньшего же числа видов в свою очередь вытекает, что каждый вид плотоядных питается, как правило, не одним, а многими видами травоядных, также как вытекает и больший размах кормовых миграций. Это осложняет отношения плотоядных видов между собой. Отсюда понятно, что внедрение нового вида в ряды плотоядных неизмеримо труднее, чем в ряды травоядных или растений. Именно к хищникам относятся классические примеры конкуренции: не переносящих друг друга черного и серого медведей в горах Запада США; льва и тигра, ареалы которых почти не перекрываются; антагонизмов леопарда и ирбиса, пумы и ягуара, волка и койота". Иными словами, отношения конкуренции наиболее напряженны именно в мире хищников. Средствами смягчить конкуренцию являются только разделение хищных видов на дневные и ночные, отношения комменсализма (нахлебничества) и раздел ареалов, или же, если дело идет о конкуренции внутри вида, раздел охотничьих территорий; последнее, однако, жестко ограничивает возможности размножения. Особая «теснота» в верхнем этаже пирамиды, т.е. в мире плотоядных, проявляется вообще в законах динамики их населения. Численность и распределение хищников находятся в самой строгой зависимости от обилия и размещения их пищи ‒ травоядных. При увеличении числа последних усиливается размножение и улучшается выживание молодняка хищников. В случае особого обилия и доступности добычи возрастает и истребительность хищников, ибо они убивают чрезмерное количество животных, у которых поедаются лишь наиболее привлекательные части, а иногда только слизывается кровь. Уменьшение запасов или доступности корма, напротив, вызывает переход хищников на викарный корм, в том числе и на растительный, сокращение интенсивности размножения, ухудшение выживания и возрастание гибели хищников. Со своей стороны, хищники-преследователи при относительной их многочисленности активно изменяют количество травоядного и насекомоядного населения биоценоза, влияют на продолжительность жизни, интенсивность размножения и размещение своей добычи. Пока количество хищников не чрезмерно, они в 
254 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» известной мере оказывают даже положительное влияние на размножение добычи, так как вылавливают больных и ослабленных животных, что препятствует эпидемиям. При дальнейшем возрастании числа хищников их влияние на численность преследуемых видов становится отрицательным". А сокращение добычи в свою очередь влечет за собой вымирание части хищников от бескормицы. Знаменитый итальянский математик Вольтерра сделал попытку сформулировать чисто математические законы подвижного равновесия между хищниками и добычей, при условии, если не меняются ни коэффициенты защиты и нападения, ни коэффициенты рождаемости. Поскольку вероятность поимки хищником добычи возрастает при увеличении плотности населения добычи, причем возрастает быстрее, нежели растет ее численность, Вольтерра вывел закон постоянных автоматически повторяющихся циклов или флюктуаций: то число хищников возрастает, а число добычи уменьшается, то наоборот". Сама деятельность хищников порождает эту периодическую цикличность при сохранении на большом отрезке времени постоянной средней численности. Рассматриваемая со стороны собственно математической, задача Вольтерра в настоящее время составляет основание целой группы исследований в области дифференциальных уравнений. К этой задаче о хищниках и добыче приложены новейшие математические методы (Тарабини). Усложняется и сама задача. Так, сам Вольтерра в 1937 г. распространил свои законы на случай, когда взаимодействуют не два, а много видов. Никольсон разработал расчет шансов хищника в отыскании добычи в популяциях различной плотности, и т.д., и т.п. Не менее важно, что законы, выведенные Вольтерра, в некоторых случаях получили подтверждение при экспериментальной биологической проверке. Так, получилось полное совпадение формул и данных опыта с двумя видами инфузорий в искусственной среде; статистика рыбных уловов подтвердила некоторые прогнозы, выведенные из формул Вольтерра". Однако все биологи согласны с тем, что законы Вольтерра представляют собой математическую абстракцию, даже отдаленно не отражающую всей сложности действительных биологических отношений хищников и добычи и действительной динамики численности их населения. Разнообразнейшие конкретные жизненные факторы могут исказить все эти отвлеченные кривые или заменить их совсем другими. Элтон видит значение этой теории лишь в обосновании общего тезиса, что»ни одно животное не может колебаться в численности без того, чтобы эти колебания ни влияли на численность другого вида животных»". Северцов, примыкая в принципе к Вольтерра, показывает, насколько биологическая сторона вопроса даже в упрощенных экспериментальных условиях, тем более в жизни, сложнее данной схемы". '7 См.: Наумов Н.П. Экология животных. М., 1955, гл. VI. '8'См.: Вольтерра В. Математическая теория борьбы за существование. М., 1976. Переиздано (репринт) в 2004 г. '9См.: Севериов С.А. Хищник и его жертва. Опыт исследования некоторых моментов борьбы за существование позвоночных // Памяти академика А.Н. Северцова. Т. И, ч. I. М. ‒ Л. 1940. 2О Элтон Ч. Там же, с. 59. 2' См.: Северков С.А. Хищник и его жертва... С. 198 ‒ 202.  255 Глава б. Плотоядение 22 См.: Наумов Н.П. Гам же, с. 196. Наумов возражает Вольтерра, что законы численных отношений преследующих и преследуемых видов проявляются не автоматически, а лишь при содействии других экологических факторов, например, толчок к снижению численности может дать эпидемия или неблагоприятная погода . Можно высказать также предположение, что тенденция к циклическим колебаниям численности хищников может проявляться и в форме «больших циклов», а именно таких, которые сопровождаются уже и сменой видового состава хищной фауны. В этих случаях цикл доходит до крайней возможной точки амплитуды ‒ до вымирания целых групп видов хищников. Такой вариант отнюдь не исключен логически, хотя и противоречит некоторым исходным посылкам Вольтерра. Напротив, это даже наиболее правдоподобно и, по-видимому, подтверждается гигантскими флюктуациями плиоценово-плейстоценовой фауны. И дело тут не сводится к большим эпохам наступления и отступления ледников. Правда, если, по Наумову, сдвиги численных отношений хищных и нехищных животных провоцируются, среди прочего, неблагоприятной погодой, то, очевидно, более глубокие изменения климата могут послужить провоцирующим фактором для больших циклов, т.е. для более коренных и существенных фаунистических сдвигов в соотношении хищных и травоядных видов. Но сущность этих огромных волн, вероятно, лежит в той самой логике отношений численности в двух верхних этажах пирамиды, наиболее элементарные и некрупные схемы которых математически исследовали Вольтерра и его продолжатели. Всякий будущий исследователь экологии семейства троглодитид и должен будет вписать его в динамику четырех больших циклов смены плиоценово-плейстоценовой фауны и в особенности ее верхнего ‒ плотоядного этажа. Но, прежде всего, нужно еще раз уяснить вообще явление самого плотоядного‒ убийцы. Ведь, если, по закону жизни, все особи всех видов обречены рано или поздно умереть, причем часть умирает не в раннем возрасте, а достигнув полного телесного развития, больших размеров, то какова биологическая целесообразность существования высокоспециализированных особых убийц? Зачем природа создает их, когда и без них все живое, тем или иным путем, приходит к смерти? Иначе говоря, совокупная масса второго этажа отнюдь не становится больше оттого, что в третьем этаже есть убийцы, а не просто пожиратели мертвого мяса. Достаточно поставить перед собой эту проблему с полной ясностью, чтобы обнаружить и ответ. Убийцы появляются, преимущественно тогда, когда претендентов на пожирание биомассы второго этажа слишком много и конкуренция ставит вопрос, кто обгонит других в приобщении к источнику питания. Вид-преследователь, вид-убийца обретает первоочередность в пожирании мяса по сравнению с видом, поджидающим момент естественной смерти в тех биологических условиях, где растительноядные виды в большинстве случаев заканчивают свой жизненный путь — у их «кладбищ». Преследователь и убийца не необходим в этой иерархии, он просто обгоняет поджидателей и выискивателей смерти. (Мы отвлекаемся здесь от полезной функции преследовате- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) а лей-убийц как «браковщиков», отсеивающих в первую очередь неполноценные особи, которые благодаря этому не успевают оставить потомства, отягощенного плохой наследственностью). Далее уже надо представить себе конкуренцию между самими видами убийц: одни эффективнее в этой функции, чем другие; появляются убийцы, имеющие возможность избирательно питаться лишь некоторыми желательными для них частями жертвы, некоторыми их внутренностями или только горячей кровью, оставляя все прочее другим наземным и пернатым плотоядным. Существует гипотеза, что махайрод саблезубый тигр был именно таким высокоэффективным убийцей, изумительно приспособленным именно к умерщвлению, а не к освоению туши и пережевыванию мяса, что он обходился извлечением и пожиранием только печени жертвы". Итак, ни к коем случае не следует смешивать нашу «пирамиду чисел» с вопросом только о хищниках-убийцах, с разветвленностью и множественностью их видов. Пирамида остается в цельности, если их и вовсе нет, но их наличие, как и специализация их видов свидетельствует о межвидовой борьбе за первоочередное присвоение мяса, еще чаще лучших частей мяса и питательных веществ животных (в основном травоядных, но отчасти также и других плотоядных видов). Четыре интересующих нас больших этапа в судьбах плиоцено-плейстоценовой фауны крупных наземных хищников это: 1) сначала процветание и изобилие их с преобладающей формой полиморфного подсемейства Machairodontinae; 2) упадок хищников с полным вымиранием этой ведущей формы и почти полным исчезновением других; 3) возрождение хищной фауны, на этот раз с преобладанием так называемых пещерных хищников; 4) упадок и вымирание и этих хищников. Дальше уже следует современная голоценовая фауна, в которой хищники новых типов не достигли такого высокого расцвета, несомненно, из-за действия антропического фактора, т.е. конкуренции человека, который теперь уже выступает как активный убийца, а также охранитель и защитник стад. Нас сейчас интересует первый из названных этапов, когда в составе биоценозов появляются первые виды прямоходящих высших приматов, т.е. представители семейства троглодитид в лице австралопитековых (включая Ното Habilis). К концу третичного периода уже появилось большинство родов ныне живущих млекопитающих, хотя мы еще не находим среди них почти ни одного современною нам вида'4. Миоцен и, особенно, плиоцен время интенсивного развития и наибольшего обилия млекопитающих. На территории СССР верхнеплиоценовая фауна может быть охарактеризована хапровским комплексов, фауна самого конца плиоцена псекупским комплексом. Западноевропейской параллелью является так называемый виллафранкский комплекс, который в свою очередь служит репером для некоторых палеонтологических ярусов Азии и Африки". Для этой верхнеплио- ~з См,: Быстров А.П. Саблезубые тигры // Природа. М., 1950, М«12. '~ См.: Громов Я.И,, Мирчинк Г.Ф. Четвертичный период и его фауна //Животный мир СССР Т.l. М. ‒ Л. 1936; Яковлев Н.Н. Учебник палеонтологии. М. — Л., 1937. 2~ Flint R.F. Glacial Geology and the Pleistocene Epoch. New York, 1947; Алиман А. Доисторическая Африка. М., 1960; к предыдущему и последующему ср.: Решетов Ю.Г. Природа земли и происхождение человека. М., 1966.  257 Глава б. Плотоядение 2~ флеров К.К., Трофином Б.А., Яновская Н.М. История фауны млекопитающих в четвертичном периоде. М., 1955; Громов В.И. Палеонтологическое и археологическое обоснование стратиграфии континентальных отложений четвертичного периода на территории СССР (Млекопитающие, палеолит) // Труды Института геологических наук. Вып. 4, геологическая серия, Мз17. М., 1948; Лазуков Г.И. Основные этапы развития флоры, фауны и человека в четвертичном периоде. М., 1954; новейшие сводки и библиографию см.: Марков К.К., Лачитков Г.И., Николаев В.A. Четвертичный период(ледниковый период ‒ антропогеновый период). Т. 1 — 1П, М., 1965 — 1967. 93ак 4l20 ценовой фауны характерны многочисленные лесостепные и степные травоядные: различные виды гиппарионов, носороги (двурогий и этрусский), различные виды мастодонтов и появляющихся слонов (плосколобый и южный), стегодонты, лошади Стенона, тапиры, гиппопотамы, различные виды оленей, антилоп, древний верблюд, древний бык и т.д. Многочисленны также и виды грызунов. Особо отметим необычайный расцвет приматов, в том числе обезьян, представленных более чем тысячью видов, как низших, так и высших (антропоморфных). Над всей этой кормовой базой надстроился и развился богатый мир хищников. На первом месте, как уже сказано, должны быть названы многоразличные махайродовые. Но верхнеплиоценовая фауна содержит также представителей предковых форм многих четвертичных хищных млекопитающих: гиен, волков, лисиц, медведей, львов. Здесь нет надобности дифференцировать различные стадии верхнеплиоценовой фауны. Важно лишь подчеркнуть, что уже к концу плиоцена, может быть в связи с Гюнцким оледенением, а может быть просто в силу логики указанной макро-флюктуации, явственно замечается начало оскудения фауны хищников, тогда как фауна травоядных, в общем, несмотря на нисходящую линию некоторых отдельных видов, остается богатой и может быть в целом даже развивается по восходящей линии. Если в хапровском фаунистическом комплексе мы находим, из числа хищных, обильные останки махайродов, волков, лисиц, медведей, гиен, то уже в псекупском, как и в последующем таманском встречаем всего лишь немногочисленные останки какого-то вида волка, а также гиены". В нижнечетвертичное время третичная фауна продолжала доживать свой век в южных широтах. Можно ли предположить, что в достаточно перенасыщенный мир верхнеплиоценовых хищников внедрялся еще один или даже целая группа: ранние троглодитиды, будь то обладающие оббитым камнем или нет. Мы видели, что тенденция биологической эволюции была как раз обратная: не расширение мира плотоядных убийц, а медленное сужение. Оставалось бы допустить, что эти новые плотоядные существа оказались сразу более эффективными как убийцы, превзошли всех соперников и в конкурентной борьбе стали шаг за шагом вытеснять их с биологической сцены. Но это предположение снова засасывает нас в сферу чудес, так как мы совершенно не можем истолковать внезапное преображение всеядной преимущественно растительноядной обезьяны не просто в преимущественно плотоядное существо, но к тому же сразу в высокоспециализированного преследователя-убийцу. Попробуем представить себе совсем другой путь. Живая природа в ее долгой эволюции очень рано нашла и неустанно использовала и совершенствовала способ укрытия и обороны того или иного мягкого вещества: 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э крепкую оболочку. Это и скорлупа ореха, и раковины моллюсков, и панцири черепах и костяное облачение головного мозга, как и так называемого костного мозга, хотя в последнем случае функция защиты мягкого вещества является лишь побочной. Но природа же в вековечной борьбе за источники питания породила у разных животных и специальные инстинкты для разрушения этих твердых оболочек с помощью еще более твердого материала и сильного удара. Е~елая группа хищных птиц специализирована на использовании не мяса животных, а только их костеи. Есть несколько видов птиц, которые, подняв в воздух ракушки, а в других случаях кости животных, содержащие питательный мозг, бросают их на скалы или на твердый грунт и таким образом разбивают оболочку. Иногда применяется прямой удар на земле. борозд разбивает улиток о камни. Яж. Гудолл с мужем в Восточной Африке открыли, что стервятники разбивают большие страусиные яица камнем, которыя берут в клюв, затем задирают голову и сильно швыряют на яйцо; при этом стервятников-бросателей камней нередко после удачных ударов, когда яйцо расколото, оттесняют другие теснящиеся вокруг более крупные хищные птицы (белоголовые сипы, грифы, бурые стервятники), сами не умеющие разбить твердую скорлупу. Наблюдения и опыты показали, что в поисках подходящею камня стервятники подчас отходят более, чем на пятьдесят метров, а возвратившись, бросают камень в страусиное яйцо, еще не подойдя к нему вплотную. Они подбирают камни, какие только могут удержать в клюве, от 15 до 500 гр. Но маленькое куриное яйцо стервятник просто поднимает клювом и разбивает, бросая об землю, если же оно не бьется‒ относит к скале и швыряет об нее, а то колотит одно яйцо о другое". Среди млекопитающих хорошо описана техника использования камня для разбивания твердой оболочки моллюска морской выдрой, или каланом. Последний принадлежит к семейству куньих, обитает на побережье Алеутских островов и Калифорнии. Когда, нырнув, калан приносит на поверхность моллюска-мидию, то одновременно подмышкой выносит и камень размером с кулак. На поверхности воды калан перевертывается на спину, кладет камень на грудь и, крепко зажав моллюска в своих коротких лапах, сильно и многократно бьет им о каменную «наковальню», поглядывая время от времени, не раскололась ли раковина и не показалось ли мягкое тело мидии. Наблюдавший это Яж. Шаллер подсчитал, что за полтора часа один калан вытащил пятьдесят четыре моллюска и стукнул ими о камушек 2237 раз. При этом подчас калан разбивает несколько моллюсков об один и тот же камень. Замечено, как он, выныривая, извлекает у себя из подмышки тот же самый камень, который уже использовал и с которым нырнул2а. Очевидно, подходящие камни на дне редки, а без камня морская выдра рискует найти моллюсков и не иметь возможности их съесть. Природа заставляет ее, по возможности, не упускать свой камень в поисках этих раковин. Шаллер добавляет, что вообще каланы, по его представлению, обладают врожденным стремлением брать в лапы какой-либо предмет и долбить им. Среди разных представителей отряда приматов известны некоторые виды, пользующиеся ударами камня для раскалывания твердой оболочки молюсков, орехов, з' Гудолл Лж. Вооружившись камнем // Наука и жизнь. М., 1969, №6. ~~ См. Шаллер Дж.Б. Год под знаком гориллы, М., 1968, с. 217.  259 /лава 6. Плотоядение "Там жр, с. 219. крабов. Яванскому макаку, употребляющему в пищу различных молюсков, собираемых на побережье, нет надобности особенно дорожить используемым камнем, так как камней пригодных для разбивания ракушек, здесь множество. Капуцины отлично разбивают орехи сильным ударом камня. В Либерии Битти видел, как шимпанзе на воле раскалывает орех: «Он взял камень и принялся ударять им по ореху, предварительно положив последний на другой плоский камень»". Эти примеры, относящиеся к разным группам позвоночных, иллюстрируют, что нет чего-либо чрезвычайного и исключительного с точки зрения зоологии в появлении у того или иного вида инстинктивного приема разбивать крепкую оболочку для извлечения привлекательной пищи. Тем самым мы и подошли к ответу на вопрос, как внедрился высший примат, переходящий к плотоядению, в тесно сложенный фаунистический комплекс верхнего плиоцена. Он был разбивателем, раскалывателем, дробителем, ‒ и этот подсобный для его предков инстинкт развился у него в профилирующую сторону жизнедеятельности. Он уже умел разбивать большими камнями большие и очень крепкие орехи, когда вел полудревесный образ жизни, как умели, вероятно, многие родственные ему формы антропоидов. В местах находок останков австралопитеков в Южной Африке обнаружены относящиеся к тому же времени и связываемые с ними большие скопления расколотых панцирей черепах и пресноводных крабов. Это уже нечто достаточно специфичное для данного вида — раскалывателя твердых оболочек. Но чаще всего африканских австралопитеков связывают с найденными в тех же залеганиях черепами павианов. Первый исследователь этих костеносных брекчий, P. Дарт, выдвинул теорию, что австралопитеки были охотниками на павианов. В качестве орудий нападения и умерщвления они якобы использовали длинные кости конечностей копытных животных. Сопоставление мыщелков найденных здесь же этих костей с двойными вмятинами на некоторых из черепов павианов, по мнению Яарта, доказало его гипотезу. Однако если даже эти вмятины не следы клыков какого-либо хищника вроде леопарда, причинившего смерть, а в самом деле оставлены австралопитеками с помощью поднятых ими в окрестностях крепких костей других животных, то из этого вовсе не вытекает «охота». Из всех столь искусно подобранных фактов вытекает только, что в природе, окружавшей австралопитеков, имелся никем не использованный, по крайней мере, из сильных претендентов, ценный пищевой ресурс — мозг, заключенный в черепе этих кем-то убиваемых и поедаемых собакоголовых обезьян. Все проломы, столь тщательно исследованные, говорят лишь о том, что с помощью ударов, наносимых как длинными костями некоторых животных, так, вероятно, и нижними челюстями, других животных с крепкими клыками, или твердым рогом, череп расковыривался настолько, чтобы можно было извлечь из него мозг. И в самом деле, зоологам хорошо известно, что наземные хищники-убийцы, да и пернатые падальщики, сплошь и рядом оставляют череп не расколотым, сохраняющим свое содержимое, хотя оно и очень питательно. При этом нет никаким причины обособлять именно черепа павианов среди скоплений останков самых различных животных в тех же костеносных брекчиях. Боль- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы палеоисихологии) э шинство из этих костей представлены лишь обломками. Соответственно критики Яарта выдвинули версию, что пещеры, содержащие останки австралопитеков, были обиталищами пещерных гиен. Последние стаскивали сюда части падали или свою добычу. Природа снабдила гиен небычайно мощным челюстным и зубным аппаратом для разгрызания костей. И все же современные данные зоологов свидетельствуют, во-первых, что гиена прилагает максимум усилий к разгрызанию больших костей только в случаях крайнего голода, во-вторых, что даже и при этом ее зубам посильны далеко не все длинные и черепные кости больших млекопитающих. Наиболее вероятный вывод, ‒ что австралопитеки могли разбивать накопившиеся в этих пещерных складах кости с помощью камней. Тщетно Яарт пытался в специальной статье отбиться от этой реалистической картины, выставив против нее аргументы, якобы доказывающие, что гиены вообще никогда не стаскивают в свои логова и пещеры никакой падали, никаких костей, полная несостоятельность этого очевидна перед лицом показаний тех африканских охотников за гиенами, которые проникали в самую глубину облюбованных ими пещер, и расщелин, заполненных в огромной степени костями разных животных, неоспоримо затащенных сюда самими гиенами. Кстати, эти охотники обнаружили у современных гиен странное свойство — может быть остаток очень древних биоценотических связей: если гиена снаружи довольно опасна для человека, то во тьме пещеры к ней можно придвинуться вплотную и без всякой опасности обвязать ей голову мешком... Наша теоретическая задача состояла в том, чтобы ввести прямоходящих высших приматов, сначала в лице их самой низшей формы, в биогеоценозы верхнего плиоцена, а в тропических областях и нижнего плейстоцена, не как нечто взрывающее существующие пищевые цепи и сложнейшее межвидовое экологическое равновесие, а наоборот, посредством указания на заполненную ими ~пустовавшую экологическую нишу». Среди остро конкурировавшей тысячи видов третичных обезьян морфологически и экологически обособился и обрел новые кормовые условия один довольно специализированный род. Несомненно, эти существа продолжали прибегать к общему для приматов пищевому фонду ‒ плодам, побегам, корням, листьям. Они пользовались и мелкой живностью, но может быть, во всем этом его умели опережать и кое в чем превосходили разнообразные обезьяны. Зато они превосходили их в способности разбивать крепкие оболочки — будь то орехов, больших крабов, черепах, черепов, длинных костей. Здесь открылся необычайно перспективный путь развития. Как мы помним, фауна млекопитающих была в то время весьма богатой, в том числе не только мелкими и средними, но и очень крупными животными из отрядов хоботных, непарно- и парнокопытных, как и больших хищников. Свободная экологическая ниша и состояла в том, что никто кроме разве червей, насекомых и мелких грызунов не претендовал на такой пищевой ресурс, как мозговое вещество, заключенное в костях их конечностей, в позвоночном хребте и в головном черепе. Многочисленные хищники вероятно объедали мягкие ткани, но не было ни крайнего всеобщего голода среди них, ни анатомической приспособленности, чтобы добираться и до этого ресурса.  261 Глава 6. Плотоядение 'о Коржуев П.А. Эволюция, гравитация, невесомость. М., 1971, с. 60 ‒ 61. Между тем вес так называемою костного мозга в костях скелета крупных млекопитающих представляет отнюдь не малую величину. В скелете взрослого человека он составляет около 2 кг, т.е. 2,5-3 ~~ веса тела. Но у крупных травоядных этот процент еще значительно выше. Например у северною оленя 5,10~~, т.е. почти половина веса скелета". Принимая, что у других копытных вес костного мозга (красного и желтого) к весу тела и весу скелета составляет такой же процент, в костях, например, современного слона, достигающего до 4500 кг, вес костного мозга равен не менее 150-200 кг., а так как древние формы слонов были в полтора и более раз крупнее, то речь идет о весе костного мозга порядка 250-500 кг. Правда, лишь часть этой величины приходится на трубчатые кости, но и с этой оговоркой видно, что речь идет действительно о весьма существенном пищевом ресурсе. Питательность же этого вещества едва ли может быть поставлена в сравнение с каким-либо другим в природе. Несравнимо большим по объему является тоже высокопитательное вещество, заключенное в черепе. Возведем эти объемы в степень, отвечающую огромному обилию повседневных рождений и соответственно повседневных смертей в том или ином биотопе, где обитали или мигрировали разные стада из тысяч и десятков тысяч голов. Словом, речь идет о вполне реальном и весомом, да к тому же экстраординарно питательном пищевом ресурсе. Овладеть им значило вырваться из тесных рамок схватки за древесную и околодревесную пищу в лесном обезьяньем царстве. По многим причинам та ветвь приматов, которая начала специализироваться преимущественно на раскалывании твердых оболочек, и шаг за шагом поднималась по лестнице от более простых объектов ко все более трудным несущим все более щедрое содержимое костям огромных млекопитающих должна была быть по своей морфологии прямоходящей. Биологическая функция и морфология всегда составляют единство. Поэтому можно сформулировать положение и в обратном порядке: та ветвь высших приматов, в которой анатомо-морфологические и локомоторные предпосылки или зачатки двуногого передвижения были наиболее выражены, имела тем самым возможность специализироваться на раскалывании твердых оболочек и начать эволюционное восхождение от простых ко все более сложным задачам в этой деятельности. Связь данной специальной морфологии с данной специальной экологией может быть сведена к нескольким пунктам, из которых главное даже не в том, что действие разбивания твердого предмета другим еще более твердым предметом и сильным ударом специфично для моторики передних, а не задних конечностей даже у четвероруких (хотя хватательная функция у них выражена даже более в задних конечностях, чем в передних), а в другом весьма важном обстоятельстве. Эти два предмета в подавляющем большинстве случаев вовсе не находятся в природе рядом друг с другом. Либо один из них, либо другой надо поднести друг к другу. Добавим, что для осуществления раскалывания сплошь и рядом раскалываемый предмет надо либо перенести на твердый каменный грунт, либо положить на какую-то каменную основу. Это значит, что примат-раскалыватель одновременно должен быть приматом-но- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э сильщиком". Яля яванского прибрежного макака прямохождение не нужно, ибо он находит раковины и камни поблизости друг к другу, ему нет необходимости переносить их. С другой стороны, мы знаем ряд видов животных, которые являются в той или иной мере носильщиками, но они носят более или менее мягкий груз, в который можно вцепиться зубами или когтями: тигр, как и некоторые другие хищники, может закинуть добычу себе на спину и подчас очень далеко унести ее, придерживая зубами; орел-ягнятник является типичным носильщиком добычи на значительные расстояния, но описываемому примату надо было нести или кости, или камни. Яля этого недостаточно было хватательной функции, но требовалось разделение работы верхних и нижних конечностей. В то время как верхние нечто несли, будь то в кистях, в обхват, подмышками или придерживая на загривке, нижние осуществляли локомоцию бегом или шагом, причем, судя по всему, дистанции, отделявшие друг от друга два предмета, которые надо было привести во взаимодействие, могли быть очень и очень значительными. Археологи сплошь и рядом обнаруживают, что природные выходы той породы камня, из которой изготовлены примитивные изделия нижнего и среднего палеолита, находятся в нескольких километрах, а то и в десятках километров от места, где эти камни либо подвергались окончательной обработке, либо использовались. Кроме этого главного биологического основания для возникновения среди части высших приматов бипедии, т.е. дифференциации функций, моторики и морфологии передних и задних конечностей и вертикального положения тела, были, несомненно, и другие факторы такой адаптации. Уже поиски крабов и черепах вдоль течений речек или в скалах, а тем более поиски костных останков животных требовали выхода из лесов на равнины, в ущелья, на плоскогорья, на склоны, в кустарниковые зоны и т.д., т.е. разрыва с техникой передвижения преимущественно по ветвям больших деревьев или лианам, занимавшей передние конечности. В высокой траве и в кустарниках для обзора местности необходимо было выпрямляться, тем более для закидывания головы назад, когда по полету хищных птиц высматривалось местонахождение искомых останков. Явуногость обеспечила высокую быстроту бега, возможность хорошо передвигаться в скалах, плавать в воде, перепрыгивать через что-либо. От примитивных форм разбивания и раскалывания твердых оболочек сплошная лестница ведет к формам усложняющимся вместе с усложнением и расширением круга операций с костями. Чтобы просто разбить кость среднего размера или сбить у нее эпифиз, достаточно простых более или менее тяжелых камней. Но, скажем, если при этом надо еще сначала расчленить кости в суставе, или отчленить череп, или расчленить позвонки, не всякий камень подходит, нужен ударяющий острый конец. Но это ‒ одна цепочка приспособительной эволюции. Такие археологи как Оукли, Хаберер, Лики и многие другие пытались истолковать границу между камнем, использованным без предварительной оббивки, и камнем, по которому пред- "Hewes G.W. Food transport and the origin of huminid bipedalism // American Anthropologist. Arlington. Чо!. 63, No4, 1961. 
Глава 6. Плотоядение 263 варительно нанесено хоть три-четыре удара, чуть заостривших край гальки, как проявление тут нового духовного начала. В действительности нет никакого разрыва в цепи между удачно подысканными ранними представителями семейства троглодитид камнями, эолитами, камнями «кафуанской культуры», о которых спорят, естественного или искусственного происхождения их сколы, и гальками «олдовайской культуры», на которых сколы, бесспорно, нанесены искусственно. Здесь так же несерьезно усматривать признак «замысла» и сознательного намерения, как в гнезде, искусственно построенном птицей. Цепь этих материальных посредников непрерывна, хотя и может быть расположена в порядке известного усложнения, однако она вполне соответствует и отсутствию какого-либо уловимого скачка в эволюции морфологии тела и в морфологии макроструктуры мозга всей обширной группы, включающей, австралопитековых и так называемых Ното habilis. Это единый род с точки зрения морфологической систематики. С точки же зрения экологической, все они разбиватели, причем в основном и в возрастающей прогрессии ‒ разбиватели костей животных камнями, которые все лучше подобраны или все удачнее другим камнем разбиты, т.е. подправлены, для этой специфической работы. Так, примерно, в фаунистические комплексы конца третичной эпохи вписались разновидности или виды ответвившегося от обезьян формы приматов. Тут не было я в помине какого-либо глубокого сдвига для биоценоза. Известный урон понесли лишь упомянутые представители мелкого животною мира ‒ черви, насекомые и мелкие грызуны, какими кишела тогда щедрая земля, но которые отнюдь не были обречены на исчезновение в основной своей части только из-за того, что некое крупное животное вырвало из их кормового рациона этот, отнюдь не единственный для них, источник — головной и костныи мозг, остающийся в костях после трапезы хищников. К набросанной выше картине следует внести некоторые дополнения. В основном об австралопитеках мы знаем по южноафриканским находкам геологически несколько более позднего времени, чем время действительного возникновения и формирования этих ранних прямоходящих высших приматов ‒ этих зачинателей семейства Trogloditidae. Но дело просто в том, что в этих тропических областях значительно дольше, чем где-либо, сохранялся во всех главных чертах тот биогеоценоз, в частности тот виллафранкский (хапровский) фаунистический комплекс, который в иных районах и расцвел, и пережил упадок раньше. Теперь, после каскада открытий Л. Лики и других в Восточной Африке, мы знаем, что филогенез семейства Trogloditidae бесспорно уходит в плиоцен. А начавшие «австралопитековую революцию» находки Яарта и Робинсона относятся к поздним остаткам, может быть экологически уже и регрессировавшим, как в смысле использования викарной пищи, так, в связи с этим, и не нуждавшихся в столь эффективных средствах разбивания, как олдовайские оббитые гальки. Яалее, можно с уверенностью предполагать, что численность совокупной популяции австралопитеков, ограниченная узким объемом их специальной пищи, при утере доступа к некоторым традиционным для приматов источникам растительной пищи, была, в общем, невелика. Это был довольно редкий вид. Его тропический ареал даже в период максимального размаха не был особенно велик. 
264 Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» На этом фоне следует представить себе довольно напряженный поиск среди локальных популяций разных приспособительных вариантов. Наряду с более или менее полиморфным, т.е. состоящим из скольких-то видов рода австралопитековых, систематика в праве выделить и обобщить формирующийся примерно столь же рано род, охватывающий мегантропов, гигантопитеков и парантропов. Имеется в виду вся та линия или ветвь прямоходящих высших приматов, для которой особенно характерно разрастание и мощность зубной и челюстной системы. Об этой филогенетической развилке в сочинениях по антропогенезу упоминается много, и здесь нечего существенного прибавить: специализация на потреблении мясной пищи требовала либо дальнейшего развития экзосоматических искусственных органов, т.е. каменных»орудий», либо совершенствования соматических органов, т.е. выработки повышенной возможности разгрызания и обгрызания костей, остающихся на них сухожилии, мышц, кожи. Второй путь, в конце концов, оказался тупиковым, т.е. названный род угас в нижнем плейстоцене, тогда как первый путь вел хоть и к кризису, но из которого нашелся новый выход, и к новому кризису, и к новому выходу. Здесь остается описать, в чем состоял первый кризис, едва не пресекший существования на нашей планете экстравагантного явления двуногих плотоядных приматов-разбивателей, из которого, однако, они вышли преображенными ‒ уже не австралопитеками, а археоантропами. Суть этого кризиса была нами в двух словах схвачена выше: кривая растительноядной фауны продолжает прогрессировать, а фауна хищников-убийц регрессирует. Поясним это подробнее. Речь идет о том времени, которое геологи называют предминдельским и миндельским (или предлихвинским и лихвинским). Климат становится на обширнейших территориях умеренным, а с ним вместе выступает на сцену, новый, раннечетвертичный фаунистический комплекс. Яля территории СССР последний обозначается как таманский и несколько более поздний тираспольский; им могут быть подобраны палеонтологические параллели, как в Европе, так и в Африке". Пусть в истории травоядных этого времени фиксируется полное вымирание некоторых из прежних видов (например: мастодонтов, гиппарионов, древних верблюдов), общий их список не говорит об обеднении этой части фауны, ни об утрате ею теплолюбивого характера. Тут характерны, между прочим, очень крупные формы: большие южные и широколобые слоны, эласмотерии, носороги (этрусский и Мерка), большие лошади, огромные широколобые лоси, большерогие олени, бизоны, верблюд Кноблоха и др. Но какое падение фауны хищных! Если таманский фаунистический комплекс, как было отмечено, еще содержит немногочисленные остатки одного вида волка и гиены, то тираспольский комплекс еще беднее хищными. Отмечены остатки медведя Денингера, но ведь семейство медвежьих представляет развитие как раз той ветви арктоидной группы хищников, которая все менее была убийцами, все более переходила от плотоядного образа жизни к питанию смешанной и, главным образом, растительной пищей". Таким образом тираспольский комплекс представляет почти нулевую точку регрессии четвероногих наземных хищников в плейстоцене. З2 См.: Громов В.И., Мирчинк Г.Ф. Четвертичный период и его фауна... зз См.: Ромер А.Ш. Палеонтология позвоночных. М. ‒ Л., 1939.  265 /лава б. Плотоядение з~ См.: Павлова М.В. Палеозоология. Ч. II. М. ‒ Л., 1929. '~ Лавлова М.В. Палеозоология. Ч. II. М. ‒ Л., ! 929, с. 199. ~См.: Давиташвили Л.Ш. Курс палеонтологии. Изд. 2-е. М. ‒ Л., 1948; новейшее издание: Давиташвили Л.Ш. Краткий курс палеонтологии. В 2-х частях. Тбилиси, 1985; Ромер А.Ш. Палеонтология позвоночных. М. ‒ Л., 1939. "См.: Ефремов И.А. Тафономия и геологическая летопись//Труды Палеонтологического института АН СССР Т. 24. Кн. I. М., 1950. "См.: Давиташвили Л.Ш. Причины вымирания организмов. М., 1969. В этой регрессии хищников, неуклонно происходившей с конца плиоцена до среднего плейстоцена (или, может быть, преимущественно в гюнцское и миндельское время), самым выразительным фактом служит полное вымирание махайродов на всей территории Старого Света. Являясь подсемейством по происхождению еще олигоценово-миоценовым, махайроды продолжали прогрессивно развиваться также и в плиоцене". Но уже в нижнем плейстоцене они быстро вымирают, хотя отдельные находки отмечаются еще в течение среднего плейстоцена (исключением является Америка, где род смилодонов оставался многочисленным на протяжении почти всего плейстоцена). Высказывались самые разные гипотезы о причинах этого вымирания махайрода в начале плейстоцена. Так, по предположению М.В. Павловой, «его клыки, полезные ему вначале, достигли таких размеров, которые сделали их вредными»", т.е. естественный отбор уже не смог совладать с этой инерцией роста клыков. Такое объяснение мало правдоподобно. По мнению других авторов, махайроды вымерли от начавшегося похолодания. Большинство предполагает, что махайроды, по крайней мере, новые виды, были слишком узкоспециализированными хищниками, приспособленными только к охоте на некоторые виды толстокожих хоботных, преимущественно на мастодонтов, менее высоко организованных, чем другие, и потому должны были вымереть вместе с исчезновением мастодонтов и немногих в чем-то им подобных видов. В доказательство приводится, с одной стороны, сохранение в Америке мастодонтов почти до конца плейстоцена. С другой приспособленность саблевидных клыков махайрода к прокалыванию толстой кожи". Однако находки остатков махайродов вовсе не подтверждают их столь тесной связи с мастодонтами. Например, в знаменитом местонахождении Ранчо ла Бреа (Калифорния) найдено около трех тысяч особей этих саблезумых тигров, но ни одного мастодонта или типира". Одновременность вымирания махайродов и мастодонтов может объясняться всего лишь общностью причины, например, какой-либо неприспособленностью и тех, и других к увеличившемуся снежному покрову или другим экологическим изменениям абиотического характера. А может быть именно мастодонты вымерли вследствие вымирания махайродов: последние могли деградировать из-за отсутствия у них всяких опасных врагов и конкурентов, а тем самым прервалась и жизненно необходимая для сохранения вида отбраковка неполноценных особей среди мастодонтов. Палеонтология далеко не всегда может объяснить непосредственные причины вымирания того или иного вида". Во всяком случае, не приходится трактовать махайродов как узко специализированных охотников на два-три вида крупных толстокожих. Против этого говорит 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э огромное распространение, обилие родов и видов махайродов, т.е. не-специализированность этой формы семейства кошачьих. Скорее их следует рассматривать как наиболее универсальную и высшую форму хищника-убийцы, как хищника раг excellence среди прочих плиоценовых плотоядных. Конечно, саблевидные верхние клыки майхайрода, редуцированные коренные зубы и нижние клыки, характер сочленения нижней челюсти ‒ свидетельствуют о своеобразном способе его охоты: он не кусал добычу, не перегрызал ей шею, не поглощал больших кусков мяса, как делают львы, тигры, леопарды, как делают собственно большие кошки (Felis), а прокалывал, прорубал и разрезал кожу, питаясь, видимо, в основном кровью и мягкими внутренностями жертвы. Однако это свидетельствует не о какой-либо уродливой специализации, а о том, что этот кровожадный убийца развился в эпоху изобилия и доступности добычи. Представляется вероятным, что большинство других плотоядных верхнеплиоценовой фауны так или иначе пользовались плодами расточительнейшей охоты махайродов и кормились возле них. Там, где находят остатки махайрода, находят и остатки других хищников. В Америке в плейстоцене вместе с махайродом жили гигантские волки, вымершие виды койотов и медведей", крупная форма кошки, отчасти похожая на льва ‒ кто знает, может быть умевшая добивать подрезанные махайродом жертвы4'. А если верно, что махайроды были действительным центром мира плиоценовых хищников, главным убийцей среди плотоядных, то становится понятным, что, начав вымирать по той или иной причине, этот царь зверей должен был в своем падении, в конце концов, увлечь за собой и всех остальных хищников. Вот это и было катастрофой для двух начальных родов семейства троглодитид, в частности для австралопитеков. Ведь они составляли элемент этого плиоценоаого комплекса плотоядных. То, что найдено из их останков в плейстоценовых отложениях Южной Африки, возможно, уже доживающие кое-как реликты. Попросту говоря, свежие костяки крупных животных, по мере развития указанного крушения прежней фаунистической структуры, все реже и реже находились в тех местах, где жертву застиг в природе убийца. Они умирали теперь в своей основной массе уже в других ландшафтных условиях, от других естественных факторов. Соответственно приспособленность австралопитеков разыскивать и разбивать крупные кости в равнинных условиях, может быть выслеживая работу выискивателей и собирателей животных останков ‒ хищных птиц и гиен — в большой мере утратила свою годность. Требовалась переориентация на новые биотопы, на новые способы приспособления к изменившейся задаче. Возможно, уже в условиях этого развивающегося критического перелома ответвился род мегантропов. О нем мы знаем мало. Во всяком случае, не ему суждено было дать новый перспективный вариант эволюции семейства троглодитид. з~ См.: Ефремов И.А. Тафоиомия и геологическая летопись... 4О См.: Ромер А.Ш. Палеонтология позвоночных...  267 Глава 6. Плотоядение lll. Второй этап: образ питания археоантропое ~' См.: Громова В.И. Краткий обзор четаертичных млекопитающих Европы (Опыт сопоставления). М., !965; Громов В.И., Мирчинк Г.Ф. Четвертичный период и его фауна...; Громов В.И. Основные этапы развития четаертичной фауны СССР..; он жв. Палеонтологическое и археологическое обоснование... 42 Флеров К.К. Трофимов Б.А., Янковская Н.М. История фауны млекопитающих... С. 16. Максимум упадка фауны хищников приходится на миндельское время. Только во второй половине миндель-рисского межледниковья начинается новый подъем волны в истории хищников, ‒ как бы их возрождение, но уже без махайрода. А пока что, в существенно новых условиях жизни и смерти растительноядных млекопитающих, по-прежнему обильных, естественный отбор привел к возникновению новой линии плотоядных высших приматов. Антропологи многое могут сказать о телесных изменениях, отличающих их от австралопитеков и мегантропов. Археологи многое могут сказать о видоизменениях связанного с ними «древнего камня» и о динамике этих изменений в нижнем плеистоцене, но экологи могут сказать лишь немногое, ‒ однако столь важное, что это может послужить ключом к реконструкции их экологической ниши в целом: следы этих существ, т.е. их кости и остатки их жизнедеятельности, преимущественно в виде обработанных камней, связаны с водоемами. За исключением очень немногих неясных случаев, археоантропы, их стойбища, места их добывания пищи привязаны к побережьям — речным, озерным и морским, к устьям и наносам четвертичных рек, к топким местам. Это были животные и не лесные, и не равнинные, а околоводные. С другой стороны, для реконструкции их экологии мы располагаем данными о так называемом хазарском фаунистическом комплексе, особенно раннего его времени; широчайшие параллели хазарского комплекса в Европе и Азии были указаны В.И. Громовой". Хотя в хазарском комплексе мы уже не находим некоторых травоядных, как южные слоны, этрусские носороги, лошади Стенона и др., в общем в это время екрупные травоядные достигли своего расцвета как по количеству (видов), так и по площади распространения»". В состав хазарской фауны входили такие крупные травоядные как трогонтериевы и древние слоны, эласмотерии, носороги Мерка, громадные длиннорогие бизоны, очень крупные большерогие и благородные олени, крупные верблюды, крупные формы южных лошадей, как и более мелкие северные лоси и др. Этот расцвет травоядных, несомненно, является плодом миндельского и первой половины миндель-рисского времени, когда за ними хищники охотились все меньше и меньше. Крутое сокращение мира хищников лишь в очень малой мере возмещалось весьма вероятным фактором огромного размножения пернатых хищников. Но, разумеется, даже самые крупные из них не выполняли функции убийц больших травоядных животных, максимум, они могли добивать умирающих. Итак, эпоха исчезновения махайродовой фауны совпадает со временем возникновения и существования ряда морфологических вариантов или видов околоводных троглодитид ‒ существ с более развитым мозгом и ассортиментом экзосомотичес- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» ких органов (в основном обработанных камней), чем их предки ‒ австралопитеки, включая Homo habilis с их искусственно обработанными гальками. Вернемся к коренному экологическому понятию биоценоза. Как мы уже знаем, «возможности вселения и существования в сообществе какого-либо вида зависят от удовлетворения его минимальных потребностей при существующих физико-химических и биологических условиях существования. Во многих случаях это может быть связано со способностью вида к конкуренции с уже живущими в сообществе [в случае «насыщенного» биоценоза ‒ Б.П.j. При этом возможно как вытеснение одного вида другим, так и взаимное ограничение их численности, разделение ниши, или образование из одной прежней двух новых ниш». Случай же «ненасыщенного» биоценоза подразумевает наличие «свободных» экологических ниш. Эта терминология, разумеется, условна: экологические ниши не существуют независимо от занимающих их видов43 Мы видели, как наидревнейшие троглодитиды внедрились в биоценоз, заняв свободную или почти свободную экологическую нишу. Но может быть надлежит вообразить, что в начале плейстоцена они уже потрясли всю его структуру? Можно ли, например, предположить, что археоантропы вытеснили и спутников махайрода? Нет, и малочисленность и крайне слабая вооруженность этих Ното habilis и Ното erectus исключает такое предположение. Они не могли ни прямо истребить махай- родов, ни косвенно вызвать сокращение их численности, истребляя их кормовую базу. Последнее, как мы видели, противоречит фактам. Иной вопрос, не включались ли питекантропы в биоценоз в связи с вымиранием махайрода, а также его спутников, т.е. в связи с освобождением их экологических ниш? В общем, положительный ответ на этот вопрос представляется вероятным. Достаточно напомнить, что в Америке, где махайроды сохранились до верхнего плейстоцена, не происходило в течение всего этого времени и расселения каких бы то ни было видов троглодитид, Но, разумеется, это не значит, что в Старом Свете питекантропы стали охотиться и питаться точно так же, как делали махайроды. Связь вымирания махайрода и внедрения в изменившийся биоценоз археоантропа гораздо более сложна и косвенна. По-видимому, лишь очень немногие представители этих узкоспециализированных плиоценовых форм высших приматов выдержали экзамен естественного отбора и перешли в плейстоцен, где однако для этой части их открылись с дальнейшим упадком хищников совершенно новые возможности и пути развития. Итак, согласно изложенной гипотезе, предшественники археоантропов еще не были хищниками-убийцами. Это были всеядные, в немалой мере растительноядные, но преимущественно плотоядные высшие приматы, пользовавшиеся обкалываемыми камнями как компенсацией недостающих им анатомических органов для расчленения костяков и разбивания некоторых костей животных, может быть и для освобождения их от еще одной «оболочки» ‒ остатков мяса, которое, как можно допустить, само по себе еще не стало привлекательной пищей для австралопитеков. Однако для умерщвления животных никаких ни анатомо-морфологических, ни локомоторных, ни нейрофизиологических новообразований у них не было. 4з См.: Наумов Н.П. Там же, с. 449. 
Глава 6. Плотоядение 269 В нашем распоряжении немного источников для палеоэкологической реконструкции образа питания и жизни следующей эволюционной формы ‒ археоантропов: это — костные остатки питекантропов, синантропов, атлантропов, гейдельбержца; дошелльские, шелльские и отчасти ашельские «орудия», немногие известные обитавшиеся пещеры; сопровождающие кости нижнеплейстоценовых животных. Однако один круг источников еще не подвергался достаточному анализу: упомянутые ландшафтные, географические условия почти всех этих находок, а именно их близость к водоемам, на них мы и обратим сейчас главное внимание. долгое время считалось, что подавляющая масса нижнепалеолитических находок известна лишь в сильно переотложенном, вторичном залегании. Орудия, находимые археологами в галечниках речных террас, в древних речных и озерных наносах, представлялись снесенными в четвертичные реки и озера водными потоками из каких-то размытых неведомых нам стоянок. Такое представление закрывало путь к уяснению биотопов и условий жизни существ, делавших эти орудия. Однако накопление знаний приводит мало-помалу к коренному изменению представлений на этот счет. Так, например, было признано, что в классическом местонахождении шелльских орудий, вблизи устья р. Соммы у Аббевиля, они находятся в первичном залегании (in situ). Подобных фактов становилось все больше. Приведу пример из собственных наблюдений. В 1955 г. я участвовал в работах экспедиции В.П. Любина по нижнему палеолиту Юго-Осетии. Рубила ашельского (может быть шелльского) типа здесь выявляются путем систематического обследования оврагов, прорезающих древние береговые террасы рек Большая Лиахви, Большая (Метехская) и Средняя (Оконская) Проне. Эти овраги, параллельные друг другу и перпендикулярные пойме реки, представляют как бы огромные археологические природные траншеи в террасах. Находки в них нижнепалеолитических орудий дают право заключить о рассеянности этих орудий на площади многих квадратных километров нижнечетвертичного галечного (вернее, щебенчатого) берега, прибрежного мелководья реки. Ряд наблюдений говорит о том, что орудия не были принесены сюда рекой откуда-то сверху. Так, если бы река длительно несла эти орудия, мы находили бы их не только на береговых террасах, но и в русле, по крайней мере, на тех участках, где горные препятствия образуют теснины и где поэтому ни с одной стороны нет никаких террас. Но орудий там нет. Следовательно, орудия связаны именно с берегами, они отлагались не вместе с береговой скатанной щебенкой, а на береговом склоне или в мелководье возле берега, впоследствии же перекрывались новым накоплением скатанной щебенки. Это не исключает, конечно, того, что известное время эти орудия перемещались и окатывались водами горной реки. Однако юго-осетинские рубила хотя и скатаны, но незначительно, во всяком случае, неизмеримо меньше, чем окатана горными реками та щебенка,.среди которой мы их находим. Очевидно, что они не лежат точно в том самом месте, где некогда были оставлены в воде или у воды. Но еще очевиднее, что они оказывались тут не в результате поздних переотложений и не принесены водой особенно издалека, а находятся как бы в первичном залегании ‒ в той части течения указанных рек, где последние, спустившись со склонов, изливаются на равнину, теряя тут свою стремительность, становясь более широ- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» кими и мелкими, откладывая наносы, подчас распадаясь на мелкие потоки и ручьи, текущие среди обширных галечно-щебенчатых пляжей. Несомненно, что таков был биотоп тех древнейших троглодитид, от которых остались эти орудия. Несомненно, что их жизнедеятельность тысячелетиями в какой-то мере протекала здесь, у самой воды, может быть отчасти в воде, в которой они и теряли подчас свои орудия. От этого частного примера вернемся к общей постановке вопроса. Нельзя, разумеется, отрицать, что в ряде случаев нижненалеолитические находки сделаны в условиях поздних переотложений. Но наличие убедительных фактов первичного залегания в береговом галечнике или «бичевнике» снимает необходимость и в переотложенных находках обязательно искать результат смыва их водами из стоянок, расположенных где-то вдалеке от берега реки или озера. Напротив, представляется возможным утверждать, что жизнь этих троглодитид была тесно и неразрывно связана с берегами водоемов или с речными руслами. Напомню, что находки костных остатков яванских питекантропов, гейдельбергской челюсти, синантропов связаны с древними реками, причем в последнем случае в бесспорно первичном залегании, а алжирских атлантропов ‒ с впадением реки в древнее озеро. Просмотр публикаций по нижнему палеолиту всего мира показывает, что в подавляющем большинстве случаев, где геологические условия описаны с достаточной полнотой, мы обнаруживаем связь местонахождения с рекой, изредка с озером, морским побережьем. Классические находки нижнего палеолита связаны с ранке-плейстоценовыми террасами Марны, Сены, Соммы, Темзы, Мансанареса и т.д. Может быть, лишь немногие местонахождения клектонского типа являются «сухопутными~, что, впрочем, тоже еще требует проверки. Посмотрим на нижнепалеолитические местонахождения СССР. С четвертичными речными отложениями связана вся группа абхазских местонахождений (Яштух и др.), находки в бассейне р. Кубани (Бакинская, Фортепьяновка), Хрящевский на Северном Донце, Круглик на Днепре, Выхватинцы и Лука Врублевецкая на днестре, Арзни в Армении. Нарушением закономерности выглядит лишь местонахождение Сатани-дар в Армении, где следов реки и речных отложений не наблюдается. Однако современному ландшафту нельзя доверять, так как вулканическая деятельность была в горной Армении активной и в четвертичное время. По словам М.3. Паничкиной, «мощный покров четвертичных лав маскирует в значительной степени древний рельеф и исключает тем самым возможность восстановления его морфологических особенностей, характерных для раннечетвертичного времени». Молодые лавы растекались, в частности, по древним долинам, заполняя их. У горы Богутлу, с нижних склонов которой, как и с вершины соседнего холма Сатани-дар, происходят нижнепалеолитические находки, сейчас нет остатков древних водных потоков, но, продолжает М.3. Паничкина, «следы их, возможно, уничтожены вулканическими и эрозионными процессами поздно четвертичного времен»44. Между прочим, всего в 4 ‒ 5 км от нижнепалеолитического местонахождения сохранилось сухое русло исчезнувшей реки — селяв Мастара, которое, может быть, само представляет поз- 4~ Паничкина М.3. Палеолит Армении. Л., 1950, с. 15 ‒ 20.  271 Глава б. Плотоядение ~' См.: Паиичкииа М.3. Разведки палеолита на Средней Волге // Советская археология. Т. XVIII, М., 1953; Борисковский П.И. Палеолит Украины. М. ‒ Л., ! 953. днее остаточное русло еще более древней реки, протекавшей у подножья Богутлу, иа берегах которой некогда и отложились нижнепалеолитические орудия. Может быть здесь была не река, а горное озеро. Наконец, еще один нижнепалеолитический памятник СССР, а именно нижний слой грота Киик-Коба в Крыму, судя по всему, не связан ни с каким крупным водоемом. Но он как раз может быть сопоставлен с памятниками клектонского типа или относится к концу ашеля ‒ началу мустье, когда связь с водоемами вообще уже не характерна. Если мы сравним карту нижнепалеолитических местонахождений с картой мустьерских местонахождений, особенно первой половины мустье, мы увидим, что последние в значительной степени, хотя и не полностью, теряют связь с большими водными артериями, сдвигаются к водоразделам, в том числе и в горы. Яля позднего мустье и особенно для верхнего палеолита снова вырисовывается связь многих стоянок с руслами и бассейнами больших рек, но все же далеко не в той почти всеохватывающей степени, как в нижнем палеолите. Итак, археоантропы были почему-то в высокой степени водолюбивы и тесно привязаны к совершенно специфическому биотопу ‒ к берегам водоемов, преимущественно к берегам больших нижнеплейстоценовых рек, нередко к их устьям и дельтам. Чем это объясняется? Прежде всего, надо отбросить мысль, будто потребностью в речном галечнике для изготовления орудий. Такая мысль высказывалась"', но она опровергается тем фактом, что в ряде случаев орудия, находимые в речных отложениях, изготовлены из такого сырья, которого в этих отложениях вовсе даже и нет. В качестве примера приведу опять нижнепалеолитические местонахождения ЮгоОсетии. Найденные здесь рубила и другие изделия изготовлены из андезита, вулканической породы, причем данный тип андезита никогда не встречается в галечнике и речной щебенке, но хорошо известен в горах в 20 и более км от мест находок орудий;желвачная корка, сохранившаяся на части орудий, не валунная, а характерна для выходов коренной породы. Данный тип андезита настолько чужд петрографическому комплексу речных отложений, что, по словам В.П. Любина, заметив в разведываемом районе древних террас такой камень на земле, «смело поднимай его как иижнепалеолитическую находку». Совершенно очевидно, что в этом случае, как и в некоторых других, материал или заготовки для орудий доставлялись на берег реки, причем доставлялись даже издалека и с большими усилиями. Значит, дело не в том, что орудия тут изготовлялись, а в том, что они тут употреблялись. другое объяснение, которое предлагалось, состоит в том, что берега рек ‒ это места максимального богатства и скопления фауны. Здесь «древнейшие гоминиды» якобы успешнее всего могли охотиться. Можно было бы много соображений противопоставить такому представлению о пойме нижнечетвертичных рек и ее обитателях. Но пока достаточно указать на одно наблюдение, которое требует искать совершенно других путей мысли. А именно, нижнепалеолитические местонахождения 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э приурочены к трем довольно специфическим орографическим ситуациям: во-первых, к излучинам или крутым изгибам горизонтального профиля русла, во-вторых, к главному изгибу вертикального профиля горных рек, т.е. стыку их падения со склонов и равнинного течения, в-третьих, к их устьям ‒ при впадении в море, иногда в другую реку, в озеро. Примеры первого рода особенно многочисленны. Скажем, во Франции классические места нижнепалеолитических находок в окрестностях Амьена находятся у самого крутого поворота во всем течении Соммы, с запада на север, в форме угла. Известные места находок на Марне, в том числе Шелль, приурочены к самому извилистому отрезку ее течения. Изучение карт нижнепалеолитических находок дает наглядное представление о множественности, постоянстве таких ситуаций. Между прочим, пещера Чжоукоудянь также находилась у изгиба древнего русла реки. Из местонахождений в СССР характерными примерами являются Круглик ‒ на самом главном изгибе Днепра, Хрящевский — на изгибе Сев. Донца недалеко от владения в Дон, Лука-Врублевецкая на крутом изгибе (елукеэ) Днестра, прямо против впадения речки Сурши4' и др. Для второго случая, т.е. рек в предгорьях, характерны описанные местонахождения в Юго-Осетии". Для третьего, т.е. устий рек при впадении в море, местонахождения в Абхазии, при впадении древней р. Гумисты и др. в Черное море", так же как и расположение известного грота Обсерватории во Франции на берегу Средиземного моря недалеко от впадения р. Руайа. Список можно продолжать. Подавляющую часть нижнепалеолитических находок, если геологические их условия описаны детально, удается отнести к одному из этих трех случаев. Следует поставить вопрос, есть ли что-либо общее между этими тремя, казалось бы, столь различными географическими ситуациями? Оказывается, есть. Во всех трех случаях налицо отмели в русле или у одного из берегов реки, И только в этих трех случаях отмели и наблюдаются, как учит наука о реках ‒ гидрология суши. Течение реки неминуемо образует излучины, причем происходит процесс размывов на одном берегу и отложений продуктов размыва на другом берегу, ниже по течению. Эти отложения, тянущиеся от выпуклого берега, называются косами. Соединение поперечных кос от двух излучин может образовать перекат, т.е. широкую мель, пересекающую русло по косой линии. Если обычные излучины, косы и перекаты понемногу перемещаются вниз по течению, то там, где коренной рельеф местности круто поворачивает русло, отмели и косы у выпуклого берега носят гораздо более постоянный характер. Далее, для течения горных рек характерны резкие изменения глубин и скорости течения, особенно при переходе от гор в предгорье и равнину, что сопровождается интенсивным отложением наносов. Мелкие места часто усеяны камнями. Наконец, в устьевой части река имеет наименьшие уклоны, течение Борисковский 17.0. Там же. ~'Любин В.П. Палеолитические находки в Юго-Осетии // Краткие сообщения института истории материальной культуры. Вып. 54, М., 1954. 453амятнин С.Н. Палеолит Абхазии // Труды Института абхазской культуры. Вып. Х. Сухуми, 1937.  273 Глава б. Плотоядение ~~ См.: Огиевский А.В. Гидрология суши. М., 1952; Аполлов B.À. Учение о реках. М., 1952; Шамов Г.Н. Сток взвешенных наносов рек СССР // Труды Государственного гидрологического института. Вып. 20. Л., 1949. '«Верещагин Н.К. Великие «кладбища» животных в долинах рек Русской равнины // Природа. М., 1955, №12, с. 62. ее подпирается волновыми и ветровыми влияниями со стороны моря, происходит усиленное отложение наносов. Здесь образуются мелководные дельты или широкие мелкие устья. Точно так же впадение в реку значительного притока или эрозия больших оврагов способствует отложению наносов и образованию перекатов мелких, но с убыстренным течением4'. Итак, оказывается, троглодитиды нижнепалеолитического времени жили и кормились преимущественно у этих самых обмелений различного происхождения. А это может обозначать только одно: они действительно искали места, где скоплялась наиболее обильная фауна, ‒ но только это была фауна не живая, а мертвая. Чтобы представить себе как эти устья, отмели, косы и перекаты играли роль аккумуляторов трупов и останков крупных четвертичных животных, вспомним о «великих кладбищах», например, на Волге. Интерес к огромным размываемым водой скоплениями костей четвертичных животных на Средней Волге возник уже давно. Сначала Ососков, затем Яковлев, Павлова, Громова, Мензбир, Беляева, Прокошев, Николаев, Бадер, наконец, в 1953 г, Паничкина и Верещагин описали эти скопления. Особенно велики «кладбища», образовавшиеся в четвертичное, а именно, повидимому, миндель-рисское время на косах и перекатах там, где сейчас полуостров Тунгуз, острова Хорошенский, Бектяжский и Вороний, близ нынешних населенных пунктов Черный Яр, Мысы, Ундоры, Красновидово, Красная Глинка и др. В общем, дело идет о самом извилистом участке течения Волги (между Казанью и Куйбышевом), а указанные пункты неизменно приурочены к отдельным изгибам русла; предполагается, что здесь находились древние устья Волги. В некоторых из этих пунктов скопления костей исчисляются многими тоннами, хотя их уже с давних времен целыми баржами вывозили отсюда на заводы для выжигания извести. Н.К. Верещагин пишет: «Если учесть, что на бечевник выбрасывается и остается незамытой только небольшая часть костей и что весь этот процесс повторяется в половодье ежегодно на протяжении веков, можно поразиться тому поистине колоссальному количеству трупов зверей, которые накапливались и захоронялись на протяжении тысячелетий в поймах рек. Число захороненных скелетов крупных животных в таких костеносных линзах достигало многих сотен тысяч для одного лишь такого отрезка долины Волги, как от Казани до Ульяновска»". Очень важно подчеркнуть, что, как видно по костным остаткам, на этих отмелях или устьях древней четвертичной Волги аккумулировались, по большей части, не кости давно умерших животных, волочимые течением до дну, вымываемые из давних захоронений и т.д., а целые трупы, которые уже в дальнейшем разложились и были занесены песком и галечником здесь же на месте. У исследователей волжских «великих кладбищ» животных не раз уже возникало предположение, что в четвертичное время эти скопления трупов могли привлекать 
274 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеолсихологии)» первобытных людей. Так, М Д. Мензбир писал: »Возможно, конечно, что человек употреблял для своих целей и животных, погибших не от его рук... Местные условия могли благоприятствовать накоплению трупов на одном участке, и может быть, это накопление дало мысль людям ‒ современникам погибавших животных — устроить свое становище именно в этом месте»". Сходную мысль высказал О.Н. Бадер по поводу волжских скоплений костей четвертичной фауны, подчеркивая, вслед за Беляевой и Прокошевым, что наблюдающееся сохранение костями их анатомического порядка могло иметь место только в случае разложения трупов в пункте их находки и совершенно невозможно при переотложении костей в аллювии. »Весьма правдоподобно, продолжает Бадер, — что после спада воды места массовой гибели животных благодаря изобилию на них не вполне испортившегося мяса, кож, костей привлекали людей, которые, оставаясь на этих местах более или менее длительное время, должны были оставлять свои следы в виде каменных орудий, расколотых костей и т.п.»". Предположение О.Н. Бадера вполне подтвердилось: М.З. Паничкина нашла в трех из вышеперечисленных пунктов скопления костей, а именно в урочище Тунгуз на Бектяжском острове и в урочище Красная Глинка, хотя и немногочисленные, но бесспорные нижнепалеолитические орудия". К ним надо добавить найденное прежде в Самарской губернии на берегу Волги ручное рубила (Бадер). Однако пример Волги и средневолжских четвертичных местонахождений вовсе не типичен для нижнего палеолита. Он взят нами не для иллюстрации условий жизни археоантропов, а лишь для иллюстрации роли отмелей и кос, в том числе на местах древних устьев четвертичных рек, в аккумуляции трупов животных. Деятельность троглодитид в данном случае невелика, и пример не потерял бы своей ценности, если бы ее тут и вовсе не наблюдалось. На р. Урале существует 38 костеносных пляжей с фауной как плейстоценовой, так и голоценовой. Известны скопления костей четвертичных животных на речных отмелях Дона (район Костенок) и Днепра (Кирилловская стоянка, Канев), Примером гигантского скопления остатков четвертичных животных в устьевых выносах рек могут служить издавна известные места добычи мамонтовой кости на Ново-Сибирских островах. Эти скопления трупов мамонтов, а также других травоядных образовались на отмелях в выносах рек Лены, Яны, Индигирки. По свежести костей и подчас сохранившимся остаткам мяса и кожи, можно заключить, что по этим рекам сносились к устью именно целые трупы бесчисленных животных, а в устье аккумулировались и благодаря арктическим условиям длительно, консервировались, Здесь пока не доказана деятельность четвертичных предков человека . "Мензбир М.А. Очерк истории фауны Европейской части СССР (от начала третнчной зры). М., 1934, с. 179. '~ Бадер О.Н. Ранний палеолит Урала и Поволжья // Ученые записки Молотовского государственного университета. Т. ЧП, вып.2 (исторический), Молотов [Пермь], 1955, с. 196. 'з См.: Паничкина М.3. О работах по изучению палеолита на Волге // Краткие сообщения института истории материальной культуры. Вып. 1, М., 1953; ома же. Разведки палеолита... ~ Ср.: Рыбаковский Э. Следы палеолита в Арктике // Правда. М., 18.01.1972.  275 Глава 6. Плотоядение " См.: Дарвин Ч. Путешествие на корабле «Бигль» //Дарвин Ч. Собрание сочинений. Т. 1. М. ‒ Л., 1939. В других же случаях, наоборот, физические условия осадконакопления привели к полному исчезновению следов трупов животных, некогда аккумулировавшихся на отмелях, зато сохранив до нашего времени каменные орудия этих предков человека. В частности, все без исключения горные реки, даже в нижнем, равнинном течении, не сохранили костей четвертичных животных, так как эти кости, несомненно, в конце концов, истирались камнями в порошок и уносились водой. Но оставшиеся в галечниках каменные нижнепалеолитические орудия, как, например, юго-осетинские или абхазские, говорят о том, что в раннем плейстоцене здесь на отмелях были эти скопления трупов животных. О том же говорят, скажем, и шелльские рубила, собранные на бечевнике у Луки-Врублевецкой. Но в разных местах нижнепалеолитических находок кости животных могли быть уничтожены разными физическими и химическими факторами. Наконец, в третьем случае, как в классических отложениях нижнечетвертичных галечников некоторых европейских, в частности, французских, рек, скопления костей животных и нижнепалеолитические орудия сохранились в совместном залегании. В сочинениях всех палеонтологов, занимавшихся изучением указанных скоплений костей ископаемых животных, есть один пункт, который, как кажется, поддается критике. Это ‒ мнение, что массовые скопления костей в местах таких захоронений обязательно подразумевают предшествующую массовую гибель животных от каких-то экстраординарных, катастрофических причин — эпидемий, наводнений и т.п. Иногда это было, несомненно, так, о чем говорят некоторые наблюдения нашего времени. Вот картина, описанная Ч. Дарвином в Аргентине во время его путешествия туда на корабле «Бигль». В аргентинских пампасах хищники малочисленны, при засухах стада диких травоядных, а также и домашний скот, брели к болотам и рекам. «Один очевидец передавал мне, — писал Дарвин, — что скот тысячными стадами бросался в реку Парану, но истощенный от голода, был не в силах выкарабкаться на илистые берега и тонул. Рукав реки, протекающей у Сан-Педро, был до того переполнен гниющими трупами, что, как говорил мне капитан одного судна, по реке нельзя было плыть из-за вони. Без сомнения, в реке погибали таким образом сотни тысяч животных; их разложившиеся трупы видели плывущими вниз по течению, и многие, по всей вероятности, погрузились на дно залива Ла-Платы». Это наблюдение, говорил Дарвин, может пролить свет на ставящий геологов в тупик вопрос — почему иногда находят погребенными вместе огромные количества костей разнообразных животных". Ныне геология породила особую дисциплину об этом — тафономию. Но мы не знаем, на чем следует сделать акцент в сообщении Дарвина: на исключительности данной ситуации при редких засухах или на регулярности, может быть даже стойком характере описанного явления. В других случаях наблюдения прямо говорят об экстраординарных обстоятельствах. Вот сообщение, невольно вызывающее ассоциацию с находками костей питекантропов среди множества останков других четвертичных животных на о. Ява. В 1852 г. произош- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) а ло извержение вулкана Клут в восточной части этого острова. По словам очевидцев, огибавшая вулкан большая судоходная река Бронтас вздулась и высоко поднялась, ‒ в ее воде было много вулканического пепла, пемзы, цвет воды стал черным. Река несла массу сваленного леса, а также трупов животных, в том числе буйволов, обезьян, черепах, крокодилов, даже тигров, так что под напором всего этого был сломан большой мост". Но какой характер носило накопление животных трупов в четвертичное время? На этот вопрос косвенно отвечает основатель тафономии И.А. Ефремов: постепенное накопление животных остатков в озерах, болотах, дельтах рек не играло заметной роли в образовании более древних костных скоплений, т.е. там чаще действовали чрезвычайные обстоятельства вроде эпидемий и мора; напротив, именно постепенное накопление приобретает все большее значение для молодых геологических периодов для верхнею кайнозоя и четвертичною периода". Однако при конкретных исследованиях над умами все же тяготеет поиск каких- либо нерегулярных, исключительных причин для истолкования и этих молодых, четвертичных костных скоплений. Сам И.А. Ефремов, в особенности же Н.К. Верещагин, специально анализировавший четвертичные речные захоронения русской равнины, все же не отказываются от поисков экстраординарных факторов массовой гибели животных, включая в число этих факторов половодья и периодические наводнения. Яля нас очень важно проверить, необходима ли такая гипотеза, так как, если поступление трупов животных в воды рек и их оседание на речных дельтах, отмелях, косах, возможность их вылавливания у низких берегов и на мелководных перекатах носило узко сезонный или совершенно спорадический характер, оно не могло доставить постоянной базы питания археоантропам и служить постоянной основой их связи с данными биотопом. Но почему мы должны представлять себе смерть в природе как экстраординарное явление? Мы уже говорили, что смерть столь же необходима, как и жизнь, и что число умерших особей в конечном счете равно числу родившихся. Не забывают ли об этом палеонтологи, когда, видя кладбище, они обязательно ищут какую-то катастрофу? Несомненно, побудительной причиной таких поисков служит то, что само образование кладбищ имеет разную интенсивность в разные эпохи. Но это различие может быть объяснено рядом причин, и в первую очередь сменой факторов смерти, так сказать «нормальных» для той или иной палеонтологической эпохи. По данным Н.И. Николаева и Н.К. Верещагина наиболее мощные костеносные линзы в речных отложениях и в коренных руслах рек русской равнины залегают в слоях миндельрисского, но в западноевропейских реках они относятся так же к миндельскому и гюнц-миндельскому времени. Нам интересны те из факторов, которые сближали акт смерти с реками и вообще водными потоками. Впрочем, выразимся точнее. Палеоэкология требует, согласно '6 См.: Окладников А.П. Происхождение человека // Всемирная история. Т. 1, М., 1955, с. 23. "Ефремов И.А. Там же, с. 105.  277 Глава б. Платаядение "' Геккер P.Ô. Введение в палеоэкологию. М., 1957. P.Ô. Геккеру"', особенно при изучении наземных позвоночных, уметь различать, во-первых, место обитания организма, во-вторых, место ero захоронения и, в-третьих, место его смерти. Иными словами, место смерти может не совпадать ни с обычным местом жизни, ни с местом захоронения, например, отложениями речных дельт, куда ero останки могут быть снесены водой. Реки отнюдь не являются основным местом обитания крупных млекопитающих, но они посещают реки для водопоя, переплывают их при кормовых кочевках, находят в них убежище от жары, насекомых и отчасти от хищников, ибо хищники, хотя и умея плавать, уже не способны к нападению находясь в воде; для слонов струя воды из хобота служит серьезным средством обороны. Но, будучи животными сухопутными, они относительно чаще и гибнут, находясь в чуждой стихии, т.е. в такой, к которой менее адаптированы. Особи слабые, больные, стареющие, так же как молодые, легко отстают от стада, переплывающего реку, и гибнут. Это наблюдается ныне в стадах северных оленей и сайгаков, теряющих некоторый процент поголовья при переправе через реку. Реки же раннечетвертичного времени имели подчас несколько километров и даже десятков километров ширины. Реки в этом случае играли роль важнейшего фактора естественного отбора, роль беспощадного истребителя части поголовья, т.е. ту роль, которую теперь все меньше выполняли хищники. Крупные, тяжеловесные раннеплейстоценовые травоядные также легко увязали в речном иле при спуске на водопой и купанье, тем более трудно им было выбраться на крутой берег после водопоя, купанья или переправы. Особо надо отметить гибель животных в зыбкой болотистой почве, по которой надо было пробираться к водопою. Классическую картину представляет проанализированное мною на месте нижнепалеолитическое местонахождение Вертешселлеш в Венгрии. Здесь на глинистой почве отпечатались следы разных крупных животных, пробиравшихся к ручью, а также и следы археоантропа вместе с ero кремневой утварью. Кости животных расколоты им, и скелеты расчленены на некотором пространстве по обе стороны бывшего ручья, но в самом русле скелеты лежат нетронутые и кремневых изделий не встречается. Это значит, что археоантроп использовал трупы тех, кто погибал, увязнув в заболоченной низине, но не мог добраться до тех, кто пошел на дно в более глубокой части. Трупы животных, погибших в болотных трясинах подобным образом, несомненно, тоже в немалой части оказывались в реке, ибо каждый ливень поднимал уровень воды во всех этих лужах, болотах, озерцах, трупы всплывали, а стоки вод, уж не говоря о половодьях и ливнях, сносили их в реку вместе с разнообразными другими наносами. Так река постоянно собирала немалую часть погибших той или иной ненасильственной смертью животных, причем не только со своих собственных берегов, но и со всего своего бассейна или водосбора, т.е. ограниченной водоразделами территории, сток с которой направляется в главную реку и в ее притоки. Реки играли роль превосходных мусорщиков природы. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) а Эта роль, конечно, еще возрастала в периоды весеннего таяния снегов, паводков, когда из районов, подчас возвышенных, покрывавшихся на зиму снежным покровом, с потоками талых вод сносились трупы замерзших или провалившихся под лед, как и в приледниковые «талики», животных. Но это означало не сезонную исключительность, а лишь сезонное увеличение переноса трупов нижнеплейстоценовыми реками. Таким образом, можно предполагать, что этот перенос совершался круглый год, хотя бы и неравномерно. Следовательно, данный источник питания для нижнеплейстоценовых троглодитид мог быть не временным, а постоянным и более или менее устойчивым, ‒ впрочем, со значительным диапазоном колебаний находимои тут биомассы. Но, конечно, эти троглодитиды могли обитать или скапливаться только на берегах незамерзающих рек, например, стекающих с гор. Может быть именно поэтому мы не находим их следов у многих мест скопления нижнечетвертичных отложений костей животных в замерзавших реках русской равнины. По мнению подавляющего большинства геологов и палеогеографов, главные реки той эпохи были очень широкими, по крайней мере, в некоторых частях своего течения, хотя в других их обильные воды теснились примерно в том же русле, как и сейчас. Правда, были и периоды усиленного отложения наносов, связанного с обеднением водного потока, может быть с сухим климатом во время роста ледников или, напротив, во время межледникового потепления. Но эти периоды были неизмеримо короче периода полноводья и энергичной деятельности четвертичных рек, как равнинных, так и подгорных, несших, в общем, огромные массы воды от таявших ледников". Русла рек в миндельское и миндель-рисское время подчас не вполне оформлены, разливались на огромные пространства, ниже снова концентрировались в определенных берегах. В южных широтах обильные дожди плювиального периода порождали аналогичное многоводье рек. Эти огромные массы воды несли в себе и немалую биомассу трупов животных, собираемых ими с огромных территорий. Но в то же время трупы, как бы они ни были многочисленны, рассеивались бы поодиночке в водных просторах и не послужили бы кормовой базой для троглодитид, если бы речные дельты, отмели и перекаты не оказались аккумуляторами, как бы специальными ловушками для этих сносимых водами трупов. Тут в единой точке концентрировался если не полностью, то хоть в известней мере запас мяса, сносимый с большого пространства и, может быть, в течение долгого времени. Есть много оснований думать, что пребывание в воде надолго задерживало начало разложения. Ледниковое, а в ряде случаев горное происхождение этой воды делало ее не только относительно холодной, но и относительно асептичной. Трупы животных, очевидно, консервировались здесь в такой же безбактерийной среде, какую, скажем, сейчас представляют воздух и вода в высокогорных районах, вдали s9CM. Страхов H.Ì. Основы исторической геологии, ч. П, М. ‒ Л., 1948; Герасимов 0.17 Марков К.К. Четвертичная геология (палеогеография четвертичного периода). М., l939, они же. Ледниковый период на территории СССР М. — Л., 1939; Громов В.И., Мирчинк Г.Ф. Четвертичный период...  279 Глава 6. /7лотоядеиие "' Сч: Ефремов И.А. Там же. от человеческого жилья, где убитая и прикрытая от хищников дичь, может лежать неделями не разлагаясь. Как показывает И.А. Ефремов, перенос реками трупов животных осуществляется тремя способами: в плавучем состоянии на поверхности воды, во взвешенном состоянии в водном потоке и, наконец, волочением по дну. Во всех случаях передвижение определяется гидродинамическими закономерностями переноса осадков. Чем свежее труп, чем меньше он разложился, тем меньше его удельный вес и тем, следовательно, меньше требуется сила потока для его перенесения. При этом он остается в плавающем, взвешенном состоянии. Перенос может осуществиться на весьма далекое расстояние, ибо дальность переноса определяется только скоростью разложения трупа. Погружение на дно потока происходит лишь на поздних стадиях разложения, но и, опустившись на дно, труп, в силу своего меньшего удельного веса по сравнению с донными минеральными частицами и большего объема, будет передвигаться в потоке быстрее этих частиц. Однако и не разложившиеся трупы принуждены осесть на дно в том случае, когда скорость потока уж слишком сильно упала, что, например, имеет место в дельтовой области (в том числе при впадении реки в озеро), в предгорном перегибе, у пологого выпуклого берега'". Итак, археоантропы, селившиеся у подобных мест, имели здесь возможность использовать трупы крупных животных. Археологические исследования местонахождений показывают, что при этом они искали поблизости возвышенности, даже горы, откуда можно было очень далеко просматривать водную поверхность. Не надо ни в коем случае представлять себе этот образ питания как постоянное изобилие или как спокойное ожидание, как «пассивный» способ получения пищи, как собирательство. Это было очень сложно ‒ высматривать, поспевать, подчас вылавливать трупы в быстрой или глубокой воде и подтягивать к берегу, одновременно защищаясь против наседавших птиц и поджидавших шакалов, песцов, а то и куда более опасных врагов. При осмотре нижнепалеолитического местонахождения Яштух на берегу Черного моря я убедился, что часть каменных находок принадлежит древнему галечному пляжу, а другая часть, отличаемая С.Н. Замятиным по состоянию кремня, возвышающимся над берегом вершинам, откуда побережье далеко и хорошо просматривалось. Сходную картину представляют многие другие местонахождения. Можно думать, что эти возвышенные места служили не только для обзора водного зеркала и берегов, чтобы во время успеть спуститься и может быть подплыть к добыче, но и для затаскивания туда последней в соперничестве с разными конкурентами. Очевидно, главным врагом и конкурентом для археоантропов являлись хищные птицы, которые, может быть, даже летели за плывущим трупом, особенно прибиваемым к берегу. Но как бы эти птицы ни были многочисленны и сильны, археоантропы были достаточно крупны, чтобы совладать с этим противников. Однако они очень нуждались в гротах и навесах, как и пещерах, чтобы укрыть от этих птиц часть мяса, а также может быть своих маленьких детей; действительно, они пользовались гротами, навесами и пещерами, если только могли их найти. 
Лоршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Но выследить и подтащить пищу, присылаемую рекой, было еще далеко недостаточно. Около туши слона или носорога человекоподобное существо, вооруженное только своими зубами и ногтями, обречено умереть с голоду, так как не найдет на ней места, где можно было бы прокусить или разодрать кожу и добраться до мяса. Да и оторвать кусок мяса это существо было бы не в состоянии. Только та ветвь плиоценовых высших приматов, которая не только адаптировалась к питанию сначала мозговым веществом, затем мясом, но и сжилась с таким компенсирующим новообразованием, как употребление оббитых камней, имела шанс закрепиться на такой кормовой базе и развиться в этих новых экологических условиях. Развитие выразилось в выделении в этом последнем новообразовании и на его основе еще одного специального новообразования: такой особой формы оббитых камней, которая известна под названием рубящих орудий или ручных рубил и чопперов. Вся совокупность нижнепалеолитических каменных изделий может быть разбита на две части: рубила и все остальное. Хотя в этом остальном археологи усматривают прообразы разных будущих форм орудий, все же дифференциация здесь еще крайне нечетка. Это примерно тот же комплекс, который предшествует появлению рубил (дошеллькие орудия), который сопровождает рубила в шелльское и ашельское время («сопровождающий инвентарь»), а изредка встречается и помимо рубил («клектон», «аморфный инвентарь» и т.п.). Этим каменным инвентарем можно проделывать разнообразнейшие операции по разрезанию мяса и сухожилий, расчленению суставов, соскабливанию мяса с костей, отделению шкуры от мяса и т.д. Какова же функция рубил? Отразился ли в факте появления рубил тот новый источник получения мясной пищи, который был описан выше? Может ли появление рубил служить подтверждением изложенной реконструкции образа питания археоантропов? Большинство археологов признает нижнепалеолитическое рубило (как и чоппер) «универсальным орудием». Однако это не увязывается с его фиксированной формой, говорящей о строго определенном характере движения. Для обработки дерева ни этот характер движения, ни форма рубила не подходит. Правда, С.А. Семенов с сотрудниками показали, что возможно с помощью рубила изготовить примитивную деревянную дубинку, обрубая у небольшого вывороченного из земли дерева ветви и корни, но они не задумались, нельзя ли достичь того же просто сильными руками, а главное дубинки-то эти вымышленные, они недоказуемы, да, как видим, вовсе и ни к чему были этим падальщикам. К тому же рубила явно не приспособлено для нанесения боковых или косых ударов, оно годится лишь для удара острием сверху вниз. Бессмысленно предположение о ero назначении для выкапывания чего-либо из земли. Догадка, брошенная вскользь П.П. Ефименко и некритически повторенная несколькими авторами, будто рубилами разбивали гнилые пни для добывания личинок, основана на недоразумении; низкие пни, привычные нашему глазу, это дело рук человека, в природе же, например, в тайге, деревья либо переламываются на более или менее значительной высоте, либо падают выворачивая корни. Тщательными и вдумчивыми наблюдениями М.З. Паничкиной и C.А. Семенова доказано одно: рубила, как и подобные им грубые рубящие изделия, использова-  281 Глава б. Плотоядение ~' См.: Паничкина М.З. Шелльский комплексдревнепалеолитического местонахождения Сатани-дар // Палеолит и неолит СССР M. ‒ Л., 1953; Семенов С.А. Первобытная техника // Материалы исследования по археологии СССР №54, М. — Л., 1957. 62 Sorgel O'. Die 3agd der Varzeit. Jena, 1922. »з CM. Семенов С.А. Очерк развития материальной культура и хозяйства палеолита // У истоков человечества (Основные проблемы антропогенеза). М., 1964. лись для очень сильных рубящих ударов сверху вниз, с одновременным режущим движением заостренным краем по направлению к себе". К этому можно добавить, что удары наносились по предмету, находившемуся ниже груди человека или, самое большее на уровне его груди, так как только при этом условии возможно приложение полной силы. Что же это за предмет, который можно одновременно, т.е. почти одним и тем же движением, и рубить и резать, с которым к тому же было не управиться с помощью всего прочего комплекса режущих и скребущих орудий? Ответ представляется однозначным: это была туша крупного животного, кожа которого ни в одном месте не была повреждена и поэтому не поддавалась никакому подрезанию. Еще один вариант «твердой оболочки~, которую создала природа1 Таким образом, ручные рубила были, по-видимому, орудиями очень точного и ограниченного назначение. Их единственной, строго специальной функцией являлась первичная обработка туш крупных животных, приносимых к отмели или берегу водой, Сюда входит, прежде всего, вспарывание, т.е. прорубание шкуры, но, по всей вероятности, так же и разрубание крупных сочленений, отделение членов и т.п. Вторичную обработку удобнее было производить комплексом остальных орудий (если не говорить о необходимости какого-либо рычага для раздвижения ребер или позвонков, о чем будет сказано ниже). В до-шелльское время древнейшие троглодитиды обходились без ручных рубил. Очевидно, отсюда следует заключить, что тогда находилось еще довольно много останков травоядных с уже ободранной кожей, объеденных. Это соответствует времени, когда вымирание хищной махайродовой фауны еще только начиналось. Но позже для троглодитид стала уже вопросом жизни необходимость выработать новообразование для освоения совершенно цельных туш. Они обрели то, что природой в другом звене было утрачено: подобие клыков махайрода, предназначенное для прорубания, вспарывания шкур толстокожих. Итак, археоантропы все еще, как и австралопитеки, не имели никаких ни морфологических, ни функциональных новообразований для умерщвления крупных животных, для превращения в хищников-убийц. Они были по-прежнему узко специализированным видом высших приматов, приспособленным к трупоядению. Гипотеза об их охоте на крупных животных не может быть подтверждена никакими фактами. Исследователями, начиная от В. Зергеля" и кончая C. Семеновым", было приложено много усилий для описания «ловчих ям», «гоньбы» (загонной охоты) и других якобы возможных в нижнем палеолите средств. Но все это не подтверждено ничем, кроме этнографических примеров, относящихся совсем к другим эпохам развития человека, да и развития инстинктов у животных, служивших объектами 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э охоты. В раскопках не найдено ничего, сколько-нибудь надежно поддерживающего такие догадки. И вот, наконец, нечто обнаружилось! Правда, крохотный предлог, но зато для огромного обобщения: у питекантропов было деревянное оружие охоты ‒ копья, дротики, рогатины, пики. Прежде это было только привлекавшей кое-кого умственной конструкцией. Раз оббитые камни явно не годятся для охоты, а охота мыслилась как нечто обязательное (иначе какие же это люди!), значит надо было вообразить деревянное оружие охоты, просто не сохраняющееся в геологических наслоениях так долго, как камни. И вот догадки как будто бы подтвердилась. В 1948 r. у Лерингена (Нижнаяя Саксония, íà р. Аллер), вместе с архаического типа каменным инвентарем была найдена между ребрами древнего слона палка из тисового дерева длиной в 244 см. с заостренным и закаленным на огне концом. На счастье, опубликовавший эту находку Адам сам исключил возможность толковать эту палку как метательное оружие ‒ копье, ибо установил, что центр тяжести располагается ниже ее середины. Остающееся предположение об охоте на слона с помощью пики или рогатины слишком неправдоподобно: такое оружие годилось бы не для преследования убегающего животного, а лишь против надвигающегося на охотника, либо если последний подкрался под самое брюхо слона . Найдены и еще немногие обломки таких палок в нижнепалеолитичесиих нахождениях Клектон (Англия) и Торральба (Испания)". Растут и ширятся догадки о «деревянном охотничьем оружии» нижнего палеолита, для изготовления которого якобы и каменные орудия служили всего лишь рабочим инструментом. А ведь ларчик просто открывается. Не всякую операцию при разделке огромной туши произведешь камнем и руками: как, например, раздвинуть ребра трупа слона? Тут ни каменные рубила, ни отщепы не помогут, нужен крепкий рычаг наподобие лома. Заостренная, да еще закаленная на углях тисовая палка ‒ изделие принципиально совершенно того же порядка, что и заостренные и тщательно обработанные камни. Словом, нет необходимости придумывать для этой палки функцию существенно отличную от функций каменных орудий. При разделке туши слона, в частности, для расчленения ребер, мог понадобиться длинный, как можно более прочный рычаг; палка с острым обожженным концом годилась и для того, чтобы проткнуть толщу кожи и другие покровы; можно было пронзить насквозь отчлененную часть туши для переноски ее вдвоем. Как бы ни были интересны и значительны эти находки, относящиеся, видимо, к ашельскому времени, они не дают оснований для умозаключения об охоте. Все остальное, что говорится о нижнепалеолитической охоте, не связано вообще с какими бы то ни было археологическими фактами, кроме факта 64 Jacob-Friesen К.Н. Grosswildjager des Eiszeit alters. 1949, Н. 11; Adam К.D. Der Waldelephant чоп Lehringen, cine Jagdbeute des diluvialen Menschen // Quartar. Jahrbuch fiir Erforschung des Eiszeitalters und der Steinzeit. Bd. 5. Erlangen ‒ Niirnberg 1951; Zotz L.F. Altsteinzeitkunde Mitteleuropas. Stuttgart, 1951, $. 54 ‒ 56; анализ этих данных, впрочем весьма дискуссионный, см.: Хрустов Г.Ф. О возникновении материального производства // Вопросы философии. М., 1960, МоЗ ~5 См.: Хрустов Г.Ф. Там же. 
Глава б. Плотоядение 283 совместного залегания нижнепалеолитических орудий с костями нижнеплейстоценовых животных. Но эта связь, как было показано, в действительности объясняется иначе. Впрочем, упомянем единственную находку кости животного нижнеплестоценового времени с вживленным еще при его жизни небольшим обломком кремня. Факт слишком единичный, чтобы служить достоверной основой для выводов. Это мог быть, скажем, исключительный случай, когда археоантроп принялся было за труп животного, но оно оказалось еще не испустившим дух и от острой боли вскочило, унеся в ране этот осколок. Никаких сходных материалов не существует. Нельзя не затронуть вопрос о растительной пище археоантропов. В высшей степени вероятно, что они продолжали ею широко пользоваться, однако стараясь ради нее не уходить слишком далеко от своего биотопа ‒ от отмелей и побережий. Можно, конечно, допустить и более далекие откочевки за растительной пищей в моменты оскуднения основного источника корма. Но фактических данных для разработки вопроса о растительной пище почти нет. В пользу употребления такой пищи говорит лишь анализ состояния жевательной поверхности зубов. Из археологических материалов можно сослаться только на найденные в Чжоукоудянь косточки какихто ягод, напоминавших вишню, и на обнаруженный там же орех. Итак, согласно изложенному представлению, разнообразные археоантропы представляли собою весьма специализированный, занимавший узкую экологическую нишу род. Его существование связано лишь с определенной эпохой четвертичного периода, с особенностями ее климата, ландшафта, фауны. Пожалуй, австралопитеки (и близкие формы} были еще более специализированы; может быть, они даже вовсе не потребляли и не умели использовать мясо ‒ ели только мозговое вещество. Но и археоантропы были редким родом, ибо его кормовая база была все же очень специфической и ограниченной, родом, ареал которого был широк, а число особей незначительно. Особенность этого рода, сделавшая его важным звеном в антропогенезе, состояла в том, что он очень далеко отклонился от образа жизни, присущего другим приматам. По утверждению зоологов, бобры организованы особенно сложно и интересно по той причине, что они являются единственным видом среди грызунов, приспособившимся к обитанию в воде. Но эти троглодитиды неизмеримо больше отклонились от экологии отряда приматов. Будучи по происхождению преимущественно растительноядным, этот род питался мясом; будучи сухопутным, он добывал себе пищу в воде; обладая древними инстинктами не более чем для разбивания камнем орехов и раковин, затем — костей, он разбивал и обкалывал крепкие камни, от которых к тому же сыпались при этом искры. Следовательно, в своей новой экологической среде он в ограниченной мере мог опираться на эволюционно древние инстинкты своего отряда, на унаследованные издалека стереотипы поведения, а должен был вырабатывать много новых, молодых, небывалых в его родословном древе навыков и стереотипов. Значительное увеличение объема и веса головного мозга этого животного является показателем грандиозности этих компенсаторных и приспособительных процессов, обилия тех новых физиологических механизмов, которые он должен был обрести. 
284 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Можно выделить три аспекта биологии археоантропов, особое важных для дальнейшего. 1) Высокая степень экологической специализированности, 2) Вероятность тех сезонных или иного рода больших, но не устойчивых скоплений особей в одном месте, о которых мы говорили выше, выдвигавших железную необходимость формирования особых предохраняющих нейрофизиологических механизмов межиндивидуальных взаимоотношений тормозящих и повальную заразительную имитативность, и стадное доминирование, словом механизмов интердикции. 3) Несомненно, возникшая еще у австралопитеков и на рассматриваемом этапе эволюции троглодитид, хотя бурно развившаяся позже, весьма новая и не простая система сигнальных и прочих взаимоотношений индивидов данного рода с индивидами многих других видов зверей и птиц: пусть хищники не были обильны, они все же могли повседневно представлять опасность и на суше и с воздуха; оттаскивание части туш в ближние пещеры лишь часть этих сложных межвидовых адаптивных отношений. IV. Третий этап: образ питания палеоантропов После крайней регрессии четвероногих наземных хищников, следующий фаунистический комплекс, хазарский, по терминологии советских палеонтологов, дает уже картину нового расцвета других видов хищников. В хазарскую фауну входят характерные для нее формы, получившие название пещерных: пещерный медведь, пещерная гиена и пещерный лев или тигро-лев, но, кроме того, также волк, лисица, корсак, бурый медведь. Было бы, конечно, неверно вообразить какой-то абсолютный и очень длительный вакуум в хищной части фауны между прежней фауной махай- рода и фауной пещерных хищников хазарского комплекса. Против такого абсолютного вакуума свидетельствует то, что почти все перечисленные виды сформировались еще в нижнем плейстоцене или даже в плиоценеб'. Но их ареалы в до-хазарское время, видимо, до крайности сузились, находки их костей редки. С другой стороны, есть основание думать, что относительный вакуум наземных хищных был в то время отчасти восполнен огромным размножением пернатых хищников. Основанием для такой мысли служит адаптация нескольких перечисленных видов к пещерному образу жизни. Они не были постоянными жителями пещер, но что могло бы объяснить скопления их скелетов именно в пещерах? Изучение пещерного медведя, в том числе посещение ряда «медвежьих» пещер в Австрии и на Кавказе, привело меня к убеждению, что в комплексе экологических плюсов главным, хотя может быть и не единственным, было укрытие от небесных наблюдателей: хищные птицы нападали как на молодь, так и на дряхлых, умирающих или больных медведей. Они уходили в пещеры отлеживаться, отсиживаться, так как становились здесь невидимыми для разведки сверху, с неба. Особенно это относится к глубоким темным пещерам, но отчасти даже к навесам или гротам. Адаптация к пещерным убежищам оказалась в миндель-рисское время важным условием возможности нового размножения и рас- См.: Пидопличко И.Г. 0 ледниковом периоде. Вып. 2. Биологические и географические особенности европейских представителей четвертичной фауны. Киев, 1951; он же. 0 ледниковом периоде. Вып. 3. История четвертичной фауны европейской части СССР. Киев, 1954.  285 Глава 6. Плотоядение ~7 Серебровский П.В. Очерк третичной истории наземной фауны СССР//)Кивотный мир СССР Т. 1, М. ‒ Л., 1936; дементьев Г.П. Птицы // Руководство по зоологии. Т. 6. М. — Л., 1940. '~ См.: Ефремов И.A. Там же. 69 Марков К.К., Яаэутков Г.И., Николаев В.А. Там же. пространения наземных хищников в их биологическом противоборстве с воздушными. Сказанное относится, конечно, к тем областям, где ландшафтные условия позволяли и парение хищных птиц в воздухе, и нахождение пещер на земле. Но, если данное заключение верно, мы можем сделать вывод о значительном обилии крупных хищных птиц в предрисское время, хотя кости их, как и вообще птиц, палеонтологам попадаются редко, по причинам, видимо, тафономического характера. Однако не вызывает сомнений само существование уже в плиоцене таких видов как орлы, стервятники, грифы, ягнятники, соколы и др. Они, как и вообще все представители современной орнитофауны, налицо в плейстоцене", в упоминавшемся плейстоценовом местонахождении Ранчо да Бреа (Калифорния) в очень большом количестве найдены остатки грифов и орлов, скоплявшихся массами на трупах и погибавших с ними в вязких продуктах окисленных нефтейба. Этими птицами, очевидно, и были насыщены биоценозы эпохи максимального упадка наземных хищников. Что касается дальнейших судеб хазарской фауны, то некоторые палеонтологи выделяют ее обедненный следующий этап под названием мустьерского фаунистического комплекса. Он приходится на время начала рисского, или днепровского, оледенения". В мустьерской фауне уже не достает носорога Мерка, эласмотерия, верблюда Кноблоха и других, зато появляются некоторые виды верхнепалеолитического комплекса: шерстистый носорог, мамонт, северный олень, песец. Крупные хищники остаются те же, что в харазском комплексе. Хазарский и мустьерский комплексы характеризуют время их процветания. Но далее они, вернее ведущие формы, начинают исчезать: в так называемом верхнепалеолитическом фаунистическом комплексе или «мамонтовой фауне» (верхний плейстоцен; рисс и вюрм) уже нет пещерного медведя и пещерной гиены, а к концу верхнего плейстоцена вымирает и тигра-лев (пещерный лев). Такова последняя интересующая нас волна в истории плейстоценовых хищников. Вместе с фаунистическим комплексом хазарско-мустьерского типа судьба прямоходящих троглодитид снова критична: если предыдущий уровень определялся обилием нетронутых хищниками трупов крупных травоядных, смываемых водами, то теперь происходит крутое умножение и размножение хищников, а тем самым троглодитиды опять утрачивают свою экологическую нишу. Разумеется, речь не идет об абсолютном исчезновении прежних возможностей собирания мясной пищи у воды и в воде, как не исчезает прием разыскивания и разбивания тут и там длинных костей и черепов, характерный для первого этапа, но и то и другое теперь регрессирует как возможный источник питания. А в то же время численность троглодитид навряд ли уменьшилась, она, вероятно, имела тенденцию возрастать, что вызывало острую конкуренцию, интенсивный естественный отбор и 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеоисихологии1» возникновение новых форм, порожденных этим кризисом, приспособленных к новым экологическим условиям. Мы знаем об этом скачкообразном прогрессе не только потому, что изменившаяся фауна хищников не привела к вымиранию или упадку троглодитид, но и по прямым костным остаткам последних и по следам их жизнедеятельности. Здесь нет надобности останавливаться на морфологии ископаемых палеоантропов: значительное число костных находок дало возможность антропологам детально описать ее. Резюмируя, можно сказать, что при значительной полиморфности, в общем, перед нами, безусловно, высшая ступень развития семейства троглодитид. У всех видов рода Troglodytes налицо снижение питекоидных (сближающих с обезьянами) черт и признаков, т.е. дальнейший и ясно выраженный шаг дивергенции с понгидами. Это касается как строения черепа в его мозговой и лицевой частях, так и остального (посткраниального) скелета~». У всех этих «неандертальцев» в широком смысле ‒ значительное увеличение как общего объема головного мозга, так и, в особенности, его задней, т.е. сенсорной, в частности, зрительной области. В то же время можно предполагать у них значительный прогресс и обогащение локомоции бега, скалолазанья и пр. Наконец, налицо прогресс в эволюции кисти — ее двигательных и тактильных возможностей". Точно также появление и развитие палеоантропов знаменует существенный прогресс в морфологии обработанных и использованных ими камней. В терминах археологии это ‒ вторая половина или конец ашеля и мустье. Характеристику этих новых приемов обработки камня читатель найдет s любых пособиях по каменному веку, а также специально в исследованиях по первобытной технологии". Возвращаясь еще раз к нижнепалеолитическим рубилам, мы должны подчеркнуть, что они не оставались неизменными на протяжении нижнего плейстоцена. Определенная эволюция их замечается уже в шелльское время. При переходе к ашелю и в ашельское время эволюция становится более ясной и ускоряется. Каково же направление этой эволюции? Оно состоит, в основном, в усовершенствовании режущего края рубила. В конечном счете, рубило из преимущественно рубящего орудия превращается в значительней мере в орудие разрезающее. Яля нашей темы наибольший интерес представляет проблема происхождения и значения так называемой техники «леваллуа». Она возникает как раз в заключительной половине ашеля и сохраняется в течение всего занимающего нас времени. Суть ее в том, что от толстой кремневой заготовки откалывались пластинки. Последние обладали острым краем, были явно не рубящими и не колющими, а режущими инструментами. 7О См.: Рогинский Я.Я., Левик М.Г. Антропология, Издание З-е, перерабоганное и дополненное. М, 1978; Нестурх М.Ф. Происхождение человека. М., 1970; Бунак В.В. Череп человека и стадии его формирования у ископаемых людей и современных рас. Труды Института этнографии. Новая серия. Т. 49. М., 1959; Ископаемые гоминиды и происхождение человека. Труды Института этнографии. Новая серия. Т. 92. М., 1966; Урысон М.И. Начальные этапы становления человека // У истоков человечества (Основные проблемы антропогенеза). М., 1964. 7' См.: манилова Е.И. Эволюция руки в связи с вопросами антропогенеза. Киев, 1965. 72 Семенов С.А. Первобытная техника... 
/лава 6. Плотоядение 287 Это значит, что по сравнению с нижний палеолитом функция обработанного камня смещается: если раньше на первом плане стояла задача вспарывать и расчленять наружно не поврежденныи, целый труп, то теперь вперед выдвигается и уже доминирует задача резать само мясо. Ашельские рубила еще как бы сочетают эти две задачи, но леваллуазские пластины, судя по всему, свидетельствуют о том, что теперь все чаще приходилось иметь дело с трупами уже в той или иной мере раскромсанными зубами хищников. В хазарских отложениях, по сообщению Н.К. Верещагина, в отличие от более ранних, ясно заметны следы зубов хищников на многих костях зубров, носорогов, лошадей и особенно эласмотериев. Растерзанный хищниками труп ‒ это уже не цитадель, как стеной окруженная толстой и крепкой кожей или шкурой, которую надо протаранить, а осваивать в нем надлежало именно само мясо, которое надо отрезать от костей, раскромсать на клочья. Рассматриваемый третий этап характеризуется с точки зрения экологической тем, что «стоянки» или «памятники», т.е. места палеолитических находок уже не прикованы обязательно к берегам и устьям четвертичных водоемов, а сплошь и рядом сдвинуты далеко от них, на водоразделы. Конечно, и там палеоантропы нуждались в воде для утоления жажды, вероятно, также для вылавливания крабов, лягушек и другой мелкой добычи, но здесь не может быть речи о значительных сносах «падали» этой водой. Мустьерские находки лишь отчасти приурочены по-прежнему к берегам. Они теперь раскиданы в общем в очень неоднородных ландшафтах, в том числе и в горах. Можно сказать, что теперь налицо несколько вариантов нахождения мясной пищи не только там, где ее преимущественно обнаруживали археоантропы, но также и всюду, где хищник застигал жертву или где систематически находились останки животных. Это значит, что экология палеоантропов распадается на некоторое количество различных экологических ниш и способов добывания мясной пищи, несмотря на морфологическую общность рода и одинаковую популяционно-этологическую основу каменной техники. Биолога не испугает предположение о широкой вариабельности экологии одного и того же зоологического вида: бурый медведь, к примеру, имеет в разных зонах и ландшафтах весьма различный круг источников питания, жизненных повадок связанных с ними, пищевых стремлений. Ниже я предлагаю краткий перечень намечающихся, (но в очень разной степени исследованных и анализированных) вариантов подступов палеоантропов к мясной пище. Подчеркну, что эти варианты не предполагают абсолютную биологическую специализацию и, следовательно, в принципе не препятствуют неограниченному тасующемуся общению между особями. Но все же расхождение этих вариантов в какой-то мере приспосабливало всякую популяционную группу K какому-либо ландшафту или кругу животных видов с их биологическими взаимосвязями, словом, к локальному биоценозу, и тем самым в некоторой мере благоприятствовало разобщению популяций (в особенности последнее может относиться к самкам с детенышами). 1. Прямые отношения комменсализма между палеоантропами и тем или иным видом (может быть, точнее, сказать, теми или иными особями) хищников-убийц. Палеоантропы держатся охотничьей территории данного хищника, приспосаблива- 
Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ются не слишком отставать от момента, когда тот забивает жертву и успевает утолить голод, после чего уходит от остатков трапезы или спит. Задача палеоантропа состоит в том, чтобы обогнать или отогнать других наземных и воздушных комменсалистов и паразитов, может быть, отрезать и унести часть добычи. Систематическое пользование частью плодов чужой охоты ‒ явление известное в зоологии: такие отношения, например, существуют между росомахой и рысью, между песцом и белым медведем. Несомненно, что описываемая ситуация, касающаяся палеоантропа, должна быть различной в зависимости от того, о какого рода хищниках-убийцах идет речь, в частности, о представителях семейства кошачьих (тигро-лев, леопард, ирбис, гепард, рысь) или семейства собачьих (волк и другие). Можно предполагать особенно длительную пищедобывательную связь палеоантропов как раз с волками; до выведения из волков домашней собаки (а кости последней обнаруживаются уже в конце верхнего палеолита) прошло колоссально долгое время близких и сложных экологических взаимосвязей палеоантропов с волками. Допустимо думать о полу- прирученном состоянии некоторых из них, об использовании враждебности между отдельными стаями, а также разновидностями. Известную шутку археологов: «собака человека в люди вывела», надо бы расширить, распространив ее и на волков, на мустьерское время. 2. Особняком следует поставить вопрос о симбиотических взаимоотношениях палеоантропа с гиеной. В отличие от современных видов гиен, плейстоценовая пещерная гиена, по-видимому, не была преимущественно комменсалистом или нахлебником при крупных хищниках, но и сама систематически вела охоту. В этом смысле и ее следовало бы включить в предыдущий вариант. Однако мы не можем исключить здесь более тесного симбиоза с палеоантропом, большей степени взаимной выгоды от занятия общей пещеры, хотя, можно полагать, сменяя в ней друг друга в разное время суточной активности. Если же пещерная гиена все же находилась преимущественно в отношениях комменсализма к большим хищникам, то отношения палеоантропа к ней самой должны быть названы субкомменсализмом. 3. Чрезвычайно много внимания не только археологов, но также художников и романистов привлекало так называемое медвежье или альпийское мустье. Речь идет о костеносных пещерах, содержащих остатки несчетных поколений, подчас, сотен тысяч экземпляров пещерного медведя. Последний, со своей стороны, очень тщательно изучен, реконструирован, описан палеонтологами (в том числе, Абелем). «Медвежьи пещеры» нередко несут следы деятельности палеоантропов: обработанные камни ашельско-мустьерского типа, признаки временного или даже длительного обитания. Принято считать, что палеоантропы в соответствующих районах, в горах (а также и на равнинах, поскольку существовала и равнинная разновидность того же вида медведей) вели систематическую и опасную охоту на этого огромного зверя. Что касается опасности, то надуманность этого представления становится очевидной перед хорошо установленным фактом, что пещерные медведи отклонились от других представителей того же семейства медвежьих в сторону травоядности. В основном это были мирные существа, весьма изобильные в определенных биотопах, в большом количестве пасшиеся на альпийских лугах, травянистых горных склонах  289 Глава 6. Плотоядение "Любин В.П. Ранний палеолит Кавказа // Природа и развитие первобытного общества на террито- рии Европейской части СССР К Ч!!! Конгрессу INQUA. Париж, !969. М., ! 969, с. l59 ‒ !60. 10 Зак 4120 и в долинах. Конечно, при этом они были достаточно сильны и вооружены клыками и когтями для самообороны и поэтому хищники-убийцы на них, по-видимому, вовсе не нападали. Изучение костей пещерных медведей привело палеонтологов к заключению о быстро нараставших в среднем плейстоцене патологических изменениях, к представлению, что этот вид выродился сам собой, поскольку вредные и опасные мутации не выбраковывались. На этом оснований И.И. Шмальгаузен пришел к выводу, что пещерный медведь был обречен на прогрессирующее ухудшение генетического фонда и на патологическое вырождение самим фактом отсутствия в природе опасных для него врагов. Такое мнение можно считать хорошо аргументированным. А между тем, как сказано, авторы чуждые зоологии, уверяют нас в противном: у пещерного медведя якобы был грозный истребитель s лице охотников- неандертальцев. Эта охота решительно ничем материальным не доказана, но зато щедро обставлена образами, порожденными воображением. Вот для примера пассаж такого рода: «Не легко представить себе приемы охоты на такого крупного и опасного хищника при несовершенстве охотничьего вооружения неандертальца. Силе и свирепости пещерного медведя человек мог противопоставить действия хорошо организованной сплоченной группы, внезапность нападения, хитрость, умение поразить зверя на расстоянии. Среди способов охоты можно предположить охоту облавой с задачей поднять зверя и загнать его в узкий горный проход, где ero поражали из-за засады. Если раненый медведь уходил, предпринималась охота вдогон с добиванием зверя рогатинами и дротиками. Зверя подкарауливали у мест кормежки, на водопоях, у солонцов, около падали и у выходов из занятых им пещер. Во всех случаях засады охотники располагались в безопасных местах на вершинах скал, откуда было удобно обрушивать заранее запасенные камни, бревна, метать дротики. Нельзя также исключить возможность забоя животных с помощью каких-либо примитивных раздавливающих устройств, устанавливаемых в узких проходах, у входов в пещеры, около выложенных привад. Скалистые ущелья черноморских рек и закарстованные хребты с многочисленными пещерами и гротами как нельзя лучше способствовали успеху охоты такого рода»". Автору хочется, чтобы так было, но это противоречит биологической действительности. Не было «людей» ‒ были высшие прямоходящие приматы. Огромные и очень расплодившиеся медведи не были трудной добычей они вообще не были добычей. Кстати, авторы, описывающие палеолитическую охоту, упускают из виду уроки и законы современного охотоведения. В наше время охота на бурого медведя основательно изучена, установлено совершенно точно, сколько экземпляров в сезон можно убить в некотором районе, чтобы не превысить биологического предела, после чего поголовье уже не сможет воспроизводиться и популяция будет обречена на нисходящую кривую убыли вплоть до исчезновения. Но независимо от чьего- либо сознания, разве не так же объективно обстояло бы дело, если бы палеоантропы 
29О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы палеолсихологии)» действительно наносили серьезный урон поголовью пещерных медведей? Но они не наносили никакого урона. В «медвежьих» пещерах мустьерского времени преобладают кости очень молодых особей или очень старых. Молодь здесь держали в безопасности от хищных птиц. Вся их смертность сконцентрировалась тут повредившие себя, больные, неполноценные особи умирали под сводом пещеры, чтобы не умереть в когтях или в горном гнезде орла. Старые и слабые приходили под тот же кров и по большей части тут заканчивали жизнь. Палеоантропам достаточно было внедриться в этот мир, где их никто не боялся, так как они ни на кого не нападали. Я видел входы в несколько пещер такого рода (в Австрии и на Кавказе) и ни одна из них не была расположена так, чтобы на выходивших или входивших медведей можно было откуда-то сверху скидывать камни. Зато внутри, в полумраке пещеры, палеоантроп мог вполне безбоязненно и непосредственно наблюдать за протекавшей там жизнью, мог знать индивидуально многих из этих скончавшихся там великанов. Он мог и снаружи вовремя подоспеть к моменту смерти или, может быть, предсмертной беспомощности каждого из них, чей час пробил. Рассеянные там и тут на протяжении и в разных слоях этих, подчас очень глубоких, пещер, кремневые осколки и изделия, следы кострищ, рассказывают с полной очевидностью непредубежденному взгляду, как все это происходило в биологической действительности. Надо отметить, что последние два рассмотренных варианта, соседство палеоантропа с пещерной гиеной и с пещерным медведем, в значительной степени объясняют, почему он сам может быть, в немалой мере, отнесен к числу «пещерных» существ. Это ‒ гораздо более серьезное основание, чем нередко приводимые мотивы его пещерного образа жизни: укрытие от ветра, дождя, холода, от хищных зверей. Откуда было взяться у них изнеженности, боязни непогоды? Это все типичные антропоморфизмы исследователей. У палеоантропов были двоякого рода мотивы для пещерного образа жизни: а) те же, что у медведей или гиен, укрытие молоди и умирающих или больных от видимости сверху, т.е. от птиц (плюс сокрытие от этого «небесного шпионажа» также запаса своей мясной пищи) и б) то или иное подобие симбиоза с указанными пещерными хищниками. Пещеры надолго стали характерным рефугиумом для палеоантропов, подучивших заслуженное прозвание «троглодитов», т.е. пещерных жителей. Впрочем, мы сейчас увидим, что оно подходит лишь для части палеоантропов, но не может быть распространено на всех. 4. Лишь в самых приближенных контурах может быть очерчен другой образ пищедобывания этих плотоядных: следование непосредственно за стадами или, вернее, со стадами травоядных хоботных, парнокопытных, непарнокопытных. Здесь роль хищника-убийцы как посредника вероятно снижена. Все же можно различать два случая. а) Палеоантроп следует по пятам волков, идущих за стадом или нападающих на стадо, точнее на молодь или на старых и слабых; при этом волки нередко забивают много больше, чем могут съесть. 6) Палеоантропы сами высматривают тех отстающих и умирающих, которых в определенном проценте неминуемо теряет всякое стадо. Впрочем, и тут вероятно соучастие волков и шакалов или хотя бы добивающих эти жертвы хищных птиц. Что специфично в обоих случаях для поведения палеоантропов, это ‒ необходимость нести с собой, держать в руке режущий 
Глава б. Плотоядение 291 камень. Минимальный вес последнего, возможность максимально далеко занести его от места залегания кремня в виде заготовки или законченной пластины ‒ вот, может быть, один из секретов ~леваллуа~, как и других мустьерских режущих и остроконечных изделий. Миграции стад травоядных животных могли быть местными и небыстрыми, т.е. всего лишь сменой близлежащих пастбищ. Но палеозоологи предполагают также чрезвычайно далекие и стремительные перемещения стадных животных, в том числе предковых форм современной лошади. Табуны совершали подчас быстрые пробеги через непригодные в качестве пастбищ территории пустыни, солончаки и пр. Обязательно ли в таком случае и волки, и палеоантропы отставали и отрывались от них? Нет, на основании факта приручаемости лошади, несомненно, на десятки тысячелетий предшествовавшей появлению ее одомашненного вида, допустимо представить себе, что в своем стремительном беге табуну легче было оторваться от любых хищных преследователей, чем от палеоантропов. Последние могли бежать какое-то время вместе, держась, чтобы не отстать, за гривы и хвосты, потом могли приспособиться и вскакивать на спины, благо этот симбионт бегущего коня или, скажем, слона, не представлял ни малейшей опасности, не провоцировал инстинкта самосохранения, а может быть и приносил стаду ту или иную биологическую пользу. Мы тут затрагиваем такие гипотетические формы связи палеоантропов со среднеплейстоценовой фауной, которые не могут быть документированы обычными археологическими средствами. Но есть и такой вид источников, каким никогда не пользуется палеоантропология: отличия разных видов современных животных (зверей и птиц} в отношении антропического фактора: иные из них приручаются человеком сравнительно легко, поддаются дрессировке или даже склонны к синантропизму; другие мизантропичны не поддаются ни приручению, ни дрессировке. Такое различие между видами не может быть случайным, как и не могли подобного рода инстинкты сложиться в короткое время. Они уводят зоолога в толщу четвертичного времени и позволяют наметить круг животных, с которыми налеоантроп находился в Отношениях биологического контакта, не представляя для них ни малейшей опасности. Разве не заманчивый предмет ‒ выяснить, почему индийские слоны отлично поддаются приручению и обучению, а африканские почти не поддаются? Но ко всему этому комплексу палеозоологических и вместе с тем палеоантропологических вопросов мы вернемся в последнем разделе этой главы. 5. Опираясь на такие же зоологические древности, проявляющиеся в современных инстинктах и реакциях на антропический фактор, можно предполагать добывание палеоантропами мясной пищи с помощью нескольких видов крупных хищных птиц. Еще в недавнее историческое время охота с помощью прирученных беркутов, а также ястребов, соколов и других пернатых убийц была хорошо известна, а в историческом прошлом была высоко почитаема. 6. Еще один вариант представляет собою традицию, идущую от предыдущего этапа эволюции троглодитид: использование прибрежных отмелей и устьев рек для вылавливания трупов животных, сносимых водами. Автор этих строк в 1954 г. принимал участие в раскопках мустьерской стоянки близ Волгограда под руководством С.Н. Замятнина и М.З. Паничкиной. Стратиграфия и вся восстановленная картина 
Поршнев Б. Ф. кО начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» этого классического памятника показывают, что он располагался на мысу при впадении большой реки в древнюю Волгу. Мыс этот спускался к самой воде и переходил в топь и мелководье. Некоторое число кремневых изделий найдено именно там, у подводной части мыса: мясо принесенных течением мертвых животных (бизонов, сайгаков и др.) резали и кромсали тут же в воде или, может быть, хранили это мясо в воде. К подобному варианту можно отнести разыскивание и использование в пищу трупов животных на топких берегах озер, на торфяных болотах и т.п. 7. Наконец, еще один вариант, в большой мере скрытый от непосредственного изучения: морская добыча. Сюда относится, с одной стороны, выброс волнами на морские и океанские побережья всяческой, в том числе крупной живности, о другой стороны, ныряние за ней. В последнем случае палеоантроп вступал в биологические взаимоотношения со сложным миром морских хищников, может быть, опираясь, в той иди иной мере, на подводные антагонизмы дельфинов с акулами и т.п., о чем опять-таки судить можно только по сохранившимся врожденным реакциям на антропический фактор у этих представителей подводного царства. Читатель видит, что каждый из перечисленных вариантов заслуживал бы обширного обзора и обсуждения. Однако задача данного раздела состояла лишь в том, чтобы дать самую общую наметку для соответствующей проблематики среднеплейстоценовой зоологии ‒ не фаунистики, а именно зоологии в самом полном современном смысле, т.е. включающей экологию, биоценологию, этологию. Без этого наука о палеолитическом времени принуждена будет оставаться на уровне загадок примерно следующего рода: палеолитический человек «должен был широко использовать всякого рода уловки, основанные на знании привычек зверя, так как его охотничье вооружение было слишком несовершенным для непосредственной борьбы, по крайней мере, с более крупными и сильными представителями животного мира»". Незавидна позиция науки, признающей, что она не знает и не намеревается знать тех «привычек», «повадок~ животных, которые знал и использовал наш четвертичный предок, раз речь идет о фундаменте этой науки, об основаниях для веры в нижне- и среднепалеолитическую охоту. V Рассмотрение одного примера: тешик-ташский палеоантроп и его биотическая среда Недостаточно констатировать грандиозность задачи. Хочется проиллюстрировать сказанное хоть на одном-единственном частном случае. Яля этой цели я выбираю известный среднепалеолитический, мустьерский памятник ‒ грот Тешик-Таш. Я при этом не буду прибегать ни к каким археологическим параллелям, ни к каким сопоставлениям с другими палеолитическими памятниками, хотя на деле он принадлежит к первому из перечисленных выше вариантов. Выбор именно Тешик-Таша определился двумя причинами. ~~ Ефименко П.П. Первобытное общество. Очерк по истории палеолитического времени. Издание З-е, переработанное и дополненное. Киев, l953.  293 Глава б. Плотоядение "CM.: Громова В.И. Плейстоценовая фауна млекопитающих из грота Тешик-Таш, Южный Узбекистан // Тешик-Таш. Палеолитический человек. М., 1949. '6 Суслова П.В. Плейстоценовая орнитофауна из грота Тешик-Таш, Южный Узбекистан // ТешикТаш. Палеолитический человек. М., 1949. 77 См.: Окладников A.Ï. Исследование мустьерской стоянки и погребения неандертальца в гроте Тешик-Таш, Южный Узбекистан // Тешик-Таш. Палеолитический человек. М., 1949, с. 69, 71; Громова В.И. Плейстоценовая фауна... С. 97 ‒ 98. Во-первых, этот памятник образцово опубликован открывшим его А.П. Окладниковым и другими исследователями. В нашем распоряжении имеется коллективный труд археологов, зоологов и антропологов, всесторонне и с большой полнотой освещающий и неандертальского обитателя грота, и материальные остатки его жизни, и состав окружающей его фауны. Последнее обстоятельство особенно важно. Известно, что исследователи палеолитических памятников слишком часто пренебрегали, а на Западе многие и сейчас пренебрегают, изучением костей животных, сплошь и рядом ограничиваясь выборочным определением ведущих видов животных, более в целях стратиграфических, чем в целях уяснения образа жизни и биотической среды человека. Кости животных из Тешик-Таиа, как и из ряда других палеолитических памятников СССР, подвергнуты самому тщательному и анатомическому, и статистическому изучению. Статьи В.И. Громовой" и П.В. Сусловой" о фауне млекопитающих и орнитофауне из грота Тешик-Таш дают надежную базу для нашей задачи. Во-вторых, Тешик-Таш отличается одной замечательной особенностью: природная обстановка здесь, в горах Байсун-Тау, отрогах Гиссарского хребта, была во времена неандертальца почти такой же самой, как и сейчас. В.И. Громова и А.П. Окладников неоспоримо доказали, что фауна, флора, геоморфологические черты местности, ‒ все это было тождественно или почти тождественно современным". В то время как в других палеолитических памятниках мы принуждены реконструировать те или иные природные условия, которых сейчас нет, и, следовательно, рискуем сильно ошибиться, в данном случае мы можем опираться на изучение существующей природы, на наблюдения зоологов и географов. Чем объясняется эта счастливая особенность вопрос еще окончательно не решенный. Указывается три возможных объяснения: 1) в Средней Азии не было в плейстоцене похолоданий, соответствующих ледниковым эпохам севера, и климат оставался более или менее постоянным на протяжении всего плейстоцена; 2) период похолодания в Средней Азии был, но время обитания неандертальцев в гроте Тешик-Таш предшествует ему (миндель-рисс), так что климат того времени как бы восстановился в современную эпоху; 3) неандерталец жил в гроте Тешик-Таш при климате более холодном чем сейчас (рисс), но в отношении флоры и фауну это различие не видно потому, что одновременно с потеплением происходил другой процесс — поднятие Гиссарского хребта: если вследствие потепления границы леса абсолютно, т.е. над уровнем моря, повысились, то и горы за это время поднялись примерно на столько, что грот Тешик-Таш сохранил свое прежнее положение на границе лесной и альпийской зон, т.е. находится среди такой же как прежде флоры и фауны. Но нам важен сам результат. Когда в других палеолитических стоянках мы сталкиваемся с костями вымер- 
294 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ших животных, мы в известной мере принуждены оперировать с иксами: мы не знаем точно, каков был образ жизни данного животного, каковы были его «привычки» и «повадки», кто были его враги и т.д. А из фауны Тешик-Таща к вымершим животным относится одна пещерная гиена, да и та, по-видимому, почти тождественна живущим ныне пятнистым гиенам, остальные в неизмененном виде живут либо тут же, и том же месте, либо, как сибирский горный козел («киик» или «тэк»), встречающийся сейчас в данном районе реже, чем винторогий козел, маркур", или как леопард, живут в окрестных горных хребтах в тех же ландшафтных условиях. Относительно каждого из этих видов имеются обильные наблюдения, обширная зоологическая литература. Следовательно, биотическая среда тешик-ташского неандертальца может быть реконструирована со всей конкретностью. Правда, нет никаких оснований утверждать, что костные остатки из грота Тешик-Таш отразили все без исключения виды животных, обитавших в его окрестностях. Изучение современной фауны дает некоторые важные дополнения (например, сипы и грифы). Но все же описок видов, которые были определены В.И. Громовой и П.В. Сусловой, производит впечатление большой полноты. Из млекопитающих здесь представлены: сибирский горный козел (761 кость/38 особей), олень (1/1), лошадь (2/1), медведь (2/2), гиена, предположительно пещерная (1/1), леопард (2/2), многообразные грызуны, как то заяц-толай (2/1), пищуха (11/7), сурок (16/1), слепушенка (19/6), серый хомячок (11/6), полевка (7/5), туркестанская крыса (1/1), лесная соня (1/1), мелкие мышиные (70). Из птиц представлены: азиатская каменная куропатка «кеклик» (9/2) и другая форма куропатки (2/2), скалистый или каменный голубь (4/2), сизый голубь (6/2), еще один вид голубя (2/1), утка (3/1), пустельга (6/2), совка (1/1), ушастая сова (1/1), черный стриж (2/1), белобрюхий стриж (1/1), грач (1/1), ворон (1/1), клушица (2/1), еще одна форма из врановых (1/! ), просянка (1/1), овсянка (3/2), трясогузка (1/1), конек (2/2), черный дрозд (8/1) и другие (9). Это была не просто биотическая среда тешик-ташского неандертальца, но такая среда, с которой он находился в тесном взаимодействии: ведь речь идет о костях, найденных не где-либо в окрестностях его обитания, а непосредственно на месте ero обитания, в сопровождении его каменного инвентаря и следов его огня. Каковы же были отношений тешик-ташца с этой средой? Естественно возникала, прежде всего, мысль, что все эти кости ‒ остатки его охотничьем добычи. Эту мысль принимают как очевидную А.П. Окладников, В.И. Громова и П.В. Суслова. Однако присмотримся, к каким конкретным представлениям должна будет привести нас эта посылка, что тешик-ташский палеоантроп охотился на все перечисленные 35 или более видов зверей и птиц. Охота на каждый вид должна была иметь свои большие технические особенности. Нельзя смотреть на далекое прошлое глазами современного человека, который из ружья может стрелять в любую дичь. У ~~ Утверждение В.И. Громовой, будто сейчас горный козел совсем не встречается в данном месте, Байсун-тау, основано на недоразумении: зоологи Среднеазиатского государственного университета наблюдали здесь сибирского козерога (Сарга sibirica) совместно с винторогим козлом и архаром (Г В. Парфенов).  295 Глава б. Плотоядение "См.: Бонч-Осмоловский Г.А. Кисть ископаемого человека из грота Киик-Коба // Палеолит Крыма. Вып. 2. М. ‒ Л., 1941, с. 137 и др. мустьерского палеоантропа не было также лука и стрел, с помощью которых можно охотиться на разнообразную дичь. Никаких других универсальных орудий убоя мы у него тоже не можем предполагать. Но сами обобщающие понятия»охота» и «дичь» тесно связаны с существованием именно универсального орудия убоя, которое благодаря действию на расстоянии в известной мере нивелирует видовые различия дичи: с того момента, как удалось ее выследить и приблизиться к ней на нужную дистанцию, все зависит уже только от меткости выстрела. Видовые различия дичи определяют здесь только стадию выслеживания, скарауливания, скрадывания (или приманивания), где мы и имеем колоссальное многообразие приемов, вследствие чего даже и при наличии универсального орудия убоя требуется значительная специализация среди охотников. Чем короче дистанция, требующаяся для убоя, тем более возрастает значение стадии выслеживания, скарауливания, скрадывания (или приманивания) дичи, тем большая требуется специализация приемов, связанная с видовыми особенностями дичи. Это можно пояснить примером и из мира животных: наземные хищники-убийцы специализированы в среднем на убое более ограниченного круга видов, чем пернатые хищники, имеющие возможность преследовать добычу или падать на нее с огромной дистанции. Но тешик-ташского палеоантропа нельзя сопоставить с хищником, так как rlo скорости передвижения он, надо думать, уступал перечисленный видам и был неспособен их преследовать. Дистанция же, с которои он мог их убить, является совершенно минимальной, и вероятнее, что речь может идти лишь о контактном, а не дистантном убое. В самом деле, единственным средством дистантного убоя для него могло служить бросание камней или палок. Для попадания в птиц и грызунов, перечисленных выше, или для смертельного попадания в более крупных животных, требовалась бы чрезвычайная меткость броска. Однако Г.А. Бонч-Осмоловский привел серьезные антропологические аргументы в пользу того, что неандерталец не был в состоянии координировать нужные для сильного и меткого метания движения или, во всяком случае, обладал этой способностью в значительно меньшей степени, чем современный человек". Обычное возражение на аргументы Г.А. Бонч-Осмоловского состоит в том, что даже обезьяны не лишены способности бросания и попадания в цель (опыты Л.И. Каца). Однако обезьяны делают эти бросательные движения не от плеча, без размаха, без приложения силы, и, следовательно, эти наблюдения доказывают наличие у них совсем иного координационного механизма, чем тот, о котором говорил Г.А. Бонч-Осмоловокий н который необходим для смертельного броска чем-либо в животное на расстоянии. Для нас сейчас вполне достаточно того, что исключается прямое перенесение на неандертальца кажущегося ныне естественным представления об «охоте» и «дичи», сложившегося в связи с дистантными способами убоя. А чем более исключается дистантность, тем более, как уже сказано, выступает на первый план специализация применительно к видовым особенностям животных. Но тем самым проблема приближается по существу больше к технике ловли животных, чем их убоя. Глав- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) м ное в ловле зверей и птиц это приманка, а также те или иные ловящие или пришибающие добычу приспособления. Птицеловы и охотники знают, что почти для каждого вида требуется своя особая приманка. Технические приспособления также требуют полной видовой индивидуализации. Следовательно, для 35 или более видов тешик-ташский неандерталец должен был бы иметь 35 или более отдельных способов охоты. А.П. Окладников предполагает, что даже на одного лишь горного козла существовало «немало» способов охоты, которые варьировались в зависимости от разнообразных топографических условий и от времени годао. Но удивительным образом ничто прямо не свидетельствует ни об одном из этих способов, оставляя неограниченное поле для догадок. Предполагаемый главный вид деятельности палеоантропа остается вне сферы знания, хотя он должен мыслиться, как видим, как очень сложный, разветвленный и специализированный. Поскольку ни о каком профессиональном разделении труда в неандертальской группе не может быть и речи, удивительна сама возможность совмещения в особи неандертальца стольких специальностей, каждая из которых, несомненно, требовала бы искусных навыков и более или менее длительного обучения. Не менее удивительно, как могло выработаться у него искусство охоты на такие виды птиц, которые не гнездились и устойчиво не обитали в данной местности, а являлись здесь перелетными птицами, каковы определенные по костям утка и грач". Утка, единственная предшестенница водоплпвающих птиц в данном списке, требует абсолютно других приемов охоты, чем сухопутные птицы, и непонятно, как могло бы развиться в данном районе, лишенном водоемов, это искусство охоты на водоплавающих птиц. Тем не менее П.В. Суслова не подвергла сомнению тот факт, что утка, как и другие птицы, «являлась объектом охоты палеолитического человека из грота Тешик-Таш»". Еще более удивительно, что если уж специализированное искусство охоты имелось у тешик-ташца, то оно было одновременно мало продуктивно: кроме горного козла и мелких мышиных, все остальные виды представлены в гроте немногочисленными костями, принадлежащим единичным особям. В сумме их немало, но каждый вид, требовавший такой трудной специализации, оказывается представленным немногочисленными экземплярами. Эта загадка, мне кажется, имеет простое решение. Но прежде, чем говорить о нем, остановимся на ведущем виде тешик-ташской фауны ‒ на горном козле (иначе — сибирском козероге Сарга sibirica), которому из 907 определенных костей принадлежит 761, т.е. более 4/5. Общее же число обломков костей, принадлежащих, по-видимому, в основном горному козлу, превышает )О тысяч. Это и дало основание А.П. Окладникову сделать вывод, что «основным источником существования для жителей грота служила охота на горных козлов кииков»©'. Как же именно охотился тешик-ташец на горных козлов? Научная литература о Сарга sibirica (и о родственных ему других видах диких козлов) настолько обильна См.: Окладников А.П. Там же, с. 73. «' Суслова П.В. Плейстоценовая орнитофауна... С. l07. ~2 Там же, с. 108. Вз Окладников А.П. Там же, с. 73; Громова В.И. Там же, с. 92.  297 Глава б. Плотоядение ~ Окладников А.П. Там же, с. 73; Громова В.И. 'Гам же, с. 92. " См.: Кашкаров Д.H. животные Туркестана. Ташкент, 1931. '~ Туркин Н.В., Сатунин К.А. Звери России. Т. IV. ВBы~п~. IX. Охота на антилоп, серн, козлов и баранов // Природа и охота. М., 1904. Кн. 1Х, с. 664. "'Шнаревич ИД. Материалы по биологии горного козла // Труды Алма-Атинского зоопарка. Вып. 1, Алма-Ата, 1948. "'Цалкин В.И. Сибирский горный козел // Материалы к познанию фауны и флоры СССР Московское общество испытателей природы. Новая серия. Отделение зоологическое. Вып. 21 (36), М., 1960, с. 79. и основательна, что не оставляет места для ссылок на какие-либо неизвестные нам повадки этого зверя или неведомые возможные способы охоты на него. Особенно ценны появившиеся уже после сборника о Тешик-Таше и потому не использованные А.П. Окладниковым и В.И. Громовой монографии В.И. 1Яалкина «Сибирский горный козел» (1950) и превосходная диссертация О.В. Егорова «Экология сибирского козерога» (1952), основанная на длительных полевых наблюдениях H исчерпывающей литературе"'. Яанные зоологической науки исключают возможность тех способов охоты тешик-ташца на горного козла, которые были предположены авторами сборника «Тешик-Таш». Так, ими было высказано предположение, что тешик-ташцы могли подкарауливать горных козлов у водопоя, устраивая засаду в таких местах, «где горный козел, после того как он пробыл целый день среди раскаленных солнцем скал и камней, утоляет свою жажду из ручья или из источника в пещере»'4. Эта догадка, как оказалось, основана на недоразумении: одна из экологических особенностей сибирского горного козла состоит как раз в том, что он почти не пьет воды и поэтому не посещает сколько-нибудь регулярно водопоев. Слова Я.Н. Кашкарова", будто в горах ТяньШаня горные козлы дважды в день спускаются на водопой и будто поэтому «одной из самых легких» охот на них является их подкарауливание на водопое, ныне полностью опровергнуты и, очевидно, представляли собою неоправданное обобщение каких-нибудь единичных случаев. Может быть, это всего лишь заимствование из сочинения Н. Туркина и К. Сатунина, которые, в свою очередь, излагают не собственные данные, а некого Яблонского, впрочем, заключая очень осторожно: «Вообще же при таком способе охоты (скарауливании) всегда следует предпочесть альпийские луга озерам на вершине, так как на первые горные козлы приходят всегда в более или менее определенное время; на последние же они ходят, когда вздумается, и надо запастись большим терпением, чтобы просидеть здесь целый день, сплошь и рядом безрезультатно, даже не увидев горных козлов»". И Д. Шнаревич, получивший от местных охотников сведения, что горные козлы, напротив, не пьют воды даже в летнее жаркое время, приводит данные об экспериментальной проверке этого в Алма-атинском зоопарке: горный козел, выдержанный без воды 10 суток, не проявлял признаков жажды"'. Незаинтересованность горных козлов в водных источниках для удовлетворения потребности в воде отмечает и В.И. 11алкин"'. Наблюдения О.в. Егорова подтвердили крайне слабую связь горных козлов с водными источни- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии} э ками, к которым они обычно не приближаются по несколько суток. Никаких постоянных водопоев, где их можно было бы подкараулить, не существует. Яело в том, что Сарга sibirica вид, приспособленный к обитанию в самых высокогорных условиях (верхняя граница ‒ вечные снега и ледники), на альпийских склонах. Летом он держится у снеговой линии". Экстренную жажду горный козел приспособился удовлетворять с помощью снега, обычную же влагой, получаемой в достаточно сочной альпийской растительности; суточный рацион взрослого горного козла в природных условиях — 10 (для самок) — 16 (для самцов) кг травы (результаты изучения О.В. Егоровым содержимого желудков), что дает, по меньшей мере, 5 — 8 литров воды. Поэтому даже в самых засушливых районах Восточного Памира горные козлы посещают водопой лишь спорадически раз в несколько дней". Совершенно нерегулярны также и посещения козлами солонцов. Естественно, что охотниками, вопреки сообщению Кашкарова, «способа охоты на сибирского козерога, основанного на подкарауливании на водопое или солонце, не практикуется, так как эти места посещаются козлами нерегулярно»". Таким образом, предположение, что тешик-ташец подкарауливал козлов у водопоев, лишено оснований. Скорее уж он мог подкараулить их на горных тропах, по которым они с известным постоянством совершают свои суточные вертикальные миграции»2. Но и в этом случае, как и при гипотезе подкарауливания у водопоя, главным остается вопрос не о том, где убивал тешик-ташец горных козлов, а о том, как он мог их убивать. Каменный мустьерский инвентарь грота Тешик-Таш абсолютно непригоден для этого. Тешик-ташец не мог ни настигнуть козлов из засады двумя- тремя прыжками по несколько метров, как могут тигр, леопард или ирбис, ни изнурить и догнать их в продолжительном преследовании по отлогим склонам, как могут волки, развивающие при этом скорость около 45 км в час". Яа и это все было бы бес- '» См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога. 1952 (диссертация); он же. Экология сибирского горного козла (Сарга sibirica Меуег) // Труды зоологического института АН СССР. Т. 17, Л., 1955, с. 10 ‒ 12; Каверзнее В.Н. Полорогие фауны СССР и их добывание (сайгак, джейран, серна, горал, дикие бараны, козлы, зубры}. М. — Л., 1933; Шнитников В.Н. )Кивотный мир Джетысу // Джетысу (Семиречье). Естественно-историческое описание края. Ташкент, 1925; ЛевиевП. Охотничьи и промысловые звери и птицы Сары-Ассийского района // Труды Узбекистанского 300- логического сада. Т. 1. Ташкент, 1939; Антииин В.М. К экологии горного козла ‒ Сарга sibirica // Вестник АН Казахской ССР №1 l(20), ноябрь I 946, Алма-Ата; Яалкин В.И. Сибирский горный козел... Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 107 ‒ 113, 361; он же. Экология сибирского горного козла... С. 21 — 23. 9' Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 361. »~ См.: Алфераки С. Кульджа и Тянь-Шань // Записки Императорского русского географического общества по общей географии. Т. XXIII, №2, 1891, с. 139; Алфераки С. Тау-тэкэ, тяньшаньские горные козлы // Природа и охота. М., 1880, т. 2 (май}, с. 81; Дорогостайский В. К распространению и образу жизни диких баранов и козлов в Северо-западной Монголии // Ежегодник Зоологического музея Российской АН за 1918 ‒ 1922. Т. 23. Петроград, 1922, с. 37, 38. »з См.: Зверев М.Д. К вопросу о быстроте бега некоторых животных // Труды Алма-атинского государственного заповедника. Алма-Ата, 1948. Вып. ЧИ.  299 /лава 6. Плотоядение Lydekker R. Wild Oxen, Sheep and Goats of а11 1 апЫ Living and Extinct. London, 1898, р. 281; Туркин Н.В., Сатунин К.А. Там же, с. 658; Шнитников В.Н. Млекопитающие Семиречья. М. ‒ Л., 1936, с. 132; Шиаревич ИЯ. Материалы по биологии горного козла // Труды Алма- атинского зоопарка. Вып. 1, Алма-Ата, 1948, с. 90; /абалкин В.И. Сибирский горный козел... С. 68 — 88' Егоров O.В. Экология сибирского козерога... С. 349 — 352. ~5 См.: Егоров О.В. Там же, с. 352; Шнаревич И.Д. Материалы по биологии горного козла... С. 90. ~6 Шнитников В.Н. Там же. 97 См.: Окладников А.П. Там же, с. 73. полезно, поскольку тешик-ташец не располагал, в отличие от хищников, никакими природными средствами контактного убоя такого крупного зверя, как горный козел. Наличие в руках дубинки или тяжелого камня для контактного убоя, разумеется, препятствовало бы нужной скорости преследования, и без того недостижимой для него на скально-каменистом ландшафте. Столь же невозможен был и дистантный убой. Все, что известно об осторожности и чуткости горных козлов, обладающих острыми слухом, зрением и обонянием9', исключает предположение, чтобы тешикташец мог систематически подстерегать их до короткой дистанции, достаточной для умерщвления деревянным дротиком (или, допустим, каменным боласом). Современная охота на горных козлов (без собак) состоит в том, чтобы, с помощью бинокля, скрадом или из засады оказаться от них на расстоянии ружейного выстрела, ‒ да и это достигается с огромным трудом. Козлы обнаруживают присутствие человека за 1,5 — 2 км". Все авторы единодушно подчеркивают особую трудность охоты на горных козлов их чуткость; специальную роль вожаков и сторожей; быстро нарастающую осторожность, т.е. выработку соответствующих условных рефлексов; в случае повторяющейся опасности. «Животные эти, едва их начинают преследовать, сразу же становятся крайне осторожнымиэ96. Все это исключает допущение, чтобы основой систематической охоту тешик-ташцев на горных козлов могло быть убийство дротиками с относительно близкой дистанции — из засады иди скрадом. Изобретательная, ищущая мысль А.П. Окладникова устремилась к иной гипотезе: к предположению, что главным способом охоты тешик-ташцев на горных козлов были облавы или загоны, в результате которых козлы разбивались при падении в пропасть и становились добычей охотников. Соблазнительность этой гипотезы состоит в том, что при таком способе охоты как будто снимается полностью или в значительной мере необходимость охотничьего оружия, и контактного, и дистантного (что соответствует состоянию техники тешик-ташца), а в качестве главного оружия выступает сам человеческий коллектив, его согласованное действие, расстановка его членов. А.П. Окладников ссылается на пример такой загонной охоты камчадалов на диких баранов, при незначительной роли в ней охотничьего оружия, хотя, правда, камчадалы в отличие от тешик-ташцев все же имели лук и стрелы". С большой реалистичностью А.П. Окладников рисует условия этой охоты тешикташцев. «Обращенные к Мачаю стены Байсун-Тау везде пересекаются колоссальными щелями саев. Под ногами пешеходов совершенно неожиданно разверзаются грандиозные пропасти, ограниченные с обеих сторон вертикальными или наклонными стенами. Такие стены особенно отчетливо выражены как раз у грота Тешик-Таш, 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э где они непрерывно тянутся на многие сотни метров, образуя непреодолимые даже для горного козла препятствия. Не менее важно наличие здесь многочисленных узких карнизов, которые тянутся на большой высоте над дном ущелья и нередко перекрыты сверху навесами. Такие карнизы и в настоящее время служат полюбленным убежищем для козлов-маркуров. Эти же самые карнизы ‒ излюбленные убежища горных козлов — могли легко стать и западней для козлов в том случае, если охотники, одновременно занимая их противоположные концы, начинали двигаться к середине, а остальные загонщики таким же образом заранее размещались в других пунктах, преграждая козлам путь там, где они могли бы выбраться на свободу. В подобных условиях и при такой организации охотничьего промысла коллективная охота загоном на край пропасти могла быть вполне реальным способом добывания горных козлов даже и при относительно немногочисленном составе охотников, хотя бы и передвигавшихся, благодаря своему еще не совершенному прямохождению, не так быстро и ловко, как современные горцы. Таким, очевидно, мы и должны представлять себе основной способ охоты неандертальцев из грота Тешик-Таш на исконного жителя скал — горного козла»". При всем кажущемся правдоподобии этой гипотезы, она, однако, опровергается зоологическими фактами. Никто из наблюдателей горных козлов не отмечает, чтобы карнизы служили их излюбленным убежищем. Напротив, отмечается, что горные козлы выбирают место для отдыха посередине осыпей, для гарантии от внезапного нападения ирбиса или волка, или в нишах, что их ночные лежки располагаются в непосредственной близости от пастбищ ‒ альпийских склонов и лужаек'~, дневные лежки — в открытых возвышенных местах, откуда далеко видно по сторонам"'. Конечно, козлы посещают и карнизы, но не в качестве убежищ, а в качестве травянистых пастбищ'". Если же козел и попадает на карнизы, спасаясь от преследования, то он выбирает именно такие карнизы, на которых преследователь принужден от него отстать, на которых неандерталец не мог продвигаться: «он уверенно и цепко пробирается по таким едва выступившим горным карнизам, вспугивая их обитателей, скалистых голубей и галок, по которым не пройти ни одному животному, и редко-редко когда у него из-под ног сорвется маленький камешек и 'о Однако суть вопроса состоит в том, как вообще могли тешик-ташцы заставить горных козлов бросаться в пропасть и разбиваться насмерть. Прежде всего, обращает на себя внимание неправомерность аналогии с охотой на диких баранов, если те действительно и бросаются с обрыва: бараны (так же, как лошади, олени, мамонты и другие крупные млекопитающие, на которых, как предполагают, первобытные люди могли подобным образом охотиться) не специализированы на скальном образе жиз- 98 Там же, с. 73 ‒ 74. 9" См.: Цалкин В.И. Там же, с. 69. '® См.: Егоров О.В. Там же, с. 52. 'о' См.: Антипин В.М. К экологии горного козла... С. 62. 'О2 См.: Кашкаров Я.H. )Кивотные Туркестана... С. 381. 'о' Туркин H Â., Сатунин К.А. Там же, с. 647.  301 Глава б. Плотоядение 1О4 См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога...; он же. Экология сибирского горного козла... С. 12 ‒ 13; Северцев H.À. Путешествие по Туркестанскому краю и исследование горной страны Тянь-Ц)аня. СПб., 1873; Северцев H.À. Аркары (горные бараны) // Природа. М., 1873. Кн. 1; Насонов H.Â. Географическое распространение горных баранов Старого Света, Пг., 1923; Цалкин В.И. О вертикальном распространении диких баранов // Бюллетень Московского общества испытателей природы. М., 1945, №! — 2; он же. Горные бараны Европы и Азии. М., 1951. '«' Брэм А. Козлы и бараны (извлечение из «Жизни животных»). СПб., 1905, с. 11 — 12. '««Алфераки С. Там же, с. 9. '«' Головнин Д. Очерки охоты на Памирах// Природа и охота. М., 1901, кн. ЧП, с. 27. '® Туркин H Â., Сатунин К.А. Там же, с. 647. '««Кашкаров 4f.Í. Там же, с. 382. ни. Дикие бараны обитают на пологих горных склонах, равнинах, и, оказавшись на краю обрыва или пропасти, могут погибнуть, не имея ни соответствующих инстинктов, ни морфологической приспособленности для такой ситуации. Часть исследования О.В. Егорова посвящена ценному сравнительно-морфологическому изучению сибирского горного козла и дикого барана архара. Все их морфологические различия, как оказывается, связаны с приспособленностью первого к обитанию в скалах и к спасению от опасности путем прыжков, второго к обитанию на склонах и равнине и спасению от опасности путем бега'~. Это сравнение можно распространить с морфологии и на физиологию, в частности физиологию высшей нервной деятельности. Что означает с физиологической точки зрения неоднократно описанное в зоологической литературе изумительное мастерство горных козлов в прыжках со скал и по скалам? Неисчислимое число поколений горных козлов выработало в борьбе за существование это приспособление к условиям высокогорного скального ландшафта. Прыжки горных козлов, ловкость их передвижения по самым неприступным кручам поражают всех наблюдателей. Еще Брэм, давая красочное описание изумительной меткости и уверенности прыжков козерога по скалам, отмечал, что «играя он носится с утеса на утес и без колебаний бросается вниз со значительной высоту»'". С. Алфераки образно описывал, как буквально проваливается в утесистое ущелье вспугнутое стадо горных козлов: «подъедешь, посмотришь в то место, куда исчезло стадо ‒ и глазам не веришь, что в такую пропасть, где, кроме острых скал ничего не видно, могли прыгнуть живые создания, не разбившись на мелкие части»'««. Д. Головнин неоднократно видел горных козлов «на громадных прыжках с весьма значительной высоты», а также «как эти животные со скоростью обыкновенного карьера неслись как под гору, так и в гору по таким кручам, по которым немыслимо пробраться даже при совместной помощи рук и ног»'". Туркин и Сатунин отмечают, что, хотя бежит горный козел на равном месте не особенно быстро, так что может быть пойман собаками, зато на скалах становится совершенно недоступным: его не задерживают «никакой карниз горный, никакой скат, никакие щели и пропасти»'". По словам Д.Н. Кашкарова, «прямо изумительна сила ног киика. Никакие препятствия не остановят его, когда спасается он от опасности... Прыгает киик бесстрашно, не боясь пропастей и высоты, с которой прыгает»'". В.Н. Шнитников пишет: «Уменье их передвигаться по скалам прямо изу- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии1» мительно и тому, кто не видел этого лично, трудно даже представить ту обстановку, среди которой тэке не только свободно и легко ходит, но и бежит полным аллюром в случае преследования. Также изумительны его прыжки вниз на камни с огромной высоты. И недаром человек, пораженный этими прыжками, при которых козел не только не разбивается там, где разбилось бы всякое другое животное, но не повреждает и своих, казалось бы, хрупких и тонких ног, старается придумать объяснение этому "чуду". Обычно охотники уверяют, будто бы тэке при прыжках с большой высоты не становится на ноги, а падает на рога, которые, как пружина, смягчают удар»'". Последнее, конечно, является легендой. Можно привести множество других ярких описаний необычайной приспособленности к передвижению по скалам и кручам как сибирских горных козлов"', так и родственных им видов'". O.В. Егоров наблюдал прыжки сибирских горных козлов с 10-12-метровой высоты'", а С.А. Северцовым приводится наблюдение одного из работников заповедника Аксу-Джебаглы о падении козла, сбитого другим, с отвесной скалы не менее 33 м высоты (т.е. с высоты 11-этажного дома), козел упал на ноги и убежал'". Во всяком случае, по данным О.В. Егорова, никто из местных охотников или из натуралистов никогда не видел, чтобы козлы разбивались или ломали ноги прыгая вниз со скал, или падая во время драк'". Разные приемы прыжков, спусков и подъемов горных козлов в скалах и щелях в настоящее время засняты на кинопленку (»Звериной тропой») и техника их может бить проанализирована. Как видим, по гипотезе о загонной охоте на горного козла выходит, что тешикташцы использовали не какую-либо его слабую, а его самую сильную биологическую сторону и заставили его делать именно то, что природа отучила его делать. Ведь инстинкт прыгать верно ‒ это в то же время инстинкт не прыгать неверно. Сотни тысяч поколений горных козлов в результате безжалостного естественного отбора выработали отрицательную реакцию, т.е. реакцию торможения, на такие варианта прыжка со скалы, которые могут привести к гибели. Всякая целесообразная реакция организма вырабатывается путем дифференцировки — одновременного торможения нецелесообразных реакций. Вид Сарга sibirica, развиваясь, в отличие от горных баранов, в условиях высокогорного, скального ландшафта, выработал не только инстинкт с изумительной точностью разыгрывать ряд вариантов прыжков, "о Шнитников В.Н. Там же, с. 132 ‒ 133. "' См.: Цалкин В.И. Сибирский горный козел... С. 65; Зверев М.Д. За таками // Боец-охотник. М., 1939, Мо9, с. 27. "2 См.: Динник Н. Кавказский горный козел // Труды С.-Петербургского общества естествоиспытателей. СПб., 1882. Т. XIII. Вып. 1, с. 12; он же. Звери Кавказа // Записки Кавказского отделения Императорского русского географического общества. Кн. XVII. Вып. 1, 2. Тифлис, с. 197. '" См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога.. С. 176; Егоров О.В. Экология сибирского горного козла... С. 49. "4 См.: Северцов С.А. Поездка в заповедник Аксу-Джебаглы // Землеведение. М., 1929. Т. XXXI. Вып. 2 ‒ 3, с. 182. '" См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 176; он же. Экология сибирского горного козла... С. 49.  303 Глава б. Плотоядение "~ Северков Н.А. Путешествие по Туркестанскому краю... '" См.: Головнин Я. Очерки охоты иа Памирах... '1' См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 131, 161 ‒ 162. "9 Там же, с. 147, 325. '2О См.: Брэм А. Там же, с. 6. но одновременно и инстинктивное торможение импульсов к прыжку, не удовлетворяющему условиям этих вариантов (высота, уклон, наличие мелких выступов для амортизации ускорения и т.д.). Эта дифференцировка стала уже физиологическим признаком Сарга sibirica. Яля него неверный, гибельный прыжок просто невозможен это было бы не его «ошибкой», как нам может казаться, а нарушением прочнейшего, наследственно закрепленного инстинкта не прыгать так. Наука о дрессировке животных учит, что никакими средствами нельзя заставить животных делать что-либо, кроме того, что соответствует их собственным инстинктам. Никаким пуганием нельзя заставить горного козла сделать то, что он вообще не может сделать, т.е. выполнить движение, в бесчисленных поколениях заторможенное, запрещенное, отдифференцированное от допустимых, возможных движений. Напротив, горные бараны (как и другие млекопитающие, на которых мог охотиться палеоантроп, не специализированные по прыжкам со скал) не имеют этой наследственной ННстинктивной дифференцировки. На горного же козла данный способ охоты полностью исключается. Гипотеза эта, возможно, восходит к предположению Н.А. Северцова, что находимые часто черепа горных козлов принадлежат самцам, дерущимся и теряющим чуткость во время гона и поэтому при внезапном приближении волков «бросающимся в пропасть с переполоха»'". Но гипотеза эта давно отпала'". В частности, путем изучения роговых чехлов установлено, что большинство этих животных погибло не в период гона, осенью, а во второй половине зимы, в бескормицу, главным образом от хищников'". В гипотезе Н.А. Северцова было, однако, хотя бы то правдоподобие, что волки представляют собою реальную угрозу для козлов и последние как бы оказываются, таким образом, перед выбором между двумя смертельными опасностями: погибнуть от волчьих зубов или ринуться в пропасть. Но тешик-ташцы, как выше показано, вовсе не представляли такой реальной смертельной опасности для горных козлов при близком соприкосновении. Если, допустим, тешик-ташцы и имели какое-нибудь деревянное оружие (дубина, дротик), то и горный козел не был безоружен: его массивные рога с поперечными валиками, при силе его разбега серьезное оружие для встречного боя. Яаже волка горный козел отбрасывает в сторону сильным ударом рогов, и киргизские охотники утверждают, что одиночный волк не в состоянии справиться с крупным козлом; Егоров ссылается на то, что при съемках кинофильма «Звериной тропой» козерог средних лет избивал в вольере чуть ли не до смерти сразу несколько волков'". Горные козлы такие мастера боя между собой, что в древнем Риме это было одним из самых захватывающих цирковых зрелищ'". Человека взрослый козерог шутя сбивает с ног и отбрасывает; несомненно, это может быть 
3О4 Поршнев Б. Ф. а О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» распространено и на неандертальца. Следует подчеркнуть, что кости и рога горных козлов грота Тешик-Таш принадлежат в большинстве не молодым, а взрослым, крупным особям самцам и самкам"'. Таким образом, никакая реальная опасность не принуждала горного козла к биологически бессмысленному акту самоубийства (даже если б он мог его совершить), вместо того, чтобы обратить свое естественное, орудие защиты против тешик-ташцев, принять бой с полными шансами на успех и прорваться сквозь цепь загонщиков. Остаются чисто психологические аргументы: что тешик-ташцы «пугали» козерогов так или иначе, хотя бы за этим «пуганием» и не крылось достаточно реальной угрозы. Но несомненно, что козлы очень скоро научились бы не обращать внимания на сигналы, условные раздражители, не подкрепляемые безусловными. Сибирский горный козел вовсе не отличается бессмысленной пугливостью. Он тонко дифференцирует свою биотическую среду. Недаром так часто отмечались в литературе его «понятливость», «смышленность» и «ум»'". Отдыхающие или пасущиеся козлы спокойно дают садиться на себя клушицам'" и альпийским галкам"4, не реагируя на их характерный крик и предоставляя им вылавливать в своей шерсти паразитов. На свист сурков, уларов (горных индеек) и кекликов (горных куропаток) козероги, напротив, реагируют тревогой или бегством, так как он служит всегда сигналом приближения опасности ‒ хищника или охотника с собакой'". Горные козлы не пугаются встречи со стадом диких баранов-архаров или косуль, напротив, нередко, пасутся вместе с ними (как и с домашним скотом), а преследуемое охотниками стадо горных козлов даже успокаивается, повстречавшись с пасущимся стадом архаров, служащий для них как бы сигналом безопасности, и соединяется с ним'". В отношении человека горные козлу проявляют весьма различную степень пугливости, в зависимости от того, насколько их в данной местности преследуют: где их мало беспокоят, они подпускают к себе человека совсем близко, иногда даже до 20 метров, так что можно наблюдать их игры; подчас пере~ут тропу в нескольких шагах от всадников; подчас не поднимутся с лежки даже слыша в непосредственной близости голоса и выстрелы'". Горные козлы не боятся мальчиков-пастухов, подпуская их '2' См.: Громова В.И. Там же, с. 91. '~2 См.: Брэм А. Там же, с. 4, l3; блинник Н. Кавказский горный козел... С. l3; Яорогостайский В. Там же, с. 40 ‒ 41. '2' См.: Шульпин Л.А. Материалы по млекопитающим и гадам Таласского Алатау // Известия АН Казахской ССР Серия зоологии. Алма-Ата, 1948, №51, вып. 7; Шнаревич И.Д. Материалы по биологии горного козла... '2~ См.: Антипин В.М. Там же, с. 62. '2~ См.: Туркин Н.В., Сатунин К.А. Там же, с. 652 ‒ 653; Шнаревич ИЯ. Материалы по биологии горного козла // Труды Алма-атинского зоопарка. Вып. 1, Алма-Ата, ! 948, с. 92; Кашкаров Я.Н. Там же, с. 382; Егоров О.В. Там же, с. 354. '26 См.: Шнаревич И.Д. Там же, с. 92. '2' См.: КашкаровЯ.Н. Там же, с. 382; Шнитников В.Н. Животный мир Яжетысу... С. l34; Дорогостайский В. Там же, с. 89; Егоров О.В. Там же, с. 353; Яалкин В.И. Горные бараны Европы и Азии... С. 72; Мекленбурцев P.Â. К экологии сибирского горного козла на Памире // Зоологический журнал. М., 1949. Т. XXVIII. Вып. 5, с. 483.  305 Глава б. Плотоядение '28 Туркин Н.В., Сатунин К.А. Там же, с. 653 ‒ 654. '~» См.: Брам А. Там же, с. 16; блинник Н. Там же, с. 14. 'зо Егоров О.В. Гам же, с. 176; он же. Экология сибирского горного козла... С. 49. '" Зверев МЯ. Там же, с. 27. близко и пасясь при них с домашним скотом, но стоит появиться взрослому человеку на расстоянии выстрела, как они убегают в скалы'". Все это свидетельствует о том, что горным козлам вовсе не присущ какой-либо исконный, издревле прирожденный страх перед человеком, что человека они отлично дифференцируют от других животных и боятся лишь в меру реальной опасности, исходящей от него. В неволе сибирские козероги хорошо приручаются к человеку'". Таким образом, психологический фактор в гипотезе о вагонной охоте тешик-ташцев на горных козлов придется тоже отвергнуть. В заключение приведем два факта из практики современной загонной охоты на горных козлов. Они в известной мере послужат опытной проверкой наших теоретических выводов, тем более что тут дело идет о загонщиках, вооруженных ружьями, следовательно, представляющих для горных козлов неизмеримо большую опасность, чем тешик-ташцы. «На хребте Терскей Алатау ‒ рассказывает О.В. Егоров — нам с киргизским охотником удалось загнать стадо из 14 козлов в довольно узкий каньон, обрывавшийся отвесной скалой метров 18 высоты. При нашем приближении звери беспорядочно суетились на краю обрыва, но ни один из них не рискнул прыгнуть вниз. Когда до козлов осталось не более 70-80 метров, старая самка бросилась нам навстречу, и все стадо пробежало между мной и киргизом...»'". Как видим, даже 18-метровый отвес смутил козлов больше, чем встречное движение на загонщиков. Другой рассказ принадлежит М. Звереву: большая группа загонщиков должна была выстрелами выгнать горных козлов на спрятавшихся в засаде охотников; загонщики обнаружили стадо в 80 голов, грянул выстрел, крупный самец рухнул на камни, но стадо не побежало козлы сгрудились s кучу и озирались, выясняя, откуда исходит главная опасность. Очевидно, заметив охотников в засаде, «животные рванулись и понеслись прямо на загонщиков, которые вскочили на ноги и выстрелами пытались повернуть козлов назад на охотников. Но не тут то было. С бешеной быстротой стадо пронеслось мимо, в нескольких десятках шагов от загонщиков, и скрылось за уступом скалы»"'. Эти два примера из современных попыток вагонной охоты на горных козлов, при наличии огнестрельного оружия, наглядно иллюстрируют неосновательность гипотезы о паническом ужасе горных козлов перед тешик-ташцами, заставлявшем их бросаться в пропасть. Охотничий коллектив тешик-ташцев K тому же не мог быть, конечно, достаточно многочисленным для блокирования всех путей бегущего стада. И, наконец, представим себе, что козел все-таки упал в пропасть с большой высоты. Альпинисты знают, что безнадежно искать труп человека, упавшего вниз на несколько сот метров при крутизне стены более 75 градусов: тело, ударяясь об уступы, в процессе падения разбивается на мельчайшие клочки. Тешик-ташцы не нашли бы ничего от своего козла. Если же козел падал при отвесной крутизне, то сверху 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» определить точно направление его падения или затем обнаружить его останки на огромном пространстве, среди камней, скал, кустарников, было бы тоже более чем затруднительно, ‒ разве что по полету хищных птиц, спускающихся на труп. Итак, приведенные аргументы исключают гипотезу о применении тешик-ташцами загонной охоты на горных козлов, виду специальной приспособленности последних к скальному образу жизни. Нет необходимости столь же подробно рассматривать все другие гипотезы. А.П. Окладников допускает, хотя и «при весьма малой вероятности», что тешикташцами вполне мог применяться тот способ охоты на горных козлов, который, по словам киргизских охотников, применяет медведь: он якобы скатывает на них огромные камни'". Эта легенда, почерпнутая у Я.Н. Кашкарова'", легко опровергается, если опять-таки учесть экологические особенности сибирского козерога. Он великолепно приспособлен не только к скалам, но и к каменным осыпям'". При передвижении по каменным осыпям козлу случается потревожить камень, вызвать камнепад, ‒ для стада сибирских козерогов падающий камень это обычная, а не экстраординарная опасность. Ни медведь, ни тешик-ташец не могли бы застать врасплох козлов, спустив на них сверху камень, ибо они чутко реагируют на всякий камнепад. Да и немыслимо прицельно направить катящийся и подпрыгивающий тяжелый камень именно на определенного козла внизу. В силу экологических особенностей горного козла отпадает также всякая мысль об охоте на него с помощью ловчих ям на тропах, так как вырыть их в каменном грунте тешик-ташец, конечно, не мог, или с помощью тех или иных деревянных ловушек, так как последние применимы только в лесу, а горные козлы обитают выше древесно-кустарниковой растительности и посещают зону хвойного леса лишь спорадически, редко, почти исключительно в зимних условиях'". Путем исключения мы подходим к единственной гипотезе о способе охоты тешикташцев на горных козлов, в которой есть хоть малое правдоподобие. Это ‒ применение петель, расставленных на тропах козлов. Характерно, что и ирбис (Fe!is irbis) обычно подкарауливает горных козлов на тропах, по которым они передвигаются'". На Алтае местные жители ставят современные ловушки для горных козлов (только для молодых) на их тропинках'". Расстановка петель для козлов на их тропах 'З2 См.: Окладников А.П. Там же, с. 73. 'зз См.: Кашкаров Я.Н. Там же, с. 395. 'з4 См.: Антииин В.М. К экологии горного козла... С. 61 ‒ 62; Шнитников В.Н. Там же, с. 132— 133; Головнин Д. Там же, с. 27. '" См. Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 70 ‒ 90 абалкин В.И. Сибирский горный козел... С. 61 — 62; Антииин В.M. Там же, с. 62; Северцов С.А. Там же, с. 177 — 186; Левиев П. Охотничьи и промысловые звери и птицы... С. 126; Шнитников В.Н. Там же, с. 130; Кашкаров Л'.К. Там же, с. 381. 'З6 См.: Шнаревич Н.Д. Там же, с. 93. '" См.: Туркин Н.В., Сагпунин К.А. Звери России. ТЛЧ. Вып. Чц. Полорогие жвачные // Природа и охота. М., 1902. Кн. XII, с. 534.  307 Глава 6. Плотояденае 'зз См.: Егоров О.В. Гам же, с. 362. "9 См.: Белоусов В. Медведи, беркуты и волки в западных Саянах (Из работ биостанции Кара-Кем) // Охотник Сибири. Новосибирск, ! 934, №5-6, с. 23. '4" CM: Дорогостайский В. Там же, с. 42. практикуется и в наши дни, однако мало и считается приемом не добычливым'". Он требует ландшафта тоже не типичного для горных козлов, так как петли должны прикрепляться к деревьям, хотя бы стоящим редко, как бывает на верхней границе зоны арчевника. Но что делает более чем сомнительной возможность применения петель тешик-ташцами, это необходимая большая прочность и длина веревки. Горный козел очень силен, петля для него требуется такая же, как на медведя, т.е. из очень крепкой веревки или из проволоки'". Так, в Северо-Западной Монголии буряты, среди прочих способов охоты, ставят на козлов петли из проволоки, пользуясь для расположения этих проволочных петель тропинками, проложенными самими козлами'~. Мог ли тешик-ташец, Hà ero мустьерском техническом уровне, делать (из растительного волокна или из кожи) петли настолько же прочные, как проволочные, чтобы козел не мог их разорвать, к тому же достаточно длинные? Ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Никакие данные истории материальной культуры не говорят в пользу такого допущения. Таким образом, обзор всех гипотез о способах охоты тешик-ташца на горного козла приводит нас к выводу, что никакой вид охоты, по-видимому, не мог тут систематически практиковаться. Но раз исключается систематическая охота тешик-ташского палеоантропа на горных козлов, то остается только два пути для истолкования костных скоплений в гроте Тешик-Таш. Можно предположить, что пребывание неандертальцев в горах Байсун-Тау было кратковременным и случайным. В таком случае и самые примитивные приемы охоты могли оказаться успешными, поскольку горные козлы, никогда не видевшие такого существа, может быть, и подпускали ero вплотную. Некоторое время он мог убивать этих не пуганых животных запросто, а затем должен был покинуть горный ландшафт Байсун-Тау и опуститься к обычный условиям своего обитания. Такое предположение вполне допустимо, и даже наличие в гроте Тешик-Таш не одного, а пяти культурных прослоек, не исключает его полностью, ибо можно представить себе и пятикратное кратковременное проникновение группы неандертальцев в высокогорный район. В таком случае Тешик-Таш представляет собою памятник случайного характера. На основании его нельзя будет делать никаких обобщений о постоянном способе питания даже данной группы неандертальцев. Но можно пойти по другому пути и допустить, что этот памятник отражает более или менее длительный, устойчивый, постоянный образ жизни тешик-ташцев. В пользу этого пути говорит и обнаружение Г.В. Парфеновым и А.П. Окладниковым нескольких других мустьерских памятников в Байсунском районе. Попробуем избрать этот путь, более заманчивый для науки, ибо ей нечего делать со случайностями. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) а Бесспорно, что кости горного козла в гроте Тешик-Таш, носящие следи расчленения каменными орудиями и соскабливания мяса, раздробленные для добывания костного мозга"', свидетельствуют о питании тешик-ташцев мясом и мозгом горных козлов. Охота же тешик-ташцев на горных козлов оказывается исключенной. Следовательно, остается принять мысль, что тешик-ташский палеоантроп не сам убивал этих горных козлов. Лишь субъективная психология охотника мешает заметить, что в природе смерть животных подчинена определенным статистическим закономерностям'". Количество смертей, независимо от того, есть налицо охотники или их нет, в конечном счете, при больших числах и сроках, равно количеству рождений. Если тешик-ташский человек и не убивал горных козлов, их все равно умирало в среднем столько, сколько рождалось. Какие же факторы смерти горных козлов мог использовать тешик-ташский палеоантроп? В литературе отмечены случаи гибели горных козлов от снежных обвалов и лавин'4', от снежных буранов. Чтобы не быть погребенными под снегом, козлы ищут спасения от бурана в хвойном лесу'4' и (может быть также от лавин) в тех же пещерах и нишах, где они в других случаях укрываются от зноя и насекомых'4'. Но какой-то процент поголовья горных козлов ежегодно неизбежно гибнет под снегом, и тешик-ташцы могли научиться находить при таянии их хорошо сохранившиеся замороженные туши. Может быть, даже и в сам грот Тешик-Таш неандертальцев первоначально привлекла находка таких туш козлов, отрезанных снежной лавиной, которая засыпала вход. Но все же эта гипотеза не может нас удовлетворить, прежде всего, потому, что она ограничивает время употребления тешик-ташцем мясной пищи только сезоном таяния снегов, оставляя в тумане картину питания тешик-ташца во все остальное время года. Нет ли другого источника смерти горных козлов, который действовал бы круглый год и мог обеспечивать тешик-ташцев мясом? Таким источником могла являться деятельность хищников. В приведенном выше списке фауны из грота Тешик-Таш мы находим указания на кости трех крупных хищников: бурого медведя, гиены и леопарда. Медведя и гиену мы должны будем исключить, так как охота на горных козлов, в частности взрослых, для них не характерна. Правда, в отношении медведя данные литературы несколько разноречивы. Большинство авторов указывает на способность медведей убивать горных козлов и диких (как и домашних) баранов'4', '4' См.: Окладников А.П. Там же, с. 65. '42 См. Туркин H.В. Общий статистический обзор охотничьих и промысловых зверей России // Туркин H.Â., Сатунин К.А. Звери России. Т. 1. М., 1902; Северчов С.А. Хищник и его жертва... 4З См.: Егоров О.В. Там же, с. 174 '4~ См.: Шнитников В.Н. Там же. '~~ См.: Цалкин В.И. Там же, с. 71. '4~ См.: Туркин Н.В., Сатунин К.А. Там же, с. 670; Левиев П. Там же, с. 130; Шнитников В.H. Там же, с. 76; Кашкаров Д.К. Там же, с. 395.  309 Глава 6. Плотоядение '" См.: Белоусов В. Там же. ~" См.: Данник Н. Звери Кавказа... С. 376. '® См.: Егоров О.В. Там же, с. 167; Егоров О.В. Экология сибирского горного козла... С. 46. "О Охотники и натуралисты называют то леопардов, то ирбисов «барсом», что вносит в литературу путаницу; поэтому ниже мы избегаем термина «барс» ° '5' См.: Билькввич С. Леопард и охота на него в Закаспийском крае // Туркестанский охотник. Ташкент, 1924, №5 ‒ 6, с. 7; Огнев С.И. Звери СССР и прилежащих стран (Звери Восточной Европы и Северной Азии). Т. 111. М. — Л., 1935, с. 255. "~ См.: Сатунин К.А. Млекопитающие Кавказского края. Т. l. // Записки Кавказского музея. Серия А, Тифлис, 1915, №1, с. 339; Насимович А. Барс на Кавказе // Природа и социалистическое хозяйство. Сб. VII, ч. 11. М., 1941, с. 263. '53 См.: Динник Ц. Там же, с. 529 ‒ 530. 'м См.: Чернышев В.И. Распространение тигра, леопарда и ирбиса в Таджикистане // Сообщения Таджикского филиала АН СССР Вып. XXV, Сталинабад [Душанбе], 1950, с. 22 ‒ 23; Богданов О. П. К нахождению леопарда в Узбекистане // Известия АН Узбекской ССР №1. Ташкент, 1952, с. 83. '" Флеров К.К. Хищные звери (Fissipedia) Таджикистана // Виноградов Б.С., Павловский Е.Н., Флеров К.К. Звери Таджикистана, их жизнь и значение для человека. АН СССР Труды Таджикистанской базы. Т. 1. Зоология и паразитология. М. ‒ Л., 1935, с. 188; Флеров К.К, Громов И.М. Экологический очерк млекопитающих долины Нижнего Вахша // Материалы по паразитологии и фауне Южного Таджикистана. Труды Таджикской комплексной экспедиции. Вып. Х., М. — Л., 1935; Огнев С.И. Там же, с. 255. а некоторые относят медведя даже к числу главных истребителей горных козлов и других копытных'". Напротив, Н.Я. Яинник отмечает, что на Кавказе медведи не нападают на диких копытных, и серны даже пасутся с медведями рядом'". О.В. Егоров на Западном Памире, при большой численности там медведей, совершенно не обнаружил в их помете остатков козлов и архаров'". Так или иначе, во всяком случае, горные козлы отнюдь не составляют главной пищи медведя или главного объекта его охоты, являясь лишь ero спорадической жертвой. Иное дело ‒ леопард (пантера). Как и похожий на него, но все же иной и меньший вид кошек, ирбис, или снежный леопард'", леопард в ряде областей является животным исключительно высокогорным в Манчжурии, в Средней Азии, где он держится в области альпийских лугов и арчевников, и только зимой спускается ниже"'. На Кавказе, где область вертикального распространения леопардов велика, они все же отдают предпочтение горным альпийским лугам до самых глетчеров и вечных снегов, т.е. верхнему поясу альпийской зоны, скалам с пещерами и кручами'"; «часто пантеры живут в безлесных или почти безлесных скалистых горах и ущельях, где на склонах растут только отдельные стоящие в расстоянии нескольких десятков сажен друг от друга арчевые деревья, а в ущельях попадаются заросли кустарников»'". Это описание, хотя относящееся к Кавказу, словно списано о тех мест Байсан-Тау, где находится грот Тешик-Таш. Леопард в тех местах сейчас не встречается, его заменил там ирбис, но леопард зарегистрирован недалеко: на территории Узбекистана у Ит-Булака и в предгорьях Баба-тага, а на территории Таджикистана вплоть до Гиссарской долины "4; он обитает на ряде горних хребтов Таджикистана, той же ПамироАлайской системы, в таких же горных скалистых местностях'". 
Поршнев Б. Ф. «Î начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Леопард, как и ирбис, охотится преимущественно на крупных копытных (хотя может очень ловко добывать сурков и других грызунов, а также птиц ‒ уларов и др.). Из всей добычи леопард более всего предпочитает коз и горных козлов. И леопард, и ирбис великолепно приспособлены к охоте на горных козлов и являются их главными природными антагонистами, распространяясь всюду, где есть горные козлы. Яаже в зоне, где типичны горные бараны, ирбисы характеризуются как «охотящиеся за пасущимися тэками»'". другие враги горных козлов, например волки, ограничены в своих возможностях — от преследования стаи волков козлы могут спастись, уйдя в скалы, где волки теряют свои преимущества. Поэтому волкам удается добывать козлов лишь позднеи осенью и зимои, когда те спускаются на склоны, удаленные от выходов скал, в остальное же время года волкам в горах приходится пробавляться сурками'". Напротив, леопард и ирбис сами лазают и прыгают по скалам не хуже горных козлов даже в наиболее труднодоступных участках высокогорья, а также на осыпях, на ледниках и на снегу'". Охотясь на горных козлов, пишет Байков, леопарды «проявляют свою удивительную способность преодолевать препятствия в виде горных ущелий и пропастей, шириною до 8 метров. Это препятствие барс (леопард) перепрыгивает легко, без разбега, только одним могучим толчком своих упругих мускулов. По отвесным утесам, держась за малейшие выступы камня когтями, он подвигается снизу вверх короткими скачками... Бег его чрезвычайно быстр, накоротке он легко догоняет любую собаку, козулю, горала и кабаргу [которые бегают быстрее горного козла. — Б.П.)... В траве или в снегу не глубже 70 см он ползет и извивается, как змея, так что наблюдателю, стоящему на одной уровне с ним, заметить его движения невозможно. Затаивается он до того крепко и неподвижно, что можно пройти мимо него в трех шагах, и не заметить его»'". И леопард, и ирбис, при некоторых кратковременных сезонных колебаниях'", все же охотятся на козлов круглый год. В этой охоте они имеют, между прочим, и то преимущество перед козлами, которого нет у человека, что обладают превосходным ночным зрением, служащим для подкрадывания и нападения ночью, тогда как козлы, хотя могут видеть и подчас передвигаются и пасутся ночью, все же более приспособлены к светлому времени суток'". Леопард не хуже, чем горные козлы, может долгое время обходиться без питья; охота на пантер, сообщает Нейман, труднее, чем на тигров, так как пантеры меньше пьют и не так связаны с водопоями'". '56 Щнитников В.Н. Там же, с. 165. "т См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 147 ‒ 158; Яалкин В.И. Там же, с. 67; Мекленбурцев P.Â. Там же. '" См.: Егоров O.Â. Там же, с. 143; Мекленбурцев P.Â. Там же; Яинник Н. Там же, с. 529. "~ Байков Н.А. Охота на барса в Маньчжурии // Охотник. Вятка, 1927, №7, с. 15 ‒ 16. '~ См.: Спангенберг Е.П., Судиловская А.M. Ирбисы а Киргизском Ала-Тау//Природа. M., 1954, Хе9, с. 122. '6' См.: Егоров О.В. Там же, с. 53. 'б' Brehm А.Е. Die Saugetiere. Bearbeitet von Carl W. Neuman (Brehms Tierleben, Jubilaums-Ausgabe, Bd. П). Leipzig, 1928, S. 275. 
Глава б. Плотоядение Сообщение g.Í. Кашкарова, будто «барсы всегда следуют за кииками, словно пастухи», основанное на единичное факте'", не подтверждается. Леопард и ирбис подкарауливают козлов на их тропах, спрятавшись за скалой, распластавшись на высокой скале или на нижней ветви дерева, или подкрадываются к ним из-за скал, камней, кустарников, в густой траве, когда те пасутся или отдыхают"4. Одним или несколькими стремительными прыжками они обычно легко настигают наиболее близкое животное из не успевшего набрать скорость стада, ‒ преимущество начальной скорости здесь неизменно на стороне хищника'". Ялика каждого прыжка, по крайней мере, в два-три раза превосходит длину самого хищника, т.е. равняется нескольким метрам, ирбис по некоторым сведениям может сделать прыжок со скалы на скалу длиною в 15 м'««, а леопард — в 18 м'". Напором прыжка, когтями и клыками хищник мгновенно валит и убивает жертву, даже самого крупного горного козла. При нападении совсем близком леопард всегда вздымается на дыбы. Надо помнить большие размеры леопарда, не уступающие иногда, по словам Яинника'", размерам хорошего тигра'". Кроме того, из всех кошек, кроме гепарда и рыси, только леопард может гнать добычу; свой достаточно быстрый бег он ускоряет сильными прыжками, что дает ему возможность и в преследовании одерживать верх даже над самыми быстрыми из копытных, не говоря о горных козлах'". Умерщвляют леопарды добычу, как и большинство кошек, прокусывая ей шейные позвонки, затылок или горло! 71 Таким образом, леопарды представляют собою совершеннейшее созданное природой орудие охоты, ‒ в частности, на горных козлов. Зоологи единодушно признают, что, уступая тигру или льву по отдельным качествам, леопард по комплексу охотничьих качеств, по изумительной приспособленности к разнообразным условиям и требованиям охоты, является самым эффективным из хищников («совершеннейший хищник мира»)'т2. Не мог ли тешик-ташский палеоантроп использовать это? К числу черт, отличающих леопарда от ирбиса, относится более ярко выраженный инстинкт не довольствоваться одной избранной жертвой, а убивать как можно больше животных. Этот своеобразный инстинкт, эту «кровожадность» леопардов отмечали почти все авторы, писавшие о них со времен древности до наших дней. Брэм сообщал, что в Африке, «если стада находятся в загороди, то леопард, при '»' См.: Кашкаров Д.К. Там же, с. 383, 393. '~4 CM. Егоров О.В. Там же, с. 144; Шнаревич ИД. Там же, с. 93; Огнев С.И. Звери СССР и прилежащих стран... С. 256; Кашкаров Д.К. Там же, с. 393; Байков H.À. Там же, с.15. '6' См.: Егоров О.В. Там же, с. 144 ‒ 154. '~ См.: Огнев С.И. Там же, с. 270. '«7 См.: Бобринский H.À. дикие кошки СССР М., 1932. с. 32. '~~ См.: Динник Н. Там же, с. 524. '«» В.И. Громова отмечает «значительные размеры» леопарда из грота Тешик-Таш (См.: Громова В.И. Там же, с. 95). 1~0 См.: Огнев С.И. Там же, с. 256. '7' См.: Байков H.А. Там же. "2 Билькевич С. Там же. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» случае, устраивает настоящую бойню и в одну ночь умерщвляет дюжину и более овец»'". Характерно, что немецкий зоолог Нейман, выпуская в 1928 г. свою переработку «Жизни животных» Брэма, освобожденную от всех недостоверных и преувеличенных сведений, в этом месте сделал поправку в сторону значительного увеличения: «Некоторые леопарды в одну ночь убивают 30 ‒ 40 овец»'". По словам В. Лункевича, «их точно что-то подмывает придушить побольше животных, учинить кровавую бойню; а там уж, выбравши добычу покрупнее, уйти обратно в лес»'". Эта «кровожадность» означает, что действие инстинкта убийства у леопарда не ограничено ничем, кроме внешних обстоятельств, — наличия и достижимости жертв: раз жертвы оказались в загоне, инстинкт действует с неумолимым автоматизмом, пока налицо жертвы или пока не иссякли силы хищника. Точно так же и в природных условиях, по словам Сатунина, «при случае он убивает животных гораздо больше, чем сможет съесть»'". Словом, практически он убивает столько, сколько может убить, вне прямой связи с утолением голода. Это своеобразное обособление одного инстинкта, подготовлявшего условия для действия другого (в данном случав охотничьего от пищевого), вообще подчас наблюдается у разных животных, но обычно как временное явление «застойности» первого инстинкта, как преходящее отклонение от нормы. Но у леопарда это явление биологически закрепилось и стало постоянным видовым признаком. Оно играет, видимо, в его биологии адаптивную роль. Какую именно? Тигр, убив какое-либо животное и поглотив за один-два приема большое количество мяса, спит затем несколько суток'"'. Он возвращается к остаткам своей трапезы самое большее на второй день, и больше уже к ней не приходит'". Однако, замечает К.А. Сатунин, даже и на второй день от нее навряд ли что-нибудь остается ввиду обилия шакалов и других мелких хищников, «Прожорливость» тигра и является приспособлением к этому последнему обстоятельству: иначе ему очень мало доставалось бы от охотничьей добычи. Леопард же приспособился к тому же обстоятельству иным, более расточительным образом: своей «кровожадностью». Ни тигр, ни леопард отнюдь не испытывают отвращения к падали'", но оба по-разному приспособились к тому, чтобы по мере возможности не вести войны за плоды своей охоты с претендующими на них другими плотоядными. У ирбиса второе приспособление, по-видимому, сла- "з [БрэмА,] Иллюстрированное издание «Жизни животных» А.Э. Брэма. Т. l. Млекопитающие. СПб., 1893, с. 486. 4 Brehm А.Е. Ibid, S. 272. '7' Лункевич В. Четвероногие и пернатые хищники. Л, 1927, с. 28. "~ Цит. по: Кашкаров Д,К. Там же, с. 394. '77 См.: Капланов Л.Г. Тигр, изюбрь, лось // Материалы к познанию фауны и флоры СССР Московское общество испытателей природы. Новая серия, отделение зоологическое. Вып. 14 (29}. М., 1948, с. 28; Сатунин К.А. Там же, с. 320. '78 Флеров К.К. Там же, с. 183; Флеров К.К, Громов М. Экологический очерк млекопитающих... С. 804; Сатуни,н К.А. Там же, с. 320. "~ Needham F.Ì. Tyger cating carrion // Journal of ВотЬеу Society of Natural History. Vol. 50, Bombey, 1951, р. 389 ‒ 390.  313 Глава б. Плотоядение 1~0 Бц,йков H.A. Там же '8' См.: Билькевич С. Там же. '~~ [Брэм А.] Там же, с. 489. 'аз См.: Егоров О.В. Там же, с. 149 ‒ 150; Егоров О.В. Экология сибирского горного козла... С 46. '~~ См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога... '~5 Туркин Н.В., Сатунин К.А. Там же, с. 650. '86 CM.: Громова В.И. Там же, с. 91. бее выражено, ибо, как правило, он не обитает совместно с хищниками-паразитами. Очень голодный леопард ведет себя, по-видимому, так же, как и тигр; в отдельных случаях «прожорливость его изумительна: он зараз поедает целую козулю»'®'. Но гораздо характернее для леопарда избыточная добыча, от которой сам он потребляет лишь малую часть. Леопард, как и тигр, по-видимому, обычно не возвращается более чем дважды к останкам своей добычи. Но, в отличие от тигра, он охотится почти ежедневно. Так, в сильно снежную зиму 1921г. один леопард, поселившийся в 15 верстах от Полторацка, ежедневно таскал баранов в этом районе, пока не был убит'". Свою добычу леопард не доедает и бросает, если только он не затащил ее к своему гнезду для потомства или же не спрятал на дерево, в развилину ветвей. Как правило, он на другой день или через день начинает новую охоту, с тем, чтобы снова убить и даже не одно животное, а по возможности несколько, полакомившись от них иногда лишь кровью из перекушенного горла. Об одном леопарде в Индии Брэм писал: «повидимому, он умерщвлял иногда из одной только страсти к убийству, так как много раз находили его жертвы совершенно нетронутыми, кроме перекушенного горла»'". Итак, от охоты леопарда, промышляющего в данном районе, остается весьма значительное количество не потребленного им мяса. Эта черта леопарда очень существенна для ответа на интересующий нас вопрос. Яаже охота ирбиса на горных козлов оставляет заметный избыток мяса. О.В. Егоров по характеру повреждений на черепах козлов и местонахождению черепов определяет, что иногда остатки трапезы ирбиса доедались волками'". Наличие грифов и сипов, а также сравнительная многочисленность воронов, постоянно присутствующих в районах, богатых горными козлами, свидетельствуют о наличии там значительного количества крупной падали. Некоторые авторы напрасно заключают, что такое обилие падали доказывает смертельные схватки между самцами горных козлов, ‒ обилие падали, несомненно, продукт деятельности ирбисов. Преобладание же самок весною в стадах горных козлов объясняется, видимо, не взаимным истреблением самцов, как предположил В.В. Дмитриев, а тем, что взрослые самцы, обремененные при беге тяжелыми рогами, в зимних условиях легче становятся добычей волков при преследовании'". Но в охотничьей добыче ирбисов должны преобладать самки: отмечено, что самки горных козлов вообще несколько менее осторожны, чем самцы, чаще попадают под пули охотников'", а, следовательно, и под когти ирбисов. Поскольку последнее относится в равной мере и к леопардам, важно напомнить, что в гроте Тешик-Таш большая часть костей сибирского горного козла принадлежит самкам~вб 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Количественно же охота леопарда оставляет неизмеримо больший остаток мяса, чем охота ирбиса. Яаже если предположить, что он убивает только по одному животному в день, т.е. от каждого убитого животного удовлетворяет голод, то остаток этот выразится в нескольких десятках килограммов в сутки. Суточный рацион леопарда по Брэму 1 ‒ 1,5 кг, по данным Московского зоопарка 1,5 — 2,5 кг мяса; вес же чистого мяса взрослого козла от 25 до 60 и даже до 75 кг, при живом весе до 90 — 100 кг'". Конечно, если леопард давно не ел, он может съесть за раз, как и тигр, 10 и более кг мяса. В другом случае добычей его может послужить не взрослый козел, а ягненок, которого он съест целиком. Но в среднем в оптимальных условиях вес мяса каждого забитого им животного в 10 — 20 раз превосходит вес съеденного им мяса. Взрослый тигр, по Л. Капланову, в условиях заповедника пожирает в год около 30 крупных зверей по 100 кг, т.е. около 3000 кг живого веса, или соответствующее количество других животных'". Пропорционально леопард пожирал бы в год козлов на 1500 кг живого веса, т.е. тоже около 30 штук. В действительности же, забивая в среднем одну штуку в день, он тем самым забивает в год 15000 кг, а если принять за среднее 2 ‒ 8 штуки в день, то 30 — 45 тыс. кг живого мяса, пожирая из них лишь 1500 кг. Эта огромная истребительная деятельность леопарда делает его еще и в наши дни важным фактором, регулирующим поголовье копытных'". Но ввиду одновременного истребления копытных охотниками, эпизоотиями и т.д. леопарды в наши дни принуждены расселяться крайне редко, занимая каждый охотничью территорию в несколько десятков и даже сотен кв. км, постоянно бродя по которой они и совершают свои опустошения, уравновешиваемые естественным приростом поголовья'~. Однако для ответа на поставленный вопрос надо представить себе момент, когда никто не истребляет козлов, кроме леопардов, когда козлы максимально плотно населяют данный альпийский район, т.е. местность достаточно изобилует козлами, стада обильны и охота легка. Мы поступим законно, если предположим именно такую ситуацию. Как мы знаем, количественное соотношение особей двух видов, одного травоядного, а другого питающегося им хищного, периодически изменяется в форме флюктуации. длительность каждого периода определяется, конечно, сроком жизни не одного поколения, а многих. Очевидно, именно в той части периода, когда количество особей горных козлов было избыточным, т.е. когда охота леопардов была особенно легкой и добычливой, могло осуществиться внедрение в сложившийся биоценоз нового претендента на заготовляемые леопардами запасы козлиного мяса ‒ тешик-ташцев. '~~ См.: Актипин В.М. Там же, с. 61; Калкин В.И. Там же, с. 90; Егоров О.В. Там же, с. 370 ‒ 371. 18~ См.: Капланов Л.Г. Там же, с. 34. "9 См.: Насимович А. Там же, с. 264. '~ См.: Билькевич С. Там же; Бобринский Н.А. Там же, с. 31.  315 !лава 6. Плотоядение '9' См.: Флеров К.К, Громов И.М. Там же., с. 293. '~ Динник Н. Там же, с. 524. '9~ См.: Динник H. Там же, с. 407 ‒ 408; Сатунин К.А. Там же, с. 298; Огнев С.И. Звери Восточной Европы и Северной Азии. Т. П. М. ‒ Л., 1931, с. 422 — 423; Флеров К.К. Там же, с. 163 — 164; Флеров К.К, Громов И.М. Там же, с. 299. '~ См.: Громова В.И. Там же, с. 95. В самом деле, именно в этой части периода должно было появиться отставание численности разных нахлебников-плотоядных от возросших возможностей находок падали. Если в районе охоты каждого леопарда оставалось раньше, допустим, в сутки 50 кг непотребленного им мяса, то это обеспечивало регулярным достаточным питанием 10 ‒ 12 гиен (суточный рацион одной гиены при регулярной питании 2 — 3 кг) и 20 — 25 грифов и силов (суточный рацион каждого из них — 600 — 700 гр.), да еще некоторого числа врановых. Если же количество мяса, остающегося в районе охоты каждого леопарда, возросло, допустим, до 100 кг, в сутки, то пройдет немало лет, пока гиены и пернатые хищники размножатся еще вдвое, да и в этом случае они не явились бы непосильными соперниками для тешик-ташцев. Шакалы вообще не встречаются в высокогорьи, тем более там, где водятся леопарды"'. Волки, хотя и составляющие своеобразную пару с ирбисами, тоже не встречаются вблизи леопардов'". Следовательно, тешик-ташцам пришлось бы вступить в конкуренцию только с указанными плотоядными. А с этими конкурентами тешик-ташцы, при всей своей слабой вооруженности, вполне могли вступить в успешную борьбу за запасы мяса. Собственно вступать в прямую борьбу с гиенами им и не пришлось бы. Во-первых, гиены ищут пищу преимущественно с помощью обоняния и поэтому обычно появляются у трупа не сразу после смерти животного, а лишь по мере разложения, тешик-ташец же, как сейчас увидим, опираясь преимущественно на зрение, мог опережать гиен. Во-вторых, гиены, как и леопарды, в отличие от человека, активны только ночью. Непосредственные встречи человека с гиеной происходят крайне редко. Можно долгое время жить где-либо в горах по соседству с гиеной и ни разу ее не встретить, хотя и видеть ее следы: все светлое время суток гиена скрывается в логовище, расселине, пещере, норе, и только с наступлением темноты выходит, а с рассветом снова прячется'". Несомненно, что это относится не только к ныне живущий видам гиен, но в равной мере и к той пещерной гиене, которая, видимо, обитала в горах Байсун-Тау одновременно с тешик-ташцем и видовое отличие которой от современной африканской пятнистой гиены вообще еще не доказано'~. Как бы ни были сложны биологические отношения тешик-ташцев с этими гиенами, прямых, непосредственных столкновений между ними у падали не могло происходить. Тешик-ташцы уже не находили гиен утром у туши козла, если там до наступления рассвета оставалось несъеденное мясо. Точно также, если козел был забит леопардом лишь под утро, тешик-ташцы не встретили бы у туши гиен, по крайней мере, до наступления сумерек. Таким образом, речь должна идти только о борьбе за мясо с дневными пернатыми хищниками ‒ грифами, силами и воронами. Отогнать от туши палками и камнями 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» грифов и силов, не борющихся с человеком, даже когда он добирается до их гнезд'", было задачей вполне безопасной и посильной для тешик-ташца. Мало того, эти же самые птицы были его главными помощниками. Едва кончалась ночь, а вместе с нею время деятельности леопарда и гиены, как тешик-ташец мог, выйдя на скалы, по полету птиц определить место в горах, куда ему следовало направляться. С первыми лучами солнца начинают медленно и плавно летать вдоль скал огромные снежные грифы и белоголовые сипы. Один за другим, заметив добычу с высоты, они медленно по спиральной линии, все меньшими и меньшими кругами, спускаются на нее вниз. Черные гриф, по-видимому, определяет наличие падали уже по копающимся около нее другим хищникам и камнем падает на нее с огромной высоты'". Подойдя по этим приметам ближе, тешик-ташец мог ориентироваться уже и по летающему тут воронью. По словам Л.Г. Капланова'", «присутствие птиц облегчает обнаружить задавленного зверя и точно определить место, где лежит жертва». Тех из грифов и силов, которые успели наесться, как известно, можно брать голыми руками и убить палкой, ибо они не способны подняться, да и остальных ничего не стоит отогнать от туши. Если они и успели отъесть от нее тут и там несколько килограммов, то все же палеоантропу доставалась немалая доля ночной добычи леопарда. Он, возможно, ввязывался в драку, кипевшую у туши, особенно между белоголовыми силами. Последние обычно раньше других хищников слетаются к трупу. Они прорывают брюшную полость и, углубляясь в нее головами, выедают внутренности. Это могло быть отчасти даже полезно тешик-ташцу, ибо служило как бы естественным началом свежевания туши и, быстро освобождая ее от внутренностей, главного резервуара микрофлоры и первого очага аутолических процессов'", надолго предотвращало гниение мышечных и прочих тканей. Может быть, вместе с силами дрались за добычу и снежные грифы или кумаи. Претендентом на мышечные ткани, на мясистые части туши являлся бурый или черный гриф. У падали он, как крупнейший гриф, господствует над другими и, в отличие от сипов, не затевает ссор'". Благодаря своему сильному клюву он способен без труда свежевать тушу ‒ разрывать кожу и перекусывать некоторые кости, но, естественно, что у палеоантропа именно с ним возникали более острые конфликты. Любопытно, что и сейчас черный гриф по отношению к человеку по своему инстинкту более осторожен, чем сипы'~. Наконец, ягнятник или бородач мог выступать как прямой конкурент палеоантропа: когда грифы и сипы разрывают тушу, он не ввязывается с ними в ссоры, выжидает обнажения и расчленения костяка, и неожиданно ловким броском выхватывает у них из-под носа добычу и уносит в лапах, иногда на значительное '95 Кашкаров Д.К. Там же, с. 415. '~ Там же, с. 414 ‒ 416. '9' См.: Капланов Л.Г. Там же, с. 41. '98 См.: Рейслер A.Â. Гигиена питания. М., 1952, с. 244 ‒ 245. '~ См.: Штегман Б.К. Яневные хищники (Фауна СССР ). Птицы. Т. 1, выл. 5. М. ‒ Л., 1937, с. 149 ‒ 155. 2~ Там же.  317 Глава 6. Плотоядение расстояние; он может разбивать крупные трубчатые кости, сбрасывая их на камни с большой высоты"'. Он еще больше чем черный гриф остерегается человека, ‒ повидимому, это след древних противоречий. Но, вопреки рассказам, ягнятник абсолютно безопасен для человека. Всех указанных птиц тешик-ташец мог отогнать или пришибить палкой, камнем и даже голыми руками. Те же хищники, возможно, оказывались ero помощниками и в другом отношении: по наблюдениям О.В. Егорова, скелеты козлов и архаров, объеденных сипами, с жадностью вырывающими куски, бывают, как правило, значительно стащенными ими вниз по склону от того места, где животное было убито ирбисом, в одном случае, например, не менее чем на 800 метров"'. Вообще расположение стоянки тешикташцев в самом низу пояса обитания горных козлов оказывается вполне целесообразным, так как тащить туши или части туш вниз по склону неизмеримо легче, чем подниматься с ними. Отпадает в связи с этим и необходимость в предположении А.П. Окладникова, что тешик-ташцы приносили в грот рога горного козла, совершенно бесполезные, с какими-то особыми идеологическими целями"'; по сообщению О.В. Егорова, охотники обязательно сохраняют голову с рогами на убитом козле, так как за рога легче стаскивать тушу вниз по склону и удерживать от падения'О4. Однако предположение А.П. Окладникова не оправдано и потому, что рога вовсе не бесполезны: чехлы рогов прикрывают ту их губчатую костную часть, в которой содержится и вырабатывается костный мозг; чтобы ero получить, рога требовалось прогреть в углях или в золе. Впрочем, череп козла (с рогами) представлял и специальную ценность, как вместилище вкусного и питательного головного мозга, остававшегося нетронутым даже в тех случаях, когда туша козла была сильно объедена. В отличие от волков и других хищников, тигры, ирбисы и, видимо, леопарды не едят головы убитых ими животных (как и ноги), не трогают черепа"'. Точно также и сипы не наносят сколько-нибудь существенных повреждений черепам козлов', а также, по-видимому, и гиены"'. пещеры, обитаемые гиенами, изобилуют цельными, не раздробленным и черепами разных животных'". Таким образом, в самом плохом случае палеоантропу могла достаться хотя бы голова козла, с ценным головным мозгом, как и трубчатые 20' Там же, с. 158-161. 202 См.: Егоров О.В. Там же, с. 164; Егоров О.В. Экология сибирского горного козла... С. 45. ~® См.: Окладников А.П. Там же, с. 74, 78. ~04 См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 151, 363; Егоров О.В. Экология сибирского горного козла... С. 40, 128. ~~~ См.: Егоров О.В. Экология сибирского козерога... С. 149 ‒ 150; Капланов Л.Г. Тигр, изюбрь, лось... Единственное обратное свидетельство одного кавказского охотника, будто «у зверей, убитых барсом, бывают объедены головы» (См.: Огнев С.И. Там же, с. 259 ‒ 260), не может быть отнесено к деятельности самого барса. ~~ См.: Егоров О.В. Там же, с. 150. зат См.: [Брэм А.] Иллюстрированное издание «Жизни животных» А.Э. Брэма. Т. П. Млекопитающие. [Продолжение. [ СПб., 1893, с. 5, 14. ~®~ См.: Чеглок А. Гиена. М., 1924, с. 18. 
Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории1проблемы палеопсихологии) а кости конечностей, с костным мозгом, не тронутым никем из этих хищников. Зато и леопард и гиена охотно разгрызают копытца; в помете барса встречаются цельные мягкие копытца молодых козлят'"9, более твердые же копытца взрослых особей разгрызаются. Это точнейшим образом гармонирует с одним обстоятельством, отмечаемым А.П. Окладниковым при характеристике костных остатков грота Тешик-Таш: «среди костей козла подавляющее большинство принадлежит трубчатым костям конечностей, но копытца Все же отсутствуют»"'. Разумеется, обычно тешик-ташцу должно было доставаться и немало отличного мяса. Мясо забитых леопардом горных козлов, очевидно, было совершенно свежим, даже если палеоантроп добирался до него не в первое же утро: охотники смело оставляют туши убитых козлов в горах, прикрыв их от птиц снегом или камнями, так как стерильность воздуха на больших высотах способствует сохранению свежести мяса даже летом до десяти, а осенью и до двадцати дней; к тому же на мясе горного козла быстро образуется предохранительная корочка, что высоко ценится заготовителями"'. Само умерщвление козлов леопардом служило предпосылкой наилучшей сохранности мяса: решающее значение для развития интоксикации в туше имеет состояние животного перед смертью, ‒ было ли оно утомлено от бега (чего нет при методах охоты леопарда); максимальное обескровливание туши служит важнейшим средством предотвращения интоксикации, а степень обескровливания зависит опять-таки от предубойного состояния (ослабленные, утомленные животные обескровливаются плохо) и от выбора вскрываемых сосудов — на бойнях вскрываются обязательно шейные кровяные сосуды, что соответствует и охотничьему приему леопарда"'. Что касается аутолиза, глубокого распада белков в животных тканях, то этот процесс, происходящий преимущественно при высокой температуре, сам по себе создает лишь неприятный с нашей точки зрения запах, но не опасен, пока на его основе не происходит развитие микрофлоры, гниение. Однако все эти оговорки навряд ли и нужны применительно к тешик-ташцу, ибо очевидно в большинстве случаев он добирался до мяса козла в первый-второй день после убоя, т.е. имел мясо достаточно свежее. С точки зрения изложенной гипотезы становится понятным наличие в гроте Тешик-Таш, наряду с костями горного козла, костей таких животных, как медведь или леопард. Тешик-ташец, очевидно, таким же образом, по полету птиц, находил на склонах Байсун-Тау трупы этих животных, погибавших естественной смертью, каким он находил трупы горных козлов. Может быть, так же доставалась ему и часть более мелких животных, кости которых зарегистрированы в Тешик-Таше. ~~ Егоров О.В. Там же, с. 140 ‒ 143. 2'О Окладников А.П. Там же, с. 74. 2" См.: Егоров О.В. Там же, с. 363 ‒ 366. 2'2См.: Тарханов И.P. О ядах в организме животных и человека. СПО., 1888; Азбелев В.H. Пищевые токсикоинфекции и интоксикации. М., 1952; Орлов Н.И. Пищевые отравления и их профилактика. М., 1952; Рейслер А.В. Гигиена питания. М., 1952.  319 Gaea б. Плотоядение ~'з [Брэм А.] Иллюстрированное издание «Яизни животных» А.Э. Брэма. Т. I... С. 498. 2'4 См.: Динник H. Там же, с. 407. 2'~ Brehm А.Е. Ibid, S. 280. 2'6 См.: Динник H. Там же, с. 534. 2'~ См.: Лукашевич И.E. Лев и хищные его спутники гиена и шакал. М., 1930, с. 24. Каменные орудия, находящиеся в культурных слоях Тешик-Таща, несомненно, служили для освоения всей этои добычи: для отдирания мяса от костей, сдирания шкуры, расчленения суставов, перерезания сухожилий. Без этих искусственных орудий, возмещавших отсутствие естественных органов плотоядных животных‒ клыков и когтей, палеоантроп не мог бы использовать той высокоценной питательной мясной пищи, которую предоставила ему горная природа. Одним собиранием этой пищи он обойтись не мог она требовала обработки. Не следует думать, что вся эта среда требовала от тешик-ташца мало напряжения и оставляла ему пассивную роль. Яанная форма собирательства, плотоядное собирательство, если разрешено будет применить такой термин, ставила перед палеоантропом неизмеримо более сложные задачи, чем простое растительное собирательство. Так, он оказался в близком контакте с грозным хищником, леопардом, и должен был, так сказать, перехитрить ero, чтобы не стать самому его жертвой, наряду с горным козлом. По-видимому, главным средством разрешить эту задачу было использовать в качестве прикрытия естественные антагонизму между самими хищниками, окружавшими тешик-ташца. Такой антагонизм был налицо: вражда между леопардом и гиеной. Еще древним авторам было хорошо известно, что единственное животное, перед которым леопард испытывает страх, это гиена. Рассказывали, что при виде гиены леопард так пугается, что даже не пытается сопротивляться. По Плинию, если повесить рядом шкуры леопарда и гиены, то из шкуры леопарда выпадают волосы, ‒ так велик был его страх при жизни; а древние египтяне изображением рядом двух шкур этих животных выражали мысль, что более сильный и благородный может быть побежден более ничтожным"'. Их вражда, отраженная в этой легенде, отвечает их экологическим отношениям. Они представляют в природе тесно связанную пару. Как и леопард, гиены встречаются в высокогорных условиях, например, в Иране на высоте 7,5 тыс. футов над уровнем моря'". В горах Абиссинии распространены как леопарды, так и гиены — пятнистые и волосатые"'. И леопард и гиена ограничены теми же ночными часами активности. Всего за час-два до захода солнца леопард выходит на охоту'", и если охота или трапеза леопарда затягивается, у гиены уже не остается времени, чтобы до восхода солнца попользоваться его добычей, — а за день хищные птицы могут значительную ее часть уничтожить. Гиены, собираясь группой у падали, иногда стараются оттеснить леопарда от жертвы, едва лишь он ее забил. Пятнистые гиены вообще нередко держатся и охотятся стаями"' и поэтому могут представлять вполне реальную опасность для леопарда. Леопард отступает и должен возобновлять свою охоту, тем самым принужденный как 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» бы работать на гиен, эксплуатирующих его морфологию и инстинкты, великолепно приспособленные к убийству. И тешик-ташец, очевидно, нашел пользу в этом антагонизме. Днем человек почти никогда не встретит в горах ни леопарда, ни гиены, хотя видит их следы вокруг'". Тешик-ташцу надо было предохранить себя от нападения леопарда только ночью. Он поселился в одной из тех пещер, ям и расселин в скалах, в каких обычно проводят день гиены, выходя лишь с наступлением темноты на поиски пищи"'. Боясь и избегая гиен, леопард, несомненно, не подходили подобным местам (сами леопарды устраивают открытые гнезда среди бурелома). Тешик-ташец с наступлением темноты мог уверенно скрываться в грот, защищаемый, видимо, не кострами, которых, кстати, леопарды, как и ягуары, не боятся и на свет которых приходят из леса2з', а этим врожденным страхом леопарда перед гиеной, признаки обитания которой грот должно быть сохранял. Конечно, тем самым тешик-ташец оказался в каком-то довольно близком жизненном контакте с гиеной. Она далеко не так опасна для человека, как леопард. Брэм приводит примеры, показывающие, как гиены отлично поддаются приручению"'. Гиены отлично индивидуализируют людей в условиях зоопарков, прочно сохраняя враждебность с младенчества"'. О некоторой степени синантропизма гиен имеются обильные сведения в литературе. Гиены иногда живут вблизи человеческих поселений, регулярно появляются на улицах в поисках отбросов, заходят в дома и т.д. Особенно любят человеческие трупы. Гиены не боятся огня, напротив, при огне проявляют больше агрессивности в отношении человека"'. Следом каких-то древних биологических отношений гиены и человека является своеобразная стойкая наследственно закрепленная у гиен дифференцировка: они нападают только на детей; взрослых трогают исключительно в том случае, если застают их спящими, лежащими, больными'". Арабы в Африке, едящие мясо гиен, добывают их, безбоязненно залезая за гиенами в темные пещеры, набрасывая им мешок на голова, связывая их и выволакивая наружу, причем гиены не пускают в ход зубов против человека и не защищаются, если только соблюдается одно условие: если человек приблизится к гиене без огня (факела, свечи), в полной темноте пещеры"'. Та расправа, которую учинила гиена со свежезахороненным ребенком в Тешик-Таше, оставив тут же копролит, свидетельствует о посещении ею грота, обитаемого людьми (хотя, очевидно, ~'~ См.: Динник H. Там же, с. 407 ‒ 408, 534. 2'9 Там же, с. 407 ‒ 408. ~~~ [Брэм А.) Там же, с. 518. ~з' См.: [Брэм А.] Иллюстрированное издание «Я(изни животных» А.Э. Брэма. Т. П... С. 6, 13 ‒ 14. 2~2 См.: Балаев Г.И. К биологии полосатой гиены (по наблюдениям в Узбекском зоологическом саду} // Труды Узбекского зоологического сада. Т. И, Ташкент, 1940, с. 89. 2~з Чеглок А. Там же, с. 5; Brehm А.Е. Там же, S. 471, 476. 2'~ [Брэм А.] Там же, с. 5 ‒ 6; блинник H. Там же, с. 404 — 405; Сатунин К.А. Там же, с. 297, 410; Флеров К.К. Там же, с. 163 ‒ 164. 22' Brehm А.Е. Ibid, $. 473 ‒ 474.  321 Глава б. Ллотоядение '~6 CM. Окладников А.П. Там же, с. 15. -'~~ Там же. '25 Окладников А.П. Там же, с. 29. ll Зак 4120 в их отсутствие), о ее той или иной экологической взаимосвязи с людьми. Не может быть сомнения, что эта сложная взаимосвязь требовала не меньших проявление превосходства высшей нервной деятельности палеоантропа над другим животным, чем изготовление грубых каменных орудий. Невозможно думать также, чтобы палеоантроп, войдя в данный биоценоз, не оказывал далее на него активного воздействия. Его взаимоотношения с хищными птицами, с одной стороны, с гиенами с другой, вели, конечно, к возраставшему перераспределению запасов козлиного и прочего мяса в ero пользу, что, может быть, компенсировалось до поры до времени повышением охотничьей деятельности леопардов, как мы видели, весьма эластичной по природе. Допустимо предположение, что из близкого симбиоза с хищными птицами тешикташец извлекал и другие выгоды. До сих пор мы рассматривали лишь кости крупных животных в костных скоплениях грота Тешик-Таш; вернемся теперь к костям мелких зверей и птиц. Как уже было сказано, крайне неправдоподобно предположение, что тешик-ташец охотился на все эти разнообразные вида. Напротив, скопления этих костей могут быть легко объяснены как результат охотничьей деятельности хищных птиц, обитавших в том же гроте и в соседних нишах и расселинах скал. Согласно описанию А.П. Окладникова, над гротом Тешик-Таш имеются следы второй ниши, столь же значительного размера, но разрушенной обвалом или выветриванием'". В глубине грота всегда царит легкий полумрак'" благоприятствующий пребыванию здесь днем ночных хищников. Говоря о разборке четвертого культурного слоя, А.П. Окладников отмечает: «в процессе разборки слоя у самого скалистого барьера, разделявшего грот на верхнюю и нижнюю часть, нам пришлось встретить неожиданное расширение, в котором, несмотря на ограниченную площадь (около 1,5 кв. м), особенно густо были рассеяны очень мелкие косточки птиц и грызунов, почти не встречавшиеся раньше, вполне возможно, продолжает автор, что скопление костей мелких животных образовалось из погадок и отбросов хищных птиц, так как над этим местом как раз проходит глубокая щель и карниз, на котором могли жить хищные птицы»"". А.П. Окладников допускает, что эти мелкие кости не связаны с охотничьей деятельностью тешик-ташцев. Вполне справедливо он утверждает далее, что и в этом случае они ценны, так как дают более полное представление о местной фауне в момент образования культурного сдоя. Однако А.П. Окладников не делает попытки восстановить, какие же пернатые хищники могли оставить эти следы своего существования в непосредственной соседстве с тешик-ташцами. На основе приведенного выше списка костей представляется наиболее вероятным, что кости самых мелких мышиных ‒ результат жизнедеятельности ночных хищников, сов. В отличие от дневных хищников, совы абсолютно не B состоянии переваривать кости. Поскольку они мелкую добычу заглатывают целиком, да и бо- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» лее крупную лишь разрывают на части, у них в желудке в большом количестве образуются непереваренные остатки, выбрасываемые в виде так называемых погадок после каждой еды"'. Близкое соседство сов с тешик-ташцем заставляет вспомнить, что сейчас несколько видов сов синантропичны ‒ живут по соседству с человеком, гнездятся в строениях (на чердаках, башнях и т.п.)'". Возможно, что этот симбиоз вырабатывался именно в те далекие времена. Условием его возникновения, очевидно, являлась какая-то польза, которую обе стороны получали друг от друга: сову, может быть, привлекало обилие мышей, разводившихся вблизи палеоантропа, последний же приучился не трогать сову из какой-то своей постоянной выгоды от ее соседства. Но более крупные кости, зарегистрированные в гроте, Тешик-Таш, не могут быть продуктом охоты сов, Наиболее вероятно предположить здесь деятельность кого- либо из следующих дневных хищников. 1) Алтайский кречет, крупный сокол, типичная птица альпийской и субальпийской зон; у его гнезда обильны остатки пищухи, сусликов, особенно ‒ клушиц. 2) Балабан, крупный сокол, гнездится в скалах, один из видов — преимущественно высокогорная форма; у гнезд — остатки сусликов, сурков, зайцев, пищухи и различных птиц, в том числе саджи, трясогузки, скалистого голубя, чирков, носатой утки, болотной совы и др. Упомянутая высокогорная форма питается в значительной степени прилетной водоплавающей птицей и может быть приручена как ловчая птица. 3) Сапсан гнездится на скалах, один из видов в горах Таджикистана; у гнезд — остатки разных птиц, в частности, у таджикистанского вида — каменной куропатки вкеклик»; может быть приручен как ловчая птица. 4) Стервятник, мелкий гриф, гнездится на скалах, часто недоступных, в неглубокой нише или на карнизе под нависающей скалой; синантропичен, не чуждается человека, подчас питается преимущественно человеческими испражнениями, а также различными мелкими животными, куски которых приносит к гнезду в зобу очень долго, так как птенцы долго остаются в гнезде. 5) Орел-беркут, самый крупный из орлов, гнездится на неприступных скалах; приносит к гнезду (не в зобе) разнообразную дичь: ловит зайцев, сурков, крупных птиц (куриных, куропаток, горных индеек, водоплавающих птиц), но также и полевок; по отношению к человеку крайне осторожен, но птенцы хорошо приручаются и дрессируются человекам как ловчая птица"'. Конечно, нет причин утверждать, что вблизи тешик-ташца жил только один какой-нибудь из этих видов. Вполне возможно, что в гроте и вблизи него гнездились и несколько из указанных видов, находясь между собою в сложных биологических отношениях, как и с крупными грифами, силами, ягнятинками, гнезда которых, возможно, тоже находились невдалеке. Среди этого многообразного пира пернатых хищников тешик-ташец должен был занять свое место, вступать с ними в опреде- 229 См.: Штегман Б.К. Там же, с. 13. ~~~ См.: Промитов А.М. Птицц в природе. М., 1949, с. 351. 2З' См.: Штегман Б.К. Там же, с. 59 ‒ 60, 67 — 70, 77 — 82, 155 — 158, 164 — 169; Кашкаров 4f.Í. Там же, с. 167, 416; Шнитников В.Н. Там же, с. 135 — 136.  323 Глава 6. Плотоядение 2З2 См.: Промтиов А.М. Там же, с. 347; Хейрод О. Из жизни птиц. М., l 947, стр. 58 ‒ 60. "' См.: Промитов А.М. Там же, с. 52. ленное взаимодействие, извлекать пользу из их соседства, тончайшим образом утилизировать их биологические особенности и свойства их высшей нервной деятельности. О том, что тешик-ташец находился в тесном общении с какими-то из этих птиц, косвенно свидетельствует факт тешик-ташского захоронения, всесторонне исследованного А.П. Окладниковым. Оставляя в стороне домыслы об идеологической и социальной стороне этого захоронения, возьмем лишь сам материальный факт: закапывание покойника в грунт грота, несомненно, было его «схоронением» от каких-то животных. Но схоронить таким образом труп от гиены, медведя или волка, с их отличным обонянием, было бы совершенно бессмысленно (и, действительно, гиена откопала труп); напротив, этот акт совершенно рационален, если имелось в виду схоронить труп от хищных птиц, у которых, как известно, обоняние редуцировано. Охотники оставляют добычу, слегка присыпав ее землей или прикрыв чемлибо, и этого достаточно, чтобы она лежала нетронутой хищными птицами. Таким образом, захоронение тешик-ташского мальчика косвенно свидетельствует о том, что в других случаях трупы людей поедались птицами, и что в самом гроте птицы были обычными гостями. Все перечисленные виды птиц в период выращивания птенцов приносят к гнезду избыточное количество мясной пищи. Это объясняется особыми механизмами снабжения птенцов обычно не непосредственно приносящим пищу самцом, а через посредство остающейся при гнезде самки, или, во всяком случае, механизмом, при котором инстинкт доставки пищи не контролируется непосредственно потреблением ее птенцами и приобретает отчасти характер «самоцели», У ястребиных, у которых лучше всего изучен процесс кормления, под гнездами образуются огромные массы не съеденных трупов принесенных птиц или рваных частей их; при обилии пищи ястребы едят лишь головы своих жертв (мозг), а все остальное пропадает"'. В той или иной мере это наблюдается также у соколиных, у орлов, у некоторых грифов (ягнятников). Чем старше птенцы, чем больше им нужно пищи, тем интенсивнее родители (или один из них) ловят добычу и таскают к гнезду, употребляя на это все светлое время суток, едва успевая сами перехватывать пищу и заготовляя ее, в конце концов, гораздо больше, чем нужно птенцам2З'. Мы вправе допустить, что тешик-ташцы не брезговали и этими ресурсами мяс- HOB пищи. Разумеется, эти ресурсы были по объему неизмеримо меньше, чем плоды деятельности леопарда, и не могли составить сколько-нибудь существенной части пропитания. Мы рассмотрели последний вопрос не в целях реконструкции источников питания тешик-ташцев, а лишь в целях объяснения всей совокупности костных остатков в гроте Тешик-Таш. К тому же эти ресурсы имели лишь сезонный характер. Зато они в это время имели преимущество ежедневной «доставки на дом» для маленьких детей или больных. А в виде погадков частицы мясной пищи доставлялись и круглый год, к тому же дезинфицированными от всяких ядовитых продуктов гниения мяса: желудок хищных птиц замечательно вооружен для сопротивления 
З24 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ароблемы палеоисихологии) э гнилостным бактериям и гнилостным ядам, по-видимому, благодаря обилию соля- Й кислоты2з4 Интересна относительная легкость приручения человеком перечисленных и ряда других пернатых хищников"'. Может быть, это говорит о закрепившемся опыте бесчисленных поколений. Во всяком случае, если тешик-ташец был заинтересован в ловчей добыче своих пернатых соседей и сожителей, он, конечно, не был только пассивным собирателем их отбросов, а стимулировал эту их деятельность, старался продлить ее сезон, вмешивался в кормление молодняка, приучал их к себе и приучался сам к ним, отлично, разумеется, разбираясь в индивидуальных повадках и особенностях разных особей и выводков. Полученные выводы не могут быть распространены на другие средне-палеолитические памятники, кроме, может быть, остальных высокогорных мустьерских памятников. Но общее ориентирующее значение этого примера состоит в том, что он ограничивает привычное суждение: раз в пелеолитическом памятнике найдены кости такого-то вида животных, значит наш предок охотился на него. Оказывается, тщательная проверка этого суждения не подтверждает его и требует более пристального изучения той или иной конкретной биотической среды этого палеоантponos. VI. Некоторые данные и предположения о сигнальном воздействии палеоантропов на диких животных'" Может показаться, что вся эта длинная глава лишь прервала нить нашего анализа последовательных нейрофизиологических механизмов, ведущих к возникновению второй сигнальной системы. Мы словно покинули на полдороги рассуждения, относящиеся к высшей нервной деятельности, и свернули в сторону к вопросу о последовательных ступенях экологического развития плотоядного семейства троглодитид и положения последних в мире зверей. Однако это было необходимо не только само по себе для общей задачи данной книги, но и для того, чтобы нащупать едва ли не самое неясное звено во всей цепи анализа и реконструкции происхождения человеческой речи. Теперь требуется величайшая осторожность при попытке вернуться на стезю прерванного анализа. И все же это звено необходимо, какой бы зыбкой ни была почва, на которую мы вступаем. Мы говорили, что невозможно вообразить себе семейство троглодитид в роли хищников, у его представителей на всех уровнях не было почти ничего для нападения, а в природе все объекты нападения имеют те или иные средства самозащиты от хищников: рыбы уходят в воду, птицы взмывают в воздух, копытные убегают и т.д. Но теперь посмотрим оборотную сторону медали: сколь трудно представить себе троглодитида в роли нападающего, столь же трудно, оказывается, вообразить себе и защиту его самого от хищников. Что касается обезьян, они защищены древес- з4 См.: Штегман Б.К. Там же, с. 11. ~з' См.: Промитов А.М. Там же, с. 350.  325 Глава б. Плотоядение ~«Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 21. М., 1961, с. 28. ным образом жизни (некоторые виды ‒ наскальным). Несомненно, наши предки отчасти сохранили подобные элементы самообороны: будучи легче тех крупнейших хищников, которые стали бы на них систематически охотиться, они могли быстрее последних и в менее доступных местах передвигаться посредством лазания, благодаря наличию (сохранению от обезьян) рук, по ветвям или по крутым скалам. Но если развить эту мысль последовательно, выходит, что предки человека не могли спуститься на землю с деревьев (или скал), ибо они были бы съедены. Так и думал Энгельс: на низшей ступени дикости люди «жили, по крайней мере, частью, на деревьях; только этим и можно объяснить их существование среди крупных хищных зверей»"'. Однако за прошедшие сто лет мы неоспоримо узнали, что они-таки к тому времени спустились с деревьев. Значит, нужно как-то иначе объяснить их существование среди крупных хищников. Мысль археологов и антропологов искала разгадку лишь в одном направлении: в увеличении боевой силы наших предков в результате, с одной стороны, их вооруженности палками и камнями, с другой соединенных действий группами. Это имеет некоторый филогенетический резон, так как обезьяньи стаи подчас успешно противостоят таким хищникам, как леопард. Но все это, даже если бы отвечало действительности, рисовало бы нам картину «оборонительного» приспособления к хищникам. А не было ли оно «наступательным», хотя и не в обычном смысле слова? Экологический анализ показывает нам колоссальную связанность палеоантропа со всем окружающим животным миром. И абсолютно иными путями, «палеонтологическим анализом языка», столько раз оспоренный и все же притягательный своим талантом и прозрениями лингвист Н.Я. Марр снова и снова возвращался к одному из своих казавшихся парадоксальными тезисов: наидревнейшие слои языка свидетельствуют о некоей тесной связи перволюдей с окружающим животным миром, какую нынешний человек не может себе и представить. Не упускала ли до сих пор наука о происхождении человека из виду гигантские возможности активного воздействия высокоорганизованных предков человека на центральную нервную систему животных, на их высшую нервную деятельность? Если змеи ‒ «гипнотизируют» обезьян, то почему бы отказать высшим приматам в свою очередь в чем-либо подобном. У них степень подвижности нервных процессов выше, чем у других животных. Почему было не применить это преимущество, не использовать слабые стороны нервной деятельности, поведения других видов. К сожалению, нигде не обобщены широко известные, но разрозненные сведения, что хищные не могут долго выдерживать взгляд человека. Не остаток ли это некоторой древней адаптации? Представим себе, что еще не умея говорить между собой, троглодитиды могли адресовать каким-либо животным зримые или слышимые тормозные сигналы типа интердикции, которые в нашей сегодняшней речи преобразовались во что-нибудь вроде «киш», «фу», «брысь». 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Только не упрощать! Конечно, палеоантроп не мог оказывать сигнального воздействия на все виды, на всех особей. Палеоантроп прежде всего укрывался от опасных видов тем, что использовал их природных антагонистов и конкурентов, стимулируя их враждебность и разобщение. Если в верхнем палеолите человек углубил антагонизм двух разновидностей волков ‒ ныне дикого и предка собаки, а вместе с тем этого последнего со всеми другими хищниками, то от данного явления анализ может нисходить в глубь времен. Так, гиена отгоняла других от своей норы, и палеоантроп в какои-то мере, найдя те или иные успешно воздействующие на нее сигналы, был в некоторой безопасности «за ее спиной», по крайней мере пока находился в соседстве с ней. Впрочем, во множестве случаев это средство не годилось и приходилось больше рассчитывать на преимущество, которое давали собственные цепкие руки, — отсюда пристрастие и археоантропов и палеоантропов к обрывам, отвесным берегам и т.п. Но, возвращаясь к антагонизмам среди окружавших их животных, надо учесть не только антагонизмы между видами, но, может быть, еще больше — между индивидами. Широко известно, как сложны разделы охотничьих участков между особями того же хищного вида; «пристроившись» к одному, уже можно было не опасаться соседних. В пользу самой возможности такого «сожительства» говорят разные данные полевых зоологов. Установление контактности исследователя с тем или иным хищным животным, даже на простом условнорефлекторном уровне, оказывается возможным. Так, в южнотаежном сибирском заповеднике «Столбы» сотрудница метеостанции настолько приручила одну из страшных хищниц ‒ рысь, что та на зов своей «хозяйки» выбегает из чащи и сопровождает в экскурсиях по лесу не только ее, но и ее гостей2з'. Опубликованы данные натуралистов о безопасном длительном проживании их и относительном контакте среди медведей, среди волков~з'. Этот результат достигается только длительным и осторожным общением, однако высшая нервная деятельность человека неизменно берет верх. Кажется, особенно легко устанавливаются отношения полуприрученности с ирбисом (снежным барсом), который, впрочем, и вообще никогда не нападает на человека. Попутно скажем, что в природе нет «диких» животных (ни хищных, ни травоядных) в обыденном смысле слова: в некоторых местах Африки непуганные животные разных видов, движимые ориентировочным инстинктом, приближаются к человеку, ‒ если только нет резких движении, которые вызовут иную реакцию — пассивно-оборонительную, т.е. бегство. Но в этом случае отрицательным раздражителем является не сам человек, а необычное резкое движение, хотя бы оно исходило и не от человека: если нет сильного ветра, заставляющего двигаться ветви и траву, животное убегает просто от какого-нибудь «необъяснимого» шевеления, способного 2'7 См.: Банников Л.Г. Столбы // Природа. М., 1963, № 4. 2'~ См.: Онегов А. В медвежьем краю // Наука и жизнь. М., 1968, №1; Моузи Ф. Не кричи, волки. М., 1968. Такие полевые наблюдения буквально опрокидывают привычные представления о6 опасности медведей и волков для человека: они не имеют инстинкта нападать на существо человеческого облика, напротив, проявляют инстинкт некоторого контакта, если только человек ведет себя так, как, вероятно, вел себя палеоантроп. 
Глава 6. Плотояддние 327 таить опасность. Что касается хищников, нападение их на человека вообще мало характерно. Оно наблюдается там и со стороны тех видов, где имеет место постоянная охота, т.е. человек представляет опасность. Конечно, бывают особи ‒ людоеды. Однако, как мало-мальски регулярная добыча, человек не только сейчас нигде не входит в нормальный пищевой рацион хищника, но и не входил на памяти истории: такие факты в биологии хищников всегда представляли отклонения от нормы. Надо только уметь обращаться с диким животным на воле, говорят натуралисты. Несмотря на зрелищную эффектность дрессировки хищников, она для биолога свидетельствует об их врожденной совместимости с человеком. В отношениях человека с животными и в настоящее время дело отнюдь не сводится к простой противоположности: дикие и домашние животные. Надо пользоваться и такими понятиями, как непуганность, полуприрученность и прирученность ‒ по отношению к животным, которых искусственный отбор отнюдь не преобразовал в специальные одомашненные виды. Полуприрученными и прирученными являются, конечно, не виды, а индивиды, особи, в лучшем случае отдельные стада или стаи. Эта прирученность оказывается индивидуальным признаком, несколько противопоставляющим данного индивида (например, данную рысь в приведенном примере) прочим, особям того же вида. Большее или меньшее приручение не индивидов, а стад (кабанов) или стай (волков) предполагают в мезолите. Одомашнением же называется возникновение новых видов, и оно датируется в основном временем неолита и позже. В настоящий момент в поле нашего зрения попадает как раз не видообразование, а диапазон явлений от непуганности до прирученности или, если угодно, симбиотичности, но не в экологическом смысле, а на уровне нейрофизиологических взаимодействий. Впрочем, как проведешь жесткую границу между биологической взаимной пользой и нейрофизиологической адаптацией между индивидами разных видов? Лишь недавно выяснилось, что подчас бабуин в Африке выступал как бы в роли пастуха в стадах некоторых парнокопытных. Обезьяна издавала предупреждающие крики при возникновении опасности, подтаскивала заблудившихся детенышей при беспокойном крике самок в стаде, но зато, видимо, сама поедала их ослабевших или больных детенышей, можно предположить, что иногда и сосала молоко. Готтентоты издавна дрессируют отдельных бабуинов, используя их инстинкты и превращая в неплохих епастухов~ козьих стад. По такому образцу мы можем представить кое-что и во взаимоотношениях ископаемых троглодитид со стадами травоядных. Если, не усматривать предвзято в доисторическом прошлом обязательно войну нашего предка со всем животным миром, то откроется широчайшее поле для реконструкции его необычайно тесной и бескровной связи с этим миром. Это, а не версия об охоте, важнейшая сторона процесса, который приведет его к порогу очеловечения. Яаже в памяти первых европейских переселенцев в Южную Америку запечатлелось явление обитания вместе с семьями индейцев большого числа практически бесполезных разнообразнейших прирученных животных. Но тогда эти нравы и сцены, конечно, были не более чем реликтом. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» В распоряжении биологической науки есть своеобразное средство для распознания, с представителями каких животных видов троглодитиды ранее всего и полнее всего находились в мирных взаимосвязях, во взаимном «приручении~. Этим средством познания далекого прошлого ледниковой эпохи является удивительный факт весьма разной степени приручаемости и дрессируемости современных зверей и птиц разных видов. Конечно, правы те, кто утверждает, что разумное применение методики условнорефлекторной адаптации всегда дает некоторый, положительный результат. Но бесспорно и то, что дрессировщикам в весьма разной степени удается нащупать у того или иного вида врожденную готовность к восприятию ~антропического фактора» их поведения. По-видимому, практический опыт всякого рода зоопарков, зверинцев и цирков свидетельствует о худшей B общем приручаемости диких видов животных Нового Света (где не было ископаемых троглодитид) по сравнению с животными Старого Света. Вероятно, можно было бы построить целую иерархию всех животных по степени их наследственной приспособленности воспринимать тормозные или направляющие команды человека. Любопытно, что хищники Старого Света займут в этой иерархии далеко не последние места, а, скажем, гиены окажутся одним из самых ~легкихэ объектов для цирковых дрессировщиков. Со временем с этой палеоэтологической точки зрения ученые рассмотрят и ныне сенсационную высокую дрессируемость дельфинов. Во всяком случае это очень перспективная научная дисциплина: восстановление ближайшей зоологической среды палеоантропов по коэффициенту дрессируемости и тем самым синантропичности всяческих видов животных, филогенетически восходящих к плейстоцену. Если постараться представить себе, как это полуприручение и приручение могло протекать на практике, надо выдвинуть на первое место общение палеоантропа с детенышами животных, может быть, похищение их и вскармливание. Именно лабильность и адаптивность нервной деятельности в раннем онтогенезе животных представляли палеоантропу колоссальное многообразие и могущество средств их «воспитания». Для многих инстинктов в раннем онтогенезе еще не включены «пусковые механизмы~, например подражание взрослым особям своего вида; поэтому эти инстинкты в раннем детстве могут быть полностью или частично угашены. С другой стороны, как мы уже знаем, имитативность особенно сильно действует в раннем возрасте. А став взрослыми, эти хорошо прирученные особи сохраняли, естественно, контактность, тормозимость, редуцированность некоторых инстинктов и могли служить буфером между себе подобными и палеоантропами. Все сказанное ‒ лишь подступ к проблеме: вскрыв явление и механизм интер- дикции (см. главу 5, раздел Ч!), следует ли сразу переходить к зачаткам второй сигнальной системы в общении между людьми или нужен данный посредствующий блок и в эволюционно-биологическом и в нейрофизиологическом смысле. Второе вероятно, но сегодня мы можем только предположительно говорить об этом и указать разрозненные симптомы из разных сфер знания, свидетельствующие в пользу возможного появления в будущем цельной концепции. В современной человеческой речи в отличие от звуков, издаваемых животными, господствуют звуки, производимые струей выдыхаемого воздуха; животные, напро-  329 /лава 6. Плотоядение 2З9 См.: Почелуевский А.Л. К вопросу о древнейшем типе звуковой речи. Ашхабад, 1944. '~ См.: Серая Сова. Одинокий лось // Наука и жизнь. М., l966, № 10. тив, как правило, используют вдыхаемую струю. Но человек все же использует и этот прием «инспираторных» шумов. Я имею в виду не то исключение из общего правила, что в языках бушменов и готтентотов налицо немного инспираторных, в том числе щелкающих звуков, подобных звукам подзывания животных, чмокания и т.п. Но дело в том, что и во всех человеческих языках такие инспираторные звуки используются в качестве междометий или в обращении к животным. Это дает основание считать такие звуки остатком древнейшей стадии"'. Следующий логический шаг, может быть, и ведет к представлению, что древнейшая «звуковая речь» адресовалась не от человека к человеку, а от человека (точнее ‒ его предка) ко всевозможным иным животным. Ныне в обращении с животными мы употребляем не только эти оставшиеся от прошлого вдыхательные звуки, но и особые интонации, недопустимые по отношению к людям. Наряду с такими частными звуками и интонациями замечено вообще явление реакции всевозможных животных на сам звук человеческого голоса будь то речь или пение. Индейский писатель-натуралист канадец Вэша Куоннезин (Серая Сова) описал, как шаг за шагом он выработал некое специальное слово, произносившееся с одной и той же интонацией на определенной высоте звука. Автор пишет, что это слово приобрело «магическую силу» над зверями ‒ оно их успокаивало, освобождало от тревоги. Если при его неожиданном появлении на виду у белок, мускусных крыс, бобров, лосей или при любом необычном звуке все они тревожно замирали, «словно каменные изваяния», то стоило произнести это уже привычное им всем слово (хоть звуки его были чужды зверям от природы),— все они, как один, оживали и продолжали прерванную жизнедеятельность'~. Никак невозможно утверждать, что миф о пении Орфея, зачаровывавшем всех птиц и зверей, не отразил какую-нибудь реальность. Но вот наблюдения из моего личного, куда более скромного опыта: когда я пел в лесу для собвенного удовольствия, не раз птицы поднимали галдеж; когда однажды запел вблизи лошади, она ответила ржанием; когда пел в присутствии собаки (эрдельтерьер), она интенсивно подвывала. Интересно, что в особенности эти подражательные звуки вызывали самые высокие тона моего голоса. Некоторым людям свойственно умение подражать голосам разных животных. Но лишь единожды был описан, а именно голландским врачом Тульпом в ХЧ!1 в., «блеющий юноша», не обладавший ни в малой степени человеческой речью, но приспособившийся к блеянью, поскольку он вырос среди диких овец в горах Ирландии. Однако описание Тульпом особенностей морфологии его черепа делает более вероятным то, на первый взгляд совершенно невероятное, предположение, что это был вовсе не человек, а реликтовый палеоантроп. Если так, он мог «разговаривать» с животными, но еще не с людьми. Все это разрозненные клочки, которые невозможно пока соединить даже в сколько-нибудь цельную гипотезу. Пока назовем это лишь допущением. Подражая 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э видовым голосам животных, в немалой части представлявшим собой неадекватные рефлексы, палеоантроп был вооружен сильным и небывалым оружием: он вызывал их имитативно-интердиктивную реакцию. В своем еще нечеловеческом горле он собрал голоса всех животных раньше, чем обрел свой специфический членораздельный голос. Итак, если наши реконструкции и допущения справедливы, палеоантроп занял совсем особое место в мире животных. Этот эврибионт, даже убиквист, т.е. обитатель неограниченно разнообразных биотопов, был абсолютно безопасен для всех зверей и птиц, ибо он никого не убивал. Но зато он как бы отразил в себе этот многоликий и многоголосый мир и смог в какой-то мере управлять поведением ero представителей, благодаря опоре на описанные выше механизмы высшей нервной деятельности.  Глава 7. Появление огня~ I. Постановка и состояние темы Предыдущая глава далеко не завершила выполнение критической или деструктивной, стороны нашей задачи". Очередной помехой, мешающей работе, выступает мнение, будто кто-то из наших плейстоценовых предков в один прекрасный день открыл или изобрел способ добывания огня, похитив его тайну у молнии или вулкана, как Прометей для людей похитил огонь у богов. Это мнение одна из опор опровергаемого в настоящей книге представления о великой отдаленности начала человеческой истории. Следы огня, находимые в нижнем и среднем палеолите, якобы свидетельствуют о человеке о ero разумном творческом духе. Огромное значение огня в истории материальной культуры общеизвестно. Нередко говорят', что в известном смысле вся история материальной культуры сводится к развитию использования огня. Естественно, что вокруг вопроса о первоначальном открытии огня идет борьба между идеализмом и материализмом. Идеализм издавна приписывал появление огня в жизни человека либо прямо богу, либо полубожественному герою (например, Прометею), либо какому-то индивидуальному «гению» среди людей, носителю «искры божией». С развитием в XIX в. этнографии и истории культуры построения стали много сложнее, но тема о происхождении огня трактовалась (в частности, немецкими учеными Куном, Гейгером и др.) не иначе, как в неразрывной связи с вопросами истории религии, верований, солнечного культа. Важнейший факт материальной культуры выводился из развития религиозных идей. Технологическая сторона появления огня оказывалась при этом чем-то случайным: была бы у дикаря идея огня, а жизнь, наблюдения или случай подскажут, как практически зажечь огонь. Так, по Куну, первобытный человек мог увидеть, как в лесу лиана, раскачиваемая буреи, попав в углубление сука, вызвала трением появление огня, для солярного мировоззрения человека это было достаточным толчком к подражанию, искусственному добыванию огня трением'. ' См., например: Левин-4foptu А., Кунов Г. Первобытная техника. М. ‒ Пг., б.г., с. l3. 2 Kuhn А. Die Herabkunft des Feuers und des Gottertrankes. Berlin, 1859, S. 104. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Сходные наивные картины «наблюдений» рисует Вахтер'. По Гейгеру, первое получение огня было неожиданным, случайным результатом вращения, производившегося с мистической целью, ибо вращение (предметов, колес, священных мельниц, людей в хороводах и т.д.) связано с природой магического мышления; генетическая связь с вращением придала, по Гейгеру, огню его последующее сакральное значение4 Хотя эта школа давно отступила под натиском позитивизма и эволюционизма, от нее надолго сохранялось в науке положение, что древнейший способ добывания огня человеком следует искать в пережиточных религиозных культах, что этим древнейшим способом являлось добывание огня трением ‒ вращением деревянной палочки в углублении, сделанном в другом куске дерева. Этнографы тщательно изучили этот способ добывания огня у разных народов (К. Штейнен' и др.). долгое время не существовало другого мнения и данный факт считался непреложно установленным. Накопление этнографических и археологических сведений понемногу осложняло картину. Представления, господствующие теперь в литературе, кратко можно свести к следующей трехчленной схеме. 1. Различают три последовательные стадии: а) стадия, когда человек жил без огня; б) стадия, когда человек лишь использовал и умел хранить огонь, возникающий в природе; в) стадия искусственного добывания огня. 11. У современных народов различают разные примитивные способы искусственного добывания огня (кроме кресания сталью о кремень, зажигания огня спичками и т.п.): 1) трением дерева о дерево в виде а) трения в желобе (огневой плуг); б) сверления или ротации (огневое сверло), с целой гаммой вариантов от простого вращения палочки руками до сложного лучкового сверла или дриля, в) пиления (огневая пила, например, одной половинкой бамбука поперек другой); 2) высеканием ударами из кремня, но не сталью или железом, а пиритом, т.е. куском железного или серного колчедана, руды (FeS,); 3) сжатием воздуха в особом приборе (пневматическое или насосное огниво). Карта, составленная по принципу «культурных кругов~', показывает, что наиболее распространенными являются простое вращение и трение в желобе. 111. Среди указанных способов искусственного добывания огня древнейшим считается трение дерева о дерево (простое вращение, трение в желобе), а не высекание ударами камня о камень, так как последнее не только мало распространено в настоящее время, но и археологам находки кусочков пирита, служившего для добывания огня, известны лишь в стоянках развитого верхнего палеолита и мезолита (Шале, Лез-Эйзи, Маглемозе). Wachter W. Das Feuer in der Natur, im КиИиз und Mythus, im Volkerleben. Wien und Leipzig, 1904, S. 8 ‒ 12. ' См.: Анучин Д. Огонь // Энциклопедический словарь Брокгауз-Ефрон. Т. 42. СПб., l 897. ' Шяейнен К. Среди первобытных народов Бразилии. 3-е издание. М., 1935. ' Montandon G. ГО!офпезе culturelle. Paris, 1934, р. 263.  333 Глава 7. Появление огня ' См., например, статью «Feuer» в Мах Ebert's «Peallexikon der Vorgeschichte», где сказано без всяких объяснений, что ударами кремня о кремень или кварцита о кварцит «можно получить искры, но они не могут зажигать». ' См., например: Ефименко П.П. Первобытное общество. Очерк по истории палеолитического времени. Издание З-е, переработанное и дополненное. Киев, 1953. 9Борисковский П.И. Освоение огня // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М., 1940, вып. VI, с. 49; ср.: АрЧиховский А.В. Основы археологии. М., 1954, с. 34. '" Montandon G. Ibid, р. 268. Нетрудно заметить, что вся эта схема базируется на мнении, что получение огня путем ударов двух камней без участия пирита (например, двух кремней) невозможно . Приведенная трехчленная схема на протяжении примерно последнего тридцатилетия понемногу расшатывалась под давлением новых фактов. Прежде всего, это успехи археологического изучения нижнего (древнего) и среднего палеолита. Выяснилось, что всегда или почти всегда, когда перед нами не пере- отложенные памятники, а остатки стоянки, в них налицо следы пользования огнем. Это, бесспорно, свидетельствует о наидревнейшей и к тому же о систематической, а не спорадической (при лесных пожарах, вулканических извержениях и пр.) связи предков человека с огнем. Некоторые авторы' ищут выход из этого затруднения в оспаривании раннего возраста всех наиболее выразительных в этом отношении памятников ‒ пещеры Чжоукоудянь, грота Обсерватории, стоянок Латейнберг, Шпихерн, Крельпа, Таубах, Киик-коба (нижний горизонт) и других — и отнесении их в лучшем случае к ашелю или даже к мустье. Эта тенденция связана с вполне основательным отрицанием наличия техники сверления и шлифования дерева на ранних стадиях палеолита, без чего немыслимо и добывание огня трением. Другие авторы, напротив, ищут выход в допущении как раз очень раннего появления, если не сверления, то резания, пиления и скобления дерева, причем не только каменными орудиями, но и специально изготовленными орудиями из более крепкого дерева, что и давало самовозгоравшиеся при такой работе стружки и опилки'. Сильно пошатнулась приведенная выше трехчленная схема и в глазах зарубежных этнологов. Монтандон, Фрэзер, Маунтфорд и Берндт, Веллар, Шмидт выразили сомнение, следует ли считать древнейшим способом искусственного добывания огня трение (деревом о дерево), а не высекание (камнем о камень). Правда, дальше сомнения они не пошли, но мотивы этого скепсиса заслуживают внимания. Монтандон пишет, что хотя ныне трение распространено почти повсеместно, а высекание лишь в холодных странах (огнеземельцы, эскимосы), и поэтому с точки зрения концепции культурных кругов следовало бы расценивать трение как более ранний прием, «мы не хотели бы признать вопрос решенным», ибо «в палеолите высекание также должно было быть повсеместным". К соображениям Монтандона можно добавить, что археологи долгое время вообще не обращали внимания на кусочки серного колчедана, которые мдгли попадаться при раскопках стоянок верхнего палеолита. К тому же серный колчедан плохо сохраняется под землей, легко рассыпаясь в коричневый порошок, и остается фиксировать лишь следы удара им по 
334 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» кремню". Отсюда ясно, что редкость таких находок отнюдь не свидетельствует о редкости самого приема в верхнем палеолите. На тезис Монтандона, однако, можно возразить, что высекание при помощи пирита не могло быть повсеместным, ибо на земле далеко не повсеместно поверхностное нахождение железного или серного колчедана. Через восемнадцать лет В. Шмидт принужден был уже более определенно, чем Монтандон, отдать первое по древности место высеканию: оказалось, что почти всем народам, выделенным культурно-исторической школой в качестве носителей «наидревнейших культур», известно высекание огня камнем о камень". Но из этих фактов данная школа не способна сделать никаких выводов, объявляя вопрос о происхождении огня у человека (как и о происхождении речи) «метафизической проблемой», ибо огонь и речь ‒ «изначальные феномены человеческого бытия». Фрэзер, собравший предания и легенды разных народов о происхождении огня, присужден был признать, что некоторые из них говорят о первичности высекания. Наиболее знаменательной ему показалась одна якутская легенда", опубликованная Приклонским в «Живой старине»: «...Ñíà÷àëà люди, т.е. якуты, не знали огня, ели все сырое и много терпели от стужи, пока добрые духи не умудрили одного из них добыть огня из камня и совершенно неожиданно. Вот это как было: в летний жаркий день бродил старик по горам и, присев отдохнуть, от нечего делать стал бить камень о камень; от удара посыпались искры, зажгли сухую траву, а за нею и сухие ветви... С этого времени якуты научились добывать огонь»". У Фрэзера можно найти другие легенды, говорящие о заключении огня каким-либо божеством или животным в камень и получении его затем людьми из камня, о высекании огня двумя камнями. Без всяких оснований некоторые этнографы" связывают с такими легендами только вопрос о высекании огня пиритом. Можно было бы привести другие легенды, не учтенные фразером, которые прямо противоречат такому ограничению. Так, например, в Подольской губернии в XIX в. было записано предание о начале огня: мудрый царь Соломон «отыскал два кремня, ударил один о другой, и явился огонь»". Яа и все легенды, говорящие о «камне», как носителе огня, о высекании «двумя камнями», не дают основания предполагать, что речь идет о двух совершенно различных породах камня. У племен хайда и тлинкитов в Северо-западной Америке в новое время зарегистрировано добывание огня исключительно огневым сверлом, но в мифе о происхождении огня они рассказывают, что некогда ворон нес тлеющую головешку и от жгучей боли уронил ее на скалу, чем и объясняется, что из камня можно вы- "Левик-Яорш А., Куков Г. Там же, с. 32. '~ Schmidt W. Die Urkulturen: Altere Jagd- und Sammelstufe // Historia mundi. Ein Handbuch der Weltgeschichte in zehn Banden. Bd. 1. Friihe Menschcheit. Вегп, 1952, S. 425 ‒ 427. "Frazer J.G. Mythes of the Origin of Fire. London, l930, р. ! 04, 226. '«Приклонский В.Л. Якутские народные поверья и сказки //)Кивая старина. Вып. Н. СПб., f890, с. 170. '~ Mountford Ch.P., Berndt R.Ì. Making Fire by Percussion in Australia // Oceania. Чо). XI, iVo. 4, Sidney, June 1941, р. 344. '» Харузима В. К вопросу о почитании огня // Этнографическое обозрение. М., 1906, с. 176. 
/лава 7. Появление огня сечь огонь". Не ясно ли, что одна скала не может подразумевать две породы камня? Веллар произвел лингвистические исследования в Южной Америке и обнаружил, что, например, в языке племени Bwiha в Парагвае, хотя и добывающего огонь трением дерева о дерево, термин едобывание огнями происходит от слов ~высекание ударом»". Это доказывает, что высекание здесь предшествовало трению. Известно, что высеканием добывали огонь и древние мексиканцы. Наконец, расширился мало-помалу и круг народов, у которых этнографами было зарегистрировано высекание огня пиритом: сейчас на карту должны быть нанесены не только огнеземельцы и эскимосы, но также нивхи, алеуты, некоторые северо- индийские племена, патагонцы, индейцы Британской Колумбии, жители о-ва Малайта (Соломоновы о-ва}. К смущению школы «культурных кругов» все эти зарегистрированные точки не образуют на карте замкнутой территории, а разбросаны в разных уголках земного шара. Особенно важным явилось открытие высекания огня у австралийцев. Австралия и Океания считались классической ареной, иллюстрирующей древность и первичность добывания огня трением; еще недавно, казалось, Ф. Шпейзер подтвердил это своими исследованиями. Но в 1937 ‒ 1941 гг. два сотрудника университета в Аделаиде, Маунтфорд и Берндт, установили у ряда племен Южной Австралии бытование, наряду со сверлением, остатков более древнего приема — высекание пиритом из кремня. Заключение авторов гласит: «Метод добывания огня "трением" применяется по всей Австралии; в тех областях, где прежде был принят метод высекания, он был, по-видимому, постепенно замешен методом "трения", так как прежний являлся, согласно сведениям племени Adnjamatana, трудным и ненадежным на практике». Отсюда следует обобщающий вывод: «Возможно, что метод получения огня высеканием является самым древним из всех~". Значение этих открытий состоит в том, что они еще более расшатали традиционную схему и что они, с другой стороны, свидетельствуют о падении шор, которые эта схема накладывала на глаза исследователей: пока вера в первичность добывания огня трением была незыблемой, оставались незамеченными такие важные факты, как широкая распространенность высекания. Теперь их стали замечать, фиксировать, исследовать. Но в перечисленных случаях речь идет исключительно о высекании пиритом. Это ‒ новые шоры, ограничивающие поле зрения. Исследование одной из важнейших проблем истории материальной культуры‒ проблемы освоения человеком огня — наталкивается на своеобразный миф, прочно укоренившийся в науке и как каменная стена стоящий на пути исследователей. Этот миф состоит в том, что якобы невозможно высечь огонь ударами кремня о кремень, что высекание огня из кремня возможно только о помощью пирита (т.е. железного или серного колчедана) и железа. Такое утверждение способствует тому, что овладение огнем выглядит какой-то таинственной страницей в развитии чело- '7 Анучин Я. Открытие огня и способы его добывания. М., 1922, с. 3. '«Vel!ard 1. Les Indiens Guayaki // Journal 4е Ia БосЫЫ des AI6ricanistes. Paris, N. S., t. ХХЧ1, fasc. 2, 1934, р. 243. '~ Mountford Ch.P., Вегас R.Ì. Ibid, р. 344. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» века, что весьма устраивает реакционно-католическую школу, господствующую в зарубежной этнологии и палеоэтнологии. Один из виднейших представителей этой школы, О. Менгин, снова объявил антинаучными всякие попытки решить проблему овладения огнем и провозгласил огонь, как и речь, необъяснимым изначальным явлением бытия человека". По сообщению В.К Никольского, глава западной идеалистической школы в изучении палеолита аббат А. Брейль в устной беседе с ним категорически поддерживал мнение о невозможности высекания огня ударами кремня о кремень. Когда я обратился с аналогичным вопросом к В.А. Городцову, лично много экспериментировавшему с кремнем, он, напротив, сказал, что с технической стороны нет ничего невозможного в высекании огня кремнем из кремня. Но в научной литературе и в представлениях подавляющего большинства археологов укоренилось указанное мнение: считается, что искра, возникающая при ударе кремня о кремень, «холодная» и не может ничего зажечь. Как уже отмечалось выше, это утверждает, в частности, такой солидный справочник, как «Reallexikon der Vorgeschichte» М. Эберта (см. статью «Feuer» в томе Ч1). Во всей специальной литературе по истории первобытной техники либо повторяется эта версия, либо сам вопрос обходится молчанием". На некритически принятом мнении о невозможности добывать огонь высеканием двумя камнями зиждется монография шведского этнографа Лагеркранца «Методы добывания огня в Африке»". Эта книга ‒ сводный каталог огромного количества зарегистрированных этнографами сведений (причем не только по Африке, а и по всему свету). Но поражает крайняя предвзятость Лагеркранца при отборе фактов и литературы: используя и детально классифицируя колоссальный материал о добывании огня трением дерева о дерево (проверенный им и экспериментально), он игнорирует значительную часть данных о высекании пиритом, тем более двумя кремнями, в том числе и данные Трилля об африканских пигмеях габун". Все сведения о высекании огня автор крайне тенденциозно пытается объяснить лишь подражанием европейцам со стороны африканских и прочих народов. Лагеркранц скептически отзывается о всяких попытках установить происхождение тех или иных способов добывания ~» См.: Menghin О. Urgeschictliche Grundfragen // Historia mundi. Ein Handbuch der Weltgeschichte in zehn Banden. Bd. 1. Friihe Menschcheit. Bern, 1952, $. 256. "См.: Pfeiffer L. Die steinzeitliche Technik und йге Beziehungen zur Gegenwart. Jena, 1912; Feldhaus F.М. Die Technik der Vorzeit, der geschichtlichen Zeit und der Naturvolker. Leipzig und Berlin, 1914; Hough V. Fire as an Agent in Human Culture // Smithsonian institution VS National museum. Bulletin 139. Washington, 1926; Herig F. Steinzeitliche ТесЛпй // Beitrage гиг Geschichte der Technik und Industrie Jahrbuch des Vereins Deutscher Ingenieure. Bd. 19. Diisseldorf, 1929; Вейле К. Механическая технология первобытных народов // К истории орудий труда. М. ‒ Л., 1925; Вейле К. Химическая технология первобытных народов. Харьков, 1924; Богаевский Б.Л. Техника первобытно-коммунистического общества // Очерки истории техники докапиталистических формаций. М. ‒ Л., 1936. Взгляд С.А. Семенова будет отмечен ниже. 22 Lagercrantz S. African Methods of Fire-Making // Studia ethnographica upsaliensia, Х. Uppsala, 1954. 2З Tri Iles H. Les Pygmies de la Роге1 Equatoriale. Paris ‒ Munster, 1932.  337 Глава 7. Появление огня 24Lagercrantz $ Ibid, р 60. 2' Ibid, р. 44. 26 Борисковский П.И. Там же, с. 49 2'Арциховский А.В. Основы археологии. М., 1954, стр. 34. ~» Vellard 1. Ibid, р. 242 ‒ 243; ср.: Шпринцин Н.Г. Индейцы гуаяки // Советская этнография. М., 1952, МО4, с. 121. 29 Tri'lies H. Ibid. 'о Fejos P. Ethnography of the Jagua. New York, 1943. огня, или решить вопрос о наибольшей древности какого-либо способа". И все это построение держится на одной единственно шаткой посылке, что действительно простейший способ добывания огня путем удара кремнем о кремень якобы невозможен. Автор не утруждает себя доказательствами. Глава 1Х «Добывание огня сталью и камнем» начинается словами: «А. Видеманн допускает, что в древнем Египте огонь получали ударяя друг о друга два камня. Тем не менее, это, несомненно, не так»". Автор не счел нужным проверить экспериментально свое отрицание, которое остается голословным и неправильным. Миф приобрел силу непреодолимой академической традиции даже и для ряда советских ученых. Крупный советский специалист по палеолиту П.И. Борисковский некритически воспроизвел его в своем специальном исследовании «Освоение огня»: «Представление о том, ‒ пишет автор, — что, обрабатывая кремень, палеолитические люди научились высекать из кремня искру и таким путем стали добывать огонь, не соответствует действительности. Высечь искры ударом кремня о кремень и затем разжечь получившиеся таким путем искры в пламя почти [? — Б.П.j невозможно»". Следуя, по-видимому, за П.И. Борисковским, А.В. Арциховский в учебнике «Основы археологии» тоже кратко воспроизводят это мнение: ~Как же все-таки добывали огонь палеолитические люди? Кремень был для этого совершенно бесполезен...»". Так переходит из уст в уста не на чем не основанное, ошибочное представление, служащее главным препятствием к научному изучению действительной предыстории освоения огня человеком. Какими средствами может быть опровергнут этот миф? Прежде всего сбором этнографических сведений о высекании огня без помощи пирита и железа. Принципиально важное в этом отношении открытие опубликовал в 1934 г. французский этнограф Веллар: он описал на основании личных наблюдений способ добывания огня у племени гуаяков ‒ путем высекания искр ударами друг о друга двух кусков мелкозернистого кварцита; трутом служит пух растения самугу (Ceiba pubiflora) Другой французский этнограф Трилль точно так же обнаружил у африканских пигмеев габун высекание огня двумя кремнями". В верховьях Амазонки этнограф Фехос наблюдал добывание огня ударами кремня о кремень у племени ягуа". Яаже эти единичные факты опровергают предвзятое мнение о невозможности высекания огня без пирита. Однако этот путь не получил развития в науке: он ведет к «слишком простой» возможности получения огня древним человеком, не оставляющей места для представления о «божьей искре». Характерно, что следующий шаг сделан двумя советскими 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э авторами, причем совершенно независимо друг от друга, хотя и одновременно. В 1946 г. в Душанбе и Москве были доложены новые факты и наблюдения, доказывающие возможность, распространенность и глубокую древность получения огня высеканием без помощи пирита. Одним из этих авторов был известный этнограф, исследователь Средней Азии М.С. Андреев. Его заинтересовало полное отсутствие в Таджикистане и других областях Средней Азии добывания огня трением дерева о дерево и каких-либо намеков на этот прием в реликтовых обычаях и сказках. Как же добывали здесь огонь в древности, до появления железного кресала? М.С. Андреев путем обычного в этнографии метода опроса к 1946 г. нащупал ответ. Его статья, содержащая всю собранную информацию, опубликована посмертно в 1951 г." Здесь перед нами около двух десятков записей сведений, собранных от надежных осведомителей-очевидцев, описавших, иногда кратко, иногда с мельчайшими техническими деталями, бытующий среди населения способ высекания огня двумя кремнями. Тут есть сведения и об употребляемых породах кремня, и о видах применяемого трута (вата, хлопок, сухая трава «шульха», солома), и о приемах держания кремней и трута при ударе. М.С. Андреевым установлены географические точки, определившие огромный ареал распространения данного способа добывания огня: он зарегистрирован на территории Казахской, Таджикской, Узбекской (Фергана, Бухара, Джизак, долина Пянджа и т.д.), Киргизской, Туркменской, Азербайджанской ССР (возможно, всего Кавказа и Закавказья), а также на всем пространстве Афганистана, в северо-западной части Индии, примыкающей к Афганистану, в большей части Ирана (в Хорасане, Семнане, Дамгане, Себзеваре, Мазандеране, Фирюзкухе, Демавенде, Амуле), наконец, в Восточном (китайском) Туркестане. Уже этих данных достаточно, чтобы опрокинуть все составленные этнографами карты распространения разных способов добывания огня. Территория высекания уже сильно превзошла территорию трения. М.С. Андреев полагал, что он обнаружил огромную область высекания, центр которой в глубокой древности находился где-то в Средней Азии, и что дальнейшая задача состоит в установлении «встречи», т.е. границы распространения двух способов добывания огня ‒ ударами кремня о кремень и трением дерева о дерево. М.С. Андреев не предполагал, что дело идет не о распространении способа высекания из одного культурного очага, а в известном смысле о повсеместности этого способа. Одновременно с М.С. Андреевым работал автор настоящей книги, доложивший свои первые результаты и теоретические соображения Ученому совету Института этнографии АН СССР в 1946 г. После того как в соответствующих естественно-научных институтах АН СССР я получил консультации, подтверждавшие теоретическую возможность возгорания от кремневой искры (т.е. от ударов кремня о кремень), я проверил бытование этого способа получения огня таким же этнографическим методом опроса, каким пользовался М.С. Андреев. В течение ряда лет я опрашивал лиц, которые или сами когда-либо добывали огонь ударами двух кремней, или видели это своими глазами. з' См.: Андреев М.С. О первоначальном способе добывания огня в Средней Азии и в сопредельных с него странах // Труды Таджикского филиала АН СССР XXIX. Сталинобад [Душанбе], 1951.  339 Глава 7. Появление огня з~ Roth НЛ . The Aborigines of Tasmania. Halifax (Eng.), 1899. зз Gri'nnell G.Â. The Cheyenne Indians, their History and Ways of Life. New Haven, 1923, vol. 1, р. 54. '«Krober А.L. Handbook of the Indians of California. Washington, l 925, р. 249 ‒ 250. Среди моих свидетелей, преимущественно русских, оказались и уроженцы тех областей (Вологодской, Смоленской, Калининской, Орловской, Воронежской, Поволжье), где этнографами давно зарегистрированы и описаны обряды добывания «живого огня» трением. Из бесед выяснилось, что высекание огня двумя кремнями не связано с какими-либо обрядами и верованиями. Оно является чисто практическим рациональным актом. И наблюдалось обычно при тех или иных затруднительных жизненных обстоятельствах, когда трудно было получить огонь иным способом: в условиях недостатка спичек в деревнях в 1919 ‒ 1920 и 1942 — 1944 гг., подчас в чрезвычайных фронтовых условиях, в условиях пастьбы скота, охоты или рыболовства в отдаленных районах, в условиях далеких путешествий. В виде игры дети высекают огонь на жженную тряпку или другой трут, долго стукая один о другой два куска кремня. Свидетели согласны в том, что этот способ добывания огня значительно неудобнее и ненадежнее, чем при помощи стального кресала; приходится «долго долбать», как выразился один из них. Опыт показывает, что можно собрать буквально безграничное количество свидетельств о добывании кремневого огня. Этих сведений раньше не имели только потому, что их не искали. Особенно велик процент таких свидетелей среди стариков, помнящих то время, когда спички были в русской деревне еще редкостью. Навряд ли дальнейший сбор этих свидетельств может представлять научный интерес,‒ они ничего не скажут нам о степени древности данного способа получения огня или об ареале его распространения, ибо дело идет, вполне возможно, не о какой-либо единой древней культурной традиции, а о множестве новооткрытий того же самого приема, технически весьма несложного. Достаточно того, что «почти невозможное» в глазах ученых высекание огня двумя кремнями широко известно B народе; если жизненные условия не принуждают прибегать к этому приему, им пользуются для игры дети. Указанными исследованиями советских авторов глубоко подорвана традиционная схема, лишен основания тезис о наибольшей древности получения искусственного огня трением и подготовлена возможность дебатировать тезис: не является ли наидревнейшим способом получения огня высекание его двумя кремнями, шире‒ двумя камнями одинаковой породы, без помощи пирита? В самом деле, стоит в свете этих исследований вернуться к старой этнографической литературе, как начинают всплывать факты, незаконно игнорируемые: высекание огня двумя кремнями было зарегистрировано еще у тасманийцевз2; алгонкинское племя чейеннов знало добывание огня раскалыванием кремня и ударами друг о друга двух его кусков"; калифорнийские индейцы помо получали огонь ударами двух кусков кварца". Но насколько глубока древность этого способа? Мифы и предания не могут, конечно, помочь в решении этой проблемы, ‒ они формировались бесконечно позже того времени, когда предок человека знакомился с огнем. Больше сможет дать лингвистика. Есть некоторые основания констати- 
З4О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеонсихологии)» ровать в разных языках очень древнюю связь терминов, обозначающих «кремень», «бить», «ударять», с терминами, обозначающими «огонь», «гореть». Например, общее ряду европейских языков слово flint (кремень) одного корня с лат. fligo, fligere (ударять, сталкиваться), с flagro (гореть, сверкать), которое опять-таки одного корня с flamma (пламя, огонь). Заслуживает изучения возраст общего для некоторых германских языков наименования кремня «Feuerstein» («огненный камень»), так же как и наименования кремня в некоторых русских областных диалектах: «огневик~ и архаического применения наименования «кресало» к кремню. Древнерусское слово «креметь» («керемид») означало, по-видимому, жертвенник. Но все же и современные языки и даже древние почти так же мало могут сказать нам о палеолите, как находимые нами у Софокла и Фирдоуси упоминания о высекании огня двумя камнями. Все это годится лишь для негативной задачи ‒ преодоления привычных схем. Для того, чтобы проверить сложившуюся у меня и доложенную в 1946 r. гипотезу, я обратился к эксперименту. II. Экспериментальные данные" В течение августа 1954 г. были проведены систематические эксперименты с высеканием кремневого огня во время работ Костенковской археологической экспедиции (начальник А.Н. Рогачев). Моими сотрудниками были молодые воронежские археологи Л.М. Тарасов и В.С.1Цербаков. Кремни разных видов для опытов были собраны мной вместе с геологом Э.А. Вангенгейм в окрестностях Костенок преимущественно в обнажениях морены, как выходящих на поверхность («Кузнецов гребень»), так и в оврагах («логах»). Возможно, что таким же путем собирали кремень и верхнепалеолитические обитатели костенковско-боршевского района, но нам не удалось найти образцов такого высококачественного сплошного, плотного кремня (голубого, серого и др.), из какого сделаны многие их орудия. Отдельно должны быть оговорены несколько собранных нами небольших кремневых галек с гладко скатанной черной коркой (но при разломе показывающих полупрозрачный плотный желтоватый или сероватый кремень). Они интересны в том отношении, что население Костенок, по словам 62-летнего колхозника И.М. Романова, еще недавно специально искало и хранило их для высекания огня (стальным кресалом), считая их особо «огнистыми». Самая крупная из этих собранных нами галек, около 8 см длины, схожа с подобными, но более крупными и гладкими гальками, найденными во втором горизонте Костенок IV в особых ямках вместе с охрой"; они имеют с края одного конца ясные следы ударов по твердому материалу, несомненно, по другому кремню, и, по предположению А.Н. Рогачева, высказанному в свете наших опытов, служили жителям Костенок IV своего рода кремневым креса- з' Здесь даются лишь краткие итоги экспериментов. Подробнее см.: Поршнев Б.Ф. Новые данные о аысекании огня // Институт этнографии. Краткие сообщения. М., 1955, ХХШ. '~ См. Рогачев А.H. Палеолитическое поселение Костенки lV. Краткие сообщения института истории материальной культуры. М., 1940, вып. VI. 
Глава 7. Появление огня 341 лом для высекания огня. Возгорание (тление) трута от искры, высеченной ударами кремня о кремень, было получено нами многие десятки раз. Уже первые дни показали нам одну непредвиденную трудность. Сначала казалось необъяснимым, что в одни дни возгорание (тление) трута достигалось сравнительно легко, подчас даже с 4 ‒ 5 ударов, а в другие дни безрезультатно затрачивались многие десятки ударов или даже вовсе не удавалось добиться ни одного возгорания. Вскоре выяснилось, что эти колебания зависели от влажности воздуха. Более ровные результаты получались в хорошо протопленном закрытом помещении. Но одновременно в ходе опытов сложилось впечатление, что при достаточной сухости воздуха среднестатистическая вероятность возгорания и удержания искры трутом повышается, если есть ветерок. Наши опыты состояли из трех серий. Во-первых, надо было выяснить, зависит ли возможность возгорания от породы и свойств применяемых кремней. Были испробованы, при неизменности всех прочих условий высекания, десять различных сочетаний кремней разной расцветки. Все сочетания оказались результативными (опыты Л.М. Тарасова 19 августа). Было проверено, не связан ли результат с применением обязательно двух разных по окраске и свойствам кремней: был расколот большой кусок кремня и высекание столь же успешно осуществлялось двумя его осколками. Эти опыты дают право на обобщение, что любые два кремня, достаточно крепкие, чтобы дать при ударе искру (слабо окремнелый мел искры не давал), тем самым годны для получения огня. Дело, следовательно, только в том, чтобы возникла искра и чтобы достаточной силой удара эта раскаленная частица была оторвана от камня. Известно, что возникновение и отлетание искр наблюдаются у всех крепких силикатных пород (SiO,) ‒ кварцита, кварца, кремнистого известняка, плотного песчаника. Мы не пробовали добыть огонь на трут от кварцита и кварца, но сведения Веллара о гуаяках и Кребера об индейцах помо подтверждают эту возможность. Следует полагать, что высекание огня возможно камнями всех указанных пород. Сказанное, однако, не надо понимать в том смысле, что породы и свойства кремня безразличны для высекания огня. Речь пока шла лишь о возможности. Но сколько понадобится времени и усилий, чтобы реализовать возможность, получить огонь, это в значительной мере зависит от свойств данных кремней. В основном эффективность кремней различается не по цвету, а по степени их однородности, стекловидности, плотности. Чем более налицо эти качества, тем «огнистее» кремень, т.е. тем выше статистическая вероятность быстрейшего получения от него огня. Иными словами, степень «огнистости» определяется теми же самыми свойствами, которые определяют и достоинства кремня для изготовления орудий. Именно по этим признакам палеолитический предок человека отбирал те кремневые желваки, валуны или обломки, которые были ему наиболее желательны, которые он приносил на стоянку. Вторая серия наших опытов состояла в применении разных видов трута. Сначала огонь высекался на вату, пропитанную марганцевокислым калием и хорошо высушенную. Затем была применена вата, проваренная в воде с золой подсолнечника и также хорошо высушенная; результат был снова положительный (опыты В.С. Igepбакова 23, 24, 25 августа). Наконец, вместо ваты был применен один из наиболее распространенных в народе видов трута, называемый местными жителями «пы- 
342 Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории(проблемы иалеоисихологии)» жик» ‒ цилиндрическое соцветие (початок) камыша рогоза или куги (Typha). Распущенным ватообразным «пыжиком» население набивает подушки и перины. Этот распущенный ~пыжик» был промочен нами в воде с золой подсолнечника, затем отжат и хорошо высушен. Для использования в качестве трута он нуждается, как мы убедились, в дальнейшем сваливании и обминании. На этот трут многократно успешно высекался огонь, даже более эффективно, чем на вату, пропитанную марганцовкой; он хорошо схватывает искру, отлично сохраняет тление и легко дает раздуть огонь (опыты Л.М. Тарасова и В.С. Щербакова 26 и 28 августа). Таким образом, начав с использования продуктов современной промышленности, мы дошли до трута чисто природного характера. Мы не имели возможности продолжить опыты с другими трутами и провели только некоторые подготовительные пробы разных материалов. Но и изложенные результаты дают, по-видимому, право на такое обобщение: при высекании огня двумя кремнями трутом могут служить, очевидно, все те материалы, которые используются разными народами при высеканик огня стальным кресалом или пиритом. Разница здесь может быть только количественная, в быстроте и надежности возгорания, но не принципиальная. Третья серия наших опытов, проходившая параллельно с первыми двумя, состояла в выяснении эффективности разных положений кремней и трута при ударе и разных типов удара. Исходным пунктом этой серии было подражание приему, применяемому при высекании огня стальным кресалом. Но наблюдения подсказывали, что целесообразнее помещать трут не сверху, а снизу, и опыты подтвердили это. Эффективными оказались также удары сверху вниз прямо по поверхности кремня, который в этом месте был с трех сторон окружен выступающим трутом, прижатым снизу всеми пальцами левой руки; обильные искры от ударов рассыпались в разные стороны на расстояние до 10 см и, попадая на окружающий трут, несколько раз давали возгорание (опыты Л.M. Тарасова 15 и 19 августа). Завершением этой серии явились опыты, при которых ударяемый кремень клался на землю. Высекающий человек сидит на земле или стоит на коленях. Трут («пыжик») положен впереди кремня. Левой рукой ударяемый кремень придерживается сзади и слева, правой рукой наносятся удары продолговатым кремнем ‒ отбойником или ударником, удерживаемым сверху и справа; удары средней силы наносятся по верхней грани, сверху вниз, слегка к себе, искры отлетают вниз и к себе на расстояние 3 — 7 см и, падая на трут, дают особенно легкое возгорание трута, в нескольких случаях всего лишь после 4 — 5 ударов (опыты В.С. Щербакова 28 августа). Таким образом, эта серия, начавшись с подражания современному кресанию, в поисках наибольшей «огнистости» приема, завершилась получением огня в такой ситуации, которая в сущности совпадает с ситуацией изготовления палеолитического грубого кремневого орудия, скалывания и обивания края кремня. П1. Вывод о непроизвольном возникновении огня в палеолите Описанные эксперименты дают основание тесно связать древнейшее получение огня троглодитидами с процессом изготовления ими каменных орудий, с раскалыванием и обработкой кремня.  343 Глава 7. Появление огня "Ануцин Я. Тдм же, с. 21. '" Борисковский П.о. Там же, с. 50. Рассмотрим единственное остающееся возражение, которое может быть сделано против этой гипотезы. Если искра, способная зажечь огонь, была под рукой у Ното habilis или археоантропа с того времени, как он стал изготовлять каменные орудия, если он уже тогда ежедневно видел вблизи себя каскады искр, даже ощущал их прикосновение к своей коже, то мог ли быть у него уже тогда и трут, чтобы принять эту искру? Я.Н. Анучин писал: «Вообще способ высекания огня должен был возникнуть позже способа получения его из дерева трением, потому что он подразумевает знакомство с трутом, без которого невозможно уловить искру". Мысль о путях изобретения человеком трута находится и в центре цитированной статьи П.И. Борисковокого. Автор полагает, что в домустьерское время для хранения и переноса природного огня человек понемногу научился приготовлять специальные тлеющие материалы, трут, и это техническое достижение подготовило искусственное добывание огня, начинающееся с мустье". Зарубежные авторы обычно считают изобретение трута таким сложным техническим достижением, о появлении которого в нижнем и среднем палеолите не может быть и речи. Но если подойти K этой трудности с точки зрения биологических научных представлений, она отпадает сама собой. Самые близкие к человеку антропоиды, шимпанзе и гориллы, строят на каждую ночь гнезда на земле. Если, несмотря на древесный образ жизни, они строят их на земле, это значит, по-видимому, что перед нами инстинкт, возникший в более отдаленные времена, чем произошла их древесная специализация. Значит, предку человека этот гнездостроительный инстинкт тоже должен был быть присущ, мало того, он мог выразиться на ранних стадиях эволюции троглодитид в гораздо более активных формах и, может быть, возродить угасшие инстинкты более далеких предков. Если и антропоиды создают на некоторое послеродовое время более долговременные гнезда (на дереве), то уже обезьяноподобный предок человека, таким образом, безусловно, должен был сооружать гнездо весьма долговременное, относительно утепленное и умягченное, как делает и множество других млекопитающих. Поэтому ему были недостаточны те гнездостроительные приемы, какие налицо у антропоидов, но он не мог на первых порах выйти и за рамки той гнездостроительной техники, которая обща всем строящим гнезда зверям, которая диктуется природой и ограничена природными возможностями. Что видит зоолог в зверином гнезде? И крупные животные и мелкие тупайи, белки, мыши и т.д. ‒ используют, кроме основы (нора, дупло и пр.), для настилки: а) сухой мох, нередко размельченный, б) листья и траву — сухие во избежание прения, в) мелкие сухие веточки и прутики, г) растительный пух, д) животные шерсть и пух, как вырванные у себя, так и набранные в окружающей природе. Все это утрамбовывается; белки, например, специально утаптывают внутренность гнезда. То же самое, несомненно, мы нашли бы и в гнезде палеоантропов или других троглодитид. Оно настилалось или прямо на земле, или на какой-либо основе из 
344 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э ветвей наподобие гнезд антропоидов. Настилка состояла из большего или меньшего количества тех или иных перечисленных материалов. В зависимости от продолжительности обитания они были более или менее растоптаны, превращены в труху, сваляны. А это значит, что под ногами нашего предка находился трут. Любой из перечисленных материалов, устилавших гнездо, способен служить трутом. Каждый из них может быть найден в списке материалов, употребляемых разными народами при высекании огня. Эскимосы, например, употребляют в качестве трута пух морских птиц, сердцевину ивовых прутьев, сухой измельченный мох", австралийцы ‒ сухую траву, измельченную сосновую кору, шерсть, перья эму", таджики хлопок, сухую траву, сухую солому4', монголы — сухую траву, кизяк, огнеземельцы — птичий пух, гуаяки — растительный пух и т.д. Выше мы констатировали, что нет причин думать, будто какой-либо вид трута, годный для получения огня при высекании пиритом или железом, не годен при высекании кремнем о кремень. Раз есть раскаленная искра, она при падении на любой вид трута, если только он достаточно сухой, может вызвать его тление. Чем выше его сухость, тем выше статистическая вероятность возгорания. Сухая ковыльная степь в Казахстане может загореться, по наблюдению Э.А. Вангенгейм, даже от стряхнутого на траву папиросного пепла. Древнейшие каменные орудия, предназначенные для разделки и освоения туш животных, выделывались чаще всего на месте потребления мяса, т.е. на месте обитания. Обезьяночеловек разбивал и обивал кремни тут же, на этой настилке или у ее края. Искры, несомненно, нередко возникали на расстоянии в 1 ‒ 10 см от нее, а при сильных ударах могли отлетать на 20 и более см. Из тысяч искр, прикоснувшихся к настилке, одна принималась этим естественным трутом, из сотен принятых одна не потухала через мгновение. Да если и начиналось тление, его никак нельзя представить себе в виде какого-то пожара: тление происходит в виде кромки, и, несомненно, в подавляющем большинстве случаев оно очень скоро прекращалось само собой, затронув микроскопический участок. Иными словами, мы должны представить себе, что процесс изготовления каменных орудий сопровождался в жаркую сухую погоду этими побочными явлениями и что они были для обезьяночеловека в общем нейтральны и привычны, как и, скажем, легкий запах дыма, возникающий всегда при ударах кремня о кремень. Никакой реакции «тушения» эти явления у него не могли выработать. Он был к ним безразличен, самое большее, он мог чем-нибудь придавить тлеющую искру. Об отсутствии у нашего предка какого-либо инстинкта, врожденного рефлекса по отношению к огню свидетельствует и наблюдение, давно сделанное в педагогике и психологии: ребенок современного человека не имеет никакого врожденного отношения к огню, никакого инстинктивного защитного рефлекса от огня. З9 См.: Анучин Д. Там же. 4О Моипчогй Ch.P., Berndt R.Ì. Ibid, р. 342 ‒ 343. 4' См.: Андреев М.С. О первоначальном способе добывания огня в Средней Азии... С. 80 ‒ 81.  345 Глава 7. Появление огня ~~ Breuill H. Le feu et Гindustrie litique et osseuse в Choukoutien // Bulletin of the Geological Society of China. XI; No. 2, Peking, 1931; dern. Le gisement de Sinanthropus de Chou-Кои-Tien (Chine) et ses vestiges de feu et d'industrie // Anthropos. ХХЧ11, Heft 1 ‒ 2, Wien, 1932; Idem. Le feu et Гindustrie de pierre et d' os dans le gisement du «Sinanthropus» Ъ Choukoutien // 1.'Ап1горо1оре. T. 42. Paris, 1932; Black D. Evidences of the Use of Fire by Sinanthropus // Bulletin of the Geological Society of China. Х1, No. 2, Peking. 193!; Black О., Teilhard de Chardin P., Young С.С., Pei Ф'.С. Fossil Man in China // Geological Memoirs. Geological Memoirs Survey of Саина. Series. А, No. 11. Peking, 1933; Богаевский Б.Л. Техника первобытно-коммунистического общества. М. ‒ Л., 1936, с. 27; Ефименко П.П. Первобытное общество... С. 138, 139. Большое количество микровозгораний, накапливая микроскопические дозы золы, могло постепенно увеличивать коэффициент восприимчивости трута-настилки, ‒ как известно, у всякого трута коэффициент восприимчивости значительно возрастает, если трут обожжен или смешан с золой. Попадание на настилку костного мозга из разбиваемых тут же костей животных и ее просаливание могли повысить ее воспламеняемость. B каких-то в высшей степени редких случаях настилка могла в отсутствие обитателей протлеть с края до края или воспламениться под порывом ветра и сгореть. Но и при этой, очевидно, редчайшей ситуации, если только не вспыхивали вокруг трава, кусты, нет причин воображать какое-либо бедствие для палеоантропа. На золу от прогоревшей настилки натаскивалась новая настилка, и жизнь продолжалась по-прежнему. Разве только новая настилка, смешиваясь с подстилающей золой, становилась восприимчивее к искре и имела больший шанс снова когда-нибудь прогореть. Разумеется, это наблюдалось только при исключительном условии регулярного длительного появления обезьянолюдей в одном удобном месте обитания. Древнейшим известным нам местом обитания такого рода является пещера Чжоукоудянь. Нарисованная выше картина и служит попыткой истолкования углистозольного слоя или «кострища» синантропа, уже многократно описанного в литературе". Часто пишут, что огромная толщина этого слоя, достигающая в одном месте 7 м, и наличие в ero основании черной прослойки, содержащей частицы древесного угля, якобы свидетельствуют о том, что огонь здесь, раз зажженный, затем поддерживался в тлеющем состоянии постоянно в течение многих веков. Отсюда делают вывод, что синантроп еще не умел добывать огонь, но уже умел поддерживать и хранить не только круглый год, но и из поколения в поколение, сотни, тысячи лет огонь, позаимствованный однажды у природы (при лесном или степном пожаре или извержении лавы). Однако одно обстоятельство опровергает этот взгляд: зольный слой синантропа не сплошной, а состоит из множества наслоений, различающихся окраской, коричневых, серых, желтоватых, розоватых, лиловатых. Их сравнивают с так называемыми ленточными отложениями кострищ пещеры Мас д'Азиль, исследованной Пьеттом. Эта ленточность зольных наслоений неоспоримо доказывает, что в тлении или горении были перерывы. Следовательно, огонь в Чжоукоудяне возникал многократно в течение тех веков и тысячелетий, когда там селились синантропы. С точки зрения изложенной гипотезы картина получает удовлетворительное объяснение. Яело идет о непроизвольном прогорании время от времени подстилки, на 
346 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» которой обитал синантроп. Если внизу мы видим частицы древесного угля, а выше их нет, и наслоения носят более светлый, зольный характер, то это хорошо увязывается с нашим предположением, что первоначально гнездо предка человека могло иметь основание из больших ветвей наподобие гнезд антропоидов. Нижний черный слои с частицами древесного угля ‒ это результат ~пожаров~, охватывавших все это основание, слежавшееся, богатое древесиной. В дальнейшем основание из больших ветвей перестали накладывать, так как сам угольный слой на дне расщелины служил уже хорошим основанием для гнезда. На него натаскивали настилки, оставившие после себя лишь зольные слои без следов древесного угля. В одной из трещин в Чжоукоудянь найден пучок обуглившихся мелких веточек «иудина дерева» (Cersis)«3, такого рода и иной легкий материал мог служить мягкой настилкой и иногда прогорать или протлевать от упавшей искры, оставляя зольную прослойку. Естественно, что в вольной толще встречаются следы жизни синантропа на этой настилке — камни со следами копоти, расколотые куски кварца, кости животных со следами действия огня. Различная окраска разных прослоек золы свидетельствует о том, что настилка гнезда синантропа в разные периоды делалась из разных материалов или что к моменту случайного прогорания она могла быть более свежей или более старой, менее и более утоптанной, подвергшейся разным химико-органическим воздействиям от натаскиваемой пищи и т.п. Так можно представить себе историю «кострища» синантропа. Здесь нет возможности анализировать все другие нижнепалеолитические памятники. Достаточно сказать, что во всех случаях, где налицо несомненное стойбище, место обитания, а не рассеянные орудия или кости, там есть и следы огня. Неисчислимые тысячелетия огонь оставался непроизвольным, непрошеным спутником троглодитид, которые едва ли могли сколько-нибудь ощутимо дифференцировать в этом спутнике вредные и полезные свойства (разве только тот перебрасывался на окрестную природу), пока развитие «каменной индустрии» не сделало общение нашего предка с огнем более частым и интенсивным. Тем самым окончательно отпадает необходимость обращаться к гипотезам и о стадии, когда предок человека вовсе не знал огня, и о стадии, когда он использовал лишь природный огонь. В самом деле, не приходится говорить о «безогненной» стадии, если огонь в качестве побочного продукта сопутствовал жизни троглодитид с того момента, как они стали изготовлять каменные орудия. Определения их как животного, создающего орудия, и как животного, создающего огонь, практически совпадают. Представление о «безогненной» стадии осталось от этнографии ХЧ111‒ первой половины Х1Х в., когда было широко распространено мнение о существовании на земле народов, не знающих огня («сыроядцев»). Оно основано на мифологии многих народов««. Успехи этнографии опровергли это представление". ~' Chancy Л. W. Lymith Daughel.by. Оссиггепсе of Cersis associated with Remains of Sinanthropus // Bulletin of the Geological Society of China. XII, No, 3, Peking, 1933. Frazer J.G. Ibid, р. 202 ‒ 203. 45 Tylor Е.В. researches into the Early History of Mankind and the Development of Civilization. [.ondon, 1870.  347 Глава 7. Появление огня ~ Frazer 3.G. Ibid, р. 203 ‒ 217. 4' Борисковский П.И. Там же, с. 47 ‒ 48. » Музей антропологии н этнографии АН СССР Выставка «Огонь в истории культуры». Л., 1928, с. 1. ~9 Борисковский П.И. Там же, с. 47. Ошибочным оказалось и не менее распространенное в старой литературе и также связанное с первобытными мифами об огне» мнение о существовании многих народов, которые хотя и умеют пользоваться огнем, но не умеют его искусственно добывать, ‒ мнение, породившее догадку, что некогда человек пользовался только тем огнем, который возникал в природе без его участия. Причина, породившая эту догадку, давно отмерла: впечатления путешественников о неумении туземцев добывать огонь в подавляющем большинстве случаев при более близкой проверке оказались порожденными сложной системой запретов на зажигание и тушение огня, строгими обычаями, предписывающими не зажигать огонь, если можно его у кого- либо взять. В настоящее время на карте земного шара остался единственный народ, андаманцы, который, как говорят, не умел зажигать огня, владея зато не имеющей себе равной техникой хранения и особенно переноса огня. Может быть, андаманцы в силу этого последнего преимущества утратили, забыли приемы добывания огня, но никак нельзя видеть в них пример народа, который клеще не дошел» до добывания огня: по всем другим показателям материальная культура андаманцев стояла отнюдь не ниже уровня всех народов. Тем более культурный уровень андаманцев не ниже уровня неандертальцев, у которых П.И. Борисковский с полным основанием предполагает уже искусственное добывание огня, основываясь на находках в мустьерских стоянках частых скоплений древесного и костного угля, а иногда и специально вырытых угольных ям, что уже не увязывается с пользованием только случайным природным огнем". Еще в 1928 г. в брошюре, выпущенной Музеем антропологии и этнографии к специальной выставке «Огонь в истории культуры», правильно формулировалась линия советской науки в этом вопросе: «В прежнее время источником знакомства человека с огнем считали удар молнии в дерево, лесные пожары, извержения вулканов, воспламенение сухих ветвей дерева от взаимного трения во время ветра. В настоящее время ни одна из этих теорий не может считаться правильной: открытие огня и различных способов его добывания произошло в процессе труда, при решении других технических задач: человек познакомился с огнем во время работы над усовершенствованием своих орудий производства»4'. К прежним возражениям против перечисленных в этой брошюре теорий здесь достаточно добавить возражения против некоторых новых аргументов. Ссылаются на некоторые виды животных, приспособившихся к использованию тепла стынущей лавы; ссылаются на то, что в начале плейстоцена вулканическая деятельность была развита гораздо сильнее, чем в настоящее время". Но как бы она ни была развита, наш троглодитидный предок оказался бы прикованным, как соответствующие виды животных, к районам вулканической деятельности, а мы видим его в шелльскую, ашельскую, мустьерскую эпоху и там, где вулканической деятельности не могло быть. 
З48 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Следовательно, придется предположить, что он, переселяясь, разносил с собой огонь на тысячи километров. Возникает лишь новая загадка: как он это делал? Из опыта современных отсталых народов мы знаем, что техника переноса тлеющего огня на значительное расстояние даже сложнее, чем техника добывания огня,‒ требуются особый сосуд, запас совершенно сухого трута в какой-либо корзине или плетенке, тысячи предосторожностей. Ясно, что обезьяночеловек не мог этого делать. Но он переселялся на огромные расстояния, возможно, следуя за стадами животных. длительное обитание на одном месте, как в пещере Чжоукоудянь, было редчайшим исключением, да и там вероятнее предполагать не оседлость, а периодические посещения пещеры синантропами. Теория же о стадии систематического хранения природного огня, в любом варианте, волей-неволей приписывает троглодитидам оседлость (так как мысль о систематической транспортировке огня в нижнем палеолите надо отбросить). Другой недостаток этой теории ‒ в ее психологизме. Категория рационального изобретения, подыскивающего средства для достижения, заранее осознанной полезной цели, не должна применяться к истории древнекаменной техники. Там действовала многовековая эволюция, а не индивидуальное открытие. Согласно указанным теориям, ископаемый предок человека имел представление о полезных свойствах огня до того, как практически с ним познакомился. В действительности, как мы видели, он практически познакомился с огнем раньше, чем составил представление о его полезных и вредных свойствах, да и вообще в строгом смысле не имел ~представлений». IV. Этапы освоения огня Медленно эволюционируя, древняя техника изготовления каменных орудий попутно заставляла троглодитид все чаще встречаться с огнем. Переход от шелльских орудий к более тщательно обтесанным ашельским, далее, от двустороннего обтесывания к мустьерской технике сколов, включающей стесывание и подтеску нуклеуса, откалывание пластин, вторичную обработку отщепов многими ударами, ‒ все это есть нарастание техники, основанной на принципе удара, восходящая линия ударной техники, кульминационная точка которой в мустье совпадает с первыми зачатками отжимной техники. Отжимная техника не дает искр при изготовлении орудий, ударная же чем больше развивалась, тем больше требовала ударов камнем по камню, тем больше давала искр, тем чаще, следовательно, сопровождалась непроизвольными возгораниями подстилки места обитания. Возрастала тем самым статистическая вероятность распространения этого огня на лес и степь вокруг. Эти количественные изменения привели к новому качеству — к началу ~приручения» огня, т.е. обуздания его отрицательных проявлений и медленного выявления в этом обузданном огне отдельных полезных свойств. Как мы убедились, об «открытии» огня не приходится вообще говорить, ‒ он появился помимо воли и сознания троглодитид. От них потребовалось «открытие» обратного рода: как сделать, чтобы огонь не возникал. С ростом ударной техники этот гость стал слишком назойливым, он уже не мог быть безразличным, а становился 
Глава 7. Появление огня вредным. Та же пещера Чжоукоудянь показывает слабую тенденцию локализовать воспламенимую часть места обитания: если в нижних слоях, по сообщению Пэй Вень-чжуна, «кострище» совпадает с местом обитания и орудия синантропа равномерно находятся на всем его протяжении, то в верхних слоях, т.е. тысячи лет спустя, картина несколько иная: кострище занимает лишь часть пола, орудия размещаются не столько в кострище, сколько вокруг него. Еще отчетливее замечается такая тенденция при сравнении двух горизонтов пещеры Киик-коба. Нижний горизонт Киик-коба лишен каких бы то ни было признаков локализации темного угольного слоя, который заполняет весь грот, нет находок кремней или костей вне его. С внешней, открытой стороны грота кремневые находки простираются и туда, где нет потемнения, но Г.А. Бонч-Осмоловский полагает, что оно здесь уничтожено корнями кустарников и деревьев. «Вся разнообразная продукция кремневой техники (нуклеусы, орудия, осколки), ‒ пишет Г.А. Бонч- Осмоловский, — распределена в общем в совершенно одинаковой пропорции по самым различным уголкам грота», хотя все же к периферии ее несколько больше, чем к центру". Остается впечатление, что палеоантроп здесь как бы жил на кострище, вернее, кострище охватывает всю территорию его жилья, ero места обитания, — в действительности это прогоревшая или неоднократно прогоравшая настилка пола. Верхний горизонт Киик-коба очень сходен в этом отношении с нижним, здесь тоже кострище охватывает почти всю площадь обитания, но все же на ее периферии в гроте уже имеется с некоторых сторон узкая полоса, где нет потемнения, но есть находки. 3а пределы грота, к природной растительности кострище уже не распространялось; еще важнее, что кострище сгущается к глубине грота. «Странно, — замечает Г.А. Бонч-Осмоловский, что костры раскладывались не посредине грота, а в глубине его, в самом низком из доступных углов, где высота свода (над уровнем IV слоя) сейчас не превышает 165 см; в то время свод, несомненно, нависал еще ниже»". Странность разъяснится, если только признать, что дело идет не о «раскладывании костров», а о сдвигании настилки «гнезда» для детенышей в низкую заднюю часть грота; это допущение подкрепляется наличием тут же чего-то вроде спальных ямок. Эти примеры свидетельствуют о медленной, едва заметной эволюции в сторону отстранения трута (настилки) от искры. Конечно, те же примеры показывают, что настилка все же прогорала, но такое отстранение снижало вероятность возгорания (на первых порах, наверное, лишь в той мере, в какой возрастала вероятность возгорания в связи с расширением ударной техники). Это было еще первыми рефлекторными шагами к борьбе с огнем. В мустьерскую эпоху признаки локализации настилки, ее обособления от места изготовления орудий заметно прогрессируют. А раз было налицо средство избегать непроизвольного возгорания, значит, тем самым возникла возможность применять 5" Бонч-Осмоловский Г.А. Грот Киик-коба // Палеолит Крыма. Вып. 1, М., l 940, с. 79, 42. ~' Там же, с. 131 ‒ 134. 
~5О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э это средство или не применять, возникла возможность перехода от непроизвольного появления огня к произвольному. В конце мустье впервые наметился и иной путь, ведущий к той же возможности, но не отстранением трута, а устранением искры: отжимная техника как альтернатива ударной. Но развилась отжимная техника только в верхнем палеолите, что и означало резкое сокращение шансов непроизвольного возгорания, если даже человек и продолжал настилать жилье прежними материалами. Еще дальше ушла каменная техника от возникновения искр с переходом к сверлению и шлифованию, которые, однако, таили в себе новую неожиданную потенцию возникновения огня. Чтобы завершить обзор путей, ведших к преодолению непроизвольных возгораний, надо сказать о тушении огня водой. На первый взгляд это открытие кажется простым. Но не случайно цитированная выше якутская легенда ставит его в один ряд с открытием добывания огня: добрые духи залили распространившийся огонь водой, и ~с этого времени якуты научились и добывать огонь и тушить его~52. В палеолите не было еще сосудов большой емкости, носить воду было нечем. Следовательно, залить можно было разве только малый огонь. Дождь лишь спорадически тушил огонь, поскольку последний и не поддерживался. Устойчивого, связанного с постоянной жизненной практикой представления о взаимоотношениях огня и воды не могло быть. Оно возникло в связи с техникой сверления (кости, камня, дерева): при сверлении камня необходимо подливать воду, при применении же такой техники к дереву повседневный опыт тысячекратно фиксировал, что без подливания воды возникает огонь, подливание воды ero устраняет. Дальнейшая утилизация открытого таким образом антагонизма воды и огня развивалась в неолите по мере развития производства глиняной посуды. В ходе этой борьбы с непроизвольным огнем наши предки мало-помалу обнаруживали в обузданном, локализованном огне и выгодные для себя свойства. Из разных проявлений, в каких может выступать огонь (искра, тление, дым, жар от углей, пламя), раньше всего, конечно, были утилизированы те, с которыми еще не человек, а археоантропы и палеоантропы раньше всего имели дело. Поэтому следует считать, что на древнейшей стадии они могли использовать не тепло и не свет от огня, обязательно подразумевающие горячие угли и устойчивое пламя, а всего лишь дым: предок человека имел дело лишь с постоянно возникавшим тлением, распространявшимся в виде тлеющей кромки, без раздувания не дававшим ни тепла, ни света, но дававшим специфический дымный запах. Чем более этот запах становился постоянным признаком стоянки, тем более он мог иметь сигнализационное значение; многие раннепалеолитические стоянки расположены на перекрестке ветров, откуда запах дыма мог очень далеко разноситься по речной долине и по оврагам. Систематически поддерживаемое тление в стоянке закрытого типа (в пещере) могло иметь также то серьезное значение, что дым выгонял наружу мошкару, комаров, гнус, являвшихся настоящим бичом, так что без помощи дыма, может быть, обитание в отдельных случаях вообще становилось невозможным. Во всех этих случаях мог ~~ Приклонский В.J7. Там же.  351 Глава 7. Появление огня 'з См.: Вульф Е. Палеолит Крыма // Природа. М., l930, ¹2, с. 229. 5«См.: Гаммерман А.Ф. Результаты изучения четвертичной фауны по остаткам древесного угля // Труды П международной конференции Ассоциации по изучению четвертичного периода Европы. Вып. V, Л. ‒ М., 1934, с. 71. выработаться навык набрасывать в каком-нибудь углу или пункте новую настилку поверх тлеющей старой, чтобы продлить тление и дымление; могло практиковаться натаскивание в настилку сильно дымящего материала (как позже подбрасывание в огонь костей, дающий особо смрадный дым). Не случайно, может быть, древнейший вид трута, упоминаемый в преданиях (в мифе о Прометее), называется «вонючка» (асафетида, Ferula Asa foetida). Возьмем в качестве археологического примера ту же стоянку Киик-коба, с образцовой тщательностью опубликованную Г.А. Бонч-Осмоловским. Если бы существенной функцией огня в ту эпоху было согревание обитателя, мы вправе были бы ожидать качественного различия между кострищем нижнего горизонта с тропической фауной и верхним горизонтом с костями представителей полярной фауны. Обитатели нижнего и верхнего слоя жили в резко различном климате. Значение похолодания усугубляется тем, что грот Киик-коба расположен в холодном уголке Крыма, где температура сейчас значительно ниже, чем в окрестностях, снег стаивает позже, не произрастают некоторые культуры и т.д. Между тем, кроме слабых различий, отмеченных выше, мы не наблюдаем изменения характера, окраски, расположения кострищ; статистический подсчет сожженных пород дерева по остаткам угля дал в обоих случаях 80-90% можжевельника (Juniperus), хотя, если бы огонь раньше не служил для обогревания, а потом приобрел эту новую функцию, или если бы значение этой функции резко возросло, это сказалось бы на подборе древесных пород для топлива, так как разные породы дают очень разное количество тепла. Следовательно, назначение огня у киик-кобинцев не изменилось и этим назначением не было согревание. Ввиду того, что палеоботаника" смогла объяснить лишь то, почему можжевельник, остаточная миоценовая порода, встречался в Крыму в плейстоцене, но никак не его преобладание, остается признать, что киик-кобинец почему-то предпочитал можжевельник другим окрестным породам и отбирал именно его'«. Предпочтительность можжевельника как материала для поделок исключается ввиду кустарникового характера тех его видов, которые известны в Крыму (J. communis, J. sabina). Остается одно объяснение: киик-кобинец и в раннюю и в позднюю эпоху отбирал можжевельник из-за специфического запаха и обильного дыма, который тот дает при горении, вследствие чего можжевельник и сейчас жгут, чтобы отогнать комаров и мошкару. Можно предполагать, что в далекой древности роль разных запахов, оттенков дыма, отличавших разные поселения и жилища, была велика, хотя в дальнейшей цивилизации общественная роль обоняния все более сходит на нет (остатки: «вдыхание запаха», трение носами у ряда народов, как знак приветствия и узнавания своих). 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы иалеопсихологии) э Вместе с отопительной версией отпадает и кулинарная версия древнейшей полезной функции огня. Раз огонь на начальной стадии представлял собой по преимуществу тление, а не горение, и имел форму перемещающейся кромки, он не годился для жарения мяса, накаливания камней и т.д. С другой стороны, весьма точные и вдумчивые наблюдения, произведенные над костями животных в стоянках Ла Кина и Киик-коба, убедительно доказывают, что мясо отделялось от костей в сыром виде и, следовательно, потреблялось сырым". Не повторяя здесь аргументов указанных авторов, добавлю, что на диафизах трубчатых костей вообще не сохранилось бы так много следов отскабливания и отдирания мяса кремневым орудием, как это зарегистрировано в Ла Кина, Киик-коба и многих других древних стоянках, если бы мясо было прожарено и, следовательно, легче отрывалось от кости зубами. Однако кулинарная версия в совсем другом, необычном смысле должна быть принята к рассмотрению. Тлеющий и мало концентрированный огонь мог служить не для приготовления пищи, а, как ни парадоксально, для ее добывания. Археолог М.В. Воеводский делился со мной воспоминаниями из времен детства в деревне: в золу или угли от костра ребята вставляли вертикально трубчатую кость животного, отбив диафиз, и получали теплый жидкий мозг. Как говорилось в предыдущей главе, костный мозг был, вероятно, древнейшей мясной пищей троглодитид, не переставая, конечно, привлекать их и в дальнейшей эволюции. Но желтый мозг в эпифизах трубчатых костей составляет только часть этого питательного вещества, а остальное, красный мозг, находится в губчатом теле костей, в том числе ребер и пр., и не может быть извлечен иначе, как вытапливанием. По данным современной технологии извлечения костного жира из говяжьих и бараньих раздробленных костей, в автоклавах вытапливается его до 11 ~~ веса костей. Ясно, что троглодитиды с помощью вытапливания могли получить этой пищи много больше, чем просто выковыривая ее из разбиваемых трубчатых костей. Соприкосновение же костей животных с тлеющим материалом было повседневным даже на самых древнейших стадиях генезиса огня. Видимо, он содействовал биологическому закреплению и расширению питания костным мозгом, ‒ этого критического нового явления при переходе от растительноядности к плотоядности, от понгид к троглодитидам. О приготовлении пищи при помощи огня можно с уверенностью говорить только для той стадии, когда появляются настоящие угольные ямы (ямы-очаги), т.е. в позднем мустье и ранней поре верхнего палеолита. Однако в начале надо поставить не приготовление пищи в целях изменения ее удобоваримости и вкусовых качеств, а копчение ее в дыму впрок ‒ в целях ее хранения, предотвращения голодовки. И здесь, следовательно, древнейшей ступенью было использование только дыма. Из копчения пищи далее развилось и жарение ее на вертеле, и печение в яме". 55 Martin Н. Recherches sur Гечо!и6оп du Mousterien dans le gisement de la Quina (Charente). Чо!. 1, 1ndustrie osseuse. Paris, 1907 ‒ 1910, р. 305; Бонч-Осмоловский Г.А. Гам же, с. 124 — 125. '~ На материалах Южной Америки Норденшельд констатировал наибольшую древность жарения мяса с помощью вертела, а также большую древность угольных ям. См.: hfordenskiold Е. Eine geografische und ethnografische Analyse der materiellen Pultur zweier Indianerstamme im El Gran Chaco (SOdamerika). Goteborg, 1918.  353 Глава 7. Появление огня ~' Breui'l Н. Le feu et Гindustt ie litique et osseuse Ь Choukoutien... Р 147 ‒ 154. l23ак 4I20 Как следует представить себе переход от стадии тлеющего и дымящего огня к стадии использования угольного жара? Отнюдь не через стадию использования горящего огня, пламени. Использование пламени ‒ высший, последний этап освоения огня, относящийся к верхнему палеолиту. Конечно, пламя и до того спорадически появлялось в жизни и практике, но лишь как быстро преходящее и хозяйственно не используемое явление, как для нас, скажем, при зажигании спички, наоборот, существенно только пламя и не существенно тление. Часто злоупотребляют представлением о «кострах», якобы всегда, чуть ли не многими годами, горевших в ашельских и мустьерских стоянках, так как думают, что костер можно поддерживать бесконечно. В действительности из-за исчерпания окрестного подручного сухого топлива его невозможно поддерживать и две недели. Дальше уже понадобится или транспорт для топлива, или перенесение костра в другую местность. Иное дело поддержание тлеющего огня. Оно возможно очень длительное время, и предок человека мог приобрести этот опыт на стадии использования запаха дыма, пододвигая или подбрасывая к месту тления добавочный тлеющий и дымящий материал. Это в известной мере стабилизировало место огня. На этой почве эволюционно могло развиться и увеличение температуры тлеющего огня путем увеличения толщины его слоя (вверх или в специальное углубление вниз). От слабой теплоты потухшей золы до жара углей в яме целая шкала переходов. Тот факт, что в вольной толще пещеры Чжоукоудянь обнаружены включения аморфного костного вещества", несомненно свидетельствует о не очень высокой температуре зольной подушки, под которой оказались кости: кость обладает свойством размягчаться, «плавиться», если известное время находится в температуре высокой, но недостаточной для горения. Но эту температуру позже могли стараться специально повысить, увеличивая количество тлеющего материала. В конце этого долгого эволюционного ряда находится такое качественно новое явление, как специальная яма, в которой тлеющий огонь, во-первых, полностью локализован, обособлен от воспламенимой подстилки места обитания, во-вторых, сохраняется наиболее долгое время, в-третьих, сконцентрирован, сгущен до степени жара. Допустимо предположение, что жар был первоначально достигнут при помощи не костра, а ямы, и что первая функция ямы ‒ жар. На раскопках Сталинградской поздне-мустьерской стоянки (l 954) ясно можно было наблюдать наряду с аморфными угольными пятнами еще не вполне оформившуюся, но бесспорную угольную яму. В стоянках Чокурча, Ла Ферраси и других угольные ямы вполне выражены. Признаком настоящей очажной ямы, длительно хранившей жар высокой температуры, служит прокаливание почвы на ее дне и стенках (изменение окраски). Этот признак уже широко распространен с начала верхнего палеолита. Остается добавить, что в дальнейшей эволюции очажная яма дала начало печи. На протяжении охарактеризованной эволюции «тлеющего огня» наш плейстоценовый предок, очевидно, еще не овладел вполне таким важнейшим проявлением огня, как пламя. Костры возникали лишь спорадически, преимущественно как крат- 
З54 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ковременное явление, служащее созданию более толстого слоя тлеющей золы и углей. «Огонь в виде пламени» был еще впереди. На стадии угольных ям можно уже с уверенностью говорить об извлечении большой пользы из «приручения» огня: об обогревании у этих очагов, о приготовлении пищи в них. Что касается функции запугивания (при облавах) и отпугивания (на ночлегах) животных, то ее нельзя предполагать на этих ранних этапах, во-первых, потому, что представление о ней подразумевает как раз высокую культуру пламени, в том числе такую сложную технику, как просмоленные факелы и огромные ежедневные заготовки на ночь сухого горючего материала, его хранение в сухом месте и т.д.; во-вторых, потому, что дикие, не истребляемые человеком животные вовсе не имеют такого врожденного ужаса перед огнем, как нередко некритически предполагается, и столь же часто идут к огню, как и от огня. Они бегут лишь от бушующего лесного или степного пожара. Но вот медленно распространяющийся по тайге «пал» в Уссурийском крае: «Днем мы увидали изюбря; он пасся около горящего валежника. Олень спокойно перешагнул через него и стал ощипывать кустарник»". Описано, что ягуары инстинктивно идут не от огня, а на огонь (вероятность поживы?). Яанные дрессировки говорят о том, что тигр имеет врожденный инстинкт перепрыгивать через огонь. Только в верхнем палеолите, в ориньяке появляется косвенное, но надежное свидетельство того, что человек овладел и пламенем, пользуясь им независимо от интереса к золе и угольям. Это свидетельство ‒ каменные «светильники». В действительности они навряд ли служили светильниками по преимуществу, скорее это приспособления для сохранения язычка пламени, от которого можно было легко зажигать огонь. Но как попутная, производная функция открылось и новое полезное свойство огня — освещение. Это сделало возможным обитание в закрытом искусственном жилище. Таким образом, только верхний палеолит дает нам картину овладения человеком всеми основными свойствами огня. Этот огонь уже можно назвать «одомашненным». Вместе с тем в верхнем палеолите, в связи с развитием новой (отжимной) техники обработки кремня, отмиранием животнообразного «гнезда», наконец, значительным повышением влажности атмосферы, все более исчезал древний источник огня ‒ непроизвольное возгорание при изготовлении кремневых орудий. Но огонь успел стать жизненно необходимым человеку. Из этой коллизии выход был только в развитии произвольного получения огня. Если ямы и «светильники» свидетельствуют о развитии техники хранения. огня, то находки кусочков пирита и специальных кремневых «кресал» в форме гладких галек (Костенки 1Ч) свидетельствуют о поисках и распространении все более эффективных и надежных приемов высекания огня, приемов, уже обособившихся от техники изготовления каменных орудий. Эти новые специализированные приемы, возможно, уже в верхнем палеолите вытесняли добывание огня простыми кремнями. м Арсеньев В.К. По Уссурийскому краю // Арсеньев В.К. Избранные произведения в двух томах. Т. 1. М., 1986, с. 261'". 
Глава 7. Появление огня Открытие совершенно нового способа добывания огня сверлением и «паханием» деревом в дереве относится к довольно высокой ступени материальной культуры. Невозможно согласиться с П.И. Борисковским, относящим это открытие к мустьерскому времени': при грубой обработке дерева никакого его воспламенения не получается, предполагать же в мустье тонкую столярную работу, тщательное выпиливание, выскабливание, приводящие к скоплению мельчайших горячих опилок, совершенно немыслимо: вся эта техника родилась для более крепкого, чем дерево, материала, не поддававшегося иной обработке, ‒ для рога, кости, и, уже будучи освоенной, могла быть перенесена на дерево. К ориньяку (стоянка Абри Бланшар) относятся первые свидетельства о технике сверления, примененной к рогам северного оленя (так называемые выпрямители для древка дротика), и шлифования (полирования) бивня мамонта при помощи протирания мелким речным песком. Но только в мадленское время сверление кости получает распространение (стоянки Мадлен, Афонтова гора и др.) и только в неолите, да и то далеко не сразу, сверление и шлифование камня становится широко распространенным техническим приемом. Следовательно, только в конце палеолита или даже в неолите мы вправе предполагать «второе рождение огня» ‒ открытие возможности добывать огонь трением дерева о дерево, а вместе с тем, как сказано выше, и открытие возможности тушения огня водой. Таким образом, в неолите завершилось освоение огня, что подготовило предпосылки для перехода к веку металла. Все сказанное можно свести к трем главным этапам освоения огня. I. Древний палеолит. Непроизвольный, «дикий» огонь. Огонь преимущественно в форме искры, тления (тлеющей перемещающейся кромки), дыма. От протлевания и прогорания настилки на всем пространстве обитания до начала ее локализации. От полной бесполезности огня для археоантропа до начала использования дыма от тления (запаха) и тепла для вытапливания костного мозга. 11. Средний палеолит. «Прирученный» огонь. Огонь преимущественно в форме тления, теплой и горячей золы, угольного жара. От начала локализации возгораемого материала до угольной ямы. От использования дыма (запаха), от добывания костного мозга до начала использования жара для обогревания и приготовления пищи. 1П. Верхний палеолит и далее. «Одомашненный» огонь. Огонь преимущественно в форме жара, пламени, горения. От ямы до ямы-печи и светильника. Использование человеком всех полезных свойств огня. Появление новых способов получения огня: высеканием пиритом и специальным кремневым кресалом, трением дерева о дерево. Освоение приема тушения огня водой. В этой схеме, разумеется, многое несовершенно и будет исправлено дальнейшими исследованиями. Но она показывает возможность обойтись без еще очень распространенных воображаемых сцен «наблюдений» и «догадок» отдельных мудрых дикарей при первоначальном освоении огня, когда дело идет о процессе, занявшем не менее миллиона, а то и двух миллионов лет, т.е. о процессе, по темпу своему чисто биологическому, а не историческому. Поэтому важно представить себе в отдельности следовавшие друг за другом малейшие (с нашей современной точки зрения) сдвиги вперед, памятуя, что каждый из них занял многие тысячи лет. Яаже самомалейший сдвиг, не то, что «открытие огня», выражал эволюцию множества 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» поколений, а не опыт отдельных особей. На значительной части этого пути еще и не было второй сигнальной системы, благодаря которой опыт отдельной особи может делаться общим достоянием. V. Утрата доисторического огня Почему же такой простой и доступный способ добывания огня, как высекание двумя кремнями, не наблюдается у ряда народов, ‒ не только у андаманцев, у которых вообще не было никакого способа добывания огня", но и у тех народов, которые пользуются только трением? Было бы несерьезно ожидать, что этот способ обязательно будет обнаружен со временем у всех народов. Неверно полагать, будто его нет лишь там, где нет природных выходов кремня и других крепких силикатных пород, — это легко опровергается данными геологии. Значит, этот самый простой и самый древний способ получения огня был почему-то утрачен. Он был в большинстве случаев утрачен и там, где теперь обнаружен, являясь поздним новооткрытием, а не палеолитической традицией. Техническими причинами объяснить эту утрату нельзя. Если бесспорно, что высекание пиритом проще и надежнее, чем высекание двумя кремнями (но ведь выходы пирита далеко не повсеместны!), то уж никак нельзя поверить, будто получение огня трением легче, чем высеканием««. Европейским ученым при всех стараниях не удается воспроизвести в лабораторных условиях добывание огня трением, тогда как высекание и пиритом, и кремнем о кремень доступно всякому. Совершенно ничего не опровергает неудача сотрудников С.А. Семенова в попытке повторить мои опыты (как и добыть огонь трением без применения лучкового сверла); неосновательность попытки иллюстрируется хотя бы противоречивостью описания: «искра высекалась очень легко», «искра высекалась с трудом»". При этом С.А. Семенов сам знает этнографические свидетельства возможности высекания огня двумя кремнями. Непонятно, что же он хотел опровергнуть рассказом о своих плохих опытах. Столь же бездоказательно «опровержение» моих результатов английским археологом К. Оукли, не читавшим в подлиннике моих публикаций, но умозрительно заявившим, что все же температура искры при высекании пиритом или железом гораздо выше, чем при высекании камнем о камень, и якобы поэтому при последнем возгорание не могло иметь места". Здесь упрямство известного археолога доходят до абсурдного отрицания фактов. Но нас здесь интересуют не эти противопоставления разных видов высекания огня. Еще Тейлор с полным основанием утверждал, что высекание огня куском железного колчедана и '» Но в мифе северные андаманци сохранили память именно о высекании, хотя художественно преображенном: их верховное существо некогда извлекло огонь ударами друг о друга красного камня и перламутровой раковины. ~ Моипчог4 Ch.P., ВегпН Я.М. Ibid, р. 344. ~ Семенов С.А. Очерк развития материальной культуры и хозяйства палеолита // У истоков человечества. М., 1964, с. 176. ~~ Oakley К.P. L'utilisation du (еи раг Гhomme // Les processus de Гhominisation. Paris, 1958.  357 Глава 7. Появление огня ~' Тейлор Э.Б. Введение к изучению человека и цивилизации (антропология}. Изд. 4-е. Пг., 1924, с. 199~ 64 Vellafd 1. Ibid, р. 243. б' См. например, указанные работы В. Вахтера, Э. Тейлора, В. Харузиной, а также: Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903, с. 197 ‒ 224 и др. Попытка Г Башляра подойти к проблеме огня с точки зрения психоанализа привела к тезису, что огонь — символ всего неразрешенного, всяческого запрета, а умение и право обходиться с огнем выражают нарушение или преодоление запрета. Поэтому «комплекс Прометея» — побуждение знать вообще все запретное, что знают родители и учителя, даже больше, чем они. См.: Башляр Г. Психоанализ огня. М., 1993, с. 26 — 27. кремня ‒ способ, стоящий намного выше, много более легкий, чем употребление деревянного сверла". Таким образом, нет причин считать, что просто более трудный способ был вытеснен более легким. Скорее нас приведет к ответу следующее сопоставление: согласно наблюдениям Веллара, гуаяки, добывающие огонь ударами кварцита о кварцит, отличаются от других индейцев-собирателей полным неумением сохранять огонь во время переходовб«. Андаманцы, единственный народ, по-видимому, не знавший в недавнее время никакого способа добывания огня, превосходили все народы в технике переноса огня. Степень развития переноса огня зависит в известной мере от наличия или отсутствия некоторых видов растений, а также от социальных условий. Не следует ли отсюда, что народы, имевшие наибольшую возможность обходиться без добывания огня, т.е. одним заимствованием огня друг у друга, утратили не только древнейшие способы, но даже и добывания огня трением, а народы, имевшие наименьшую возможность обходиться заимствованием огня, сохранили даже наидревнейший способ его добывания (двумя одинаковыми камнями)? В самом деле, путешественники и этнографы очень много раз отмечали, что отсталые народы «неохотно» прибегают к добыванию огня, «предпочитая» заимствовать его. Но все же это наблюдение как-то недооценено. Чем можно объяснить «нежелание» добывать огонь? Яело тут отнюдь не в технической трудности этой операции (мы убедились, что она доступна даже совершенно неопытным рукам), не в субъективном нежелании, а в общественных запретах и ограничениях. Здесь было бы невозможно охватить огромную проблему общественного значения огня при первобытном строе и разных форм его «почитания» у народов мира. Это ‒ гигантская и сложная тема". Отметим в ней лишь два-три узловых момента. Судьбы огня связаны о древнейшими формами и древнейшими судьбами собственности. Недаром большинство мифов и легенд о происхождении огня рассказывает о его «похищении». Понятие похищения связано с отношениями собственности. Огонь рода был как бы олицетворением, субстанцией всей собственности родовой общины (в знак чего частица всех основных благ сжигалась на огне). Соответственно тушение огня выступало как нанесение ущерба родовой собственности. Огонь хранили от тушения или похищения и хвалились похищением его у другой общины. «Свой» огонь (может быть, раньше запах дама) обособлял одну общину от 
Поршнев Б. Ф. «Î начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» другой, и можно предполагать, что запрет выдавать огонь на сторону имеет особенно древний характер. Вместе с тем огонь внутренне сплачивал общину, выражал ее единство, общность крова и крови. Красная краска ‒ символ и крови и огня одновременно, они как бы эквивалентны: кровь в родовых обычаях искупается кровью или очищается огнем. Огонь олицетворение предков рода и тем самым кровного родства««. При отпочковании родов и семей происходил перенос родового огня, как наглядное выражение сохраняющейся связи с предками. Ясно, что в этих условиях вырабатывались жесточайшие запреты тушения огня, многочисленные пережитки которых широко известны этнографам. С ростом межобщинных связей вырабатывался обратный обычай: обязательное предоставление друг другу огня как знак мира и символ общности в пределах племени, союза племен, наконец, государства (Греция, Рим). При таких условиях зажечь огонь, а не попросить его у соседей, значило бы продемонстрировать отрицание общности огня, отрицание родства или союза, т.е. было бы актом враждебности к соседям. На этой почве должны были выработаться строгие запреты зажигать огонь, пережитки которых тоже известны этнографам. Запреты тушить и зажигать огонь дали ту систему длительного хранения «неугасимого» огня, несомненно восходящую к эпохе матриархата (хранительница огня ‒ всегда женщина), которая не только создала у путешественников иллюзию неумения «дикарей» добывать огонь, но и действительно приводила к забвению способов добывания огня, так как они сплошь и рядом не применялись на практике несколькими поколениями. Так, по-видимому, решается вопрос о причинах утраты древнейшего и самого несложного способа добывания огня. Проблемой является скорее обратный вопрос: почему B отдельных исключительных случаях это традиционное воздержание от добывания огня все же нарушалось, огни ритуально тушились и добывался новый, «живой» или «дикий» огонь, почти всегда сложным, поздним по происхождению способом трения дерева о дерево (и всегда мужниной)". Есть основания связать эту проблему с некоторыми чертами родового строя. ««См.: Wachter W. Ibid, S. 69 ‒ 71; Штернберг Л.Я. Гиляки // Этнографическое обозрение. М., 1904, Ко4, с. 72 ‒ 74; Харузин Н. Этнография. Выл. IV, СПб., 1905, с. 321; Харузина В. Там же, с. 86 ‒ 92. 670 сексуальном значении, вкладываемом многими народами в этот прием добывания огня, см.: Frazer У.G. Ibid, р., 23 ‒ 45, 85, 131 — 133, 220; о соответствующей символике в брахманизме. см.: Euhn А. Ibid, S. 70 ‒ 74. Г. Башляр тоже дает сексуальную расшифровку добывания огня трением; однако, скорее дело идет о символической имитации дефлорации. См.: Башляр Г. Там же, с. 69 ‒ 92.  Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях' I. Афоризм Франклина и марксизм В этой главе не ставится задача рассмотреть историю дискуссии, развернувшейся на страницах советских журналов начиная с 1953 г. по коренным методологическим проблемам антропогенеза. Она затухла примерно к 1962 г.' Но единогласие не было достигнуто. Потребовалась более капитальная аргументация. Сейчас, когда читатель ознакомился с моими новыми аргументами, пришло время в настоящей главе попробовать суммировать и суть этого горячего обсуждения фундаментальных теоретических понятий, таких, как орудия, труд, общественное производство. Но я постараюсь быть кратким, извлекая из вышеназванных статей лишь некоторые места, в том числе касающиеся максимально целостной интерпретации высказываний Маркса, Энгельса, Ленина. Антрополог В.П. Якимов в таких словах подвел итоги работы в области антропогенеза состоявшегося в 1964 г. в Москве VII Международного конгресса по антропологии и этнологии: «По важнейшим проблема антропогенеза ученые пришли к единому мнению, что является весьма существенным вкладом в науку и большим шагом на пути сближения позиций ученых разных стран»'. Как участник конгресса, я готов подтвердить: факт констатирован верно, т.е. сближение и единодушие на международном конгрессе между различными учеными по этим вопросам действительно имели место. Другое дело как надо оценивать это явление. Чтобы ответить, надо взглянуть, в чем именно выразилось единомыслие? Прежде всего в принятии как якобы общего для мировой науки определения человека: человек ‒ высший примат, отличающийся способностью к изготовлению и использованию орудий. ' Статьи автора этих строк: Материализм и идеализм в вопросах становления человека // Вопросы философии. М., l 955, ¹5; Еще к вопросу о становлении человека // Советская антропология. М., l957, т. 1, №2; К спорам о проблеме возникновения человеческого общества // Вопросы истории. М., l958, №2; Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры // Вестник истории мировой культуры. М„ l958, №2 {8); Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук // Вопросы философии. М., ! 962, №5. ' 11итировано по: Печуро Е.Э. делегаты VII Международного конгресса антропологических и этнографических наук в редакции журнала // Вопросы истории. М., l964, № !О, с. I 76. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы палеолсихологии)» Это определение уже давно выступает как наиболее распространенное среди зарубежных ученых, причем без какого бы то ни было влияния марксизма. В качестве примера можно указать на обобщающую книгу видного палеоархеолога, открытого идеалиста Оукли «Человек делатель орудий»'. Таким образом, с удовлетворением пишет в другом случае В.П. Якимов, не развитие интеллекта, не крупный мозг, как это утверждалось ранее многими зарубежными учеными, определяет человеческое существо, а изготовление орудий; в этом ‒ «известный прогресс в развитии представлений у части буржуазных антропологов»'. Но автор, далее, сам замечает', что это есть всего-навсего возврат к определению человека, данному Б. Франклином". Определение человека, как животного, делающего орудия, не является ни шагом вперед к марксизму, ни марксистским. Оно является, как увидим, полностью и целиком немарксистским. Эту идею часто приписывают Марксу и Энгельсу, но произвольно, и получается, словно «сближение методологических позиций» идет в сторону марксизма. Вот прежде всего несколько строк из той главы первого тома «Капитала» Маркса, которая посвящена кооперации. При работе сообща, пишет Маркс, сам общественный контакт вызывает соревнование и своеобразное повышение жизненной энергии, увеличивающее индивидуальную дееспособность отдельных лиц. «Причина этого заключается в том, что человек по самой своей природе есть животное, если и не политическое, как думал Аристотель, то во всяком случае общественное». Упоминание Аристотеля сопровождается комментарием: «Аристотелевское определение утверждает, строго говоря, что человек по самой своей природе есть гражданин городской республики [полиса. ‒ Б.IT.]. Яля классической древности это столь же характерно, как для века янки определение Франклина, что человек есть созидатель орудий»'. Вот так мы сразу и фиксируем «порт приписки» этого достаточно плоского определения человека. Рядом с ним даже определение Аристотеля, хоть и ограниченное горизонтом греческого полиса, выглядит мудрым. Но Маркс вносит и в него существенное и решающее изменение. Что же до выражения, что определение Франклина характерно для века янки, то эти несколько слов несут большой смысловой груз и немалую силу насмешки. У Франклина это еще мелкобуржуазное делячество, плоский практицизм изолированного индивида, а с дальнейшим расцветом века янки это приобретает характер хорошо разработанной философии инструментализма и операционализма. Определение человека как существа, делающего орудия труда (которое авторам учебника антропологии, М.Г. Левину и Я.Я. Рогинскому, показалось директивной ' Oakley К.P. Man the Toolmaker. London, ) 951. «Якимов В.П. Ближайшие предшественники человека // У истоков человечества (основные проблемы антропогенеза). М., 1964, с. 75 ‒ 76. ~'Там же, с. 76. «Маркс К. Капитал. Т. ! // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 23. М., 1960, с. 338 (примечание).  361 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях ' Энгельс Ф. Предисловие к третьему изданию // Маркс К. Капитал. Т. I. Там же, с. 29. ' Он же. Предисловие к английскому изданию // Маркс К. Там же, с. 32. 'Маркс К. Там же, с. 190 ‒ 191. истиной марксизма'"), не имеет ни малейшего отношения к историческому материализму. Эта сентенция в духе янки механистична. Может быть, она подходит для «технологического материализма», но противоположна историческому материализма. И вертикальное положение тела, и способность руки делать и употреблять инструмент, конечно, обязательны, чтобы быть человеком, но того и другого совершенно недостаточно, чтобы отличить людей от обезьянолюдей. Откуда же пошло, будто Маркс присоединился к мнению Франклина? Энгельс объяснил общий источник такого рода недоразумений в своих предисловиях к третьему тому и к английскому изданию первого тома «Капитала». Раз и другой он объяснял, что метод цитирования Маркса не был понят: многие цитаты у него ‒ это своего рода исторический комментарий, «но совершенно в стороне, — пишет Энгельс, остается вопрос, имеет ли данный взгляд какое-либо абсолютное или относительное значение с точки зрения самого автора или же представляет для него лишь исторический интерес»', «цитата приводится совершенно независимо от того, совпадает ли высказываемое положение с собственным мнением Маркса или, другими словами, имеет ли оно общее значение»'. Несомненно, так обстоит дело и со злополучной цитатой из Франклина. Наряду с другими, более существенными признаками человеческого труда также и «употребление и создание средств труда, хотя и свойственны в зародышевой форме некоторым видам животных, составляют специфически характерную черту человеческого процесса труда, и потому Франклин определяет человека как «а toolmaking animal», как животное, делающее орудия»'. Предупреждения Энгельса остались незамеченными и было решено: раз Маркс процитировал Франклина, значит, он присоединился к его определению и между веком греческого полиса и веком янки безоговорочно выбрал янки! Но ведь даже в этой самой фразе Маркс оговаривает (мы увидим, как это важно), что и некоторым видам животных в зародышевой форме свойственно не только употребление, а и создание средств труда. Одно это замечание решительно отличало бы его от категоричной дефиниции Франклина; оно мысленно сопутствовало мне в реконструкции биологического образа троглодитид. Маркс далее написал, что останки средств труда (свидетельствующие об общественных отношениях, при которых совершался труд) имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций такую же важность, как останки костей имеют для изучения организации исчезнувших животных видов. Но разве отсюда следует вывод, что сущность животных наличие у них костей? Нет, определение Франклина, безусловно, не совпадает с собственным мнением Маркса и имеет в его глазах не общее значение, а расценивается им лишь как неудачная попытка дать определение человека по одной ero черте, к тому же отчасти общей с некоторыми видами животных. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» Напомним, что'" анализ человеческого труда был дан Марксом в соответствующем разделе «Капитала», который так и называется «Процесс труда»". Маркс различает в процессе труда три его «простых момента», т.е. три составляющих его компонента: 1) целенаправленная деятельность, или самый труд, 2) предмет труда, 3) средства труда. Каждый из этих трех элементов подвергнут глубокому рассмотрению; в частности, «средства труда» отнюдь не сводятся к орудиям труда, а подвергнуты анализу во всей полноте. Получатся совершенно различные смыслы в зависимости от того, на котором из этих элементов сделать мысленный акцент. Если на том, который Маркс не случайно поставил на первое место как «самый труд» и определил, как мы помним, весьма важными психологическими отличительными чертами, перед нами выступит специально человеческий труд в его неповторимой особенности. Если же, отвлекаясь от первого элемента, акцент сделаем на третьем, мы получим понятие не только человеческого труда. Выбор акцента и тем самым содержания понятия «труд» зависит, во-первых, от стоящей перед нами логической задачи ‒ рассмотреть человека в его отличии от всех других животных или в его относительной общности с некоторыми видами животных, во-вторых, от степени господства над нашим мышлением привычек робинзонады, когда мы теоретизируем о людях. Если мы имеем перед глазами только взаимодействие между организмом человека и окружающей средой, только обмен веществ между ними — это робинзонада. В поле зрения находится индивид и те орудия, которые он изготовил и использует для воздействия на среду. К сожалению, этой робинзонаде подчинены рассуждения иных видных антропологов и археологов (см., например, в сборнике «У истоков человечества» статьи С.А. Семенова", В.И. Кочетковой"); в той или иной мере едва ли не все археологи, занимающиеся палеолитом, остаются тоже в схеме «особь — среда», лишь отчасти разбавляя ее «коллективными облавами», о которых они почти ничего конкретного сказать не могут. Точнее эту схему следовало бы изобразить как трехчленную: «индивид орудие — среда», причем акцент делается на орудии, ибо, собственно, только о нем или, вернее, лишь об одном варианте — каменном орудии — археологи имеют ясные и точные знания. Легко за ними воображать индивида, который сам по себе, как Робинзон, мастерит их и употребляет. Но, по Марксу, «человек по своей природе есть животное общественное». В определении труда, специфичного только для человека, незримо присутствует общение людей, общественное начало: оно выражено в присутствии «внешнего» фактора, действующего «как закон» по отношению к этому процессу обмена веществ между организмом и средой с помощью того или иного орудия. Этот подлинно социальный фактор — целенаправленность, целеполагание; даже если последнее выступает не в обнаженной форме социального заказа или приказа, а во вполне интериоризованной форме намерения, замысла, все 'о Там же, с. 188 ‒ 197. " См.: Семенов С.А. Очерк развития материальной культура и хозяйства палеолита // У истоков человечества (основные проблемы антропогенеза). М., 1964. '~' См.: Кочеткова В.И. Эволюция мозга в связи с прогрессом материальной культуры //У истоков человечества (основные проблемы антропогенеза). М., 1964.  363 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях 11. Понятие «инстинктивный труд» Советские археологи еще в 20 ‒ 30-х годах правильно отвергли представление Мортилье, что все развитие человека и его орудий вплоть до железного века было «доисторией», подчинявшейся тем же законам эволюции, как и биологическое развитие. Но те из них, которые стали утверждать, что вообще такой стадии не было, по крайней мере с того времени, как археологами зарегистрированы древнейшие искусственно обитые камни, пошли по ошибочному пути. Абстрактное социологизирование и психологизирование восполнило абсолютное молчание памятников о существовании общественной жизни и идеологии у наших обезьяноподобных предков той древнейшей поры. Тем самым был открыт широчайший простор для домыс- 'з' Энгельс Ф, Роль труда в проиессе превращения обезьяны в человека // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 20. М., 1961, с. 491. равно цель, подчиняющая процесс труда, ‒ это продукт принадлежности человека к общественной среде и его предшествовавших коммуникаций с нею. Итак, данное Марксом расчленение и определение процесса труда таит в себе возможность двух разных понятий. 06а они в определенных контекстах правомерны. Энгельс в своих работах о древнейших моментах предыстории человека и о его дальнейшем развитии говорит о труде в обоих значениях этого термина в зависимости от рассматриваемого вопроса. С одной стороны, труд анализируется им как фактор превращения обезьяны в человека; следовательно, труд выступает здесь как свойство, присущее некоторой части «обезьян» (высших человекообразных приматов), иными словами, не людям, и на протяжении сотен тысяч лет подготавливавшее их преобразование в людей. В этом случае перед нами то понятие, которое возникает при логическом акценте на третий из «простых моментов» труда, перечисленных Марксом. Это понятие концентрировано вокруг применяемых средств труда. «Труд начинается с изготовления орудий», ‒ говорит Энгельс". Но когда Энгельс в другом месте говорит о труде как признаке, отличающем человека на протяжении всей его истории от животных, здесь за тем же термином стоит другое понятие. Можно сказать, что в этом контексте труд начинается с появления того, что, по Марксу, отличает самого плохого архитектора от самой лучшей пчелы (или любого другого животного из числа создающих орудия), — с появления «идеального», т.е. предвосхищаемого в голове и служащего планом трудовых действий, будущего результата. Различать эти два понятия, выражаемые одним и тем же термином, задача не простая, требующая от историка диалектического подхода. Если рассуждать формально-логически, у Энгельса усматривается формально-логическая ошибка: то свойство человека, которое подлежит объяснению, берется в качестве объясняющей причины". Необходимо согласиться, что слово «труд» берется в двух разных значениях, хотя и связанных между собой наличием некоторого общего признака. Есть две формы труда, два смысла слова «труд» инстинктивный и сознательный труд. диалектика отношений того и другого, перехода одного в другое очень серьезная задача. Но прежде всего надо уметь их различать. 
З64 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» лов о мышлении и речи этих существ, которых Энгельс называл «промежуточными существами» между обезьяной и человеком. Вставшие на такой путь археологи и антропологи объективно, независимо от своего желания, повернулись спиной к естественнонаучному знанию. А ведь западными школами в большой мере руководят ~ученые в рясах» аббаты, бдительно сохраняющие контрольный пакет акций в теории происхождения человека. В.И. Ленин писал: «В действительности "зоологический индивидуализм" обуздала не идея бога, обуздало его и первобытное стадо, и первобытная коммуна»". A в «Философских тетрадях» В.И. Ленина сказано: «Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Сознательный человек выделяет...»". Мысль о первобытном дикаре как инстинктивном человеке Ленин позаимствовал у Маркса, к тому же не из какого-нибудь черновика, а из произведения, опубликованного при жизни Маркса из упоминавшегося выше раздела «Процесс труда»"' в 1 томе «Капитала», где Маркс дает изложение всей теории труда. Маркс здесь противопоставляет труд в его развитой форме, изучаемой в «Капитале», труду в его древнейших, первоначальных формах: «Мы не будем рассматривать здесь первых животнообразных инстинктивных форм труда. Состояние общества, когда рабочий выступает на товарном рынке как продавец своей собственной рабочей силы, и то его уходящее в глубь первобытных времен состояние, когда человеческий труд еще не освободился от своей примитивной, инстинктивной формы, разделено огромным интервалом. Мы предполагаем (в "Капитале". ‒ Б. П.) труд в такой форме, в которой он составляет исключительное достояние человека»". Дальше следует знаменитое противопоставление пчелы и архитектора. В этом классическом анализе труда речь идет по сути о том же, что и у Ленина. Понятие «инстинктивный» относится именно к «первобытному» времени, понятие «животнообразный» аналогично ленинскому слову «стадо». Труд в своей «примитивной, инстинктивной форме», по точному смыслу слов Маркса, не составляет «исключительного достояния человека», не дает еще принципиального отличия предков человека от животного, поэтому он и назван «животнообразным». Этот инстинктивный, первобытный, животнообразный труд в принципе еще столь же отличен от сознательного, целенаправленного труда архитектора, как и труд пчелы. Глубоко материалистические положения Энгельса «труд создал самого человека», ортруд начинается с изготовления орудий» приобретают совершенно иной смысл, ибо к ним неявно добавляют: а труд всегда отличается от инстинктивной деятельности пчелы и любого животного тем, что он предваряется в антропогенезе разумом, абстрактным мышлением. Древнейшие орудия труда в таком случае ока- '4 Ленин В И. Письмо А М. Горькому // Ленин В И. Полное собрание сочинений. Т. 48, М., l 964, с. 232. Ленин писал это в частном письме к Горькому и мог рассчитывать на понимание с полуслова, так как в то время много писалось о подавлении индивидуализма взаимопомощью в стадах животных (Эспинас, Кропоткин, Каутский и др.). "Ленин В.И. Конспект книги Гегеля «Наука логики» // Философские тетради // Ленин В.И. Там же. Т. 29. М., 1977, с. 85. '6 Маркс К. Там же, с. 189.  365 Глава 8. Сиоры о фундаментальных ионятиях " Нуаре Л. Орудие труда и его значение в истории развития человечества. Харьков, 1925. " Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс I(., Энгельс Ф. Там же. Т. 21. М., 1961, с. 29. зываются «свидетельствами», «проявлениями» того, что их создатель был существом мыслящим. По мнению идеалиста, сначала возникает творческий разум, мышление как отличие человека от животного; затем мысль воплощается в труде, в орудиях труда как своих материальных выражениях. А раз так, идеалист согласен, чтобы все остальное в истории человечества объяснялось развитием орудий труда. Подобным образом рассуждал, например, Л. Нуаре". Отсюда ясно, что признание древнейших форм труда «животнообразными», «инстинктивными» диктуется логикой материализма: только в этом случае тезис о том, что «труд создал самого человека», имеет материалистический характер, да и вообще, как выше сказано, логичен. Ленин не потому говорил об «инстинктивном человеке» и «первобытном стаде», что он излагал на основе тех или иных археологических данных какую-то догадку, гипотезу, которую, скажем, новейшее изучение оседлости или праворукости существа шелльской эпохи может опровергнуть (как думают некоторые ученые), а потому, что иначе с точки зрения материалистического мировоззрения и не может быть ‒ иначе от него пришлось бы отказаться. Так рассуждал и Энгельс, теоретически предвосхищая открытие еще почти неизвестного тогда раннего палеолита: «И хотя оно (это состояние. — Б. П.) длилось, вероятно, много тысячелетий, доказать его существование на основании прямых свидетельств мы не можем; но, признав происхождение человека из царства животных, необходимо допустить такое переходное состояние»". Отдельные признаки, которыми Энгельс предположительно характеризовал это состояние, не подтвердились, но неопровержимым остается основной дух всего раздела о «низшей ступени дикости» вЂ” подчеркивание сходства предков современных людей на этой ступени с животными. Итак, спор идет не о частностях. Либо человек начал с того, что «изобрел» свои орудия труда, «наблюдая» природу, «открыв» некоторые ее свойства, создав сначала в своем мышлении, идеально то, что потом, хотя бы и крайне неуклюже, стала воплощать материально его рука. Либо его труд носил сначала животнообразный, инстинктивный характер, оставаясь долгое время не более как предпосылкой, возможностью труда в человеческом смысле, пока накопление изменений в этой деятельности и преобразование самого субъекта труда не привело к новому качеству ‒ второй сигнальной системе, обществу, человеческому разуму. 1Яитированный выше раздел о процессе труда Маркс начинает с определения труда в чисто естественном, материальном плане: веществу природы человек сам противостоит как сила природы, труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, «обмен веществ» между ними. Яля того чтобы присвоить вещество природы в пригодной для себя форме, человек приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы, т.е. тоже вещество природы. Таков и логический и исторический исходный пункт. Только в ходе этого материально- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (ироблемы палеоисихологии)» го воздействия на внешнюю природу предок человека постепенно меняет и свою собственную природу: в последней сначала еще только «дремлет» потенциальная возможность превращения его в существо какого-то нового качества, отличное от остальной природы; но рано или поздно игра естественных сил, говорит Маркс, подчиняется власти специально человеческой, т.е. общественным закономерностям, и труд становится сознательным трудом. В таком контексте Маркс и отмечает, что не будет в данной работе рассматривать «первых животнообразных инстинктивных форм труда», а берет его уже в такой форме, «в которой он составляет исключительное достояние человека». Яля этой формы характерно подчинение воли работника той или иной сознательной цели как закону. Эта целенаправленная воля необходима тем более, чем менее труд увлекает сам по себе, т.е. чем менее он схож с животнообразным трудом ‒ игрой естественных сил. Так, согласно историческому материализму, в процессе труда изменилась сама природа человека; создав же человека, создав общество, труд тем самым изменил и свою природу. Совсем иначе рассуждают некоторые археологи: раз был хотя бы зачаточный труд, общество уже «должно было» быть. Но Энгельс писал как раз обратное: что не на стадии «промежуточных существ», «грядущих людей» (такой перевод немецкого die werden den Menschen правильнее, чем принятое «формирующиеся люди»), развивавшихся под воздействием труда «сотни тысяч лет», а только «с появлением готового человека возник вдобавок [курсив мой. ‒ Б.П.] еще новый элемент — общество»". Как видим, эти археологи вопреки Энгельсу распространили на огромный период в сотни тысяч лет те черты, то качественное своеобразие, которые принадлежат только истории человеческого общества~и. Однако, как видим, марксизм учит, что до возникновения общества прошли сотни тысяч лет, в течение которых доисторический предок человека трудился, но труд его еще носил животнообразный характер. Это был долгий путь от «примитивной организации стада обезьян, берущих палки», до состояния «людей, объединенных в клановые [т.е. в родовые, наидревнейшие. ‒ Б.П.] общества...»". Столь же необоснованны и ссылки на слова Энгельса, что ни одна обезьянья рука не изготовила даже самого грубого каменного ножа. Взглянем, что в действительности пишет Энгельс. Речь у него идет об обезьянах, находящихся в плену у людей, хотя бы это были «первобытнейшие», «самые низшие дикари» из числа живущих сейчас на земле народов. Подражая действиям людей, эти обезьяны в плену производят своими руками целый ряд простых операций. «Но именно тут-то и обнаруживается, как велико расстояние между неразвитой рукой даже самых высших человекообразных обезьян и усовершенствованной трудом сотен тысячелетий [курсив мой. ‒ Б.П.] человеческой рукой»". Энгельс сравнивает наглядно две крайности, отделенные «трудом сотен тысячелетий», развивших руку предков и весь их орга- '9 Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека... С. 490. 2«Ленин В.И. Государство и революция // Ленин В.И. Там же. Т. 33. М., ! 969, с. 10. 2' Энгельс Ф. Там же, с. 487.  367 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях 22 Энгельс Ф. диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 20. М., 1961, с. 357. низм. Сколько бы не подражала обезьяна современному человеку, изготовляющего из булыжника каменный нож, она не способна на это: понадобились сотни тысяч лет, чтобы от примитивного раскалывания или заострения камня предки дошли до изготовления каменных ножей (хотя это орудие, на наш взгляд, и примитивно). Вот о чем говорит Энгельс, а ему пытаются приписать обратное, будто под «каменным ножом» он разумеет самые первоначальные, примитивно обитые немногими сколами камни, хотя он прямо пишет, что древнейший труд требовал гораздо более «простых операций» руки, чем изготовление каменного ножа""'. Он пишет, что от начала труда прошел огромный период, «прежде чем первый камень при помощи человеческой руки был превращен в нож». При этом он имел в виду данные этнографов о живущих на земле народах, пользующихся еще каменными ножами, что явствует и из упоминания им в других местах о «каменных ножах» у огнеземельцев и их употреблении в обрядах у других народов. Он подчеркивал этим примером, что даже самые примитивные орудия современного человека бесконечно далеки от тех, какими пользовался ero обезьяноподобный предок. Как не понять, что сопоставление, данное Энгельсом, имеет целью показать именно тот результат, к которому привел человека труд, а вовсе не исходный пункт этого процесса. В исходном пункте ‒ обезьянья рука, выполняющая примитивнейший труд, в результате человеческая рука, вооруженная каменным ножом и другими, все более усложняющимися орудиями, как и возможностью создавать творения скульптуры, музыки и т.д. Маркс подчеркивал, что производство и употребление орудий являются специфическим достоянием человека, но при этом считал нужным оговорить, что, хотя в несоизмеримой степени и с иным качественным значением, некоторые виды животных все же создают и употребляют орудия. То же отмечал Энгельс: «Н животные в более узком смысле слова имеют орудия [курсив мой. ‒ Б.П.1 но лишь в виде [правильнее перевести в качестве. — Б.П.j членов своего тела: муравей, пчела, бобр...»". Роль орудий у животных, правда, не идет ни в какое сравнение с их значением и развитием у человека. Если, однако, мы не хотим, чтобы за словами «труд создал самого человека» могло укрываться представление об идеях, творческой мысли человека, проявившихся в возникновении труда, в изобретении орудий, мы должны всячески подчеркнуть эти замечания Маркса и Энгельса о том, что, хотя и в зародышевой форме, в узком смысле орудия и труд были у животных до возникновения человека. Что значит: животные имеют орудия лишь в качестве членов своего тела? Энгельс не случайно назвал пчелу, а не жука, бобра, а не зайца, вообще он писал не просто о животных, а о некоторых видах. Известно также, что о животнообразном труде пчелы писал Маркс, указывая не на ее жало, а на ее восковые ячейки. Не представляет труда объяснить, почему Энгельс выбрал именно муравьев, пчел и бобров: об их сооружениях много написано. Эти виды создают искусственные, т.е. предварительно обработанные, комплексы предметов, помещаемые между ними и средой (муравейники, соты, гидротехнические сооружения). бранные виды пользуются этими 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» искусственными изделиями как раз в качестве членов своего тела, т.е. это «экзосоматические органы». Изготовление и употребление их является инстинктом данного вида. Это сложный наследственный безусловный рефлекс. Список видов, имеющих орудия, хотя число таких видов в общем весьма невелико, конечно, не исчерпывается тремя наиболее популярными примерами, приведенными Энгельсом. Возьмем такой пример: дятел не мог бы раздалбливать еловые и Сосновые шишки, держа их в лапах; сначала он выдалбливает в толстой ветви углубление, в которое, как в станочек, вставляет шишку, причем благодаря конусообразности такого желобка или углубления может использовать его для тысяч шишек разных калибров. Здесь налицо все признаки искусственного орудия. Мышка-малютка берет листок, разрезает его на тонкие ленточки, особыми движениями создает из них плетеный кошелек, служащий затем основой для висячего гнезда, набитого мягким материалом. Примеры из области строительства гнезд, нор, берлог, заслонов более обильны. Паутина паука представляет собой настоящее орудие охоты. Хорошо известны «хатки», плотины и каналы бобров. Бобры валят деревья, перегрызая стволы внизу, очищают их от ветвей, разгрызают на куски и из этого материала, сплавляемого по воде (иногда по специально вырытым для этого узким каналам), а также из сгребаемого песка, ила и мелких ветвей строят на берегах сложные многокамерные жилища с подводными и надводными выходами. Для удержания воды в реке на одном уровне служат плотины, опирающиеся на вертикальные сваи и достигающие в длину до 600 метров, которые бобры располагают в зависимости от особенностей течения и местности ‒ то поперек реки, то в форме дуги, то с выступающим в середине углом. Иногда эта деятельность бобров совершенно преобразует лесную речку, превращая ее в цепь прудов. Подобные примеры давно описаны зоологией. Большое внимание привлекли данные (Н.Н. Ладыгина-Котс, Г.Ф. Хрустов) об искусственных подправках, улучшениях, выпрямлении палочек, которыми шимпанзе пользуется для извлечения пищи из полых предметов. Словом, животные могут и расчленять элементы окружающей природы, и соединять их по-новому, и противопоставлять одни элементы природы другим. Во всем этом нельзя видеть абсолютную специфику человеческих орудий. Ни геометрическая правильность, фиксированность формы орудий, ни, напротив, их известная вариабельность, приспособление стереотипа к особенностям наличного материала и условиям среды не дают оснований для домысла о наличии у животных абстрактных понятий, творческой мысли. Первобытная мифология заключает, что раз бобры так умело строят, следовательно, они обладают человеческим разумом и душой. Наука отбрасывает такую логику. Хоть пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых архитекторов, это вовсе не свидетельствует о наличии у нее специфически человеческого мышления. Древнейшие искусственно оббитые нижнепалеолитические кремни, в большинстве имеющие случайную, атипическую форму, далеко уступают в совершенстве восковым ячейкам пчелы. Тем не менее А.Я. Брюсов видел важнейший аргумент против применения к нижнему палеолиту понятий «стадо» и «обезьянолюди» в умозаключении, что, раз были искусственно сделанные орудия, следовательно, передавался из поколения в поколение «производственный  369 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях ~з' См.: Брюсов А.Я. Происхождение человека и древнее расселение человечества // Вестник древней истории. М., 1953, №2. 2«Спиркин А.Г. Формирование абстрактного мышления на ранних ступенях развития человека // Вопросы философии. М., 1954, №5, с. 66. " Рогинский Я.Я. К вопросу о переходе от неандертальца к человеку современноготипа //Советская этнография. М., 1954, №1, с. 146. опыт», существовала членораздельная речь, а значит, были и абстрактные понягз. Высказывалось также мнение, будто сам факт искусственного изготовления орудий уже говорит о некотором уровне «сознательного планирования» предком человека своей деятельности, так как он должен был «отвлекаться» от непосредственного воздействия предметов, от непосредственной цели добывания пищи ‒ и устремлять свои усилия на создание того, что только впоследствии должно послужить средством ее обеспечения". Однако такая степень «отвлечения» доступна и любому виду животных, изготовляющих указанные зародышевые формы орудий, строящих гнезда, создающих запасы и т.д. У них только иногда наблюдается своеобразная утеря связи этой инстинктивной деятельности с конечной целью: например, бобры подчас валят гораздо больше деревьев, чем им нужно, и оставляют их на месте. Можно думать, что этим объясняются и известные археологам скопления тысяч заготовленных, но, видимо, не использованных нижнепалеолитических каменных орудий (например, стоянка Эт-Табун). Важнейшим признаком, отличающим орудия человека от орудий животных, служит факт развития, изменения орудий у человека при неизменности его как биологического вида. Те виды животных, которые изготовляют или употребляют какое-либо орудие, срощены с ним, как улитка с раковиной; у общественного же человека-неоантропа возникновение все новых орудий, а тем самым и все новых приемов труда не связано ни с какими анатома-морфологическими изменениями или возникновением новых наследственных инстинктов (безусловных рефлексов). Антрополог Я.Я. Рогинский убедительно показал, что этот признак налицо только с появлением человека современного типа Ното sapiens; изменения, происходившие в палеолите до кроманьонца, говорит он, «в целом были неразрывно связаны с ходом формирования самого человека, с процессом человеческой эволюции, все же последующие изменения в истории общества никакого отношения к биологическим закономерностям не имели»", т.е. не требовали перестройки анатомии и физиологии человека. Безграничная изменчивость средств труда при полной неизменности вида со времени оформления Ното sapiens ‒ свидетельство решающего качественного скачка, возникновения общества. Пассивное приспособление к природе сменяется активным воздействием на нее, господством над ней в смысле создания все новых источников питания и средств существования. Энгельс отмечал. что стадо обезьян или коз, съев наличный корм, вынуждено или вымирать, или начать биологически перестраиваться. «Это "хищническое хозяйство" животных играет важную роль в процессе постепенного изменения видов, так как оно заставляет их приспособлять- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э ся к новым, необычным для них родам пищи»". Постоянное развитие средств, в том числе орудий труда, условие, объясняющее неизменность вида Ното sapiens, так как оно сняло действие закона естественного отбора, законов биологической эволюции. Только с того времени, когда орудия изменяются, а вид стабилизируется, можно говорить о производстве в собственном смысле ‒ об общественном производстве. Итак, орудия животных неизменно присущи данному виду, а орудия человека имеют историю, развиваются. Однако и эту истину можно довести до логического абсурда, если понятие неизменности орудий у животных берется безотносительно: 1) к вопросу об анатома-морфологических изменениях самого вида или внутри его, 2) к вопросу об изменениях его экологических условий. Виды и разновидности муравьев строят разные типы и вариации муравейников; если бы муравейники геологического прошлого уцелели в слоях земли, можно было бы установить постепенную эволюцию, смену типов муравейников. На протяжении нижнего и среднего палеолита менялись не только орудия, за это время в организме, в морфологии троглодитид сдвиги и изменения происходили более интенсивно, чем в их орудиях. Конечно, вовсе не обязательно, чтобы связь между морфологическими изменениями и изменениями тех или иных инстинктов поведения носила строго автоматический характер, ‒ эта связь констатируется биологией лишь в крупных масштабах эволюции. Можно ли безоговорочно утверждать, что ульи пчел, плотины бобров неизменны, пока неизменен вид? Мы указали на варианты плотин бобров, зависящие, между прочим, от быстроты течения рек. Но мы можем представить себе, что течение ускоряется на протяжении длительной эпохи, и в таком случае окажется, что бобры сменили первый тип плотин на второй, затем второи — на третий, т.е. в известном смысле "совершенствовали" свои сооружения. Вот другой пример. Один знакомый Уоллеса в юности отнес в музей одно из обычных в ero городе ласточкиных гнезд. Вернувшись на родину через 40 лет, он обнаружил, что птицы за это время стали строить гнезда другой формы, по его мнению, более»совершенные»; хотя ему показалось, что это изменение даже обогнало прогресс городской архитектуры, несомненно, что именно какие-то свойства городских домов, например, штукатурка, потребовали быстрой смены типа гнезда, может быть, отбора лишь одного варианта из числа доступных этим птицам" . Если так, вправе ли мы скидывать со счетов специфику ледниковой эпохи, в которой жили и развивались ископаемые троглодитиды? На протяжении четвертичного периода имело место несколько глубоких изменений географической среды ‒ климата, флоры, фауны. Исторический материализм учит нас не считать географическую среду главной причиной общественных изменений, поскольку последние происходят гораздо быстрее изменений географической среды, обычно даже при ее полной неизменности. Иное дело "история" троглодитид в четвертичный период: их орудия менялись отнюдь не быстрее, чем менялась их географическая среда. 26 Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека... С. 491. 2' См.: Савич В. О творчестве с точки зрения физиолога // Творчество. Пг.. 1923, с. 28. 
Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях 371 Яа, их орудия, например орудия археоантропов, не оставались неизменными на протяжении всей шелльской эпохи: раннешелльские рубила отличимы от позднешелльских, не говоря уже об отчетливых различиях на протяжении ашельской эпохи. Но все это не опровергает, а лишь конкретизирует наше представление о дообщественной природе шелльцев и ашельцев: они существовали в такую биологическую эпоху, когда глубокие сдвиги в природе снова и снова не только в коренных чертах, но и в более детальных нарушали их «экологическую нишу». На древнейших этапах большинство этих тонко приспособленных к трупоядению существ каждый раз при таких сдвигах вымирало; приспособление оставшихся шло как по линии морфологической эволюции, так и по линии модификации того специфического приспособления в виде каменных орудий, которое они посредством имитационного механизма получили в наследие от предыдущей ступени. Нельзя утверждать, что эти модификации во всех отношениях неизменно означают техническое «совершенствование»: мы наблюдаем и регрессы в некоторых отношениях, утрату отдельных, с нашей точки зрения, ценных приемов обработки камня. Но чрезвычайно важно, что в течение плейстоцена модификации приемов обработки камня становятся все более частыми, темп их нарастает, хотя в абсолютных величинах интервалы все равно остаются грандиозно большими. Вряд ли это нарастание темпа можно объяснить только ускоряющимся ритмом оледенении (или плювиальных периодов), как и ритмом смены фаунистических комплексов. Вероятно, тут есть и другая причина: каждая новая модификация этих приемов, очевидно, все более мешала глубокому наследственному закреплению данной инстинктивной формы поведения, т.е. все более облегчала возможность следующей модификации уже без вымирания большинства особей. Ледниковый периода шаг за шагом расшатал прежде неразрывную связь эволюции орудий с эволюцией вида; в результате этого к концу его сложилась возможность эволюции орудий при неизменности вида. Но только возникновение общества окончательно превратило эту возможность в действительность. Общество дало толчок эволюции орудий при неизменности не только вида, но и среды. Итак, логика материализма требует признания, что первоначально труд, «создавший самого человека», был не плодом сознания, творческой мысли предка человека, а животнообразным, инстинктивным трудом, что древнейшие орудия труда существовали еще «в качестве органов его тела». «Инстинктивный человек» ‒ это двуногое неговорящее существо между обезьяной и человеком, обезьяночеловек в смысле прямохождения, плотоядения и т.д., т.е. животное, принадлежащее к семейству троглодитид. «Скачок» от обезьяны к человеку необъясним, мистичен, если имеется в виду обезьяна, ничем существенным не отличающаяся, скажем, от шимпанзе и гориллы, не имеющая сколько-нибудь значительных накопленных предпосылок для скачка: прямохождения, привычки к мясной пище, пользования зародышевыми орудиями, высокоразвитой высшей нервной деятельности. Напротив, скачок понятен, если речь идет о происхождении человека от троглодитид, представляющих собой своеобразное, в известном смысле очень специализированное семейство, развившееся из антропоморфных обезьян третичного периода. Но его представители, даже 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (ироблемы палеопсихологии) э высшие, еще не обладают общественной и духовной природой человека. «Первая предпосылка [курсив мой. ‒ Б П.] всякой человеческой истории, — писали Маркс и Энгельс, — это, конечно, существование живых человеческих индивидов [лучше перевести: особей. — Б.П.]. Поэтому первый конкретный факт который подлежит констатированию, — телесная организация этих индивидов [особей. Б П.] и обусловленное ею отношение их к остальной природе»". Палеоантропология как раз и устанавливает этот конкретный факт, служащий предпосылкой человеческой истории. Троглодитиды не обезьяны в том смысле, что ряд морфологических признаков (комплекс прямохождения) и экология (комплекс плотоядения) отличает их от остальных обезьян, и эти признаки войдут впоследствии в характеристику исторического человека, но эти признаки совершенно недостаточны, чтобы назвать троглодитид людьми. К их телесной организации следует, несомненно, отнести также чрезвычайно высокий уровень индивидуальной высшей нервной деятельности. Способность организма к образованию условных рефлексов, к дифференцированию воздействий окружающей среды и двигательных реакций была у них, безусловно, еще выше, чем у антропоморфных обезьян, которые в свою очередь стоят в этом отношении выше других млекопитающих. От бобра до шимпанзе ‒ огромная дистанция эволюционного развития головного мозга и его функций, а от шимпанзе до археоантропа и палеоантропа не меньшая. Общим между всеми ними является лишь то, что их нервная деятельность оставалась в рамках первой сигнальной системы. Что касается зародышевых орудий, то приведенные выше примеры показали, что пользование орудиями вовсе не характеризует «высшую» или «низшую» ступень биологической эволюции, ‒ они встречаются у некоторых насекомых, рыб, птиц, зверей. Троглодитиды не отличались в принципе этим признаком от других делающих зачаточные орудия животных, хотя бы он и был у них выражен более ярко, чем у бобров. Но при наличии совокупности прочих условий этот признак оказался предпосылкой, фактором очеловечения. Нельзя смешивать предпосылку и результат, не скатившись к телеологии. Нельзя отождествлять возможность с необходимостью и с действительностью. Выражение ~инстинктивный труд» одними авторами ныне принято, у других вызывает протест, так что на всесоюзном симпозиуме по проблемам происхождения общества было принято даже что-то вроде запрещения впредь им пользоваться. Придется пояснить еще раз. Не всякая жизнедеятельность, не всякий процесс, совершающийся между организмом и природой, может быть назван трудом. Согласно точному смыслу слова, труд налицо там, где есть не только процесс (или субъект) труда и предмет труда, но и третий элемент, средство (и как частный случай ‒ орудие) труда. Только при наличии и этого третьего элемента понятие «труд» допустимо применять. В рамках этого общего определения труд и может быть разбит на две основные формы: а) инстинктивный животнообразный труд и 6) общественный сознательный труд. ~' Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология //Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. 3. М., 1955 с. 19.  373 Глава 8. Сиоры о фундаментальных аонятиях 29 Маркс К. Там же, с. 190. 'О Там же, с. 191. з' Там же, с. 190. Средство труда ‒ это не принадлежащий к органам тела предмет (или комплекс предметов), помещаемый между тем, кто трудится, и предметом труда и подвергнутый предварительной обработке для механического, физического, химического, наконец, биологического воздействия на предмет труда или же для устранения воздействия с его стороны. В связи с этим определением следует подчеркнуть, что политическая экономия и исторический материализм не проводят какого-либо радикального различия между понятиями «средство труда» и «орудия». Сводить общетеоретический вопрос о роли средств труда в генезисе человека и общества только к механическим орудиям нет логических оснований. Просто в центре споров оказалось это явление из-за профессионального кругозора археологов. Маркс же «главную роль» среди средств труда в доисторическое время отвел не орудиям, а прирученным животным. Мне представляется это гениальным провидением. Маркс писал: «В пещерах древнейшего человека мы находим каменные орудия и каменное оружие. Наряду с обработанным камнем, деревом, костями и раковинами главную роль, как средство труда, на первых ступенях человеческой истории, играют прирученные, следовательно уже измененные посредством труда, выращенные человеком животные»". Выше я показал, что эта тема и посейчас ждет разработки, и даже серьезные специалисты еще путают «приручение» животных с «одомашниванием». Здесь это важно подчеркнуть для охлаждения пылкой фетишизации роли именно механических орудий в становлении столь сложного феномена, как человек. Среди прочих средств труда Маркс ставит «механические средства труда», т.е. собственно орудия, лишь на более важное место, чем средства труда, служащие для хранения чего-либо". другая важная мысль К. Маркса, относящаяся к понятию животнообразного труда: в переносном смысле могут быть «естественные орудия», т.е. не подвергнутые предварительной обработке, но все же уже «на первых ступенях человеческой истории», у «древнейшего человека» роль орудий и оружия играли обработанные камни и т.п.; «вообще, когда процесс труда достиг хотя бы некоторого развития, он нуждается уже в подвергшихся обработке средствах труда»". В общем неправомерно говорить о каком бы то ни было труде, в том числе животнообразном инстинктивном труде некоторых видов животных, в отличие от жизнедеятельности всех остальных, там, где нет изготовления орудий или средств труда, т. е. изменения каких-либо элементов внешней среды специально для воздействия ими на другие элементы внешней среды. Поэтому понятие «естественные орудия» напоминает «холодное тепло», а «искусственные орудия» выражение, аналогичное «масляному маслу». Одно из недоразумений по поводу понятия «инстинктивный труд» следует рассмотреть специально. Противопоставление понятий «инстинктивный» и «сознательный» известно, им пользовались прошлые поколения ученых и писателей, это противопоставление налицо в цитированных местах из Маркса и Ленина. Если перевести их на термины современной нейрофизиологии, то это синонимы понятий: «находя- 
З74 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы иалеоисихологии)» щийся в рамках первой сигнальной системы» и «принадлежащий второй сигнальной системе». Но это не имеет никакой связи с вопросом о соотношении безусловных и условных рефлексов. Некоторые зоопсихологи уже давно пытаются использовать павловское понятие индивидуально приобретенного опыта, т.е. прижизненного навыка, или условного рефлекса, для того, чтобы соединить это понятие в некое целое с человеческим мышлением, или сознанием, и противопоставить это мнимое целое понятию «инстинкта» как чисто врожденного, наследственного автоматизма действий. На деле у высших животных не бывает безусловных рефлексов, никак не связанных с условнорефлекторным регулированием их протекания, а с другой стороны, нет и условных рефлексов, не служащих для регулирования протекания безусловных рефлексов. Например, почти все классические опыты школы Павлова выясняли роль условных раздражителей в торможении или стимулировании пищевого безусловного рефлекса. Вся индивидуальная деятельность анализаторов высших отделов нервной системы служит лишь для наиточнейшего определения целесообразности или нецелесообразности вступления в действие того или иного из наследственно заложенных в организме безусловных рефлексов и для их протекания с наибольшей «пригонкой» к конкретным особенностям объекта, среды. Итак, некоторые авторы под предлогом возражений против понятия «инстинктивный труд» предлагают оторвать условные рефлексы от безусловных (инстинктов) и трактовать условнорефлекторную деятельность как самодовлеющую, психическую, духовную. Принять эту позицию значило бы далеко уйти от учения И.П. Павлова. Если слишком трудно укладывается в сознание археологов и антропологов понятие "инстинктивный труд" применительно к деятельности археоантропов и палеоантропов, если оно наталкивается на укоренившиеся привычки мышления и словоупотребления, то лучше уж отказаться от второго слова в этом выражении, чем от первого. Я хочу сказать, что, может быть, применительно к тем временам следует брать слова "труд", "орудия" в кавычках. Этим мы выражали бы существенное отличие от собственно человеческого труда и от его орудий. Может быть, применение кавычек ‒ недостаточно эффективное средство и нужны просто какие-то другие термины. Вероятно, если подыщется другое слово для обозначения оббитых камней троглодитид, их изготовления и употребления, то суть не очень пострадала бы. Но вот если отказаться от слова "инстинктивный" — пострадала бы именно самая суть дела". Ш. Общество, производство Обыденный «здравый смысл» плохой советчик, когда дело идет о доисторических временах. Все ему кажется «очень просто»: археоантропы и палеоантропы‒ это люди с той же сущностью, с теми же потребностями, что и мы, только находящиеся, так сказать, в положении робинзонов — голые, почти безоружные, ничего не умеющие. «Первый англичанин» (как называли «пильтдаунского человека») терпит " Ср.: Протасеня П.Ф. Происхождение сознания и ero особенности. Минск, 1959; он же. Проблемы общения и мышления первобытных людей. Минск, 1961.  375 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях "Маркс К. Введение [ к работе «К критике политической экономии») // Маркс К., Энгельс Ф. Там же. Т. I 2. М., 1958, с. 718. 4См.: Гам же, с. 7)9 " Там же, с. 718. бедствие, но как всякий джентльмен он при первой возможности постарается затопить камин, съесть бифштекс. Откуда взялись у него, однако, потребности согреваться или есть жареное мясо, отличающие его от животных? Все «очень просто».. эти и другие потребности как раз и отличали его от обезьян, а средства для их удовлетворения ему понемногу подсказал его ум, который открыл эти средства в изготовлении орудий, в действиях коллективом и т.д. Маркс показал, что в конечном счете производство предшествует «потребностям», так как предопределяет конкретную форму потребления: «Голод есть голод, однако голод, который утоляется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, при котором проглатывают сырое мясо с помощью рук, ногтей и зубов. Не только предмет потребления, но также и способ потребления создается, таким образом, производством, не только объективно, но также и субъективно. Производство, таким образом, создает потребителя»". Производство создает потребление, создавая определенный способ потребления и ero притягательную силу, т.е. «потребность»". Ничего этого нет ни у обезьян, ни у троглодитид в доисторическую эпоху первобытной дикости, по отношению к которой мы вправе говорить лишь о потреблении в физиологическом смысле, но не о потребностях в психологическом смысле, ибо оно не имеет той субъективной «притягательной силы», «цели», которая, по нашим обычным представлениям, предшествует производству. Маркс ярко подчеркивает противоположность этих состояний: «Когда потребление выходит из своей первоначальной природной грубости и непосредственности [курсив мой. ‒ Б.П.1 а длительное пребывание его на этой ступени само было бы результатом закосневшего в природной грубости производства, то оно само, как побуждение, опосредствуется предметом»" (т.е. становится «потребностью»). Таким образом, совершенно неверно исходить из «потребностей» археоантропов и палеоантропов и видеть в их орудиях или кострищах сознательные средства, пусть несовершенные, для удовлетворения этих потребностей. Это столь же неверно, как выражения «собака захотела», «собака подумала» и т.п., за употребление которых И.П. Павлов «штрафовал» сотрудников своих лабораторий. Ученым, исследующим ранний палеолит, неплохо бы ввести такое же правило. Сказанное находится в полном соответствии с тем, что Энгельс рассматривает весь этот огромный период в сотни тысяч лет как дообщественный. Общество возникло, по его мнению, только вместе с «готовым человеком». Как легко видит всякий внимательный читатель его работы «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», Энгельс различал три ступени в процессе этого превращения: 1) сначала появляется примитивный труд, 2) в результате долгого развития труда появляется речь, 3) в результате нового долгого развития труда и вместе с ним речи появляется общество. Только эта третья ступень служит, по Энгельсу, моментом 
Лоршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э «окончательного отделения человека от обезьяны»". Выражение «обезьяна» в этом контексте в свете современных представлений можно передать более общим термином «животное». О возникновении общества, общественных отношений как новой формы движения материи авторами разных сочинений об антропогенезе сказано до крайности мало и неопределенно. Первым поставил вопрос о дообщественном характере по крайней мере эпохи нижнего палеолита, следуя мысли Энгельса, еще в 1934 г. советский автор М.П. Жаков. Независимо от него много лет спустя я встал на тот же путь и пошел дальше. В отличие от других концепций антропогенеза эта концепция как раз заострена против замены вопроса об обществе вопросом о труде; труд нами рассматривается лишь как естественно-техническая сторона (а также как психологический аспект) общественного производства, т.е. как категория, не раскрывающая сущности вопроса о высшей форме движения материи'". Труд рассматривается нами как важнейшая предпосылка возникновения общества. Соответственно, данная концепция утверждает, что переходный период между господством биологических законов и социальных начинается не со времени древнейших засвидетельствованных следов «труда» четвертичных прямоходящих высших приматов, а позже, когда эта предпосылка накопилась и сделала возможным возникновение высшей формы движения материи ‒ общественных отношений, управляемых качественно особыми общественными законами. Переходный период длится, пока эти последние развиваются от зачатков до победы и утверждения. Каким археологическим и антропологическим вехам соответствует начальная и завершающая ступень переходного периода? Что касается М.П. Жакова, он ограничился принципиальной постановкой вопроса и высказал лишь предположение, что начальная дата возникновения общества лежит после нижнего палеолита и что вскоре исследователи смогут указать конкретные археологические рубежи". Предложенный же мною ответ состоит в том, что первые симптомы принципиально новых явлений, знаменующих грядущее человеческое общение и человеческое общество, наблюдаются во второй половине мустьерского времени, а завершается борьба за господство между биологическими и общественными законами едва ли раньше конца верхнего палеолита, а может быть, лишь с переходом к неолиту. Диалектический материализм учит, что ни одна высшая форма движения материи не сводима к низшей. Так, законы жизни органического мира не могут быть сведены к физико-химическим законам, управляющим неорганическим веществом. Социологические законы в свою очередь не могут быть сведены к биологическим. Но коренной качественный переход, отделяющий одну форму движения материи от другой, не означает их разрыва. Каждая высшая форма движения материи не привнесена откуда-то извне, а покоится на предшествующей и представляет собой плод ее собственной долгой и сложной истории. Одна из самых трудных задач науки как зб Энгельс Ф. Там же, с. 487 ‒ 490. з7 См. две его статьи: Жаков М.Л. К вопросу о генезисе человеческого общества // Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1934, Ко5; он же. Труд, техника и отношения производства возникающего общества // Проблемы истории докапиталистических обществ. M., l934, Ко6.  377 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях З8' См. Подробнее: поршнев Б.Ф. Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры // Вестник истории мировой культуры. М., 1958, М 2 (8). раз состоит в изучении этих переходов: перехода от некоторых сложнейших высокоспециальных химических соединений к живому белку; перехода от некоторых сложнейших высокоспециальных видов животных к общественному человеку. Эта последняя форма движения не сводима к низшей, биологической; в биологическом мире нет никаких «зачатков» социологических закономерностей. Искать у животных асоциальность», хотя бы самую микроскопическую, это значит совершенно не понимать, что такое социальность, что такое общество, какие законы управляют этим явлением. Но бесспорно, что весь строительный материал при возникновении общества, при начале человеческой истории имел биологическую природу. Мир органической природы дал все кирпичи, все физиологические, анатомические, экологические, словом, все биологические элементы, необходимые для появления общества. Ни один элемент не был добавлен откуда-либо извне. В противном случае мы признали бы вмешательство бога. Каковы же минимальные признаки общества? Совершенно очевидно, что таким минимумом не может служить, например, указание на «укрепление связей внутри стада» или на ~обуздание зоологического индивидуализма», ибо эти процессы могут в той или иной мере носить и чисто биологический характер. Как уже сказано, попытки свести понятие общества у понятию труда тоже не могут удовлетворить". Чтобы говорить об обществе, необходимо наличие трех качественно особых и взаимосвязанных явлений, выражаемых историческим материализмом в трех коренных социологических категориях: 1) производительные силы, 2) общественно-производственные отношения (или экономический базис), 3) надстройка. Общество есть только там, где есть налицо все эти три его стороны. Они находятся в строгой причинной зависимости между собой. Эта зависимость и составляет открытый Марксом основной объективный закон существования и исторического движения человеческого общества. Их нельзя рассматривать порознь, так как они существуют только в своей взаимосвязи, только друг через друга. Однако эта взаимосвязь есть в то же время относительное взаимное отрицание, переходящее даже во взаимную противоположность определенных производительных сил и производственных отношений, производственных отношений и надстройки. Причинная зависимость и диалектическое единство этих трех сторон и составляют сущность общества как высшей формы движения материи. Следовательно, говорить о возникновении общества ‒ значит говорить о возникновении этой закономерной связи трех сторон, а не какой-либо стороны в отдельности"'. Все же при конкретном исследовании вопрос о возникновении общества выдвигает на первый план базис, т.е. вопрос о возникновении производственных отношений (ибо оголенных от них производительных сил не может быть: общественное производство это единство производительных сил и производственных отношений). Нельзя представить себе иного понимания проблемы возникновения общества с точки зрения марксизма. При этом те или иные формы соединения труда (не смеши- 
Поршнев Б. Ф. е О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» вать с устойчивым разделением труда), наблюдавшиеся в нижнем и среднем палеолите, не входят в категорию производственных отношений. К последним принадлежит та или иная форма собственности на средства производства. Маркс разъяснял: »...ни о каком производстве, а стало быть, ни о каком обществе, не может быть речи там, где не существует никакой формы собственности...»". Но даже самые примитивные формы собственности, в том числе коллективной собственности, не могут в отличие от примитивного труда носить «животнообразного» «инстинктивного» характера. Только вульгарные буржуазные экономисты отождествляют собственность с «присвоением» животным или человеком тех или иных элементов природы. Марксизм учит, что собственность есть не просто отношение людей к вещам, а отношение между людьми посредством особого ограничения пользования вещами. Как вообще совершается переход от одного качества в другое, в частности от одной формы движения материи к другой? Нельзя свести этот вопрос только к количественному нарастанию нового качества от слабых зачатков до полного раскрытия и вытеснения им старого качества, т.е. к вопросу о борьбе нового и старого; о неодолимой победе нового над старым. Это, несомненно, важная сторона вопроса о развитии нового качества. Учитывать ее необходимо, когда уяснены конкретные причины зарождения хотя бы слабых зачатков нового качества. Но уклоняться от выяснения этих причин, ссылаясь на диалектику, нельзя. Как возникли хотя бы зачатки нового качества? Из еще меньших зачатков? А те из еще меньших? Но это не диалектика, а количественный эволюционизм, избегающий ответа с помощью ссылки на»постепенность». Однако с таким же успехом можно пытаться избежать ответа на вопрос, откуда взялся ребенок, ссылкой на то, что он развился «постепенно». Вся задача тут сведена к тому, чтобы новое качество мысленно редуцировать до самого крохотного зернышка, из которого потом все развилось. Но каковы причины появления этого волшебного зернышка? В концепциях антропологов и археологов нет ответа, если не считать этих самых общих ссылок на эволюцию, на постепенность. Тут и не возникает задачи подвергнуть пристальному изучению именно старое качество непосредственно накануне зарождения нового, чтобы открыть в нем конкретные причины и конкретный механизм появления этого зернышка. Иное дело, если мы рассматриваем инстинктивный, животнообразный труд, пользование орудиями, известную изменчивость и эволюцию орудий как свойство, присущее еще старому качеству ‒ миру дообщественных закономерностей. В таком случае можно со всей конкретностью исследовать накопление изменений этого свойства, его количественный рост до того порога, когда количество переходит в качество, т.е. появляется завязь совершенно нового, социального качества. А отсюда начинается уже переходный период — история борьбы нового и старого. Не лучше, если ученые ограничиваются констатацией: до такого-то рубежа зачатков нового качества нет, с этого момента они налицо и развиваются далее. Здесь тоже обходится вопрос о причинах появления нового качества. '9 Маркс К. Введение... С. 714.  379 Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях 'о См., например: Рогинский Я.Я. О некоторых общих вопросах теории антропогенеза // Вопросы философии. М., l 957, № 2. Многие археологи и антропологи4о сходятся на том, что сложность орудий может служить доказательством наличия у их создателей определенного образного представления или даже абстрактного понятия. Поэтому приложено особенно много усилий для доказательства того, что нижнепалеолитические орудия были довольно многообразны и сложны. Однако усилия эти кажутся мне не ведущими к цели, ибо ошибочно само умозаключение от «сложности» вещественного результата к участию понятий и других высших мыслительных функций. «Сложность» ‒ категория сравнительная, а не абсолютная. Яопустим, что набор нижнепалеолитических орудий действительно сложнее, т.е. потребовал более сложной цепи действий, подчиненных конечной задаче, чем, скажем, комплекс гидротехнических сооружений бобра или какое-нибудь замысловатое птичье гнездо. Но как доказать, что именно тут проходит граница сложности, требующая уже принципиально нового психического механизма? Или, может быть, надо считать, что и бобром и птицей руководят абстрактные понятия, но только менее развитые соответственно меньшей сложности их продукции? Я исхожу из совершенно иных представлений в этом вопросе. Возникновение понятийного мышления, по моему мнению, невозможно объяснить в плане прямолинейного эволюционного усложнения взаимодействий между организмом и средой. Его истоки лежат в новых отношениях между индивидами, а не в отношениях единоличника-индивида к природе"'. Это не какая-либо другая проблема наряду с проблемой возникновения общества, а другая сторона той же самой проблемы. Речь возникла прежде всего как проявление и средство формирующихся общественных отношений: средство людей воздействовать на поведение в отношении друг друга. Чтобы было понятие, должно быть налицо не только отношение индивида к среде, но и отношение между индивидами, причем такое, какого нет ни у каких животных даже в зародыше, ибо оно противоположно отношениям животных. Надо понять, что две ошибки одинаково плохи: нельзя ни биологизировать явления, управляемые общественными законами, ни втягивать социологизм и психологизм в область биологических явлений. В вопросах антропогенеза надо прежде всего выяснить на практике, насколько методы биологических наук помогают объяснять факты. Только тогда мы ясно увидим границу новых, уже не биологических закономерностей.  Глава 9. Дивергенция троглодитид и гоминид' I. Характер отбора, лежавшего в основе дивергенции. Если еще раз непредвзято спросить себя об отличительных признаках человека, которые даны опытом истории и не могли бы быть «в другом смысле» распространены на животных, таковых в конце концов останется очень немного. Они нас удивят: они стоят словно где-то в стороне от столбовой дороги развития как гуманитарных наук, так и естествознания. Назову два таких отличия. Во-первых, люди единственный вид, внутри которого систематически практикуется взаимное умерщвление. При этом условия его все более ограничиваются. Казалось бы, это привесок к основным отличиям людей от животных. Но если подумать, что все формы эксплуатации, известные в истории, были ступенями смягчения рабства, а рабство возникло как смягчение (первоначально отсрочка) умерщвления пленника, станет видно, что тут есть, над чем задуматься. История выступает не как отмена внутривидового умерщвления, но как прогрессирующее его оттеснение внутри и вовне общества на краевые ситуации некоего ultimo ratio. Точно так же всевозможные виды жертвоприношений, подношений, даров, отдарков и обменов, видимо, восходят к древнейшему корню человеческим жертвам и являлись сначала их заменами, смягчениями и суррогатами. Путь назад, просто к отмене убийства между существами, биологически однородными, был невозможен, оставался путь вперед путь цивилизации. Во-вторых, столь же странно, на первый взгляд, прозвучит утверждение, что люди ‒ единственный вид способный к абсурду, а логика и синтаксис, практическое и теоретическое мышление его «дезабсурдизация». Правда, зоопсихологи пытались штурмовать проблему «заблуждения» у животных. Однако оказалось, что животное может быть «обмануто» экспериментатором или природной средой, но его реакция сама по себе вполне рациональна. Когда говорят о «пробах и ошибках», то это категории экспериментатора, в сознании которого есть придуманная и поставленная им перед животным «задача». Но организм животного ведет себя в любой искусственной ситуации с физиологической точки зрения совершенно правильно, либо дает картину нервного срыва (неадекватные рефлексы), сконструировать же абсурд, или дипластию', его нервная система неспособна. Все развитие человечес- ' Определение и анализ дипластии см. ниже, в главе 10. ‒ Ред. 
Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид 381 кого сознания в ходе истории есть постепенное одоление первоначальной абсурдности, ее сдвижение на немногие краевые позиции. Эти два предварительно схваченных здесь отличия людей и будут систематически рассмотрены в двух последних главах настоящей книги. Все предыдущие главы служили подступом. Данная глава первая из двух, должна осветить, хотя бы в посильном приближении, первую из двух отмеченных человеческих загадок". Антропологи уже вполне удовлетворительно выяснили анатомо-морфологическую эволюцию человека. С их точки зрения, достаточно установить с помощью сопоставления скелетов, что неоантроп развился из палеоантропа, последний ‒ из археоантропа (питекантропа) и т.д. Для них даже удобно, если это эволюционное древо рисуется не ветвистым, а прямым, как корабельная мачта: ведь им надо знать только, кто из кого произошел; предка можно посчитать исчезнувшим с того момента, как появился потомок. Однако, поскольку эта работа в основных чертах выполнена, главной проблемой антропогенеза уже становится не морфологическое отличие неоантропа от предковой формы, а его жизненные отношения с ней. Человек не мог не находиться в тех или иных отношениях с видом, от которого он постепенно стал отличаться и отдаляться. Это были отношения экологические или биогеографические, отношения конкуренции, или симбиоза, или паразитизма, или какого-либо еще типа. Ведь различия углубляются лишь в процессе дивергенции разновидностей, поначалу же они незначительны. Наука об антропогенезе, думается, должна, наконец, стать наукой о конкретных биологических отношениях людей и той предшествовавшей формы, от которой они ответвились. Научной несообразностью является взгляд, будто все особи предкового вида превратились в людей. Еще бессмысленнее думать, что они перестали рождаться на свет с тех пор, как некоторые путем мутации стали людьми. Не лучше и идея, что немногие, ставшие людьми, в короткий срок лишили кормовой базы всех отставших и те быстро перемерли: на земле до сих пор остается довольно пищевых ресурсов для множества видов животных. Все эти несуразицы только подчеркивают неоправданность упорного избегания темы о реальных взаимоотношениях двух разновидностей, вероятно, лишь в ходе этих взаимоотношений ставших подвидами, а затем и разными видами, продолжая и на этом таксономическом уровне находиться в биологических отношениях друг с другом. Таким образом, к науке об антропогенезе предъявляется пожелание перенести, наконец, главное внимание с вопроса об отличии людей от их ближних биологических предков на вопрос о реальных отношениях людей с этой предковой формой. Мы близимся в науках о человеке к такому сдвигу, который можно сравнить с революцией в физике, развернувшейся в первой половине ХХ в. Роль, аналогичную «атомному ядру», здесь сыграет начало человеческой истории. Но сегодня это еще только штурмуемая загадка. Если принять, что все сказанное выше об экологии троглодитид более или менее соответствует истине, то начало человеческой истории круто переносится во времени в сравнении с принятой сейчас датировкой. Еще недавно длительность истории определяли в полмиллиона ‒ миллион лет, и уже эта цифра в известной мере оправдывала тезис А. Тойнби, что сравнительно с нею 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» история всех вычлененных им «цивилизаций» (числом около двадцати) настолько кратковременна, что последовательностью их можно пренебречь и рассматривать их почти как одновременные друг другу, т.е. не имеющие соизмеримости с гигантской величиной бытия, людей на земле"'. Однако с тех пор раскопки Лики, Арам- бура, Коппенса и других в Африке увеличили ее еще значительно больше, так что сегодня людям приписывают возраст около двух с половиной миллионов лет и, судя по всему, завтра могут последовать новые открытия еще более древних костных останков австралопитеков в сопровождении примитивных оббитых камней. Но вот что касается неоантропа (Ното sapiens), он появляется всего 35 ‒ 40 тыс. лет тому назад. Его исторический марш, обгоняющий темпы изменения окружающей природы, т.е. обретающей относительное самодвижение и ускорение (при неизменности телесной организации), начинается и того много позже. Следовательно, при изложенных представлениях исторический процесс радикально укорачивается. Если отсчитывать начало такового самодвижения с неолита, эти недолгие тысяч восемь лет человеческой истории по сравнению с масштабами биологической эволюции можно приравнять к цепной реакции взрыва. История людей взрыв. В ходе ее сменилось всего несколько сот поколений. Толчком к взрыву, очевидно, послужила бурная дивергенция двух видов палеоантропов (троглодитов) и неоантропов, стремительно отодвигавшихся друг от друга на таксономическую дистанцию подвидов, видов, родов, семейств, наконец, на дистанцию двух различных форм движения материи биологической и социальной. Именно природа этой дивергенции и есть «атомное ядро», тайну которого надлежит открыть. Для начала анализа ясно лишь, что, будучи процессом биологическим, она в то же время имела нечто, отличающее ее от всякой другой дивергенции в живой природе. К тому немногому, что мы достоверно об этом знаем, принадлежит необычная быстрота данного ароморфоза отпочкования нового прогрессивного вида. Отсюда можно сделать вывод, что между обоими дивергирующими видами должны были существовать и крайне напряженные экологические отношения. Этого не было бы, если бы дивергенция с самого начала сопровождалась размежеванием ареалов. Вероятнее, напротив, что в пределах общего ареала происходило крутое размежевание экологических ниш. Но главный вывод, который мы должны извлечь из стремительности дивергенции (а ее отрицают только немногие антропологи, вроде A. Валлуа', держащиеся слабо обоснованной концепции происхождения Ното sapiens не из того или иного вида палеоантропов, а из ~пресапиенсов~, восходящих к среднему или даже раннему плейстоцену), состоит в том, что перед нами продукт действия какого-то особого механизма отбора'". Фигурально можно сказать, что последний, судя по быстроте его действия, был чем-то скорее похож на искусственный отбор, чем на обыкновенный естественный отбор'. 1' Valloi's Н.V. Neanderthals and Presapiens // Journal the Royal Anthropological Institute. 1оп4оп, 1954, чо!. 84, pt. 2.  383 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид ' Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 21. М., 1961, с. 29. t Мы покинули линию трансформации экологии троглодитид на том критическом этапе, когда полиморфный и политипичный род собственно троглодитов или палеоантропов (не предрешая здесь"' о каких именно видах или разновидностях идет речь) приблизился к новому экологическому кризису ‒ к возросшей трудности получения мясной пищи с помощью «живых орудий» или в конкуренции с размножившимися претендентами на биомассу так или иначе умирающих крупных животных. Новые формирующиеся в конце среднего плейстоцена биогеоценозы вытесняли прямоходящих плотоядных высших приматов, несмотря на всю их изощренную приспособленность и приспособляемость. По-видимому, природа оставляла теперь лишь очень узкий эвентуальный выход этим удивительным животным четвертичной эпохи, так круто развившимся и теперь обреченным на вымирание. Он состоял в том, чтобы нарушить тот самый, спасительныи, принцип «не убей», который составлял глубочаишую основу, сокровенный секрет их пребывания в разнообразных формах симбиоза с животными. Первое условие их беспрепятственного доступа к образующимся тут и там запасам или, вернее, остаткам мертвого мяса, состояло в том, чтобы живое и даже умирающее животное их не боялось. Об этой своеобразной межвидовой атмосфере полуприрученности в одних случаях хищников, в других и во все более преобладающих случаях ‒ травоядных мы говорили выше. Троглодиты должны были оставаться безвредными и безобидными, т.е. не вызывающими никаких оборонительных реакций, напротив, кое в чем биологически полезными, например, сигнализирующими об опасности соседям в системе биоценоза. И вот вместе с критическим сокращением достающейся им биомассы они должны были вступать в соперничество с хищниками в том смысле, что все же начать кого-то убивать. Но как совместить два столь противоположных инстинкта: «не убей» и «убей»? Судя по многим данным, природа подсказала, как сказано, узкую тропу (которая однако в дальнейшем вывела эволюцию на небывалую дорогу). Решение биологического парадокса состояло в том, что инстинкт не запрещал им убивать представителей своего собственного вида. Иными словами, экологическая щель, какая оставалась для самоспасения у обреченного природой на гибель специализированного вида двуногих приматов, всеядных по натуре, но трупоядных по основному биологическому профилю, состояла в том, чтобы использовать часть своей популяции как самовоспроизводящийся кормовой источник. Нечто отдаленно подобное такому явлению небезызвестно в зоологии. Оно называется адельфофагией («поеданием собратьев»), подчас достигающей у некоторых видов более или менее заметного характера, хотя все же никогда не становящегося основным или одним из основных источников питания. Однозначный термин каннибализм несет дополнительные смысловые оттенки и, оставаясь в рамках биологии, им лучше не пользоваться. Энгельс предполагал, что каннибализм возник в период раннего каменного века как результат длительных голодовок'. 
З84 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) > Данные современной археологии о каннибализме в палеолите, преимущественно, в среднем, все более и более расширяются4. Но не нарушаем ли мы только что провозглашенный принцип, что в факте систематического умерщвления особей своего вида ищем и находим нечто весьма специфическое для истории нашего собственного вида сравнительно с остальным животным царством? Нет, адельфофагия имеет множество зоологических прецедентов, но мы не знаем прецедента, чтобы это легло в основу эволюции (не говоря о последующих чисто исторических трансформациях этого феномена). Что еще известно зоологам о поедании представителей своего собственного вида среди разных позвоночных? Тут есть и эпизодические ситуации: песцы объедают попавшего в ловушку песца; медведь-шатун иногда охотится с голоду на находящихся в спячке медведей; волки приканчивают своих раненых собратьев. В этих случаях представители собственного вида не служат сколько-нибудь постоянным кормовым резервом. Это просто примеры того, что никакой инстинкт среди животных не препятствует поеданию себе подобных, даже и принадлежащих к одной стае или популяции. Но вот другая группа примеров, говорящих о том, что особи своего вида, в том числе молодь, могут служить пищевым резервом, например, в конце бедного кормами сезона: волчий выводок осенью приканчивает и поедает слабых, болезненных волчат; у птиц, дающих два выводка потомства за одно лето (у сов, луней, ястребов-тетеревятников), в неблагоприятный год старшие птенцы съедают второй, младший выводок. Тут действует, несомненно, не только непосредственный стимул утоления голода наиболее достижимой добычей, но и глубокий биологически инстинкт необходимости уменьшить плотность популяции. Хомяки попросту поедают друг друга, когда их плотность начинает превышать некоторый уровень. Трудно сказать, какие инстинкты преобладают во всех тех разнообразных ситуациях, когда самцы поедают новорожденных, как это описано у крыс, кроликов, котов, селезней кряквы (поедание яиц); почти все живородящие рыбы из отряда зубастых карпов поедают значительную часть своей молоди. В этой серии, вероятно, можно видеть более или менее ощутимый прибавок к остальной пище, учитывая большую плодовитость самок этих видов. Но вот еще одна серия, где молоди уже дают сначала подкормиться растительной пищей и подрасти, прежде чем использовать ее как ресурс плотоядения. Плотоядные рыбы, как щуки, поедают своих мелких собратьев в некотором проценте к остальной добыче; особенно выразительно, что в озерах, где разведены окуни и нет другой рыбы, более крупные окуни постоянно поедают значительную часть более мелких, но уже в той или иной мере откормившихся на растительной пище. В таком чистом, экспериментальном примере вопрос о соотношении биомасс уже не выглядит парадоксально. Вот и скотовод-кочевник ежегодно уничтожает значительную часть поголовья своего стада, преимущественно молодь, дав ей откормиться до известного предела, а среди молоди почти поголовно всех мужского пола, а стадо, в целом, при этом не уменьшается или даже разрастается. ' См.: Якимов В.П. бранные о людоедстве у людей эпохи нижнего палеолита // Природа. М., ! 950, _#_2.  385 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид 'Дистантное метание оружия, т.е. убой на том или ином расстоянии требует существенного преобразования скелета и скелетных мышц. В этой связи весьма важны солидные доказательства того, что особенности позвоночника неандертальцев свидетельствуют о недоступности ему сильного метания и, напротив, о полной приспособленности к этому позвоночника и плечевого пояса Ното sapiens. См.: Rose F.G.G. Classification of Kin, Age structure and Marriage amongst the Groote Eylandt Aborigines. Berlin, 1960. ~ См.: Любин В.П. Ранний палеолит Кавказа // Природа и развитие первобытного общества на территории Европейской части СССР К VIII Конгрессу INQUA, Париж, !969. М.,!969, с. !60. 13 Зак 4120 С этими зоологическими реалиями в уме вернемся к палеоантропам в условиях кризиса источников мясного корма при достигшей максимума плотности их собственной популяции. Повышенный пищевой интерес к своим собратьям мог выразиться а) в форме некрофагии, т.е. максимально полного использования трупов палеоантропов, умерших от разных естественных причин; б) в поедании избыточной части молодняка, выросшего на материнском молоке и на растительной пище; в) в разрастании схваток, преимущественно между взрослыми самцами, оставляющих добавочное трупное мясо; г) в специализированных средствах убийства. Для первой группы мы располагаем упомянутыми выше прямыми материальными остатками. Все признаки каннибализма у палеоантропов, какие известны антропологии и археологии, казалось бы прямо говорят не более как о посмертном поедании черепного и костного мозга, вероятно, и всего трупа подобных себе существ. Только чуждый биологии моралист, исходящий из неких неизмеримо позже сложившихся норм, может усмотреть в этой утилизации наличных ресурсов мясной пищи чтолибо порицаемое и мысленно исключенное. Мертвый представитель своего вида‒ тем самым уже не представитель своего вида. Использование в пищу трупов или останков себе подобных, погибших от той или иной внешней причины, не относится к категории адельфофагии или чего-либо подобного. Но взглянем на совсем другую группу, фактов. Может быть ее следует связать с последней категорией. В слоях позднего мустье впервые, хоть и не часто, встречаются несомненные каменные наконечники для копий. Впервые оружие, бесспорное оружие входит B жизнь палеоантропов! И это случилось незадолго до возникновения Ното sapiens. Когда мы рассматриваем эти позднемустьерские наконечники, мы не можем не задуматься над тем, в какое же животное, в какую шкуру и кожу должно было вонзиться это оружие, чтобы принести смерть'. Археологи различают два разных типа мустьерских наконечников: более крупные и массивные, по их мнению, предназначались для рогатин, небольшие плоские наконечники для дротиков'. Однако все это, ставшее почти традиционным, различение мало обосновано. Идея о двух, столь радикально различных, видах оружия на древке как контактное, упираемое в землю одним концом типа рожна или рогатины, и метательное дистантное типа дротика является чисто гипотетической конструкцией. Что же касается массивности каменных наконечников то осторожнее констатировать не два радикально отличающихся типа, а всего лишь градацию от плоских маленьких наконечников до неуплощенных и несколько больших по размеру. Но все они в общем достаточно невелики. Характерно, что их находят в ряде случаев с отломанным острым 
Поршнев Б. Ф. кО начале человеческой исгпории (проблемы палеопсихологии) з концом. Действительно, они не так уж крепки, чтобы не сломаться при сильном ударе. Слон, бизон, носорог, крупный олень, ‒ нет, этих и подобных им животных следует исключить. В мелких животных не попадешь на дистанции таким составным копьем. Чем дольше рассматриваешь такой кремневый наконечник — и не только позднемустьерского, но и верхнепалеолитического времени, например, изящные солютрейские листовидные наконечники — тем более наглядно видишь, что они годятся, пожалуй, для поражения лишь одной определенной добычи: размером с человека, с кожей примерно человеческой толщины. И тогда возникает вопрос: не приспособился ли наш предок раньше всего дистанционно убивать себе подобного? Не перешли ли к умерщвлению животных много спустя после того, как научились и привыкли умерщвлять своих? Не стала ли позже охота на другие крупные виды уже первой субституцией убийства себе подобных?"" Если это предположение правильно, то уже не придется утверждать, что все следы каннибализма в позднем мустье относятся к чистой некрофагии. Раз здесь возникло умерщвление подобных себе посредством специально для этого видоизмененного камня, значит, теперь этот источник мяса стал играть заметную роль. Множество вопросов возникает в связи с этим перед исследователем, на которые пока нет ответа. Мы можем сказать лишь в общей форме, что этот экологический вариант стал и глубочайшим потрясением судеб семейства троглодитид. В конце концов все-таки, указанные два инстинкта противоречили друг другу: никого не убивать и при этом в качестве исключения убивать себе подобных. Произошло какое-то удвоение или раздвоение экологии и этологии поздних палеоантропов. Не мог же их прежний образ жизни вполне смениться «войной всех против всех» внутри собственной популяции или вида. Такая тенденция вела бы лишь к самоистреблению и не могла бы решить пищевую проблему: вид, питающийся самим собой, был бы биологическим перпетуум-мобиле. Но все же такая тенденция, вероятно, настойчиво проявлялась, порождая сложные биологические кризисы, конфликты, срывы. Почему-то умерщвление подобных себе должно было производиться дистантно. Позднемустьерские захоронения мне представляются продуктом наступивших теперь |нервных сшибок»: вполне возможно, что во всей известной серии захоронены как раз особи, убитые своими, но при этом не было допущено съедание трупа. Это какая-то неодолимая обратная или негативная реакция, какое-то наглядное выражение столкновения двух инстинктов. По поводу позднемустьерских захоронений в научной литературе была оживленная полемика, наиболее очевидным выводом из которой мне представляется тот взгляд, что функция этих захоронений ‒ предотвратить некрофагию (впрочем, может быть предотвратить пожирание их птицами)'. С древнейшими захоронениями подчас связано и другое свидетельство глубочайшего «нервного сдвига» в мире этих поздних палеоантропов: появление вместе с остатками их жизнедеятельности красной охры! Это поистине таинственное мгно- ' См. Зыбковец В.Ф. Дорелигнозная эпоха. М., 1959, с. 218 ‒ 220 н др.; неубедитеаьность связывания этих находок с какими бы то ни было религиозными или предрелигиозными верованиями показана в кн.: Токарев С.А. Ранние формы религии. М., 1964, с. 155 — 166.  387 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид ' См. Завадский К.М. Вид и видообразование. М., 1968, с. 310. вение, некая точка отсчета на пути к психике людей. Пока мы вправе лишь предположить, что охра была связана с нейрофизиологическим явлением интердикции, была необходима для его высшей формы: красная охра абсолютный и к тому же заочный запрет прикосновения. Так проступают перед глазами археолога симптомы потрясения, взрыва. Мы не способны проследить одну за другой его дальнейшие ступени. Мы должны сразу говорить о его результате. Выходом из противоречий оказалось лишь расщепление самого вида палеоантропов на два вида. От прежнего вида сравнительно быстро и бурно откололся новый, становившийся экологической противоположностью. Если палеоантропы не убивали никого, кроме подобных себе, то неоантропы представили собой инверсию: по мере превращения в охотников, они не убивали именно палеоантропов. Они сначала отличаются от прочих троглодитов тем, что не убивают этих прочих троглодитов. А много, много позже, отшнуровавшись от троглодитов, они уже не только убивали последних, как всяких иных животных, как «нелюдей», но и убивали подобных себе, т.е. неоантропов всякий раз с мотивом, что те ‒ не вполне люди, скорее ближе к «нелюдям» (преступники, чужаки, иноверцы). Но таков был результат. Каков же был процесс? Биология различает два механизма отбора, ведущих к видообразованию: естественный и искусственный. Между ними огромное различие, хотя, правда, учение Дарвина о происхождении видов и сложилось на почве обобщения того, что в них есть сходного. В природе чаще происходит, по терминологии К.М. Завадского', синтогенез (в отличие от сегрегациогенеза), т.е. видообразование путем многообразных и сложных, межвидовых скрещиваний или гибридизационного процесса с последующим отбором лучших семей. В этом случае видообразование приобретает характер не серии случайных мутаций у одного вида, а своего рода обмена генетическим материалом между членами биоценоза, так что новый вид как бы объединяет генетический материал разных видов. Напротив, при сегрегационном видообразовании решающую роль играет обособление мутационно возникающих рас, изоляция зачатков вида, причем роль изолирующего от скрещиваний фактора играет либо географическое размежевание, либо что-то активно препятствующее скрещиванию даже с близкими формами на месте. Тогда очень быстро новый биологический вариант развивается в особый вид. Когда гибридизирующему скрещиванию препятствует хозяйствующий человек, это называется искусственным и целенаправленным отбором, искусственной сегрегацией (или селекцией). Но нет ли и других, кроме произвола человека, факторов половой изоляции в смешанных популяциях, ведущих к тому же самому результату? Здесь можно представить себе два разных фактора. Как показали этологи, подчас едва выраженные морфологические отличия становятся интенсивным фактором половой изоляции, т.е. делают невозможным скрещивание и тем самым устраняют всякую гибридизацию, которая способствовала бы элиминации и растворению нового признака, напротив, поднимают его на уровень 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» видового отличия. Либо же молодые особи с невыраженным или не достаточно выраженным новым признаком истребляются, уничтожаются, что наперед устраняет их последующее смешение с другой частью популяции ‒ они не дадут потомства. В обоих случаях разрушаются прежние внутривидовые и внутрипопуляционные отношения и заменяются отношениями антагонизма если не в общеэкологическом смысле, то в смысле исключения гибридизации. Когда говорят о непомерно быстром образовании вида Ното sapiens из родительской формы ‒ палеоантропов или «неандертальцев» в широком смысле слова (Troglodytes), не учитывают, что никаких «обычных» темпов образования новых видов не существует. Иногда, говорит К.М. Завадский, недостаточно и десятков или даже сотен тысяч лет для дивергенции до степени «хорошего» вида, другие виды растений и животных, сформировавшиеся во время последних оледенений Евразии, существуют от десяти до пяти тысяч лет, а некоторые виды мелких животных сформировались за последние 500 — 400 лет и даже меньше, ныне вытесняя родительские виды и активно расселяясь. В общем время видообразования может варьировать от многих миллионов лет (только пространственная изоляция популяций) до нескольких тысяч и даже сотен лет. «Неофармогенное видообразование, по-видимому, всегда протекает значительно скорее, чем микроаккумулятивное»'. Возникновение Ното sapiens, с его верхнелобными формациями головного мозга и другими преобразованиями последнего и с его функцией второй сигнальной системы, несомненно, принадлежит к типу неоформогенного видообразования. Оно смогло произойти и произошло чрезвычайно быстро, но это вовсе не значит, что его можно назвать «внезапным», «мутационным» и на этом успокоиться. Действовал ли здесь «эффект Райта»""', результат отдаленной гибридизации (вспомним полиморфность рода Troglodytes) или другие видообразующие факторы как раз и надлежит выяснить. Отводя аргумент, что преобразование палеоантропа (не обязательно иметь в виду «классического» неандертальца шапелльского типа, ибо в качестве родительской формы можно подставить не столь радикально отличающийся вид палеоантропов) в неоантропа произошло «слишком быстро» с точки зрения «нормальных» биологических темпов, мы все же не можем игнорировать и факт относительно быстрого темпа этого ароморфоза. Неоформогенный характер последнего и его довольно бурное протекание станут особенно наглядными в том случае, если мы мысленно исключим из числа претендентов на родительскую роль весь тот условно выделенный нами вид палеоантропов, которых антропологи в последнее время нередко называют «переходной» формой. В частности, сначала М.А. Гремяцкий, затем О.Н. Бадер, Я.Я. Рогинский отнесли сюда немалый ряд ископаемых черепов. К этой категории относят принадлежащие к мустьерским или верхнепалеолитическим археологическим слоям остатки «промежуточных» или «переходных» форм в палестинских пещерах Схул IV, Схул V, Табун 1, Кафзех; в бассейне р. Омо, в Кении и Эфиопии, и близ озера Рудольфа черепа Омо 1 и Омо III; в пещере Староселье в Крыму, в Пятигор- 9 Завадский К.м. Там же, с. 341.  389 Глава 9. Дивергенция пьроглодитид и гоминид 'о Рогинский Я.Я. Проблемы антропогенеза М., 1969, с. 154 ‒ 155; Рогинский Я.Я. Аргументы в пользу моноцентризма // Природа. М., 1970, Ко10. ске, Хвалынске, по всему среднему и нижнему течению Волги, в нижнем течении днепра, в том числе в Романовке; в Чехословакии ‒ находки из Шипки, Охоса, Брно, Брюкса, Пжедмоста и др. Хотя Я.Я. Рогинский склоняется к мнению'о, что эти находки характерны преимущественно не для периферии Старого Света, а для центральных областей ойкумены (прилегающих в общем к Средиземноморью и Черноморью), может быть, аналогии с находками в Южной Африке, Индонезии и Австралии отклонят такой вывод. Главное состоит в том, что нет достаточно убедительных возражений против не раз возникавшего предположения о гибридном характер всей этой группы, даже если мы таксономически расцениваем ее как вид. Иначе говоря, остается, в известной мере мыслимое допущение, что эта группа представляет собою не предковую форму по отношению к неоантропам, а продукт вторичного смешения уже разделившихся, дивергированных неоантропов с палеоантропами. Эта группа тем самым является носителем стертого, сглаженного, редуцированного комплекса морфологических признаков последних: палеоантропами, но не чистокровными. Если такое допущение оказалось бы истинным, отпадет предполагаемая ныне некоторыми авторами революционная промежуточная ступень и, следовательно, рассматриваемая дивергенция (какой бы из остальных видов палеоантропов ни расценивать как филогенетически ближайший к нам, людям) окажется особенно редкой и быстрой. Эта вероятность представляется достаточно большой, чтобы строить дальнейшее рассуждение с ее учетом. Итак, мы возвращаемся к мысли, что быстрота дивергенции, если она, как мы предполагаем, все-таки ставит данный факт вне ряда биологических аналогий, должна быть связана с каким-то таким механизмом отбора, который вызывает в памяти механизмы искусственного отбора в их отличии от естественного отбора. Дарвин разделил искусственный отбор на две формы: «бессознательный отбор» и «методический отбор». Под первым он разумел непреднамеренное изменение человеком пород или сортов животных и растений, т.е. селекцию без определенной точно поставленной цели, тем более без знания методов и мастерства селекции. По мнению Яарвина, «бессознательный отбор» применялся людьми «даже в самые отдаленные периоды» одомашнивания животных и окультуривания растений. В самом деле, без выделения такого понятия как бессознательный отбор, мы оказались бы в замкнутом кругу, так как должны были бы допустить, что человек, скажем, прежде, чем вывести домашнюю собаку из волка, уже имел эту осознанную цель и знал, как ее достигнуть. Между тем до сформирования особого вида домашнего животного, собаки, имела место гигантская по длительности стадия приручения особей дикого родительского вида, волков. И происходил отсев, несомненно, в основном среди молоди, тех экземпляров, у которых хищная агрессивность по отношению к приручающему тормозилась хуже, чем у других. Это была, прежде всего, отбраковка менее подходящих, хуже приручавшихся экземпляров. Лучше приру- 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы тьлеопсихологии)» чавшиеся экземпляры, державшиеся близ человеческого стойбища, разумеется, и скрещивались между собою чаще. Это вполне подходит к понятию «бессознательный отбор», которое, как видим, применимо к процессам, задолго предшествовавшим появлению особого вида в роде Canis ‒ одомашненного вида. Это же, видимо, можно сказать и о ряде других видов домашних животных. Но для большей точности системы понятий желательно отличить от бессознательного и методического искусственного отбора намеченную в предыдущих словах еще более низкую форму искусственного отбора, вполне стихийного, которая сама лежит как бы на грани естественного отбора и искусственного отбора. Разве не происходит нечто подобное в отношениях между далекими друг от друга симбиотическими видами, когда один «эксплуатирует», т.е. биологически утилизирует в свою пользу некий другой вид, но может в зависимости от степени пригодности разных особей оказывать встречную биологическую пользу в большей или меньшей степени? Но в нашем случае дело идет не о далеких биологических видах, а о раздвоении единого вида. Выше уже приведен материал об общебиологическом, т.е. встречающемся на разных эволюционных уровнях механизме, который можно допустить как основу такого раздвоения. Мы говорили также о глубоком кризисе кормовой базы палеоантропов к концу среднего плейстоцена, об их величайших и многообразнейших адаптационных усилиях обрести новые экологические ниши, о прогрессивно нараставших трудностях, которые даже столь феноменально пластичные и «изобретательные» животные в конце концов все менее могли преодолевать. Добавление к прежней кормовой базе нового источника мяса убийство подобных себе ‒ могло только отсрочить и жестко обострить кризис. Вот как раз вполне «бессознательным» и стихийным интенсивным отбором полеоантропы и выделили из своих рядов особые популяции, ставшие затем особым видом. Обособляемая от скрещивания форма, видимо, отвечала прежде всего требованию податливости на интердикцию. Это были «большелобые». У них вполне удавалось подавлять импульс убивать палеоантропов. Но последние могли поедать часть их приплода. «Большелобых» можно было побудить также пересилить инстинкт «не убивать», т.е. побудить убивать для палеоантропов, как «выкуп» разных животных, поначалу хотя бы больных и ослабевших, в добавок к прежним источникам мясной пищи. Одним из симптомов для стихийного отбора служила, вероятно, безволосость их тела, вследствие чего весь окрестный животный мир мог зримо дифференцировать их от волосатых ‒ безвредных и безопасных — палеоантропов. Этот процесс невозможно эмпирически описать, так как ископаемые данные бедны, его можно реконструировать только ретроспективным анализом более поздних явлений культуры ‒ раскручивая их вспять, восходя к утраченным начальным звеньям. Мы примем как методологическую посылку представление, что развитие культуры не продолжает, а отрицает и всячески преобразует то, что люди оставили за порогом истории. B частности, весь огромный комплекс явлений, относящихся к разновидностям погребальных культов, т.е. бесконечно многообразного обращения с трупами собратьев и соплеменников, является отрицанием и запрещением повадок палеоантропов. Люди разных исторических эпох и культур всячески «хоро-  391 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид " Ср.: Токарев С.А. Ранние формы религии... Гл. 5: Погребальный культ. '2 Наиболее правдоподобное их истолкование дано в статье: Токарев С.А. К вопросу о значении женских изображений эпохи палеолита // Советская археология. М., 1961, №2. 'з См. Токарев С.А. Ранние формы религии... Гл. 6: Раннеплеменной культ (инициации). '~ См. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. [1-е издание.j Л., 1946. Новейшее издание: Пропп В. Исторические корни волшебной сказки. 4-е, заново текстологически выверенное издание. М., 2000. кили», т.е. уберегали, прятали покойников, что делало невозможным их съедение. Исключением, которое может быть как раз восходит к интересующему нас перелому, является оставление покойников специально на поедание «дэвам» в древней, дозороастрийской религии иранцев и в парсизме". Не выступают ли тут «дэвы» как преемники ископаемых палеоантропов? Пожалуй, то же можно подозревать и в обряде спускания покойника на плоту вниз по течению реки, в обряде оставления его на ветвях дерева, высоко в горах и т.п. Известные палеолитические костяные изображения женщин, получившие издевательское прозвание «палеолитических Венер«, производят впечатление весьма натуралистичных и, вероятно, почти портретных образов, характеризующихся, во-первых, выраженной неандерталоидностью, т.е. неразвитостью морфологии неоантропа, во-вторых, чертами самки-производительницы. Значение этих фигурок в жизни верхнего палеолита нас сейчас не касается". В самих прообразах можно усмотреть еще далеко не изжитое биологическое прошлое. Эти производительницы, вероятно, давали и вскармливали немалое потомство. Что касается особей мужского пола, их количество могло быть много меньше для обеспечения производства обильной молоди. Но вырастала ли последняя до взрослого состояния? Навряд ли, о судьбе же большинства можно составить гипотезу на основе опять-таки гораздо более поздних обрядов и легенд множества народов. Речь идет об обрядах инициации. Суть их состоит в том, что подростков, достигших половой зрелости (преимущественно мальчиков и в меньшей степени девочек), выращенных в значительной изоляции от взрослого состава племени, подвергают довольно мучительным процедурам и даже частичному калечению, символизирующим умерщвление. Этот обряд совершается где-нибудь в лесу и выражает как бы принесение этих подростков в жертву и на съедение лесным чудовищам". Последние являются фантастическими замещениями некогда совсем не фантастических, а реальных пожирателей ‒ палеоантропов, как и само действие являлось не спектаклем, а подлинным умерщвлением. Надо думать, что этот молодняк, вскормленный или вернее кормившийся близ стойбищ на подножном растительном корму до порога возраста размножения, умерщвлялся и служил пищей для палеоантропов. Лишь очень немногие могли уцелеть и попасть в число тех взрослых, которые теперь отпочковывались от палеоантропов, образуя мало-помалу изолированные популяции кормильцев этих палеоантропов. О том, сколь великую роль у истоков человечества играло это явление, пережиточно сохранившееся в форме инициаций, наука узнала из замечательной книги ВЯ. Проппа", показавшего, что огромная часть сказочно-мифологического фольклора представляет собою позднее преобразование и переосмысление одного 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э и того же исходного ядра: принесения в жертву чудовищу юношей и девушек или, точнее, этого акта, преобразованного уже в разные варианты обряда инициации. Другой цепью, еще более сложной по своим историческим преобразованиям, тянущейся, судя по всему, от того же дочеловеческого биологического источника являются человеческие жертвоприношения. Наука знает их не только у первобытных народов, но в особенности у народов, достигших известного уровня цивилизации. Эти ритуальные умерщвления сами являются опять-таки лишь символическим следом того, что было широким фактом а конце среднего и начале верхнего плейстоцена, в напряженном времени начавшейся дивергенции двух видов, двух биологических семейств троглодитид и гоминид. Принесение людей в жертву может рассматриваться так же, как видоизменение другого явления: исторически и этнографически засвидетельствована практика ритуального умерщвления военнопленных. Сама война в развитии человеческого рода имела сложные причины и различные прямые и косвенные следствия, тянущиеся через всю историю, но тут мы сначала остановимся на одной цепочке, а именно той, которая тянется от человеческих жертвоприношений. В научной литературе не раз высказывалась, но вызывала и постоянные возражения та мысль, что из всех видов жертв, приносившихся людьми божествам и духам, силам природы и усопшим предкам и т.д., началом и корнем надлежит считать человеческую жертву. На эту догадку следует традиционное опровержение: этнографы не знают или почти не знают этого обряда у самых примитивных народов. Он отмечен как довольно редкое явление у некоторых племен и народов, в частности в западно-африканских и в древнеамериканских цивилизациях, стоявших на относительно высоком уровне. Но ведь это возражение смешивает два вопроса: 1) было ли принесение в жертву животных почти повсеместным позднейшим смягчением архаичных человеческих жертв и 2) почему в культах некоторых народов все-таки надолго сохранилась эта исходная форма жертвоприношения. Конечно, ритуальное умерщвление людей у древних финикийцев, карфагенян, ацтеков ничего не дает для понимания тех времен, когда происходила дивергенция гоминид и троглодитид. Но изучение их способно помочь спуститься до тех далеких времен. Если некогда умерщвление людей было связано со специфическими отношениями неоантропов с палеоантропами и очень рано было подменено жертвенным умерщвлением животных, в частности скота, то в Е~ентральной и Южной Америке крупный домашний скот почти отсутствовал, и первобытный обряд сохранился до времени сложных культов, тогда как древние греки уже с незапамятных времен заменили человеческие жертвы подносимыми всякого ранга божествам гекатомбами ‒ горами умерщвляемого скота. В других случаях долгое сохранение человеческих жертв объясняется другими конкретно-историческими обстоятельствами. Восстанавливать первичность именно человеческих жертвоприношений и весь порядок развития многообразных форм жертвоприношений приходится не с помощью единичных историко-этнографических примеров, а суммой косвенных, но достаточно основательных и надежных примеров. Так, перед нами зарегистрированная исследователями иерархия жертвоприношений от самых реалистичных (съедобных и съедаемых) до вполне символичных‒  393 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид "«И разложат сыны Аароновы, священники, части, голову и тук на дровах, которые на огне, на жертвеннике... И сожжет священник все на жертвеннике: это всесожжение, жертва, благоухание, приятное господу» (Лев. 1, 8 ‒ 9). Тук — это жир, отсюда «тучный». сжигаемых, возлияний или брызганий в честь духов молоком, вином или [иной.‒ Ред1 жидкостью, бросания или оставления незначительных кусочков пищи, вешания лоскутков в священных местах. Бесспорно, что реальные жертвы архаичнее символических. В течение долгих тысячелетий происходила символизация — вытеснение и подмена первичного содержания акта. Что касается реальных жертв, то анализ древних верования свидетельствует о наибольшей древности убеждения в необходимости жертвуемых благ самым непосредственным образом для питания тех, кому жертвы предназначены, — проживающих в природе духов и божеств. Эта идея о жертве как прямом средстве пропитания существ, не являющихся людьми, очень ярко выражена в верованиях древней Индии, древней Греции, древней Месопотамии. Даже когда наступает замена реальной жертвы символической, в частности когда приносимые хозяйственные блага сжигались, считалось, что запах дыма непосредственно привлекает эти существа. Б Библии говорится, что благоухание сожженного мяса и жира приятно богу". Углубляясь в древность реальных жертвоприношений, легко уразуметь, что могло бы быть первичнее в качестве жертвы: человек, дичь, скот или сельскохозяйственные продукты. Последних двух еще не было до неолита, т.е. каких-нибудь 3 — 6 тысяч лет тому назад. С неолита действительно для духов и божеств забивалась огромная часть поголовья скота (и при кочевом, и при оседлом скотоводстве); еще и в недавние века, например, у некоторых народов среднего Поволжья ежегодно в определенные сроки в соседних оврагах закалывали и оставляли множество рогатого скота. Нетрудно допустить, что домашний скот и плоды земледелия заменили значительно меньшую по объему биомассу, какую могли доставлять окрестным «духам» охотники в эпоху до возникновения скотоводства и земледелия. А охотничья добыча в свою очередь может рассматриваться как значительно большая по объему замена человеческого мяса. Таким образом в наших глазах восстанавливается сначала кривая восходящего биологического значения этих жертвоприношении, т.е. увеличение объема жертвуемой пищи для нелюдей (вернее, антилюдей), а позже начинается и затем круто заменяет эту реальную биологическую функцию символическая функция. Последняя может идти как прямо от человеческих жертвоприношений (религиозное самоубийство, самоуродование, самоограничение в форме поста и аскетизма, заточение), так и от жертв скотом и продуктами (посвящение животных, жертва первинок, кормление фетиша, сжигание, брызганье, возлияние). Но раз уж коснувшись позднейших исторических производных, идущих от чисто биологических явлении среднего и верхнего плейстоцена, мы должны сказать здесь же о другой линии, ведущей от жертвоприношений в сферу генезиса экономических отношений. Со становлением человеческого общества не только реальные жертвы меняют свои формы и свой объем, но на них появляются и новые претенденты вместе со становлением зачатков классов, религии, власти. Если пересмотреть все в 
~94 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой исгпории (проблемы палеопсихологии)» Библии, что касается жертвоприношений, убедительно выступает роль жрецов как присваивателей и потребителей значительно части плодов и особенно мяса, приносимых в жертву. Здесь нелюди (палеоантропы) уже отступили на третий план,‒ хотя, правда, ныне некоторые исследователи и усмотрели в Библии свидетельства практического знакомства древних иудеев с ними под именем «сеирим» как и другими наименованиями". Но если это и реликты палеоантропов, им достается теперь все меньшая доля жертвуемого. Остальное частью сжигается, дабы не досталось им, а в значительно части поступает в личное распоряжение священнослужителей — жрецов. Прогрессивный американский ученый Поль Радин не без оснований развил взгляд, что возникновение религий имело своим экономическим основанием присваивание жрецами и шаманами, как посредниками между людьми и духами, реального экономического продукта, приносимого людьми последним". Если мы вспомним, что в первобытном обществе фигура жреца часто совпадает с фигурой вождя, старейшины, колдуна, мы увидим в этой концепции существенный подступ к некоторым коренным явлениям экономики первобытного общества. Теперь остается вернуться к другому, связанному с нашей темой явлению, прорезывающему, трансформируясь, всю человеческую историю, ‒ к войне. Если от современных войн, с их сложнейшими классовыми, политическим, экономическими причинами, спуститься как можно глубже в познаваемое для исторической науки прошлое, в эпоху варварства, мы обнаруживаем увеличивающееся там значение не завоевания, а самого сражения, самой битвы. В предфеодальные времена результат войны это убитые люди, оставшиеся на поле брани. Над ними реют птицы, среди них хозяйничают шакалы. А в глубинах первобытности и подавно не было ни покорения туземцев завоевателями, ни обращения их в данников, ни захвата у них территорий. На взаимное истребление выходили только мужчины (если оставить в стороне легенду об амазонках); как мы уже замечали, с биологической точки зрения исчезновение даже части мужского населения не препятствовало воспроизведению и расширению популяции, при сохранении продуктивной части женского. Итак, если, с одной стороны, мы нащупываем в глубинах дивергенции умерщвление значительной части молоди некоей отшнуровывающейся разновидности (Количество этой молоди постепенно редуцировалось до обряда принесения в жертву только первенца), то, с другой стороны, мы находим и взаимное умерщвление друг друга взрослыми мужскими особями (редуцированная форма в этом случае ‒ поединок). Из этой второй линии произошли и рабство, т.е. сохранение жизни раненым '~' См. специальную сводку ученого-гебраиста раввина Йонаха ибн Аарона в книге: Sanderson I.T. Abominable Snowmen: Legend соте to Life. The Story of Sub-Humans on Five Continents from Early 1се Age until Today. Philadelphia ‒ New York, 1961, р. 378 — 382. Имеющийся русский перевод (Сандерсон A.T. Тайны «снежного человека». М., 2000) крайне плох; он неполный, отсутствуют некоторые главы и приложения, нет ссылок и библиографии. Сводки Йонаха ибн Аарона в этом издании нет. '7 gradin P. Primitive religion. New York, 1957. Ср.: Eilderman Н. Die Uregesellschaft. jhre Verwandts chaftsorganisationen und ihre religion. Berlin, 1950.  395 Глава 9. дивергенция гпроглодитид и гоминид ll. Некоторые механизмы нейросигнального взаимодействия между особями и популяциями палеоантроповх Социальная психология как наука будет неполна, ибо не сможет вести нас в глубины истории и доистории, пока не включит в себя асоциальную психологию. Последняя должна состоять, очевидно, из двух разделов: а) криминальная психология (психология преступлений), б) патологическая психология (психопатология). Но криминальную психологию нам придется отложить: слишком много изменялось в истории в представлениях о «норме» и «преступлении». Революционер считался (и в капиталистических странах считается) преступником, его казнили, или ссылали, или держали в заключении. джордано Бруно тоже был казнен как преступник. «Подрывные» мысли преследовались как преступление, хотя в другую эпоху они же вознесены как величайшая общественная ценность. Как показал французский исследователь Фуко, еще в XVII u XVIII вв. во Франции преступники и умалишенные содержались в одном заведении, так как сводились к некоему общему социальному знаменателю ненормальному поведению", иными словами, нарушению принятых в данном обществе и в данное время норм социального поведения. Но мы обратим главное внимание на психопатологию как еще один источник, способный вести исследователя в глубины той дивергенция, с которой пошел род людской. Психическое заболевание не установлено, пока нет ненормального поведения. Что же такое ненормальное поведение в самом широком обобщении? Это не те или иные действия, а невозможность их корректировать извне, т.е. привести в соответствие с требованиями среды или отдельных людей. Следовательно, ненормальность с точки зрения психологии ‒ это невнушаемость. Такое определение справедливо для любого общества, для любой эпохи. Что именно внушается, какие именно нормы поведения, речи и мышления — это исторически изменчиво. Но психическая болезнь состоит в нарушении элементарных механизмов, с помощью которых вообще люди подвергаются суггестии со стороны других людей (исключение составляют Foucault М. Folie et deraison. Histoire de la folie а Гаде classigue. Paris, 1961. Есть русский перевод с более позднего ( l 972) французского издания: Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СП6, 1997. и пленным, и его последующие преобразования и смягчения в дальнейшей экономической эволюции человечества, а с другой стороны, всяческие формы мирного соседства, т.е. превращения войн в устойчивость границ, в размежевание сосуществующих этносов, культур и государств. Войны остались как спорадические катаклизмы, которые человечество все еще не может изжить. Но наша тема только начало человеческой истории. Дивергенция или отшнурование от палеоантропов одной ветви, служившей питанием для исходной, ‒ вот что мы находим в истоке, но прямое изучение этого биологического феномена немыслимо. Мы можем лишь реконструировать его, как и всю ошеломляющую силу его последствий, почти исключительно по позднейшим результатам этого переворота: с помощью наших знаний об историческом человеке и человеческой истории'". 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» слабая олигофрения, т.е. дебильность, и микроцефалия, при которых внушаемость, напротив, гипертрофированна). Болезнь ли это в точном смысле слова, т.е. имеются ли нервно-мозговые нарушения во всех случаях отклонения человека от нормального диапазона внушаемости? Еще сравнительно недавно все психические заболевания делили на две группы: органические и функциональные (чисто духовные). Только у первых поддавались наблюдению и определению те или иные нарушения в нервно-мозговом субстрате. Сюда относятся опухоли, повреждения, кровоснабжения мозга, инфекции, интоксикации, травмы, врожденные аномалии морфологии мозга, нейрогистологические изменения. Функциональные же заболевания представлялись бестелесными. По поводу них возможны были философско-психологические спекуляции. Но вот стена, разделявшая эти две группы, была пробита. Роль тарана пала на фармакологию: оказалось возможным «средствами химии лечить дух»". Вернее, химия не лечит сам корень болезни, а компенсирует нечто, порождающее ненормальное поведение, подобно тому как издавна компенсируют близорукость и дальнозоркость с помощью очков или с более недавнего времени ‒ диабет с помощью инсулина. Но это «нечто», подправляемое химией, будет выглядеть как некоторое число разных явлений, пока мы не сумеем свести его к единому явлению к проблеме внушения. Однако, прежде чем прийти к такому обобщению, нужно сделать другой очень важный вывод из великих фармакологических побед над «нематериальными» психическими процессами. Раз химическими средствами можно воздействовать на самые различные формы ненормального поведения (как и обратно ‒ делать поведение ненормальным), значит, непосредственная причина во всех этих случаях — нарушения в химизмах, в обменных процессах, осуществляемых тканями мозга. Но тем самым крушится принципиальное отличие от «органических заболеваний»: химические процессы и их изменения и нарушения это не менее органическое, т.е. «телесное» явление, чем поражения кровеносных сосудов головного мозга или структур нервных тканей. Более того, сходство и даже общность многих симптомов при «органических» и «функциональных» психических болезнях заставляет считать, что и все структурно- морфологические изменения при «органических» болезнях ведут и ненормальному поведению больного через посредствующий механизм нарушения обмена веществ, т.е. через вызываемые ими сдвиги в химии тканей мозга (гистохимии). Таким образом, бурные успехи технологии фармакологических средств дали в руки психиатров возможность не только подлечивать психические болезни, но и доказать, что это бесспорно материальные нарушения, ибо то, что можно снимать введением в организм тех или иных химических веществ, несомненно порождено отсутствием или недостатком в организме этих веществ (или иных, действующих аналогично). Но речь идет не об одном веществе, а о весьма разных, в том числе даже противоположных по своему действию. Так, например, одна группа медикаментов снима- '~ В драматизированной форме этот переворот в психиатрии замечательно описан Полем де-Крюи в книге «Борьба с безумием». См.: Крюи П.де. Борьба с безумием. М,, I960. 
Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид 397 ет неумеренную, буйную психическую активность, успокаивает, а в больших длительных дозах угнетает, приводит к депрессии, сонливости и летаргии. другая же группа преодолевает психическую пассивность, унылость, меланхолию, депрессию, но при больших, длительных дозах превращает недоактивность в сверхактивность, подавленность ‒ в буйство. Одни химические агенты корректируют чрезмерную активность, другие — недостаточную. Есть и более специальные медикаменты. Что же объединяет все эти разные явления? Только то, что и повышенная и пониженная активность делают человека в той или иной мере неконтактным и асоциабильным. Это значит, что окружающие не могут в должной мере влиять на его поведение. Вот почему медикаментозная терапия (химиотепария) всегда сочетается врачами с психотерапией, в том числе с мягким, заботливым обращением, восстанавливающим разрушенные или недостающие мостки контактности и открывающим дорогу внушению в широком смысле (в том числе, если надо, и гипнотическому}. Неконтакность это и есть броня, закрывающая психотика от внушения окружающих. Неконтактность тождественна невнушаемости. И в самом деле, эту функцию в равной мере выполняют обе противоположные аномалии: если психотик сверхактивен, он заблокирован от воздействия слов и поступков других собственными маниями (стойкими самовнушениями), бурной двигательной активностью или, наоборот, кататонией, которые невозможно перебить никаким внушаемым, т.е. требуемым, рекомендуемым, испрашиваемым действием; если психотик слабо- активен, он заблокирован от воздействия слов и поступков других своей нереактивностью, депрессивностью, дремотой. Оба противоположных фильтра схожи, так как в равной мере не пропускают тех же самых воздействий внушения: один ‒ неукротимость, другой — недоступность. Иными словами, оба характеризуются неполной проницаемостью или даже непроницаемостью для специально антропических раздражителей. Один маниакальное упорство, другой — капризность. Следовательно, нормальный человек, т.е. поддающийся, и подвергаемый внушению, вернее, идущий навстречу внушению, находится в узком диапазоне между этими двумя крайностями (оставляя здесь в стороне явление гипервнушаемости}. Это как бы щель в спектре невнушаемых состояний, точка уравновешенности двух возможных противоположных по своему знаку состояний: невнушаемости. Недаром при современном медикаментозном лечении в любом случае прописываются оба противоположно действующих средства в разных пропорциях, чтобы предотвратить прямой перевал из одного невнушаемого состояния в противоположное, не удержавшись в критическом переломном интервале. Если не применять комбинированных медикаментов, именно это и получается. Подойдем к этим явлениям с антропогенетической точки зрения. Все психические заболевания теперь придется поделить на две совсем новые группы: генетически обусловленные (маниакальные и депрессивные психозы, олигофрении, шизофрении и т.д.) и экзогенные (травматические, наркотические, токсические, инфекционные, опухолевые). Нас интересует только первая группа, вторая же лишь постольку, поскольку она способна воспроизводить частично или вполне симптомокомплексы первой. Несмотря на бурное развитие генетики, еще почти никто не подошел с позиции антропогенеза к материалу психиатрии. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э Правда, до появления и генетики, и психофармакологии уже зародилось научное направление такого рода, но крайне узкое. Это эволюционный подход к микроцефалии, связанный с именами Фохта (1868 г.) и Домбы (1935 г.)"'. Мысль была правильная: некоторые врожденяые психические аномалии представляют, собой атавизмы, т.е. возрождение в редких особях того, что было всеобщим в филогенетически предковой форме. Такой атавизм Фохт и Домба усмотрели в симптомокомплексе микроцефалии. Это было очень демонстративно и истинно. Но, во-первых, они были вынуждены ограничиться только той аномалией, при которой налицо прежде всего выраженные физические уклонения от нормы: малоголовостью, морфологически епредковымиэ признаками черепа (и мозга), а уж глубоким слабоумием только как сопровождающим синдромом. Во-вторых, они не могли опираться на генетику, т.е. научно объяснить и неизбежность возрождения в потомстве предковых черт, и в тоже время неизбежность расщепления предковых черт, т.е. невозможность повторения полного портрета предковой формы среди особей последующей биологической формы. В-третьих, ввиду недостаточного развития антропологии ‒ не только при Фохте, когда ее почти вовсе не было, но и при Домбе, когда она немало продвинулась, — они не имели достаточного понятия о тех предковых родах, из которых произошел Ното sapiens, т.е. об археоантропах и палеоантропах. Но вот сегодня мы можем значительно обобщить открытие Фохта ‒ Домбы: see истинные или генетически обусловленные психические болезни можно считать воспроизведением разрозненных черт, характеризовавших психонервную деятельность на уровне палеоантропов или, крайне редко, более отдаленных предков. Ведь генетически обусловленными могут быть не только морфологические и морфофункциональные, но и обменные, гистохимические, химико-функциональные отклонения от нормы у неоантропа в сторону палеоантропа. Последние, т.е. обменные отклонения в тканях мозга, мы обнаруживаем только по ненормальному поведению. И в самом деле, среди характерных аномалий поведения душевнобольных сколько замечаем мы признаков, которые ныне исследователи реликтовых гоминоидов (палеоантропов) описывают как свойства последних". Например, ночное блуждание (лунатизм), летаргия и длительный неглубокий сон или дремотное состояние, гебефрения беспричинный смех и ряд других. Но нам сейчас важен один, причем негативный признак всех психических патологии: они воспроизводят эволюционную стадию невнушаемости, т.е. не контрсуггестивность, а досуггестивность. Впрочем, здесь есть элемент оборонительной функции, как бы забронированность от суггестивной (или, может быть, лишь интердик- ~а' См. уже упоминавшиеся в главе 2 настоящей книги работы: Vogt К. ОЬег Niikrozephalen oder Affen-МепэсЛеп. Braunschweig, 1867; Idem. Мето1ге sur les microcephales, ои hommesinge // Mdmoires de ГЬзЯЫ National Gbndvois. Bazel, 1867, Bd. XI; Фохт К. Малоголовые. СПб., 1873; Дамба М. Учение о микроцефалии в филогенетическом аспекте. Орджоникидзе, 1935; Берлин Б.М. К клинике семейной микроцефалии // Советская психоневрология. Киев ‒ Харьков, 1934, №1. 2' См. Поршнев Б.Ф. Проблема реликтовых палеоантропов // Советская этнография. М., 1969, №2. 
Глава 9. дивергенция троглодитид и гомимид 399 тивной) работы возникающей второй сигнальной системы. Видимо, это как раз и восходит к нейропсихическим чертам палеоантропов эпохи дивергенции. Яело не в содержании тех или иных маний и бредов: воображает ли себя больной Христом, Наполеоном или Гитлером, воображение тут в любом случае подкрепляет или оформляет его психическое состояние закрытости для внушения с чьей бы то ни было стороны (свыше всехэ). Существенна и стабильна только эта функция, а не исторически случайная личина; уподобление себя великому человеку облегчает невнушаемость, а не является ее конечной причиной. Психопатология сверхактивности и слабой активности имеет тот же общий признак: «защищенность» от внушения; я ставлю это слово в кавычках, так как внушение вовсе не обязательно отождествлять с причинением ущерба, оно вполне может играть и обратную роль. Вот почему это свойство палеоантропов правильно называть досуггестивным, они были просто еще вне социальных контактов, еще не обладали собственно второй сигнальной системой даже в зачаточной форме. Из сказанного есть, как выше отмечено, лишь совсем немного исключений: микроцефалы и дебилы обладают повышенной внушаемостью; криминалистике известно, что преступники широко используют дебилов как свое орудие, злоупотребляя их внушаемостью. Дебильность ‒ самая слабая степень олигофрении. Но ведь суггестивная функция еще не есть зрелая вторая сигнальная система, она принадлежит кануну или началу второй сигнальной системы. Тем самым эта сверхвнушаемость при некоторых прирожденных психопатиях все же свидетельствует о том, что на каком-то этапе или в какой-то части популяции было нормой в мире поздних палеоантропов или, может быть, ранних неоантропов. Мы можем даже предположить, что в их отношениях боролись между собою эти две тенденции: асуггестивность и гиперсуггестивн ость. Итак, психически больные люди ‒ это неизбежное, по законам генетики, воспроизведение в определенном маленьком проценте человеческих особей отдельных черт предкового вида — палеоантропов. Речь идет ни в коем случае не о широком комплексе, тем более не о полноте черт этой предковой формы, а лишь о некоторых признаках, самое большее о группе необходимо коррелированных признаков. Точно так же у других человеческих особей воспроизводится, скажем, обволошенность тела без всяких других неандерталоидных симптомов, у иных некоторые другие черты морфологии. Совсем попутно отметим, что вследствие существенно иного генетического механизма, отдельные неандерталоидные признаки проявляются в старости, причем у женщин статистически несколько чаще. Те люди, у которых в сильной форме воспроизводятся некоторые нервно-психические черты предковой формы, попадают в категорию психически больных, т.е. введение психиатрии. Как мы уже обобщили, это в основной массе так или иначе невнушаемые (неконтактные) личности. С точки зрении норм нашей человеческой жизни это очень большое несчастье. Но нас интересует их симптомокомплекс лишь как памятник жизни существ, еще не перешедших в люди: психотики в условиях клиники или дома, загордившись от внушения, тем вынуждают обслуживать себя. Эти индивиды как бы вырываются из сети внушений, заставляющих людей действовать не по стимулам первой сигнальной системы и животного самосохранения. Они 
4ОО Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» не могут умереть, ибо окружены заботой других. В положении психотика, таким образом, есть нечто генетически напоминающее паразитизм при вполне здоровом теле. В мире животных нет психопатологии. Неврозы во всем предшествовавшем изложении сознательно элиминировались. Но и неврозы у животных могут быть только экспериментальными, т.е. в искусственно созданных человеком условиях. В природной обстановке животное-невротик было бы обречено на быструю гибель. 1~елая цепь ученых от Уоллеса до Валлона доказывала и доказала, что человеческое мышление не является линейно нарастающим от животных предков полезным свойством; напротив, оно и в антропогенезе, и в онтогенезе у ребекка сначала вредно для каждого индивидуального организма, делает его беспомощнее по сравнению с животным; лишь дальнейшее его преобразование понемногу возвращает ему прямую индивидуальную полезность"'. Но как же, если исключить всякую мистику, объяснить это «неполезное» свойство? Ведь естественный отбор не сохраняет вредных признаков, а нейтральный признаком данное свойство не назовешь. Возможно лишь одно объяснение: значит, оно сначала было полезно не данному организму, а другому, не данному виду (подвиду, разновидности), а другому. Следовательно, надо изучить, во-первых, кому и почему это свойство у других было полезно, вовторых, как они, заинтересованные, это свойство других закрепляли, удерживали, навязывали. Мы не можем с помощью сказанного в этом разделе восстановить точную схему дивергенции троглодитид, и гоминид, начавшуюся еще в мире поздних палеоантропов и завершившуюся лишь где-то при переходе от ископаемых неоантропов к современным. Мы можем лишь совершенно предположительно допустить, что поздние мустьерцы, в высочайшей мере освоив сигнальную интердикцию в отношении зверей и птиц, наконец, возымели тенденцию все более распространять ее и на себе подобных. Эта тенденция в пределе вела бы к полному превращению одних в кормильцев, других в кормимых. Но с другой стороны, она активизировала и нейрофизиологический механизм противодействия: асуггестивность, неконтактность. Может быть, поначалу не следует представлять себе расщепление популяции «кормильцев» на автоматически поддающихся интердиктивным и суггестивным командам и выработавших частичную блокировку. Допустимо ведь и представление, что все эти три функции (давать команду, исполнять команду, не воспринимать команду) могли сначала проявляться в каждом индивиде попеременно или в зависимости от обстоятельств. В дальнейшем все же реалистичнее картина постепенного расхождения по признаку преобладании в поведении особи одной из этих трех функций. У нас нет оснований утверждать, что именно от контактных исполнителей или от неконтактных или, наконец, от преимущественно дающих команду ведет начало та ветвь, которая завершится оформлением вида Ното sapiens. Вероятнее всего предположить несколько этапов: например, сначала обособляется более податливая на команды часть палеоантропов, позже именно они перенимают умение командовать, затем у первых вырабатываются простейшие механизмы не принимать команду, и только после всего этого, допустим, снова у вторых начинается вместе с  401 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид морфологической также и нейрофункциональная сапиентация, т.е. собственно образование высших ступеней второй сигнальной системы"". Моя задача состоит не в предвосхищении этих будущих палеопсихологических исследований, а лишь в постановке наряду с предыдущими и этой части проблемы дивергенции троглодитид и гоминид. Это слишком ответственная задача, чтобы осмелиться на нечто большее, чем первый шаг. III. Время дивергенции палеоантропов и неоантропов""' От различных следов дивергенции, которые можно приметить в разнообразных явлениях позднейшего исторического времени, вернемся к тому исходному времени, когда свершилось само раздвоение, или, вернее, отпочкование. Антропологи, когда ставят этот вопрос, сводят его почти исключительно к констатации тех костных находок (упомянутых выше), которые представляют собой нечто «переходное» между палеоантропом и неоантропом, то есть сочетание, как бы смесь признаков того и другого. Но ведь в том и дело, что такого рода черепа и другие костные останки могут быть и на самом деле «смесью», иначе говоря помесью продуктом позднейшей гибридизации уже в той или иной мере разошедшихся видов, или даже родов~~~ Но следует ли вообще думать, что палеонтология всегда ищет и находит все промежуточные ступеньки между одной биологической формой и филогенетически последующей, уже существенно отличающейся? Состоит ли сама идея палеонтологии в том, что в принципе должны где-то существовать останки всех мыслимых степеней сочетания прежнего и нового? Нет, конечно, в этом филогенетическом переходном мосту всегда много неустойчивых, хрупких образований, не надстраивающихся в чисто количественном ряду друг над другом, а представляющих очень бедные по числу, очень вариативные и очень ломкие образования. Пока, наконец, одно из них не станет основанием для жизнеспособной, многочисленной ветви. Палеонтологи иногда называют это практически неведомое им, исчезнувшее соединение эволюционных форм «черешком». Этот черешок, на котором держится новый вид, всегда тонок, почти никогда не доступен прямому изучению палеонтологии. Иначе говоря, в диапазоне между родительскими и нашедшими свою почву стойкими, дающими богатые соцветия таксономическими единицами находится обвал возникавших и гибнувших нежизнеустойчивых форм. В десятки раз труднее изучить этот «черешок» ответвления человека Ното sapiens, оторвавшегося относительно быстро на огромную, как мы уже знаем, биологическую дистанцию: на расстояние нового семейства. Уж очень специфично то, что возникло: вид, отличающийся инверсией процессов высшей нервной деятельности, «животное наоборот». Посмотрим, что же мы все-таки имеем в руках из костного материала, годного для непосредственной датировки и биологической фиксации дивергенции. В результате блестящих исследований ископаемых эндокранов, осуществленных В.И. Кочетковой, мы узнали нечто более важное, чем существование тут и там в четвертичных отложениях «переходных» черепов, расположенных по сумме признаков на том или ином отрезке пути между «неандертальцем» и «кроманьонцем». Откры- 
4О2 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы лалеопсихологии)» тие Кочетковой состоит в глубоком изменении прежнего представления о самих кроманьонцах, т.е. об ископаемых неоантропах начальной поры верхнего палеолита, которые оказались не тождественными позднейшим неоантропам. Трудно переоценить огромность этого, казалось бы, тончайшего сдвига: кроманьонцы ‒ не то, что привычно и долго о них воображали. А именно было общепринято, что кроманьонцы — это другое наименование для нас самих. Посади с нами за обеденный стол неандертальца все согласны, что его общество было бы невыносимо; но посади кроманьонца (хорошо одетого, побритого, обученного нашему языку и манерам)— его якобы никто бы и не отличил. Соответственно подчас говорят: «Мы, кроманьонцы». Исследование эндокранов обнаружило тут ошибку. Трудно сказать, оценила ли в полной мере сама В.И. Кочеткова всю капитальность своего вывода, что черепа группы ископаемых неоантропов (Ното sapiens fossilis) серьезно отличаются — по крайней мере в некотором проценте экземпляров и тем самым в среднем — от величин типичных и устойчивых для ныне живущих неоантропов, т.е. людей современного типа. Мало того, выяснилось, что это отклонение характеризует людей первой половины верхнего палеолита (столь же неточно в общежитии именуемой «ориньяком»). Такие верхнепалеолитические индивиды, как Кро-Маньон 1П, Маркина Гора, оказались по эндокрану, т.е. по макроморфологии головного мозга, вообще ближе к палеоантропам, чем к неоантропам. В своих цифровых таблицах различных параметров строения мозга В.И. Кочеткова убедительно выделила ископаемых неоантропов в особую группу, оказавшуюся глубоко специфичным перевалом в антропогенезе. Некоторые показатели, нарастающие во всей цепи от шимпанзе к австралопитекам и далее, достигают своей кульминации именно в группе ископаемых неоантропов, после чего кривая падает. другие показатели, наоборот, достигают кульминации накануне появления этой группы, т.е. у палеоантропов, а с ископаемых неоантропов уже начинается нисходящая линия, характерная для неоантропов вообще по сравнению с ростом соответствующей кривой у троглодитид вообще. Однако следует помнить, что вся группа ископаемых неоантропов пока представлена сравнительно немногочисленными находками. Тем выразительнее выступает ее полиморфность (см. составленную мною сводную таблицу по опубликованным данным В.И. Кочетковой). Из этой таблицы вполне правомерно вывести заключение, что ископаемые неоантропы ‒ это и есть «черешок» нового семейства. Вернее, это пестрый конгломерат не очень жизнеспособных видов и разновидностей, составлявших переходный мост между палеоантропами и неоантропами современного типа, тем самым между двумя семействами. На дне пропасти между ними найдены лишь немногие обломки этого филогенетического моста. В переводе на хронологию, его длина — всего лишь 15 — 25 тыс. лет. Но на этом-то отрезке и укладывается почти все таинство дивергенции, породившей людей. Впрочем, начало его надлежит продвинуть несколько дальше в прошлое: первый пролет моста кое в чем начинает вырисовываться в гуще поздних палеоантропов. Часть этих животных, как отмечено выше, уже обладала странностями вплоть до размазывания пятен красной охры — пережженной глины или окислов железа (эта странность — не «искусство», вспомним, что самец птицы австралийский атласный беседочник раскрашивает внутренность своей беседки  Глава 9. Дивергениия троглодитид и гоминид 403 Схема 5 Пои гны Тро@н~диты Гоминнды Шимпанм Авс- Ископаемые не- оантропы Археоантропы Палеоантропы Современные люди трало- питек Тотальный продольный раамср 106 (104-109) 153,7 (145-159 )74,7 (163-182) 167,1 (150-183) 125 )86,3 (176-196) 81,3 (78-86) 92,0 Лобная ДРля Верхний продольный диаметр fm ‒ R Нижний иродолы~ый диаметр Йп ‒ Sy Дуга нижнего лобного края fm ‒ Sy Дуга латериального буг- ра )х ‒ Sy Максимальный аирот- ный размер р ‒ р ! 10,0 (98-! 18) ! 28,7 (123-! 39) ! 35,3 (98-! 47) 129,4 (1! 6-! 43) 55,0 (46-60) 74,0 (71-76» 44,4 (39-50) 49,0 (43-57) 70,2 (58-87) 43,8 (41-47) 108,0(102-113) 104,4 (89-! 26) 31.3 (26-36) 35,0 48,0(44-51) 54,7 40,3(33-57) 49 0 57,5 (52-64) 77.7 (72-82) 82,3 (74-9! ) 48,0 (48-51) 66,0 (61-69) 67,7 (65-70) 67,9 (60-76) 76,6 (68-90) 95,1(87-) О! ) 65,8 (51-77) 85,9 (72-97) 88,1 (79-101) Продольный диаметр ~ R-l И а Высотный диаметр ~ калоты h ‒ h' Продольный диаметр Й Rm ‒ Imrn ~ Поперечный диаметр Smg ‒ smg Теменная ДОЛЯ 103,3 (94-112) 118,9 (104-132) 116.5(101-140) 124,1()08-152» 71 (61-80) 62,6 (61-65) 66,0 73,5 (73-74) 86,6 (78-94 ) 90,4 (76 ‒ 100) Височная ДОЛЯ 92,5 (90-95) 136,3 (126-146) 132,2 (117-158) 123,3(118-129) 136,3( ! 16-146) 47,0 (43-51) 51,0 (46-58) 37,4 (33-42) 34.0 (28-40) 33,5 (33-34) 32,0(29 ‒ 35) 39,2 (34-46) 42,2 (36-46) 36,3(32-4! ) 42,7 (33-5! ) 46,2 (38-54) 42,0 (36-Ы ) Затылочная доля 38,0 (29-52) 47,9 (39-54) 5,4 (2,9-9,5) 42,3 (38-47) 44,0(38 ‒ 50) 6,8 (6.3-7,3) 44,9(39 ‒ 50) 50,9 (44-59) 10,9(9,3- )3,5) 38,6 (35-4! ) 38,0 25,0 (22-27) 37,0 42.9 (35-55) 50,6 (37-56) Продольный диаметр Im ‒ om Высотный диаметр ) ‒ )' Степень нависания затылка над мозжечком(в относит. величинах) То жс в баллах 3 5 (2.9 ‒ 3,8) 8,9 (5,6-13,5) 1,8(1,2-2,7» 2.1 (1,6-2,7) 0,7 (0,6-0,8) 1,4 (1,3-1,5) 1,1 (0,6-1,9) ) ) родольный диаметр t-tp Поперечный диамстр eu ‒ eu Высотный диаметр Sy ti Высотный диаметр Sy' ‒ to Высотный диаметр tm ‒ Sym 33,6 (31-35) 56,3 (52-63» 28,0(22-34) 69,3 (66-75) 88,0 (86-89) 23,3(2! -25) 32,6 (31-34) 23,3 (21 -23) 55.5 (51-60) 70,0 (6! -79) 41.5 (35-50) 89,0 (8! -93) Сводная таблица по материалам В.И. Кочетковои (все цифры в мм, кроме двух последних строк; величины средние, в скобках минимум и макси- ©~ мум; условные обозначения см. по схеме мозга) 6),4 (58-65) 83,8 (75-9)) Ы,9 (46-58) 108,1 (103-! 15) 
4О4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э пользуясь кусочком предварительно измочаленной коры, это чисто этологическое приспособление для отличения самками партнеров своего вида, исключающее межвидовое скрещивание). Мы уже знаем, что родовым, всеобщим отличительным свойством семейства гоминид, постепенно отходившего от троглодитид по этому мосту, или черешку, является вторая сигнальная система. Следовательно, для всех йредставителей этой «переходной» группы может быть характерной выраженность разных компонентов, из которых вторая сигнальная система сложится в дальнейшем, однако пока в разрозненном виде еще не дающих устойчивой и жизнеспособной функции и структуры. Может быть, иные из этих компонентов выгодны одним особям и одновременно гибельны для других или выгодны особи в данный момент и гибельны в другой. Таким амбивалентным компонентом могла быть описанная нами выше нейрофизиологическая (если угодно, палеоневрологическая) функция интердикции или надстраивающаяся над нею функция суггестии. Ведь пока эта последняя не породит из себя функцию контрсуггестии, хотя бы в ее зародышевых проявлениях, не может еще быть сколько-нибудь стойкой биологической или социальной системы. Интердикция, суггестия ‒ это мощные факторы межиндивидуальных воздействий, но и порождающие, и снова разрушающие сами себя. Вот все эти преобразования от уровня интердикции до порога контрсуггестии, все эти чрезвычайно сложные и далеко еще не выясненные палеоневрологические трансформации и приходятся в основном на филогенетический интервал, о котором идет речь. Эти преобразования, вероятно, составят предмет долгих будущих исследований. Хорошо уже то, что мы можем указать и хронологические рубежи, в которые они вписываются, и их главное направление. Кончилось время, когда внимание палеоантропологов было роздано более или менее равномерно костным останкам наших двуногих предков, находимым на геологических глубинах до двух с лишним (или до четырех?) миллионов лет давности. Даже тем научно значимее представлялись эти останки, чем они залегали глубже, чем были древнее. Конечно, мы будем заниматься ими и впредь, так же как и ископаемыми высшими обезьянами, но проблема антропогенеза в точном и узком смысле теперь сфокусировалась на сравнительно недолгом интервале времени, но крайне насыщенном. Отныне надолго «загадка человека» будет всасываться в эту небольшую воронку — в неисчерпаемо сложную тему дивергенции палеоантропов и неоантропов. Каковы же наши опорные знания сегодня о фактах, имевших место в этом интервале? К фактам, касающимся трансформации черепа и мозга и свидетельствующим о генезисе второй сигнальной системы, мы обратимся в следующей главе. Сейчас существенна общая констатация: на протяжении этого отрезка макроморфология мозга еще менялась, позже ‒ не менялась. А пока отметим лишь некоторые точно установленные факты более внешнего порядка. В этом интервале в числе остатков жизнедеятельности наших ископаемых предков появляются сначала краски, в конце ‒ изображения. Но как мустьерское использование охры для пятен на камнях, для отпечатков пятерни, так же и ориньякско-солютреиские насечки и полоски, графические и скульптурные изображения животных и людей, — все эти не имеет ни малейшего отношения к категориям эс-  405 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид 22 Данные о расселении человечества см.: Происхождение человека и древнее расселение человечества. Труды Института этнографии им. Н.H. Миклухо-Маклая. Новая серия. Т. l6. М., 1951. тетики и отвечает столь ранним ступеням подготовки специфической человеческой психики, что эти явления должны быть поставлены в порядке эволюции у самых истоков возникновения речи. И все-таки тут налицо нечто высоко специфичное для становления человека: если и мыслимо животное, которое применяет элементарную окраску, то ни одно животное не создает изображения чего-либо"". Кроме того, есть и еще один совершенно специфический факт, который мы можем локализовать в данном хронологическом интервале: расселение ранних неоантропов по обширной ойкумене, чуть ли не по всей пригодной к обитанию территории нашей планеты, включая Америку, Австралию, Океанию. Эта дисперсия человечества по материкам и архипелагам земного шара, если сравнить ее с темпами расселения любого другого биологического вида, по своей стремительности может быть уподоблена взрыву. За эти полтора-два десятка тысячелетий краманьонцы преодолели такие экологические перепады, такие водные и прочие препятствия, каких ни один вид животных вообще никогда не мог преодолеть. Нельзя свести это рассеяние людей по планете к тому, что им не доставало кормовой базы на прежних местах: ведь другие виды животных остались и питаются на своих древних ареалах нередко и до наших дней ‒ корма хватает. Нельзя сказать, что люди в верхнем плейстоцене расселялись из худших географических условий в лучшие, факты показывают, что имело место и противоположное". Им не стало «тесно» в хозяйственном смысле, ибо их общая численность тогда была невелика. Но им стало, несомненно, тесно в смысле трудности сосуществования с себе подобными. Старались ли они отселиться в особенности от палеоантропов, которые биологически утилизировали их в свою пользу, опираясь на мощный и неодолимый нейрофизиологический аппарат интердикции? Или они бежали от соседства с теми популяциями неоантропов, которые сами не боролись с указанным фактором, но уже развили в себе более высокий нейрофизиологический аппарат суггестии, перекладывавший тяготы на часть своей или окрестной популяции? Вероятно, и палеоантропы, и эти суггесторы пытались понемногу географически перемещаться вслед за такими беглецами-переселенцами. Но остается очень убедительным вывод современного расоведения: американские неоантропы монголоиды (индейцы) по своему антропологическому тину древнее современных азиатских, т.е. откочевали из Азии в Америку до сколько-нибудь плотного заселения Азии, а из американских южноамериканские древнее североамериканских; австралийские аборигены представляют особенно древний тип неоантропов, т.е. переселились сюда в весьма раннюю пору формирования неоантропов. Из этих фактов умозаключение однозначно: на самые далекие края пригодного к обитанию мира неоантропы отселились особенно рано в эпоху дивергенции с палеоантропами. А судя по тому, что расселение ранних неоантропов происходило в особенности по водным путям ‒ не только по великим рекам, но и по океанским течениям, на бревнах, — люди искали отрыва сразу на большие дистанции, передвигались они при этом, конечно, поодиночке или очень небольшими группами. 
4об Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Но вот процесс разбрасывания то в том, то в ином направлении достигает такого предела, когда по природным причинам простое взаимное отталкивание оказывается уже далее невозможным. Достигнуты ландшафтные экстремальные условия, или океан останавливает перемещение дальше вперед. Но торможение может быть и иного рода: настигают новые волны человеческой миграции, отрываться все труднее. И вот рано или поздно в разных местах не в одно и то же время, но в общем повсюду приходит пора нового качества: взаимного наслаивания мигрирующих популяций неоантропов, откуда проистекают попытки обратного, встречного переселения. Теперь люди все чаще перемещаются не в вовсе необжитую среду, а в среду, где уже есть другие люди, пусть и редкие, где земли, растительности и живности хватает, но где необходимо как-то пребывать среди соседей. Иссякает отлив, начинается прилив. Люди возвращаются к людям. Или что равнозначно ‒ они уже не отселяются, они остаются среди людей. Вот этот второй, обратный вал перемещений неоантропов и есть уже не просто история их взаимного избегания или избегания ими палеоантропов, но начало истории человечества. Конечно, на деле первый вал и второй не были строго разделены во времени: первый в одних географических областях еще продолжался, когда в других началось и зашло далеко встречное или обратное движение. Но там, где это последнее возникло, перед нами отрицание отрицания и тем самым появление собственно людей с их пусть самыми примитивными общественными системамихч'. Земля начала покрываться антропосферой: соприкасающимися друг с другом, но разделенными друг от друга первобытными образованиями. Земной шар перестал быть открытым для неограниченных перемещений. Его поверхность стала уже не только физической или биогеографической картой, но картой этногеографической, а много позже и политико-географической. Единственное, что нас здесь касается в характеристике этих образований: они в общем всегда эндогамны. Этнос или другой тип объединения людей служит препятствием (иногда это строгая норма, иногда обычай, иногда статистическая реальность) для брачно-половых связей с чужими. В таком трансформированном виде воспроизвелась внутри мира неоантропов биологическая инерция предшествовавшей дивергенции неоантропов с палеоантропами. Ведь несомненно, что к главнейшим механизмам дивергенции принадлежало избегание скрещивания (как показала этология, инстинкты, препятствующие скрещиванию, многообразны, даже у самцов и самок одного и того же вида они образуются на разной основе). Таким образом, эндогамия, разделившая мир неоантропов на взаимно обособленные ячейки, сделавшая его сетью этносов, была наследием дивергенции, как бы возведенным в степень, получившим совершенно новую функцию. Потекли тысячелетия истории. И только в самые поздние ее столетия, вместе с возникновением и развитием капитализма, снова, но уже в другом смысле, еземля стала круглой~, как она была в эпоху первоначального расселения: вместе с экономическими и культурными связями стали диффузными и перегородки эндогамии"~".  407 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид IV. Остатки дивергенции в историческое время 2З См.: Иванова И.К. Геологический возраст ископаемого человека. М., 1965. 24См.: Абрамова З.А. Изображение человека в палеолитическом искусстве Евразии. M. ‒ Я., 1966. 2'См.: Тарасов Л.М. Палеолитическая стоянка Гагарино (По раскопкам 1962 r.) // Палеолит и неолит в СССР Т. 5. М. ‒ Л., 1965(AH СССР Институт археологии. Материалы и исследования по археологии СССР. №131). В археологии и антропологии общепринято мнение, что палеоантропы исчезли на земле очень скоро после появления неоантропов. На их хронологическое сосуществование отводят максимум три тысячи лет". Этот вывод основан на факте исчезновения в более позднюю пору не костных остатков палеоантропов, а~'" мустьерского типа изделий из камня, ‒ что вовсе не идентично. По видимому, здесь допускается ошибка принципиального порядка. Ведь дивергенция, раз речь идет не просто об отселении нового вида от родительского, неминуемо должна оказывать воздействие на оба дивергирующих вида. Палеоантропы должны были обязательно испытать те или иные значительные изменения если не в строении своего тела, то в тех или иных существенных функциональных признаках и свойствах. Человек не отпочковался от палеоантропа в упрощенном смысле, т.е. не появился рядом с ним, а возник из раздвоения палеоантропа и развился в известных отношениях с другой половиной исходной формы. Логика требует допустить, что дивергенция двух видов в высшей степени сказалась в сфере изготовления или использования орудий. Если екроманьонцы» сначала изготовляли и использовали каменную утварь того же типа и набора, что и поздние палеоантропы, т.е. мустьерского, то дальнейший прогресс их техники в начале верхнего палеолита мог сопровождаться регрессом таковой у палеоантропов, а к концу каменного века и полным исчезновением какой бы то ни было каменной техники у этих последних. Это значило бы только, что совершился их переход на викарную пищу они уж больше не вспарывали и не свежевали туши крупных животных. Отсюда следует, что умозаключения о стремительном вымирании или ассимиляции палеоантропов только из факта исчезновения в соответствующих геологических слоях характерных для них орудий является недостаточно доказательным. Мало того, этому умозаключению могут быть противопоставлены целые серии фактов в пользу иного взгляда. Так замечено, что многие верхнепалеолитические статуэтки и изображения людей носят неандерталоидные черты, иногда в высшей степени выраженные". В качестве примера можно рекомендовать женскую статуэтку из кости, найденную Л.М. Тарасовым в 1962 г. на Гагаринской стоянке". Факты этого рода могут быть свидетельством того, что люди верхнего палеолита знали и часто наблюдали еще далеко не исчезнувших палеоантропов. Впрочем, допустимо и мнение, что эти образы как раз отвечают примитивному палеоантропному типу среди самих ископаемых антропов («кроманьонцевэ). другая серия фактов, вероятно свидетельствующих о деградации каменной техники уцелевших палеоантропов, это давно ставящая археологов в затруднение при- 
408 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» месь в верхнепалеолитических и более поздних стоянках весьма контрастирующих с остальным инвентарем очень примитивных и грубых каменных орудий. Подчас их именуют макролитами. Когда смотришь на них, невольно складывается впечатление, что они изготовлены очень грубой, или очень деградировавшей в своих навыках рукой. Древнейшие типы орудий вроде галечных или вроде ручных рубил, подобных шелльским, археологи встречают в стоянках верхнего палеолита, в мезолите и в неолите, особенно в раннем". В последние годы новые, поразительные сочетания такого рода обнаружены в стоянках каменного века в Средней Азии. Археологи, в том числе А.Я. Брюсов, предлагали разные истолкования этой загадки. В сопоставлении с упомянутой выше серией человеческих изображений, представляется вероятным, что ответвившиеся и уже сформировавшиеся неоантропы не только часто видели палеоантропов, но сохраняли какое-то подобие симбиоза, по крайней мере в некоторые моменты каменного века: деградировавшие палеоантропы появлялись на стоянках неоантропов, может быть разбивали оставленные последними кости крупных животных в целях извлечения мозга. Третья серия фактов уже прямо свидетельствует о существовании некоторого числа палеоантропов и в неолите, и в век бронзы: это находки достаточно выраженных неандерталоидных костяков в захоронениях. Таковы находки на о. Маркен черепов исторического времени, но неандертальского типа, описанные В. Шейдтом. Такова вызвавшая ожесточенную полемику находка в 1902 г. польским антропологом К. Столыгво костей неандертальского типа в кургане скифского времени близ с. Новооселки в Нижнем Приднепровье. Такова находка в 1918 г. захоронения, относящегося к эпохе бронзы, но содержавшего скелет типа палеоантропа в г. Пятигорске (так называемый Подкумский человек). В 1935 г. археолог М.А. Миллер в раскопках слоя времени неолита на Ингренском полуострове в Поднепровье нашел скелет с резко выраженными морфологическими особенностями палеоантропа. Список такого рода находок в Европе и Азии довольно значителен". Все эти факты можно объяснить, например, такой гипотезой, что на определенном этапе развития родового строя люди подчас хоронили прирученных реликтовых палеоантропов с тем же погребальным ритуалом, в качестве воображаемых родовых предков, как и действительных предков почетных сородичей. Однако нет оснований думать, что пережившие свой расцвет палеоантропы окончательно исчезли вместе с концом родового строя. B древнейших памятниках письменности мы находим упоминания и описания диких волосатых человекоподобных существ, которые заставляют думать о следах дивергенции ‒ о затухании остаточных черт симбиоза или синантропизма, о полном отчуждении между представителями обоих семейств. Сведения об этих реликтовых палеоантропах находятся в ассиро-вавилонском эпосе о Гильгамеше, в Ведах и Авесте, в Ветхом Завете, т.е. в текстах, восходящих даже к 1Ч-111 тысячелетиям до н.э., затем в индийской Рамайя- ~6См.: Семенов С.A. Очерк развития материальной культуры и хозяйства палеолита // У истоков человечества (Основные проблемы антропогенеза). М., 1964, с. 187. 27 Обзор их, составленный Ю.Г. Решетовым, см.: Поршнев Б.Ф. Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах. М., 1963, с. 356 ‒ 359"'".  409 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид "' См. Иоршне8 Б.Ф. Социальная психология и история. Издание 2-е, дополненное и исправленное. М., 1979, с. 81 ‒ 84. 29 См. обзор теорий и состояния вопроса о расообразовании: Алексеев В.П. Расы человека а совре- менной науке // Вопросы истории. М., 1967, №7; Алексеев В.П. В поисках предков. М., 1972. з~ См. Бромлей Ю.В. Этнос и эндогамия // Советская этнография. М., 1969, №6. не, и далее в позднейших памятниках народного творчества. Таким образом можно считать, что цепь свидетельств о палеоантропах не прерывается от палеолита до первых письменных данных и тянется дальше. Многое в древнейшей истории человечества получит дополнительное освещение, если помнить, что люди развивались в противопоставлении себя живущим где-то на близкой или дальней периферии анти-людям ‒ «нелюдям», «нежити»2»'. Это противоположение все более осознавалось. Оно было оборотной стороной самосознания этнических групп. Представляется вероятным, что расообразование, по крайней мере, образование первичных больших рас и их ранних подразделений факт, относящийся к искусственному обособлению. А именно, из исходной формы неоантропов, расово еще полиморфной, т.е. содержавшей вместе, в смешении признаки позднейших рас, активным отбором расщепились монголоиды, европеоиды и негроиды, усматривавшие друг в друге некую причастность к анти-людям. Они устраняли путем искусственного отбора часть нежелательного в этом отношении потомства и пресекали скрещивание (вместе с всяким общением) с представителями формирующейся «противоположной» расы. Они особенно энергично отселялись друг от друга как можно дальше. Если это так, в этом случае дело идет не о прямых контактах или антагонизмах с реликтовыми палеоантропами, но о воспроизведении этого отношения уже в мире самих людей. Интересно в этом смысле, что в основе самого расообразования усматривается механизм дихотомии, т.е. деления всякий раз надвое. Он особенно отчетливо выявлен в концепции расообразования В.В. Бунака". дихотомия не наблюдалась бы при ведущей роли физико-географической адаптации, т.е. при главенствующем значении отношения к природе, а не отношения друг к другу; именно последнему свойственно дихотомическое противопоставление общностей по принципу «они и мы». Таким образом, расогенез принадлежит истории культуры, это есть искусственный, а не биологический процесс, т.е. результат определенных очень древних межчеловеческих отношений и действий. В глубокой основе последних ‒ напряженные усилия «людей» обособляться от якобы проникающих в их жизнь «нелюдей» ° Это же можно показать на формировании не рас, а этносов. Каждый этнос, как говорилось, отделен от прочих эндогамией", в чем, может быть, следует видеть опять- таки далекий отзвук интересующей нас дивергенции. Здесь нам особенно важно подчеркнуть явление «этноцентризма» донаучного мышления о человеке. Яо ХЧ1 в. едва ли не повсеместно считали по существу людьми тех, кто составлял собственное этническое ядро, а чем дальше на периферию, тем меньше человеческого признается в природе обитателей, в них усматриваются все более странные гибриды, монстры. На окраинах видимого географического мира утрачивается различение естес- 
41О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э твенного и сверхъестественного. Если на более древних ступенях этнос опять-таки прямо подозревает в соседних и отдаленных народах замаскированных «нелюдей», сохраняя мало-мальское конкретное знание и о подлинных, отнюдь не замаскированных деградировавших и обитающих в дикой природе палеоантропах, то позже эти знания все более стирались и заменялись вымышленными, искусственно сконструированными образами «полулюдей» или «противоестественных людей». Только с ХЧ1 в. познание мира и связь между народами расширяются настолько, что постепенно возникает рациональный образ человека вообще, этноцентризм начинает утрачивать силу, реальный же образ палеоантропа сохраняется преимущественно среди узкого слоя осведомленных. В этот же ряд вписывается подозрение других племен и народов в тайном общении с нелюдями: пусть эти племена и народы уже сами рассматриваются вполне трезво, а не фантастически, но предполагается, что они выполняют волю «темных сил», имеют контакты с духами и демонами. Однако допустимо подозревать, что шаманизм и некоторые другие культы и в самом деле долгое время держались на умении шаманов и колдунов приручать диких палеоантропов, используя их, между прочим, и в охоте, и в скотоводстве. После сказанного становятся немного понятнее и восходящие к глубокой древности вооруженные походы к соседям за живым мясом для человеческих жертвоприношений, дабы заменить захваченными принесение в жертву своих сородичей. Точно также позже это были походы для захвата скота, используемого в тех же целях. Но, оставляя дальнейшее распутывание все более осложненных и символических следов исходной дивергенции, послужившей великим переломом у истоков человеческой истории, вернемся к прерванной цепи дошедших до нас прямых свидетельств о существовании самих палеоантропов, хоть редких и дисперсных, в историческое время. Многие античные авторы оставили упоминания и сообщения о них: Ктесий, Геродот, Ганнон, Плиний старший, Кратес Пергамский, Помпоний Мела, Плутарх и другие. В качестве основных областей обитания указывается Северная Индия, Северный Иран, Восточное Средиземноморье, Египет, Эфиопия. Но есть указания и на Европу, например, на Балканский полуостров. Так, по словам Плутарха, Сулла в 84 г. н.э., спустившись через Фессалию и Македонию к морю, готовился к переправе из Диррахия (Яуррацо) в Брундизий. В это время в священном месте в горах поймали спящего сатира. Его привели к Сулле и призвав многочисленных переводчиков, стали расспрашивать. Но он не произнес ничего вразумительного, а только испустил грубый крик, более всего напоминавший смесь конского ржанья с козлиным блеянием; напуганный Сулла велел прогнать его с глаз долой"'. Сведения античных авторов об обитании подобных сатиров и фавнов в южной части Эфиопии (Абиссинии) особенно многочисленны. Любопытно, что такого рода сведения отразились и в местном эпосе ХЧ в. з' Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. 2. М., 1963, с. 10.  411 Бава 9. дивергенция троглодитид и гоминид '~ Абаев В.И. Скифский быт и реформа Зороастра // АгсЛЬ Orientalni. XXIV, 1. Praha, 1956. "' [~итироваио по: Абаев В.И. Скифский быт и реформа Зороастра... С. 35 ‒ 36. Можно остановиться на одном примере из ранней истории древне-рабовладельческой эпохи ‒ истории зороастрийской реформы в древнем Иране в VI — Ч веках до нашей эры. Реформа эта состояла в разрушении предшествовавшего культа— поклонения дэвам, т.е. вероятно палеоантропам, сопровождавшегося массовыми приношениями им в жертву скота. Реформа, завершенная при аварии и Ксерксе, отнюдь не отрицала реальности дэвов, не объявляла веру в них суеверием, но лишь превратила их из существ почитаемых, «светлых» в существа отгоняемые, «темные». Если в Ригведе дэвы выступают как положительное начало, то в Авесте — как отрицательное. Напротив, «ашуры», бывшие у ведийцев отрицательными духами, у авестийцев превратились в положительных. В исследовании В.И. Абаева" выяснена экономическая реальность, стоящая за этой религиозной реформой. В центре авестийских молитв — «гат» стоит крупный рогатый скот. Задача человека, по утверждению новой религии, — разводить скот и беречь его от жестокости «кара- пано⻠— нарушителей мирного пастушеского хозяйства. Якобы бог Ахура-Маада предложил скоту выбор: «принадлежать ли пастуху или не-пастуху», и выбор был сделан: скот отныне создан для скотовода и пастуха, он огражден мирной пастьбой и уходом от враждебных сил, постоянно угрожающих жизни и безопасности скота и преуспеянию пастушеского хозяйства. Отныне «пусть скот тучнеет нам на пищу, а не на пищу дэвов, олицетворяемых Айшмой»; последние мыслились как живые существа, хотя сохранились в дальнейшем в значении «демон», «дьявол». Однако, В.И. Абаев не отличает дэвов в смысле палеоантропов от единственно замечаемых им полуразбойничьих племен, хищнически угонявших скот оседлых пастухов. думается, надо расчленить эти две реальности, стоящие за обобщенным понятием «айшмы». Например, один из авестийских текстов гласит: «Враги людей дэвы развились в мире благодаря злой сущности тех, кто распространяет айшму и насилие». Собственно «айшма» выражает как раз то, что служило связующим звеном между этими двумя явлениями похитителями скота и дэвами, которым доставалась значительная часть этого мяса: по мнению авторитетнейших филологов-иранистов, слово «айшма» в конечном счете говорит о кровавых жертвоприношениях скотом. Исследователь зороастризма цюшен-Гийемен говорит о «набегах кочевников на оседлые племена; угнанный скот шел на массовые жертвоприношения». Чтобы защитить скот от этих кочевников — нужна сильная власть, пропагандистом каковой и выступил Зороастр. Вот отрывки из клятвы человека, переходившего в зороастрийскую веру из предшествовавшей, в частности на периферийных территориях Иранского государства": « l. Проклинаю дэвов. Исповедую себя поклонником Мазды, зороастрийцем, врагом дэвов. 2. Отрекаюсь от хищения и захвата скота, от причинения ущерба и разорения маздакидским селениям. 3. Я обеспечиваю свободное движение и свободную 
4~2 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» жизнь тем хозяевам, которые содержат на этой земле скот... 4. Отрекаюсь от общения с мерзкими, вредоносными, злокозненными дэвами, самыми подлыми, самыми зловонными, самыми мерзкими из всех существ, и от их сообщников ‒ от колдунов и их приверженцев... 6....Я, поклонник Мазды, зороастриец, отрекаюсь от сообщества с дэвами, как отрекся праведный Заратуштра... 9. Клятвой обязуюсь быть верным маздакийской вере, прекратить военные набеги, сложить оружие, заключать браки (только) между единоверцами». В результате вырисовывается такая картина. В Восточном Иране сложились уже ранке-рабовладельческие цивилизации и государственные образования: Хорезм, Согдиана, Маргиана, Бактрия. Здесь хозяйственной основой было оседлое скотоводство, как и земледелие. Население было заинтересовано в пастбищах не только внутри государств, но и на пограничных территориях. В Северном Иране проживали скифские (сакские, массагетские) племена, которые с помощью обильного конного войска совершали набеги на селения указанных государств, убивая мужчин и угоняя скот. Специфический быт этих племен Авеста называет «скифщиной». В это понятие включено как представление о постоянной добыче, захватываемой у соседних рабовладельческих обществ, так и представление об общении или каком-то постоянном контакте с реликтовыми палеоантропами-дэвами (с которыми в Авесте связываются и другие древние общеарийские, т.е. индо-иранские названия «рахш» [ракшас], «донава» [дон[, «саирим» [ср. библейское сеирим[ и др.). Общение с ними осуществлялось с помощью умерщвления для них огромных масс скота и приручения их «колдунами» (шаманами). Таким образом, «скифщина» своеобразная прослойка между рабовладельческими цивилизациями и сохраняющимися в дикой природе реликтовыми палеоантропами. Может быть без такой прослойки и немыслимы были сколько-нибудь высокие цивилизации древности, хотя они и формировались в значительной мере как организации для охраны скота и другого богатства от всякого рода варваров, организованных в разбойные формы военной демократии. В реформе Яария и Ксеркса" проступает также характерное для времен шаманизма и древнейших цивилизаций натравливание друг на друга популяций палеоантропов «своих», т.е. приручаемых, подкармливаемых и приносящих какую-то пользу, в частности, в качестве боевых животных в войсках, и «чужих», с которыми первые оказываются в отношении вражды, ‒ «светлых» и «темных». Интересно, что в зороастризме развился другой способ подкармливания «своих» палеоантропов: оставляемыми им на поедание трупами покойников, тогда как скифы зарывали последних в курганы. Зороастрийская реформа религии и государства распространилась не на все провинции огромной иранской державы Ахеменидов и не вполне. Из антидэвовской надписи Ксеркса видно, что дэвам поклонялись в Кахистане (в горных провинциях Ирана, Афганистана и Северной Индии) и в Скифии (т.е. в Средней Азии и на Северном Кавказе). В Скифии зороастризм полностью был отвергнут. Из всех пере- '4См.: Струве В.В. Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Средней Азии. Л., l968; Абаев В.И. Антидэвовская надпись Ксеркса // Иранские языки. Труды Института языка и мышления АН СССР Т. 1. М. ‒ Л., 1945.  413 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид "См. Поршнев Б.Ф. Книга о морали и религии угнетенных классов Римской империи // Вестник древней истории. М., l963, Ые) (63). з» См. Поршнев Б.Ф. Поиски обобшений в области истории религии // Вопросы истории. М., 1965, Яд7. '7 Гуревич Ф.л'. Збручский идол // Материалы и исследования по археологии СССР Т. 6. М. ‒ Л., 194 l. численных провинций до нас дошли обильные позднейшие упоминания о реликтовых палеоантропах, иногда под прежним именем дэвов. Мы не сможем здесь сделать обзор тех сведений о реликтовых палеоантропах, которые могут быть извлечены сходным образом и применительно к европейским рабовладельческим государствам из-под полуприкрывающей их пелены народных верований, из-под обличия «духов»". Тем более невозможно здесь охарактеризовать в целом проблему отражения образа реликтовых палеоантропов в верованиях, мифологии, преданиях народов мира". То же относится к сумме различных древних изображений этих существ. Но все же несколько слов на последнюю тему здесь необходимо сказать. Изображения античного и средневекового времени можно разбить на следующие группы. 1) Изображения сцен охоты; особенно яркий пример‒ на блюде финикийского изготовления Ч11 в. до н.э., найденного в г. Палестрине. 2) Кариатиды в их архетипах; это изображения палеоантропов либо заточенных под каменную плиту, которую они пытаются поднять, либо просто обитающих под полом, в подвалах. 3) «Гаргулии» водостоки в виде страшилищ на крышах средневековых церквей; исток образа обитание таких же существ под стропилами. 4) Вполне реалистическое изображение поводыря с волосатым диким человеком на портале церкви XII века в Провансе. 5) Геральдические изображения волосатых людей в связи со средневековыми гербами. 6) Некоторые каменные бабы и идолы. Характерным примером может служить скульптура XII ‒ XIII вв., хранящаяся в Хабаровском музее. Приведефс один пример, который можно отнести и к кариатидам, и к идолам ‒ каменным бабам. Это так называемый Збручский идол, найденный в середине прошлого века у польско-австрийской границы и находящийся в Краковском музее. Время его изготовления — конец 1 тысячелетия н.э. Он сделан из серого известняка, высотой в 267 см, имеет 4 грани, на которых с небольшими вариациями воспроизведены те же образы. Композиция последних трехъярусная. На верхнем изображен человек во весь рост в одежде и шляпе. Средний ярус — небольшое схематичное изображение женщины в платье. И то и другое не относится к нашей теме. В нижней части столба, занимающей 67 см, мы видим оскаленную безбородую мужскую фигуру, стоящую на коленях с поднятыми к голове руками, как бы подпирающими тот пояс, который отделяет нижнюю часть от средней; фигура без одежды, по видимому тело обволошенное. Исследователи не нашли объяснения этого нижнего изображения, сопоставляя его то с подземным божеством, то с «чернобогом», то с Атласом, приписывая его либо восточным славянам, либо тюркским народам, толкуя его как след шаманизма, уходящего своими корнями в Тибет". 
414 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э Не только древняя история, но и средневековая доносит до нас немало известий о реальных живых существах, которых современный исследователь не может определить иначе как реликтовых палеоантропов. Для восточного средневековья в качестве примеров можно назвать сведения арабского автора Х в. Мутаххара ал-Макдиси о диких звероподобных людях ‒ наснасах. Ему известно, что таковые обитают в лесах 1~ейлона, общаясь друг с другом без членораздельной речи. Другой их вид «находится в местности Памир, а это— пустыня между Кашмиром, Тибетом, Вахханом и Китаем. Это звероподобные люди, тело их покрыто шерстью кроме лица. Прыжки их — это прыжки газели. Многие жители Ваххана рассказывали мне, что они охотятся на наснасов и едят их». Обратим внимание, что Мутаххар ал-Макдиси жил в Западном Афганистане — ему действительно приходилось встречаться с жителями Ваххана и другими соседями Памира. Другой автор, живший тоже в Афганистане, но в XII в., Низами Арузи Самарканди, тоже писал о наснасах, обитающих в пустынях Туркестана"'. Это прямоходящие существа, имеющие и то сходство с человеком, что у них на пальцах не когти, а ногти. Но это все же доподлинные животные, хотя и стоящие в иерархии животных на самом высоком месте. В такого рода описаниях не чувствуется мифологического мышления, они написаны как писал бы натуралист. Точно так же реалистичны сведения и изображения, несомненно относящиеся к реликтовым палеоантропам, в тибетско-монгольских пособиях по медицине и биологии. Словом, средневековый Восток дает немало подтверждений сохранности в природе живых остатков нашей предковой формы. От южных районов средневековой Азии можно перейти K народам всей лесной полосы Евразии: от скандинавов до русского населения Севера и народов Сибири. Поводом для такого широкого охвата являются, с одной стороны, сходные верования и предания о лесных людях и т.п., с другой ‒ распространенный тут повсюду факт подмены в культах и обрядах палеоантропа медведем. Показательно, что медведя олончане называют: «зверь», «он», «сам», «хозяин»; алтайцы: «он», «старичок», «почтенный»; юкагиры: «босоногий дед», но никогда не называют по имени. Да и само имя медведь (по Н.Я. Марру — яфетического происхождения) непосредственно является инверсией от слова «ведьмак» или другого подобного по основе. О медвежьем культе имеется огромная научная литература. Ее детальный анализ показал бы ошибку этнографов, которые свели его к тотемизму и не усмотрели в почитании медведей относительно позднюю табуацию и замену палеоантропа и различных действий, связанных с его приручением, подкармливанием и умерщвлением. Это скрытое позади медведя человекоподобное животное подчас выступает как защитник рода, поселения от врагов, в том числе от себе подобных. Медведь подменил палеоантропа по причинам может быть их природной связи между собой, может быть некоторого внешнего сходства, может быть, по другим причинам, в том числе и прямо лингвистическим. С медвежьим культом в большинстве случаев связаны и поводыри медведей (из древнего текста Низами «Искандер Намэ» XII 35' См.: Низами Арузи Самарканди. Собрание редкостей или четыре беседы. М., 1963, с. ЗЗ, 150.  415 Глава 9. дивергенция гпроглодшпид и гоминид з~' См.: Низами Гянджеви. Искандер-Намэ. Баку, 1953, с. 391 ‒ 407. 4«Воронин Н.Н. Медвежий культ в верхнем Поволжье в XI веке // Материалы и исследования ло археологии СССР Т. 6. М. ‒ Л., 1941. века мы знаем, что у «русов» поводыри водили по селам и деревням на цепи дрессированных дэвов"'), в том числе «влачащие медведя» скоморохи, волхвы, кудесники, подобия шаманов служили некогда чем-то вроде жрецов-посредников между людьми и палеоантропами. Через их посредство палеоантропам приносятся жертвы; на праздниках они сами выступают в звериной шкуре замаскированными. С населением некоторые из таких посредников общаются лишь как жрецы при каменных и деревянных идолах. Рассмотрим один исторический пример. Сохранилось письменное предание об основании в Х1 в. двух древних христианских церквей при впадении р. Коростль в р. Волгу, где стояло до того славянское языческое селище (городище). Невольно напрашивается на аналогию с цитированным разбоем скифов совсем другой эпохи рассказ о том, что эти язычники, жившие «по своей воле», совершали окрест но Волге много грабежей и кровопролития, были в антагонизме с государственностью древней Руси. Они были охотниками и скотоводами. Поклонялись они божеству Волосу, близ идола которого находилось капище, где волхвы сжигали и диких зверей, и телят, а подчас и человека. Как в древности Дарий и Ксеркс совершали походы против скифов, так на этих язычников в первой половине Х1 в. князь Ярослав совершил один за другим два похода на ладьях с великой ратью, но не заставил язычников креститься. Во время второго похода произошло вошедшее в древнее повествование событие. «Но когда входили в это селище, тамошние люди выпустили из клетки некоего лютого зверя... Но господь сохранил благоверного князя: он секирой своей победил зверя... И видя все это, те безбожные злые люди ужаснулись и пали ниц перед князем, и были как мертвые». В стороне от языческого селища князь Ярослав основал церковь: «а храм сей посвятил имени пророка Ильи, так как хищного и лютого зверя победил в день его» (видно победа была не простая!). Позднее на месте капища «скотьего бога» Волоса оказалась вторая христианская церковь имени его тезки и двойника ‒ покровителя скота святого Власия; последний считается покровителем скота благодаря своей власти над хищными зверями. Почему «лютый хищный зверь» не назван по имени? Археолог Н.Н. Воронин в своем обширном исследовании предлагает гипотезу, что то был медведь4«. Название медведя якобы было табуировано ‒ не произносилось. Но это опровергается в том же тексте наименованием данной местности «медвежьим углом». Это показывает, что «лютый зверь» — не медведь, однако имя его действительно не произносилось. Идол Волос — только олицетворение, символ этого существа, идола могли видеть все, а вот «зверя» только волхв или немногие; неясно, всегда ли он содержался тут «в клети». Н.Н. Воронин сам заметил, что «зверь» имеет тут какой-то явно необычный характер: его умерщвление повергает жителей Медвежьего угла «в ужас». В Киево-Печерском патерике в житии Исаакия-затворника рассказывается, что нечистый являлся устрашить его «в образе медвежьем, иногда же лютым зверем, либо волком, либо ползущей к нему змеей, либо жабой и мышью и всяким гадом». По 
416 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» этому и другим подобным контекстам можно судить, что в древнерусской письменности «лютый зверь» никак не был синонимом медведя, а служил заменой имени совсем другого животного. Итак, медвежий культ на просторах Сибири, Руси и Скандинавии был пережитком не тотемизма, а «культа» палеоантропа, вернее сложных связей с этим последним. Что касается Западной Европы, можно отослать читателя в этом плане к удивительной книге американского исследователя средневековой культуры P. Бернхаймера «Дикие люди в средние века»". Замечательна она и собранными данными, и тем, что автор не подозревает о биологическом смысле этих данных. Ему думается, что в них отразилась лишь странная потребность средневекового ума создать антитезу человека образ дикого волосатого античеловека. Многие средневековые авторы описали эти существа: их звериную шерсть, звериное поведение, отсутствие речи, их питание (ягоды, желуди, сырое мясо животных), места их обитания (леса, горы, вода, заросли кустов, ямы, заброшенные каменоломни). Примерно с эпохи Возрождения, пишет Бернхаймер, о диком человеке в Западной Европе стали говорить в прошедшем времени, как о существе исчезнувшем, вымершем. Однако в горных областях, в том числе в Альпах, продолжали говорить о нем и в настоящем времени. Похоже, что небольшие популяции дольше сохранялись также на островах в омывавших Северную Европу морях. К примеру, не только написано в русских церковных текстах ХЧ в., что на Соловецких островах основатели монастыря жили в борьбе с обитавшими там «бесами», но и на знаменитой соловецкой иконе середины ХЧ1 в. на редкость реалистично изображены бродящие вокруг монастырских стен «дьяволы» без рогов, копыт и хвостов просто темные волосатые взлохмаченные человекоподобные существа". Детали точно сходятся с упомянутым выше тибетско-монгольским изображением «дикого человека» из медицинского атласа. Но началом естествознания явился ХЧ11 век. Поэтому мы будем считать научным первооткрытием остаточного палеоантропа в Европе описание одного экземпляра знаменитым голландским анатомом и врачом Н. Тульпом. Экземпляр этот был доставлен ему из горного района Ирландии. Вот соответствующий отрывок из сочинения Тульпа «Медицинские наблюдения». «Доставленный в Амстердам, этот юноша в возрасте около шестнадцати лет был выставлен здесь для обозрения. В Ирландии он, потерянный родителями, жил среди горных овец и с раннего детства перенял овечью природу. Тело у него было быстрое, ноги неутомимы, взгляд суровый, сложение плотное, кожа обожженная, члены мускулистые. Лоб сдавленный и низкий; затылок выпуклый и шишковидный. Был он грубый, без рассудка, бесстрашный, лишенный человеческого вида. Впрочем, здоровый, даже очень. Лишенный человеческого голоса, он блеял наподобие овцы. Он отвергал употребляемые нами пищу и питье, зато ел траву и сено. В пище он то и дело выбирал, оценивал все в отдельности, 41 Bernhei'mer R. МЫ Men in the Middle Ages: А Study in Art, Sentiment and Demonology. Cambridge (Mass.), 1952. 42Памятник с Соловецких островов: икона «Богоматерь Боголюбская с житиями Зосимы и Савватия», 1545 г., текст Н. Маясовой. Л., 1969.  417 Глава 9. Дивергенция троглодитид и гоминид 4з agner М. Beitrge zur philosophischen Antropologie, Psychologic und den damit Verwandten Wissenschaften. Bd. 1- П. Wien, 1794 ‒ 1796. agner М. Beitr ge zur philosophischen Antropologie... Bd. 1. Wien, 1794, $. 251 — 268. l4 Зак. 4l20 пробовал то то, то это, судил о приятном или неприятном нюхом и небом и отбирал более подходящее. Жил он (в Ирландии) в труднопроходимых горах, в местах диких, и сам дикий и неукротимый, довольствовался пещерами, удаленными от дорог, и в неприступных местах. Привык жить под открытым небом, равно терпеть зиму и лето. От засад охотников убегал. Однако попался все-таки в их сети, хотя и бежал через неровные скалы и обрывистые стремнины и бесстрашно бросался в колючие кустарники и острые скалы. Запутавшись в сетях, он попал во власть охотника. Вид у него был больше животного, чем человека. И даже укрощенный, живя среди людей, он неохотно и лишь спустя долгое время сбросил с себя это лесное обличие. Грудь у него вследствие стремительной походки была обращена вверх. Горло было большое и широкое, язык как бы привязан к небу. В надлежащем месте замечается некоторая растянутость желудка, печени и селезенки; при анатомическом вскрытии там можно было бы найти многое, весьма отличающееся от обычного расположения и конфигурации (этих органов)». Несмотря на все замеченные анатомические отклонения, в том числе в форме черепа, Тульп наивно доверяет версии, что то был человеческий ребенок, в раннем детстве затерявшийся в горах. Нет, судя по всему, это был один из последних в Европе палеоантропов (волосы на теле ему, видимо, кто-то опалил). Имеются и другие, но косвенные данные об их существовании в горных районах Ирландии в ХЧ11 ‒ ХЧ111 веках. Наблюдение Тульпа прочно вошло в естествознание и философию последующих десятилетий (декарт, Ламеттри и др.). Но появлялись H новые европейские наблюдения. Так, в 1661 г. в литовско-гродненских лесах военный отряд выгнал на охотников нескольких медведей, а среди них ‒ дикого человека, которыи был выловлен, привезен в Варшаву и подарен королю Яну 11 Казимиру, жена которого впоследствии тщетно занималась опытами очеловечивания этого существа. Сохранились показания современников-очевидцев польских, французских, английских, голландских, немецких. В 1674 г. Йн Редвич опубликовал специальное сочинение об этом чудище. То был «хлопец» на вид 13-15 лет, с густо обволошенным телом, полностью лишенный речи и каких-нибудь средств человеческого общения. Его удалось лишь приручить и в конце концов приучить по приказам выполнять самые несложные кухонные работы. Вот другой случай, более чем на сто лет позднее. В 1794 ‒ 1796 гг. вышла книга Вагнера «Очерки философской антропологии»"', где был опубликован совсем недавнего происхождения документ из трансильванского города Брашов (Кронштадт). Автор документа (вероятно, брашовский врач) подробно описывает дикого юношу, незадолго до того выловленного в лесах между Трансильванией и Валахией. Вот характерные выражения и пассажи из этого текста~'. Этот несчастный юноша был среднего роста и имел чрезвычайно дикий взгляд. Глаза его лежали глубоко в глазницах. Лоб был очень покатым. Его густые нависшие 
4~8 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э брови бурого цвета сильно выдавались вперед, а нос он имел маленький и приплюснутый. Шея его казалась раздутой, а горло зобоподобным. Рот несколько выдавался вперед. Кожа на лице грязновато-желтого цвета. На голове жесткие пепельно-серые волосы были (ко времени осмотра) коротко острижены, остальные части тела дикого юноши были покрыты волосами, особенно густыми на спине и груди. Мускулы рук и ног были развиты сильнее и более заметны, чем обычно у людей. На локтях и коленях имелись мозолистые утолщения. На ладонях он имел мозоли и кожу толстую, грязновато-желтого цвета, как и на лице. Ногти на руках очень длинные. Пальцы на ногах длиннее, чем обыкновенно. Ходил он прямо, но несколько тяжеловато и вразвалку, при этом голова и грудь его были поданы вперед. С первого же взгляда на это лицо мне бросилась в глаза какая-то дикость и звероподобность. Он был совершенно лишен дара речи, даже малейшей способности произносить членораздельные звуки. Он издавал лишь невнятное бормотанье, когда сторож заставлял его идти впереди себя. Это бормотанье усиливалось и переходило в завыванье, когда он видел лес или даже одно-единственное дерево, ‒ однажды, когда он находился в моей комнате, откуда открывался вид на лес и горы, он жалобно завыл. Ни человеческое слово, ни какой-либо звук или жест не были ему понятны. Когда смеялись или изображали гнев, он не проявлял понимания того, что происходит. Он на все, что ему показывали, смотрел с безразличием; не выражал ии малейшего чувства при виде женщин. Когда три года спустя я увидел его снова, апатия его прошла. Завидя женщину, он издавал дикие крики и пытался показать движениями пробудившиеся желания. Когда я видел его впервые, его мало что привлекало или отталкивало, теперь он выражал неприязнь по отношению к тем предметам, которые однажды причинили ему неприятность. Например, его можно было обратить в бегство, показав ему иголку, которой ero однажды укололи, но обнаженная шпага, приставленная к его груди, ничуть его не пугала. Он становился злым и нетерпеливым, когда хотел есть или пить, и тогда готов был напасть на человека, хотя в других случаях не причинил бы вреда ни человеку, ни животному. Если не считать человеческой фигуры и факта прямохождения, то можно сказать, что в нем не было никаких признаков, по которым можно отличить человека от животного. И было очень тяжело смотреть, как это беспомощное существо брело, подгоняемое сторожем, рыча и бросая дикие взгляды вокруг. Чтобы обуздать в нем дикие порывы, во время прогулок, перед тем как приблизиться к воротам города, а затем к садам и к лесу, его заранее связывали. Но и связанного его сопровождало несколько человек, чтобы он не освободился и не убежал на волю. Вначале его пища состояла только из различного рода древесных листьев, травы, корней и сырого мяса. Лишь постепенно он привыкал к вареной пище, и, по словам человека, ухаживающего за ним, прошел целый год, прежде чем он стал питаться вареной пищей. К этому времени и дикость его заметно уменьшилась. Я не могу сказать, сколько ему было лет. На вид ему можно было дать лет 23 ‒ 25. Вероятно, он так и не научится говорить. Когда я видел его во второй раз, он все еще не говорил, хотя заметно изменился во многих других отношениях. В лице его все еще проглядывало что-то животное, но выражение ero смягчилось. Походка стала более уверенной и твердой. Желание кушать, а теперь он любил различную пищу,  419 Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид 4' См.: 1лплае~ С. Systema Naturae. Stockholm, 1766 ‒ 1768. Это 12-е, последнее прижизненное издание. Ученик и продолжатель Линнея, редактировавший посмертные издания «Системы природы», выкинул троглодита (Genus Troglodytae) как ошибку учителя. особенно овощи, он выражал определенными звуками. Он научился носить туфли и платье, но не обращал внимания, если они были разорванные. Постепенно он научился выходить из дома и возвращаться без сторожа. Единственная работа, к которой он был пригоден, состояла в том, что он ходил с кувшином к колодцу, наполнял его водой и приносил домой. Это была единственная услуга, которую он оказывал своему содержателю. Он также знал, как добыть себе пропитание, усердно посещая те дома, где его однажды накормили. Во многих случаях он обнаруживал инстинкт подражания, но ничто не запечатлялось в нем глубоко: даже подражая чему-нибудь много раз, он вскоре забывал заученное, за исключением тех вещей, которые имели отношение к его естественным потребностям, таким, как еда, питье, сон и т.п. Он с удивлением смотрел на все, что ему HH показывали, и с таким же отсутствием сосредоточенности переводил взгляд с этих предметов на новые. Когда ему показали зеркало, он заглянул за него, но остался совершенно равнодушным, не найдя там своего образа. Звуки музыкальных инструментов, казалось, немного его занимали, но когда однажды в моей комнате я подвел его к фортепьяно, он не решился дотронуться до клавиш и очень испугался моей попытки заставить его это сделать... С 1284 г., когда он был увезен из Кронштадта, я больше ничего не слыхал о нем... Многие размышления и наблюдения автора пришлось опустить ради краткости. Но приведенное выше наиболее значительно для науки. Это ни в коем случае не просто психиатрический казус: вначале описаны анатомические особенности дикого юноши, и это ни что иное, как анатомические отличия палеоантропа. Яа, всего за пять лет до Великой Французской революции некий европейский медик осматривал реликтового неандертальца. Однако все приведенные в качестве примеров сведения о палеоантропах из Западной и Центральной Европы ни в малой мере не лежали в основе решающего обобщения в этой области, сделанного европейской зоологической наукой. Последнее мы находим в великом творении К. Линнея «Система природы» (1235 г.). Внимание Линнея привлекло то, что голландские путешественники-натуралисты врач Бонтий и другие на островах Индонезии, в частности, на Яве и Амбоине, обнаружили весьма по строению тела близкие к человеку живые существа, прямоходящие, но лишенные речи. Описаны особенности их тела, конечностей и лица (например, сильно выступающие надбровья); они способны к ночному зрению, днем скрываются в пещерах... Линней, вероятно, знал и данные Кирхера"", сообщившего об обитании подобных существ в Китае, и других авторов, в том числе, можно думать, и «сатира», описанного Тульпом. Он сослался также на данные античных авторов о троглодитах и сатирах. Именно термин Ното troglodytes Линней применил к отдельному виду, который он в роде Ното обособил от морфологически сходного вида sapiens. Линней дал этому виду предварительное описание"'. В продиктованном специальном 
42О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» дополнительном сочинении «О человекоподобных»"', где речь идет не об обезьянах, а о живых троглодитах, Линней призывал естествоиспытателей и путешественников заняться, наконец, подробным их изучением. Если вызывает столько удивления и любопытства жизнь обезьян, писал он, то уж тем более ни один испытатель природы не мог бы говорить без изумления о троглодитах, весьма сходных с родом человеческим. По этому достойно удивления, что человеческое любопытство оставляет их во тьме. Мореходы могли бы исследовать на островах Индонезии условия их жизни и доставить экземпляры какому-нибудь любознательному государю, а также философам и натуралистам. Философ, по мнению Линнея, получил бы большую пользу, проведя хоть несколько дней с одним из этих животных, дабы наглядно увидеть превосходство человеческого разума, «откуда ему открылось бы различие между бессловесными и наделенными словом». Естествознание же получило бы новый свет от полного описания этих животных троглодитов. Итак, первое весьма несовершенное обобщение хотя бы немногочисленных и частью ошибочных данных о реликтовых палеоантропах было сделано К. Линнеем во второй трети XVIII в. Увы, его открытие было отброшено учениками и продолжателями. На этом мы можем прервать тему о дивергенции троглодитид и гоминид от отдаленнейших эпох до нового времени. Продолжение этого сюжета не входит в содержание данной книги'б. Хотелось бы еще добавить, что та же тема сулит необозримые новшества и открытия также в одной важной, но темной лингвистической дисциплине ‒ этимологии, т.е. истории происхождения современных слов от древних и древнейших слов. Это значит, что намечаются подступы к реконструкции исконных наименований палеоантропов у разных народов и последующего расхождения форм и значений этих слов. ««' См.: )Линней К.) Карла Линнея рассуждение о человекообразных. СПб., 1777. 4~ Интересующийся читатель отсылается к работам автора: 1) Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах. М., 1963; 2) Проблема реликтовых палеоантропов // Советская этнография. М., 1969, №2; 3} Троглодитиды и гоминиды в систематике и эволюции высших приматов //Яоклады АН СССР Т.188, №1. М., 1969; популярное изложение см.: Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4 ‒ 7.  Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия' Х. Начальное отношение и начальное общение людей Как условлено с первых глав, в тему этой книги входит только старт человеческой истории. Но не начальный этап истории и не начальные формы социума и этноса. Ни древнейшая дуальная организация, ни родовой строй вообще и его ступени, ни экзогамия или другие аспекты семейно-брачных отношений ничто это не составляет темы данного философско-естественнонаучного трактата, задача которого только в том, чтобы по возможности прочнее, чем делалось до сих пор, поставить ногу на порог. Этнологи и археологи, углубляющиеся в предысторию, начинают уже с того, что даны люди. Между последними существовали такие-то отношения, пусть темные и экзотичные. Мы же сперва отсекли то, что оказывается возможным отодвинуть за пределы этого понятия «люди», и тем самым лишь уточнили хронологический отрезок, охватывающий явление «начала», ‒ и не предлагали ничего большего. Но это «начало» должно быть таким, чтобы оно содержало в себе все будущее движение. Мало того, что движение будет его отрицать, превращать в противоположность, начало тут — то, что будет кончаться. Вопрос об институтах и структурах первобытного общества касается определенной части истории, тогда как исследуемый предмет — начало всей истории. В частности, первобытнообщинный способ производства ‒ это не только специфический по отношению к другим способ производства, но и первичный способ производства вообще. Это значит, что в самом субстрате первобытной экономики налицо нечто такое, что будет отрицаться дальнейшей экономической эволюцией человечества. В основе всей истории производства вообще лежит способность людей производить больше, чем им нужно для восстановления затраченных в этом акте сил. Отсюда возможность и специализации, и обмена, и производства объектов культуры, и присвоения чужого прибавочного продукта (эксплуатации). Много думали и спорили: почему у человеческого труда есть это свойство, дающее человеку возможность прогрессирующего в истории наращивания и накопления сил, свойство производить, т.е. извлекать и перерабатывать из природной материи больше, чем необходимо для 
422 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» репродукции себя в виде своего организма и в виде своего потомства? Нет ли перед нами какого-то нарушения закона сохранения энергии, составляющего тайну человека в его отличии от животных? Пытались объяснить это свойство другим свойством: употреблением орудий, повышающих природную производительность труда, потому что в них самих вложен труд других людей, их изготовлявших; в процессе труда человек пользуется своей рабочей силой, умноженной на овеществленную в орудиях чужую (или свою прежнюю) рабочую силу. Однако откуда взял излишек энергии тот, кто первым производил орудия? Не пустая ли все это софистика, не притянут ли за уши закон сохранения энергии к производительности организмов, на деле всегда имеющих и расточающих немалые резервы? Вспомним пирамиду биомасс, вспомним все обилие форм паразитизма, нахлебничества, хищничества, наблюдающихся в живом мире". Но может ли вол выполнить больше работы, чем надо его организму для восстановления затраченных сил? Ра. Совершенно очевидно, что закон сохранения энергии тут ни при чем. «Свойство» человека состояло не в том, что он вообще мог производить некоторый избыток сверх своих затрат, т.е. минимальных потребностей, а в том, что он вынужден был это делать. Притом вынужден был производить этого избытка все больше, вследствие чего должен был прибегать к орудиям, к технике, ко всему тому, что мы называем производительными силами. Теория докапиталистических способов производства никогда не может быть достаточно полно разработана (и особенно первобытнообщинного способа производства), если не преодолеть распространения на все времена представления о «homo oeconomicus», извлеченного из капиталистической эпохи. Согласно этому ходячему представлению, хозяйственная психология всякого человека может быть сведена к постулату стремления к максимально возможному присвоению. Нижним пределом отчуждения (благ или труда), психологически в этом случае приемлемым, является отчуждение за равноценную компенсацию. «Экономический человек» отождествляется с «экономящим» «не расточающим». Наблюдаемое в узкой сфере семейных и личных отношений желание делать ценные подарки, обнаруживающееся подчас стремление отчуждать имущество близким или дальним (пожертвования) ‒ принимают за величину не заслуживающую внимания (циапШ6 ndgligeabl). При капитализме это так и есть. Причем на глазах современников денежный расчет все более пронизывает даже и внутрисемейные повседневные отношения, в том числе, между родителями и детьми, еще недавно остававшиеся заповедным фрагментом общинных нравов: в некоторых капиталистических странах с довольно раннего возраста дети за исполнение домашних или учебных обязанностей получают денежную мзду!'" Действительно, поведение, обратное указанному постулату, при капитализме не может быть ничем иным, как привеском. Но даже при феодализме, как видно из источников, хозяйственная психология содержала гораздо больше этого обратного начала: значительное число средневековых юридических и законодательных актов запрещает или ограничивает безвозмездное дарение, подношение, пожертвование недвижимого и движимого имущества. Чем дальше в глубь веков и тысячелетий, тем выпуклее этот импульс. И s самом деле, весьма наивно перекидывать прямой мост между человеческой алчностью и инстинктами питания у животных. Алчность ‒ не константа истории.  423 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия ' См.: iHauss М. Essai sur le don. Fonme et raison de Гбсйапфе dans les зос1е1ез archafques // 1.'Аппее sociologiqoe. Seconde shirie. Но1. 1 (1923 ‒ 1924). Paris, 1925. Эта работа неоднократно перенздавалась, а также переводилась на другие языки. Русский перевод: Мосс М. Очерк о даре. Форма н основание обмена в архаичных обществах // Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М., 1996. Она, созревала как противоположность и отрицание специфичного для первобытных людей «противоестественного» поведения: стремления к максимальному безвозмездному отчуждению благ. В таком утверждении нет ничего идеалистического, как нет ничего материалистического в уподоблении психики всех людей «материализму» лавочника. Материальный, коммерческий расчет ‒ это совсем иное понятие, чем материальная детерминированность общественной жизни. На заре истории лишь препоны родового, племенного, этнокультурного характера останавливали в локальных рамках «расточительство» и тем самым не допускали разорения данной первобытной общины или группы людей. Это значит, что раздробленность первобытного человечества на огромное число общностей или общин (причем разного уровня и пересекающихся), стоящих друг к другу так или иначе в отношении «мы они», было объективной хозяйственной необходимостью. Но норма экономического поведения каждого индивида внутри этих рамок состояла как раз во всемерном «расточении» плодов труда: коллективизм первобытной экономики состоял не в расстановке охотников при облаве, не в правилах раздела охотничьей добычи и т.п., а в максимальном угощении и одарении каждым другого, хотя и только по сформировавшимся обычным каналам. Яарение, угощение, отдавание — основная форма движения продуктов в архаических обществах'. Такая экономика подразумевает соответствующую психику. Это поведение явно противоположно «зоологическому индивидуализму», да и не может быть приравнено к действию у животных, скажем, родительского инстинкта кормления детенышей или призыву петухом куриц к найденному корму. Взаимное отчуждение добываемых из природной среды жизненных благ было императивом жизни первобытных людей, который нам даже трудно вообразить, ибо он не соответствует ни нормам поведения животных, ни господствующим в новой и новейшей истории принципам материальной заинтересованности индивида, принципам присвоения. «Отдать» было нормой отношений. Не будем углубляться дальше в предпосылки и следствия такого устройства первобытного хозяйствования в аспекте теоретической экономии'". Но рассмотрим, какова стимуляция этого отказа от прямого потребления благ. Яля этого продолжим изучение работы мозга. У человека работу центральной нервной системы можно разделить на три блока: 1) сенсорно-афферентный, т.е. осуществляющий прием, анализирование, ассоциирование разнообразнейших раздражений; 2) эффекторный, т.е. осуществляющий двигательные и вегетативные реакции, в том числе большие системы действий с их поэтапной корректировкой; 3) суггестивный, т.е. осуществляющий замену указаний, поступающих с первого блока, или ответов, своиственных второму блоку, другими, вызываемыми по второй сигнальной системе. Функцию этого третьего блока называют также «регулирующей» как восприятие, так и поведение, но надо 
424 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э помнить, что тут речь идет о регулировании по происхождению своему межиндивидуальном ‒ исходящем от другого индивида или других индивидов; лишь в своем развитии впоследствии (по Выготскому — Лурия) функция, которая была раньше разделена между двумя людьми, становится способом самоорганизации деятельности одного индивида, интер-психическое действие превращается в интра-психическую саморегулирующуюся систему', это связано с преобразованием суггестии в контрсуггестию'. Как уже нами было выяснено, образование третьего блока имеет свою эволюционную базу в высшей нервной деятельности у животных и подходит к своему непосредственному кануну у палеоантропов (троглодитов). Но у неоантропов происходит преобразование кардинальной важности ‒ переход интердикции в суггестию. В морфологии головного мозга этому соответствует появление у Ното sapiens весьма развитого префронтального отдела лобной доли коры, в особенности верхней его части, за счет крутого уменьшения объема затылочной доли, которая в филогении троглодитид неуклонно и интенсивно разрасталась'. У высших животных префронтальный отдел представлен весьма незначительно по сравнению с человеческим и, по-видимому, соответствует (гомологичен) лишь тому, что находится у человека в нижней (базальной) части этого отдела, но не в верхней его части; полагают, что у них он играет роль органа, в известной мере обеспечивающего принцип доминанты в работе центральной нервной системы. На эндокранах ископаемых прямоходящих высших приматов, T.å. представителей семейства троглодитид, включая палеоантропов, он тоже выражен слабо в соответствии с покатым, убегающим лбом и низким сводом экзокрана. В количественных показателях эволюции головного мозга высших приматов, согласно В.И. Кочетковой, бурный скачок роста префронтального отдела вверх, а тем самым и всей верхней лобной доли, обнаруживается только при переходе от палеоантропов к неоантропам. Только на этом филогенетическом рубеже на смену относительно низкому черепному своду появляется наш высоко поднятый. Он и свидетельствует о появлении слова как фактора управления поведением. Именно тут, в префронтальном отделе, осуществляется подчинение действий человека словесной задаче (идущей от другого или от самого себя) ‒ оттормаживание остальных реакций и избирательная активизация нужных нейрофизиологических систем'. Соответственно мы и должны считать, что из всех зон коры головного з См.: Лурия А.P. Исследование мозга и поведение человека // Лурия А.P Мозг человека и психические процессы. Т. И. М., 1970, с. 13. ' См.: Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформация в развитии человечества) // История и психология. М., 1971. См.: Кочеткова В.И. Сравнительная характеристика эндокранов гоминид в палеоневрологическом аспекте // Ископаемые гоминиды и происхождение человека. Труды Института этнографии. Новая серия. Т. 92. М., 1966; она же. Палеоневрология, ее современное состояние // Антропология (Серия «Итоги науки»). М., 1970. ' См.: Лобные доли и регуляция психических процессов. М., 1966; Лурия А.P. Высшие корковые функции человека и их нарушение при локальных повреждениях мозга. М., 1962; он же. Высшие корковые функции человека и их нарушение при локальных повреждениях мозга. 2-е, допол-  425 Глава I O. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия ненное издание. М., l969; 1.иг!а АЯ. Frontal lobe syndrornes // Handbook of Clinical Neurology. Чо1. П. New York, 1969. 6Под сообщением в отличие от кибернетиков автор понимает только сообщение преднамеренное и отличающееся от сигналов и признаков, как было показано в глава 3 (раздел 1), следовательно, могущее быть переданным также и другими, эквивалентными знаками. Вожак стада животных ничего не сообщает для стада, он лишь дает нервную реакцию на опасность, которая служит стаду условным раздражителем, сигналом, признаком опасности, точно так же как взлет птицы, вспугну- той хищником или охотником, ' Лурия А.P. Регулирующая функция речи в ее развитии и распаде // Лурия А.P Там же, с. 94. мозга человека, причастных к речевой функции, т.е. ко второй сигнальной системе, эволюционно древнее прочих, первичнее прочих ‒ лобная доля, в частности префронтальный отдел. Этот вывод будет отвечать тезису, что у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, т.е. не сообщение чего-либо от одного к другому, а особый род влияния одного индивида на действия другого особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения~'. Само разграничение этих двух сторон в человеческой речи уже не новость в советской психологической науке ‒ новой является лишь задача определенно расположить во времени последовательность их возникновения. Вот что пишет А.P. Лурия в работе «Регулирующая функция речи в ее развитии и распаде»: наряду с «важнейшей» функцией речи передачей информации — «существует и еще одна ее (речи) сторона, играющая столь же значительную роль в формировании сложных психических процессов. Речь не только служит средством общения и орудием кодирования полученного опыта. Она является одним из (?) наиболее существенных средств регуляции человеческого поведения...»'. Пусть не будут нижеследующие критические замечания поняты как недооценка огромной важности внесенного тут разграничения (тем более вообще вклада А.P. Лурия в науку о работе мозга). Но во-первых, вопросительным знаком мною отмечена характерная и для нескольких других авторов предосторожность: как бы не оказаться в противоречии с какими-то философско-социологическими истинами, если сказать, что речь — единственное (а не «одно из наиболее существенных») средство регуляции человеческого поведения. Но в самом деле, вдумаемся: какие же еще средства могут быть поставлены в TOT же ряд? Если назовут «экономические отношения», «юридические нормы» и т п. — здесь просто слово «регулятор» употребляется в другом смысле, как и если бы назвали «обмен веществ» и т.п. Если же укажут на другие бессловесные механизмы межиндивидуальных воздействий, а именно эмотивные, то они не более чем сопутствующие компоненты или дериваты речевого регулирования поведения. Наконец, уж и вовсе не убедительны указания на межиндивидуальные воздействия посредством безмолвного предоставления индивиду средств его деятельности, изготовленных другими и якобы передающих ему их опыт, или шире — исторический, социальный опыт: младенец якобы приобщается к обществу через пеленки, соску, взрослый через инструменты, хотя бы никто не объяснял ему способа их употребления. Конечно же, ничего этого на деле не бывает: никто не сует другому в руки новый инструмент без пояснений и показа (в последний тоже вовлечены слова 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы иалеоисихологии)» «вот», «потом этак» и т.п.), что же до младенца, он в доречевом возрасте «социализируется» от употребления фабричных изделий ничуть не больше, чем пчелы от пользования самыми модернизированными ульями с электрическими лампочками. Во-вторых, и это гораздо важнее, в приведенной формулировке А.P. Лурия обе различаемые им функции речи рассматриваются только как одновременно сосуществующие в речевой деятельности современного человека, без попытки представить себе, что вторая, выделенная здесь, можно сказать открытая Выготским и им, регулирующая функция существовала некогда сама по себе в чистом виде, до того, как в эволюции человека к ней присоединилась или над ней надстроилась функция информации, обмена опытом'. Но дальнейшие успехи в изучении нейропсихологии речевой деятельности возможны только посредством генетического расчленения ее на разные ступени. Только когда мы выделим не просто ° èãðàþùóþ значительную роль» функцию, но регулятивную или инфлюативную фазу в теории возникновения второй сигнальной системы, мы выйдем на дальнейшую широкую научную дорогу. Слабой стороной столь сильной школы А.P. Лурия, школы нейропсихологии, слабой стороной всего быстро развивающегося учения о локализации корковых функций, в частности и в особенности о функциях лобных долей, по моему убеждению, является «неисторичность»'. Не следовало бы располагать в одной плоскости характеристику работы лобных долей животных и человека, ибо, повторяю, у животных даже и чисто морфологически лобные доли не имеют того самого существенного‒ верхних передне-лобных формаций, что характеризует их у человека. Не следовало бы и употреблять одни и те же понятия «задача», «намерение» для определения воздействия лобных долей на поведение и животных, и человека, ибо «задача» существует в голове экспериментатора, а не животного, у последнего же, как говорилось выше, никаких «моделей потребного будущего», или «целей», «задач», «намерений» и в помине нет: это продукты второй сигнальной системы. Животные, даже в стаде, являются прежде всего индивидуальными организмами. Человек, даже в одиночестве, является прежде всего носителем второсигнальных воздействий и тем самым социального опыта и социальной истории. В наибольшей степени «неисторичность» нейропсихологии проявляется в исследовании именно мозговых зон и механизмов человеческой речевой деятельности. Словно она и возникла, и отродясь существовала в ее нынешнем виде, как сложенное из многих взаимосвязанных компонентов целое. Это оправдано тем, что главным помощником и посредником в этой работе является клиника ‒ изучение и лечение патологии речи центрального, коркового происхождения: какое дело врачу до того, какие элементы речевой функции современного человека вышли на сцену раньше или позже в эволюционном формировании людей? Для него важно лишь То, что нарушение того или иного компонента речевой деятельности может служить диагностическим признаком поражения (опухоль, инсульт, травма и т.д.) того или ' К предыстории этого тезиса можно отнести некоторые гипотезы в книге: Tolman E.Ch. Purposive Behavior in Animals and Men. New York ‒ London, 1932. Эта критика лежит по тому же вектору, что и некоторые мысли самого А.Р Лурия; см. его статью: Лурия А.P. Психология как историческая наука // История и психология. М., 197!.  427 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия 'о Введением может служить кн.: Тонконогий И.М. Инсульт и афазия. Л., ! 968; ср.: Alaj'ouanine Th. L'aphasic et le langage pathologique. Paris, 1968. иного определенного участка коры левого полушария (у правшей) головного мозга. Соответствующая отрасль невропатологии, афазиология, в последнее время достигла чрезвычайных успехов. Мозговая локализация (корковая толика или топография) различных форм патологии речи (афазий), а тем самым и выявление зон коры, управляющих в норме разными элементами, из которых слагается импрессивная и экспрессивная речь, ‒ все это продвинуто довольно далеко". Но в какой исторической последовательности эти зоны появлялись как опоры разных фаз развития второй сигнальной системы? Яля ответа на этот вопрос может служить не только эволюционная морфология мозга по ископаемым черепам (ибо «речевые зоныэ достаточно анатомически выражены и обозримы, чтобы их наличие, отсутствие, степень выраженности отразились на эндокранах этих ископаемых черепов), а и данные самой афазиологии. Только для этого надо взглянуть на клинические наблюдения под пока еще необычным для афазиологов углом зрения. Больному с афазией врач или дефектолог задает вопрос, дает задачу, инструкцию и по ответам или ответным действиям больного определяет характер, форму, как и степень, глубину нарушения восприятия речи или высказывания. Произошла такая-то поломка в механизмах слушания и усвоения чужой речи, в механизмах говорения. При этом афазиолог в своих выводах элиминирует самого себя, соучастие второго лица в данном речевом общении; но закономерна гипотеза, что на самом деле поломка относится как раз к реакциям на вопросы, обращения, сообщения, задания. Дело не в том, что больной не может обращаться как надо со слышимыми или произносимыми им словами, а в том, что он не может обращаться как надо с партнером ‒ реагирует при поражениях соответствующих участков коры по эволюционно архаическим, т.е. отмененным и заторможенным с развитием коры, схемам. Иными словами, афазии не просто поломки, т.е. не просто уничтожение чего-то, но они возбуждение чего-то, а именно возбуждение некоторых мозговых механизмов, которые в норме (вне поломки) подавлены, не возбуждаются, «загнаны вглубь», перекрыты более молодыми образованиями. Тот факт, что больной с афазией обычно ясно сознает свой дефект, нимало не противоречит этой гипотезе. Больной сохраняет сознание и самоконтроль современного человека, он вовсе не ~хочет~ реагировать на современную речь, скажем, как кроманьонец, но замечает, что болен, что не может реагировать правильно. А афазиолог недостаточно учитывает, что поражение того или иного участка коры головного мозга вызвало нарушение отношений и взаимодействий больного с людьми, регресс вниз на ту или иную древнюю ступеньку второй сигнальной системы, когда она еще не была или не вполне была номинативно-информативной, а выполняла другие задачи. В норме генетически позднейшие слои и образования коры подавляют или преобразовывают эти ранние функциональные системы, обнаруживающиеся ясно и изолированно только в патологии. С развитием вида Ното sapiens происходило морфологическое и функциональное подтягивание более начальных второсигнальных 
428 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э зон и систем к уровню позднейших. Ведь современный ребенок должен включаться сразу в нынешнюю систему речевой коммуникации. Развитие его мозга в этом смысле лишь в малой мере повторяет филогенез, в большей же мере разрабатывает врожденное устройство, обеспечивающее усвоение языка современного человеческого типа". А филогенетически исходные типы второсигнальных реакций у совре-. менного человека подавлены, на ребенке они наблюдаемы лишь отчасти, в общем же обнажаются лишь в патологии. Если это так (а клинические наблюдения автора, как и критический анализ литературных данных, заставляют так думать), афазиологии суждено стать бесценным источником научных знаний о пути, генетически пройденном второй сигнальной системой. Первую часть этого пути составляла фаза, когда она, собственно, не была средством «отражения» чего-либо из предметной среды, а была реагированием лишь на специфические воздействия людей, причем автоматическим (роковым), как, скажем, взаимосвязь органов внутри организма, т.е. принадлежала к бытию, а не к сознанию или познанию"'. Главы, посвященные тормозной доминанте, имитации и интердикции, уже подготовили читателя к пониманию того, о чем мы говорим. Вторая сигнальная система родилась на фундаменте интердикции. Это был объективный механизм межиндивидуального воздействия на поведение. Дело не меняется от того, что теперь перед нами явление «интердикция интердикции» ‒ свойственные Ното sapiens механизмы парирования интердикции. И.П. Павлов не успел познать весь скрытый потенциал своей великой научной идеи о двух сигнальных системах у человека. Он шел от того, что открыл в высшей нервной деятельности животных. Он писал: «Слово для человека есть такой же реальный условный раздражитель, как и все остальные, общие у него с животными, но вместе с тем и такой многообъемлющий, как никакие другие», ибо «слово благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека связано со всеми внешними и внутренними раздражителями, приходящими в большие полушария, всех их сигнализирует, всех их заменяет, и может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения»". Ныне наука вправе пойти дальше в суть дела. Слово только ли заменяет и сигнализирует «все» раздражители, т.е. только ли изоморфно им, или оно делает еще что-то, чего они не делают и чего в них нет? Простейшая иллюстрация: разве комбинации слов не производят постоянно и объекты, которых нет в мире реальных раздражителей, но которые становятся образами, а часть которых позже воплощается в реальность средствами искусства и техники? А что значит при ближайшем рассмотрении выражение, что слово «заменяет» все внешние и внутренние раздражители: не ясно ли, что, прежде чем «заменять», слово должно было освобождать место для замены, т.е. «отменять» те реакции, те действия организма, которые прежде вызывались этими раздражителями, т.е. тормозить " По этому вопросу налицо научные разногласия и оттенки. Ср.: Леонтьев А.А. Психолингвистические единицы и порождение речевого высказывания. М., 1969, с. 126 ‒ 131. '~ Павлов И.IT. Лекции о работе больший полушарий головного мозга // Павлов И.П. Полное собрание сочинений. Издание 2-е, дополненное, ТЛЧ. M. ‒ Л., 1951, с. 428 — 429.  429 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия " Чуирикова Н.И. Слово как фактор управления. М., 1967, с. 4. их? Между тем физиологи, исследовавшие вторую сигнальную систему человека, увязли в простых параллелях между словами и первосигнальными раздражителями. Их справедливо критикует Н.И. Чуприкова: «Интересы даже тех исследователей, которые занимаются изучением работы мозга человека, до сих пор в значительной степени сосредоточены не на тех закономерностях, которые отличают высшую нервную деятельность человека от высшей нервной деятельности животных, а на нервных явлениях, в равной мере свойственных животным и человеку»". Но когда речь идет о генезисе этих человеческих закономерностей, даже говорить об их «отличии» от высшей нервной деятельности животных было бы недостаточно и неопределенно. На деле то было появлением врага, противника у первой сигнальной системы. Организм стал производить действия, не диктуемые его собственной сенсорной сферой. Следовательно, он не стал производить действий, диктуемых этой его собственной сенсорной сферой. Последние в этот момент подавлены, поражены. Яолго, очень долго вторая сигнальная система была всего лишь таким фактором, управляющим некоторыми действиями, целыми цепями действий, вторгаясь там и тут в поведение ранних людей. Она отвоевывала все более обширные поля у перво- сигнальной детерминации поведения. А неизмеримо позже она приобрела знаковую функцию, слова и системы слов стали нечто означать и значить, в том числе «заменять» первосигнальные раздражители. Но мало расчленить историю второй сигнальной системы на эти два столь глубоко различных этапа. Хоть такое расчленение и важно и трудно, все же самое трудное ‒ исследовать и объяснить, как же именно одно явление превратилось в другое. Этим мы и должны заняться ниже. Сначала подведем итог сказанному. У порога истории мы находим не «надбавкуРа к первой сигнальной системе, а средство парирования и торможения ее импульсов. Только позже это станет «надбавкой», т.е. отрицанием отрицания. Важным шагом к такому преобразованию служит превращение интердикции в суггестию, хотя последняя и лежит еще в рамках инфлюативного этапа второй сигнальной системы. Суггестия становится фундаментальным средством воздействия людей на поступки и поведение других, т.е. особой системой сигнальной регуляции поведения. Эта нейрофизиологическая система взаимного оттормаживания и побуждения тех или иных действий предшествует возможности возникновения общественных отношений и общества, но в то же время может рассматриваться как первичная завязь общественных отношений. Как мы выше констатировали, суть этой системы в том, что она побуждает индивида делать что-либо, что не диктуется собственными сенсорными импульсами ero организма. Причем она явно и далеко выходит за пределы имитативного побуждения, присущего и животным. В этом смысле она уже антибиологична. Вот каков корень у закономерности экономического поведения первобытных людей. Как видим, он уходит в наидревнейшую глубину истории. Мы находим там не 
4З0 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» деятельность одиночек, оббивающих камни, которой так злоупотребляют многие авторы для объяснения начала истории, а прежде всего отношения людей ‒ отношения столь непохожие на те, какие кажутся единственно нормальными этим авторам. История первобытного общества в его нормах, обычаях несла еще долгие последствия указанной начальной системы человеческих взаимодействий — даже тогда, когда появились и развились следующие, более поздние формы речевого общения. То были антибиологические отношения и нормы отдавать, расточать блага, которые инстинкты и первосигнальные раздражители требовали бы потребить самому, максимум — отдать своим детенышам либо самкам. Остается повторить, что такой порядок вещей требовал необходимого корректива ‒ распадения человечества на великое множество общностей с разными искусственными признаками их обособления и культурами, которые ставили предел отчуждению благ «вовне». Эти признаки одновременно и отмежевывали общность и сплачивали ее". Яля нашей проблемы особенно важно, что тем самым мы должны предполагать на границах первобытных общностей какое-то нарушение механизма суггестии, возникновение чего-то ей препятствующего, что можно уже отнести к явлениям ~непонимания~ в широком смысле. 11. Суггестия В главах 4 и 5 мы рассмотрели физиологические явления тормозной доминанты н имитативного рефлекса и показали, что их встреча в высшей нервной деятельности семейства троглодитид должна была породить высоко развитое явление интерднкции. Наибольшую ступень интердикции мы назвали генерализованной интердикцией: имитационное провоцирование некоторого одного действия парализует возможность каких бы то ни было других действий (очевидно, за исключением функционирования автономной нервной системы) и это состояние парализованности, вероятно, может продолжаться долго ‒ даже после прекращения действия данного имитатогенного агента. Тем самым высшую форму интердикции можно было бы считать низшей формой суггестии: это уже не торможение лишь того или иного отдельного действия, но навязывание некоего состояния, допустим, типа каталепсии. Однако таков лишь зачаток суггестии, ибо под ней (под «внушением») понимается возможность навязывать многообразные и в пределе даже любые действия. Последнее предполагает возможность их обозначать. Между этими предельными рубежами умещается (развивается) явление суггестии. Нас прежде всего интересуют его первые шаги. Надо напомнить еще раз коренной тезис, что вначале, в истоке, вторая сигнальная система находилась к первой сигнальной системе в полном функциональном и биологическом антагонизме. Перед нашим умственным взором отнюдь не «добрые '~Такое широкое этнологическое обобщение, между прочим, логически может быть дедуцировано из проницательной работы С.А. Токарева: Токарев С.А. К методике этнографического изучения материальной культуры // Советская этнография. М., 1970, №4; ср.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. Издание 2-е, дополненное и исправленное. М., 1979 (гл. 2, э 4).  431 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дивластия '~ См.: Кочеткова В.И. Палеоневрология, ее современное состояние... С. 1!; ср.: Шевченко Ю.Г. Эволюция коры мозга приматов и человека. М., 1971. "Ceci L. On Brain Size in Earliest Hunters // Current Anthropology. Chicago, l971, vol. 12, N 3, June. дикари», которые добровольно подавляют в себе вожделения и потребности для блага другого: они обращаются друг к другу средствами инфлюации, к каковым принадлежит и суггестия, для того чтобы подавлять у другого биологически полезную тому информацию, идущую по первой сигнальной системе, и заменять ее побуждениями, полезными себе. Это явление инфлюации, в том числе суггестии, не имеет никакого отношения к гносеологии. Сколько обвинений в идеализме и мистицизме было обрушено на вывод Леви-Брюля о «прелогическом мышлении», тогда как это явление действительно существовало на заре истории и проявлялось впоследствии, но только оно не было «мышлением»: оно было подавлением первосигнального (еще единственно верного тогда) способа отражения окружающей среды и системой принудительного воздействия на поведение друг друга. Яа, оно принадлежит не к гносеологии, а к онтологии. Это только взаимодействие особей. Тут нет отношения субъекта к объекту, а есть лишь отношение организма к организму. «Прелогическая стадия» ничуть не угрожает логике: тут логике еще решительно нечего было делать. Мы убедимся, что и антилогика в самом деле гораздо раньше объявилась в этой сфере отношений между индивидами, чем логика в сфере человеческого познания. Но о генезисе логики мы будем говорить только в конце этой главы (и, тем самым, этой книги). Развитие второй сигнальной системы у людей ни в коем случае не было следствием разрастания общего объема головного мозга по сравнению с объемом (весом) тела и прямо никак не связано с этим процессом энцефализации (церебрализации) в филогении троглодитид. Во-первых, в биологической эволюции вообще налицо тенденция увеличения мозга (независимо от размеров тела), и по этому показателю прямоходящие высшие приматы, включая человека, вовсе не оказываются специфичными: степень энцефализации увеличивается у всех ископаемых млекопитающих. По степени развития неокортекса («новой коры»), т.е. по степени «неоэнцефализации», можно выделить весь отряд приматов из общей родословной млекопитающих, но невозможно отдифференцировать собственно человеческую линию". Во-вторых, разрастание объема головного мозга в эволюции семейства троглодитид было прямым морфологическим следствием прямохождения и прямым биохимическим следствием плотоядения, т.е. повышенного усвоения протеина"; эти два фактора влекли за собой широкий размах индивидуальных вариаций объема мозга, иначе говоря, делали структурно и гистологически возможными колебания в сторону повышенной массы мозга, а естественный отбор закреплял эти отклонения, несомненно, потому, что они были биологически выгодны. По Боне, это разрастание мозга происходило в том же темпе, как и другие морфологические трансформации млекопитающих в плейстоцене. Но у Ното sapiens средний размер и вес головного мозга не возрастал и не возрастает сравнительно с поздними палеоантропами. При 
4З> Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» этом размах индивидуальных вариаций данного признака у Ното sapiens весьма увеличился сравнительно с палеоантропами, нередко встречается объем мозга, значительно превышающий среднюю величину, но ничто не закрепляет этих отклонений: они биологически нейтральны и средняя величина остается неподвижной для черепов любого времени с верхнего палеолита до наших дней. Между тем речевая функция мозга в корне отличает неоантропа от палеоантропа. Как видно, социальность и разум человека никак прямо не коррелированы с тотальной величиной его головного мозга. Зато корреляция начинает проступать, когда измерению подвергаются по отдельности длиннотный, широтный и высотный диаметры роста головного мозга в филогенетической цепи: шимпанзе ‒ австралопитек — археоантроп палеоантроп — неоантроп. До неоантропов наиболее интенсивно увеличивался тотальный длиннотный размер (за счет роста задних областей); напротив, только мозг неоантponos дает интенсивный сдвиг высотного диаметра: в лобной и теменной долях эпицентры роста перемещаются из нижних отделов в верхние, происходит, как мы уже отмечали, усиленный рост префронтальной области, а также поднятие и выравнивание поверхности мозга в его своде". Интересно, что как раз в самой высотной, и тем самым весьма молодой, точке свода нашего мозга предположительно локализуется самый исходный, «инициальный» очажок речевой функции человека (см. схему коры мозга). Правда, вопрос пока является дискуссионным и открытым. Это так называемая «речевая зона Пенфильда», или «верхняя речевая кора», якобы зона начальной речевой активизации". Эту зону Пенфильд и Робертс якобы обнаружили при оперативных исследованиях эпилепсии в так называемом дополнительном моторном поле на медиальной (внутренней, т.е. обращенной к другому полушарию) поверхности в задних отделах верхней лобной извилины. Некоторые авторы считают это прочно установленным фактом", другие при применении иных нейрохирургических методов не обнаруживают нарушений речевых функций при поражениях этой зоны (А.P. Лурия) или замечают воздействие всего лишь на оттенки интонации и модуляции. Впрочем, последнее не служило бы решающим возражением: кто знает, может быть, так и рождалась первичная дифференциация звуков-знаков. Не будем пока ни принимать, ни отбрасывать гипотезу Пенфильда ‒ Робертса. Заметим лишь, что, если бы указанная зона в самом деле все-таки оказалась начальным очажком второй сигнальной системы, было бы поразительно, что он расположен в самой высотной части, т.е. на самом молодом верхнем крае коры мозга Ното sapiens. В пользу второсигнальной принадлежности этого образования (если принять описание его Пенфильдом и Робертсом) говорит его односторонняя локализованность в доминантном полушарии (в левом у правшей), тогда как близко расположенные центры локализации находятся в обоих полушариях. '7 См.: Кочеткова В.И. Сравнительная характеристика эндокранов гоминид в палеоневрологическом аспекте... '~ См.: Пенфильд В., Робертс Л. Речь и мозговые механизмы. М., l 964. '9 См.: Тонконогий И.M. Там же.  433 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия Схема 6 Схема коры головного мозга левого полушарик Доли. Борозды: 1 ‒ центральная, или Роландова; 2 — латеральная, или Сильвиева, 3 ‒ постцентральная; 4 — прецентральная; 5 — вер- хнелобная; 6 ‒ нижнелобная; 7 — верхняя височная; 8 — нижняя височная. Первичные речевые зоны: А ‒ «Зона Пенфильда»,  — «Зона Брока», С ‒ «Зона Вернике». Интересно, что довольно высоко в структуре коры головного мозга Ното sapiens, впереди от средней части прецентральной извилины, лежит и участок, управляющий элементарными графическими действиями. Это свидетельствует, что они возникают на весьма ранних стадиях генезиса второй сигнальной системы. Люди начальной поры верхнего палеолита уже «рисовали», еще не вполне умея «разговаривать», если применять эти термины в современном смысле. Туда, в эту древность, уходят корни письменной речи. Зато когда иные археологи фантазируют, будто они обнаружили «рисунки» мустьерцев (палеоантропов, неандертальцев),мы уверенно можем считать это исключенным в той же мере, как заявку на изобретение перпетуум-мобиле: в мозге палеоантропов еще не было той высотной части, где находится центр, управляющий графическими действиями; они не могли носить и неуправляемого двигательно-подражательного характера (какие осуществляют шимпанзе), так как подражать в «рисовании» еще было тогда некому. Еще далее вперед от самой высотной части свода головного мозга Homo sapiens (где сходятся лобная и теменная доли) лежит тот префронтальный отдел, о роли которого, в особенности его верхней формации, мы уже говорили в связи с постановкой проблемы происхождения второй сигнальной системы. Это образование присуще только Ното sapiens. Можно сказать, что это главное морфологическое звено второй сигнальной системы. Отсюда по исключительно богатым нервным путям и контактам происходит 
4З4 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э возбуждение, активация (с помощью сетевидной, или ретикулярной, формации) отвечающих «задаче» или «намерению» двигательных центров мозга и одновременное торможение всех других двигательных центров, не идущих к делу". Эволюционная морфология мозга не может ничего прямо сказать о развитии функциональной асимметрии полушарий (доминантность субдоминантность, правшество левшество). Вообще говоря, асимметрия как один из аспектов парности работы полушарий головного мозга обнаружена у животных: симметричные центры двух полушарий могут в данный момент находиться во взаимном антагонизме, т.е. в одном полушарии выполнять функцию возбуждения, во втором торможения". Но у человека асимметрия закреплена: лишь кора одного полушария, обычно левого (у правшей), управляет всей второсигнальной функцией. Афазиологией доказана левосторонность управления динамикой как речевой, так и рече-мыслительной деятельности в лобных долях. Однако пока недостаточно подчеркивается, что вся эта односторонность управления второй сигнальной системой, т.е. локализация всех прямо причастных к ней зон и центров в «доминантном» полушарии, означает сопряженное торможение центров, управляющих неречевыми движениями ‒ преимущественно с противоположного, «субдоминантного» полушария, но отчасти с того же". Если так, можно существенно переакцентировать обычное восприятие понятий «правшество», «левшество»: дело не в том, что у «правши» правая рука (и другие органы) обладает некими повышенными возможностями, а в том, что у него, напротив, приторможена, снижена левосторонняя моторика (в первую очередь руки), у «левши» вЂ” наоборот. Есть немало оснований ограничить недавнее слишком абсолютное представление о двигательном «правшестве» и «левшестве». в большинстве случаев то и другое как-то смешано в индивиде. Но по некоторым данным онтогенеза можно предполагать, что в филогенезе асимметрия прошла три фазы: правшество — левшество снова правшество; поэтому их следы у нас могут наслаиваться друг на друга. Что же мы обнаружили, выясняя древнейшие уровни, «исходные рубежи» второй сигнальной системы с помощью эволюционной морфологии мозга, афазиологии, генетической психологии? Мы обнаружили, что древнейшие зоны речевой деятельности возникают в моторной (двигательной), а не сенсорной (чувствующей) области коры. Это и отвечает выдвинутому выше тезису, что вторая сигнальная система родилась как система принуждения между индивидами: чего не делать; что делать. Мы получим дальнейшее подкрепление этого тезиса, перейдя от тотальных пара- 20 См.: Лурия A.P. Мозг человека и психические процессы. Т. II. Нейропсихологический анализ поведения человека.М., 1970. 2' См.: Бианки В.Л. Эволюция парной функции мозговых полушарий. Л., 1967; см. также: она же. О роли доминанты в межполушарных взаимодействиях // Материалы IV Всесоюзного съезда Общества психологов. Тбилиси, 1971, с. 235 ‒ 236. ~2 О современном состоянии проблемы см. солидную обзорную статью: Бабенкова С. В. О современном состоянии проблемы доминантностн полушарий головного мозга //)Курнал невропатологни и психиатрии. М., 1970. Т. LXX, вып. 4; ср.: Geschmind N., Levitsky 1Г. Human Brain. Left-right Assymmetries in Temporal Speech Region // Science. New York, 1968, vol. 151.  435 Глава ! О. Генезис речи-мышления: суггестия и диаластия ~'См.: Бунак В.В. Происхождение речи по данным антропологии // Происхождение человека и древнее расселение человечества. Труды Института этнографии, Новая серия. Т. 16. М., 1951. ~' См.: Neanderthal Мап, Lacking Pharynx, Called Baby Тайег// New York Times, 25.04.1971, р. 64. ~ См.: Трубецкой Н.С. Основы фонологии. М., 1960; ср.: Торсуев Г.П. Проблемы теоретической фонетики и фонологии. Л., 1969. метров, характеризующих особенности головного мозга Homo sapiens, к эволюционному сравнению состояния отдельных долей, извилин и борозд, поскольку они отразились на эндокранах ископаемых предковых форм, и к частным видам афазий. Подчас антропологи принимают намеченное на эндокране питекантропа образование на месте так называемой «зоны Брака» в нижней лобной извилине за свидетельство присутствия у него речи, исходя из того, что у современного человека повреждения этой зоны вызывают нарушение двигательной (произносительной) речевой функции моторную афазию. Со своей стороны повреждения «зоны Вернике» в первой височной извилине вызывают сенсорную афазию ‒ нарушение восприятия чужой слышимой речи. Но речь не просто наличие двух устройств — передающего сигналы и принимающего их, тем менее одного из двух; недостаточно и двусторонней связи между ними, т.е. единства слухо-двигательного анализатора. Яопустим, питекантропы могли издавать и принимать разные крики; это не члено- раздельность, не речевые знаки в смысле современной науки. В.В. Бунак на основе анатомии периферических органов речи гортани, челюстного скелета — установил, что у форм, предшествовавших Ното sapiens, не могло быть членораздельной синтагмической речи2З (дедукция какой-то якобы предшествовавшей, «нечленораздельной речи» не удалась она противоречит всей аксиоматике науки о речи); в 1971 г. появилось сообщение", что Ф. Либерман (университет штата Коннектикут) изготовил искусственный макет гортани неандертальца (шапелльца) и получил экспериментальное физическое подтверждение того, что она не могла бы производить членораздельных звуков""'. Однако суть дела вовсе не в этой физико-акустической стороне проблемы. Она попала в центр внимания только тех авторов, которые не в курсе современной лингвистики, как и афазиологии. Поражение «зоны Вернике» в височной доле вызывает не потерю слуха или возможности различать звуки, нарушает не акустическую основу восприятия речи, словом, порождает не «фонетическую глухоту», но «фонологическую глухоту» невозможность правильно узнавать фонемы как смысло- различающие элементы речи. Наука фонология, отделившаяся от фонетики (за которой осталась физиология звукообразования и звуковосприятия), изучает наличные во всяком языке звуковые «букеты», которые психика человека расценивает как один и тот же элемент, сколь бы ни отличались друг от друга эти звуки в плане акустическом, и которые имеют и сохраняют свою определенность только по противопоставлению другому такого же рода «букету» в той же артикуляционно-фонетической группе". Именно в этом проявляется тут «чрезвычайная прибавка» человека ‒ в возможности отождествлять звуки, высоко различные акустически (ср., например, весьма искаженное «повторение» маленьким ребенком слов взрослого), 
4З6 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» как и, напротив, в возможности делать эти звуки принципиально нетождественными даже при их немалой акустической близости ‒ посредством оппозиции, по природе столь же абсолютной, как и нейрофизиологические явления возбуждения и торможения. Что касается не восприятия речи, а говорения, то оказалось, что и двигательная (моторная) сторона речевой деятельности раздвоена точно так же. Поражения управляющих ею зон в коре мозга, в том числе нижней лобной извилины, нижнего отдела прецентральной извилины, нижнего отдела теменной доли, приводят либо к эфферентной моторной афазии нарушению функции противоположной фонематической, а именно функции не разделения фонем, а их связности, плавности, слияния хотя бы и различных звуковых единиц в одну единицу, например в слог; либо к афферентной моторной афазии ‒ смешению, неразличению фонем, в частности, близких по артикуляции. В последнем случае перед нами патология не самой артикуляции звуков органами речи, а психо-физиологического механизма контроля этих движений по фонологическим меркам, иначе говоря, психо-физиологического механизма обратной коррекции речевых движений". Выходит, что «сенсорная афазия» и «моторная афазия» представляют собою два свидетельства одного и того же факта ‒ появления в мозге Ното sapiens на определенном этапе его формирования принципиально нового уровня реагирования. Важно, что оба они и в анатома-физиологическом смысле тесно соединены. Нижние отделы лобной и теменной долей (очаги моторных афазий) близко примыкают к переднему отделу височной доли (очагу сенсорной афазии). Только будучи по существу единым аппаратом, они могут осуществлять эхолалическую (речеподражательную) операцию, лежащую глубоко в основе всей нашей речевой, а тем самым и речемыслительной деятельности: непроизвольное повторение слышимого, причем не на акустико-фонетическом (не как у попугаев или скворцов), а именно на фонологическом уровне. В норме эта операция у нас редуцирована, так что зарегистрировать ее могут только тончайшие электрофизиологические приборы", но при поражениях или функциональных расстройствах в коре, т.е. когда подавляющие ее позднейшие нервные образования вышли из строя, она выступает с полной наглядностью и назойливостью. Врач говорит больному «встаньте», тот повторяет «встаньте», но не встает. Эхолалическая реакция на речь не несет никакой смысловой нагрузки. Показано, что это явление характерно для ранней стадии освоения речи ребенком младшего возраста, а также для различных нервных расстройств (неврозов), в том '~ Ср.: Винарская Е.Н. Клнннческне проблемы афазнн. М., 1971. 2' На XVIII Международном конгрессе по психологии в 1966 г. в Москве происходил, можно сказать, завершающий спор между Л.А. Чистович, доказывавшей на основе огромного лабораторного материала, что всякое восприятие речи начинается с быстротечной (порядка 15 миллисекунд) фазы редуцированного ее воспроизведения (кстатн, что предложил еще П.П. Блонскнй, см.: Блонский П. П. Память н мышление // Избранные педагогические произведения. М., 1961; новейшее издание: Блонский П.П. Память н мышление. СПб, 2001), н известным лингвистом Р Якобсоном, который, не располагая такими данными, утверждал, что это не обязательно. К настоящему времени вывод Л.А. Чистович и ее сотрудников подтвержден исследованиями в разных странах.  437 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия "См.: Поршнев Б.Ф. Речеподражание (эхолалия1 как ступень формирования второй сигнальной системы // Вопросы психологии. М., 1964, №5. 29 См.: Кочеткова В.И. Сравнительная характеристика эндокранов гоминид... '» См.: Тонконогий И.М. Инсульт и афазия. Л., 1968; Luriia АЯ, ibid. числе истерии". Тот факт, что этот фундаментальный механизм речевой деятельности протекает у нас необычайно быстро, следовательно, по простейшим нейронным путям, свидетельствует о ero особой древности, в некотором смысле даже первичности в эволюционном становлении второй сигнальной системы у неоантропов. Этому соответствует указанная анатомическая связь органов, или зон фонологического анализа и контроля, в коре, в частности близость и взаимосвязь нижне- лобной и височной долей. Если у австралопитеков лобная и височная доли плотно примыкали друг к другу, то у синантропов и палеоантропов они были резко разделены довольно широкой, глубокой и узкой сильвиевой ямкой, а у неоантропов края ее снова соединились, однако переместившись вперед и при новых очертаниях всей височной доли". Современные знания о работе, выполняемой у нас U-образным изгибом коры в глубине височной ямки, недостаточны для интерпретации этого крутого морфологического преобразования. Однако можно с известной долей уверенности предполагать, что указанный изгиб осуществляет прямую и кратчайшую нейронную связь между «зоной Брока» и «зоной Вернике» и тем самым обеспечивает эхолалическую (речеподражательную) подоснову второй сигнальной системы. Прежде чем в нашем обзоре коры двинуться дальше по направлению от лба к затылку, поищем ответ на вопрос: какая из только что рассмотренных двух взаимодействующих речевых зон (лежащих примерно по названному направлению) эволюционно старше? Афазиология располагает наблюдением, подсказывающим ответ. У больных с моторной афазией более или менее нарушена глагольная сторона экспрессивной речи, тогда как при сенсорной афазии страдают имена существительные, отчасти прилагательные". Мы уже знаем локализацию этих афазий. Повидимому, тем самым глагольная фаза второй сигнальной системы («нижнелобная» и «нижнетеменная») оказывается старше, чем предметно-отнесенная («височная»). И в самом деле, многие лингвисты предполагали, что глаголы древнее и первичнее, чем существительные. Эту глагольную фазу можно представить себе как всего лишь неодолимо запрещающую действие или неодолимо побуждающую к действию. В таком случае древнейшей функцией глагола должна считаться повелительная. Можно ли проверить эту гипотезу? jja, несколько неожиданным образом: демонстрацией, что повелительная функция может быть осуществлена не только повелительным наклонением (например, начинайте!), но и инфинитивом (начинать!), и разными временами прошедшим (начали!), настоящим (начинаем!) и будущим (начнем!), даже отглагольным существительным (начало!). Словно бы все глагольные формы позже разветвились из этого общего функционального корня. И даже в конкретных ситуациях множество существительных употребляется в смысле требования какого-либо действия или его запрещения: «огонь!» (стрелять!), «свет!» (зажечь), «занавес!» (опустить), «руки!» (убрать, отстранить). Последний пример невольно за- 
4З8 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» ставляет вспомнить, что Н.Я. Марр обнаружил слово «рука» в глубочайших истоках больших семантических пучков чуть ли не всех языков мира: «рука» означала, конечно, не предмет, а действие. Вот совсем другая подкрепляющая гипотезу демонстрация. Знаменитый путешественник В.К. Арсеньев записывает коверканную русскую речь проводника гольда Дерсу Узала, где почти все глаголы, а то и существительные (еда ‒ «кушай») употреблены в повелительном наклонении: рассматривая следы «Давно одни люди ходи. Люди ходи кончай, дождь ходи»; оставляя на стоянке запас — «Какой другой люди ходи, балаган найди, сухие дрова найди, спички найди, кушай найди — пропади нету»". Несомненно, это воспроизводит некоторые архаизмы самого гольдского языка. Мы встречаем этот же курьез и в ломаной русской речи лиц некоторых других национальностей (например, «не понимай»). Итак, допуская, что древнейшими словами были глаголы, мы вместе с тем подразумеваем, что глаголы-то были лишь интердиктивными и императивными, побудительными, повелительными. Теперь завершим наше путешествие по центрам и зонам второй сигнальной системы коры головного мозга. На ближних к рассмотренным участках коры расположены и центры, которые при поражении верхних слоев клеток управляют парафазиями, т.е. непроизвольными деформациями воспроизведения звуков и слов ‒ их перестановками, подменами по противоположности звуков или по ассоциации слов. Это явление очень важно, оно может считаться самоотрицанием (или просто отрицанием) эхолалии — антиэхолалией. Дальше к задним частям мозга, на стыках височной области с теменной и затылочной, как и на стыке двух последних, находятся весьма миниатюрные (с орешек), но и весьма важные очажки второсигнального управления осведомлением о внешней среде и действиями в ней (гнозисом и праксисом). Некоторые авторы соответственно усматривают именно в этих тонких корковых образованиях собственно «речевые органы» центральной нервной системы. Наконец, на стыках этих трех областей задней надобласти коры исследователи цитоархитектоники обнаружили у человека в отличие от животных особенно сложные многоклеточные ядра. Допустимо предположить, что все это сформировалось как морфофункциональные механизмы эффективного исполнения суггестии, в частности императивной (предписывающей выполнить те или иные действия в среде). Итак, мы обогнули все доминантное полушарие человека. Мы начали с предположительной, или, если угодно, сомнительной, «верхней речевой коры~, которой приписывается инициальная роль в речевом акте, твердо смогли опереться на современные обильные научные данные о функциях верхних передних отделов лобной доли, благодаря чему интердикция заняла надлежащее ей место исходной ступени в генетическом рассмотрении второй сигнальной системы, прошли через классические сенсорные и моторные формации и закончили в задней надобласти коры. В литературе, касающейся антропогенеза, встречается лишь обратная схема. Так, вы- " Арсеньев В.К. По Уссурийскому краю // Арсеньев В.K. Избранные произведения в двух томах. Т. 1. М., 1986, с. 43 44'х  439 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия '~ См.: Cenn Е.К. История развития нервной системы позвоночных. М., 1959. зз Таков, например, метод Г.Ф. Хрустова (см.: Хрустов Г.Ф. Проблемы человеческого начала Вопросы философии. М., l968, №6); отдельные упоминания о «социальных отношениях» остаются чисто словесным придатком без всякого касательства к существу развиваемых положений. дающийся невропатолог-эволюционист Е.К. Сепп усматривал исходный пункт развития специфически человеческих функций и структур мозга в координации анализаторов задней надобласти коры, якобы независимо от второй сигнальной системы, от общения людей обеспечивавшей тонкие трудовые действия каждой единичной человеческой особи". Очень жаль, что В.И. Кочеткова поддалась влиянию этого построения, ориентированного на эволюцию отдельно каждого индивида, когда ее собственные научные достижения давали основание для его опровержения. Увы, почти всякий современный автор, рассуждая о роли «труда» в становлении человека, подразумевает именно единичную особь, манипулирующую с материальными предметами", т.е. начинает с задней части мозга. Мы произвели все это путешествие по речевым зонам мозга одновременно и как путешествие по истории становления второй сигнальной системы неоантропа в период его дивергенции с палеоантропом. Каждый наш шаг по небольшой поверхности есть шаг и в длительном времени. Это ступени развития феномена суггестии. Оно в целом укладывается между двумя рубежами: возникает суггестия на некотором предельно высоком уровне интердикции; завершается ее развитие на уровне возникновения контрсуггестии. Но какие сложные трансформации на этом пути! С другой стороны, как сложны на этом пути и взаимодействия между преобразованиями нервных функций и преобразованиями мозговых формации, тканей и клеток, так же как периферийных органов речи! В соответствии с твердо установленным биологами законом и здесь функция и морфология менялись вместе, во взаимодействии. К примеру, возникновение фонологической дифференциации и группировки звуков, вероятно, дало огромный толчок обогащению, прогрессу нервных центров, ведающих и простой акустика-фонетической артикуляцией, так же как скелетномышечных органов произношения звуков. Но и обратно, некоторые вариации этих тканей или органов благоприятствовали зарождению фонологической функции. Мозг перестраивался вместе, в единстве с генезисом второй сигнальной системы. В том числе, как мы знаем, он расплатился утратой немалой части затылочной (в основном ‒ зрительной) доли; можно предположить, что мы тем самым лишились принадлежавшей неандертальцам способности хорошо и видеть, и передвигаться в полутьме, замечать малейшие помехи и опоры для локомоции и т.д. На пути развития существенно менялась сама природа суггестии. Приметим, что пока мы оперировали суммарными, или тотальными, макропараметрами человеческого мозга, механизмы влияния (инфлюации) еще можно было трактовать в рамках понятия интердикции. Напротив, когда в конце обзора мы подошли к детальным микроструктурам на стыках долей, в том числе долей задней надобласти ‒ височной, теменной и затылочной, дело пошло о таких механизмах речевого воздействия, которые требуют понятия императива (предписания, прескрипции). Таким образом и в этом отношении обнаруживается существенное и глубокое различие, даже 
44О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ароблемы палеоисихологии)» противоположность двух крайностей, между которыми совершалось эволюционное поступательное движение, или, что то же, становление феномена суггестии. Не будем скрывать от себя, что самое трудное ‒ объяснить первый шаг и, напротив, чем ближе к завершению данного процесса, тем более очевидный или вероятный может быть предложен анализ. В самом деле, ведь вот же феномен интердикции, даже в ее развитой, или генерализованной, форме, мы оставили в царстве первой сигнальной системы допустили, что для него не требуется того высокого лба, который отличает Ното sapiens. А в то же время допускаем, что именно с функции интердикции начинается восходящий ряд феномена суггестии, и локализуем эту функцию как раз в специфических для второсигнального уровня и для мозга Ното sapiens верхних лобных формациях. Логика требует считать, что сама интердикция претерпела при этом качественное изменение: только в таком случае соблюдается принцип биологической непрерывности, хотя бы посредством инверсии. Иными словами, мы лишь свели до минимума тот участок перехода от первой сигнальной системы ко второй (тем самым от животного к человеку), который, вероятно, поколения специалистов будут исследовать. Ниже предлагается все же рабочая модель этого метаморфоза интердикции, превращения ее из одного качества в другое, противоположное. Интердикция I: генерализованный тормоз, т.е. некий единственный сигнал (не обязательно думать, что он звуковой: вероятнее, что это движение руки), тормозящий у другой особи, вернее, у других особей, любое иное поведение, кроме имитации этого сигнала. Интердикция 11: некий сигнал, специально тормозящий этот генерализованный тормоз («интер- дикцию 1»), вызывая имитацию на себя, т.е. провоцируя ту деятельность, которая служит тормозной доминантой для действия «интердикция 1». Однако это не может мыслиться просто как движение по кругу, как повторение начальной схемы. Это спираль, выход на новый уровень. Так, правдоподобно, что этот новый сигнал сам был полиморфным: звуковым, но не каким-либо отдифференцированным звуком, а любыми издаваемыми звуками, т.е. адресованным звуком вообще. В таком случае его адресованность состояла в том, что он был действенным, только если кто-то осуществлял «интердикцию I». Иначе говоря, мы допускаем гипотезу, что «интердикция II» представляла собою звукоиспускание более или менее генерализованное по физиологической природе и диффузное с точки зрения лингвистической. Конечно, выражение «любой звук» на деле, вероятно, требовало бы ограничения, так как возможно, что те или иные звуки, очень специализированные по механизму испускания (скажем, свист), могли оставаться вполне сепаратными в отношении данного комплекса. С другой стороны, мы можем предположить, что троглодитиды относятся к числу тех нечеловеческих приматов, которые располагали бедным набором звуков; как известно, среди обезьян есть и очень богатые различными звуками (в том числе особенно среди низших), и очень бедные. Мы навряд ли ошибемся, сказав, что ближайшие предки людей принадлежали к числу последних, и даже в крайней степени. Это диффузное звукоиспускание, вызывая неодолимым (роковым) образом имитацию, парировало «интердикцию 1». Оно не имело никакого иного биологического назначения. Оно лишь освобождало какое-либо действие от примитивного «не- 
Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия 441 льзя» снимало запрещение. Можно сказать: оно запрещало запрещать ‒ что и было самым первым проблеском гоминизации животного. Следующим шагом не могло быть ничто иное, кроме отрицания и этого отрицания. Диффузный комплекс звуков теперь делится на два, составляющих оппозицию друг другу по характеру артикуляции, или звукоиспускания. Каждый из двух остается внутри в высокой мере диффузным. Однако дифференциация между ними настолько определенна, что один способен служить тормозной доминантой и сигналом интердикции, т.е. неким физиологическим «наоборот» в отношении другого. Мы не можем пока знать, обеспечена ли эта бинарная оппозиция физиологической противоположностью звуков при вдыхании (инспирации) и выдыхании (экспирации) или достигнутой несовместимостью некоторых приемов артикуляции согласных. Так или иначе, в этом раздвоении «противная сторона» обрела средство парализовать, затормаживать то самое («интердикцию 11»), чем на предыдущем этапе парализовали ее собственное тормозящее устройство «интердикцию I». Если угодно, пусть назовут это средство «интердикция Ш», однако такой новый термин был бы излишен, так как мы лишь раскрыли теперь генетическое содержание понятия «суггестия». Впрочем, в поисках поясняющих слов можно было бы обозначить, хотя и неточно, три описанных ступени тремя терминами из современного языка, следовательно, несущими сейчас существенно иной смысл: I «нельзя», II«можно», ,III «должно». Последнее и есть прескрипция. В этом случае партнеру («противнику») предписывается, или навязывается, не нечто внутренне неопределенное, каково «звукоиспускание вообще», но нечто имеющее определенность внутри данного качества. Можно расположить эти три явления филогенетически, как относящиеся к истории дивергенции неоантропов с палеоантропами. 1. «Интердикция 1» есть высший предел нервных взаимодействий между особями еще в мире палеоантропов. 11. «Интердикция интердикции» («интердикция И»), т.е. самооборона, есть характерное нервное взаимодействие в механизме самой дивергенции: взаимодействие между Homo sapiens и Troglodytes. 111. «Интердикция интердикции интердикции» есть перенесение отношений, характерных для дивергенции, в мир самих неоантропов в плоскость взаимодействий между особями и группами Ното sapiens. В этом последнем случае потенциал дальнейших осложнений безграничен. По-видимому, надлежит думать, что два оппозиционных звуковых комплекса вполне реципрокны: каждый может служить тормозной доминантой в отношении другого. Но нет причин думать, что в той или обратной роли один комплекс нейрофизиологически был закреплен лишь за одними особями, второй за другими. С чисто биологической точки зрения все неоантропы могли бы пользоваться попеременно, т.е. в равной мере, обоими противоположными звуковыми комплексами для обеих противоположных функций. Однако, возможно, это не было так: мы находимся где-то у истоков бинарной, или дуальной, группировки людей, т.е. за частью их закрепляется в активной функции один комплекс, за частью ‒ второй. Это можно уподобить математическим положительному и отрицательному знакам или противоположным электрическим зарядам. Сейчас нам важно лишь то, что у этого закрепления нет ни малейшей биологической, в частности нейрофизиологической, 
44> Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» детерминированности: детерминирован лишь сам факт оппозиции, восходящий к полярности возбуждения и торможения. Но в предлагаемой схеме мы уже имеем дело с начаткам «языковых», или «культурных», оппозиции, каковые могут быть в дальнейшем сколь угодно обширными и множественными без всякого дальнейшего развития этой нейрофизиологической основы. Следует только помнить, что они никогда не могут существовать без нее. Кратко описанная исходная бинарность, или дуальность, является лишь мысленной реконструкцией с помощью нейрофизиологии (с помощью теории тормозной доминанты), но она не поддается проверке прямым наблюдением ни над детьми, ни над археологическими древностями, ни над этнологическими или лингвистическими «следами». Н.Я. Марр, создав небывалый инструментарий палеолингвистики, хотя и пробурил историческую толщу, все же смог полуинтуитивно нащупать лишь последующий пласт: членение не на два, а на четыре звуковых комплекса, внутренне диффузных, что, может быть, отвечает бинарности, пересеченной новой бинарностью. Однако именно поэтому на данном уровне мое изложение может быть прервано. Я призываю читателя обратиться заново к могучим, хоть и недостаточно строгим, прозрениям Марра. Теперь, когда его выводы о четырех древнейших лингвистических элементах, как и другие палеолингвистические находки, оказались в известном соответствии с результатами, достигнутыми совершенно иным, биологическим, методом, они снова обрели право на внимание. Эта физиологическая опора и проверка едва не пришла еще при его жизни: исследовательская мысль И.П. Павлова и всей «могучей кучки» физиологов сверлила с другого конца тот же тоннель, что лингвистическая, скажем шире, палеопсихологическая мысль Марра. Но оба великих направления советской науки не завершили тогда этого встречного продвижения. И вот только теперь пробивается этот тоннель и воздух устремляется вдоль него. Вернемся же к своему методу генетической трактовке морфологии речевых зон коры головного мозга и функциональных корковых нарушений речи. При этом мы остаемся на эволюционном этаже формирования мозга Ното sapiens и суггестивной стадии второй сигнальной системы. Если интердикция (в начальном смысле, т.е. «интердикция 1») еще чисто органический факт, хотя является аппаратом связи организмов, то суггестия на всем пути своего становления есть противодействие этой связи и новое преодоление этого противодействия и так далее. В этом качестве она совершенно специфична по отношению к собственной органической основе. Ключ ко всей истории второй сигнальной системы, движущая сила ее прогрессирующих трансформаций ‒ перемежающиеся реципрокные усилия воздействовать на поведение другого и противодействовать этому воздействию. Эта пружина, развертываясь, заставляла двигаться с этапа на этап развитие второй сигнальной системы, ибо ни на одной из противоположных друг другу побед невозможно было остановиться. По первому разу интердикция могла быть отброшена, как мы помним, просто избеганием прямого контакта отселением, удалением. К числу первичных нейрофизиологических механизмов отбрасывания интердикции, судя по всему, следует отнести механизм персеверации (настаивания, многократного повторения). Он имеет  443 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия '«Колол/и 1. The Physiological Mechanism of Perseveration // Neurological Problems. Warszawa, 1967. довольно древние филогенетические корни в аппарате центральной нервной системы, наблюдается при некоторых нейродинамических состояниях у всех высших животныхз«. Нельзя локализовать управление персеверацией у человека в каких-либо зонах коры головного мозга: как патологический симптом персеверация (непроизвольное «подражание себе») наблюдается при поражениях верхних слоев коры разных отделов, в частности, в лобной доле. Но кажется вероятным, что на подступах к возникновению второй сигнальной системы роль персеверации могла быть существенней. Инертное, самовоспроизводящееся «настаивание на своем» могло выгодно послужить как одной, так и противной стороне в отбрасывании или в утверждении и закреплении интердикции, следовательно, в генезе суггестии. Запомним, что последняя должна быть понята не просто как повеление, но как повеление, преодолевающее отказ, ‒ впрочем, в противном случае оно даже и не повеление. Если же последующие исследования и не отведут специального места персеверации в филогенезе второй сигнальной системы, остается уверенность, что на позднейших этапах это довольно элементарное нервное устройство просыпалось снова и снова, становясь опорой всюду, где требовалось повторять, повторять, упорно повторять, — в истории сознания, обобщения, ритуала, ритма. Но отчетливое «отбрасывание» мы констатируем на уровне эхолалии. Правда, и этот феномен восходит к филогенетически древней основе непроизвольной имитации. Как патологический симптом при корковых поражениях у человека она называется эхопраксией, или эхокинезией. Однако применительно к речевой функции эта непроизвольная подражательная двигательная реакция, именуемая эхолалией, напоминает игру в теннис. Это повторение, но не своих слов, а чужих и в генезе, как говорилось выше и как доказывают обильные факты патологии и онтогенеза, повторение команд, прескрипций, требований. На требование «отдай» субъект отвечает словом «отдай» и тем освобождает себя от необходимости отдать. Иными словами, эхолалическая патология напоминает нам о той эпохе, когда в суггестии момент интердикции через имитацию еще доминировал над моментом конкретного дифференцированного предписания, что именно надлежит сделать. Эхолалическая реакция принимает данную определенную команду за команду вообще, безразличную к содержанию. Однако тут акцент уже не на застывании в моторике всего остального, а на факте общения: эхолалический «ответ» есть все-таки обмен словами, хотя и без обмена смыслами. Вся дальнейшая спираль развития речевого общения и будет перемежающимися уровнями обмена ‒ то обмена тождествами, то обмена нетождествами. Если эхолалия обмен тождествами, то естественной защитой от нее являлась возникшая способность такой высокой фонологической дифференцировки звуков, которая при малейшем отклонении, «нарушении правил» приводит к фонологическому «непониманию» ‒ к неповторимости. В ответ на слово либо не последует ничего либо последует нечто не тождественное, тем самым ~непонятное», нечто новое 
444 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» для первого партнера. Вот тут-то уже и завязываются наисложнейшие узлы второй сигнальной системы. Исследователь будет иметь дело с категориями «понимание» и «непонимание» последняя из них до уровня деформированной эхолалии навряд ли может быть применена, но дальше приобретает едва ли не доминирующее значение как психолингвистический феномен". По словам психолингвиста Дж.А. Миллера, «нет психологического процесса более важного и в то же время более трудного для понимания, чем понимание, и нигде научная психология не разочаровывала в большей степени тех, кто обращался к ней за помощью»". В самом деле, даже с первого взгляда можно выделить противоречащие друг другу смыслы этого слова: а) собака «поняла» команду, если в точности ее выполнила; здесь нет предварительного психического понимания ‒ выполнение команды и есть понимание, т.е. стимул и реакция составляют единство; 6) человек «понял» слова другого в смысле «распознал», «расслышал», «разобрал»,. мы уже знаем, что в основе этого акта лежит повторение (громкое, внутреннее или редуцированное), т.е. идентификация слышимой и произносимой цепочек речевых звуков,— повторение бессмысленное по своей сущности; этот акт «понимания» в чистом виде альтернативен по отношению к предыдущему: врач дает больному команду, а тот эхолалически повторяет ее вместо выполнения; в) идентификация не звуков речи, а содержания (смысла), т.е. новое повторение, но уже «другими словами»: выявление инварианта, тождественности по существу двух лингвистически явно разных высказываний. Наконец, лишь бегло упомянем не касающийся нас здесь четвертый вариант: г) «понять» другого подчас значит идентифицировать скрытые мотивы его команды или высказывания и в зависимости от этого реагировать на его речь. Все это не только разные смыслы «понимания», но и альтернативные друг другу. Сейчас нам важна альтернативность «6» и «в». Всякое средство отказа понимать (или быть понятым) можно называть средствами непонимания (или непонятности), а соответствующий уровень эволюции‒ уровнем непонимания (или непонятности). Хотя этот термин выглядит всего лишь негативным, так как конструируется с помощью приставки «не», он выражает позитивный феномен: не отсутствие понимания, а присутствие некоего — обратного пониманию отношения и взаимодействия между людьми. Это есть общение посредством дезидентификации: посредством специального разрушения тождественности или сходства знаков. Точнее говоря, если идентификация, отождествление (сигнала с действием, фонемы с фонемой, названия с объектом, смысла со смыслом) служит каналом воздействия, то деструкция таких отождествлений или их запрещение служит преградой, барьером воздействию, что соответствует отношению недоступности, независимости. Чтобы возобновить воздействие, надо найти новый уровень и новый аппарат. Можно перечислить примерно такие этажи: 1) фонологический, 2) номинативный, 3) семантический, 4) синтаксическо-логический, 5) кон- ~~ См.: Поршнев Б.Ф. [Речь и сознание. Выступление] // Сознание. Материалы обсуждения проблем сознания на симпозиуме, состоявшемся 1 ‒ 3 июня 1966 г. в Москве. М., 1967. 'б Миллер Дж.А. Психолингвисты // Теория речевой деятельности (проблемы психолингвистики). М., 1968, с. 266.  445 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дип гастия Поэтому в дискуссии о речеяэыковых уровнях(Осгуд, Миллер, Леонтьев и др.) я предлагаю тезис, что таковых уровней существует столько, сколько раз можно констатировать размах маятника между непониманием и пониманием, т.е. их взаимное преодоление. См.: Теория речевой деятельности(проблемы психолингвистики).М., (968. текстуально-смысловой, 6) формально-символический". Однако все это продолжение тут нас не касается. Фонологический этаж, он же эхолалический, преодолевался становящимися людьми разными средствами. Так, сугубо физиологическим является факт наличия внизу коры головного мозга некоторых зон, искусственное возбуждение которых, не нарушая никаких прочих компонентов речевой функции, делает невозможным как раз повторение чужих слов (Н.А. Крышова). Видимо, природа пробовала создать такую самооборону, но ведь это было просто шагом вспять. Победили же эволюционные новации. О последних многое рассказывают нам те явления афазии, которые называются литеральными (буквенными) парафазиями: замена фонем противоположными, всяческие деструкции и декомпозиции звукового комплекса (слога, слова), в том числе инверсии и метатезы. Так, кстати, образовалась не только первичная бинарная оппозиция звуков, но и вся последующая множественность разных слов. Каждый раз это было антиэхолалией. Каждый раз новое слово было не только отличным и отличимым от другого, но как бы его опровержением, поэтому они уже не могли слиться обратно. Суть же дела состояла в том, что всякий ответ на слово таким преобразованным словом типа литеральной парафазии был одновременно и речеподражательным актом и, наоборот, актом не вполне речеподражательным, и эхолалией и неэхолалией ‒ отказом от эхолалической реакции и тем самым нейрофизиологическим прообразом ответа на вопрос или возражения на высказывание. Впрочем, только прообразом: не забудем, что речь идет о стадии, когда звукоиспускание было еще не связано со смыслами, а всего лишь тормозило нечто или высвобождало из-под торможения. Из сказанного с необходимостью надлежит сделать вывод, что сама реакция эхолалического типа прошла две разные фазы: некогда она была самообороной от чьих- либо интердиктивных сигналов, но в дальнейшем сама превратилась в канал воздействия; видимо, даже чисто фонологическое «понимание» теперь стало вредным, или опасным, поэтому-то и пришлось изыскивать механизм, когда такое «понимание» хотя и есть (как голосовая подражательная реакция), но все же его одновременно и нет (ибо это деформированное подражание, наподобие передразнивания). В деталях переход от первой фазы ко второй неясен, но мы не рискуем ошибиться, сказав, что эхолалическая реакция стала сопровождаться какими-то ассоциируемыми с нею раздражениями и побуждениями в нервной системе. Следовательно, она тем самым эволюционировала навстречу собственно суггестии. Мы подойдем к этому факту с иной стороны в следующем разделе. Пока же отмечаем важный виток спирали «понимание ‒ непонимание»: появление в акте эхолалии элементов действия «наоборот», т.е. подмена фонем противоположными по местоположению или по артикуляции создает очередной уровень «непонимания», или «нетождественного обмена». 
446 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Наконец, вот еще один механизм того же, восходящий, вероятно, к той же ранней поре ‒ к финалу чисто суггестивной стадии эволюции второй сигнальной системы. Это — ответ молчанием. Молчание может быть двоякого рода. Одно отвечает доречевому уровню. Это животное молчание. другое ‒ перерыв, тормоз в речевом общении. Такое молчание второго рода было гигантским приобретением человечества. Оно тоже принадлежит к механизмам отказа от непосредственного выполнения суггестии, но и от парирования ее эхолалией или квазиэхолалией. Молчание — генерализованное торможение речевой функции: тут уж нет подобия даже «неэквивалентного обмена», ибо в обмен не дается вообще ничего. Но это «ничего» весьма весомо. Во-первых, оно есть пауза разграничитель звуковых комплексов и тем самым фактор превращения неопределенно длительных звучаний в слова. Во-вторых, молчание в ответ на словесный раздражитель есть промежуточное звено к ответу действием, движением, но теперь предварительно пропущенным сквозь нейродинамическое сито дифференцирования словесных раздражителей. В-третьих, ответ молчанием есть первый шаг становления «внутреннего мира». Пока длится молчание, оно составляет оболочку для интериоризованных, внешне не проявляющихся реакций, будь то по речевому или неречевому типу. Следовательно, молчание — это ворота к мышлению. Но пока мы еще не вышли из мира суггестии. Мы только обозрели те барьеры, которые суггестия на этапе своей зрелости должна преодолевать, чтобы оставаться фактором принуждения в человеческом общении. Эти барьеры ‒ ее закалка. Суггестия вполне находит себя, когда она властна не над беззащитным, а над защищенным перечисленными средствами, т.е. преодолевает их. Оставаясь еще в мире суггестии, мы тем самым исследуем только и исключительно систему материальных нейрофизиологических воздействий людей на поведение людей. Это поначалу просто своеобразное проявление тормозной доминанты, ее инверсия, вернее, целая серия инверсий в общении первобытнейших людей эпохи их отпочкования от троглодитов. На уровне суггестии вторая сигнальная система не имела никакого отношения к тому, что философия называет сознанием, как и познанием. Но она не только интериндивидуальный феномен, ибо все настойчивее затрагивала и то, что индивид делает в окружающей природной среде: сначала тормозила его действия, затем уже и требовала какого-то действия. Яа и самые простые тормозящие команды, если они тормозят лишь определенное действие, ставят перед побуждаемым организмом немало задач конкретного осуществления: «иди сюда» или «пошел вон» могут требовать преодоления каких-либо препятствий, осуществления каких-либо предваряющих поступков; «отдай», «брось» могут потребовать отчленения или иных операций с предметами. Одним словом, если индивид не прибегает к попыткам не выполнить предписываемое, парируя суггестию, а подчиняется ему, то он оказывается перед вопросом: как его выполнить? Следовательно, чем более суггестия расчленяется, тем многообразнее и тоньше операционные задачи, возникающие перед человеком. Мы помним, что суггестия по своему физиологическому генезису противостоит и противоречит первой сигнальной системе, а именно тому, что подсказывает и диктует организму его собственная сенсорная сфера. Теперь, с развитием суггестии, 
Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия 447 вся задняя надобласть коры мозга, включающая височную, теменную и затылочную области, должна приспосабливаться, пристраиваться к необходимости находить во внешней среде пути к выполнению заданий. Это требовало развития корковых анализаторов, развития перцептивнои и ассоциативной систем особого, нового качества. Функции и органы гнозиса и праксиса приобрели у нас человеческую специфику вместе с развитием суггестии. Таким образом, не тот «труд» каждого по отдельности, на который делает упор индивидуалистическая концепция антропогенеза, усовершенствовал мозг Ното sap)ens, не та «деятельность» каждого одиночки перед лицом природы, а выполнение императивного задания, т.е. специфическое общение (суггестия). другое дело, что тем самым суггестия несет в себе противоречие: зачинает согласование двух сигнальных систем, из противопоставления которых она изошла. Это противоречие окажется продуктивным: оно приведет к контрсуггестии. Однако это произойдет на более позднем этапе эволюции. Здесь остается внести одно разъяснение к сказанному в настоящем разделе о суггестии. Могло создаться впечатление, что ранние неоантропы состояли из внушающих (суггесторов) и внушаемых (суггестентов); вторые то поддавались, то пытались противиться, то снова поддавались воздействующему влиянию (инфлюацни) первых. Однако я просто рассматривал явление и ero осложнения сами по себе, отвлекаясь от вопроса, кто именно состоял в данном отношении, т.е. всегда ли та же роль исполнялась той же особью. Теперь, дабы выпятить, что это была абстракция и в противовес возможному недоразумению, повторим противоположную модель: каждая особь играла то одну роль, то обратную и нимало не срасталась с ними. Но видимо, обе модели неистинны, во всяком случае есть еще одна, гораздо более интересная для исследователя. Мы все время оперировали двумя партнерами, вернее, двумя сторонами (ибо каждый «партнер» мог быть и множественным). Представим себе теперь, что перед нами три действующих лица, т.е. три соучаствующих стороны. В таком случае инициатором или соучастником всякой «непонятности», всякого «барьера» может быть и сам суггестор, если он не намерен воздействовать на поведение некоторых реципиентов, именно тех, которые владеют «кодом» самозащиты, или же, напротив, намерен воздействовать только на них, минуя остальных. Кстати, мы тем самым возвращаем слову «код» ero настоящее значение, утраченное современной кибернетикой: «код» может быть только укрытием чего-то от кого-то, т.е. необходимо подразумевает трех соучастников ‒ кодирующего, декодирующего и акодирующего (не владеющего кодом). В противном случае связь первых двух звеньев столь же бессмысленно величать «кодом», как величают «запоминающим устройством» депо или склад чего-либо. Итак, метаморфозы суггестии, намеченные выше, вполне согласуются с такой антропогенетической канвой: три соучастника ‒ это три градации, которые мы выше наметили в неустойчивом переходном мире ранних (ископаемых) неоантропов, а именно: 1) еще весьма близкие к палеоантропам, т.е. полунеандерталоидный тип, 2) средний тип, 3) наиболее продвинутые в сторону сапиентации. Все вместе они, или по крайней мере второй и третий тип, стояли в биологическом противо- 
448 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э речии, каковому противоречию и соответствует первоначальная завязь суггестии. Она достигает все большей зрелости внутри этого мира ранних неоантропов, причем наиболее элементарные формы суггестии действительны по отношению к более примитивному типу, а более сапиентные варианты неоантропов избегают воздействия суггестии благодаря вырабатывающимся предохранительным ограждениям. Чем более усложненный вариант суггестии мы рассматриваем, тем более он отвечает отношениям уже между сапиентными формами, становясь «непонятным» для отставших. Естественный отбор весьма энергично закреплял формирование соответствующих устройств (эхолалических, парафазических и др.) в мозге неоантропов и размывал средний тип; все дальше в стороне от эволюции суггестии оставался неандерталоидный тип. Полная зрелость суггестии отвечает завершению дивергенции. Но к этому времени среди самих Ноево sapiens уже распространилось взаимное обособление общностей по принципу «кодирования» своей общности от чужих побуждений, т.е. самозащиты «непониманием» от повелений, действительных лишь среди соседей. III. Вторжение вещей Знакомство с феноменом суггестии и с ее развитием раскрыло, что во времена начальных ступеней второй сигнальной системы функция отражения предметной среды оставалась в полной мере за первой сигнальной системой. Последняя продолжала ведать всей самостоятельной предметной деятельностью каждого индивида. Как уже говорилось, с психологической и философской точки зрения вторая сигнальная система на своих ранних стадиях не имеет связи с проблемами познания, мышления, взаимной информации. Но тем самым со всей силой встает вопрос: когда же и как возникла эта связь? Как попали вещи", предметы, объекты в сферу звукоиспусканий и звуковосприятий? Если угодно, наоборот: как проникли эти нейрофизиологические вокализационные механизмы взаимодействия особей в сферу обращения с объектами, предметами, вещами? Не мною первым так поставлен вопрос. А. Валлон настаивал на отсутствии континуитета (непрерывности) при развитии мышления ребенка из его индивидуально унаследованного сенсомоторного аппарата: вместе с усвоением речи в его поведение врываются принципиально иные детерминаторы". Л.С. Выготский выдвинул идею о «двух корнях» .. о наличии у речи своей предыстории, прежде чем она в онтогенезе и в филогенезе сочетается с предысторией интеллекта ‒ с предметным мышлением, породив повое явление рече-мыслительную функцию человеческой психики4". '~ Слово «вещи» автор употребляет в общефилософском смысле как обозначение всех явлений окружающего материального мира. '9 См.: Валлон А. От действия к мысли. М., 1956, с. 89-90. 4~ См.: Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собрание сочинений в 6 томах. Т. 2. М., 1982. См. также новейшее издание: Выготский Л.С. Мышление и речь. 5-е издание, исправленное. М., 1999.  449 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия 4' См.: Поцелуевский А.П. К вопросу о древнейшем типе звуковой речи. Ашхабдд, 1944. 42 Поцелуевский A.П. К вопросу о древнейшем типе звуковой речи... С. 48 ‒ 49. 15 Зак 4I20 Рассмотрим подробнее результаты одного менее известного автора. Лингвист А.П. Поцелуевский в поисках методов реконструкции древнейших форм и ступеней человеческой звуковой речи обратился к собиранию и анализу специфических обращений людей к домашним животным ‒ в основном на материале туркменского языка, но с привлечением некоторых сравнительных данных и из других языков". Он исходил из мысли, что «человек и животные одомашнивались вместе» (по Н.Я. Марру), но отношения людей с домашними животными с тех пор мало эволюционировали, поэтому и речевые формы современных обращений к животным могут послужить источником познания некоторых свойств и черт древнейшей речи. На мой взгляд, эта аргументация примененного метода исследования уязвима (одомашнивание животных в основном относится лишь к неолиту) и лучше было бы заменить ее другой: на обращения к животным перенесено кое-что из характерных черт былого обращения к палеоантропам или к низшим типам неоантропов. Но так или иначе, исследование оказалось плодотворным. Обращение к животным делится на два комплекса: 1) приманить (более древний) или 2) прогнать, а также заставить быстрее идти и т.п. (более поздний). Осложнение этих обращений происходило посредством дупликации и мультипликации, сложения двух разных основ, а дифференцирование также и посредством интонаций. Вот кое-что из выводов А.П. Поцелуевского. Древнейшим типом звуковой речи являлось «слово-монолит», недифференцированное ни в семантическом, ни в формальном отношении и неразложимое на отдельные элементы. Основным назначением таких слов-монолитов было сообщение говорящим своей потребности, воли или желания другому, поэтому можно предположить, что их первоначальная функция была аналогичной нынешней повелительной форме глагола. Последняя является, таким образом, «древнейшим фактом звуковой речи человека». «Употребление предками человека нерасчлененных слов-монолитов не было связано с необходимостью сообщения тех или иных умозаключений или суждений. Слово-монолит являлось выразителем не суждения, но воли или желания говорящего, и само высказывание слова-монолита диктовалось лишь конкретными потребностями текущего момента. Поэтому во внутреннем содержании слов-монолитов нельзя вскрыть никаких элементов логического суждения»4'. Как видим, автор своим собственным путем пришел к мнению о древнейшей стадии речи, весьма близкому к изложенному выше представлению о суггестии. Тем самым автор должен был представить как качественно иную, последующую стадию появление у слов номинативно-семантической функции (иначе, коммуникативно- информационной). Действительно, Поцелуевский так продолжает изложение своих выводов: «Номинально-номинативная функция слова-монолита явилась позднейшей надстройкой над его первоначальной вербально-императивной функцией. Слова-монолиты стали употребляться для обозначения отдельных элементов действительности... Из 
450 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» знаков воли они превратились в знаки представлений, в знаки предметов мысли... Появление у слова-монолита зачатков новой (интеллектуальной) функции (как знака представления или понятия) дало ему возможность стать орудием примитивной мысли... Слово-монолит, не теряя своей недифференцированности и нерасчлененности, впервые стало орудием мысли в качестве словесного выразителя предиката суждений восприятия... э". Все это так, и очень глубоко схвачено. Но тем более очевидным становится, что сам переход остался необъясненным. Выражение, что новая функция явилась «позднейшей надстройкой» над первоначальной функцией, лишь требует ответа на вопрос: откуда же взялась эта новая функция, столь радикально отличная от прежней? Как она могла присоединиться к прежней? Ниже излагается, видимо, единственная мыслимая разгадка. Слова еще не обозначали вещей, когда вещи были привлечены для обозначения слов, а именно для их дифференцирования. Нужно думать, что потребность в различении звуковых суггестивных комплексов ‒ обособлении таких, на которые ене надо» отвечать требуемым действием, от тех, на какие «все-таки надо» отвечать,— с некоторой поры более и более обгоняла наличные речевые средства. Яля умножения числа этих внутренне аморфных и диффузных звуковых комплексов надо было бы создавать все новые тормозные фонологические оппозиции или новые сочетания из уже наличных комплексов, а возможности к тому были крайне бедными. Неограниченные языковые средства возникнут только много позже — с появления синтаксиса (синтагматики, парадигматики). Однако гораздо раньше было использовано другое средство: если один и тот же звук («слово») сопровождается двумя явно различными движениями говорящего, т.е. двумя его отчетливо дифференцируемыми адресатом действиями, это уже два разных слова. Но подавляющая часть действий предметна, т.е. действия производятся с теми или иными предметами: действия нельзя смешать между собой именно благодаря тому, что отчетливо различны вещи, объекты манипулирования или оперирования. Так-то вот вещи и втерлись в слова! Это по-прежнему только общение, но еще не сообщение чего-либо. Обогатились только тормозящие или предписывающие какое-либо действие сигналы: из чисто звуковых они стали также и двигательно-видимыми. Говоря о «вещах» как дополнительных индикаторах, различающих между собой акустически подобные друг другу сигналы, мы имеем в виду «вещи» в самом широком смысле материальных фактов‒ и акты, и объекты. Торможение или предписание какого-либо действия теперь осуществляется не просто голосом, но одновременно и двигательным актом, например руки (вверх, вниз), а в какой-то значительной части случаев также показом того или иного объекта. Так при небольшом числе доступных голосовых сигналов теперь могло быть осуществлено значительно возросшее число фактически различимых суггестивных команд. Не служит ли тому иллюстрацией и подтверждением факт палеолингвистики: древнейшие корни оказываются полисемантическими — целыми семантическими пучками, т.е. одно «слово» было связано с несколькими разнородными «вещами»? Вернее было бы считать, что это как раз несколько разных «слов», ~з Там же, с. 50.  45l Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия Среди логиков и лингвистов давным-давно идет спор: обладают ли значениями современные имена собственные? Обзор см.: Резников Л.О. Гносеологические вопросы семиотики. Л., 1964, с, 63 ‒ 68. Но нас имена собственные интересуют только как обломок древнейшей стадии, хоть и приспособленный к современному языку. но при одинаковом звуковом компоненте. Слабым следом того состояния являются ныне омонимы. Однако тогда вещи были не денотатами, а значками. Читатель видел в главе 3, что понятие «знак» имеет два кардинальных признака: основные знаки 1) взаимозаменяемы по отношению к денотату, 2) не имеют с ним никакой причинной связи ни по сходству, ни по причастности. Но в настоящей главе, где сюжет 3-й главы перемещен в генетический план, надлежит спросить: какой из этих двух признаков первоначальнее? Ответ гласит: второй. Об этом косвенно свидетельствует, между прочим, семасиологическая природа имен собственных в современной речи: если они, как и все слова, удовлетворяют второму признаку, то заменимость другим знаком выражена у имен собственных слабее, а в пределе даже стремится к нулю (конечно, в современной речи это возможно, но либо очень примитивно, например, словами «это», «вот», либо, наоборот, очень обширным описанием). Иначе говоря, имена собственные в современной речевой деятельности являются памятниками, хоть и стершимися, той архаической поры, когда вообще слова еще не имели значения (как инварианта при взаимной замене, переводе)4'. Но какое-то взаимоотношение между звуковыми и вещными компонентами суггестивных сигналов должно было возникнуть вместе с появлением этих вещных компонентов. А именно последние служили «формантами» слов, размножавшимися быстрее, чем их звуковой компонент. И в этом условном смысле вещи стали обозначением звуков раньше, чем звуки обозначениями вещей, вернее, представлений и мыслей о вещах. Ведь мы тут по-прежнему имеем дело только с аппаратом побуждений, торможений, отказов и т.п., и наша гносеологическая позиция, а именно материализм, ничуть не изменится от того какое из материальных звеньев этого аппарата первичнее другого: ведь сознания еще нет, нет субъекта, противостоящего объекту. Но к числу свойств вещей, используемых людьми в первосигнальной жизни, теперь присоединена второсигнальная функция ‒ быть составной частью и наглядными разделителями речевых сигналов. Опять-таки, если покопаться в современном опыте, мы найдем в нем следы знаковой функции вещей. Ведь знаком и сейчас иногда может служить предмет ‒ не звук и не какое-либо искусственное создание людей для выполнения ими функции знака, а сам подлинный предмет: зуб, (служащий амулетом), клок волос, рог; дерево, пень, ручей, камень; звезда, луна, солнце; зверь, птица; сооружение, здание и т.д. Знаком чего же служит такой предмет? Раз по определению природа знака не имеет ничего общего с природой обозначаемого, значит, эти предметы либо вовсе не знаки, либо они знаки каких-либо не имеющих к ним иного отношения действий и взаимодействий между людьми. Поскольку все такие предметы ныне несут оттенок святости, волшебства, магии, а вместе с тем и невроза, мы легко допускаем, что фетиши, тотемы, предметы-табу действительно возникли как знаки, в частности тормозящие и растормаживающие, каких-либо сопряженных окриков, команд и т.п. Однако, что- 
462 Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» бы быть в полном смысле знаками этих звуков, предметы должны были бы обрести еще в данной функции и парную (или более широкую) взаимозаменимость или эквивалентность между собой. Открыв вход вещам во вторую сигнальную систему, мы должны рассмотреть две линии дальнейшего развития: ! ) что происходило с вещами в этой их новой функции по аналогии с тем, что происходило со звуками; 2) что происходило с отношением между звуками и вещами как компонентами сигнализации: их перемену местами. 1. В качестве суггестивных сигналов вещи должны были претерпеть нечто подобное переходу звуков с фонетического на фонологический уровень обрести сверх простой различимости еще и противопоставляемость. К числу самых ранних оппозиций, наверное, надо отнести противоположность предметов прикосновенных и недоступных прикосновению; как уже упоминалось, указательный жест есть жест неприкосновения: он, может быть, некогда даже сам «обозначался» объектами, действительно по своей натуре исключающими прикосновение (в том числе небо, солнце, огонь, глаз и пр.). Нечто подобное ситуации эхолалии должно было породить повторность, взаимное уподобление двух показываемых предметов-близнецов или способов (приемов) их предъявления (показывания). Далее, должна была явиться и деструкция одного из них расчленение, преобразование, так, чтобы он был и похож и не похож на своего двойника (в том числе посредством нанесения искусственной раскраски или посредством изготовления из чего-либо искусственного подобия). И, наконец, что-нибудь аналогичное молчанию: утаивание предмета от взгляда или отведение взгляда от предмета; недвижимость человека среди вещей‒ «не манипулирование», «не оперирование». Все это вольется в «труд». Кстати, в этом негативном поведении таится, несомненно, переход к принципиально новому нервному явлению: к возникновению внутренних образов вещей. В норме всякая реакция организма складывается под воздействием двух факторов: а) необходимости ее по внутреннему состоянию организма, б) наличия соответствующего раздражителя B среде; соотношение их интенсивности может быть очень различным, один из двух факторов может быть в данный момент слаб, но в сумме оба составляют единицу: иначе нет реакции". Однако замечено, что, если второй фактор равен нулю, нервная система животного все же может иногда подставить недостающую малую величину в форме иллюзии раздражителя. По данным этологии, голодные скворцы в изолированном помещении производили все действия охоты за мухами, хотя мух не было; то же достигается электрическим раздражением областей ствола мозга у кур: клев отсутствующего корма, движения ухаживания за отсутствующими самками или целостное протекание сложных поведенческих актов. В других случаях реакции «вхолостую» достигались введением гормонов««. Значит, в «5Д.А. Голицын добавляет третий фактор ‒ уровень навыка к соответствующему действию — н получает, что величина произведения всех трех сил определяет в данный момент «предпочтение~ животным того нлн другого рефлекса. См.: Голицын Я.А. О локальных принципах поведения животных // Доклады АН СССР М., 1968, т. 180. №1. См.: Кальтенхаузер Я., Крушинский Л.В. Этология // Природа. М., 1969, №8. 
Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия 453 этих ситуациях в формуле а+Ь=1 роль «b» выполняет галлюцинация. Мы не назовем ее «образом», тем более «представлением», но отметим эту материальную возможность, заложенную в нервной системе животного. У человека же закрытие каналов общения и лишение (депривация) сенсорных раздражений порождает галлюцинаторные образы. Вероятно, возникновение образов характерно для специфических пауз в рассматриваемом нами механизме раннего второсигнального общения. И это было уже воротами к представлениям (только воротами ‒ еще далеко не тем, что отличает, по Марксу, архитектора от пчелы!). 2. Пока вещь просто замешана вместе со звуком в один сигнальный комплекс, нельзя I QBopHTb о каком-либо «отношении» между ними. Они составляют «монолит». Отношение возникает лишь в том случае и с того момента, когда они окажутся в оппозиции «или ‒ или», а тем более, когда снова составят единство «и и», несмотря на оппозицию, вернее, посредством нее. Как же можно представить себе переход от слитности к противопоставлению? допустим, что как один и тот же звук-комплекс сочетали с манипулированием разными предметами и с помощью этих вещных формантов получали разные слова, так и тот или иной предмет стали сочетать с разными звуками-комплексами. Это могло быть, очевидно, средством «смешивать» слова и тем лишать их определенного действия на нервную систему и поведение. Из возникающей при этом «путаницы» и «непонятности», может быть, выходом и явилось противопоставление сигналов по их модальности: либо звуковой, либо предметный. Однако ‒ вот порог чуда! разойдясь, став несовместимыми, они функционально могли по-прежнему подменять друг друга в одной и той же суггестивной ситуации. А отсюда — их созревшее отношение: заменяя друг друга в межиндивидуальных воздействиях людей, звуковой сигнал и предметный сигнал, абсолютно не смешиваемые друг с другом (когда один возбужден, другой заторможен и обратно), в то же время тождественны по своему действию. Это значит, что если кто-то использует их порознь, то другой может воспринимать, а затем и использовать их снова как одно целое как сдвоенный сигнал суггестии. Мало того, именно так свойство «и ‒ и» становится высочайшей спецификой суггестии в ее окончательном, готовом виде. То, что невозможно для отдельного организма — одновременная реакция на два противоположных, исключающих друг друга стимула, — возможно в отношениях между двумя организмами, ибо второй организм реагирует не прямо на эти стимулы, а посредством реакций первого, выражающих и несовместимость стимулов и одинаковость их действия. Яля него-то, второго индивида, это реагирование первого — внешняя картина, а не собственное внутреннее состояние. Он-то может совместить отдифференцированные в мозгу первого индивида звук и предметное действие, слово и вещь и адресовать такой сдвоенный сигнал обратно первому (или кому-либо). И тот испытает потрясение. Конечно, все это лишь рабочая схема, но, кажется, она близка к реальности. Во всяком случае дальше мы уже будем оперировать только с выведенным сейчас совершенно новым явлением и понятием, которое окрестим «дипластией», и с его развитием. Полустершимся следом для демонстрации природы дипластии могли бы послужить метафоры, еще более ‒ речевые обороты заклинаний. Яипластия — это неврологический, или психический, присущий только человеку феномен отождест- 
454 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» вления двух элементов, которые одновременно абсолютно исключают друг друга. На языке физиологии высшей нервной деятельности это затянутая, стабилизированная ситуация «сшибки» двух противоположных нервных процессов, т.е. возбуждения и торможения. При «сшибке» у животных они, после нервного срыва, обязательно снова разводятся, а здесь остаются как бы внутри скобок суггестивного акта. Оба элемента тождественны в том отношении, что тождественно их совместное суггестивное действие, а их противоположность друг другу способствует их суггестивному действию. Яипластия ‒ единственная адекватная форма суггестивного раздражителя центральной нервной системы: как выше подчеркивалось, незачем внушать человеку то действие или представление, которое порождают его собственные ощущения и импульсы, но, мало того, чтобы временно парализовать последние, внушающий фактор должен лежать вне норм и механизмов первой сигнальной системы. Этот фактор в лице дипластии биологически «бессмыслен», «невозможен» и вызывает реакцию на таком же самом уровне — как бы невротическом, но не мимолетном, а постоянном для сферы общения. То, что у животных — катастрофа, здесь, в антропогенезе, используется как фундамент новой системы. Следовательно, то, что у животных физиологи традиционно, хотя и навряд ли верно, рассматривают как патологию высшей нервной деятельности", в генезисе второй сигнальной системы преобразуется в устойчивую норму. Правда, нет никаких логических или физиологических препятствий для представления о затяжном характере ультрапарадоксальной «фазы». Разве какие-либо эксперименты над животными доказали, что она может длиться не более какого-то количества минут или часов? Напротив, экспериментальные неврозы у животных оказались в ряде случаев довольно стойкими, трудно устранимыми. Но то, что сложилось в речевой деятельности человека, не идет ни в какое сравнение. Ультрапарадоксальная «фаза» для человека в отношении высшей нервной деятельности на уровне второй сигнальной системы стала пожизненной, может быть, лишь несколько отступая в пожилом возрасте (что воспринимается как умудренность). Но это справедливо не только для жизни индивида, а и для совокупной всемирной истории человеческого рода. Однако, с другой стороны, в поступательном ходе всемирной истории происходили одни за другими качественные сдвиги в отношениях между словами и вещами. Контрсуггестия побеждала суггестию, вещи побеждали слова. Это принадлежит к очень глубоким чертам истории как цельного процесса. Сдвиги начались вместе с ранними стадиями развития труда и производства, но они становятся особенно отчетливыми с утратой трудом и материальной жизнью своей традиционности и квазинеподвижпости~. 4' См.: Долин А.О. Патология высшей нервной деятельности. М., 1962. «з Ср.: Foucault М. Les mots et les choses. Paris, 1966 (Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб, 1994); Braudel F. Civilisation materielle et capitalisme (ХЧ ‒ ХЧШ siecle). Чо1. 1. Rennes, 1967 (есть русский перевод с переработанного издания, опубликованного в 1979 г.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV ‒ ХЧШ вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 1986).  455 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и диаластия '» См.: Бунак В.В. Речь и интеллект, стадии их развития в антропогенезе // Ископаемые гоминиды и происхождение человека. Труды Института этнографии. Новая серия. Т. 92. М., ! 966. Но мы рассматриваем лишь начало человеческой истории. Поэтому надлежит сказать только о самых древних (однако капитальнейших) сдвигах. К их числу относится появление синтагм (синтагмов)". Синтагмы ‒ это два сдвоенных элемента одной и той же модальности: пара взаимосвязанных звуковых сигналов или предметных сигналов. На каждую такую пару переходит свойство дипластии, т.е. оба элемента одновременно и тождественны друг другу в смысле возможности их взаимной замены по их сходству или сродству, и отчетливо различимы. Отношение элементов внутри синтагмы, по-видимому, в конечном счете опирается на отношение возбуждения и торможения на их взаимную связанность отрицательной индукцией. В модальности звукового (и письменного) языка синтагма с тех пор во всей истории останется фундаментальным и элементарным лингвистическим фактом. Проявятся разные тенденции: слияние малоразличимых слов в слова-дупли; слова-рифмы; скрещение несхожих слов; противостояние друг другу двух несхожих слов и простом предложении; уничтожение слова посредством присоединения к нему «не». В этих процедурах они и будут выковываться в собственно слова. В плане же предметной и операционной модальности синтагма — это создание и подыскивание подобий предметов (в том числе прикосновенных подобий неприкосновенных предметов и наоборот); составление одного предмета из двух различных; уподобление отчлененной части целому предмету; наконец, уничтожение предмета посредством сжигания (а также закапывания). Появление синтагм знаменовало новый этап в развитии отношений между звуками и предметами во второй сигнальной системе: они способны теперь к некоторой динамической независимости друг от друга, могут образовывать отдельные дипластии. Однако им не оторваться вполне друг от друга: они тотчас взаимно связываются в трипластии и тетрапластии, о чем речь будет в заключительном разделе этой главы. Пока же отметим следующий важный сдвиг в истории взаимоотношений слов и вещей: они далее образуют уже целые параллельные цепочки или строчки. В речевой деятельности над синтагмой надстраивается такая цепная, или линейная, речь, т.е. сложное предложение, фраза, неограниченный в принципе текст; это обязательно высказывание о чем-то план выражения коррелирован с планом содержания. Допустим, это эпос или миф; даже туманное словесное заклинание или пророчество имеет какую-то перекличку со смыслом. Со своей стороны содержание представляет собою здесь цепь событий, лиц, вещей; этот линейный ряд может быть развернут либо во времени (эпос, миф, культовая церемония), либо в пространстве (наскальные изображения охотничьих эпопей, пиктограмма, столб с серией личин, аллея предков). Линейность этих сложных знаковых комбинаций имеет среди прочего ту важную нейрофизиологическую специфику, что каждое звено цепи служит одновременно и тормозящим фактором по отношению к предыдущему знаку и возбуждающим фактором по отношению к последующему знаку. Следовательно, в линейной, цепной системе знаков всякий знак является единством торможения и возбуждения ‒ тождеством противоположностей. 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Кратко охарактеризованные выше сдвиги принадлежат к довольно раннему времени развития второй сигнальной системы и вместе с тем рече-мыслительной и рече- культурной деятельности людей. Это цепь шлюзов, по которым проходило «вторжение вещей» в первоначально совершенно специфическую область интериндивидуальных сигнальных воздействий на поведение или, вернее, по которым происходил «захват вещей» этой особой сферой. Но степень «захвата», до какой мы пока дошли, еще недостаточна, чтобы говорить о распространении на нее функции отражения из первой сигнальной системы. Исследователи «коллективных представлений» в первобытной психике, от Дюркгейма до Леви-Брюля (и даже до Анри Валлона), тщетно отбивались от назойливых доморощенных «опровержений». как, мол, мог бы дикарь выдалбливать из дерева лодку или убить дичь, если его мышление было насквозь антилогично, т.е. противоречило природе вещей? Леви-Брюль возражал посредством образа: да вот так же, как хороший игрок на бильярде нередко ударяет шар совершенно помимо мыслительных операций, а попадание превосходное. Если обобщить этот образ, он будет отсылкой к природе автоматизированных действий. А автоматизированное действие ‒ это переданное в первую сигнальную систему. Все дело в том-то и заключается, что на ранних ступенях истории большая часть материальной жизни людей оставалась в детерминации первой сигнальной системы (или легко редуцировалась к ней) и лишь некоторый ее сегмент детерминировался суггестией. Правда, последний неумолимо должен был расширяться по мере созревания психофизиологического механизма суггестии. Однако и эта экспансия вовсе не означала сама по себе победу побежденного над победителем: не только на первобытной ступени эволюции психики, но даже и на последующей, мифологической, еще не слова выполняли заказы вещей, а вещи выполняли заказы слов, если только не оставались свободными от слов, т.е. в ведении первой сигнальной системы. Как ранняя первобытная («прелогическая») психика, так и мифологическое мышление привлекали к себе на протяжении ХХ в. огромное внимание науки и философии. Изучение мифологического мышления в последнее время даже выдвинулось на первое место и, пожалуй, поглотило или оттеснило специальные проблемы более ранней первобытной психики". Основной итог этого штурма мифологической проблемы можно было бы отжать в две формулы: 1} для мифологического мышления «возможно соединить что угодно с чем угодно»; по определению, принадлежащему Леви-Строссу, «в мифе все может случиться; кажется, что развитие событий в нем не подчинено никаким правилам логики. Любой субъект может иметь какой угодно предикат; возможна, мыслима любая связь»"; 2} мифологическое мышление подчинено глубоким и сложным структурным закономерностям, в том числе закону бинарной оппозиции. Казалось бы, эти формулы противоречат друг другу («все возможно» ‒ «возможно только строго определенное»), но ведь первая формула имеет смысл семантический, т.е. она говорит, что не смыслы слов определяют их сочета- ~«1.1енный обзор направлений и теорий cM.: Мелетинский Е.М. Мифологические теории ХХ века на Западе // Вопросы философии. М., 1971, ¹7; он же. Клод Леви-Стросс и структурная типология мифа // Вопросы философии. М., 1970, ¹7. "Леви-Сиросс К. Структура мифов // Вопросы философии. М., 1970, №7, с. 153.  457 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия " См. Абаев В.И. Отражение работы сознания в лексико-семантической системе языка //Ленинизм и теоретические проблемы, языкознания. М., 1970. ния, а смысловая номинативная сторона слов еще настолько второстепенна рядом с их основной функцией, что смыслы еще покорно следуют за сочетаниями слов. Они сплетаются в невероятные симультанные или сукцессивные комбинации предметов, явлений или событий, обычно мнимые, т.е. лишь рассказываемые и воображаемые комбинации, но иногда реализуемые и в материальных образах. Вторая же формула говорит в сущности о законах структуры речевой деятельности того времени, уже не просто ассоциирующей и противопоставляющей звуки, жесты, но настолько втянувшей в себя семантический компонент, что он мог быть использован как средство образования особенно сложных речевых структур. Последние, однако, были еще обращены к выполнению не отражательной, а суггестивной задачи. Разумеется, природа вещей ~сопротивлялась~ произвольному обращению с нею: чем более фантастические композиции пытались изобразить в материале, тем больше было неудач, но больше становилось и редких удавшихся ~чудес». Последние закреплялись повторением и автоматизировались. Однако тут уже мало-помалу внедрялась и отражательная функция: для реализации «чуда», идеального замысла, необходимо было учитывать свойства материала. Мегалитические сооружения ‒ дольмены и кромлехи — были включены, конечно, в суггестивную работу слов, но какое же почти непостижимо сложное обращение с камнями-гигантами должны были освоить их строители! Итак, вещи втягивались в функционирование второй сигнальной системы сначала в качестве вспомогательных средств межиндивидуального суггестивного аппарата общения, и это продолжалось очень долго ‒ во всю эпоху «первобытных бессмыслиц» и в значительной степени на протяжении эпохи мифологии. Но все же втягивание вещей в мир слов готовило великий переворот во взаимоотношении тех и других. Среди разных теорий происхождения речи наше внимание не может не привлечь концепция, недавно выдвинутая советским лингвистом-филологом В.И. Абаевым". Суть ее состоит как раз в том, что «отношение людей к внешнему миру существует только через их отношение друг к другу», следовательно, в истории возникновения речи выражать это отношение людей друг к другу было первичной функцией, а выражать их отношение к внешнему миру было уже вторичной, надстроившейся функцией. В.И. Абаев решительный противник эволюционно-биологических подступов к происхождению речи. Коммуникативные системы животных ‒ «закрытые» (неспособные к неограниченному обогащению) и одинаковые для всего вида, человеческие «открытые» и расчлененные внутри вида на противостоящие друг другу системы. «Представим себе такой эксперимент, — пишет Абаев. — Мы поселяем два стада обезьян одного вида в условиях, максимально приближенных к естественным, но на ограниченной территории, вынуждающей их к постоянному контакту друг с другом. Если бы в результате этого контакта в этих двух стадах выработались 
458 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» две разные, нарочито противопоставленные друг другу системы сигналов, мы могли бы сказать, что на наших глазах совершилось, величайшее таинство ‒ скачок из животного состояния в человеческое. Ибо важнейшим моментом очеловечения и рождения человеческой речи было не что иное, как переход от биологически-детерминированных сигналов к социально-детерминированным символам. Нужно ли говорить, что наш воображаемый эксперимент обречен на неудачу: обезьяньи аффективные выкрики уже не превратятся в человеческие слова. Видимо, это чудо могло совершиться только один раз в истории нашей планеты и, может быть, единственный раз в истории Вселенной»". По идее Абаева, до верхнего палеолита не было еще достаточной плотности популяции, чтобы возникли постоянное взаимное «трение» человеческих групп и межгрупповая оппозиция, а тем самым начальные явления речи и сознания. С верхнего палеолита это условие налицо. «Одна человеческая орда ничем биологически не отличалась от другой. Новые, социальные оппозиции, пришедшие на смену биологическим, могли найти выражение и объективироваться только в символах. Такими символами и стали первые социально-обработанные звуковые комплексы, первые слова. Они обозначали примерно то, что мы выражаем теперь местоимениями "мы", "наше", в противоположность "не-мы", "не-наше"... В этих и рвых социально-символических наречениях познавательный момент был нераздельно слит с оценочно-эмоциональным: "наше" означало "хорошее", "не-наше" дурное. Все двоилось в сознании первых человеческих коллективов, все делилось на "наше" и "не-наше"...». «Быть может, историю человечества надо начинать не с появления первого каменного орудия или первого глиняного горшка, а с того времени, когда сношения между человеческими группами, или, пользуясь выражением Герцена, их трение друг об друга, стало регулярным явлением и наложило определенный отпечаток на жизнь первобытного общества, на психику и поведение первобытных людей... Слово как символ коллектива теряет всякий смысл, если оно не противопоставляется другому символу другого коллектива. В одной, отдельно взятой, изолированной человеческой общине речь не могла зародиться, какого бы прогресса она ни достигла в других отношениях. Слово могло родиться только в контакте двух человеческих групп, как огонь высекается столкновением двух кремней». Начальная человеческая речь это «набор социоразличительных средств, т.е. знаков, служивших для различения одного коллектива от другого»'4. Итак, первоначально «из общего набора сигнальных звуков выделялись комплексы особого назначения, особой функции: они выражали принадлежность к данному коллективу». «Потребность все время отталкиваться от других коллективов, противопоставлять себя им, порождала множество дифференцированных звуковых комплексов социально-символического характера и создавала великолепные условия для тренировки звукопроизносительных органов и для постоянной дифференциации, пополнения и обогащения лексики». «Работа сознания начиналась с осозна- 'з Абаев В.И. Отражение работы сознания... С. 237 ‒ 238, 239. ~ Там же, с. 239, 242 ‒ 243, 244.  459 Глава 1О. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия " Там же, с. 236, 241. ния своего коллектива в его противопоставлении другим коллективам и в дальнейшем отражала все модификации и перипетии этих отношений. Противопоставление "мы" и "не-мы", будучи первой социальной классификацией, было и первой лексико-семантической оппозицией»". Превосходные мысли! Для понимания их генезиса полезно напомнить, что, и по мнению Н.Я. Марра, первыми словами были имена племенных групп. Такое имя есть одновременно и негативное обозначение всего, что «снаружи», т.е. обращено вовне, и самоназвание группы и ее членов, т.е. обращено внутрь. Проанализировав приведенные цитаты, читатель удостоверится, что позиция Абаева и сходится, и не сходится с моей. А именно, расхождение наших взглядов начинается с того, что у Абаева палеолитические группы, прежде совершенно изолированные и рассеянные, с верхнего палеолита начинают «тереться» друг о друга, я же утверждаю, что, напротив, тут начиняется разделение аморфного тасующегося единства вида на противопоставляющиеся группы («они и мы»). Исходную психическую природу этой оппозиции я вижу не в самосознании коллектива, а в возникновении первого вала на пути интердикции и суггестии, т.е. вала, только зачинающего складывание чего-то, находящегося «внутри» него. Далее валы такого рода перекрещиваются, накладываются один на другой, и поэтому «модификации и перипетии» выражаются не только в дифференциации лексики, но в появлении синтагмической и линейной речи, а вместе с тем во все большем вовлечении двигательно-предметного, вещного и событийного материала в социальную функцию второй сигнальной системы. Позже приходит час, лежащий за пределами этой книги, когда вторжение вещей завершается их победой: они перестают быть знаками слов, слова становятся их знаками. Применительно к схеме, принятой Абаевым, можно сказать, что, по мере того как древние слова все менее и менее обращены наружу в качестве «социоразделительных средств», а ориентированы на внутреннюю жизнь становящегося коллектива (группы, общины, племени), в обратной пропорции все более и более эмансипируются вещи. Из слуг они становятся господами: вторая сигнальная система сигнализирует им и о них. Начинается история познания. Резюмируем еще раз суть изложенного в предшествующих разделах настоящей главы. Сначала сигналы второй сигнальной системы были всего-навсего антагонистами первой сигнальной системы в том смысле, что служили инверсией тормозной доминанты: они были только неким «наоборот» нормальной реакции и ничем больше. После «вторжения вещей» они обретают смысл, т.е. семантическую или номинативную функцию, теперь они противоположны, или антагонистичны первой сигнальной системе тем, что сигнализируют нечто отсутствующее в первой сигнальной системе. Это могут быть такие комбинации смыслов, которые либо вообще невозможны и нереализуемы в мире вещеи; либо требуют преобразования вещей для приведения последних в соответствие с собой; либо, допустим, и несут вполне реальную, т.е. отвечающую вещам, первосигнальную информацию, однако прина- 
46О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы иалеоисихологии)» длежащую-то вовсе не данному организму, а другому. Но и на этой ступени, т.е. после «вторжения вещей», суть все-таки еще остается в том, что эти сигналы не соответствуют первосигнальным стимулам и реакциям и, следовательно, подавляют их в данном организме, в чем и состоит природа суггестии. Следовательно, мы еще не вышли за рамки последней. IV. Генезис образов, значений и понятий Начнем этот последний раздел снова с отмежевания от позиции, кажущейся весьма материалистичной, от выведения «начала человека» из его индивидуаль- НоН «деятельности» во внешней среде; альтернативой этой позиции является тезис о первичности общения в акте антропогенеза, которое первоначально служит не «прибавкой» к животной жизнедеятельности в среде, а, напротив, «убавкой», т.е. торможением ее; лишь затем происходит взаимопроникновение факторов общения и природной среды в сознании и сознательном труде людей. В качестве примера первой позиции и для демонстрации ее логической безнадежности можно было бы привлечь доклад уже не раз упомянутого выше француза А. Леруа-Гурана, прочитанный в 1951 r. на сессии центра научных синтезов, посвященной исследованию доисторической психики. Идея доклада выражена в его заглавии: «Человек мастеровой ‒ человек разумный» (Ното faber — Ното sapiens). Исследование каменных изделий нижнепалеолитического предка, говорит ЛеруаГуран, доказывает, во-первых, что он уже относился к материалу как ремесленник в любые времена: учитывал свойства материала, но и подчинял его своему предвидению. Во-вторых, в палеолите налицо техническая рациональная эволюция. На 1 кг необработанного кремня аббевилец (шеллец) получал в среднем 20 см острия, ашелец до 40 см (два бифаса), мустьеро-леваллуазец — до 2 м (10 отщепов), а открытие нуклеусов с параллельными сторонами позволило достигнуть получения 5 м острия (25 пластин). Тем самым уменьшалась зависимость от месторождений кремня, возрастала возможность расселения". Как видим, речь идет об общении индивида с природной материей, с камнем, общение же между людьми сведено к преемственности поколений. Приходится только повторить возражения, которые уже были выдвинуты выше. Во-первых, тезис об «искании формы» как свидетельстве «человечности» пришлось бы с равным основанием применить к птичьим гнездам: они тоже подчинены заданной форме, отнюдь не предопределенной строительным материалом, но птица и учитывает свойства последнего, и можно было бы утверждать, рассуждая вслед за Леруа-Гураном, что особенности каждого использованного прутика «требуют новых размышлений», чтобы подчинить их в конце концов нужной форме гнезда. А ведь на том же основании С.А. Семенов, анализируя палеолитические камни, умозаключает: «Каждый удар был своего рода творческим актом»". Нет, из взаимодействия «организма и '» Leroi-Gourhan А. Ното faber ‒ Ното sapiens // recherche de le mentalit6 pr6historique // Pevue de synthese. Paris, 1952, vol. LXXI. "Семенов С.А. Производство н функции каменных орудий // Каменный век на территории СССР. М., 1970, с. 8.  461 Глава 10. Генезис речи-мишления: суггестия и дипластия материальной среды» нельзя извлечь прямого свидетельства ни размышлений, ни творчества ничего, кроме «организма и материальной среды». Во-вторых, мысль о6 экономии материала, о стремлении ослабить зависимость человека от мест залегания сырья" отпадает, если мы разделим замечаемый археологами технический прогресс на число сменившихся поколений: речь идет о тысячах и десятках тысяч поколений. Поэтому данный прогресс правильнее назвать не техническим, а экологическим и этологическим, не прогрессом, а адаптацией. Пресловутый афоризм Б. Франклина о человеке как изготовляющем орудия животном имел даже не технический, а духовно-психологический смысл: изготовление орудий есть внешнее проявление особого внутреннего свойства человека. Эта мысль об орудиях как материальном симптоме духовного дара была развита в известной идеалистической концепции Людвига Нуаре" в интуитивистской философии Бергсона, учившего, что первоначально духу человека присуще одно отличие: он ‒ homo faber; в сочинениях археологов, приверженных к спиритуализму аббата Брейля: «человек делатель орудий»", даже отдаленнейший предшественник Ното sapiens, делая орудия, «предвещал человеческий разум возникновением изобретательской интуиции, постепенно двигаясь к сознанию»"; отличие человека от животных выразилось в его технической активности, «в изобретениях, вышедших из его ума»". Единоличник... Один на один с вещью. Чудо затаено внутри него и исходит из него на вещь в виде изобретения, искусственного преобразования ее по воле и замыслу создания вещи. Отсюда более откровенный тезис: «человек — творец». Именно эта черта, которую мы прочитываем в его орудиях, тождественна у него с богом его собственным творцом'4. Но вот и пример индивидуалистического суждения о «первобытном мастеровом» (homo faber) из советской литературы: «Научаясь все лучше обрабатывать кремень, человек оттачивал и острие своей собственной мысли», так как научался, прежде чем расчленять или соединять предметы, проделывать эти операции в своем сознании. Правда, автор делает оговорку, что «мышление человека является не только процессом отражения действительности, но и коммуникативным, общественным процессом, а именно последний состоит в том, что мышление обращено к обществу, которому человек сообщает результаты своей мыслительной деятельности»". Но " Ср.: Там >ке, с. 14. '9 См.: Нуаре Л. Орудие труда и его значение в истории развития человечества. Харьков, 1925. 6" Цнт. по: Pieron H. De 1'animal а 1 homme; les origines 4и psychisme // Recherche 4е le теп1айе рг6ЬЫогн1ие // Revue 4е Synthesc. Paris, 1952, vol. LXXI, р. 46 ‒ 56. 6' Oakley К.P. Man the Toolmaker. London, 1951. ©2 Breuil Н., Lautier R. Les Homines de la pierre ancienne. Paris, 1951, р. 156. бз Alimen H. Atlas de Prehistoire. Vol. I. Paris. 1950, р. 174- 175. Kraft G. Der Urmensch als Schopfer. Berlin, 1942; Eicksledt Е. van. Der derzeitige Stand der Urmenschenforschung //Archivder Julius Klaus-stiftung furVererbungsforschung, Sozialanthropologie und Passenhygiene. Ziirich, 1949. "Cnupxux Л.Г. Формирование абстрактного мышления на ранних ступенях развития человека // Вопросы философии. М., 1954, %5, с. 66 ‒ 71. 
462 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» выходит, что мыслительная деятельность все-таки в основе не общественна, возможна вне общества, обществу же лишь сообщается ее готовый продукт. Итак, всетаки одиночка: один на один с вещью. Я последний раз упомянул об этой традиции. Читатель видел, что совсем другой путь ‒ не упрощающий, а во много раз усложняющий кажущееся очевидным — ведет к действительному исследованию происхождения человеческого ума. Источник этого течения, пожалуй, в мысли Фейербаха, потребовавшего заменить философскую категорию «я» (единичный субъект в противопоставлении объекту) категорией «я и ты». У Маркса это «Петр и Павел» и уже вполне развернутая категория «отношений» как отличительной специфики людей. С этим мы и связываем в начале истории максимум «отлета» ума от действительной жизни. В.И. Ленин схватил эту тенденцию к «отлету» и в рече-мыслительных операциях современного человекае«, но здесь она преодолевается все более мощным противодействием, какого не было тогда. Физиолог И.П. Павлов в свою очередь утверждал, что в способности образования понятий при помощи слов заключена возможность отлета от действительности, неверного отражения ее, образования таких связей, какие не существуют в действительности. «Многочисленные раздражения словом, ‒ писал, между прочим, И.П. Павлов, с одной стороны, удалили нас от действительности, и поэтому мы постоянно должны помнить это, чтобы не исказить наши отношения к действительности»". «Удалили!» Яа, такова первоначальная, первобытнейшая функция «раздражения словом». Как мы уже видели, это была депривация: лишение организма нормальных раздражений из внешней среды или биологически нормальных реакций на них. В двигательном, проекционном поле коры головного мозга человека («человечек Пенфильда») преимущественно представлены не те органы, которые осуществляли трудовые механические действия, направленные на объекты природы, а органы мимики, вокализации, жеста (в частности, огромное место большого пальца связано отнюдь не с захватывающими движениями, в которых его роль мала, а с его отведением при движениях тыкающих и указующих). Это органы второсигнального общения людей, в генезе ‒ как раз органы депривации. Началась депривация, видимо, с интердиктивного пресечения хватательных реакций и тем самым материальных контактов с подобными себе и с вещами. Отсюда ‒ целый веер первобытных табу: запреты прикосновений, запреты восприятии, в том числе глядения на что-либо. Депривация имела тенденцию к полноте, как бы погружая индивида в пещеру, но неизбежно образовывались исключения: во времени, в круге особей и предметов, в территории. Отбор и характер этих исключений— уже начатки «культуры». К их числу относится и оформление групповой собственности, которая для нечленов данной группы выступает как сумма запретов брать, уносить, потреблять, даже видеть (например, заглядывать в жилище), но снятых См.: См.: Ленин В.И. Конспект книги Аристотеля «Метафизика» // Философские тетради // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. М., 1977, т. 29, с. 330. 67 Павлов И.П. Условный рефлекс // Павлов И.П. Там же. Т. Ш, кн. 2. М. ‒ Л., 195!, с. 336. 
Глава ) О. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия для членов данной группы". Сейчас я об этом упоминаю только как о негативных показаниях в пользу первичности широчайшей депривации. Такими же негативными показаниями могут, послужить и другие древнейшие явления обхода и возмещения запретов брать, трогать или видеть. К ним принадлежит, как выше было описано, указательный жест, кстати, являющийся ведь и жестом изгнания. Весьма выразительным является факт использования метания, а именно раннего появления дротиков, стрел, возможно, метательных шаров типа боласа, ибо дистантное действие ‒ это прикосновение к неприкосновенному, неконтактный контакт. Но наиболее обширный арсенал знаний такого рода дает материал так называемого палеолитического (верхнепалеолитического) искусства. Эти древнейшие изображения могут быть рассмотрены в аспекте обхода или возмещения запрета прикасаться. Присмотревшись к изображаемым объектам, мы убедимся, что все они подходят под один общий смысл: «То, чего в натуре нельзя (или то, что невозможно) трогать». Это женские статуэтки, изображающие неприкосновенную мать, причем лицо и концы рук и ног не занимали авторов, смазаны; красная и желтая охра, изображающая огонь, к которому невозможно прикосновение, а также изображающая кровь, т.е. жизнь человека; зубы хищников, преимущественно клыки, изображающие пасть животного, прикосновение к которой невозможно; морские раковины, находимые на огромных расстояниях от морского побережья и изображающие недоступное для данной популяции море; тот же смысл изображения недоступного, вероятно, имеют и рисунки хижин, как и пасущихся или отдыхающих диких крупных животных. Все это как бы разнообразные транскрипции одной и той же категории «нельзя», «невозможно», однако преобразованной в «а все-таки трогаем». Кстати, и игрушки наших детей ‒ это преимущественно изображения того, что им в натуре запрещено трогать, к чему они не имеют свободного доступа в окружающей их жизни взрослых. Кажется, что игрушки просто «изображают» разные предметы, на самом деле они и выражают категорию запрета, которым отгорожена жизнь детей от мира взрослых. Само создание палеолитических изображений было троганьем образов, или образами, порожденными троганьем. По мнению Картальяка, Брейля, Алькаде дель Рио и других исследователей пещерных рисунков, наиболее древними, восходящими, видимо, к самому началу ориньяка, являются те, которые сделаны пальцем по мягкой глине на стенах, потолке, полу некоторых пещер. Наиболее примитивные, может быть наиболее ранние, представляют собою различные линии ‒ следы простого проведения пальцем по глине. Невозможно доказать, что эти действия сопровождались какими-либо воображаемыми образами. Но другая группа очень ранних рисунков представляет собой примитивно выполненные контурные изображения животных, на теле которых к тому же иногда запечатлены широкие продольные или «» Ср.: Зеленин Д.К. Имущественные запреты как пережитки первобытного коммунизма. Л., 1934. Новейшее издание: Зеленин Я.К. Имущественные запреты KBK пережитки первобытного коммунизма // Зеленин Д.К. Избранные труды [в трех томах. Т. 3]. Статьи по духовной культуре 1917‒ 1934. М., ) 999. 
464 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» поперечные полосы, несомненно, проведенные трогающими рисунок пальцами®'. 3a первичность троганья, т.е. «раскрепощения» в темноте пещеры от запрета трогать посредством искусственного исключения из правила, говорит, может быть, чрезвычайная древность специальных отпечатков рук на стенах пещер; нередко они лежат под древнейшими изображениями животных. Для получения отпечатков кисть руки либо обмазывалась краской и прикладывалась, либо прикладывалась и обводилась краской. Среди этих отпечатков рук известны целые серии, сделанные руками с отрубленными (менее вероятно, что с подогнутыми) концевыми фалангами пальцев". Отрубание же у некоторых индивидов концевых фаланг, очевидно, связано все с тем же запрещением прикосновений: это грубое подкрепление физическим шоком пошатнувшегося запрета. Не исключено, что именно такие руки и начали первыми эту цепь действий: троганье где-нибудь во тьме пещеры, ‒ цепь, ведущую в конце концов к миру верхнепалеолитических изображений. Иными словами, если у начала этой цепи прорыв непомерного и непосильного торможения всяких, не только хватательных, но и тактильных, рефлексов, прорыв, состоящий сперва в потаенном троганьи чего-либо, спрятавшись в пещеру, а затем в запечатлении самих трогающих пальцев, то в конце запечатление и тех галлюцинаторных зрительных образов, которые порождала депривация и которые, может быть, еще обострялись при трогании, т.е. при нарушении двигательной депривации. Следующий шаг: этот запечатленный образ, этого «двойника» натурального явления могли трогать уже и другие — прикасаться к нему, тыкать, накладывать на него пятерню. Добавочным толчком (поводом) к возникновению образа могло послужить минимальное сходство с животным или человеком у излома, изгиба, выпуклости, освещенности камня. Оставалось закрепить иллюзию подправкой материала. По А.Д. Столяру", стенным рисункам предшествовало изготовление чучела или макета. В таком случае побуждением к созданию «двойника» служили, надо думать, шкура, рога или какие-либо другие несъедобные части трупа животного, которые опять-таки и ощупывали, и «подправляли» до целого образа с помощью глиняного манекена и других средств. Так мы вплотную подошли к психологической проблеме образов. Некоторые авторы, в том числе Н.Я. Марр, предлагали трактовать палеолитические изображения как зачаток не искусства, а письма (пиктографии)". Но это было 6~ См.: Гущин А.С. Происхождение искусства. М., 1937, стр. 36 ‒ 37. 7О Luquet G.H. L'art et la religion des hommes fossiles. Paris, 1926, р. 223 ‒ 226. Факт прижизненных ампутаций концевых фаланг пальцев в палеолите подтвержден находкой женского скелета в гроте Мурзак-коба; см.: Бибиков С.H. Грот Мурзак-коба — новая позднепалеолитическая стоянка в Крыму // Советская археология. М., 1940, №5; Жиров Е.Б. Костяки нз грота Мурзак-коба // Советская археология. М., 1940, №Ь. 7' Столяр Л.Д. О родословном древе палеолнтнческого изобразительного творчества // Тезисы докладов научной сессии, посвященной итогам работы Государственного Эрмитажа за 1962 г. Л., 1963. 72 Joleaud L., Alimen H. Les temps prehistoriques. Paris, 1945, р. 215; Goury G. Origine et evolution de ГHomme // Precis d'Arch6ologie prehistorique. Т. 1. Paris.!948, р. 377 ff.  465 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия 7З Обратный тезис см.: Scheltema F.À. van. Die geistige Wiederholung. Leipzig, 1937. бы «письмо», предшествующее «устной речи». реалистические изображения сходят на нет с развитием речемыслительной деятельности ископаемых людей в конце палеолита, в мезолите и неолите. Лучше не пользоваться историко-культурными категориями, принадлежащими позднейшим временам. Пока мы видим перед собой всего лишь факт создания подобий ‒ внешнего удвоения явлений, что ставит вопрос: прямо ли это удвоение видимых объектов или же это удвоение посредников — внутренних образов? Ответ, по-видимому, гласит, что внутреннее удвоение, образ, развивается в антропогенезе лишь после появления внешнего удвоения" — подражания, копирования, хотя бы самого эмбрионального. Поясню таким примером: «неотвязчивая мелодия» преследует нас не просто как звуковой (сенсорный) след, но как наши усилия ее воспроизвести беззвучным напеванием, отстукиванием ритма, проигрыванием на инструменте, голосом. Вероятно, еще до того, еще только слушая эту мелодию, мы ее почему-то связывали с неуловимостью, ускользанием — словом, с некоторой недоступностью. Чаще образ бывает не слуховым, а зрительным. Образ не образ, если нет всматривания в него, вслушивания словом, рецепторной или двигательной нацеленности на него. Образ обычно неволен, непроизволен, нередко навязчив, но все же он есть активное нащупывание двойника (копии) оригинала. Следовательно, у животных нет образов в полном смысле. Но у них уже есть галлюцинатороподобные состояния предпосылка галлюцинаций, которые сами являются предпосылкой образов. Галлюцинации возникают у современных людей, между прочим, в условиях сенсорной изоляции, например, при длительном пребывании в сурдокамере. Другие галлюцинации, двигательные, возникают при моторной изоляции; самый крайний пример ‒ фантом движений ампутированной конечности. Если мы заменим теперь эти случаи чисто физической депривации — депривацией посредством нейросигнального механизма, а именно генерализованной интердикцией, максимум галлюцинаций придется на время поздних палеоантропов — ранних неоантропов. Там же начало попыток сбросить это нервное бремя, т.е. зарождение собственных образов. Однако образ и действие не только взаимосвязаны, а и противоположны друг другу: не только галлюцинатороподобное состояние у животных порождает (как упоминалось выше) ложный рефлекс, а и образ есть квазирефлекс. Ему предстоит либо перейти в доподлинное действие, которое воплотит, реализует и тем самым снимет образ, либо быть оттесненным в забвение. При включении во вторую сигнальную систему (когда и насколько наступило ее господство) образ и действие преобразуются в представление и деятельность. Взаимодействие последних порождает два феномена. 1) Деятельное представление‒ это создание деятельностью подобий, двойников, копий объектов, как действительных, так и глубоко деформированных еще на стадии образов и представлений. Образ из прощупываемого стал вполне обладаемым. Это обход неприкосновенности окружающего мира посредством создания отраженного прикосновенного мира, ибо само создание есть приложение рук и телесных сил, а также имеет целью чужое воспри- 
466 Поршнев Б. Ф. «0 начале человеческой истории(ироблемы палеопсихологии)» ятие. Люди заменяют естественную среду искусственной, неестественной ‒ сферой культуры: производством звуков и телодвижений, зрительных, вкусовых и обонятельных воплощений мнимого, т.е. представляемого. 2) Представляемая деятельность — необходимость для воплощения чего бы то ни было результативно воздействовать на материал, поэтому представлять себе и саму деятельность. Работающий предвосхищает не только результат, но характер и порядок самой деятельности. На кусок мамонтового бивня в ориньяке-солютре в некоторых случаях сначала наносился кремневым резцом контур того костяного изделия, которое предполагалось получить", это предвосхищение результата, но и предстоящей обработки бивня. Эта представляемая деятельность является отражением природной действительности и тоже, как и цель, подчиняет себе волю и внимание работающего. Общение между людьми (отстранение человека от вещей и распоряжения ими) и воздействие людей на природный материал (средства и возможности нечто изменить не в воображении, а в действительности) в конце концов соединяются: отстранение от вещей приобретает характер собственности, которая отодвигается в плоскость отношений между группами, чтобы позже породить пограничные межобщинные меновые связи, тогда как внутри групповой собственности перевешивает деятельность с вещами, т.е. обработка материи. Впрочем, в начале истории все это только эмбрион. Но вернемся к двойникам. Ориньякские поразительно реалистические (по безупречности анатомии и динамики) изображения животных были «двойниками», «портретами», а не обобщениями: «двойниками» неких индивидуальных особей. В плоскости эволюции мышления мы назвали это дипластиеи; здесь два явления, явно различные, несовместимые, исключающие друг друга, в то же время отождествлены. Они образуют пару ‒ ту самую, которую А. Валлон для онтогенеза называет бинарной структурой, а для филогенеза и предыстории — дипластией, т.е. «пару, которая предшествует единице» и служит самой изначальной операцией ума. На языке логики имя этой операции — абсурд. Создание изобразительных двойников было созданием устойчивых нелепостей, или абсурдов, типа «то же, но не то же» и тем самым выходом на уровень, немыслимый в нервной деятельности любого животного. Последующая история ума была медленной эволюцией средств разъединения элементов, составляющих абсурд, или дипластию. Этому противоречивому объединению в одно и то же изобразительной копии и живого оригинала, надлежит думать, отвечала какая-то эмотивная реакция. Она-то и «склеивала» несоединимое: эту эмотивную реакцию, вернее, ее выражение можно было вызвать у других подражанием, но она находила подкрепление и могла быть стойкой, только если отвечала наличию двух противоречащих друг другу раздражителей; данное выражение эмоции своей определенностью, фиксированностью превращало их в тождество, т.е. в их одинаковость по отношению к этому выражению эмоции, однако только при условии, что они не только не одинаковы между 7«См.: Ефименко П.П. Первобытное общество. Очерк по истории пвлеолитического времени. Издание З-е, переработанное и дополненное. Киев, ! 953, с. 292.  467 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия "Цит. по: Боссин Ф.В. Сознание, «бессознательное» и болезнь // Вопросы философии. М., l97l, Ке9, с. 94; он же. О развитии взглядов на предмет психологии // Вопросы психологии. М., I97l, Мо4, С. 110. собой, но противостоят друг другу. Такая эмоция свидетельствовала об абсурде и нуждалась в нем. Следом этого остается факт, выраженный в так называемом законе А. Элькоста": всякое человеческое чувство в норме амбивалентно (внутренне противоречиво)". Вспомним еще раз, что ультрапарадоксальное состояние в высшей нервной деятельности животных порождается столкновением, т.е. одновременным наличием двух раздражений, противоположных друг другу по своему знаку, возбуждающего какую-то деятельность и тормозящего ее, следовательно, дифференцируемых. В этом «трудном состоянии» нервная система животного дает неадекватную или «срывную» реакцию, а именно реагирует не данной деятельностью, а той, которая являлась ее скрытой тормозной доминантой ‒ ее подавленной «антидеятельностью». У животных это растормаживание последней («неадекватный», «смещенный» рефлекс) не может стать стабильным, у человека оно фиксируется благодаря имитатогенности выражения эмоций в мимике и жесте (эхопраксия) и особенно благодаря имитатогенности речи (явная или скрытая эхолалия). Тем самым происходит инверсия: у человека тормозная доминанта не находится, как правило, в подавленном состоянии, а общением людей вызывается наружу, т.е. удерживается в мире действий. Следовательно, адекватные первосигнальные рефлексы подавляются. Последние лишь в ходе всей человеческой истории — посредством трансформации общения (преодоление суггестии контрсуггестией) и тем самым деятельности— пробиваются в известной мере к примирению со второй сигнальной системой. Но в глубине истории царит операция образования дипластий, фундаментально несовместимая с нейрофизиологическими операциями в рамках первой сигнальной системы. Дипластия воспроизводит как раз то одновременное наличие двух противоположных друг другу раздражений, которое «срывает» нормальную высшую нервную деятельность у животных. Универсальная операция, с одной стороны, высшей нервной деятельности животных, с другой ‒ формальной логики человека — дихотомия, т.е. деление на «то» и «не то», иначе, на «да» и «нет». Однако в эволюции между тем и другим, несмотря на все их сходство, лежит уровень операций, которые не являются дихотомией и обратны ей: дипластия. Принцип последней тоже бинарный (двоичный), но это не бинарные деления, а бинарные сочетания. Необходимость предположить такой средний уровень станет ясной и кибернетикам, конструирующим машины на двоичном принципе, если они вспомнят, что формальная логика делит надвое не объекты, а истинные и неистинные суждения, каковые могут быть неистинными только потому, что представляют собою сочетание, связывание двух различаемых элементов (что касается «ошибок» животного, то выше уже отмечалось, что это нарушение им замысла экспериментатора, биологически же животное всегда право; так, в ситуации «проб и ошибок» «ошибки» вовсе не ошибочны, они целесообразны). 
468 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Создание дипластий ‒ сублогика, преодоление дипластий формальная логика. Преодоление дипластий можно определить так же, как дезабсурдизацию абсурда". Я не нашел слова «абсурд» ни в одной энциклопедии, в том числе философской. В курсах и учебниках логики тоже нет объяснения этого фундаментального понятия: оно представляется самоочевидным и чисто негативным. В переводе «абсурд» вЂ” «невнятность», т.е. всего лишь неразборчивость, непонятность. В обычном толковании бессмысленность, нелепость, что в свою очередь требовало бы объяснения. Обычно абсурд выступает просто как невыполнение условий логики". Но что, если перевернуть: логика — это невыполнение условий абсурда? Такая инверсия не будет забавой ума и тавтологией, если даст более широкое обобщение. Так оно и есть. Как условия абсурда можно было бы сформулировать противоположности трем основным законам логики: 1) обязательность многозначности (минимум двусмысленности) терминов, т.е. А»» АА, , 22) ) о0б6я~з3а~тTеeл~ь~нHоoс~т~ь b п~рpоoтTиHв~оoр~еeч~иHя~, 3) вместо «или‒ или» вЂ” «и — и». В таком случае всякую логичность следует рассматривать как нарушение этих правил.,Яалее, есть возможность эти формулировки законов абсурда свести к одной позитивной. А именно, формулой абсурда может служить А ~ В. Употребив две разные буквы — А и В, мы показали, что оба элемента различны, но, соединив их знаком тождества, тремя черточками, мы показали, что они тождественны. Любопытно, что логик Коген в «Критике чистой логики» тоже представил подлинной элементарной основой мышления не пустое тождество А=А, а тождество А ~ В, хотя у него нет и следа генетического подхода K мышлению. К данной внутренней структуре дипластии нужно добавить указание на ее внешнее положение: она тем чище, чем она изолированнее, т.е. не входит в цепь других подобных. Оба элемента пары, по определению, должны быть столь же несовместимы друг с другом, как нейрофизиологические явления возбуждения и торможения. Но это значит лишь, что и в самом тесном слиянии они не смешиваются. Собственно, к физиологическому антагонизму возбуждения и торможения восходит всякое явление функциональной оппозиции в человеческой психике, включая речь (фонологическая и синтаксическая оппозиция). Но это не значит, как уже говорилось, что человек в дипластии может сливать возбуждение и торможение, он может сливать в дипластии два раздражителя противоположного знака. Эта спайка явление особого рода: в глубоком прошлом бессмыслица внушала священный трепет или экстаз, с развитием же самой речи, как и мышления, бессмысленное провоцирует усилия осмысления. По афоризму Н.И. Жинкина, «речь есть не что иное, как осмысление бессмысленного». Яипластия под углом зрения физиологических процессов ‒ это эмоция, под углом зрения логики — это абсурд. О генезисе эмоций в этой связи здесь удастся сказать только несколько слов. Из предыдущего должен быть сделан вывод, что в строго научном смысле у животных '6 Анализ дипластии и дезабсурдизации ниже излагается кратча"; ср. также: Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., f968, №5. '~ Ср.: Lupasco S. Logique et contradiction. Paris, 1947.  469 Глава I О. Генезис речи-мышления: суггестия и дииластия "Wallon H. Les origines de !а pensee chez 1'enfant. Vol. 1. Paris, 1945. Ср.: Тутунджян О.М. Психологическая концепция Анри Валлона. Ереван, 1966. нет эмоций. Просто у них в качестве неадекватного рефлекса (следовательно, тормозной доминанты) нередко фигурируют подкорковые комплексы, являющиеся по природе более или менее хаотичными, разлитыми, мало концентрированными, вовлекающими те или иные группы вегетативных компонентов. Это люди, наблюдатели, по аналогии с собой трактуют их как эмоции. Такой взгляд, отрицающий явление эмоций у животных, необходим, если мы, с другой стороны, восходя к истоку эмоций у человека, обнаруживаем у него вначале не «эмоции» во множественном числе, но единую универсальную эмоцию. Лишь с развитием неоантропов эмоция подыскивает «резоны» и соответственно разветвляется: эмоции поляризуются на положительные и отрицательные, расчленяются по модальностям, наконец, получают детальную нюансировку. Ничего этого, очевидно, нельзя мыслить у эмоции в архетипе ‒ она не имеет физиологической привязки к таким-то именно реакциям и их стимулам, как и абсурд не имеет в архетипе «содержания». Конкретные дипластии могут быть бесконечно разнообразными, но существенно только то, что это— дипластия. А. Валлон привел многочисленные примеры из наблюдений над детьми 6 ‒ 7-летнего возраста, разъясняющие, в каком смысле оперирование парой мыслительных элементов предшествует оперированию одним элементом". Но эти два элемента вовсе и не представляют какой-либо смысловой ассоциации: их соединение и одновременное различение семантически достаточно случайно и несуразно. Примерами могут служить и многие поэтические метафоры. Как видим, применение логического понятия «абсурд» к дипластиям есть забегание вперед: поначалу дипластия вообще вне семантики, является до-смысловой. Она оказывается абсурдом только у порога того времени, которое зачинает в себе смысл: значение и понятие. Для этого дипластия должна слепиться с другой. Ведь возможна встреча двух дипластий, у которых один из двух элементов общий. Образуется трехэлементная цепочка. Ее можно изобразить так же, как треугольник. Назовем ее трипластией. Как мы помним, в дипластии, как таковой, нельзя определить, какой из двух элементов является «знаком», какой «обозначаемым»: они взаимно играют эти роли. Иное дело в трипластии, где по отношению к одному элементу, общему для двух слипшихся дипластий, два других элемента оказываются в отношении произвольной взаимозаменимости или эквивалентности. Тут уж не смешаешь: именно они и являются «знаками» этого первого элемента, ибо они различны между собой, и это свидетельствует, что субстанция каждого из них совершенно безразлична к субстанции первого, ничем с нею не связана, а ведь именно такая «немотивированность» и существенна для определения «знака». Трипластия возможна в двух вариантах, которые мы графически изобразим в виде двух треугольников (схема 7). В первом треугольнике некая «вещь» (объект) а имеет два разных «знака» ‒ Ь и с, которые по отношению к а взаимозаменимы. Можно сказать, что по отношению друг к другу они синонимичны. Во втором случае «слово»  47О Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Схема 7. СЛОМ ‒ - вещи С могло бы быть названо омонимом, но это неправомерно, ибо на самом деле здесь роль «знаков» играют две «вещи» вЂ” Ь и с, взаимозаменимые по отношению к одному «слову» а. Взаимозаменимость двух «слов» образует основу «значения»: последнее, как уже говорилось, есть их инвариант, т.е. то, что остается неизменным при их обмене, переводе, иными словами, при аннигиляции их различий; этот неразменный остаток как раз и есть нечто, стоящее между «знаком» и «денотатом» (обозначаемым объектом), и над природой чего ныне работают лингвисты, семиотики и логики. В.А. Звегинцев прав, догадываясь, что разгадка «значения» таится в явлении синонимии7», но, очевидно, надо преодолеть традиционное связывание этого важного понятия только с лексикологическим уровнем: в широком смысле синонимами можно назвать не только два слова, но и любые две группы или системы слов. Каждому слову и каждому предложению в нашей современной речи может быть подобран лингвистический эквивалент — будь то слово, фраза, обширный текст или паралингвистический знак, и мы получим два (или более) синонима, которые объясняют друг друга, т.е. которые имеют общее значение. Что же касается взаимозаменимости двух «вещей», то она образует основу «понятия». Если две разные вещи обмениваемы друг на друга по отношению к некоему слову, значит, это есть отвлечение и обобщение в данном слове их инварианта или их контакта. Разумеется, сказанное далеко не охватывает огромной проблемы образования понятий. Но, думается, заслуживает внимания то, что все общие понятия состоят из простейших зерен — двоек, составляющих минимум обобщения. То же относится и к значениям. Мы уже не раз определяли категорию значения как то, что обще двум знакам одного явления. Категория значения еще не вполне переводит нас из мира суггестии в мир познания. Однако вместе с нею уже появляются некоторые из тех трудностей, которые познание будет преодолевать. А именно значение осуществляет выделение денотатов из безграничной взаимосвязанности вещей, и тем самым оно обособляет и изолирует «явления» (предметы, факты, события, элементы окружающего мира). В этом мире, где «все связано со всем», ум вычленяет и конструирует единицы ‒ денотаты. Разумеется, в этом таится величайшая односторонность и искажение, не меньшие, чем обратный грех второй сигнальной системы — фантастическое сдваивание в дипластии никак не связанных друг с другом явлений. В дальнейшем разви- 79 См.: Звегиниев В.А. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968.  471 Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и диааастия Схема 8. "' Попытки М.М. Кольцовой (1957) и Л.И. Анцыферовой (1961) доказать обратное, на мой взгляд, основаны на недоразумениях. См.: Кольцова М.М. Обобщение как функция мозга. М., 1957; Анцыферова Л.И. О закономерностях элементарной познавательной деятельности. М., 1961. тие мышления и логики будет неустанно преодолевать рассечение мира эквивалентными, т.е. взаимозаменимыми знаками на разные изоляты: оно будет находить связи рассеченных явлений каузальные и структурные. Пока нам важно, что именно значения дробят мир на «кирпичи». Трипластия ‒ первый шаг на пути к мышлению, следовательно, и первый шаг контрсуггестии, который приведет в даль- б нейшем к превращению второй сигнальной системы из механизма интериндивидуального влияния в отражательный, познавательный, информативный механизм. Следующий шаг можно представить как соединение двух трипластий и образование тетрапластии, которую графически изображает схема 8. Это более глубокий вход из сублогики в логику: налицо ряд знаков (а, Ь) и ряд обозначаемых предметов (с, Ш), связанных через значения и элементарные понятия. Рассмотрим ближе, что при этих преобразованиях происходит с внутренней природой дипластии: как дипластия расслаивается, «растаскивается». Это можно называть генетической логикой (хотя данное выражение употреблялось другими авторами в других смыслах). Прежде всего, еще и еще раз: применительно к животным физиологический термин «генерализация», вообще условный и неудачный, не имеет ничего общего с обобщением в психике и логике человека«а. А именно, животные не отождествляют двух явлений, они их просто либо различают, либо смешивают между собой, когда не различают, т.е. в последнем случае это не два раздражителя, не «такие же», а один ‒ «тот же». Пример: собака в городской квартире была приучена выполнять команду «посмотри в окошко», перевезенная на дачу, она с первого раза выполнила ту же команду, хотя окошко было совсем другое по размерам, расположению, окраске, открывающемуся виду и т.д.; собака «узнала» окошко по части признаков, несмотря на «изменившиеся» остальные, ибо такова природа формирования рефлексов, а в то же время это «узнавание» стимулировалось знакомой словесной командой, т.е. «генерализацией», произведенной не ею, а ее хозяином. Животное имеет дело либо с «тем же» раздражителем, не отличая новый от прежнего, т.е. пренебрегая их различиями, либо с «не тем», т.е. дифференцируемым. Напротив, то отождествление, о котором идет речь, ничего общего не имеет с их смешением: где есть смешение, там нет удвоения, нет обобщения. Яипластия — такая операция, где между двумя предметами или представлениями налицо 1) очевидное различие или независимое бытие и 2) сходство или слияние; если нет и того и другого хоть в какой-то степени — отождествление невозможно. 
472 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы иалеопсихологии)» В тетрапластии налицо двоякого рода дипластии: соединяющие два знака и соединяющие каждый знак с денотатом (может быть третий род соединение значения с понятием). Их отличают некоторые особенности, однако здесь важнее подчеркнуть, что и то и другое вполне отвечает понятию дипластии, т.е. наличию как тождества, так и различия, как сцепления, так и обособления. Если отложить на отрезке прямой линии все возможные пропорции сочетания этих двух признаков дипластии, то по краям отрезка окажутся две экстремальные противоположные формы: на одном конце такая, где тождество, сцепление минимально, т.е. едва .выражено и почти отсутствует; на другом конце такая, где, наоборот, едва выражено и почти отсутствует различие, обособление. Еще одно небольшое движение в ту и другую сторону за предельные точки отрезка, и мы оказываемся уже в двух сферах интеллектуально-логических действий, хотя бы ранних. Отсюда следует, что сама поляризация дипластий и образование, экстремальных форм есть тенденция к дезабсурдизации. В самом деле, если оба члена дипластии все более разобщаются, они в пределе перестают быть просто различными, но становятся контрастными, т.е. антитезой или антонимией, иными словами, определяются только абсолютным противопоставлением друг другу; дипластия становится абсурдом, абсурд требует логики. Это «бракованная» дипластия. Обратный «брак», возможность которого таится в дипластии, это возрастание сходства или взаимной причастности между обоими членами дипластии. Последнее возможно в трех случаях: а) если это слова, то ассоциация их по звуковой форме, очень характерная для раннего детского возраста и, возможно, для раннего времени предыстории, создает абсурдные сочетания денотатов (и лишь стихи или пословицы умеют прибавлять к рифмам осмысляющие их строки); б) если это знак и денотат, их «созвучие», как говорилось выше, лишает знак его основного свойства; в) если это две вещи, то любая их ассоциация, будь то по сходству (симильная) или по причастности (парциальная), а последняя по причастности последовательной во времени (сукцессивная) или вневременной, одновременной (симультанная), так или иначе угрожает коренному принципу дипластии: объединение двух элементов теперь не чуждо их натуре; но и оно в виде магии становится абсурдным, а абсурд опять-таки требует логики. Итак, в одну сторону, т.е. за пределом одной экстремали, лежит сфера интеллектуально-логических действий, в которой осталось оперирование двумя элементами, не сходными или наглядно не связанными. Какое огромное поприще для ума! Он все-таки должен их связывать! Сюда принадлежит, во-первых, как уже сказано, связывание посредством противопоставления, т.е. взаимного исключения. Без этого не достигалось бы действительное разобщение элементов: они сохраняли бы тенденцию как-либо ассоциироваться, следовательно, отчасти сливаться. Без этого невозможны понятия: все сцеплялось бы со всем, если б не наталкивалось на абсолютное запрещение, ради чего и появляется смысловая инверсия, несовместимое противопоставление. Точно так же, если бы все слова обменивались на все как синонимы, синонимия не могла бы выполнять своей указанной роли и не было бы значений; надо, чтобы огромное число слов и словесных сочетаний были исключены из обмена на данное слово или данное сочетание слов посредством антонимии (если употреблять тут этот термин  473 Глава /О. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия »~ См.: Золотарев Л.М. Родовой строй и первобытная мифология. М., 1964; Иванов В.В., Топорое В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965. '~ Gennep А. van. Les rites de passage. Paris, 1909. тоже не в лексикологическом, а в расширительном смысле). Эта антонимическая деятельность ума выступает в трех возможных формах. 1. Замена «бинарной структуры» (дипластии) «бинарной оппозицией», сдвоенности раздвоенностью. Явление бинарной оппозиции, или дуальности, т.е. двоичности, глубоко архаично и весьма характерно для первобытной социальной и духовной культуры". Два члена некоей пары как бы разбежались в противоположные стороны, они мыслятся через исключение друг друга по принципу «или ‒ или». Их именно два: две противостоящих фратрии рода, два тотема, наделенных свойством оппозиции, деление всех вещей на два класса. Ум ищет и находит в объективной действительности явные двоичности — женщина и мужчина, правая рука и левая и т.п. — и использует их как опору и модель для операций, обратных дипластиям. Впрочем, сплошь и рядом улавливается, а то и отчетливо выступает рудимент не вполне «растащенной» дипластии, т.е. волнующее среднее звено, таинственный Медиатор между двумя полярными членами (типа «гермафродит», «сердцевина тела»). В результате троичность оказывается древнее двоичности; всякий «порог» между полярностями долго остается сакральным"; полюсам присуще также в древнейших культурах подчас меняться местами посредством сакрального ритуала, что свидетельствует о том, что точка их перекрещения, где они кратковременно сливаются, древнее их антонимичности, т.е. отвечает дипластии. Однако эта шаткость древнейшей антонимии и ее незавершенность устраняются следующей формой. 2. Противопоставление «это» и «все остальное». Последнее выразительно присутствует в речемыслительном феномене имен собственных, о котором выше шла речь только как о примере амбивалентности знака и денотата в дипластии, т.е. отсутствия значения. Но все же имя собственное имеет незаметную семантическую сторону: оно разделитель между тем, что названо этим именем, и всем остальным, всем, что не есть имярек, оно лишь граница между тем и другим и, следовательно, в равной мере означает данное нечто и все, кроме него, например всех иных людей, кроме данного племени, все иные земли, кроме данной, и пр. Как видно, здесь производится не только отрицание, но и обобщение (в негативной форме) неограниченного объема явлений одного рода, одного порядка. Какое важное дополнение к тому, что сказано выше о генезисе общих понятий: там отмечено, что две взаимозаменимых вещи составляют элементарное зерно всякого общего понятия, ‒ здесь мы видим негативную завязь той безграничности объема, которая составит другой полюс характеристики общего понятия. 3. Образование контраста и несовместимости посредством отрицаний типа «не», «без», «а» и т.п. Во-вторых, несходные элементы расщепленной дипластии интеллект соединяет посредством подведения их под общую «крышу». их взаимное разобщение подтверждается тем, что при соединении или взаимной замене они аннигилируются, но 
474 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» не так, как в предыдущей группе операций, т.е. не полностью, а с некоторым остатком. Для этого требуется отвлечь, отщепить от двух (и более) представлений или предметов нечто им общее признак, свойство или функцию. Это нечто не наглядно. Но оно и не внесено от субъекта. Оно может быть только продуктом размышления. Этим оно противоположно связи в дипластии. Связывание вещей по «категориям» ‒ еще один важнейший компонент формирования общих понятий. Вместе с предыдущей группой они составляют операцию классификации. Наконец, в-третьих, интеллект соединяет не связанные наглядно, не сходные, не имеющие контрастной или категориальной связи элементы расщепленной дипластии еще одним мостом: причинно-следственной связью. Причина и следствие, как категории, сами контрастны. Они делают ненужным какой бы то ни было общий множитель между двумя вещами. Если одна из них причина другой, они не могут стать взаимозаменяемыми, они контрастны в этом качестве, находимом в них мышлением. Ибо каузальное (причинно-следственное) сочетание вещей есть уже подлинное мышление ‒ тут начало науки. Теперь взглянем, что происходило ‒ в генезисе логики на противоположном конце начертанного нами выше отрезка: там, где за пределами экстремали осталось оперирование двумя элементами, уже вовсе неотличимыми и неотчленимыми друг от друга. Как преодолевается интеллектом в его историческом становлении возникающий тут абсурд? Во-первых, приравнивание нулю различия между двумя (и более) элементами есть начало перечисления и счета. Без этого компонента названных выше компонентов было бы все еще недостаточно для генезиса общих понятий, ибо общее понятие ‒ счетное множество, оно подразумевает возможность и необходимость отвлечься от различий между частными понятиями или объектами, следовательно, ставить их в счетный ряд. Генетическая логика должка различать перечисление и счисление. Перечисление начинается с того, что два предмета, действия или звука полагаются настолько подобными, что единственное различие между ними их положение друг по отношению к другу, т.е. их порядок в пространстве или во времени (порядковое различие предполагает возможность их перестановки, что аннулирует и это различие). Возможно, древнейшая такая пара ‒ это искусственная точная симметрия, например, ориньякско-солютрейского каменного наконечника. В мире звуковых знаков — это слоги-дупли. Превращение однородной пары в целую однородную серию непростой переход; между тем и другим, очевидно, лежит особый тип попарной сериации, исследованной на детях раннего возраста Ж. Пиаже и Л.С. Выготским: к одному из членов в чем-либо одинаковой пары предметов присоединяется по совсем другому признаку парный предмет и т.д., так что получается цепочка из многих разных пар. Следующий шаг — когда вторая пара формируется по тому же самому признаку, что и первая, — это уже собственно серия, или действие сериации. Иное название для такого ряда ритм. Это могут быть и звуки, и телодвижения (ряд сукцессивный — во времени), могут быть и точки, и линии (ряд симультанный — в пространстве). Материальная культура каменного века дает как «орнаменты» такого рода, так и «украшения» — нанизки из одинаковых зубов мелких животных или 
Глава /О. Генезис речи-мышления: суггестия и диаластия 475 одинаковых костяных бусин. Изготовители, несомненно, прилагали старания для неотличимости каждого предмета от остальных. Но у таких рядов есть явные начало и конец. Техника шлифования в неолите дала возможность создавать огромное число поистине неотличимых друг от друга топоров и пр., однако, по-видимому, только с началом века металла техника отливки довела эту тенденцию до идеала ‒ серии полных подобий стали почти безграничными. Действительная бесконечность серии была достигнута с появлением колеса, хоровода, обруча. Будучи по логической и психологической природе перечислением (перебиранием), сериация не сразу и не обязательно является и счислением — оперированием числами. Только на сериях таких неразличимых искусственных предметов, как деньги, мы можем уверенно констатировать участие и счета. Счисление ‒ это мысленное окончание серии, не обязательно совпадающее с ее материальным исчерпанием. Его логический генезис опять-таки восходит к двойке. Однако на этот раз двойка абстрактна, это не та двойка, которая начинает серию и для которой достаточно, чтобы предмет не отличался от другого предмета той же природы, нет, эта двойка связывает предметы и из разных серий, разной природы, так как она одолевает всякое различие предметов: А отличается от В, но не больше и не меньше, чем В от С, »интервалы» между ними вполне тождественны, ибо любое различие уже значило бы оппозицию, исключающую смешение. Оппозиция всегда абсолютна и равна себе — либо она есть, либо ее нет. Вот как появляется эта другая двойка и с нею число два. Это счисление не предметов, а интервалов. Здесь сопоставляются довольно абстрактные свойства вещей: не сами они, но «зияния» между ними. Различий нет, провозглашает двойка, все »зияния» вполне одинаковы, т.е. А: В как В: С. Дальнейший переход к ряду чисел заложен в том обстоятельстве, что эта двойка интервалов подразумевает тройку предметов. В этом противоречии таится гигантская логическая потенция. Казалось бы, что им друг до друга, раз их сущность столь противоположна: тройка выражает различия, двойка безразлична к различиям. Это пережиточно отразилось в сказках и верованиях: два и другие четные числа до двенадцати преимущественно ассоциируются с одинаковыми или похожими явлениями (близнецы и пр.), а три и нечетные числа ‒ с явно различными (три пути перед богатырем, три испытания и пр.). Различие четных и нечетных чисел останется неустранимым следом этой первичной противоположности двойки и тройки, даже само слово»чет» означает два (»чета»). Но, говоря о натуральном ряде, мы забегаем вперед, ибо его секрет в исходной проблеме двойки и тройки. Получатся ли две разные двойки, если взять две тройки предметов? Нет, не может быть разных двоек; но тем самым тройка является логически необходимой, как вообще минимум счетных предметов, как минимальная серия, соотносящаяся с двойкой. Тройка приобретает качество абстрактного числа; однако тогда двойка в свою очередь начинает приобретать качество порядкового номера для счисления предметов. Обретение ими общей природы осуществляется и выражается в акте их сложения ‒ в пятерке. Только когда есть сложение, может возникнуть и удвоенная двойка, т.е. четверка, которая, кстати, содержит в своем 
47б Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(ироблемы палеоисихологии)» рождении все три арифметических действия: не только сложение двоек, но и их умножение и их возведение в степень. А где же единица? Она рождается не раньше четверки, и это ‒ кульминационный акт: снова интеллект оперирует интервалами или зияниями, а именно снова он абстрагирует лишь дистанцию между точками (между 2 и 3, между 3 и 4, может быть также между 4 и 5), и это обобщение, эту одинаковую величину экстраполирует вниз от двойки. Единица! Она обратным путем переосмысливает всю цепь, как последовательность прибавляемых единиц. Наконец, когда от единицы экстраполируется вниз еще один такой же отрезок, — ум достигает понятия нуль, одного из абстрактнейших своих творений. Ничто! А когда есть налицо счетный ряд чисел от О до 5, все его дальнейшее продолжение с абсолютной необходимостью заложено тут". И точно так же из наличия в сознании людей натурального ряда чисел и из счисления в значительной мере вытекает история математики. Во-вторых, на том полюсе начертанного нами выше отрезка, на том полюсе абсурда и дезабсурдизации, где царит оперирование неотличимыми и неотчленимыми друг от друга элементами, неотчленимость осмысливается и интерпретируется интеллектом как категория целого. Несовместимость, абсурдность «неотчленимых членов», «неэлементарных элементов» дает генезис понятиям целое и части. Они сочетаются рационально и продуктивно. Отсюда ведут свое начало идеи конструкции, композиции, структуры. Отсюда же идея дроби. Археологически можно усмотреть свидетельства завязи такого рода умственных операций в мезолитических составных орудиях, конструктивно объединяющих и костяную основу, и множество весьма подобных друг другу по геометрической форме маленьких кремневых вкладышей ‒ микролитов. Таковы контуры генетической логики. Как мы видели, это был переход к логике, понятиям, счету, категориям от сублогики дипластий, а вместе с тем от чисто суггестивной функции, которую вторая сигнальная система играла в начале человеческой истории, к функции отражения предметной среды. Пружиной было развитие контрсуггестии в ходе истории'4, что выражало становление новых отношений между людьми. Это не значит, что дипластия принадлежит исчезнувшему прошлому. Прошлое живет. Не видно, чтобы люди склонны были отказаться от ее чар, лежащих во всем, что священно и таинственно, что празднично и ребячливо. Растущий строгий ум туго и многообразно переплетен в цивилизациях мира с доверчивым бездумьем и с причудливыми фантазиями. ~з Впрочем, может быть, еще до того к самым начальным потугам принадлежит и достижение числа 7 путем прибавления двойки к пятерке. В верхнем палеолите и позже основные количественные группировки простых элементов в орнаментах: по 5 и по 7 (а также посредством умножения их надвое, по 10 и по 14). CM.: Фролов Б.А. Применение счета в палеолите и вопрос об истоках математики // Известия Сибирского отделения АН СССР. Серия общественных наук. Новосибирск, 1965, №9, вып. 3; фролов Б.А. Познавательное начало в изобразительной деятельности палеолитического человека // Первобытное искусство. Новосибирск, 1971. ~4 См.: поршнев B,Ф. Контрсуггестия и история...  477 Глава /О. Генезис речи-мышления: суггестия и дипласашя ~' См.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история... Даже сам наш язык, пока он таков, как есть, не позволяет, скажем, достигнуть абсолютной синонимии или антонимии (в самом широком, не только лексическом смысле); неизбежно есть хоть ничтожный осадок необъясненности и непонятности ‒ незримое семя дипластии. Для связывания двух и более слов разум требует основания в связи вещей, обозначаемых словами, остальные сочетания слов запрещаются. Но на всем протяжении истории «выворачивания вывернутого» оставалась и остается огромная сфера этой фантазии, в том числе полуреальности-полувымысла. Ее столкновения с реальностью снова и снова толкают людей на один из двух путей: 1) на попытки «пригнать» действительность, изменить по возможности вещи в соответствии с фантазией (относительно свободной комбинаторикой слов, представлений); 2) на необходимость «пригнать» саму фантазию — еще более ограничить ее точным отражением вещей. Это две стороны истории культуры. Психическое развитие ребенка, утверждал наш мудрый психолог Л.С. Выготский, совершается не от индивидуального к социальному, а от социального к индивидуальному: он социален уже с первых слов. Это приложимо и к психическому преобразованию людей в истории: они социальны уже с ее начала, индивид же с его мышлением продукт интериоризации, обособления от первичной общности в упорной войне с суггестией". Потекут столетия и тысячелетия развития человеческого ума. Одним из сопутствующих проявлений этого процесса станет постепенное уменьшение роли «формул» в мышлении и поведении индивидов. Чем глубже в прошлое, тем более мы видим человека запеленутым в речевые и образные штампы и трафареты. в формулы оценок и поведения, в формулы житейской мудрости, практического рассудка, верований. Он разгружен от необходимости думать: почти на всякий случай жизни, почти на всякий вопрос есть изречение, пословица, цитата, стих, пропись, обобщенный художественный образ. Каждая такая формула применима ко многим конкретным значениям. Надо только уметь вспомнить подходящую. Но ведь тем самым можно и выбирать среди них! Можно сталкивать одну формулу с другой и тем расшатывать их непререкаемость. Так развивается пользование «своим умом». Однако шел в истории и обратный процесс: открытие иных, непререкаемых формул, преимущественно математических. Если не говорить об античной и средневековой истории математики, она как целое возникает в ХЧ11 веке и с тех пор неукоснительно крепнет и расширяет свою империю. В мире математических формул отношения между чисто человеческими символами (буквами) и реальными вещами или процессами снова перевернуты, т.е. вторые становятся в известном смысле «знаками», ибо всякая формула предполагает возможность подстановки разных численных значений, репрезентирующих вещи. При этом математическая формула годится и не для многих, а для неограниченного множества значений. Остановит ли что-либо экспансию математики? Эта могучая волна может разбиться только об один утес: если будет научно доказана однократность объекта познания, в частности человеческой истории. Это знаменовало бы следующий, еще более высокий уровень разума. 
Примечания научного редактора К вступлению С. 11. ' В научном дневнике, который Поршнев вел многие годы, последняя запись ‒ 31 декабря 1971 г. В ней подводится итог многолетней работе над этой трилогией: С. 11 ° Итак, что же сделано? Кроме всех этих фрагментов, наполняющих тетради, начиная с 1938 г., не имеющих по своей природе самого интеллектуально главного ‒ включенности в целое, следовательно отрывков не только текста, но смысла: не имеющих предыдущего и последующего, — кроме этих фрагментов написаны: 1) две с половиной главы первой книги и 2} вся вторая книга: "О начале человеческой истории". Правда, последняя написана в совсем иной манере, она сделана для печати, для читателя, к тому же читающего ее изолированно от первой и второй [следует читать: третьей. — Ред.~ книги, у ней сотня особенностей, по большей части отрицательных, порожденных обстоятельствами места и времени, обстоятельствами гласности и нацеленности (люди, касты, общество слишком сегодняшнего дня). Но все же, если бы я и писал ее в порядке очереди, закончив первую книгу и как органическую часть целого, в самом основном это было бы, видимо, то же самое. По крайней мере эту книгу можно рассматривать как черновик или заготовку для той (которую навряд ли напишу: сердце? или справившись с самой трудной сутью уже нет того душевного напора?). План всей работы был записан 4.01.53. С тех пор он изменился. Не две книги, а три. Первая: Палеонтология. В ней три части, из них вторая делится на три главы (написаны: часть ! «Историческая проблема», а из части П «Философская проблема» написана глава 1 ‒ ' Гносеологическая проблема" и частично глава 2 "Логическая проблема" (она мыслится как самая обширная, м.б. даже с внутренним членением}. Глава 3 "Праксеологическая или теолеологическая проблема" (целенаправленная деятельность) и не начата, кроме относящихся к ней фрагментов. Вторая книга: Начало истории, третья книга: История и прогноз; по противоположности «палеонтологии» я назвал все, что мыслится ныне как вторая и третья книги, единым заглавием "Реконструкция". Сейчас это слово скорее просится ко второй книге, а в третьей вылепливается "Экстраполяция": здесь вычерчивается кривая исторической динамики как доломки "начала" (суггестии, дипластии) и как проблема техносферы и ее экспансии или иррадиации. На какие части должна делиться третья книга еще не определено. Ну и что же должно стать с фрагментами? В идеальном случае они должны вмонтироваться, вколотиться (преобразовавшись) в соответствующие части и главы, за исключением тех, которые перед лицом целого окажутся ложными и подлежат истреблению. Я уже перечеркнул карандашом те, которые утилизированы в первых написанных главах. Но при писании "начала человеческой истории" я вовсе не заглядывал в накопленные фрагменты. Они остались неиспользованными. Точно так же, может быть, останется и вся груда остальных. Не знаю, смогут ли их опубликовать, как они есть, наподобие, что ли "мыслей Паскаля", или этот абортивный ворох надо истребить, или, наконец, возможен суровый отбор немного наилучшего иметь-таки в качестве "Мыслей" ». См.; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Фонд 684, картон 27, единица хранения 16, лист 45 ‒ 46. Яалее ссылки на этот архив даются в сокращении: OP РГБ, 684/27/16, л. 45 — 46. С. 14. "Поршнев, очевидно, ошибся. Эта «формула» принадлежит не Фейербаху, а Плеханову. В 1892 г. Плеханов переводит на русский язык и издает работу Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» и пишет к переводу примечания. В одном из них он «в немногих словах» (на полутора страницах) «излагает» содержание работы Фейербаха «Сущность христианства» с использованием как прямых цитат, так и пересказа собственными словами. Завершает Плеханов свое изложение следующим резюме (курсив авто-  479 Примечания научного редактора ра): »доросший до самосознания разум должен уничтожить ее !религию. ‒ О.В.). И ему нетрудно сделать это. Ему надо только вывернуть наизнанку все отношения, создаваемые религией». См. Плеханов Г.В. )Примечания Плеханова к книге Энгельса»Людвиг Фейербах... ° ) // Плеханов Г.В. Избранные философские произведения в пяти томах. Т. 1. М., 1956, с. 469 — 470. Через 25 лет в другой работе Плеханов повторяет свой пересказ Фейербаха, но еще более кратко и почти все собственными словами. Приведенное выше резюме дополняется фразой, где и появляется формула, так понравившаяся Поршневу (курсив Плеханова): «Разум, доросший до самосознания, отвергает религию. Он выворачивает наизнанку отношения, создаваемые ею. Так как эти отношения сами создаются выворачиванием наизнанку истинных отношений, то разум восстанавливает эти последние совершая свое дело выворачивания вывороченного». См.: Плеханов Г.В. От идеализма к материализму (Гегель и левые гегельянцы. — Яавид Фридрих Штраус. — Братья Бруно и Эдгар Бауеры. — Фейербах) // Плеханов Г.В. Там же. Т. III. M., 1957, с. 675. К главе иервой С. 22. ' Яанный абзац не вошел в издание 1974 г. Начало предыдущего абзаца в издании 1974 г. было иным. После слов «... на ноги~ и до двоеточия следовало: «в основу содержания формации они положили экономические отношения». Восстановлено по корректуре 1972 r., с. 19. С. 23. "Три вышеприведенные предложения не вошли в издание 1974 r. Восстановлено по корректуре 1972 г., с. 20. С. 24. "' С 50-х годов ХХ в. появилась обширная европеиская и американская литература, посвященная исследованию отношений зависимости, неэквивалентности обмена развитых стран с отсталой апериферией». Некоторые работы были переведены на русский язык еще при жизни Поршнева и могли быть ему знакомы (См., например: Вагап P.À. ТЛе political Economy of growth. New York, 1957; русский перевод: Баран П. К экономической теории общественного развития. М., 1960). Но с одним из самых первых исследований такого рода он, несомненно, был знаком: Luxemburg Ю. 0ie Akkumulation des Kapital. Ein Beitrag zur okomischen Erklarung des Imperialismus. Berlin, 1913. (Последний русский перевод: Люксембург P. Накопление капитала. 5-е издание. М. ‒ Л., 1934). В одной большой неопубликованной работе, сокращенным вариантом которой фактически и является настоящая глава, Б. Поршнев пишет: «Попытка Розы Люксембург в труде "Накопление капитала" дополнить экономическую теорию Маркса доказательством, что капиталистическая прибавочная стоимость может быть реализована только на рынке некапиталистических стран, оказалась ошибкой. Но нером Розы Люксембург все же водила интуиция большого революционера~. См.: OP РГБ, 684/19/2, л. 82. С. 26. '" Упоминавшийся В. Поршневым Ю. Семенов в недавно опубликованном масштабном исследовании предпринял собственную попытку реконструировать схему взаимодействия переднего края и периферии в историческом процессе. При этом 10. Семенов вовсе не упоминает Б. Поршнева среди ученых, занимавшихся исследованиями специфики взаимосвязи человечества как единого целого в ходе исторического процесса, не упоминает ни одной из многих работ Поршнева, затрагивающих эти проблемы ‒ «Периодизация всемирно- исторического прогресса у Гегеля и Марксаэ, «Социальная психология и история~, «О начале человеческой истории» (настоящая книга и одноименная статья 1969 г.) H др., — и не анализирует приведенные Поршневым обобщения и аргументы, в частности, приведенные выше в настоящей главе. Так, Ю. Семенов пишет: 
480 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии)» «Как ни странно, но в марксистской литературе вопрос о том, представляет ли марксистская схема смены общественно-экономических формаций мысленное воспроизведение эволюции каждого социоисторического организма, взятого в отдельности, или же она выражает внутреннюю объективную логику развития лишь человеческого общества в целом, но не отдельных составляющие его социоров (один из множества вводимых Ю. Семеновым новых терминов. ‒ Ред.), в сколько-нибудь отчетливой форме никогда не ставился» (Семенов N. Философия истории. М., 2003, с. 136). Учитывая хорошо известную тщательность и даже педантичность Семенова относительно ссылок на источники и литературу, а также личное знакомство с Б. Поршневым, такое утверждение само выглядит более чем странным. С. 28. " Основной философско-исторический труд А.дж. Тойнби «Исследование истории» (А Study of History), выходил в течение 28 лет: первый три тома увидели свет в 1934 г., тома 4 ‒ 6 — в 1939 г., тома 7 — 10 в 1954 г., том 11 (атласы) — в 1959 и последний 12 том появился в 1961 r. На русском языке имеется сокращенное изложение первых семи томов в книге под названием «Постижение истории» (М., 199!; 1996; 2001) и томов 8 — 10 и 12 в сборнике работ Тойнби, озаглавленном «Е1ивилизация перед судом истории» (М., 2002). В этом многотомном труде Тойнби попытался произвести полное историческое картографирование человечества. И делая это, он неоднократно менял точку зрения: то соединял несколько обществ, которые ранее считал особыми цивилизациями, в одну единицу, то разделял то, что ранее объявлял одной единицей, на несколько независимых цивилизаций. В первых десяти томах Тойнби более или менее последовательно отвергает идею поступательного развития человечества после возникновения цивилизации. А в последнем томе он допускает прогресс всего человечества, но ограничивает его лишь сферой религии. Подробнее см.: Семенов Ю.И. Философия истории. М., 2003, с. 172 — 186. С. 28. "' В конце ХХ века идея ускоряющегося прогресса вновь стала актуальной, причем своим возвращением она парадоксальным образом обязана именно тем научно-техническим достижениям, которыми прежде, по словам Поршнева, оправдывался тезис «история не существенна» (см. выше, с. 17). Так называемый «Закон Мура», в соответствие с которым количество транзисторов в одной микросхеме удваивается каждые 18 месяцев, впервые сформулированный создателем корпорации «Интел» Г. Муром еще в 1965 г. (т.е. при жизни Б. Поршнева), к началу ХХ1 века стал пониматься в расширительном смысле ‒ как своего рода всеобщий закон ускорения технологического прогресса. С. 30. "" См. примечание Ц к авторскому вступлению. С. 31. "'" Ha этом симпозиуме произошел инцидент, описанный Б. Поршневым еще до первой попытки издать настоящую книгу: «В 1964 году в Москве на Международном конгрессе по антропологии шел симпозиум на заманчивую тему Грань между человеком и животным". На кафедру поднялся доктор биологических наук профессор Л.П. Астанин и начал: "Несколько слов о так называемом снежном человеке...". Председательствовал советский антрополог, кандидат биологических наук В.П. Якимов. Он вскочил. Кажется, первый раз во всей истории международных научных конгрессов участник конгресса был согнан с кафедры. Тщетно заверял Л.П. Астанин, что будет говорить об анатомии кисти» (Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // Простор. АлмаАта, 1968, №7, с. 122). С. 39. "'" Это обстоятельство очень ярко выразил известный писатель и теолог Гилберт Кит Честертон: «Ощущение плавности и постепенности завораживает нас, словно мы идем по очень пологому склону. Это ‒ иллюзия; к тому же это противно логике. Событие не станет понятней, если его замедлить. Яля тех, кто не верит в чудеса, медленное чудо ничуть не вероятнее быстрого. Быть может, греческая колдунья мгновенно превращала мореходов в свиней; но если наш сосед моряк станет все больше походить на свинью, постепенно обре-  481 Примечания научного редактора Я~ главе второй С. 48. ' B. Поршнев допускает неточность. Приведенные им далее слова Геккеля не сказаны последним в выступлении, а написаны им в предисловии к отдельному изданию своей речи: Hackel Е. Ueber unsere gegenwartige kenntnis vom ursprung des menschen. Stuttgart, 1899. В начале же самого выступления Э. Геккель сказал: «...нередко последние 40 лет мы называем просто "зпохой Яарвина". Когда мы захотим поближе ознакомиться с причинами этого беспримерного успеха, нам придется... различать три великие его заслуги: 1) полнейшую реформу теории происхождения видов, ламаркизма...; 2) обоснование теории отбора, собственно дарвинизм, и 3) изложение антропогении, того важнейшего вывода из учения о проис- !63ак 4120 тая копыта и хвостик закорючкой, мы не сочтем это естественным... Однако рационалистам, исследующим былое, кажется, что все станет проще, даже тайна исчезнет, если мы растянем дело творения». См.: Честертон Г.К. Вечный человек / / Вечный человек [Религиозные трактаты]. М., 1991, с. 102 ‒ 103. С. 40. " В наборе 1972 r. и в опубликованной в 1974 г. книге в силу вынужденного сокращения объема начало абзаца сформулировано иначе: «Новое решение и предлагается отчасти в этой книге, отчасти в том опущенном мною анализе экологии троглодиткд, который из-за недостатка места не мог быть в нее включен. Суть решения в методологическом смысле состоит в том...». См.: Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). М., 1974, с. 53. "' См. примечание П к авторскому вступлению. "" В наборе 1972 г. вместо данного предложения помещено другое предложение, очевидно, кз исходной рукописи: «Это излагается в части четвертой». В ходе правки корректуры Поршнев зачеркивает указание на «часть четвертую» и пишет: «... в главах 5, 6, 8». В издании 1974 г. в силу сокращения еще одной главы написано: «... в главах 5, 6, 7». Подробнее о восстановлении полного авторского текста книги и ее различных вариантах см. предисловие научного редактора к настоящему изданию. С. 41."'" Честертон, в уже цитированном трактате писал об этом: «Конечно, почти все мы, рассуждая о первобытном человеке, в действительности имеем в виду современного дикаря. Мы исповедуем прогресс и эволюцию, признавая, что немалая часть человечества не меняется вообще. Но даже если я признаю, что цивилизованный человек внезапно понесся вперед, я не пойму, почему человек нецивилизованный застыл на месте, словно его заколдовали. Мне кажется, дело обстоит проще. Современные дикари не могут быть точно такими же, как первобытные люди, хотя бы потому, что онк не первобытны. Что-нибудь да случилось с ними, как и с нами, за тысячи лет существования. Что-нибудь они да испытали, каким-нибудь влияниям да подверглись, даже если это и не пошло им на пользу». См.: Честертон Г.К. Там же, с. 121. С. 47. "'" Поршнев приводит ‒ в вольном переводе, очевидно, по памяти — название 10- го тома «Historia mundi» кз буклета десятитомного издания: «Zehnter Band. Das biirgerliche Zeitalter ип4 die Krise» («десятый том. Буржуазная зпоха и кризис»). Буклет был выпущен в 1955 г. после выхода в свет первых четырех томов. Однако опубликованный в 196! г. 10- й том носил уже другое, вполне нейтральное название: «19 и 20 век». См.: Historia mundi. Ein Handbuch der Weltgeschichte in zehn Banden. Bd. Х. Das 19. und 20. Jahrhundeert. Bern — MQnchen, 1961. "" Речь идет о статье: Поршнев B.Ô. Материализм и идеализм в вопросах становления человека // Вопросы философии. М., 1955, ¹5. Слова «17 лет назад» написаны Поршневым для издания 1972 г., но были сохранены в издании 1974 г. 
482 Поршнев Б. ф. «О начале человеческой истории (ироблемы палеоисихологии)» хождении видов, которое по своему значению превосходит все остальные проблемы учения о развитии. Я позволю себе сегодня перед конгрессом сделать краткий доклад об этой третьей и последней заслуге Яарвина, о его теории происхождения человека... Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать, что здесь идет дело о важнейшем из всех научных вопросов». Существует несколько русских переводов кембриджской речи Геккеля. Здесь цитировано: Геккель Э. Наше современное знание о происхождении человека. СПб., 1900, с. 9. С. 50. " В 1859 г. Фогт опубликовал в Женеве книгу с обвинениями в адрес некоторых представителей немецкой эмиграции и, прежде всего, в адрес К. Маркса (См.: Vogt К. Mein Prozess gegen "Allgemeine Zeitung". Genf, 1859). Маркс обратился с иском в суд Берлина, обвиняя Фохта в клевете. После отказа берлинского суда рассмотреть этот иск Маркс публикует в Лондоне объемный памфлет, разоблачающий Фогга как клеветника и»бонапартистского агента»: Marx К. Gerr Vogt. London, 1860 (см.: Маркс К. Господин Фогг // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 14. М., 1959, с. 395 ‒ 708. "' Б. Поршнев, видимо, цитировал по памяти и ошибся. В предисловиях и к первому, и ко второму томам книги Фогта ничего похожего на приведенную цитату нет. Однако в заключительных словах своей последней лекции Фогт по поводу нападок на свои выступления приводит анекдот про скотника, на которого лает «дрянная собачонка»: «"Ну, видишь ли", говорит скотник, "ты лаешь и лаешь без перерыву, лаешь на всех собак, лаешь и на меня и будешь лаять, пока совсем не вылаешься ‒ тогда замолчишь поневоле". Пусть же их лают, пока не вылаются» (Фохт К. Человек и место его в природе. Публичные лекции. Т. 11. СПб., 1863, с. 299). С. 51. '" Б. Поршнев допускает неточность. В качестве брошюры французский философ и богослов Фредерик де Ружмон опубликовал свою ответную речь в защиту религиозной точки зрения, с которой он выступил вскоре после лекций Фогта. Брошюра была затем переведена на несколько языков. Видимо, Поршнев имел дело лищь с ее немецким переводом, а также со ссылкой на эту брошюру в предисловии ко второму тому книги Фогта (в русском переводе). На титульном листе немецкого издания брошюры (Der Mensch und 4ег Affe о4ег Der moderne Materialismus. Stuttgart, 1863) имя автора написано»по-немецки»: Fr. ч. Rougemot. В названном предисловия имя автора брошюры также звучит ° no-немецки»: Фридрих фон Ружмон (фохт К. Человек и место его в природе. Публичные лекции. Т. 11. СПб., 1863, с. 11). С. 52. " ° Áèoråíåòè÷åñêèé закон» гласит, что ряд форм, проходимый организмом при его индивидуальном развитии (онтогении), есть краткое повторение длинного ряда форм, через который прошли предки этого организма от первоначального их появления на земле до настоящего времени (филогения). С. 57. "' Б. Поршнев допускает неточность. Яанная статья опубликована в журнале, имеющем другое название: «Journal of the Anthropological Society of London». С. 59. "" Труд Лайеля вышел не в двух, а в трех томах. Правда, на титульном листе первого тома, действительно, обозначено: «in two volumes». Однако автор выпустил три тома и на титульном листе третьего тома уже написано: «in three volumes». В русском переводе первый том включал книгу 1, а второй ‒ книги 2 и 3. Именно «книга» в русском переводе соответствовала етому» (volume) оригинала. С. 60. ""' Б. Поршнев допускает неточность. Габриэль де Мортилье в 1864 г. основал журнал Майгааих роиг Гhistoire positive et phitlosophique de Гhomme (Материалы по положительной и философской истории человека). В 1869 г. этот журнал был выкуплен Эмилем Картальяком, который дал ему новое название ‒ Matdriaux роиi ГЬвзйо1ге pri miti oe et naturelle de 1'homme. Именно это последнее название приводит Б. Поршнев в русском переводе. 
Примечания научного редактора С. 64. 'х Первоначальный вариант своей схемы Мортилье продемонстрировал на Парижской всемирной выставке 1867 г. и опубликовал в 1869 г. В дальнейшем эта периодизация была разработана в целом ряде трудов, прежде всего в книге: Mortillet Gabriel de. Le Prehistorique Antiquite de ГHomme. P., 1883. Третье издание, доработанное сыном Г. де Мортилье Адрианом, было переведено на русский язык: Мортилье Г., Моршилье А. Доисторическая жизнь (Le Pr6historique). Происхождение и древность человека. Перевод с 3-его издания, совершенно переработанного и дополненного новейшими данными. СПб., ! 903. С. 69. " По-видимому, Поршнев допускает неточность. По имеющимся библиографическим данным никаких произведений Швальбе в 1908 г. опубликовано не было. Вероятно, речь идет о довольно большой работе, опубликованной двумя годами ранее: Schtealbe G. Studien zur Vorgeschichte des Menschen. 1. Zur Frage der Abstammung des Menschen. Stuttgart, 1906 (Исследования по предыстории человека. I. К вопросу о происхождении человека). Источник ошибки выяснить не удалось. С. 75. "' Речь идет о известном стихотворении А.К. Толстого «Послание к М.Н. Лонгинову о дарвинисме»: «Если ж ты допустишь здраво, / Что вольны в науке мненья / Твой контроль с какого права? / Был ли ты при сотворенье? / Отчего б не понемногу / Введены во бытие мы? / Иль не хочешь ли уж Богу / Ты предписывать приемы? / Способ, как творил создатель, / Что считал он боле кстати, / Знать не может председатель / Комитета о печати. / Ограничивать так смело / Всесторонность божьей власти ‒ / Ведь такое, Миша, дело / Пахнет ересью отчасти! / Ведь подобные примеры / Подавать — неосторожно, / И тебя за скудость веры / В Соловки сослать бы можно! / Pa и в прошлом нет причины / Нам искать большого ранга, / И, по мне, шматина глины / Не знатней орангутанга». См.: Толстой A. К. Послание к М. Н. Лонгинову о дарвинисме // Собрание сочинений в 5 томах. Т. !. М., 2001, с. 280. С. 78. "" Приведенная цитата из 2-го издания учебника буквально повторяет соответствующее место его 1-го издания (Рогинский Я.Я., Левин M.Ã. Основы антропологии. М, 1955, с. 288). Однако в следующем (и последнем) издании такой жесткой формулировки уже нет. См.: Рогинский Я.Я., Левин МХ Антропология. Издание З-е, переработанное и дополненное. М, 1978. В главе 15 («Теория происхождения человека»), в двух первых изданиях содержавшей приведенную цитату, теперь приведены различные точки зрения на вопрос о древности человека, хотя факт изготовления орудий и признается одним из важнейших аргументов в дискуссиях по этому вопросу. С. 79. ""' В наборе 1972 г. и в опубликованной в !974 г. книге «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» вместо отсылки к главам 6, 7 и 9 следовало краткое резюме тех глав и разделов, которые Б. Поршнев исключил из книги по требованию издательства «Мысль». Поскольку настоящее издание включает все указанные главы и разделы, их краткое резюме приводится здесь: «Объем настоящей книги не позволяет надлежащим образом изложить и аргументировать эту теорию. Придется лишь кратко постулировать суть дела. Однако без этого нельзя обойтись, ибо современная систематика видов все более немыслима на основе одной лишь морфологии, т.е. без экологии. Итак, характеризующая всех троглодитид и отличающая их экологическая черта некрофагия (трупоядение). Зоологи, говоря о «хищниках» и «плотоядных», к сожалению, не всегда расчленяют два значения: есть животные-убийцы, которые, однако, не поедают свои жертвы, каковы, например, убивающие для самообороны, а есть пожиратели мяса животных, убитых не ими, а погибающих от других причин. Обе функции требуют совсем разных морфофункциональных приспособлений. Оба комплекса приспособлений не могли бы одновременно появиться в эволюции отряда приматов, где до того не были выражены ни плотоядение, ни умерщвление крупной добычи (оставляем в стороне хищную 
484 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» обезьянку галаго). Останки троглодитид всех уровней находят в сопровождении костей крупных четвертичных животных, нередко расколотых, но это не дает права на логический скачок к заключению, будто они их убивали. В природе все, что живет, умирает тем или иным образом, и биомасса умерших организмов почти всегда кем-либо поедается. Наука об экологии животных свидетельствует, что объединение в одном лице источника смерти (убийцы) и потребителя трупа представляет собой биологически сложный и очень специальный феномен. Прежде чем таковым стал человек (в качестве охотника или скотовода), высшие приматы осуществили нелегкое приспособление к одной из этих двух функций ‒ к поеданию мяса умерших крупных животных. И уже это было само по себе сложнейшей биологической трансформацией. Исходным понятием в современной биологической науке служит биогеоценоз ‒ взаимосвязанная совокупность, или «сообщество», видов и их популяций, населяющих данный 6Нотоп. Пищевые связи между ними сложны и достаточно плотны; наука не могла бы объяснить, как внедрился новый вид хищников-убийц в биоценотическую систему позднего плиоцена или раннего плейстоцена. Принята такая упрощенная схема соотношения трех «этажей» в биоценозе: если биомассу растений приравнять к 1000, то биомасса травоядных животных равна 100, а биомасса хищных — 10. Такая модель иллюстрирует огромную «тесноту» в верхнем этаже. Ни мирно, ни насильственно туда не мог внедриться дополнительный вид сколько-нибудь эффективных хищников, не нарушая всех закономерностей биогеоценоза как целого. К этой статической «пирамиде чиселэ Семпера надо добавить закон флюктуацни относительной численности травоядных и хищных, разработанный математиком Вольтерра и ero продолжателями: при обилии травоядных число хищников возрастает, пока само не становится фактором уменьшения числа травоядных, что в свою очередь приведет к резкому падению числа хищных, размножению травоядных и т.д. Эти циклы могут мыслиться и как относительно короткие и локальные, так и в масштабах порядка целых геологических эпох. Во второй половине цикла внедрение нового хищника вовсе невозможно ввиду возросшей «тесноты», да и в первой правдоподобно лишь, если сначала от этой «тесноты» вымерли или деградировали предшествующие ведущие формы хищников. Наконец, уж и вовсе невероятно, чтобы новый хищник сразу свалился откуда-то в мир столь мощным и адаптированным, что с ходу оттеснил своих соперников от биомассы травоядных, не разрушив при этом биоценоз, Нет, троглодитиды включились в биосферу не как конкуренты убийц, а лишь как конкуренты зверей, птиц и насекомых, поедавших «падаль», и даже поначалу как потребители коечего остававшегося от них. Иначе говоря, они заняли если и не пустовавшую, то не слишком плотно занятую экологическую нишу. Троглодитиды ни в малейшей мере не были охотниками, хищниками, убийцами, хотя и были с самого начала в значительной мере плотоядными, что составляет их специальную экологическую черту сравнительно со всеми высшими обезьянами. Разумеется, они при этом сохранили и подсобную или викарную растительноядность. Но нет сколько-нибудь серьезных и заслуживающих согласия аргументов в пользу существования охоты на крупных животных в нижнем и среднем палеолите, есть одни лишь фикции. Троглодитиды, начиная с австралопитековых и кончая палеоантроповыми, умели лишь находить и осваивать костяки и трупы умерших и убитых хищниками животных. Впрочем, и это было для высших приматов поразительно сложной адаптацией. Ни зубная система, ни ногти, так же как жевательные мышцы и пищеварительный аппарат, не были приспособлены к занятию именно этой экологической ниши. Овладеть костным и головным мозгом и пробить толстые кожные покровы помог лишь ароморфоз, хотя и восходящий к инстинкту разбивания камнями твердых оболочек у орехов, моллюсков, рептилий, проявляющийся тут и там в фило- гении обезьян. Троглодитиды стали высоко эффективными и специализированными раскалывателями, разбивателями, расчленителями крепких органических покровов с помощью еще 
Примечания научного редактора 485 более крепких и острых камней. Тот же самый механизм раскалывання был перенесен ими и на сами камни для получения лучших рубящих и режущих свойств. Это была чисто биологическая адаптация к принципиально новому образу питания ‒ некрофагии. Лишь один род пытался адаптироваться иным путем (мегантропы, парантропы, гигантопитеки) — путем наращивания мощи челюстей, но эта линия оказалась непродуктивной. Троглодитиды не только не убивали крупных животных, но и должны были выработать жесткий инстинкт ни в коем случае не убивать, ибо это разрушило бы их хрупкую экологическую нишу в биоценозе. Прямоходящие высшие приматы-разбиватели одновременно должны были оказаться и носильщиками. В самом деле, если условием их существования было применение острых или специально заостренных камней к тушам и останкам животных, то для сочетания этих двух элементов часто надо было или нести камень к местонахождению мясной пищи или последнюю — к местонахождению камня. Вот в первую очередь почему троглодитиды были прямоходящими: верхние конечности должны были быть освобождены от функции локомоции для функции ношения. Итак, «орудия труда» в нижнем и среднем палеолите были чисто природными новообразованиями ‒ средствами разделки останков крупных животных и абсолютно ничем более. Яля объяснения всего этого вполне достаточно биологических понятий, хоть мы и встретились с весьма своеобразным вариантом животного царства. Как можно видеть, такая реконструкция образа питания троглодитид действительно требует обособления их в зоологической систематике в особое семейство, так же как и обратно — выделение такого семейства по морфологическим признакам побуждает найти и эту специфическую его экологическую характеристику. Каменные «экзосоматические органы» троглодитид не оставались неизменными, они эволюционировали вместе с видами, как и вместе с перестройками фаунистической среды. Можно выделить прежде всего три больших этапа. Первый ‒ на уровне австралопитеков, включая сюда и тип так называемых Ното habilis. Это было время богатой фауны хищников-убийц, где ведущей формой являлись многочисленные виды махайродов (саблезубых тигров), высокоэффективных убийц, пробивавших покровы даже толстокожих слонов, носорогов, гиппопотамов. Но ответвившиеся от понгид прямоходящие высшие приматы, по-видимому, использовали тогда даже не обильные запасы мяса, оставляемые хищниками, а только костный и головной мозг, для чего требовалось лишь расчленять и разбивать кости. Поскольку костный мозг травоядных составляет величину порядка пяти процентов их веса, можно видеть, что у древнего слона это питательное вещество давало 200 — 300 кг плюс примерно столько же весил и головной мозг. Претенденты же на эту пищу из грызунов и насекомых были ничтожно слабы. Таков был самый долгий этап развития плотоядения у троглодитид. Затем пришел глубокий кризис хищной фауны, отмеченный, в частности, и полным вымиранием махайродов в Старом Свете. Австралопитеки тоже обречены были на исчезновение. Лишь одна ветвь троглодитид пережила кризис и дала совершенно обновленную картину экологии и морфологии: археоантропы. С резким упадком фауны хищников исчезла возможность находить в районах их обычной охоты останки их добычи. Крупные животные умирали теперь от более многообразных причин в весьма разнообразных местах, тогда как популяции троглодитид были очень немногочисленны. Однако роль собирателей и аккумуляторов относительно свежих трупов с гигантских территорий играли широко разветвленные течения четвертичных рек. Археоантропы адаптировались к этой географической ситуации. Едва ли не все достоверно локализованные нижнепалеолитические местонахождения расположены на водных берегах, в особенности у вертикальных и горизонтальных изгибов русла рек, у древних отмелей и перекатов, при впадениях рек в другие реки, в озера и в моря. Поскольку туши плыли или волочились по дну не растерзанные зубами хищников, первейшей жизненной задачей археоантропов было 
486 Поршнев Б. ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) э пробивать камнями в форме рубил их шкуры и кожи, рассекать связки, а также раздвигать их ребра посредством крепких рычагов, изготовленных из длинных костеи, слоновых бивней илн из крепкого дерева (вроде «лерингенского копьяэ). На этом этапе развилось поедание ие только мозга, но и мяса в соперничестве, вероятно, преимущественно с крупными пернатыми хищниками. Новый кризис наступил с новым разрастанием фауны хищников, особенно так называемых пещерных. На долю рек как тафономического фактора снова приходилась все уменьшающаяся доля общей биомассы умирающих травоядных. Род археоантропов был обречен тем самым на затухание. И снова лишь одна ветвь вышла из кризиса морфологически н экологически обновленной ‒ палеоантропы. Их источники мясной пищи уже труднее всего описать однотипно. Если часть местонахождений по-прежнему приурочена к берегам, то значительно большая уходит на водоразделы. Палеоантропы находят симбиоз либо с разнымк видами хищников, либо со стадами разных травоядных, наконец, с обитателями водоемов. Их камни все более приспособлены для резания и разделки мяса животных, поверхностно уже поврежденных хищниками, хотя их по-прежнему в высокой мере привлекает извлечение мозга. Этот высший род троглодитид способен расселиться, т.е. найти мясную пищу в весьма разнообразных ландшафтах, по-прежнему решительно ни на кого не охотясь. Но и этому третьему этапу приходит конец вместе со следующим зигзагом флюктуацин хищной фауны в позднем плейстоцене. Необычайно лабильные и вирулентные палеоантропы осваивают новые и новые варианты устройства в среде, но кризис надвигается неумолимо. Этот кризис и выход из него здесь невозможно было бы описать даже самым кратким образом. Пришлось бы ввести в действие такие мало знакомые читателю зоологические феномены, как адельфофагия (умерщвление и поедание части представителей своего собственного вида), и рассмотреть совершенно новый феномен ‒ зачаточное расщепление самого вида иа почве специализации особо пассивной, поедаемой части популяции, которая однако затем очень активно отпочковывается в особый вид, с тем чтобы стать в конце концов и особым семейством. Биологическая проблема дивергенции палеоантропов и неоантропов, протекающей быстро, является самой острой и актуальной во всем комплексе вопросов о начале человеческой истории, стоящих перед современной наукой. Тот факт, что троглодитиды для своего специфического образа питания принуждены были оббивать камни камнями, несет в себе и разгадку появления у них огня. Искры сыпались в большом числе при ударах друг о друга кремней и других пород. Теоретически и экспериментально доказано, что эти искры способны зажечь любой вид трута. А в роли такового выступала настилка любого логова и жилья троглодитид, несомненно, однородная с настилкой берлог, нор, гнезд других животных. Тление настилки в местах обитания троглодитид возникало хоть очень редко, но неуклонно. Иными словами, зачатки огня возникали непроизвольно и сопровождали биологическое бытие троглодитид. Первая польза, извлеченная ими из такого тления, ‒ это, вероятно, вытапливание с его помощью дополнительных количеств костного мозга из трубчатых и особенно губчатых скелетных фрагментов. Таковы некоторые основания для восстановления идеи обезьяночеловека в ее первоначальном смысле, но на уровне современных биологических представлений». С. 81. "'" Данный абзац в издании 1974 г. был сокращен. Восстановлено по корректуре 1972 г., с. 106. Б. Поршнев здесь делает сноску на источник: Петрушевский CA. Борьба И.П. Павлова за материализм в физиологии и психологии // Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии. М., 1952, с. 80. На указанной Поршневым странице автор цитирует слова Павлова в версии БСЭ (Павлов И.П. Условный рефлекс // БСЭ [Издание 1-е]. Т. 56. М., 1936, кол. 332) а в сноске к цитате пишет: «К сожалению это место в полном собрании сочинений второго издания печатается по рукописи И.П. Павлова, а не по гранкам, в более позднее время исправленным и подписанным к печати в БСЭ... В рукописи отсутству-  487 Примечания научного редактора К главе третьей С. 98. ' Этот факт особенно подчеркивает уже цитированный в предыдущей главе Г. Честертон: Представим себе, что ребенок «залез под землю и нашел изображение оленя, сделанное человеком. Но как бы глубоко он ни залез, он не найдет изображения человека, сделанного оленем. Это кажется трюизмом, на самом деле это ‒ потрясающая тайна... Человек отличается от животного качественно, а не количественно, и вот доказательство: рассказ о том, что человек нарисовал обезьяну, покажется скучным и плоским; рассказ о том, как умнейшая из обезьян нарисовала человека, все примут 3а шутку. Искусство — подпись человеческая». См. Честертон Г.К. Там же, с. 107 — 108. С. 99. " Поршнев в корректуре 1972 г. (повторено в издании 1974 г.) цитирует отрывок из письма декарта Мору (Морусу) по книге: Любимов Н.А. Философия Яекарта. СПб., 1886, с. 333. Перевод Любимова, приведенный Поршневым, несколько отличается: «Никогда не было наблюдаемо, чтобы какое-либо животное достигло такой степени совершенства, чтоб иметь настоящий язык, т.е. показывать голосом или другими знаками что-либо такое, что могло бы быть отнесено исключительно к мысли, а не к естественному движению. Слово есть единс- ют очень важные слова: "труд и связанное с ним..."». Следует подчеркнуть, что исправления не могли быть согласованы с Павловым: он умер 27 февраля 1936 г.; 56-ой том БСЭ был сдан в производство за 10 дней до дня смерти ! 7 февраля, а подписан х печати только 4 ноября. В недавно опубликованных сборниках статей и выступлений И.П. Павлова соответствующее место приводится в версии 2-ro издания полного собрания сочинений, т.е. по авторской рукописи. См.: Павлов И.П. Условный рефлекс // Павлов И.П. Избранные труды. М., 1999, с. 387; Павлов И.П. Условный рефлекс // Павлов И.П. Рефлекс свободы. СПб., 2001, с. 275. С. 82. "" Новейшим примером является один из лучших российских вузовских учебников по антропологии: Хрисанфова Е.H., Перевозчиков И.В. Антропология. 2-е издание, переработанное и дополненное. М., 1999. Хотя в учебнике и говорится, что»язык составляет фундаментальную основу человеческого поведения и культуры», и даже, что «нет прямой эволюционной связи между системами коммуникации обезьян и зыком» (с. 114), однако теме возникновения человеческой речи уделено лишь полстраницы из 120 страниц первой части учебника: «Эволюционная антропология». С. 83. ""' Сегодня можно с уверенностью утверждать, что этот знаменитый афоризм Франклину не принадлежит. В его произведениях нет ни выражения «tool-making animal», ни каких-либо близких по смыслу выражений. Все упоминания «популярного афоризма», встречающиеся в литературе (как в отечественной, так и в зарубежной), даются либо вообще без ссылок на источник, либо со ссылкой на «Капитал» Маркса. Не является исключением и сборник: Франклин Б. Избранные произведения. М., 1956. В предисловии составителей упоминается формула»человек есть животное, изготовляющее орудия», а также даются ссылки на включенные в сборник работы, в которых это положение получает «дальнейшее развитие». Однако ни в одной работе Франклина, вошедшей в сборник, самого афоризма нет. Учитывая строгие советские правила издания цитированных Марксом авторов можно заключить, что были приложены немалые усилия по поиску в произведениях Франклина следов знаменитого афоризма, но усилия эти оказались тщетными. По всей видимости, источником, следуя которому Маркс приписал этот афоризм Франклину, является английский автор Томас Бентли. См.: Marx К. Das Kapital. Kritik der Politischen Okonomie. Erster Band, Hamburg, 1872 // Marx К., Engels F. Gesamtausgabe (MEGA). Zweite Abteilung, «Das Kapital» und Vorarbeiten. Bd. 6. Berlin, 1987. Apparat. $. 1308. 
488 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» твенный знак и единственное верное свидетельство мысли, скрытой и заключенной в теле. Но все люди, даже самые глупые и самые безумные, даже те, которые лишены органов языка и слова, пользуются знаками, тогда как животные ничего подобного не делают, и в этом Нстинное различие человека от животного». С. 100. '" См. предыдущее примечание. В наборе 1972 г. и в издании 1974 г. данное предложение, соответственно, начинается иначе: °... в этом [пользовании знаками. ‒ Б.П.] истинное различие...». С. 101. '" Поршнев имеет в виду выражение Павлова, но последний использует слово «прибавка». Излагая появление второй сигнальной системы наряду с первой, Павлов пишет: «Â развивающемся животном мире на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной деятельности» (см.: Павлов И.П. Условный рефлекс // Полное собрание сочинений. Издание 2-е, дополненное. Т. и1, кн. 2. М. ‒ Л., 1951, с. 335). С. 102. " В опубликованных материалах ХЧШ Международного психологического конгресса данных о выступлениях Н. Жинкина нет. Однако в тезисах своего выступления двумя годами позднее Н. Жинкин пишет: «Главные трудности при построении моделек, имеющих психологический смысл, заключаются в том, что психология, независимо от разнообразия направлений, в течение ряда столетий и до недавнего времени изучала неговорящего человека. Яо сих пор сохранилась античная модель тройственного деления психики на ум, чувство и волю. В область ума или актов познания относят иерархию интеллектуальных процессов‒ ощущения, восприятия, представления, мышления, закрепляемых в памяти. Эти процессы изображаются как осуществляемые (обычно говорят — протекающие) одиноким человеком, поставленным "с глазу на глаз" с вещами действительности... Яаже в тех психологических направлениях, в которых человек рассматривается как член общества, процесс языкового общения, как канал, по которому циркулирует информация между членами этого общества, не исследуется. Процесс общения выпадает из тройственной модели, его нельзя отнести ни к уму, ни к воле, ни к чувствам. Нередко говорят, что в речи выражаются и ум, и чувство, и воля. Но тогда получается наивное представление о том, что тот же одинокий человек что-то про себя подумал, как-то почувствовал, что-то решил и после этого хочет поделиться пережитым с другим человеком, поговорить с ним. Остается непонятным, зачем после того, как все процессы как-то осуществились, надо говорить». См.: Жиикин Н. Некоторые положения для построения модели коммуникативной системы человека // Основные подходы к моделированию психики и эвристическому программированию. Материалы симпозиума, Киев, 1968. М., 1968, с. 177 — 178. С. 104. "' Выгодский для обозначения этого «превращения» использовал термин «интериоризация» ( ° Interior lzatlon»). Современный психоанализ, уделяющий значительное внимание исследованию подобных процессов, пользуется термином ° èíòåðíàëèçàöèÿ» ( ° internalization»). См., например: Тэххэ В. Психика и ее лечение. Психоаналитический подход. М., 2001. С. 125. "" В издании 1974 г. вместо слов «ведет к обобщению: человек ‒ это речь. Все более вырисовывается» вставлено слово «раскрывает». Восстановлено по корректуре 1972 r. с. 169. С. 126. ""' Данный абзац не вошел в издание 1974 г. Восстановлено по корректуре 1972 г., с. 170. К главе четвертой С. 151. ' Работа Сеченова была впервые опубликована в год, с которого, по словам Поршнева, «человек происходит от обезьяны», и ее публикация была связана с не менее драматическими событиями, чем те, которые описаны Поршневым в главе 2. В мае 1863 г. Сеченов 
Примечания научного редактора 489 по предложению Н.А. Некрасова написал для журнала «Современник» статью под названием »Попытка ввести физиологические основы в психические процессы». Цензура наложила запрет на публикацию, усмотрев предосудительность в названии и «пропаганду материализма» в тексте. Сеченову было предложено изменить название на более академическое и опубликовать статью в специализированном медицинском издании. Статья вышла в том же году: Сеченов И.М. Рефлексы головного мозга // Медицинский вестник. СПб, 1863, %47, 23 ноября. В марте 1866 г. была отпечатана книга под названием»Рефлексы головного мозга» тиражом в 3000 экз. 4 апреля автор представил ее в цензурный комитет. В тот же день, спустя примерно два с половиной часа, террорист Каракозов стрелял в императора Александра II. Покушение не удалось, но одним из следствий этого события стал арест книги Сеченова: уже утром 7 апреля начальник Главного управления по делам печати М.щербинин предложил оберполицмейстеру немедленно арестовать книгу Сеченова ввиду ее крайней опасности для общественных нравов. Через три месяца, 9 июля, против Сеченова было возбуждено уголовное дело по статье 1001 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», предусматривавшую ответственность за публикацию сочинений, «имеющих целью развращение нравов». Однако прокурор, явно опасаясь неудачи, не дал ход уголовному делу. 12 сентября 1867 года книга была освобождена из-под ареста и поступила в продажу. С. 157. " Первая публикация: Ухтомский А.А. Доминанта как рабочий принцип нервных центров // Русский физиологический журнал. Пг., Т. Ч1., 1923, вып. 1 ‒ 3. '" Этого предложения в опубликованной в 1974 г. книге нет. Причина понятна: работа Ленина»Материализм и эмпириокритицизм» направлена как раз против этого философа. Восстановлено по корректуре 1972 г., с. 214 '" Первая публикация: Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта // Ухтомский А., Васильев Л., Виноградов М. Учение о парабиозе. М., Издательство Комакадемии, 1927. C. 165. " По принципу Геринга ‒ Брейера осуществляется саморегуляция дыхания. Описан немецкими физиологами Э. Герингом и И. Брейером в 1868. Во время вдоха происходит растяжение легких, которое вызывает раздражение механорецепторов (чувствительных к механическим раздражениям нервных окончаний), расположенных в альвеолах, а также в межреберных мышцах и диафрагме. От механорецепторов нервные импульсы по блуждающему нерву поступают в дыхательный центр продолговатого мозга и приводят к возбуждению нейронов, вызывающих расслабление мышц и выдох. Чем сильнее растяжение легких, тем больше поступает в дыхательный центр импульсов, ведущих к прекращению вдоха и возникновению выдоха, Прекращение этих импульсов вновь стимулирует вдох. С. 169. "' Первая публикация: Ухтомский А.А. Доминанта как фактор поведения. Стенография доклада на заседании биологического студенческого научного кружка Ленинградского университета (02.04.1927} // Вестник Коммунистической академии, Кн. 22. М., 1927, с. 215 ‒ 241. С. 173. "" Первая публикация: Введенский Н.Е., Ухтомский A.А. Рефлексы антагонистических мышц при электрическом раздражении чувствующего нерва // Работы Физиологической лаборатории С.-Петербургского университета, год 111 (1908}. Юрьев, 1909. ""' Первая публикация: Ухтомский А.А. О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний // Работы Физиологической лаборатории С.-Петербургского университета, год IV ‒ Ч (1909 — 1910). Оттиск из «Трудов C.-Петербургского общества естествоиспытателей». Т. XLI, вып. 2, Юрьев, 1911. С. 175. '" Впервые опубликовано в 1-м издании четвертого тома собраний сочинений: Ухтомский А.А. Очерк физиологии нервной системы / / Ухтомский А.А. Собрание сочинений. Т. IV Л., 1945. 
490 Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» К главе пятой С. 238. ' В корректуре 1972 r. и в опубликованной в 1974 г. книге, в которых «следующая глава» («Плотоядение») была удалена, данное предложение было заменено другим: «Здесь нет возможности рассмотреть вопрос о том, какие экологические условия благоприятствовали прогрессированию такой («гудолловской») организации межиндивидуальных связей у "падальшиков" троглодитид». Восстановлено по более ранней рукописи (автограф) главы 5. См. OP РГБ, 684/22/1О, л. 45. С. 240. " В корректуре 1972 r. и в опубликованной в!974 г. книге написано «в учебнике "Основы антропологии" ». Первое издание учебника (1955) носило именно такое название. Во втором (1963) и третьем (1978) изданиях учебник назывался уже просто «Антропология». Очевидно, при подготовке своей книги к печати в 1971 ‒ 1972 гг. Поршнев исправил сноску на более новое — второе — издание, однако название учебника на странице книги осталось прежним. К главе шестой С. 244. ' В рукописи книги, сданной в набор 1972 г., глава 6, наряду с главами 7 и 9, была сокращена. Соответственно, не вошла она и в книгу, изданную в 1974 г. Однако раздел VI настоящей главы вошел в качестве раздела! в «сборную» (новую) главу ‒ главу 6 в наборе 1972 г. и издании 1974 г. Настоящая глава, за исключением раздела VI, публикуется по сохранившейся рукописи (машинописной копии) главы 9, предшествовавшей сокращению книги. Раздел VI публикуется по корректуре набора 1972 г., сверенной с изданием 1974 г., а также с более ранней рукописью (машинописная копия) настоящей главы. См.: OP РГБ, 684/22/6. С. 245. " Современные исследования обнаруживают признаки подобной защищенности предков человека: «Возможно, каннибализм был распространен среди наших доисторических предков, говорится в новой работе о форе ‒ племени, живущем в наше время в Папуа — Новой Гвинее. Саймон Мид, бажан Коллиндж и их коллеги из 1(ентра изучения прионовых инфекций лондонского University College обнаружили свидетельство того, что вариация гена защищала некоторых форе от смертельных прионовых заболеваний, передающихся благодаря их прежней привычке к каннибализму». См.: Coghlan А. Cannibalism rife among prehistoric humans // New Scientist, London, 11.04.2003. С. 297. '" Яалее в настоящей главе Поршнев ссылается, очевидно, на текст диссертации Егорова. Через три года была опубликована его работа: Егоров О.В. Экология сибирского горного козла (Сарга sibirica Меуег) // Труды зоологического института АН СССР. Т. 17, Л., 1955. Текст статьи заметно отличается от текста диссертации. Был ли Поршнев знаком с этой публикацией, не ясно. В настоящем издании указаны также некоторые ссылки на эту опубликованную работу Егорова. С. 324. '~ В условиях вынужденного сокращения объема книги в наборе 1972 г. и в опубликованной в 1974 г. книге данный раздел остался единственным фрагментом данной главы, включенным в книгу ‒ в качестве раздела 1 новой («сборной») главы 6 «У порога неоантропов» Яля общей связи изложения первый абзац раздела был заменен на следующий: «Как выше было сказано, я полностью исключил представление об ископаемых троглодитидах как охотниках. А ведь именно такое представление с необходимостью влечет приписывание им тех или иных свойств по аналогии с человеком. Мы имеем, право утверждать, что троглодитиды даже и не могли бы убивать, ибо им это запрещал жизненный инстинкт ‒ абсолютный, не допускающий исключений. Те популяции, которые нарушали бы эту биологи-  491 Примечания научного редактора ческую норму поведения по отношению к животной среде, вымерли бы; иными словами, "не убивать" ‒ это был наследственный безусловный рефлекс, врожденный видовой закон, безоговорочно закрепленный естественным отбором, а не навык, от которого особь могла бы H отвыкнуть. Теперь этот вывод нам важен и для того, чтобы нащупать едва ли не самое неясное и зыбкое звено во всей цепи анализа и реконструкции происхождения человеческой речи». Первый абзац восстановлен по более ранней рукописи (машинопнсная копия) настоящей главы. См.: РГБ, ОР, 684/22/6, л. 170. Х( главе седьмой К главе восьмой С. 359. ' В издании 1974 г. эта глава была вдвое сокращена и вошла в качестве первого раздел («Труд, производство, общество») в главу 7 («Ãåíåâèñ речи-мышления: суггестия и днпластня). Полный текст настоящей главы восстановлен по сохранившейся корректуре набора 1972 г. Редакционные правки, связанные с сокращением, специально не оговариваются. С. 360. " См. примечание XVI к главе 2. С. 361. "' См. примечание XII к главе 2. '" С этого места начинается раздел I главы 7 в издании 1974 r. Текст, помещенный выше был сокращен. С. 331. ' Глава 7 не вошла в рукопись, сданную в типографский набор 1972 г. Отсутствует данная глава и в издании 1974 г. Однако текст главы почти полностью совпадает с опубликованной статьей: Поршнев Б.Ф. О древнейшем способе получения огня // Советская этнография. М., 1955, №1. В настоящем издании глава публикуется по рукописи (машинописная копия), предшествовавшей сокращению книги. Рукопись сверена с упомянутой статьей. " Подробнее о «деструктивной задаче» многих исследований Поршнева см.: Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева (настоящее издание, с. 631 — 632). С. 354. "' В статье 1955 г. в данном месте помещена сноска: Пользуюсь случаем поблагодарить П.И. Борисковского за любезно предоставленную мне возможность ознакомиться с неопубликованной частью его статьи. См. Поршнев Б.Ф. О древнейшем способе получения огня // Советская этнография. М., 1955, №1, с. 25. С. 355. '"В опубликованной в 1974 г. книге «О начале человеческой истории» (как и в рукописи, по которой осуществлялся набор 1972 г.) Поршнев ссылается на книгу Арсеньева, изданную в 1934 г. под названием «Яерсу Узала». В цитированное Поршневым издание вошли избранные главы двух произведении Арсеньева ‒ «По Уссурийскому краю» и, собственно, ° Яерсу Узала». C. 357. "В рукописи настоящей главы, подготовленной Поршневым для первого издания книги, но не вошедшеи в набор 1972 г., а также в статье «О древнейшем способе получения огня» (1955), почти совпадающей с текстом данной главы, Поршнев дает другую ссылку: Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1939, с. 145. Однако упомянутое издание 1939 г. включало в себя наряду с главами книги «Первобытная культура», также и несколько глав другой книги Тейлора ‒ «Антропология». Ссылка Поршнева как раз и относится к одной из глав, взятых из «Антропологии». Ср. новейшее русское издание: Тейлор Э. Первобытная культура. М., 1989. 
492 Пор~инее Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы палеопсихологии) э С. 363. "Предшествующая часть абзаца в издании 1974 r. была сокращена. С. 364. "' Почти весь предшествующий текст раздела П настоящей главы в издании 1974 г. был сокращен. С. 366. "" Три предшествующие предложения в издании 1974 г. были сокращены. С. 367. ""' Предшествующая часть данного абзаца в издании 1974 г. была сокращена. С. 376. '" Ява предшествующих предложения в издании 1974 г. были сокращены. С. 377. х бранное предложение в издании 1974 г. было сокращено. С. 379. "' Невозможность вывести человеческое мышление из поведения животных оставаясь в рамках модели «особь ‒ среда» очень хорошо понимал Тейар де Шарден: «Если переход к рефлексии действительно... есть критическая трансформация, мутация от нуля ко всему, то невозможно представить себе на этом точном уровне промежуточного индивида. Или это существо еще по сю сторону изменения состояния, или оно уже по ту сторону... Можно как угодно переворачивать проблему. Или надо сделать мысль невообразимой, отрицая ее психическую трансцендентность относительно инстинкта. Или надо решиться допустить, что ее появление произошло между двумя индивидами. Предложение, безусловно, ошеломляющее...» (Тейар де Шарден П. Феномен человека. М., 1987, с. 141 [курсив автора. ‒ Ред.)). Однако Тейар де Шарден, прямо сформулировав альтернативную модель ‒ «особь— особь», не стал развивать эту «ошеломляющую» идею. К главе девятой С. 380. ' В рукописи книги, сданной в набор 1972 г., глава 9, наряду с главами 6 и 7, была сокращена. Соответственно, не вошла она и в книгу, изданную в 1974 г. Однако из фрагментов данной главы, а также фрагмента главы 6 была составлена «сборная» (новая) глава‒ глава 6 в наборе 1972 г. и издании 1974 г. С. 381. " Здесь заканчивается первый фрагмент сохранившейся рукописи (машинописной копии) главы 9, предшествовавшей сокращению книги. Следующие три страницы в рукописи отсутствуют, так как вошли в сокращенную рукопись книги, переданную в издательство, в качестве фрагмента раздела П1 «сборной» (новой) главы 6 ‒ по набору 1972 г. и изданию 1974 г. С. 382. "' См. примечание Ш к главе 1. и' На этом завершается фрагмент, вошедший в главу 6 издания 1974 г. "На этом завершается фрагмент, вошедший в главу 6 набора 1972 г. С. 383. "' С этого места начинается второй фрагмент сохранившейся рукописи (машинописной копии) главы 9, предшествовавшей сокращению книги. Первая часть абзаца восстановлена по более ранней рукописи (машинописная копия) настоящей главы. См.: OP РГБ, 684/22/6, л. 229. С. 386. "" Близкую гипотезу, высказанную известным политическим писателем ХЧШ в., упоминает К. Маркс: «Ленге в своей работе "Th orie des Lois Civiles", быть может, не без основания называет охоту первой формой кооперации, а охоту на людей (войну) ‒ одной из первых форм охоты». См.: Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К, Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. Т. 23, М., 1960, с. 346 (примечание). С. 388. ""' «Эффект Райта» ‒ явление случайных сдвигов частот аллелей в последовательных поколениях (случайный дрейф генов), обнаруженное в начале 30-х гг. прошлого века американским генетиком С. Райтом 
Примечания научного редактора 493 С. 395. '" Здесь заканчивается второй фрагмент сохранившейся рукописи (машинописной копии) главы 9, предшествовавшей сокращению книги. Следующие два раздела главы в рукописи отсутствуют, так как они вошли в сокращенную рукопись книги, переданную в издательство, в качестве разделов 11 и 111 «сборной» (новой} главы 6 ‒ по типографскому набору 1972 г. и изданию 1974 г. "Данный раздел, за исключением отмеченных в примечаниях мест, вошел в «сборную» (новую) главу 6 в качестве радела главы с тем же номером и под тем же названием ‒ по типографскому набору 1972 г. и изданию 1974 г. С. 400. "' Современный российский психолог В. Аллахвердов пишет: «Очевидно, что, хотя сознание отражает окружающий мир и регулирует деятельность, но и отражение, и регуляция весьма эффективно осуществляются без всякого сознания. Яля того, чтобы отражать и регулировать, сознание не только излишне, но иногда даже вредно». См.: Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс (Экспериментальная психологика, т. 1). СПб, 2000, с. 20. С. 401. "" Приведенный абзац не вошел в рукопись, сданную в набор книги в 1972 г., и в ее издание 1974 г. Восстановлен по более ранней рукописи (машинописная копия) настоящей главы. См.: OP РГБ, 684/22/6, л. 258. ""' Данный раздел, за исключением указанных в сносках мест, вошел в «сборную» (новую) главу 6 в качестве радела главы с тем же номером и под тем же названием по типографскому набору 1972 г. и изданию 1974 r. "'" Приведенный абзац не вошел в рукопись, сданную в набор книги в 1972 г., и s ее издание 1974 г. Яля восстановления логической связи сокращенного текста данный абзац был заменен на следующий: «Прежде всего хотелось бы реконструировать не только само раздвоение, или, вернее, отпочкование, но и его более мелкие промежуточные уровни. Мыслимо ли это?» Восстановлено по более ранней рукописи (машинописная копия) настоящей главы. См.: OP РГБ, 684/22/6, л. 282. С. 405. х" См. приведенные в примечании 1 к главе 3 слова Г. Честертона. ""' В издании 1974 данное предложение опущено. Восстановлено по корректуре набора 1972 г. """ Данный абзац (конец раздела) в издании 1974 г. (и в наборе 1972 г.) отсутствует. Восстановлено по более ранней рукописи (машинописная копия) настоящей главы. См.: OP РГБ, 684/22/6, л. 291. С. 407. х""' Отсюда начинается третий фрагмент сохранившейся рукописи (машинописной копии) главы 9, предшествовавшей сокращению книги. Первая часть абзаца восстановлена по более ранней рукописи (машинописная копия) настоящей главы. См.: OP РГБ, 684/22/6, л. 259. С. 408. "'" Книга Ю. Решетова вышла из печати в 1966 г., т.е. за 6 лет до первого типографского набора книги Поршнева ° O начале человеческой истории»: Решетов Ю.Г. Природа земли и происхождение человека. М., 1966. Однако упомянутый обзор в опубликованную книгу Ю. Решетова не вошел. Единственным следом процитированного Поршневым в 1963 г. отрывка являются полтора абзаца, включая ссылки на литературу, на с. 334 ‒ 335: «Большинство исследователей в настоящее время считают, классические западноевропейские неандертальцы относятся к тупиковой ветви примитивных людей и не стоят в ряду предков современного человека. В пользу такого мнения твердо установленный факт, что классические неандертальцы долгое время, до конца второй (максимальной} фазы вюрмского оледенения, сосуществовали вместе с человеком современного типа. А в некоторых изолированных районах, например, в верховьях р. Гароны, в лесах и болотах Литвы, в лесах долины днепра небольшие группы неандертальцев дожили до послеледникового времени (G. Astute, 1961; 
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории(проблемы иалеоасихологии)» В. Гуделис, С. Павилонис, 1952; Е.1. Яан!лова, В 1. Свистун, 1961). Исчезновение классических неандертальцев TBK же как, вероятно, и неандертальцев «родезийского» типа, связано, как полагают, с ассимиляцией их немногочисленных стад ордами раннего человека разумного. Об этом говорит наличие метисных форм, найденных в Европе, например, в Мустье (Франция), Эрингсдорфе (ГЯР). может быть, в Крапине (Югославия) и за пределами Европы, где подобной формой многие считают так называемых палестинских неандертальцев с горы Кармел». Явным признаком спешки при сокращении текста книги Решетова является несовпадение ссылок на литературу в тексте приведенного отрывка с работами из списка литературы в конце книги. В опубликованной книге Ю. Решетов открыто полемизирует с Б. Поршневым по проблеме происхождения огня (с. 294 ‒ 295) и образу питания палеоантропа (с. 328), однако при этом не упоминает его работы, не приводит их в списке литературы и, судя по приведенным против позиции последнего аргументам, с работами Б. Поршнева даже не знаком. Следует учесть, что в промежуток времени между появлением в 1963 г. книги Б. Поршнева «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах», в которой приводится отрывок из неопубликованной книги Решетова, и публикацией последней в 1966 г., произошло событие, которое могло серьезно повлиять на судьбу готовящейся к публикации книги Решетова. В 1964, в Москве на Ч!! Международном конгрессе антропологических и этнографических наук, на симпозиуме «Грань между человеком и животным», произошел инцидент, о котором см. примечание VII к главе 1. В этом симпозиуме принимали участие и Б. Поршнев, и Ю. Решетов. Подробнее см.: Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек» Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева (настоящее издание, с. 643 — 644). С. 419. "" В рукописи главы 9 Кирхер назван «голландцем». См. рукопись главы из архива пороговой (с. 68}, а также более раннюю версию ‒ OP РГБ, 684/22/6, л. 280. Однако в своей монографии о реликтовых палоантропах Поршнев называет этого автора немцем: «одним из видных ученых-эрудитов того времени, немецким естествоиспытателем Атанасиусом Кирхером)». См.: Поршнев Б.Ф. Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах. М., 1963, с. 29. К главе десятой С. 421. ' В первом издании книги, опубликованном в 1974 г., данная глава была главой 7 (в наборе 1972 г. ‒ главой 8). В качестве первого раздела («Труд, производство, общество») главы 7 был помещен сокращенный вдвое текст главы 8 настоящего издания — «Споры о фундаментальных понятиях» (в наборе 1972 г. — главы 7). Соответственно, нумерация всех остальных разделов была сдвинута на единицу. С. 422. " Пять предыдущих предложений не вошли ни в набор 1972 г., ни в опубликованную в 1974 г. книгу. После сокращения трех глав книги ссылка на «пирамиду биомасс», о которой речь идет в главе 6 настоящего издания, потеряла смысл. Восстановлено по рукописи главы, см.: OP РГБ, 684/22/7, л. 3 ‒ 4. "' Три последние предложения не вошли ни в набор 1972 г., ни в опубликованную в 1974 г. книгу. Восстановлено по рукописи главы, см.: OP РГБ, 684/22/7, л. 5 ‒ 6. Близкое по смыслу рассуждение Поршнев включил в свою другую книгу: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1978, с. 221 — 222. В первое, сокращенное издание книги (1966 г.) соответствующее рассуждение не вошло. С. 423. 1~ Сохранилось несколько неопубликованных работ Б. Поршнева, в которых исследуются различные аспекты первобытной экономики: «докапиталистические способы производства (основные экономические и социологические категории)», включающее главу о первобытном обществе (в 1972 r. книга была подготовлено к публикации}; «Торговый капитал в 
Примечания научного редактора 495 докапиталистической истории», где среди прочего анализируются и особенности первобытного ° íåýêsèâàëåíòíoro» обмена (написано в середине 30-X гг. прошлого века), а также тезисы доклада «Противоречия доклассового общества» (написано около ! 932 г.). Подробнее об этом см.: Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева, настоящее издание, с. 591 — 592, 612— 614. Некоторые аспекты первобытной экономики анализируются Поршневым в книге: Поршнев Б.Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964. С. 425. "Такое фундаментальное отличие функционирования второй сигнальной системы в период возникновения от развитого ее функционирования привело Поршнева к мысли о целесообразности выделения этого начального этапа в самостоятельный тип сигнальной системы. Подробнее об этом см.: Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева, настоящее издание, с.677 — 678. С. 428. "' В своем выступлении на IV Всесоюзном съезде общества психологов летом 1971 г. (т.е. уже после того, как рукопись книги была сдана в издательство) Поршнев K такого рода источникам отнес и психоанализ: «Палеопсихология в большой мере пользуется методами экстраполяции в том числе использует данные онтогенеза, патологии, психоанализа». См.: Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии // Материалы IV Всесоюзного съезда общества психологов. Тбилиси, 1971, с. 23. С. 429. "" См. примечание IV к главе 3. С. 453. ""' Взгляды Ф. Либермана на происхождение человеческой речи во многом схожи с концепцией Поршнева. См.: Lieberman Ph. On the origins of language: An introduction to the evolution of human speech. New York, 1975; Idem. Biology and Evolution of Language. Cambridge (Mass.), 1опдоп, 1984; dern. Uniquely Нитап: ТЛе Evolution of Speech, Thought, and Selfless Behavior. Cambridge (Mass.), London, 1991; Иет. Ече Spoke: Нитап Language and Human Evolution. New York, 1998; Idem. Human Language and Our Reptilian Brain: The Subcortical Bases of Speech, Syntax, and Thought. Cambridge (Mass.), London, 2000. С. 438. '" См. примечание IV к главе 7. "Поршнев почти буквально цитирует слова Бассина: «...закон нормальной амбивалентности (внутренней противоречивости) всякого чувства А. Элькоста». Эти слова присутствуют в обеих статьях. При этом Бассин не дает никаких ссылок или пояснений к этим своим словам. Никаких признаков существования «А. Элькоста» найти не удалось. Это имя не упоминается в солидных обзорах но психологии эмоций, не знакомо оно и современным российским специалистам. В литературе понятие «амбивалентности чувств» чаще всего связывают с именем швейцарского психолога и психиатра Э. Блейлера.  Труды Б.Ф. Поршнева 1926 Горсоветы и работница.М. ‒ Л., 1926. 1928 Горсоветы и работница. Издание 2-е, исправленное.М. ‒ Л., 1928. 2. 1929 3. Рецензия: П.П. Парадизов. Очерки по историографии декабристов. М. ‒ Л. (б. г.) // Каторга и ссылка. М., 1929, №10. 1930 4. Министерства в России //МСЭ. М., 1930, т. 5. 1938 05. [Предисловие) // Перцов П.П. Литературные воспоминания 1890 ‒ 1902 гг. М. ‒ Л., 1933. 1985 10. Фронда // БСЭ (1-е изд.). М., 1935, т. 59. 11. Рецензия: Новый шаг в изучении истории Америки (Ефимов А.В. К истории капитализма в США. Институт истории Комакадемии. М. Соцэкгиз. 1934) // Книга и пролетарская революция. М., 1935, №2. 12. Рецензия: Изысканно-опошленный Яанте [Яанте Алигиери. Vita №ча. Пер. с итал., введ. и примеч. А. Эфроса. М., 1934] // Книга и пролетарская революция. М., 1935, №3 [Псевдоним В. Пущин). 13. Рецензия: С.Г. Лозинский. История папства. Т. 1. М., 1934// Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1935, №1 ‒ 2. 14. Рецензия: Рецидив абстрактного социологизирования [В.В. Рейхардт. Очерки по экономике докапиталистических формаций. М. ‒ Л., 1934] // Книга и пролетарская революция. М., 1935, №3. 6. Важный участок исторической науки // Книга и пролетарская революция. М., 1934, №6. 7. Западноевропейская история в еИзвестиях Академии наук» // Книга и пролетарская революция. М., 1934, №11 (Историографический обзор). 8. О новой библиотечно-библиографической классификации//Книга и пролетарская революция М., 1934, №12. 9. Рецензия: Наукообразный труд [дживелегов А.К. Яанте Алигиери. М., 1933) // Книга и пролетарская революция. М., 1934, №6 [Псевдоним: В. Пущин].  497 Библиография 1936 15. Фактория // БСЭ (1-е изд.). М., 1936, т. 56. 198 Т 16. Католицизм (в средние века) // БСЭ (1-е изд.). М., 1937, т. 31 [Подпись: Б.П.]. 17. Карл Великий // БСЭ (1-е изд.). М., 1937, т. 31 [Без подписи]. 18. Камизары// БСЭ (1-е изд.). М., 1937, т. 31 [Без подписи]. 19. Крепостное право (на западе в средние века) // БСЭ (1-е изд.). M., 1937, т. 34 [Без подписи). 20. Рецензия: Луи де Сен-Симон. Мемуары. Пер. и коммент. И. М. Гревса. М.‒ Л., 1936, т. П // Историк-марксист. М., 1937, №5 ‒ 6. 1988 21. Восстание в Байонне в 1641 г. // Известия АН СССР. Отделение общественных наук. М., 1938, №1 ‒ 2. 22. Кольбер Жан Батист// БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 33 [Без подписи]. 23. Компаньонажи // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 33 [Без подписи]. 24. Ло//БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 37 [Без подписи]. 25. Людовик XII // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 37 [Без подписи). 26. Людовик XIV// БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 37 [Без подписи]. 27. Людовик XV // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 37 [Без подписи]. 28. Людовик XVI // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 37 [Без подписи]. 29. Мануфактура // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 38 [Без подписи]. 30. Меркантилизм // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 39 [Без подписи]. 31. Мюнцер Томас // БСЭ (1-е изд.). М., 1938, т. 40 [Без подписи]. 32. Рецензия: История французского народа [А. Ribard. La France. Histoire d'èn реир1. Paris, 1938]//Интернациональная литература. М., 1938, И~7. 33. Рецензия: Вопросы средневековой истории в работах Маркса. К опубликованию»Хронологических выписок» К. Маркса // Книга и пролетарская революция. М., 1938, №4. 1989 34. Исторический очерк//Нидерланды //БСЭ (1-е изд.). М., 1939, т. 42 (в соавт.). 35. Крестьянские и плебейские восстания во Франции ХЧП-XVIII вв. // Историк-марксист. М., 1939, №4. 36. Нантский эдикт// БСЭ (1-е изд.). М., 1939, т .41 [Без подписи]. 37. Папство (в средние века) // БСЭ (1-е изд.). М., 1939, т. 44. 38. Община на Западе // Община // БСЭ (1-е изд.). М., 1939, т. 42. 39. Первоначальное накопление // БСЭ (1-е изд.). М., 1939, т. 44 [Без подписи]. 40. Рецензия: История средних веков. М., 1939, т. П. Учебник для вузов. Под ред. С.Д. Сказкина и О.Л. Вайнштейна // Правда. M., 04.12.1939.  498 Поршнев B. Ф. 41. Чем было третье сословие во Франции ХЧП века // Историк-марксист. М., 1940, №2. 42. Народные восстания во Франции 20 ‒ 40-х годов XVII âåêà//Ученые записки исторического факультета МОПИ. М., 1940, т. П. 43. Плебейство // БСЭ (1-е изд.). М., 1940, т. 45. 44. Рабочий класс (от возникновения до промышленного переворота) // Рабочий класс // БСЭ (1-е изд.). М., 1940, т. 47. 45. Цели и требования крестьян в Бретонском восстании 1675 г. // Труды МИФЛИ. М, 1940, т. Vl. 46. Цели и требования крестьян в Бретонском восстании 1675 г. // К 150-летию Французской революции 1789 ‒ 94 гг. Сборник. М., 1940. 47. Исторические предпосылки развития средневековой философии. // История философии. Т. I, кн. 2 [кн. 1 и кн. 2 в одном переплете]. Философия феодального общества. М., 1940 [Без подписи]. 48. Рецензия: Е.А. Косминский. История средних веков. Учебник для 6 ‒ 7 классов средней школы. М., 1940. // Правда. М., 23.12.1940. 49. Рецензия: Вторая тетрадь»Хронологических выписок» К. Маркса [Архив Маркса и Энгельса. М., 1939, т. Ч1] // Книга и пролетарская революция. М., 1940, №1. 50. Ред.: Ученые записки исторического факультета МОПИ. М., 1940, т. 2. 1941 51. Проблема Фронды // Историк-марксист. M., 1941, №5. 52. Исторические предпосылки развития буржуазной философии // История философии [1-е изд.]. М., 1941, т. П (XV ‒ ХЧП вв.) [Без подписи]. 53. [Предисловие]//Мериме П. Хроника времен Карла IХ. М., 1941. 54. Рецеязия: Третья тетрадь »Хронологических выписок» К.Маркса [Архив Маркса и Энгельса. М., 1940, т. VII] // Большевик. М., 1941, №1. 55. Рецензия: О.Л. Вайнштейн. Историография средних веков // Политическая и социально-экономическая литература. М., 1941, №2. 1942 56. Разгром немецких псов-рыцарей // Красная Татария. Казань, 05.04.1942. 57. Из истории восстания »босоногих» в Нормандии в 1639 г. (начало и организационная форма восстания) // Средние века. Сборник. М. ‒ Л., 1942, вып. 1. 58. Ред.: Средние века. Сборник. М. ‒ Л., 1942, вып. 1(чл. ред. также в последующих выпусках до вып. Х). 1948 59. Завоевательные авантюры в истории Германии и гитлеровщина // Большевик. М., 1943, №14.  499 Библиография 1944 60. Народные восстания во Франции в XVII в. Автореферат диисертации // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1944, т. 1, №1. 194б 65. Народные восстания во Франции при Кольбере // Средние века. Сборник. М.-Л., Изд. АН СССР, 1946, вып. II. 1947 66. Густав-Адольф и подготовка Смоленской войны // Вопросы истории. М., 1947, №1. 67. Из истории восстания «босоногих» в Нормандии в 1639 г. (восстание в Руане) // Ученые записки МГУ. М., 1947, вып. 114. 68. Ледовое побоище и всемирная история // Истфак МГУ. доклады и сообщения. М., 1947, вып. 5. 69. Рецензия: Четвертая тетрадь «Хронологических выписок» [К. Маркса. Архив Маркса и Энгельса, т. VIII. М., 1946] // Советская книга. М., 1947 (в соавт. с: Звавич И.C.). 70. Рецензия: Mousnier R. Là vdnalitd des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945. [P. Мунье. Продажа должностей при Генрихе IЧ и Людовике XIII. Руан, 1945] // Вопросы истории. М., 1947, №9. 71. Porshnev В.F. 0Ьег die gewisse Tendenzen in der deutschen Geschichte. // Sowjetliteratur. Moskaw, 1947, Heft l. 1948 72. К вопросу о месте России в системе европейских государств в ХЧ-ХЧ111 вв. // Ученые записки академии общественных наук при IIK ВКП(б). M., 1948, вып. и. 73. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 ‒ 1648). М.-Л., 1948. Перевод на немецкий (1954), французский (1968, 1972, 1978), итальянский (1976, 1998), испанский (1978), английский (выдержки — 1977) языки. Рецензии: Мосина 3.В. // Вопросы истории. М., 1948, №7. 61. Восстание в Бордо в 1675 г. // Истфак МГУ. Доклады и сообщения. M., 1945, вып. 3. 62. Из истории восстания «босоногих» в Нормандии в 1639 г.(развитие и программа восстания) // Исторические записки. М., 1945, т. 15. 63. Московское государство и вступление Швеции в Тридцатилетнюю войну// Исторический журнал. М., 1945, кн. 3. 64. Русские субсидии Швеции во время Тридцатилетней войны // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1945, т. П, №5.  500 Поршнев Б. Ф. 75. Рецензия: Смирин М.М. Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. М., 1947 // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1948, т. Ч, №1. 76. Рецензия: Смирин М.М. Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. M., 1947// Советская книга. М., 1948, №7. 77. Рецензия: Смирин М.М. Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. М., 1947// Вестник АН СССР. М., 1948, №7. 78. Рецензия: Е.А. Косминский. Исследования по аграрной истории Англии XIII в. М.‒ Л., 1947// Советская книга, М., 1948, №2. 79. Рецензия: О.Л. Вайнштейн. Россия и Тридцатилетняя война. 1618 ‒ 1648 гг. Очерки из истории внешней политики Московского государства в первой половине XVII в. М., 1947// Советская книга, М., 1948, №8. 80. Отв. ред.: К столетию революции 1848 года. Сборник статей. М., 1948. Вебер Б.Г. Б.Ф. Поршнев. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623-1648). M. ‒ Л., Изд. АН СССР, 1948// Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1948, т. V, №3. Манфред А.З. // Советская книга. М., 1948, №9. Слободянюк И.Н. // Наука и жизнь. М., 1950, №4. Самойлов P. [M. Я. Гефтер] //Литературная газета. М., 29.03.1950. Преподавание истории в школе. М., 1950, ¹5. Serban С. // Analele romano-sovetice, а. 1, №1. Bruhat J. Un livre зоч1йщие зиг la France du ХЧИе siecle // Репзее. Paris, 1950, МО29. Czaplinski Н.W. // Przeglad historycny. 1951, т. XLII. Региз J. // Репзее/ Paris, 1952, №40. Mandrou R. // Annales. 1959, An. 14, №4. Degarne М. // Pensee. Paris, 1962, №52. Mousnier R. // Revue des travaux de 1'Аса4ет1е des sciences morales et politiques. Т. 115, second semestre. Furet F. // Annales. 1963, №3. Leuilliot P. //Annales. 1964, №5. Gutierez J.J. // Hispania. 1965, №95. Le Roy 1а4иг1е Е. // France observateur. №733, 21.V.1964. 1.!дои D. // Revue d'histoire dconomique et sociale. 1964, №3. Pitz Е. // Vierteljahreschrift 1йг Sozial- und Wirtschaftsgeschichte. Bd. 51, Hf. 3, November 1964. Times literary supplement. June 1964, №3249. Vivanti С. // Rivista storica italiana. 1964, An. 76, Fasc. 4. Hall Н.G. // Studi Franqesi. Тог!по, t. VIII, №1, 1964. Вегсе J.Ì. // Extrait de la Bibliotheque de ГЕсо1е des Chartes. 1964. 1еяиа1 А. // Bulletin de la Бос1е1е d'ети1а11оп du Bourbonnais. 1964. I.emarchand G. // Репзее. 1965, №! 21. 74. Современный этап марксистско-ленинского учения о роли масс в буржуазных революциях // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1948, т. Ч,  501 Библиография 1949 1950 84. Сущность феодального государства // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1950, т. ЧП, №5. Перевод на польский (1951) и немецкий (1952) языки. 85. Формы и пути крестьянской борьбы против феодальной эксплуатации // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1950, т. ЧII, №3. Перевод на немецкий (1952) язык. 86. Рецензия: Я.Я. Зутис. Очерки по историографии Латвии. Ч. 1. Прибалтийско-немецкая историография. Рига, 1949 // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1950, т. ЧII, №1. 87. Рецензия: М.А. Алпатов. Политические идеи французской буржуазной историографии XIX века. М. ‒ Л., 1949// Вопросы истории. М., 1950, №8. 88. Рецензия: Алеференко П.К. Крестьянские движения и крестьянский вопрос в России в 30-50-х годах ХЧП1 века. М., 1948// Вопросы истории. 1950, №8. 1951 89. Английская революция, французская Фронда и Вестфальский мир//Средние века. Сборник. М. ‒ Л., Изд. АН СССР, 1951, вып. 111. 90. Рвд.: Новая история. т. 1. 1640 ‒ 1789. Учебник для исторических факультетов государственных университетов и педагогических институтов. [1-е издание.] Под ред. В.В. Бирюковича, Б.Ф. Поршнева, С.Д. Сказкина. М., 1951 (Автор глав: ! [совместно с В.Ф. Семеновым), 2 [совместно с В.М. Лавровским], 3 [совместно с В.М. Лавровским), 7, 8, 10 [совместно с С.Д. Сказкиным и К.Э. Кировой), 17, 20). 91. [Сущность феодального государства] // Zeczyty historyczne»Nowych dr6g». Warczawa, 1951, №2 (Перевод на польский язык: Сущность феодального государства // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1950, т. ЧII). 1952 92. Густав 11 Адольф // БСЭ (2-е изд.). М., 1952, т. 13. 93. [Сущность феодального государства] // Sowjetwissenschaft. Gesellschaftsw issenschaftliche Abteilung. Berlin, 1952, №2 (Перевод на немецкий язык: Сущность феодального государства // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1950, т. VII, №5). 94. [Формы и пути крестьянской борьбы против феодальной эксплуатации] // Sowjetwissenschaft. Gesellschaftswissenschaftliche Abteilung. Berlin, 1952, №3 (Пе- 81. История Средних веков и указание товарища Сталина об основной черте феодализма // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1949, т. ЧI, №6. 82. Абсолютизм // БСЭ (2-е изд.). M., 1949, т. 1. 83. Оив. рвд.: К столетию революции 1848 года. Сборник статей. 2-е издание. [М.], 1949.  502 Поршнев B. Ф. 19И 96. Ред.: Новая история, т.l. 1640 ‒ 1789. Учебник для исторических факультетов государственных университетов и педагогических институтов.[2-е издание.) Под ред. Б.Ф. Поршнева, С.Д. Сказкина, В.В. Бирюковича. М., 1953 (Автор глав: 1 [совместно с В.Ф. Семеновым], 2 [совместно с В.М. Лавровским], 3 [совместно с В.М. Лавровским], 7, 8, 10 [совместно с С.Д. Сказкиным и К.Э. Кировой], 17, 20). Перевод на польский (1954), немецкий (1954), румынский (1954), латышский (1954), языки. 97. Кольбер Жан Батист//БСЭ,2-е изд., М., 1953, т. 22. 98. Крестьянский кодекс // БСЭ, 2-е изд., М., 1953, т. 23. 99. К вопросу об основном экономическом законе феодализма // Вопросы истории. М., 1953, №6. Перевод на венгерский (1953), немецкий (1954), польский (1954) и румынский (1954) языки. 100. [Краткий пересказ выступления Б.Ф. Поршнева на дискуссии) // Гюрджан Н.Н. Теоретическая конференция по проблеме феодальной собственности // Вопросы истории. М., 1953, №4. 101. Письмо в редакцию// Вопросы истории. М., 1953, №4. 102. Рецензия: История средних веков, т. 1. M., 1952 (Учебник для исторических факультетов государственных ун-тов и педагогических ин-тов). Под ред. Е.А. Косминского и С.Д. Сказкина // Коммунист, M., 1953, №17 [в соавт. с С.И. Архангельский и А.А Зимин). 103. [К вопросу об основном экономическом законе феодализма) //Magyar-szovjet kerd6s6hesgi szemle, 1953, №9 (Перевод на венгерский язык: К вопросу об основном экономическом законе феодализма // Вопросы истории. М., 1953, №6). 104. Английская революция и современная ей Франция // Английская буржуазная революция XVII в. Под ред. Е.А. Косминского и Я.А. Левицкого, тт. 1 ‒ 2. М., 1954, т.2. 105. Возрастание роли народных масс в истории // Вопросы философии. М., 1954, №4. Перевод на польский (1954) язык. 106. К характеристике международной обстановки освободительной войны Украинского народа 1648 ‒ 1654 гг. // Вопросы истории. М., 1954, №5. Перевод на румынский (1954) и немецкий (1956) языки. 107. Феодализм. // Краткий философский словарь / Под ред. М. Розенталя и П. Юдина. 4-е изд. М., 1954. ревод на немецкий язык статьи: Формы и пути крестьянской борьбы против феодальной эксплуатации // Известия АН СССР. Серия истории и философии. М., 1950, т. ЧП). 95. Porshnev В.F. Le vrai ~Grand з1ес!е» // La Репзее. Paris, 1952, ¹uvelle зепе, №40, janvier ‒ Ычг1ег, №41, mars — avril. 
Библиография 503 108. Классовая борьба // Краткий философский словарь // Под ред. М. Розенталя и П. Юдина. 4-е изд. М., 1954. 109. Мазаньелло // БСЭ (2-е изд.). М., 1954, т. 26. 110. Мазарини джулио // БСЭ (2-е-изд.). М., 1954, т. 26. 111. Мишле Жюль // БСЭ (2-е изд.)., М., 1954, т. 27. 112. Монархомахи // БСЭ (2-е изд.). M., 1954, т. 28. 113. Огонь // БСЭ (2-е изд.). М., 1954, т. 30 (опубликовано с серьезными искажениями Ред.). 114. Оксеншерна Аксель // БСЭ (2-е изд.). М., 1954, т. 30. 115. Porschnev В.F. Die Volksaufstande in Frankreich von der Fronde 1623 ‒ 1648. Leipzig, 1954 (Перевод на немецкий язык: Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 — 1648). М. — Л., 1948). Рецензии: Schnelle К. В.F. Porschnev. Die Volksaufstande in Frankreich von der Fronde 1623 ‒ 1648. ЧЕВ Bibliographisches Institut, Leipzig, 1954, 543 S. // Zeitschrift fur Geschichtwissenschaft. Riitten Loening. Berlin, 1955, Heft 1. Mousnier R. Recherches sur les soulhvements populaires en France avant!а Fronde // Revue d histoire то4егпе et contemporaine. Paris, 1958, tome Ч, avril ‒ juin. 116. [К вопросу об основном экономическом законе феодализма] // Sowjetwissenschaftliche Gesellschafts Abtteilung. Berlin, 1954, Hf. 1 (Перевод на немецкий язык: К вопросу об основном экономическом законе феодализма // Вопросы истории. M., 1953, №6). 117. [К вопросу об основном экономическом законе феодализма] // Zeszyty historyczne. 1954, №6 (Перевод на польский язык: К вопросу об основном экономическом законе феодализма // Вопросы истории. М., 1953, №6). 118. Porszniew В.F. Zwipkszanie sip roli mas ludowych w historii // Zeszyty teoretyczno-polityczne. Przek3ady. Warszawa, 1954, №5 (Перевод на польский язык статьи: Возрастание роли народных масс в истории // Вопросы философии. М., 1954, №4). 119. [К вопросу об основном экономическом законе феодализма] // Forum. 1954, №17 (Перевод на румынский язык статьи: К вопросу об основном экономическом законе феодализма // Вопросы истории. М., 1953, №6). 120. Рогзпеч В.F. Contribu)ii la caracterizarea situafiei interna)ionale in timpui гагЬош1ш 4е eliberare dus de popurul ucrainean in anii 1648 ‒ 1654// Studii revist3 de istorie з1 filozofie. Bucureyti, 1954, апи1 7 №И. (Перевод на румынский язык: К характеристике международной обстановки освободительной войны Украинского народа 1648 — 1654 гг. // Вопросы истории. М., 1954, №5). 121. Porczniew В.F. Red. Historia ¹wo2ytna. Worczawa, 1954 (Перевод на польский язык: Новая история. Т. I. 1640 ‒ 1789. Учебник для исторических факультетов государственных университетов и педагогических институтов.[2-е издание.] Под ред. Б.Ф. Поршнева, С.Д. Сказкина, В.В. Бирюковича. М., 1953). 122. Porynev В.F. Red. Istorie тойегпа. Bucuresti. 1954 (Перевод на румынский язык книги: Новая история. Т. 1. 1640 ‒ 1789. Учебник для исторических факуль-  504 Поршнев Б. Ф. тетов государственных университетов и педагогических институтов. [2-е издание.] Под ред. Б.Ф. Поршнева, С.Д. Сказкина, В.В. Бирюковича. М., 1953). 123. Porschnew В.F. Red. Geschichte der Neuzeit. Yolk und Wissen Verlag Berlin 1954. Erster Band 1640-1789 (Перевод на немецкий язык: Новая история. Т. 1. 1640 ‒ 1789. Учебник для исторических факультетов государственных университетов и педагогических институтов. [2-е издание.) Под ред. Б.Ф. Поршнева, С.Д. Сказкина, В.В. Бирюковича. М., 1953). 124. Por4nevs В. Jauno 1айи vesture. Riga, 1954. (Перевод на латышский язык книги: Новая история. Т. 1. 1640 ‒ 1789. Учебник для исторических факультетов государственных университетов и педагогических институтов. [2-е издание] Под ред. Б.Ф. Поршнева, С.Д. Сказкина, В.В. Бирюковича. М., 1953). 1955 125. Жан Мелье и народные истоки его мировоззрения. М., 1955 (доклады советской делегации на Х Международном конгрессе историков в Риме). Перевод на французский (1975) язык. 126. Материализм и идеализм в вопросах становления человека // Вопросы философии. М., 1955, №5. Перевод на немецкий (1956) язык. 127. Народные истоки мировоззрения Жана Мелье // Из истории социально-политических идей. Сборник статей к 75-летию академика Волгина. М., 1955. 128. Новые данные о высекании огня // Институт этнографии. Краткие сообщения. М., 1955, XXIII. 129. О древнейшем способе получения огня //Советская этнография. М., 1955, ¹l. 130. О чем говорят эти факты? (По поводу статьи Л. Малаховой «Вскормленные зверем«). //Знание-сила. М., 1955. №11. 131. Эпоха Коперника. // Николай Коперник. Сборник статей и материалов. М., 1955. 132. Рецензия: Против антинаучных теорий возникновения и развития человеческого общества [Historia mundi, t. 1 ‒ 2. Bern, 1952 — 53] // Коммунист. M., 1955, №9 (в соавт. с: Левин М.Г., Струве В.В.). 133. Ред.: Всемирная история в девяти томах, т. 1. М. (чл. гл. ред. и далее в тт. 2 ‒ 10). 134. Porshnev В.F. ТЛе legend of the seventeenth century in French history// Past and Present. Kendal, 1955, 8 (November). 1956 135. Борьба вокруг Шведско-Русского союза 1631-1632 гг. // Скандинавский сборник. Таллинн, 1956, т. 1. 136. Отклики французского общественного мнения на Английскую буржуазную революцию // Средние века. Сборник. М., 1956, вып. VIII. 137. [Исследования советских историков о роли России в Тридцатилетней войне] // Historiallinen Aikakauskirja. Helsinki, 1956, ¹ l.  505 Библиография 1957 143. Предисловие //Тарле Е.В. Сочинения. Т. 1, М., 1957. 144. «Вторя Фронда» и Английская республика // Из истории общественных движений и международных отношений. Сборник статей в память академика Тарле Е.В. М., 1957. 145. Еще к вопросу о становлении человека // Советская антропология. М., 1957, т. 1, №2. 146. Социально-политическая обстановка в России во время Смоленской войны // История СССР. M., 1957, №5. 147. Швеция и Вестфальский мир // Скандинавский сборник. Таллинн, 1957, т. 2. 148. На съезде австрийских историков (Клагенфурт, сентябрь 1956) // Новая и новейшая история, М., 1957, № l. 149. Научные встречи в Париже (заметки советского историка) // Новая и новейшая история, М., 1957, №4. 150. Ред.: Из истории общественных движений и международных отношений. Сборник статей в память академика Е.В. Тарле. М., 1957 (чл. ред.). 151. Ред.: Журнал «Новая и новейшая история»(чл. ред. и в следующие годы). 152. Porshnev В.F. ОЬег die Rolle Russlands im Dreissigjahrigen Krieg'// Bericht йЬег den vierten osterriechischen Historkertag in Klagenfurt, 17 ‒ 21. September, 1956. Wien, 1957. 138. Очерк политической экономии феодализма. M., 1956. Перевод на китайский (1958), чешский (1959), румынский (1967) и французский (1979) языки. Рецензии: Козлов Г. // Коммунист. M., 1957, №9. Морозов Ф. // Вопросы экономики. М., 1958, №11. Козловский В.В. О производственных отношениях при феодализме // Вопросы экономики. М., 1962, №9. 1 Quaderni di Rassegna sovietica, 1956, №6. СеровайскийЯ.Д. // Ученые записки Казахского педагогического института. 1959, т. 39, вып. 5. 139. Тридцатилетняя война 1618 ‒ 1648 // БСЭ (2-е изд.). М., 1956, т. 43. 140. Фронда // БСЭ (2-е изд.). М., 1956, т. 45 [Без подписи]. 141. [К характеристике международной обстановки освободительной войны Украинского народа 1648-1654 гг.] // Jahrbuch zur Geschichte der deitsch-slavischen Beziehungen. 1956, В4. 1 (Перевод на немецкий язык: К характеристике международной обстановки освободительной войны Украинского народа 1648-1654гг. // Вопросы истории. М., 1954, №5). 142. [Материализм и идеализм в вопросах становления человека] Sowjetwissenschaft. Gesellschaftswissenschaftliche Beitrage. Berlin, 1956, №6 (Перевод на немецкий язык: Материализм и идеализм в вопросах становления человека // Вопросы философии. М., 1955).  506 Поршнев Б. Ф. 153. Рогзпеч В.F. Studii de economic ро1Иеа à feudalismului. Editura gtiintifica. Bucureyti, 1957 (Перевод на румынский язык: Очерк политической экономии феодализма. М., 1956). 1958 1959 165. Загадка «Снежного человека» // Современный Восток. M., 1959, №8 ‒ 9. 166. К истории русско-французских связей в эпоху Тридцатилетней войны // Французский ежегодник, 1958. М., Изд. АН СССР, 1959. 167. Со страниц древних рукописей // Комсомольская правда. М., 07.06.1959. 168. Предисловие, отв. ред.: Информационные материалы Комиссии по изучению вопроса о «снежном человеке». М., О-во содействия охране природы, 1959, вып. 3 ‒ 4. Перевод на немецкий (1961) и итальянский (1965) языки. 169. Ред.: «Французский ежегодник, 1958». M (чл. ред. также в последующих выпусках). !70. Porchnev В.F. Les prdtentions du parlament de Paris durant la Fronde aux fonctions 'd'une institution гергезеп1аЫче // Апс1епз раув et la assemblee d' Etat. Louvain ‒ Paris, 1959. 171. Рогзпбч В.F. Мазеп politick' ekonomie feudalismu. Praha, 1959 (Перевод на чешский язык: Очерк политической экономии феодализма. М., 1956). 154. Предисловие // Тарле Е.В. Сочинения. т.4, М., 1958 [в соавт. с: Манфред А.З.]. 155. Вопросы классовой борьбы в «Капитале» Маркса // Из истории рабочего класса и революционного движения. Сборник статей памяти академика Панкратовой А.Н. М.,1958. Перевод на румынский (1960) язык. 156. К спорам о проблеме возникновения человеческого общества // Вопросы истории. М., 1958, №2. 157. Легенды? Но может быть они достоверны! // Комсомольская правда. М., 11.07. 1958. 158. Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры // Вестник истории мировой культуры. М., 1958, №2 (8). 159. Спиноза // Всемирная история. М., 1958, т. Ч, Гл. IV, раздел 3. 160. Феодально-абсолютистская Франция во второй половине ХЧП в. // Всемирная история. М., 1958, т. Ч, Глава Ч. 161. Кальвин и кальвинизм // Вопросы истории религии и атеизма. М., 1958, вып. б. 162. Поездка во Францию // Новая и новейшая история, М., 1958, №3. 163. Предисловие, отв. ред.: Информационные материалы комиссии по изучению вопроса о «снежном человеке». М., АН СССР, 1958, вып. 1 ‒ 2. Перевод на немецкий (1961) и итальянский (1965) языки. 164. [Очерк политической экономии феодализма]. [Пекин], 1958 (Перевод на китайский язык: Очерк политической экономии феодализма. М., 1956).  507 Библиография 1960 172. В.И. Ленин о ранних буржуазных революциях // Новая и новейшая история. М., 1960, №2. 173. Два открытия или одно? // Знание-сила. М., 1960, №2. 174. Ред.: Из истории революционной борьбы. Сборник статей. М., 1960 (чл. ред.). 175. Porchnev В.F. Les rapports politiques de ГЕигоре occidentale et de ГЕигоре orientale а Гdpoque de la guerre de trente ans// Rapports. IЧ. Histoire Moderne (Сот'1е international des sciences historiques. Xle Congrhs International Sciences Historiques, Stockholm, 21-28 aout 1960). Almqvist 8с Wiksell, Goteborg ‒ Stockholm — Uppsala, Boktryckeri Akiebolag, Uppsala, 1960. 176. [Вопросы классовой борьбы в «Капитале» Маркса] // РгоЫете de istorie. 1960, №1 (Перевод на румынский язык: Вопросы классовой борьбы в «Капитале» Маркса // Из истории рабочего класса и революционного движения. Сборник статей памяти академика Панкратовой А.Н. М., 1958). 1961 177. Политические отношения Западной и Восточной Европы в эпоху Тридцатилетней войны // Вопросы истории. М., 1961, М»10. Перевод на румынский (1961) ЯЗЫК. 178. Кисть неизвестного высшего примата//Природа. М., 1961, М 2 (в соавт. c.: Дементьев Г.П., Нестурх М.Ф.). 179. Основные проблемы изучения новой истории//Новая и новейшая история. М., 1961, №6. Перевод на венгерский (1962) язык. 180. К итогам дискуссии о чартизме//Новая и новейшая история, 1961, М«2. 181. [Выступление на коллоквиуме) // Quel avenir attend ГЬотте?. Rencontre internationale de Royaumont 17-20 mai 1961. Paris, 1961. 182. Ускорение ритма истории // Проблемы мира и социализма. Прага, 1961, №12 (Русский перевод выступления на коллоквиуме: fuel avenir attend ГЛотте?. Rencontre internationale de Royaumont 17-20 nai 1961. Paris, 1961). 183. Международный коллоквиум в Париже // Новая и новейшая история. М., 1961, №4. 184. Коллоквиум, посвященный изучению Вабефа и бабувизма // Французский ежегодник, 1960. М. 1961. 185. Рецензия: Иордания. Очерки из истории франко-русских отношений конца ХЧ1 и первой половины XVII вв. Ч. 1// Вопросы истории. М., 1961, №4. 186. [Политические отношения Западной и Восточной Европы в эпоху Тридцатилетней войны] // Analele romine-sovetice Istorie. 1961, №1 (Перевод на румынский язык: Политические отношения Западной и Восточной Европы в эпоху Тридцатилетней войны // Вопросы истории. М., 1961, №10). 187. (Предисловие, оив. ред.:/ Der Schneemensch ‒ Trugbild oder Wirklichkeit? Hrg. Yon Hans Petzch. Wittenberg, 1961 (Перевод на немецкий язык: Информационные материалы комиссии по изучению вопроса о «снежном человеке». М., АН СССР, 1958, вып. 1 — 2; М., О-во содействия охране природы, 1959, вып. 3 — 4).  508 Поршнев Б. Ф. 1962 188. Балаш Иван // СИЭ. М., 1962, т. 2 (без подписи). 189. Босоногие // СИЭ. М., 1962, т. 2. 190. Буржуазная революция // СИЭ. М., 1962, т. 2 [в соавт. с: Драбкин Я.С.]. 191. [Воспоминания о Волгине] // Французский ежегодник. 1961. М., 1962. 192. Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук // Вопросы философии. М., 1962, №5. 193. Снежный человек? ‒ Нет, обезьяна // Московский комсомолец. М., 24.02. 1962. 194. Рецензия: Новая точка зрения на политику Валленштейна в городах Северной Германии (Hansische Studien. 1961, S. 135 ‒ 161) // Вопросы истории. М., 1962, №4 [в соавт. с: Кан А.С.]. 195. Рецензия: Труды, возвращенные в строй [А.3. Манфред. Очерки истории Франции. XVIII-XX вв. 1961] // Новая и новейшая история, М., 1962, №4. 196. Отв. ред.: История социалистических учений. Сборник статей. М., издательство АН СССР, ! 962. Рецензии: Вопросы истории. М., 1963, №11. Коммунист. М., 1964, №5. 197. Porchnev В.F. [Выступление на обсуждении своего доклада) // Discussion зиг le rapport de М. В.F. Porchnev «Les rapports politiques de ГЕигоре occidentale et de ГЕигоре orientale а Героцие de la guerre de trente ans» // Actes du Congres (Сот'1е international des sciences historiques. Xle Congas International Sciences Historiques, Stockholm, 21-28 aoQt 1960). Almqvist & Wiksell, G6teborg ‒ Stockholm — Uppsala, Boktryckeri Akiebolag, Uppsala, 1962. 198. [Основные проблемы изучения новой истории] //Pkrtiortoneti rdzlemdnyek. 1962, №2 (Перевод на венгерский язык статьи: Основные проблемы изучения новой истории // Новая и новейшая история. М., 1961, №6). 199. Вестфальский мир//СИЭ. М., 1963, т. 3. 200. Общественная психология и формирование нового человека // Коммунист. М., 1963, №8. 201. Развитие «балашовского» движения в феврале-марте 1634 г. // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. Сборник статей к 70-летию академика Тихомирова М.Н. М., 1963. 202. Морфологические особенности кисти гоминида из Пангбоче (Автореферат доклада) // Бюллетень Московского общества испытателей природы. Отдел биологический. М., 1963, т. LXVIII, вып. 6. 203. Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах. М., 1963. 204. [Вопросы высшей нервной деятельности и антропогенез. Выступление] // Философские аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии. Материалы совещания. М., 1963. 205. Талант не золотая рыбка // Известия. М., 16.10.1963.  509 Библиография 1964 209. [Задачи исторической науки. Выступление на заседании Секции общественных наук Президиума АН СССР) // История и социология [Доклады Францева и Федосеева, их обсуждение]. М., 1964. 210. [Выступление на Всесоюзном совещании историков] // Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам. Материалы, Москва, 1962. М., 1964. 211. Изучение западноевропейского утопического социализма в советской историографии (1917 ‒ 1963) // История социалистических учений. Сборник статей памяти академика Волгина. М., 1964, т. 2 [в соавт с: Дунаевский В.А.]. 212. Мелье. М., 1964. Рецензии: Васильев Н. Концентрат воздуха и Вольтер-автоматчик // Звезда. Л., 1965, №9. Манфред А. Деятели Великой Французской революции // Новый мир. М., 1965, Клямкин И. Первый отрекшийся // Комсомольская правда. М., 20.08.1964. Адо А.В. // Новая и новейшая история. М., 1965, №6. Skrypek М. // Euhommer. 1965, ч. 9, №2 (45). 213. На путях к Поляновскому миру 1634 г. // Международные отношения, политика, дипломатия XVI ‒ ХХ вв. Сборник статей к 80-летию академика Майского И.М. М., 1964. 214. Общественный прогресс в свете современной исторической науки // Какое будущее ожидает человечество? Материалы международного обмена мнениями, организованного редакцией журнала «Проблемы мира и социализма» и Центром марксистских исследований (CEPM), в Руайемоне в мае 1961 г. Прага, 1964. 206. Неадекватные рефлексы //11 съезд психологов. Тезисы докладов. М., 1963, вып. 4. 207. Рецензия: Книга о морали и религии угнетенных классов Римской империи [Е.М. Штаерман. Мораль и религия угнетенных классов Римской империи. (Италия и Западные провинции). М., 1961] // Вестник древней истории. М., 1963, №1 (63). 208. Porchnev В.F. Les soulivements populaires en France 1623 ‒ 48. Paris, 1963 (Перевод на французский язык: Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 ‒ 1648). М. — Л., 1948). Рецензии: Pithon R. Boris Porchnev. Les soulhvements populaires en France de 1623 а 1648. Paris, S.Е.Ч.P.Е.N., 1963. Gr. In-80, 679 р., cartes. (Ecole pratque des hates htudes, ЧIе section. Oeuvres dtranghres, IЧ) // Schweizerische Zeitschrift fQr Geschichte. 1964, Bd. 14, Hf. 3 (на французском языке). Church W.Н. [Les soulhvements populaires en France de 1623 А 1648. By Вопз РогсЬпеч] // Journal of modern history. Chicago, 1964, vol. ХХХЧI, М»4, December. Bernard L. [Les soulhvements populaires en France de 1623 А 1648. By Boris Porchnev] // American historical review. Washington, 1964, vol. LXX, №1, October.  510 Поршнев Б. Ф. 1965 225. Ленинская наука революции и социальная психология //Тезисы докладов и сообщений на Всесоюзной научной сессии «В.И. Ленин и историческая наука». (Киев, 15 ‒ 18 июня 1965 г.). Киев, 1965. 226. Крестьянский кодекс // СИЭ. М., 1965, т. 8 (без подписи). 227. Неадекватные рефлексы и их значение в эволюции высших животных // Московское общество испытателей природы. Бюллетень отдела биологии. М., 1965, т. LXX, вып. 3 (автореферат доклада). 215. Принципы социально-этнической психологии (доклад íà VII Всемирном конгрессе антропологических и этнографических наук. М., август 1964). M., 1964. Перевод на французский (1964) язык. 216. Porchnev В.F. Principes de psychologic socio-ethnique // VII congres international des sciences anthropologiques et ethnologiques (Moscou, Aout 1964). М., 1964 (Перевод на французский язык: Принципы социально-этнической психологии (доклад на Ч11 Всемирном конгрессе антропологических H этнографических наук. М., август 1964). M., 1964). 217. Речеподражание (эхолалия) как ступень формирования второй сигнальной системы // Вопросы психологии. М., ! 964, ¹5. 218. Жив ли сейчас неандерталец? // Неделя. М., 1964, У~17, 19 ‒ 25.04. 219. Феодализм и народные массы. М., 1964. Рецензии: Галанза П.М. Спорные вопросы истории феодального государства // Вестник МГУ. Право. 1968, №5. Голота А.И. Народные массы и исторический процесс // Вопросы философии. М., 1965, №5. Любимов П.Я. К вопросу о роли народных масс в истории // Вопросы истории. М., 1965, №9. Hurezeanu D. Porynev В.F. Феодализм и народные массы. М., изд. «Наука», 1964, р. 1 ‒ 520// Studii гечвЯ de istorie. Bucureyti, 1964, tomul! 7, №6. 220. Рецензия: С.Б. Кан. История социалистических идей (до возникновения марксизма). М., 1963// Новая и новейшая история, М., ! 964, №3. 221. Ome. ред.: Новая история, т. 1 (1640 ‒ 1789). Учебник для исторических факультетов университетов. 3-е изд. Под ред. В.Ф. Поршнева (Отв. ред.), С.д. Сказ- кина, Е.Б. Черняка. Автор глав: 1, 3 [совместно с В.М. Лавровским], 4 [совместно с М.А. Баргом и В.М. Лавровским], 8, 9, 11 [совместно с С.Д. Сказкиным и К.Э. Кировой], 17, 21. М., 1964. 222. Отв. ред.: История социалистических учений. Памяти академика В.П. Волгина. [Сборник статей.] М. 1964. 223. Ред.: Международные отношения. Политика. Дипломатия. XVI ‒ ХХ века. Сб. статей к 80-летию академика И. М. Майского. М., 1964 (чл. ред.). 224. Por4nev. В.F. I.o stato attuale del problema degli orninoidi regrediti // Genus. Иота, 1964, Vol. ХХ, №1 ‒ 4.  511 Библиография 1966 238. Возможна ли сейчас научная революция в приматологии? // Вопросы философии. М., 1966, №3. 239. Генетическая природа сознания (интердиктивная функция речи) // Проблемы сознания. Материалы симпозиума. М., 1966. 240. Новые горизонты приматологии //Техника ‒ молодежи. М., 1966, №6. 241. Мелье//СИЭ. М., 1966, т. 9. 242. Народ // СИЭ. M., 1966, т. 9. 243. Попытка шведского завоевания Германии (Густав-Адольф, 1630 ‒ 1632) и благоприятствовавшие ей социальные условия в Германии // Тезисы докладов Третьей научной конференции по истории, экономике, языку и литературе скандинавских стран и Финляндии. Тарту, 1966. 244. Социальная психология и история.[l-е, сокр. изд.] М., 1966. Перевод на английский (1970) и итальянский ((978) языки. 228. Ответ профессору Авдееву // Наука и религия. М., 1965, №4 [в соавт. с: Кофман Ж.И.]. 229. Поиски обобщений в области истории религии // Вопросы истории. М., 1965, №7. 230. Шведское посольство в Москву в 1634 г. // Тезисы докладов 2-й научной конференции по истории, экономике, языку и литературе Скандинавских стран и Финляндии. М., 1965. 231. Элементы социальной психологии // Проблемы общественной психологии. М., 1965. 232. Поршнев Б.Ф. Извольте работать// Известия. М., 19.01.1965. 233. Поршнев Б.Ф. Золотое руно Колхиды // Комсомольская правда. М., 10.04. 1965. 234. Рецензия: Г. А. Некрасов. Русско-шведские отношения и политика великих держав в 1721 ‒ 1726 гг. М., 1964. // Новая и новейшая история, М., 1965, №6. 235. Ред.: Проблемы общественной психологии. М., 1965. 236. (Предисловие, оив. ред.: j L'uomo delle nevi. Materiali dÃinformazione raccolti 4а В.F. Por4nev, А.А. Cmakov. Trad. а сига де1ГАззос. Culturale Italia-USSR, presentati 4а Согга4о Gini // Genus. Йота, 1965. Vol. XXI, №1 ‒ 4 (Перевод на итальянский язык: Информационные материалы комиссии по изучению вопроса о «снежном человеке». М., АН СССР, 1958, вып. 1 — 2; М., Общество содействия охране природы, 1959, вып. 3 — 4.). 237. Porchnev В.F. Mouvments paysans dans la centre et le sud-est 4е ГЕигоре du ХЧе аи ХХе з1ес!е // Rappors. 1Ч. Methodologie et histoire contemporaine. Wien. Сот11е International des sciences historiques. Xlle Congrhs International des Sciences Historiques. Vienne, 29 ao0t ‒ 5 sept. 1965. Horn / Wien, Verlag Ferdinand Berger & S6hn, [1965] [в соавт. с: Pascu S. (Roumanie), Mavrodin Ч Ч. (USSR), Antelava J.L. (USSR)].  512 Поршнев Б. Ф. 1967 251. Один из представителей американской школы социологии международных отношений - Раймон Арон // От Аляски до Огненной Земли. История и этнография стран Америки. [Сборник статей] М., 1967. 252. [Речь и сознание. Выступление на симпозиуме] // Сознание. Материалы обсуждения проблем сознания на симпозиуме, состоявшемся 1 ‒ 3 июня 1966 г. в Москве. М., 1967. 253. Рецензия: [Иоаннисян А.P. Коммунистические идеи в годы Великой Французской революции. М., 1966] // Новая и новейшая история. М., 1967, №5 [в соавт. с: Г.С. Кучеренко). 254. Ред.: «Французский ежегодник. 1966». М., 1967 (чл. ред.). 1968 255. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., 1968, №5. Сокращенный иеревод на французский (1968, 1969) язык. 256. Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4 ‒ 7. Перевод на французский (1974), датский (1986), шведский (1986) и финский (1989) языки. Рецензии: Левандовский Н. Важная ветвь психологической науки//Правда. М., 1! .10.1966, №284. Горячева А.И., Блюм P.Ì., Ребане Я.К. Социальная психология в свете истории // Вопросы философии. М., 1967, №7. Каждан А.П. Психология общества // Новый мир. М., 1967, №1. ,цжидарьян И.А. Проблемы марксистской социальной психологии // Вопросы психологии. М., 1967, №6. Парыгин Б Д. Социальная психология и история // Вопросы психологии. М., 1967, №6. Jankowska М.Т. // Studia metodologiczna. Poznan, 1968, №5. Кег1 Е. // М. F. S. 1968, №2. Mandie О. // Zbornik Pravnog fakulteta и Zagrebu. Zagreb, 1969, №1. Sori Е. // Quaderni storice. Ancona, 1971, №16. 245. Рецензия: Потомство отмстит за меня [Шторм Г.П. Потаенный Радищев. М., 1965] // Новый мир. М., 1966, №9. 246. Ред.: «Европа в новое и новейшее время». Сборник статей памяти академика Н.М. Лукина. М., 1966 (чл. ред.). 247. Ред.: «История и историки». М.,! 966 (чл. ред.). 248. Ред.: «Французский ежегодник. 1965». М., 1966 (чл. ред.). 249. Поршнев Б.Ф. Лен1нска наука революцй та соц1альна психолог!я //Укр. 1ст. журнал. Ки')'в, 1966, №4. 250. Рогвпеч. В.F. L'origine de Гhomme et le hominoides velus reliques. // Revue internationale de sociologic. Йоте, 1966, Ьег1е 11, vol. 2, №3. 
Библиография 257. Исторические интересы Маркса в последние годы его жизни и работа над хронологическими выписками // Маркс-историк. [Сборник статей.] М., 1968. 258. [Некоторые вопросы взаимосвязи национальной истории со всемирной историей] //ТбгИпе!т! szemle. Budapest, 1968, №1 ‒ 2. 259. Послесловие // По следам большенога // Знание-сила. М., 1968, ¹9. 260. [Понятие грани между человеком и животным. Выступление на симпозиуме] //Труды VII Международного конгресса антропологических и этнографических наук. М., 1968, т. 3. 261. [От редактора) // Кучеренко Г.С. Судьба «завещания» Жана Мелье в ХЧI!1 в. М., 1968. 262. Современные проблемы социальной психологии // Политическое самообразование. М., 1968, №2. 263. Сумсдорфский мир 1635 г.: его историография и историческое значение // Тезисы докладов Четвертой научной конференции по истории, экономике, языку и литературе Скандинавских стран и Финляндии. Петрозаводск, 1968, ч. 1. 264. «Они» и «мы» как конститутивный признак психической общности //Материалы 111 Всесоюзного съезда психологов. М., 1968, т. 3, вып. 1. 265. Рецензия: [Барг М.А. Народные низы в Английской буржуазной революции ХЧII в. М., «Наука», 1967]// Новая и новейшая история. М., 1968, №2. 266. Ред.: «Маркс ‒ историк». М., 1968. 267. Porchnev В.F. Les aspects anthropologdnethiques de la physiologic de Гactivith nerveus зирег1еиге et 4е la psychologic (ЧIП Congres International des Anthrologues et des Ethnologues (Tokio, September, 1968)). Moscou, 1968 1968 (Сокращенный перевод на французский язык: Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., 1968, №5). 1969 268. В.И. Ленин и проблемы социальной психологии. Доклад на научной конференции по теме: «Ленинский этап в развитии марксистской философии». Л., 16 ‒ 19 дек. 1969 г. М., 1969. 269. Находка во глыбе льда [0 трупе так называемого «доисторического» человека] // Комсомольская правда. М., 05.04.1969, №81. 270. [Выступление по докладу Драбкина] // Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения. М., 1969. 271. Мыслима ли история одной страны? // Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения. М., 1969. Рецензии: Гордин Я. // Звезда. Л., 1970, №7. 272. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. 273. Палеоантроп? // Техника ‒ молодежи. М., 1969, №11. 274. Об одном первооткрытии, повторенном много раз //Турист. М., 1969, №5. 275. Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса. доклад, п едставленный к Международному Гегелевскому конгрессу (Париж, апрель 1969) / Философские науки. М., 1969, №2. !7 Зак. 4120  514 Поршнев Б. Ф. 276. Проблема реликтовых палеоантропов // Советская этнография. М., 1969, 277. Троглодитиды и гоминиды в систематике и эволюции высших приматов // Яоклады АН СССР. М., 1969, т.188, №1. Перевод на английский (1974) язык. 278. Функция выбора ‒ основа личности // Проблемы личности. Материалы симпозиума. Т. 1 — 2. М,. 1969, т. 1. 279. Porchnev В.F. I.ев aspects апйгоро1офпейщиев de la physiologic de Гас11ч!1е nerveus вирег1еиге et de la psychologic // Proceeding of Ч111-th International Congress of Anthropology & Ethnology Science. Tokyo ап4 Kyoto, [1969,] Vol. 1. Anthropology (Сокращенный перевод на французский язык: Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., 1968, №5). 280. [Intervento]// Atti del 111 Convegno degli storici italiani q sovietici. Mosca, apr. 1968. Roma, 1969. 281. Porchnev В.F. Sur la сопцпц11е de ГЫее communiste de Meslier a Babeuf // Beitrage zur Romanischen Philologie. 1969, Jg. VII, Н. 1. 1970 282. Мелье, Морелли, Дешан // Век просвещения. М. ‒ Париж, 1970. Перевод на французский (1970) язык. 283. Категория «пара» и «чужие» в социальной психологии // Тезисы докладов на 11 международной конференции по социальной психологии. Тбилиси, 1970. 284. Обсуждение [докладов об абсолютизме] // Документы советско-итальянской конференции историков, 8 ‒ 10 апреля 1968 г. М., 1970. 285. Франция, Английская революция и европейская политика в середине ХЧ11 века. М., 1970. Рецензии: Тер-Акопян Н.Q. // Новая и новейшая история. М., 1971, №2. Галактионов И.В. Освящение внешней политики России и Польши середины XVII века в новой книге Б.Ф. Поршнева // Советское славяноведение. М., 1972, №5. Ч.К. [В.F. Por4nev. Francija, Angliskaja revoljucija i jevropejskaja politika ч seredine XVII ч. Moskva, 1970] // Historicky савор!в. Bratislava, 1971, №4. Cinella Е. В.F. Por4nev, Francija, Anglijskaja revolucija i evropejkaja politika ч seredine XVII ч (Là Francia, la rivoluzione inglese e la politica еигореа alla meth 4е! XVII secolo) // Revista storica italiana. Torino, 1972, fasc. 2. Hroch M. В.F. Рогвпеч. Francija, An liskaja revoljucija i jevropejskaja politika ч вегейпе ХЧII ч. Moskva, 1970, 390 s. / Qeskoslovensky савор1в historicky. РгаЬа, 1972, госпй ХХ, №3. 286. Ред.: «Французский ежегодник. 1968», М., 1970 (чл. ред.). 287. Porchnev В. Meslier, Маге!11, 4от Deschamps // 51ес1е des Lumihres. Paris, 1970 (Перевод на французский язык: Мелье, Морелли, Дешан // Век просвещения. М. ‒ Париж, 1970). 288. РогсЛпеч В.F. Social Psychology and History. М., Progress, 1970. (Перевод на английский язык: Социальная психология и история. М., 1966 [с добавлением сокращенных в русском издании фрагментов]).  515 Библиография Рецензии: бп111йв D. From the "we" to the "1" to the "we" // New World Review. New York, 1971, vol. 39, ¹4. 289. Porshnev В.F. Leninist theory of revolution and social psychology. М., 1970 (Перевод на английский язык главы 1 ‒ еЛенинская наука революции и социальная психология» из: Социальная психология и история. М., 1966). 290. РогсЛпеч В.F. La soience ldniniste de la revolution et la psychologic sociale. М., 1970 {Перевод на французский язык главы 1 ‒ еЛенинская наука революции и социальная психология» из: Социальная психология и история. М., 1966). 291. Рбгвйпеч В.F. La ciyncia leninista de la revolucion y la sicologfa social. М., 1970. {Перевод на испанский язык главы 1 ‒ еЛенинская наука революции и социальная психология» из: Социальная психология и история. М., 1966). 292. [Ленинская наука революции и социальная психология. М., 1970] (Перевод на арабский язык главы 1 ‒ «Ленинская наука революции и социальная психология» из: Социальная психология и история. М., 1966). 293. Porchnev В.F. // The Peasantry in the Old Regime: Conditions and Protests. Contains excerpts, in English translations, of above essays by Goubert, Mandrou, Porchnev, Mousnier, Bernard, and others. New York, 1970. 1971 294. Вторая сигнальная система как диагностический рубеж между троглодитидами и гоминидами // Доклады АН СССР. М., 1971, т.198, ¹1. 295. Итоги исследований исторических условий вступления Швеции в Тридцатилетнюю войну // Тезисы докладов Пятой Всесоюзной конференции по изучению Скандинавских стран и Финляндии. М., 1971. 296. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформация в развитии человечества) // История и психология. [Сборник статей.] М., 1971. Перевод ка болгарский (198I, 2005) язык. 297. На путях от утопии к науке. К 200-летию рождения Роберта Оуэна // Правда. М., 12.05.1971. 298. О восприятии общения // Проблемы социальной психологии (материалы Всесоюзного совещания). M., 1971. 299. Проблемы палеопсихологии // Материалы IV Всесоюзного съезда Общества психологов. Тбилиси, 1971. 300. Ред.: История и психология [Сборник статей.] М., 1971. Рецензии: Федотова В.Г. Историческая психология и психологический историзм // Философские науки. М., 1973, №1. 301. Porschnev В.F. Descartes und Fronde // Beitrmge гиг 1гапгбв!всуе Aufklarung und гиг spanische Literatur. Berlin, 1971.  516 Поршнев Б. Ф. 1972 302. Абсолютизм ХЧ11 века // История Франции. ТТ. 1 ‒ 3. М., 1972, т. 1 [в соавт. с: Гордон Л.С., Машкин М.Н.]. 303. К вопросу о социально-политической обстановке в Германской империи в момент вторжения Густава-Адольфа (1630 ‒ 31) // Проблемы новой и новейшей истории. Сборник статей. М., 1972. 304. Московское «Великое посольство» в Швецию в 1633 году//Скандинавский сборник. М., 1972, Вып. 17. 305. Рецензия: [Потемкин Ф.В. Промышленная революция во Франции. ТТ. 1 ‒ 2. М., «Наука», 1971] // Новая и новейшая история. М., 1972, №3 (в соавт. с: Михайлов М.И). 306. Ред.: «История общественной мысли. Современные проблемы». М., 1972 (чл. ред.). 307. Ред.: «Французский ежегодник. 1970». М., 1972 (чл. ред.). 308. Porchnev В.F. Les soulhvements populaires en France аих ХЧПе с!ес!е. Йй11оп аЬгбфе. Paris, 1972 (Сокращенное переиздание книги «Les soulivements populaires en France 1623 ‒ 48». Paris, 1963). 1973 309. Противопоставление как компонент этнического самосознания (Оттиск доклада на 1Х Всемирном конгрессе антропологических и этнографических наук). М., 1973. Перевод на английский (1978) язык. 310. Тридцатилетняя война 1618 ‒ 48 гг. // СИЭ. М., 1973, т., 14. 311. Эволюционная предыстория речемыслительной деятельности // Материалы Всесоюзного симпозиума по проблеме: «Мышление и общение». Алма-Ата, 1973. 312. Подготовка к печати: Дешан Л-М. Истина или истинная система. М., 1973. 1974 313. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., 1974. Перевод на словацкий (1979) и болгарский (!981) языки. Рецензии: Леонтьев А.А. Поршнев Б.Ф. О начале человеческий истории. М., 1974//Советская этнография. М., 1975, №5. 314. Фронда // СИЭ. М., 1974, т. 15. 315. Porchnev В. Là lutte роиг les troglodytes (Перевод на французский язык: Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4 ‒ 7) // Porchnev B., Heuvelmans В. 1.'Нотте de Neanderthal est toujours vivant. Paris, 1974. 316. Porshnev В.F. Trogloditidae & Hominidae in Тахопоту and evolution of higher Primates // Current Anthropology. Chicago, 1974, vol. 15, №4 (Перевод на английский язык: Троглодитиды и гоминиды в систематике и эволюции высших приматов// Доклады AH СССР. М., 1969, т. 188, №1). 
Библиография 1925 317. [Предисловие] // Волгин B.Ï. Очерки истории социалистических идей с древности до конца XVIII в. М., 1975. 318. Роль социальных революций в смене формаций // Проблемы социально- экономических формаций: историко-типологические исследования. М., 1975. 319. РогсЛпеч В.F. Jean Mealier et lез sources рори1а!гез de ses к1еез. Noscou, Йй11опз de ГАса4еппе des Sciences 4е ГУ.R.S.S., 1975 (перевод на французский язык: Жан Мелье и народные истоки его мировоззрения. М., 1955). 320. Porchnev В.F. Les Buts et les revendications des paysans lors de la revolte bretonne de 1675 // Les Bonnets rouges. Paris, Union фпега1е d'editions, Lescaret, 1975 (перевод на французский язык: Цели и требования крестьян в Бретонском восстании 1675 r. // Труды МИФЛИ. М., 1940, т. Vl). 1926 321. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., «Наука», 1976. Перевод на английский (1995) язык. Рецензии: Кан А.С. // Новая и новейшая история. М., 1978, №1. Langer Н. // Zeitschrift fur Geschichtwissenschaft. Rutten & Loening. Berlin, 1979, Heft 5. 322. РогсЛпеч В. 1.о11е contadine e urbane nel Grand siecle, Milano, 1976 (перевод на итальянский язык: РогсЛпеч В.F. Les soulhvements populaires en France аих ХЧ11е с1ес1е. ЙЙИоп аЬгефе. Paris, 1972). 1922 323. Porshnev В.F. Popular Uprisings in France before the Fronde, 1623-1648 // France in crisis, 1620 ‒ 1675 l selected, tnntslated and introduced by РЗ. Coveney. Totowa, N.J, Rowman and 1.Ш1ейе!Й; English trans. 1977 (Сокращенный перевод введения из: Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 — 1648). М. — Л., 1948; перевод сделан с французского издания 1963 г.). 324. Porshnev В.F. The Bourgeoisie and Feudal-Absolutism in Seventeenth-Century France // France in crisis, 1620 ‒ 1675 I selected, translated and introduced by РЗ. Сочепеу. Totowa, N.J, Rowman and Littlefield; English trans. 1977 (Сокращенный перевод главы из: Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 — 1648). М. — Л., 1948; перевод сделан с французского издания 1963 г.). 325. РогсЛпеч В.F. Les soulhvements populaires en France аих XVII' с1ес1е. ЙЙШоп аЬгбфе. Paris, 1978 (Переиздание сокращенного перевода 1972 г.). 326. РогсЛпеч В.F. Los levantamientos рори!агез en Francia en е1 siglo ХЧII. Madrid. 1978 (Перевод на испанский язык: Porchnev В.F. Les soulhvements populaires еп France аих ХЧII с1ес1е. edition аЬгефе. Paris, 1972).  518 Поршнев Б. ф. 327. Рогвпеч В.F. La psicologia sociale e la storia. М., 1978 (Перевод на итальянский язык: Социальная психология и история. М., 1966). 328. РогвЛпечВ.F. Opposition as à Component of Ethnic Self-consciousness // Perspectives on ethnicity / ed. Holloman R.Е., Arutiunov S.À. (Papers prepared for the 9th International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences, Chicago, 1973). The Hague, [Noordeinde 41], Mouton; Chicago: distributed in the USA and Canada by Aldine, 1978 (Перевод на английский язык: Противопоставление как компонент этнического самосознания (Оттиск доклада на IX Всемирном конгрессе антропологических и этнографических наук). М., 1973). 1979 329. Социальная психология и история. Изд. 2-е, дополненное и справленное. М., 1979. Перевод на латышский (1982) язык. 330. Рогвпеч В.F. О хас1айосЬ [udskych dejfn: problemy ра!еорвусЛо1бре. Z гив. orig. peel. R. Корвоча. 1. vyd. Bratislava, 1979. (перевод на словацкий язык: О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., 1974). 331. РогсЛпеч В.F. Essai сГhconomie politique du fhodalisme. М., 1979 (Перевод на французский язык: Очерк политической экономии феодализма. М., 1956). 1981 332. Поршнев Б.Ф. За началото на човешката история (проблеми на палеопсихологията). София, 1981 (перевод на болгарский: О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., 1974). 333. Поршнев Б.Ф. Контрасугестия и история // За началото на човешката история (проблеми на палеопсихологията) София, 1981 (перевод на болгарский язык: Контрсуггестия и история // История и психология. [Сборник статей.] М., 1971). 1982 334. Рогвпечв В. Social' psihologija un vesture. Riga, 1982 (Перевод на латышский язык: Социальная психология и история. Изд. 2-е, дополненное и справленное. М., 1979). 1986 335. Porsjnev В. Ph jakt efter troglodyter // PorsjnevВ., BajanovD., Burtsevl. Snomannens gita. Moskva & Goteborg, 1986 (перевод на шведскии язык: Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4 ‒ 7). 336. Porsjnev В. РЙ sporet af troglodytterne // Porsjnev В., Bajanov D., Burtsev l. Gkden от "snemanden". Moskva, 1986 (перевод на датский язык: Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4 ‒ 7).  519 Библиография 1989 337. Рогвпеч. Luolaihmist3 еЫтазза // Рогвпеч B., Bajanov D., Burtsev1. Luomimiehen arvoitus. Moskva & Helsinki 1989 (перевод на финский язык: Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4 ‒ 7). 1991 338. Борьба за троглодитов [в сокращении) // Снежный человек: миф и действительность. Алма-Ата, 1991. 1998 339. Porshnev В.F. Muskovy and Sweden in the Thirty Years' War 1618 ‒ 1648. By Paul Dukes, University of Aberdeen. Cambridge. 1995 (Перевод на английский язык: Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976}. 1998 340. Porchnev В. Lotte contadine е игЬапе nel eGrand з1ес)е». Milano, 1998 (Переиздание перевода 1976 г.). 2003 342. Школьное образование как проектирование будущего // Вопросы образования. М., 2004, №1. 2005 343. Поршнев Б.Ф. За началото на човешката история (проблеми на палеопсихологията). [2-е издание.] София, 2005 (перевод на болгарский язык: О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). Издание 2-е, дополненное и исправленное. СПб., 2006}. 344. Поршнев Б.Ф. Контрасугестия и история //3a началото на човешката история (проблеми на палеопсихологията). [2-е издание.] София, 2005 (перевод на болгарский: Контрсуггестия и история // История и психология. [Сборник статей.] М., 1971) София, 2005. 341. Как я работал в СССР над книгой по истории Франции ХЧ11 в. // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2003, вып. 3.  520 Поршнев Б. Ф. 2006 345. 0 начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., Изд. «Фэри-В», 2006. 346. 0 начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). Издание 2-е, дополненное и исправленное. СПб., Изд. «Алетейя», 2006. Литература о Б.Ф. Поршневе Вебер Б.Г. доктор исторических наук Борис Федорович Поршнев. К 60-летию со дня рождения // История и историки. Историография всеобщей истории. М., 1966. Вите О.Т. Творческое наследие Б.Ф. Поршнева и его современное значение. Статья размещена в интернете по нескольким адресам. См., например: http://bookz. ru/authors/oleg-vite/vite o01.html; Л11р://1!Ь.а11дп.ги/Ьоо1с/ичп/2261.Ыт1. Вите О.Т. Б.Ф. Поршнев: опыт создания синтетической науки об общественном человеке и человеческом обществе // Полития. Анализ. Хроника. Прогноз. М., 1998, №3(9). Вите О.Т. «Я ‒ счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева // Развитие личности. М., 2006, №2 — 4; 2007, №1. Вите О.Т. «Аз съм щастлив човек» // Поршнев Б.Ф. За началото на човешката история (проблеми на палеопсихологията).[2-е издание.] София, 2005 (сокращенный перевод на болгарский язык статьи: «Я ‒ счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева // Поршнев Б.Ф. 0 начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). Издание 2-е, исправленное и дополненное. СПб., 2006). Вите О.Т., Гордон А.В. Борис Федорович Поршнев (1905 ‒ 1972) // Новая и новейшая история. М., 2006, №1 (Портреты историков). Яалин В.M. Историки Франции Х1Х вЂ” ХХ веков. М., 1981. Квирквелия О.P., Черносвитов П.Ю. Концепция Б.Ф. Поршнева и комплексный подход к изучению ранних этапов человеческой истории // Методы реконструкций в археологии. Новосибирск, 1991. Кондратьев С., Кондратьева Т. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е ‒ начало 50-х гг. ХХ века). Тюмень, 2003. Кравченко Е.А. Памяти Б.Ф. Поршнева // Новая и новейшая история. 1979, №12. Кофмин М.-Ж. У истоков новой науки. К 100-летию со дня рождения профессора Б.Ф. Поршнева // Медиана. М., 2004, №6 (спецвыпуск). Куценков П.А. Начало. Очерки истории первобытного и традиционного искусства. М., 2001, с. 25 ‒ 64 и др. Леонтьев А.А. Поршнев Б.Ф. 0 начале человеческий истории. М., 1974 // Советская этнография.М., 1975, №5.  521 Библиография Марков А. Об идеях Б.Ф. Поршнева, развитии речи и «великом переломе» в эволюции человека, произошедшем в интервале 40-25 тыс. лет назад// Происхождение и эволюция человека. См: http://www.macroevolution.narod.ru/human.htm. Манфред А.3. Борис Федорович Поршнев//Французский ежегодник. 1972. М., 1974. Некрасов Г.А. Поршнев как историк-скандинавист // Скандинавский сборник. Вып. ХХ. Таллин, 1975. Павлова И.Е. Б.Ф. Поршнев. Историософские, историко-культурные и палеоантропологические концепции ученого// Институт Истории Естествознания и Техники им. С.И. Вавилова PAH. Годичная научная конференция. М., 2000. Павлова И.Е. Нереализованный проект создания Совета по естественным наукам о человеке // Институт Истории Естествознания и Техники им. С.И. Вавилова PAH. Годичная научная конференция. М., 2001. Павлова И.Е. «Преодоление слепоты... ° Глава из рукописи Б.Ф. Поршнева «Палеонтология» // Исторический архив. М., 2001, №3. Папуш M.Ï. Что делать с Эриком Берном? Послесловие переводчика, чувствующего необходимость превысить свои права и обязанности // Берн Э. Секс в человеческой любви. М., 2001. Папуш М.П. Психотехника экзистенциального выбора. М., 2001, с. 288 ‒ 314 (Глава 3. Ребенок, родитель, взрослый: элементы теории коммуникативного подхода). Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки об отце) // Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). Издание 2-е, исправленное и дополненное. СПб., 2006. Поршнева Е.Б. Реалността на въображението // Поршнев Б.Ф. 3а началото на човешката история (проблеми на палеопсихологията). [2-е издание.j София, 2005 (перевод на болгарский язык статьи: Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки об отце) // Поршнев Б.Ф. 0 начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). Издание 2-е, исправленное и дополненное. СПб., 2006). Рогинский Я.Я. О разногласиях в теории антропогенеза // Вопросы антропологии. М., 1980, вып. 66. Яреикий Ю.Л. Б.Ф. Поршнев. Очерк творческой биографии. Уссурийск, 1983 (рукопись депонирована в ИНИОН АН СССР, №13303). В последние годы стала появляться мемуарная литература, в которой определенное место уделено Б. Поршневу: Гуревич А.Я. История историка. М., 2004, с. 25 ‒ 28. Гуичнова Е.В. Пережитое. М., 2001, с. 261, 266 ‒ 268, 353, 404 — 405. Бовыкин Я.Ю. A.В. Адо, профессор Московского университета // Французский ежегодник. 2002 г. М., 2002. Гладышев А.В. Г.С. Кучеренко: штрихи биографии // Французский ежегодник. 2002 г. М., 2002. Оболенская С.В. Первая попытка истории «Французского ежегодника» //Французский ежегодник. 2002 г. М., 2002. 
522 Поршнев Б. Ф. К столетию со дня рождения Б. Поршнева вышли «Французский ежегодник», посвященный Поршневу и включающий несколько статей о нем, а также Международный альманах «Европа», опубликовавший две статьи о Поршневе: Вите О.Т. Борис Федорович Поршнев и его критика человеческой истории // Французский ежегодник. 2005 г. М., 2005. Гордон А.В. Поршнев: впечатления и размышления // Французский ежегодник. 2005 г. М., 2005. Кондратьев С., Кондртимва Т. Б.Ф. Поршнев ‒ интерпретатор французского абсолютизма // Французский ежегодник. 2005 г. М., 2005. Туиолева Л.Ф. Вспоминая Б.Ф. Поршнева // Французский ежегодник. 2005 г. М., 2005. Чеаанцева 3.А. Борис Федорович Поршнев: штрихи к портрету большого ученого / / Французский ежегодник. 2005 г. М., 2005. Алаев Л.Б. Борис Федорович Поршнев как политвконом феодализма // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2005, вып. 5. Кондратпьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев в Московском отделении ГАИМК // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2005, вып. 5.  Именной указатель' ' Курсивом обозначены имена, идентифицировать которые не удалось. Аарон, Йонах ибн (Yonah N. ibn Aharon) 394 Абаев В.И. 411, 457-459 Абель О. (Otenio Abel) 288 Абульханова-Славская К.А. 116-117 Авенариус P. (Richard Avenarius) 157 Адам К. (Karl Dietrich Adam) 282 Айрапетьянц Э.III. 167, 185, 212 Аллен Г. (Grant Allen [Charles Blairfindie]) 60-61, 63 Алфераки С.Н. 301 Алькаде дель Рио Э. (Hemilio Alcade del Rio) 463 Ами Э. (Ernest Theodore Нату) 65-66, 69-70 Ананьев Б.Г. 81, 127 Андреев М.С. 338 Анохин П.К. 84, 144, 187, 197 Анучин Д.Н. 343 Анцыферова Л.И. 80, 471 Арамбур К. (Camille Arambourg) 382 Аронович Г.Д. 216 Аристотель (Aristotelus) 360 Арсеньев В.К. 438 Арциховский А.В. 337 Аршавский И.А. 201 Ахматели М. 2! 4 Бабский Е.Б. 181 Бадер О.Н. 273-274, 388 Байков Н.А. 310 Баск Дж. (George Busk) 64 Барнетт А. (Anthony Barnett) 81 Бассин Е.Я. 98 Ьаумштейн А.И. 204 Башляр Г. (Gaston Bachelard) 357-358 Белль Дж. (John Bell) 173 Белль Ч. (Charles Bell) 173 Белов А.Ф. 188-189 Беляева Е.И. 273-274 Бергсон А. (Henri Bergson) 461 Бергунью Ф.-М. (Ргеоег1 с-Marie Bergounioux) 46 Бериташвили (Беритов) И.С. 179 Бернал Дж. (John Desmond Bernal) 81 Берндт P. (Ronald Миггау Berndt) 333, 335 Бернхаймер P. (Richard Bernheimer) 416 Бернштейн H.À. 83-84, 195, 197 Битти Г. (Harry Beatty) 238, 259 Блинков С.М. 123, 127 Блэк Д. (Davidson Black) 72 Блондель Ш. (Charles Blondel) 80 Блонский П.П. 105-106, 436 Блумфильд Л. (Leonard Bloomfield) 81 Боне Э. (Edouard1. Вопе) 431 Бонтий Я. (Jacobus Bontius) 419 Бонч-Осмоловский Г.А. 68, 295, 349, 351 Борд Ф. (Frangois Bordes) 224, 229 Борисковский П.И. 35, 239, 337, 343, 347, 355 Боровский В.М. 217 Брейер Й. (Josef Вгеиег) 165 Брейль А. (Henry Edward Prosper Breuil) 45, 46, 72, 336, 461, 463 Брока П. (Pierre Paul Вгоса) 433, 435 Брум P. (Robert Broom) 45, 72 Бруно Дж. (Giordano Filippo Вгипо) 98, 395 Брэм А. (Alfred Edmund [АИг64 0дбл] Brehm) 301, 311-314, 320 Брюсов А.Я, 88, 368, 408 Букин В.P. 218 Бунак В.В. 90, 123, 249-250, 409, 435 Буше де Перт Ж. (Jacques ВоисЛег de Crevecoeur de Perthes) 60 Быков К.М. 101 Бэкон Ф. (Francis Bacon) 98 Вагнер М. (Johann М1сЬае1 Wagner) 417 Валлон А. (Henri Wallon) 39, 58, 79-80, 222, 4®, 448, 456, 466, 469 Валлуа А. (Henri Victor Vallois) 382 Вангенгейм Э.А. 340, 344 Васильев Ю.А. 189 Вахтер В. (Wilhelm Wachter) 332, 357 Вацуро Э.Г. 144, 196, 216 Введенский H.E. 101, 151, !56-157, 159, 162- 163, 167, 169, 172-173, 176-180, 184-189, 195 Везалий А. (Andreas Vesalius) 98 Вейденрейх Ф. (Franz Weidenreich) 72 Веллар Ж.-А. (Jean-Albert ЧеИаг4) 333, 335, 337, 341, 357 
524 Поршнев Б. ф. Вергилес Н.Ю. 112 Верещагин Н.К. 273, 276, 287 Вернике К. (Karl Wernicke) 433, 435, 437 Верно P. (ЙепйЧегпеаи) 71 Верасс Д. (Denis Vairasse 4'Allais) 37 Вестенхофер М. (Мах Westenhdfer) 45 Ветюков И.А. 191 Видеман А. (Alfred Wiedemann) 337 Виноградов М.И. 166 Вирхов P. (Rudolf 1и4ж1д Karl Virchow) 61-62 Воеводский М.В. 352 Войтонис H.Ю. 216 Волков Ф.К. 249 Вольтер Ф.-М.А. де (Franqois-Маг! Arouet 4е Voltaire) 13 Вольтерра В. (Vito Volterra) 254-255 Воронин Л.Г. 209-212, 216-217 Воронин Н.Н. 415 Выготский Л.С. 80, 102-104, 133, 222, 424, 426, 448, 474, 477 Ваша Куоннезин [Серая Сова] (George Stansfeld Belany; Wa-sha-quon-asin [Grey Owl]) 329 Галилей Г. (Galileo Galilei) 98 Гальбвакс М. (Маипсе Halbwachs) 80 Гальперин П.Я. 104 Гальперин С.И. 186 Ганнон (Hanno) 410 Гарвей В. (William Harvey) 98 Гарднер Б.T. (Beatrix Tugendhut Gardner) 216, 218 Гарднер P.À. (Robert Allen баг4пег) 216, 218 Гассенди П. (Pierre Gassendi) 100 Гвиччардини Ф. (Francesco Guicciardini) 13 Гегель Г.B.Ô. (Georg Wilhelm Friedrich Hegel) 13, 22-23 Гегенбаур К. (Karl Gegenbauer) 56 Гейгер Л. (Ludwig Geiger) 331-332 Геккель Э. (Ernst Heinrich Philipp August Hackel) 48-58, 60-62, 64, 66-69, 72, 74-77 Геккер P.Ô. 277 Гексли Т. (Thomas Henry Huxley) 38, 48, 50- 52, 56, 58-60, 62-64, 66 Герасимов В.В. 212 Геринг К.Э. (Karl Ewald Konstantin Hering) 165, 174, 195 Геродот (Herodotos) 410 Герцен А.И. 50 Гинецинский А.Г. 142 Глори А. (Andrd Glory) 46 Гоббс Т. (Thomas Hobbes) 37,!00 Голиков H Â. 167, 183 Голицын Д.А. 452 Головин Д. 301 Гольбах П.А. (Paul Henri Thiry [Paul Heinrich Dietrich], Вагап 4'Holbach) 222 Гольц Ф. (Friedrich åoðoÛ Goltz) 150, 174 Городцов В.А. 249, 336 Горький М. 364 Гремяцкий М.А. 388 Григорьев Г.П. 225-226, 240 Гращенков H.И. 197 Громов В.И. 247, 249 Громова В.И. 267, 273, 293-294, 297, 311 Гудолл Дж. (Jane van Lawick-Goodall) 218, 236-238, 259 Гумбольдт В. (Friedrich Wilhelm Christian Karl Ferdinand Freiherr чоп Humboldt) 128 Дарвин Ч. (Charles Robert Darwin) 38, 48-53, 56-64, 66, 68, 72, 74, 100-101, 275, 387, 389 Дарий (Dareios [Daraiavus]) 411-412, 415 Дарт P. (Raymond Arthur Dart) 47, 72-73, 248, 250, 259-260, 263 Даусон Ч. (Charles William Dawson) 72 Дебец Г.Ф. 77-78 Декарт P. (Кепи Descartes [Renatus Cartesius]) 12, 38, 40, 57-58, 63, 98-102, 139, 140, 149, 154-155, 173, 417 Джонс Ф. (Frederic Wood Jones) 45 Дилиус Дж. (Juan Daniel Delius) 143, 204 Динник Н.Я. 309, 311 Дмитриев А.С. 105 Дмитриев В.В. 313 Долин А.О. 118, 145, 148 Домба М. 55, 220, 398 Домбровский Ю.О. 214 Дюбуа Э. (Marie Еифпе Franqois Thomas Dubois) 67, 72 Дюркгейм Э. (David Emile Durkheim) 80, 456 Дюшен-Гийемен Ж. (Jacques DuchesneGuillemin) 411 Егоров О.В. 297-298, 301-303, 305, 309, 313, 317 Елисеева А.Г. 148 Ефименко П.П. 249, 280 Ефремов И.А. 276, 279 Жаков М.П. 376 
Именной указатель 525 Жакэ П. (Pierre Janet) 80, 103 Жкнкин Н.И. 90, 102, 468 Завадский К.М. 387-388 Заззо P. (Rend Zazzo) 79-80, 221 Замятин С.Н. 239, 279, 291 Запорожец А.В. 104 Звегинцев В.А. 79, 95, 128-129, 470 Зверев М.Д. 305 Зергель В. (Wolfgang Sbrgel) 281 Зинченко В.П. 109, 112 Зыбковец В.Ф. 89 Иванов-Смоленский А.Г. 101 Икскюль Я. (Jakob von Uexkiill) 165 йеркс А. (Ada Watterson Yerkes) 216-217 Йеркс P. (Robert Mearns Yerkes) 216-217 Кальтенхаузер Д. (Dagmar Kaltenhauser) 143-144 Каминский С.Д. 141, 191-194 Канестрини Дж. (Giovanni Canestrini) 62 Кант Я, (Immanuel Kant) 12 Капланов Л.Г. 314, 316 Карини Л. (Louis Carini) 87 Картальяк Э. (Йт11е Cartailhac) 463 Катрфаж А. де. (Jean Louis Armand 4е Quatrefages 4е Вгеаи) 65-66, 69 Каунт Э. (Earl Wendel Count) 82, 87 Каутский К. (Karl Kautsky) 364 Kag Л.И. 295 Кашкаров Д.Н. 297-298, 301, 306, 311 Келер В. (Wolfgang Кой1ег) 218 Кельсиев А.И. 249 Кенигсвальд Г. (Gustav Heinrich Ralph von Кош swald) 47,69 Керн Ф. Fritz Kern) 36 Кжиз 249 Кинг У. (William King) 64 Кнрхер А. (Atanasius Kircher) 419 Кларк Дж. (John Desmond Clark) 249 Клаус Г. (Georg Klaus) 132, 134 Коген 468 Кожевников В.А. 222 Козаровицкий Л.B. 216-217 Кольцова М.М. 101, 471 Кондорсе Ж.А. (Marie-Jean-Antoine-Nicolas 4е Caritat, marquis de Condorcet) 13, 22 Кондратов А.М. 94 Кононова Е.П. 123 Конорский Ю.М. (Jerzy Konorski) 187 Конт О. (1зЫоге Маг1е Auguste Ргаясо!з Xavier Comte) 100 Конерник Н. (Mikofaj Kopernik [Copernicus)) 98 Конпенс И. (Yves Coppens) 382 Кочеткова В.И. 123-124, 362, 401-403, 423, 439 Крайнов Д.А. 248 Красногорский Н.И. 101 Кратес [Малосский; Пергамский] (Crates [Mallus; Pergamon]) 410 Крауклис А.А. 142-143, 204 Кребер А. (Alfred Louis Krober) 341 Кропоткин П. 364 Крушинский Л.В. 143-144 Крышова H.А. 11, 445 Крюи П. де (Paul Henry De Kruif) 396 Кряжев П.Я. 142, 192, 209, 214, 216 Ксеркс (Xerxes [Khashaylr БАЛЛЬ)) 411-412, 415 Ктесий (Ktesias) 410 Кун А. (Adalbert Kuhn) 331 Купалов П.С. 141-142, 145, 147, 171, 187, 189, 201 Лагеркранц С. (Sture Lagercrantz) 336 Лагутина Н.И. 148, 200, 204 Ладыгина-Котс Н.Н. 209-210, 216, 218-219, 231, 368 Ламеттри Ж.О. (Julien Offray 4е La Mettrie) 100, 417 Ларичев В.Е. 238 Лебон Г. (Gustave Le Вол) 223 Леви О. (Otto Lowi) 179 Леви-Брюль Л. (Lucien Levy-Bruhl) 431, 456 Леви-Стросс К. (Claude 1.йч!-Strauss) 456 Левин М.Г. 360 Левыкина К.Ф. 216 Ленин В.И. 359, 364-365, 373, 462 Леонтьев А.А. 243, 445 Леонтьев А.Н. 104-105, 108, 114 Лернед Б. (Blanche W. Learned) 216 Леруа-Гуран А. (Andr6 Leroi-Gourhan) 31-32, 44, 69, 74-75, 77, 460 Либерман Ф. (Phillip 1.ieberman) 435 Лики Л. (Louis Seymour Bazett Leakey) 47, 72, 74, 250, 262-263 Леннеберг Э. (Eric Heinz Lenneberg) 87 Линней К. (Саго1из Linnaeus [Carl von Linn')) 38, 51, 53-54, 57, 61, 66-67, 70, 76-77, 419-420 
526 Поршнев Б. Ф. Локк Дж. (John Locke) 100 Ломов Б.Ф. 109 ЛоренцК. (Konrad Zacharias Lorene) 143, 202 Лубовский В.И. 120 Лункевич В.В. 312 Лурия А.P. 104, 106, 113, 121, 12?, 130, 424- 426, 432 Любин В.П. 269, 271 Ляйель Ч. (Charles Lyell) 45, 59-60, 78 Лярте Э. (Cdouard Armand Isidore Hippolyte Lartet) 45, 60 Мажанди Ф. (Franqois Nagendie) 150 Макиавели Н. (%ссо!д Machiavelli) 13 Мак-Нейл Д. (David McNeil) 87 Мальчевский А.С. 227, 230 Маркс К. (Karl Heinrich Магх) 14, 22-23, 33, 49, 83-84, 117-118, 122, 125, 243, 359- 367, 372-373, 375, 378, 453, 462 Марр H.ß. 41-42, 325, 414, 438, 442, 449, 459, 464 Маунтфорд Ч. (Charles Реагсу Mountford) 333, 335 Мейерсон И. (Ignace Меуегзоп) 38-39, 21!, 216 Мелы Ж. (Jean Мез11ег) 100 Менгин О. (Oswald Menghin) 46, 336 Мензбир М.А. 273-274 Мерлин В.С. 129 Миллер Дж.А. (George Armitage Miller) 444- 445 Миллер М.А. 408 Михайлова И.В. 105 Мовиус Х. (На!1ат Leonard Movius) 238 Монтандон Ж. (Georges-Alexis Montandon) 333-334 Монтегю Э. (Nontague Francis Ashley Montagu) 1! 9 Морган Л.Г. (Lewis Henry Morgan) 83 Моррис Д. (Desmond [John) Morris) 218 Моррис Ч. (Charles William Morris) 131-134 Мортилье Г. де (Gabriel de Martillet) 45, 47, 60, 64-66, 69, 72, 74, 78, 229, 363 Морус Г. (Henricus Norus [Henry Моге]) 99 Мутаххар ал-Макдиси (Nutahhar ibn ТаЛ!г al-Maqdisi) 414 Мухаметов Л.М. 186 Мухина В.С. 212, 216, 218 Мясищев В.Н. 108 Наумов H.П. 255 Нейман К. (Carl Wilhelm Neumann) 310, 312 Нестурх М.Ф. 236 Низами Арузи Самарканди (Nizam! Arudhi Samarqandi) 414 Низами Гянджеви (Ыегат! Ganjavi) 414 Николаев H.È. 273, 276 Никольский В.К. 336 Никольсон 254 Новоселова С.Л. 216 Норденшельд Э. (Ег!ап4 Могдепз!пб16) 352 Коркина Л.Н. 142-143, 148, 197-198, 205 Нуаре Л. (Ludwig Noird) 365, 461 Окладников А.П. 35, 248, 293-294, 296-29?, 299, 306-307, 317-318, 321, 323-324 Орбели Л.А. 211 Осборн Г.Ф. (Henry Fairfield Osborn) 45 Осгуд Ч. (Charles Egerton Osgood) 445 Ососков H.À. 273 Оукли К. (Kenneth Page Oakley) 262, 356, 360 Павлов И П. 12, 33, 81, 101-102, 120, 126, 141,154-157,162,165,167,172,178-179, 181-183, 188, 195, 374-375, 428, 442,462 Павлова М.В. 265, 273 Паничкика М.З. 35, 270, 273-274, 280, 291 Парфенов Г.В. 294, 307 Патерсон Б. (Bryan Patterson) 49 Пенфильд В. (Wilder Graves Penfleld) 87, 127, 432, 462 Петрова М.К. 145 Пиаже Ж. (Jean Piaget) 474 Пидопличко И.Г. 249 Платонов К.И. 118 Плиний Старший (Gaius Plinius Caecilius Secundus Major) 319, 410 Плутарх (Plutarchos) 410 Поляков Г.И. 123 Помпоний Мела (Pomponius Mela) 410 Полов H.À. 21! Поцелуевский А.П. 449 Пратусевич Ю.М. 233 Приклонский В.Л. 334 Прокошев H.À. 273-274 Пропп В.Я. 391 Пфлюгер Э. (Eduard Friedrich Wilhelm Pflfiger) 150 Пытт Э. (Louis Й4оиагд Piette) 345 
Именной указатель 527 Пэй Вэнь-чжун (англ.: Pei Wenzhong) 72, 349 Радин П. (Paul Radin) 394 Разенков И.П. 188 Райт С. (Sewall Green Wright) 388 Регий Х. (Hendrik van Roy [De Roy, Le Roy] [Непг1сиз Regius]) 100 Редвич Я. (1ап Redvitch) 417 Резников Л.О. 91-92 Рейнольдс В. (Vernon Reynolds) 236, 238 Реншоу Б. (Birdsey Renshaw) 179 Решетов Ю.Г. 408 Робертс Л. (Lamar Roberts) 87, 432 Робинсон Дж. (John Talbot Robinson) 72, 263 Рогачев А.H. 340 Рогинский Я.Я. 35, 240, 360, 369, 388-389 Романов И.М. 340 Рубинштейн С.Л. 109 Рубнер М. (Мах Rubner) 184 Ружмон Ф. де (ггбЫг1с de Rougemont) 51 Русинов В.С. 161 Руссо Ж.Ж. (Jean-Jacques Rousseau) 37 Саркисов С.А. 123 Сатунин К.А. 297, 301, 312 Северцов С.А. 254, 302-303 Семенов С.А. 34, 280-281, 336, 356, 362, 460 Семенов Ю.И. 20, 235 Семиохина А.Ф. 144 Семпер К. (Karl Gottfried Semper) 253 Сепир Э. (Edward $ар!г) ! 28 Сепп Е.К. 124, 439 Сеченов И.М. 101, 110, 150-152, 162, 174, 177, 222 Серенсон Х. (Holger Steen $агепзеп) 94 Сигеле С. (Scipio Sighele) 223 Скипин Г.B. 144, 195-196 Слоним А.Д. 156, 210-211, 213, 215 Соколов А.Н. 110 Соколов Е.H. 109 Соломон (Solomon [Shlomo]) 334 Сорокин В.С. 238 Софокл (Sophokles) 340 Спенсер Г. (Herbert Spencer) 63, 100 Спиноза Б. (Benedict de Spinoza, [Baruch Spinoza]) 100 Спиркин А.Г. 20, 34 Стеенструп И. (Johannes Japetus Smith Steenstrup) 249 Столыгво К. (Kazimierz Stotyhwo) 70, 408 Столяр Л Д. 464 Сулла (Lucius Cornelius Sulla Felix) 411 Суслова П.В. 293-294, 296 Сухов А.Д. 88 Счастный А.И. 143 Тарабини 254 Тарасов Л.М. 340-342, 407 Тард Ж. (Jean-Gabriel 4е Tarde) 223 Тейар де Шарден П. (Marie Joseph Pierre Teilhard de Chardin) 72 Тимирязев К.А. 29 Тих H.À. 142, 213, 216, 231, 235 Тинберген Н. (Nikolaas Tinbergen) 143, 202- 203 Тобайас Ф. (Phillip Vallentine Tobias) 72 Тойнби АДж. (Arnold Joseph ТоупЬее) 26, 381 Токарев С.А. 89, 430 Толстов С.П. 237, 248 Толстой А.К. 75 Топинар П. (Paul Topinard) 65-66 Трилль А. (Henri Тгйез) 336-337 Тульп Н. (Nicolaus [Nicholaus, Nicholas or Nicolaas] Tulp [Tulpius]) 100, 329, 416- 417, 419 Туркин Н.В. 297, 301 Тейлор Э.Б. (Edward Burnett Tylor) 356-357 Узнадзе Д.H. 107 Уоллес А. (Alfred Russel Wallace) 57-59, 370, 400 Уолтер В.Г. (William Grey Walter) 121 Уорден К. (Carl John Warden) 218 Уорф Б. (Benjamin 1.ее Whorf) 128 Уотсон Дж.Б. (John Вгоа4из Watson) 133 Уошборн С.Л. (Sherwood Lamed Washburn) 87 Урысон М.И, 32, 73 Уфлянд Ю.М. 160-161, 185 Ухтомский А.А. 101, 155-176, 178-186, 191, 194 Фабри К.Э. 210, 216 Фейербах Л. (Ludwig Andreas von Feuerbach) 14, 30, 40, 462 Ферворн М. (Мах Richard Constantin Verworn) 177 Фехос П. (Paul Fejos [Р1Ре1 s]) 337 Фирдоуси А. (Abilkasym Firdousi) 340 Фирсов Л.А. 216-217  528 Поршнев B. Ф. Цалкин В.И. 297 Фишер О. (Otto Fischer) 158 Формозов А.А. 238 Фохт К. (Carl Christoph Vogt) 50-52, 54-58, 61-62, 64, 66-69, 71-72, 74-75, 77, 220, 398 Франклин Б. (Benjamin Franklin) 83, 117, 359-361, 461 Фразер Дж. (James George Frazer) 333-334 Фрере Дж. (John Frere) 59 Фуко М. (Michel Foucault) 395 Фурсиков Д.С. 195 Хаггерти М. (Melvin Everett Haggerty) 216 Хайс К. (Catherine Hayes) 216, 218-219 Харузина В.H. 357 Хаберер К. (Karl Albert Наоегег) 262 Хилл А. (АгсЛ!оа14 Vivian Hill) 159 Хотин B.И. 211, 216 Хрдличка А. (А!ез Нгй!с1са) 71 Хрустов Г.Ф. 33, 216, 368, 439 Чистович Л.А. 222, 436 Чуприкова H.И. 85, 110, 115, 119-121, 130, 429 ШаллерДж.Б. (George Beals Schaller) 202- 203, 213, 218, 237, 258 Шаффгаузен Г. (Hermann D. Schaaffhausen) 64 Швальбе Г. (Gustav Albert Schwalbe) 38, 69- 71 Шевченко Ю.Г. 123 Шейдт В. (Walter Scheidt) 408 Шеннон К. (Claude Elwood Shannon) 94 Шеперс Г.У. (Gerrit Willem Hendrik Schepers) 72 2 См. также примечание Х к главе 10. Шеррингтон Ч.С. (Charles Scott Sherrington) 150-154, 156-157, 162, 172-177, 187, 195 Широкова Г.И. 216 Шифф М. (Moritz Schiff) 177 Шичко Г.А. 102 Шмальгаузен И.И. 289 Шмерлинг Ф.-Ч. (Phillipe-Charles Schmerling) 64 Шмидт В. (Wilhelm Schmidt) 333-334 Шнаревич И Д. 297 Шнитников В.Н. 301 Шпейзер Ф. (Felix Speiser) 335 Штейнен К. (Karl von den Steinen) 332 Штодин М.Н, 216-217 Шустин Н.А. 211 1иербаков В.С. 340-342 Эберт М. (Мах Ebert) 336 Экклс Дж. (John С. Eccles) 179 Элтон Ч. (Charles Sutherland ЕИол) 252, 254 Эльконин Д.Б. 104 Элькост А.~ 467 Энгельс Ф. (Friedrich Engels) 13, 22-23, 33, 66, 83, 1! 7, 127-128, 235, 325, 359-36!, 363-369, 372, 375-376, 383 Эспинас А. (Alfred Victor Espinas) 364 Яблонский 297 Якимов В.П. 34, 359-360 Якобсон P.Î. 436 Яковлев H.Н. 273 Яковлева В.В. 141 Ярбус А.Л. 111 Ян П Казимир (Jan 11 Kazimierz%ага) 417 Ярослав (Ярослав 1 [Владимирович] Мудрый) 415 
Тематический указатель Австралопитеки 31-32, 46-47, 72-76, 123- 125, 223, 241, 248-250, 256, 259-260, 263- 264, 266-268, 281, 283-284, 382, 402-403, 432, 437 Агенетическое мышление, агенетизм 16-17, 90, 106 Адельфофагия 383-385 Антропогенез, происхождение (становление) человека, переход (преобразование, превращение, скачок) от животного к человеку 11-12, 14-16, 31-33, 35, 39- 40, 43-50, 52, 54-63, 65-66, 74-75, 79, 81- 82, 88, 123, 127, 140, 205-206, 208, 210, 219, 240, 248, 264, 325, 359, 363-365, 371, 373, 375-376, 379, 405, 407, 440, 458 См. также История человека ‒ Вредность специфических человеческих качеств для индивида в начале становления психики (в филогенезе и в онтогенезе) 57-59, 79-80, 400 ‒ декартова проблема (загадка), постепенность (непрерывность, континуитет, мост) или перерыв постепенности (дисконтинуитет, пропасть) 38-40, 57-58, 63, 74, 80, 89- 90, 98-102, 448 ‒ Яуша и тело, тайна человека, загадка человека 11, 12, 19,36,46-47,57,63, 98-102, 106, 154, 368, 381, 404, 422 ‒ Исследование происхождения человека в схеме ° îñîáü ‒ среда» (одиночка, «Робинзон») и в схеме «особь— особь» (речевое общение) 79, 102- 103, 115-118, 126, 140, 243, 362, 379, 434, 439, 447, 460-462 См. также Речь ‒ Обезьяночеловек (обезьянолюдн), «недостающее звеноэ, переходная (промежуточная) форма между обезьяной и человеком 44-45, 48- 49, 51-69, 71-78, 88, 118, 344-345, 348, 361, 364-365, 368, 371 ‒ Отличительные признаки вида человек — систематическое взаимное умерщвление и способность к абсурду 380-381, 384, 394 См. также Адельфофагия, Яарения, дивергенция троглодитид и гоминид // дивергенция, Жертвоприношения, Инициация, Логика, Мышление, Ум ‒ Переход от животного к человеку как две последовательные инверсии (два превращения в противоположность) 13-14, 40, 42-44 См. также Переход в противоположность в процессе превращения животного в человека, Переход в противоположность в процессе превращения человека первобытного в человека современного // диалектика ‒ Принадлежность людей к одному биологическому виду 51, 76-79, 239, 447-448 Антропоморфизм (психологизм, психологизация), антропоморфные иллюзии 13, 33-34, 38, 90, 100-101, 106, 145, 192, 290, 348, 363, 379 Археоантропы, питекантропы (питекантропоиды) 34, 36, 46, 48, 56-57, 61, 67-69, 71-73, 75-78, 88, 123, 125, 221, 223-224, 241, 244, 249-250, 264, 267-271, 274-277, 279-284, 326, 343, 350, 355, 371-372, 374- 375, 381, 398, 403, 432, 435 Биоценоз, биоценология, биогеоценоз 15- 16, 236, 239, 251-253, 256, 260, 263, 268, 285, 287, 292, 314, 321, 383, 387 См. также Природная среда Вегетативный 109, 119, 121, 135, 197, 198- 199, 423, 469, Видообразование; отбор естественный, отбор искусственный 29, 43, 49-51, 56-58, 62- 63, 77, 93, 119, 203, 205, 214, 241, 246, 265, 267, 277, 285, 302, 327, 370, 380, 382, 387-390, 400, 409, 431, 448 См, также дивергенция Воля, «произвольные~ и «непроизвольные~ действия, движения 80, 83, 85, 91-92, 96, 98, 99, 102-105, 113, 115, !18, !22, 126,130,135,137,140-142,146-149,151, 195-196, 206, 2! О, 215, 220-223, 231, 342, 345-346, 348-350, 354-355, 366, 436, 438, 443, 449-450, 457, 461, 465-466, 469 См. также Детерминация психики н поведения человека речью // Речь 
530 Поршнев Б. Ф. Высшая нервная деятельность 16, 55, 84-85, 87, 102, 107, 112, 119, 121-122, 125-126, 139,140-141,143,145,149,151,177-178, 183, 185, 187-188, 194-197, 205-206, 209- 210, 220, 223, 301, 32!, 323-326, 330, 371-372, 401, 424, 428-430, 454, 467 См. также Доминанта, Рефлекс Высшие психические функции (процессы } 103-106, 109, 115, 118, 123, 379 См. также Психика, Речь Галлюцинации 453, 464-465 Дарения, подношения 381, 422-423 Депривация 453, 462-465 Диалектика (природных и исторических процессов} 13, 29, 37, 43-44, 129, 180, 363, 376-378 ‒ Количество и качество, переход в новое качество (скачок) 12-13, 22, 29, 33, 36, 38-39, 57-58, 63, 74, 79, 83, 89-90. 102, 167, 176, 206, 208, 219, 235, 240, 248, 263, 266, 286, 342, 348, 351, 353, 365-367, 369, 371, 376-378, 391, 397, 410, 406, 424, 440-442, 447, 449, 454, 458, 474- 475 ‒ Отрицание, отрицание отрицания, «выворачивание вывернутого» 13-14, 22, 30, 37, 40, 44, 91, 93, 94, 97-98, 102, 121, 130-132, 153, 167, 184, 188-189, 196-199, 201, 206-207, 302, 377, 390, 406, 421, 423, 429, 438, 441, 455, 473, 477 ‒ Переход в противоположность в процессе превращения животного в человека 13-14, 40, 44, 83, 89-90, 92-93, 101, 112, 138-139, 149, 177, 197, 206, 375, 379, 40!, 423, 429- 430, 439-442, 454, 467 См. также Обезьяночеловек // Антропогенез, Прямохождение ‒ Переход в противоположность в процессе превращения человека первобытного в человека современного 14, 23, 30, 40-44, 90, 421, 423, 429-430, 442, 454-455, 459, 467-468 См. также Логика, Ум ‒ Противоположность, переход в противоположность 13-14, 23, 30, 38, 40-44, 83, 89-90, 92-93, 101, 112, 138-139, 149, 152, 163-165, 169, 171-!74,176-177, 180-182,185,187, 189, 192, 196-202, 206, 231, 375, 377, 379, 383, 387, 397, 40!, 421, 423, 439-442, 452-455, 458-459, 467- 468 Дивергенция 71, 214, 239, 286, 381-382, 388 ‒ Дивергенция троглодитид и гоминид (палеоантропов и неоантропов) 380- 382, 389, 392, 394-395, 399-401, 404-410, 420, 439, 441, 448 См. также Видообразование ‒ Раздвоение вида на «кормимых» и «кормильцев» 400 Дипластия 380, 421, 453-455, 466-473 См. также Невроз, Психика, Эмоции ‒ Разъединение, «растаскивание», расщепление дипластии 466, 471, 473-474 См. также Логика ‒ Трипластия, тетрапластия 455, 469, 471 ‒ Удвоения, «двойники» 415, 452, 455, 464-466, 470-471 См. также Искусство Доминанта 149, 153, 155-157, 159-172, 177, 180-186, 193-194, 424 См. также Раздражения, Рефлекс ‒ Бидоминантная модель, бидоминантность 176, 180, 186 ‒ Инверсия тормозной доминанты 139, 185-186, 199, 233, 235, 242-243, 446, 459, 467 ‒ Тормозная доминанта 102, 145, 149, 170-172, 176, 180-187, 189-206, 208- 209, 230, 232, 235, 242-243, 428, 430, 440-442, 446, 459, 467, 469 Жертвоприношения 340, 380, 391-394, 410- 411, 415, 422 См. также Инициация Запреты, запретительные знаки, запрещающее воздействие 96, 103, 120, 135-136, 232-234, 242-243, 245, 303, 347, 357-358, 383, 387, 390, 422, 437, 441, 462-464, 472, 477 См. также Речь, Торможение Захоронения, погребения 89, 273, 275-277, 320, 323, 386, 390-391, 408 См. также Запреты Звуки (издаваемые животным и человеком} 81, 90-95, 97, 133, 181, 194, 203, 205, 2! 6, 221-222, 227-228, 230-231, 234- 235, 242, 328-329, 418-419, 432, 435-436, 438-346, 448-453, 454-455, 457-458, 465- 466, 472, 474 См. также Речь 
Тематический указатель 531 Знак, знаковая коммуникация, знаковые системы 82, 87-88, 90 98, 102-103, 118-119, 122,131-134,137,224,234,425,429,432, 435, 444, 450-452, 455, 458-459, 469-474, 477 См. также Речь ‒ Внеречевые знаки и сигналы 96-97 ‒ Знак как противоположность признака 91-93, 138 ‒ Обмениваемость, заменяемость знаков 82, 91, 93-95, 134, 138, 425, 451 ‒ Отсутствие связи между знаком и обозначаемым 91-93, 95, 98, 134, 138, 451 Зоопсихология, сравнительная психология 34, 38, 63, 72, 93, 98, 116, 125-126, 202-203, 211, 217-218, 374, 380 См. также Психология Игровая деятельность 213, 233, 242, 304, 339, 463 См. также Цепной рефлекс // Рефлекс Инициация 391-392 Интеллект 38, 58, 80, 85, 360, 448, 450, 472- 474, 476 См. также Мышление, Речь, Ум Интердикция 136, 207, 210, 230, 232-235, 242-243, 284, 325, 328, 330, 387, 390, 398-4®, 404-405, 424, 428-4Ю, 438-443, 444,459,462,465 См. также Подражание, Торможение, Тормозная доминанта // Доминанта ‒ Интердикция — высшая форма торможения в деятельности центральной нервной системы позвоночных 232 Интериоризация 104, 133-134, 362, 446, 477 См. также Речь Информация (прием и передача информации) 17, 86, 95, 106-107, 112-114, 129, 132-133, 135-136, 138, 208, 226, 425-427, 431, 448-449, 459, 47! См. также Речь Ископаемые (люди, животные, орудия и т.п.) 14-15, 32, 35, 41-43, 46-47, 49, 51- 52, 54-55, 58, 61, 64-65, 67-73, 75, 77, 84, 118, 123, 139, 201, 220, 223, 229-230, 236, 238-239, 242, 244, 247, 275, 286, 328,348,370,388,390-391,400-4Ю,407, 424, 427, 431, 435, 447, 465 Искусство, изображения, рисунки 98, 391, 404-405, 407-408, 413-414, 416, 455, 463-465, 466 См. также Удвоения // Дипластия Историзм, историчность 12-14, 16-17, 20, 30, 40-41, 43, 426 История природы 11, 21, 50, 53, 56-57, 60 61, 64, 71, 285, 245, 251-252, 264, 267, 285, 370, 376, 427, 429, 439, 441, 457- 458 История человека (человечества), исторический процесс 11-30, 33-38, 40-47, 57, 60, 62, 66, 68, 79, 85, 98, 132, 137-138, 226, 241, 291, 307, 331, 335-336, 347-348, 355, 363, 365-366, 369-370, 372-373, 377, 380-382, 384, 390, 392, 394-395, 401, 406- 411, 414-415, 421-423, 425-426, 426, 430, 442, 454-456, 466-467, 474, 476-477 См. также Антропогенез, Речевая среда // Речь ‒ Доисторня, предыстория 13-15, 19, 22, 26-27, 43-45, 64, 66, 68, 70, 83, 88, 131, 222, 238, 327, 337, 356, 363, 366, 373-374, 395, 421, 460, 466, 472 ‒ Единство человеческой истории, история человечества как одного объекта 22-23,26,28,41,454 ‒ История познания, науки, научных идей 15, 62, 72, 74, 79, 92, 128, 176-177, 229, 359, 395, 426, 459, 476-477 ‒ Начало истории, старт, порог, заря человеческой истории 11, 14, 19-20, 28-30, 33-38, 40-44, 57, 88, 149, 206, 241, 331, 377, 381, 410, 421, 429- 431, 455, 458, 462, 466, 476 ‒ Скорость изменений в человеческой истории и скорость изменения окружающей среды 30, 35, 355, 369- 371, 382, 404 ‒ Ускорение исторического прогресса 20- 24, 26, 28,43 Картезианство 38-39, 58, 63, 72, 74, 100 См. также Декартова проблема // Антропогенез Комменсализм (нахлебничество) 251, 253, 288, 315, 422 См. также Биоценоз Контрсуггестия, контрконтрсуггестия 13О 131, 133-134, 136-138, 398, 404, 424, 439, 447, 454, 467, 471, 476 См. также История человека, Переход в противоположность в процессе превращения человека первобытного в человека современ- 
532 Поршнев Б. Ф. ного//Диалектика, Логика, Мышление, Речь, Суггестия, Ум Кроманьонцы 123, 224, 369, 401-402, 405, 407, 427, Ледниковый период, оледенения, ледники 64, 125, 229, 249, 255, 257, 267, 278, 285, 293, 297, 310, 328, 370-371, 388 Логика, генезис логики, прелогическое или магическое мышление, «антилогика», «сублогика», «абсурд» 42, 114, 380, 431, 456, 466-468, 471-472, 474, 476 См. также Дипластия, Мышление, Переход в противоположность в процессе превращения человека первобытного в человека современного // Диалектика, Ум Мозг головной 11, 18-19, 31-34, 39, 51, 54, 57, 67, 68-69, 72, 74-76, 78-82, 85-88, 99- 100, 103, 105-107, 109, 110-115, 117-119, 121-125, 127, 134, 139-140, 142-145, 147, 150-156, 160, 162, 168-170, 172, 174-175, 177-180, 184-185, 188-189, 195-196, 200- 201, 204, 208, 210-212, 215-216, 220-222, 234, 247, 263, 267, 286, 360, 372, 388, 396, 398, 402-404, 423-429, 431-434, 436, 438-440, 442-443, 445, 447-448, 452, 462 ‒ Яоминантное и субдоминантное полушария головного мозга, асимметрия полушарий 127, 226, 434 ‒ Индивидуальный мозг человека и связь индивидуальных мозгов посредством речи (второй сигнальной системы) 80-81,85, 103, 116,426 См. также Речь ‒ Лобные доли (формации) 76, 85-86, 99, 112-115, 121-125, 130, 139, 179, 211, 221, 388, 390, 403, 424-426, 432-438, 440, 443 См. также Антропогенез, Речь ‒ Эндокраны 73, 123-124, 401-403, 424, 427, 435 Мозг головной, костный (как источник питания) 250, 258-261, 263, 280, 283, 308, 317, 323, 345, 352, 355, 385, 408 Мышление 13, 29, 33, 42, 46, 79-80, 85, 98- 99, 103-106, 110, 126, 128, 133, 135, 137, 332, 364-365, 368, 374, 379-380, 395, 400, 421, 431, 446, 448, 456, 461, 466, 468, 471, 474, 477 См. также Интеллект, Речь и мышление // Речь, Ум Неандертальцы 35, 71, 74, 77-78, 122, 240- 241, 388, 433 Невроз, невротические состояния или реакции, экспериментальный невроз (у животных} 140, 144-145, 191, 193-194, 197, 199, 4®, 436, 451, 454 См. также Дипластия, Психика Некрофагия, трупоядение (поедание падали) 228, 238, 244-251, 259-260, 273-283, 285, 287, 291-292, 305-306, 312-313, 315- 320, 323, 371, 383, 385-386, 390, 412 См. также Биоценоз, Орудия труда, Охота, Природная среда Неоантропы 12, 77, 85, 88, 119, 127, 241, 381-382, 387-389, 391-392, 398-4%, 424, 432, 437, 439, 441, 447-449, 465, 469 Образы (в психике человека), их генезис 98- 99, 106-109, 111-!13, 126, 135, 162, 218, 223, 229, 391, 428, 452-453, 457, 460, 463-465, 477 См. также Психика, Речь Общество (человеческое} 13, 21-25, 29, 31- ЗЗ, 36-38, 43, 50, 56. 63, 66, 80, 83-84, 1! 6-117, 127, 138, 235-236, 248, 357, 359- 366, 369-380, 393-395, 406, 412, 421, 423, 425, 429-430, 458, 461-462 См. также Производство, Собственность, Социальность ‒ Наличие производительных сил, производственных отношений и надстройки позволяет говорить об обществе 377 Огонь, освоение огня 16, 46, 294, 320, 331- 358, 452, 463 См. также Орудия труда ‒ Общие корни слов, обозначающих «огонь» и «кремень», в разных языках 339-340 ‒ Сигнализационная и знаковая роль дыма (запаха) 350-351, 353, 355, 357, 393 Онтогенез 58, 81, 114, 201-202, 209, 211, 214-215, 217, 221, 328, 400, 434, 443, 448, 466 Оппозиция «они» и «мы», противопоставление «своих» «чужим» 241, 409, 430, 458-459 См. также Социальная психология // Психология Орудия труда (искусственные орудия, каменные орудия) 12, 15, 31-36, 41, 45-46, 59, 65, 69, 73-74, 76, 78, 82-83, 88, 103, 122, 124-125, 223-226, 229-230, 238, 240, 248, 250, 259, 264, 269-271, 274-275, 280-283, 286-287, 295, 308, 319, 321, 333, 340-344, 346-349, 352, 354, 359-365, 367-375, 379, 
Тематический указатель 533 407-408, 422, 458, 461, 476 См. также Биоценоз, Некрофагия, Приручение животных, Труд ‒ И вспарывание, прорубание шкуры 250, 280-283, 286-287 ‒ И появление огня 340-344, 346, 348- 349, 354 См. также Огонь ‒ И разрезание и соскабливание мяса 286- 287, 308, 319, 344, 352 ‒ И раскалывание твердых оболочек 258- 263 ‒ Появление орудий для убийства (наконечники для копий) 385-386 ‒ Скорость изменения орудий и скорость изменения природной среды 35, 226, 369-371 См. также Скорость изменений в человеческой истории и скорость изменения окружающей среды // История человека ‒ Труд по изготовлению орудий и труд с помощью орудий 78 Охота (человека и его предков на крупных животных) 73, 78, 205, 244-245, 248- 251, 259, 268, 271, 281-282, 288-289, 291-292, 294-300, 302-303, 305-307, 321, 324, 327, 386-387, 393, 410, 413-415, 417, 423 См. также Биоценоз, Некрофагия, Орудия труда Палеоантропы 12, 66, 70, 73-78, 85, 88, 119, 122-123, 125, 127, 221, 223-224, 229-230, 240-241, 284, 286-296, 303, 307-308, 311, 316-319, 321-322, 324-326, 328-330, 343, 345, 349-350, 372, 374-375, 381-383, 385- 392, 394-395, 398-417, 420, 424, 431-433, 437, 439, 441, 447, 449, 465 ‒ Реликтовые палеоантропы («нелюди», «анти-люди», человек-животное, «дикие люди», «сатиры» и т.п.) 53, 61-62, 70-71, 100, 329, 391, 394, 398, 407-420 Подкрепление (при выработке условных рефлексов) 120, 135, 140, 142, 146-148, 150, 152, 161, 165, 168, 170, 190-191, 194, 200-201, 205, 208-209, 242-243, 304, 464,466 См. также Рефлекс Подражание, имитатнвный рефлекс, имитация 81, 83, 88, 92, 98-99, 203, 205, 207-231, 284, 328-330, 331, 336, 342, 366-367, 371, 419, 428- 430, 433, 436-437, 440, 443, 445, 465-466 См. также Интердикция, Рефлекс ‒ Имитагенность 205, 241, 467 Понимание и непонимание 82, 134, 137-138, 430, 443-445, 448 См. также Логика, Речь, Ум Понятия (абстрактные, общие), их возникновение 103-104, 114, 121, 135, 220, 223- 224, 233, 368-369, 379, 450, 460, 462, 469-474, 476 См. также Интеллект, Логика, Мышление, Речь, Ум Популяция 82-83, 91, 144, 205, 213-214, 218, 225-229, 236, 238-240, 242, 251, 254, 264, 287, 289, 383-388, 390-391, 394-395, 399-400, 405-406, 412, 416, 458, 463 См. также Биоценоз, Природная среда Природная среда, биотическая среда; внешняя, предметная среда 16, 30, 34-35, 58, 78-79, 83, 106-107, 114, 117, 119, 121, 157,!62,170,!80-181,184,195,227,243, 251-252, 283, 292-294, 304, 319, 324, 328, 362, 367-368, 370-374, 379-380, 395, 406, 423, 428, 431, 438, 446-448, 452, 460-462, 466, 476 См. также Биоценоз Приручение животных 288, 291, 305, 320, 322, 324, 326-328, 373, 389, 408, 410, 412, 414, 417 См. также Симбиоз ‒ Прирученные животные — важнейшее «средство труда» в доисторическое время 373 См. также Орудия труда, Труда Производство (общественное), способ производства, производственные отношения 11, 22-26, 32, 78, 347, 350, 359, 367- 370, 374-378, 421-422, 454 См. также Общество, Собственность, Социальность, Труд, Экономика Промискуитет 237 Прямохождение (ортоградность, двуногость) 11, 31-32, 44, 53, 57, 67, 72-73, 75-78, 89, 247, 252, 256, 260-264, 289, 300, 371-372, 376, 383, 404, 414,418-419, 424, 431 См. также Обезьяночеловек // Антропогенез Психика, психический 13-14, 19, 32-34, 38, 42, 46, 55, 57-58, 63, 74-75, 80-81, 84, 90, 96, 101-109, 112-113, 115-118, 124-126, 128,131-132,134-135,138,140,149,151, 154, 161, 168, 210, 220-223, 361, 374, 379, 387, 395-399, 405, 419, 423-425, 435, 444, 448, 453, 456, 458-460, 468, 471, 
534 Поршнев б. Ф. Реч 477 См. также Антропоморфизм, Высшие психические функции, Дипластия, Невроз, Речь ‒ Психические заболевания 395-400 Психология, психологический 12-13, 15-16, 19, 28, 33-34, 38-39, 42, 45, 49, 58, 63, 72, 74, 79-82, 84-85, 87-88, 90, 92, 93, 96, 98- 99, 101-104, !06-110, 113-118, 121-122, 124-125, 128-135, 138, 140-141, 149, 154, 155, 162, 192, 202-203, 211, 217-218, 220- 223, 225-226, 229, 233, 241, 243, 304-305, 308, 344, 348, 362-363, 374-380, 395-396, 401, 422, 425-426, 434, 436, 442, 444, 448, 461, 464, 475, 477 См. также 3оопсихология ‒ Нейропсихология 88, 113, 121, 125, 221, 426 ‒ Палеопсихология 15, 19, 28, 225, 401, 442 ‒ Психолингвистика (психология речи) 88, 90, 92, 118, 125, 128-129, 131, 225, 233, 444 ‒ Психопатология 131, 220, 223, 395, 399, 400 ‒ Психофизиология 106, 118, 122, 125, 130, 436, 456 ‒ Социальная психология, историческая психология 13, 103, 220, 222-223, 241, 395 Раздражения, раздражители 33, 91, 93, 106- 107, 109-111, 113, 115, 119-120, 129, 132, 139,142-143,149-151,153,155,157,160- 166, 169-174, 180, 182-183, 185, 188-197, 199-201, 204. 208, 210, 304, 326, 374, 397, 423, 428-430, 445-446, 452-454, 462, 467-468, 471 См. также Доминанта, Рефлекс ‒ Раздражения, «идущие к делу» и «не идущие к делу» 140, 165, 168-169, 171- 172, 180, 182-183, 187, 434 Расы, расообразование 31, 51, 57, 62, 64-66, 70, 78, 238, 387, 405, 409 Ребенок (человека), дети, детский 58, 80-81, 89, 96, 103, 114, 120, 125, 131, 135-136, 201, 2 ! 3, 215, 220-222, 233-235, 328, 339, 344, 352, 391-392, 400, 422, 428, 435-436, 442, 448, 463, 469, 472, 474 См. также Игровая деятельность, Онтогенез ‒ Первое слово 89, 233-235 Рефлекс, рефлекторный 33, 91, 93, 99, 101, 107, 109, 112-113, 115, 118-119, 121, 130, 135, 139, 141-163, 167-170, 173-177, 180- 182, ! 85-201, 203-206, 208-217, 220-221, 223, 230-232, 299, 326, 328-330, 344, 349, 368-369, 372, 374, 381, 464-465, 467, 469, 471 См. также Доминанта, Подражание, Раздражения Безусловный, врожденный, наследственный рефлекс (инстинкт) 91, 93, 107, 1!9, 146, 154-156, 161, 167, 182, 199, 208, 211, 213, 232, 344, 368-369, 374 Неадекватный (замещаюший, сопутствующий, компенсаторный) рефлекс (движение), смещенные действия (движения) 140-149, 170, 187-192, 194-195, 197-198, 200-201, 203,205- 206, 210, 230-232, 329-330, 381, 467, 469 Ориентировочный (ориентировочно-обследовательский) рефлекс (поведение) 39, 109, 198, 205, 326 Условный, приобретенный рефлекс (временная связь) 33, 91, 93, 118-119, 130,135,141,145-146,148,154-157, 162, 167, 180, 182, 185, 188-189, 195, 199, 204, 208-209, 213, 217, 232, 299, 326, 328, 372, 374, 471 Uemoh, сложный рефлекс 119, 161, 181, 189, 199-2®, 209, 368 См. также Игровая деятельность ь (человеческая), язык, речевая деятельность, речевая функция, речевое общение, речевая коммуникация, слово (человеческой речи), словесный 18, 29, 31, 33, 38, 43, 53-54, 57-58, 62-63, 66, 68, 74-76, 79-100, 102-! 05, 109-115, 1! 8-! 22, 125-131,133-140, 177, 206, 2!6, 221-222, 226, 230-234, 324-325, 328-329, 334, 336, 364, 369, 375, 395, 397, 405, 414, 416- 419, 421, 425-429, 430, 432-439, 442, 444-446, 448-451, 453-459, 462, 465, 467- 468, 470, 473, 477 См. также Антропогенез, Воля, Высшие психические функции, Дипластия, Знак, Имитагенность // Подражание, Интеллект, Интердикция, Контрсуггестия, Мышление, Психика, Суггестия, Ум Афазии, афазиология 427-428, 434-437, 445 Власть слова над всеми физиологическими процессами 118 
Тематический укаэатель 535 ‒ Детерминация психики и поведения человека речью 79-82, 84-86, 102- 106,110-115,118-119,121-122,125- 128, 131-132, 134, 138, 140, 424- 426, 448 ‒ Дистантность речевого воздействия и его предпосылки 135-136, 205, 243 ‒ Запретительная (интердиктивная, тормозящая) и повелительная (побудительная — инфлюация, прескрипцня, суггестия) функции речи 83, 86, 103, 105, 111, 113, 115, 119-121, 125, 127-140, 232-233, 395, 397, 424-426, 428-429, 434, 438-439, 442, 445-446, 449-451, 457, 462 См. также Запреты, Торможение ‒ И вторая сигнальная система 81-82, 86, 89, 104-105, 119-121, 123, 130, 139, 206, 232, 425, 437, 439, 454 См. также Сигнальные системы ‒ И молчание 138,446 ‒ И мышление 79, 99, 104-106, 364, 434, 436, 446, 448, 456, 462, 465, 473 См. также Интеллект, Логика, Мышление, Ум -И передача информации 86, 132, 135, 226, 425-426 См. также Информация ‒ Речевая среда, человеческая, общественная, историческая среда 20, 106. 114, 122, 128-130, 134, 222, 363, 395, 406, 428, 431, 438, 446, 466 См. также История человека ‒ Речь внешняя, внутренняя и интериоризованная 103-105, 112, 133- 134 См. также Сон ‒ Синонимы и антонимы 82, 94, 470, 472 — Синтагмы 95, 435, 450, 455, 459 Рука, кисть руки (эволюция руки в антропогенезе) 11, 31, 53, 76-77, 79, 84, 98, 108- 110,114,127-128,136,148,158,191-192, 205, 218, 221, 234-235, 247-248, 261, 280, 282, 286, 290-291, 299, 316-317, 325-326, 332,342,357,361,365-367,375,408,418, 425,434,437-438,440,450,464-465 См. также Труд Сапиентный, сапиентация (гоминизация, очеловечение} 33, 77, 119, 327, 372, 401, 417, 441, 447-448, 458 См. также Антропо генез Сигнальные системы (первая, вторая), первосигнальный, второсигнальный 33, 43, 55, 76-77, 79, 81-82, 85-87, 89, 101-102, 104-105, 110-111, 114-1!5, 118-123, 125- 126, 130-131, 135-136, 139-140, 149, 156, 194, 206, 230, 232, 242-243, 324, 328, 356, 365, 372, 374, 388, 399, 401, 404, 423, 425-434, 437-440, 442-444, 446-448, 451-457, 459-460,462,465,467,470-47!, 476 См. также Речь Симбиоз, симбиотические отношения (предков человека с окружающими животными) 288, 290-291, 321-322, 327, 38!, 383, 408 См. также Биоценоз Символ, символический, символизация 92, 96, 98, 134, 203, 222, 231, 242, 357-358, 391-393, 410, 415, 445, 458, 477 См. также Знак, Речь Синантропы 72-73, 123, 269-270, 345-346, 348-349, 437 Собственность, формы собственности, отношения собственности 22-24, 37, 46, 357, 378, 462, 466 См. также Общество, Производство, Социальность, Экономика Сон, сновидения 112, 126, 186, 188, 2®, 232, 397-398, 419 Социальность, социальный 11-13, 20-21, 24- 26, 31, 34, 43, 63, 75, 80-81, 100-101, 103, 115-117, 119, 122, 126, 129, !32-133, 137, 210, 220, 222-223, 237, 241, 323, 357, 362, 376-378, 395, 399, 404, 425-426, 432, 439, 458-459, 473, 477 См. также Антропогенез, Запреты, Общество, Речь, Собственность ‒ Социальное нельзя свести к биологическому; социальное не из чего вывести, как из биологического 13 Специализация, сне циализированность (вида, рода, семейства животных} 76, 125, 245, 255-258, 261, 264-266, 268, 281, 283-284, 287, 295-296, 300, 303, 343, 354, 371, 383, 385, 440 Суггестия (внушение), суггестивный 130- 140, 223, 395-400, 404-405, 421, 423-424, 429-431, 438-440, 442-443, 445-450, 452- 454, 456-457, 459-460, 467-468, 470, 476- 477 См. также Дипластия, Контрсуггестия, Общество, Речь Тасующиеся (егудолловские»} группы, стада 236-238, 241-242, 287, 459 
536 Поршнев Б. Ф. Торможение (и возбуждение), тормозящий, тормозный 81, 86, 102, 107, 110-111, 113,115,119-122,129,132,135-137,140, 142-153, 156-211, 221, 230-233, 235, 242- 243, 247, 284, 302-303, 325, 328, 374, 389, 406, 427-430, 434-436, 440-442, 445-446, 450-451, 453-455, 459-460, 464, 467-468, 473 См. также Запреты, Интердикция, Речь, Энергетический подход ‒ Торможение — эволюционно более поздняя и более «энергозатратная» реакция организма на внешнюю среду (по сравнению с реакцией возбуждения) 178, 183-184, 208 Троглодитиды (троглодиты), ечеловек троглодитовый» 53-54, 57, 61, 70, 76-7, 86, 89, 118, 122, 125, 206, 210, 219-220, 223- 224, 228-230, 236-247, 252, 255-257, 263, 266-268, 270, 273-274, 278, 280, 283-286, 291, 324, 327-328, 342-343, 346-348, 352, 361, 370-372, 375, 380-383, 386-387, 392, 400-404, 419-420, 424, 430-431, 440, 446 См. также Обезьяночеловек // Акт ропогенез ‒ Полиморфность троглодитид (и ранних неоантропов} 76, 264, 286, 383, 388, 402, 409 Труд (человеческий, сознательный; животнообразный, инстинктивный), трудовой 22, 25-26, 29, 32, 33, 35-36, 42, 66, 78, 80-81, 83 85, 88, 117-118, 122, 124- 128, 178, 223, 243, 248, 296, 347, 359- 367, 369-378, 421-423, 439, 447, 452, 454, 460, 462 См. также Общество, Орудия труда, Производство, Рука, Социальность, Цель ‒ Ошибка Энгельса 363 ‒ Способность человека производить больше, чем нужно для восстановления затраченных в труде сил 421-422 Ультрапарадоксальное состояние (фаза), ° трудные состояния (встречи} °, енервные сшибки» 141-142, 149, 186-196, 199-201, 203-204, 209, 230-233, 386, 454, 467 См. также Яипластия, Невроз ‒ Пожизненный характер ультрапарадоксального состояния у человека 454 Ум (разум), умственные операции 14, 23, 29-30, 33-36, 38, 46, 55, 57, 63, 66, 71- 72, 74-75, 89, 98-101, 132, 135, 154, 331, 364-365, 368, 375, 420, 432, 46О-462, 466, 470, 472-473, 476-477 См. также Интеллект, Логика, Мышление, Речь ‒ Изначальная умственная операция человека и последующая история ума 466 ‒ «Ошибки» животного 217, 219, 303, 380, 467 ‒ «Ум» животного 107, 207, 374 Филогенез, филогения, филогенетический 15, 43, 53, 55, 76, 82, 87, 89, 101, 114, 124, 190, 201, 205-206, 210, 215, 220-221, 223, 228-230, 235, 238, 241, 246-247, 251, 263-264, 325, 328, 389, 398, 401-402, 404. 424, 428, 431-432, 434, 441, 443, 448, 466, Цель, целеполагание, предвосхищение будущего, целенаправленный 36, 45, 83-85, 109, 113, 116-118, 121-122, 141, 207, 332, 348, 362-364, 366, 369, 375, 387, 389, 426, 466 Экономика, экономический 15, 19, 22-26, 49, 361, 373, 377-378, 393-395, 406, 411, 421-423, 425, 429-430 См. также Общество, Производство, Собственность, Социальность ‒ Первобытная экономика 421-423, 429- 430 Эмоции, эмотивный 38, 50, 63, 80, 96, 98, 102, 147, 199, 201-202, 231, 425, 458, 466-469 См. также Вегетативный, Яипластия, Невроз, Психика ‒ Возникновение человеческих эмоций из одной универсальной эмоции 468- 469 Энергетический (еэкономическийэ) подход ‒ в научном исследовании 158-160, 182-184, 208, 217, 461 ‒ Расточительство в первобытном обществе 422-423, 430 См. также Дарения ‒ Расточительство в природе 159, 266, 312 См. также Комменсализм  ПРИЛО)К;ЕНИЯ Екатерина Поршнева. Реальность воображения (Записки об отце) Олег Вите. C » ° Книга «О начале человеческой истории» и ее местс в творческой биографии Б.Ф. Поршнева Ш Иллюстрации 
Е. Поршнева Реальность воображения (записки об отце) ' Сила воображения делает возможным творчество. Без воображения ‒ творчества нет. Любая игра «получается», захватывает человека целиком, только если он относится к ней более серьезно, чем к существующей реальности. Человек Творящий (Ното Creatus) — это всегда и Человек Играющий (Ното Ludens). Уже воображение ребенка ‒ это путь к творчеству: создаваемые в его сознании мысли-образы столь же существенны и вещественны, как и образы самой жизни. Только субстанция мыслей-образов более тонка, хотя, одновременно, и более прочна. Для настоящего художника или актера, писателя или ученого, реальность воображения, созданная человеческой мыслью, его тяготеющим к творчеству духом, и становится жизнью, смерть же наступает с ее утратой. Конец... Я давно собиралась написать об отце. И всякий раз, еще только обдумывая план воспоминаний, их композицию, понимала, что, пожалуй, начать придется с конца. Собственно, само ощущение человеческой ценности и нужности рассказа об обстоятельствах смерти такой незаурядной личности как Поршнев, пришло почти сразу, как его не стало. Поскольку и сама эта смерть тоже была не просто трагическим событием, но событием особой, почти символической значительности. В силу ряда обстоятельств оно стало «точкой отсчета» всей его судьбы ‒ и предшествующей, и посмертной. Но этот человек был моим отцом. Не просто горячо и нежно любимым, а обожаемым. И много-много лет мучительность всякого воспоминания о «самом конце» была почти физически непереносимой, вызывая стон. А рассказать обо всех слагаемых этого «конца» ‒ долгое время оставалось задачей тем более непосильной. ' См. также раздел "Иллюстрации" в конце настоящего издания. ‒ Ред.  540 Е. Поршнева Начать же традиционно, с милых, светлых и трогательных воспоминаний детства, думая и помня при этом о страшном конце, о котором предстоит написать ‒ тоже достаточно тяжко. Проходили годы, десятилетия, не принося ни ослабления боли, ни окончательного выбора варианта. Пока наконец я не решила, что должна всетаки начать с самого трудного: иначе, пожалуй, может случиться, что я так никогда и не расскажу об этом. Не успею. Первые дни после папиной смерти Иза повторяла снова и снова: «Это его уволок снежный человек снежный человек его уволок!» Нет, я-то точно знала, что убил ero не снежный человек, а совсем другое существо, о котором отец сам рассказал мне как о главном исполнителе экзекуции. По его словам, все началось с того, что на должность главы философской редакции издательства «Мысль» пришел «некто в штатском» по фамилии Копырин. И как ' Изольда Мееровна Лукомская (1903 ‒ 1982) — вторая жена отца. 2 Кстати, посвящение покойной сестре тогда тоже не разрешили ‒ видимо и это не соответствовало каким-То «высшим» канонам системы. Посвящение сестре было восстановлено уже в издании l 974 г., эпиграф восстановлен в настоящем издании. Работе над своей концепцией происхождения человека, составившей книгу «О начале человеческой истории», отец отдал последние двадцать лет жизни. Борьба за ее издание стоила ему самой жизни. Невероятен был уже сам по себе факт согласия издательства «Мысль» опубликовать такую книгу. Это чудо стало возможным благодаря феноменальному поршневскому волевому напору, его уникальной стойкости, и ряду других качеств подлинного борца. Плюс редкое умение убеждать, доказывать. Из месяца в месяц, круг за кругом, он снова и снова ходил на прием к различным начальникам, обращался за поддержкой ко всем, кто готов был ему помочь. Просил, растолковывал, взывал, даже соглашался на изъятие принципиально важных кусков рукописи, отдельных ее разделов и целых глав. Своей рукой вычеркивал обдуманное и выношенное десятилетиями, составлявшее суть и основу всей концепции буквально «резал по живому»... Вхожу к нему в кабинет, уже зная от Изы' об очередной дурной новости. Лицо измученное, удрученное, больное. Не снимая руку с моего плеча, и, чуть отведя в сторону взгляд, чтобы я не увидела застывшего в глазах выражения затравленности, глухо произносит: «Потребовали снять эпиграф...» ‒ «Пап, ну и шут с ними: мы потом его от руки впишем в сто экземпляров, и сто человек расскажут тысячам!» Усмехнулся: видимо идея понравилась (потом, когда в 1974 году книга вышла, я таки вписывала библейскую цитату на титульный лист в несколько десятков экземпляров)'. И все же книга обглоданная, прошедшая через все вивисекции, включая и «усекновение главы» была сдана в производство. Показалось, что настал час если не победы (какая же это победа, коли из текста изъяли все самое важное, «обезглавив» его!), то, по крайней мере, конец терзаниям и издевательствам. Как вскоре выяснилось, показалось напрасно. 
Реальность воображения (заииски об отце) 541 только сел в свое главно-философское кресло, первым делом потребовал рукопись Поршнева. Людмила Николаевна Яорогова, издательский редактор книги, пытаясь отвести беду, стала объяснять ему, что книга давно сдана в типографию, что набор уже готов. Но опытный оперативный работник твердо шел к предписанной цели, и рукопись очень скоро оказалась на его столе. Прочитал он ее тоже профессионально быстро и опытно. После этого для придания намеченной расправе научно-академического декорума в стенах непосредственно примыкавшей к Зоопарку Академии Общественных Наук при QK КПСС то ли 10-го, то ли 12 сентября 1972 года был созван специальный ученый совет «одноразового» действия. Состоял он исключительно из академиков-китов марксистской философии ‒ как его «диа-», так и «ист-» маткой ветвей. И еще, по словам отца, в зале было много явных однокашников Копырина ‒ с соответствующей выправкой и много значившей невыразительностью лиц. Сейчас совсем уже не важно, что говорил зав. редакции философии издательства «Мысль». Но вот одно его «действо», пожалуй, стоит припомнить как яркую деталь витража, отразившего время, дух и канву самого судилища, а также и последующего смертного финала. Полковник от философии Копырин собственноручно разделил доску в аудитории на две половины. Левую он озаглавил: «Как данное положение трактуется классиками марксизма». И вЂ” подчеркнул. Ну, а заголовок справа, соответственно, сообщал, как то же положение выглядит в рукописи Поршнева. Это тоже было тщательно подчеркнуто. Примеров набралось много, и толкования каждого из них в правой и левой частях ~не сходились» самым вопиющим образом. Слов было тоже много, а потому тянулось это обсуждение-осуждение невыносимо долго. Как ни странно, но кое-кто из академиков даже осмеливался лепетать что-то в защиту обвиняемого. Но приговор был ясен еще до начала разбирательства. «Прокурор»-Копырин потребовал издание книги запретить, набор ‒ рассыпать. «Присяжные» вердикт утвердили. На беду (по законам жанра трагедии, беды выпадают тем гуще, чем ближе финал), отец в это время был один — Иза лежала в больнице со сломанной ногой. Мы договорились, что он мне позвонит, как только это кончится. Но позвонил совсем поздно, уже из дома. Услышав, каким голосом он произнес свое обычное «Катена», я похолодела — такая в нем была безжизненная глухота, отрешенность. Всем нутром я поняла, что на этот раз отца добили, что это — конец. Он попросил срочно приехать, добавив: «Я не буду запирать дверь, чтобы ты могла войти». Я поймала такси, но все равно дорога была такой невероятно долгой: я жила в Измайлово, а его дом (№ 14 по улице Дмитрия Ульянова) — почти на противоположном конце Москвы! Я вошла в квартиру и сразу увидела его — дверь в комнату была распахнута. Он молча лежал на тахте, глаза открыты. Еле переставляя ноги, я стала приближаться к этим глазам. Но и от ужаса, и от своей близорукости, пока не подошла вплотную, не могла понять глаза живые, или уже нет. Уловив наконец взгляд, наклонилась и тут увидела, какая поистине смертная тоска застыла в этом взгляде. Опять в мозгу пронеслось: «Это конец». Я стояла, склонившись над ним, не в силах произнести ни слова совсем не знала, что сказаться Наконец спросила: «Папочка, это ты такой замученный?» А он в ответ: «Я не замученный, я — поверженный». 
542 Е. Поршнева И тут мне вспомнился эпизод гибели героя фильма «Летят журавли», которого играл молодой Алексей Баталов... Когда он падает на землю, и на вопрос товарища: «Борис, ты ранен?!», отвечает: «Я не ранен, я ‒ убит... ° Я приготовила какую-то еду, уговорила сесть к столу ‒ он даже съел пару ложек. Включила телевизор, по которому транслировали хоккейный матч со сборной Канады, и счастлива была, заметив в выражении его глаз слабую искру живой реакции на какой-то особо драматичный эпизод игры. Но при этом в голове не переставая пульсировало: «Все, все все кончено! Его больше нет!» Я осталась на ночь, и на вторую, и на третью ‒ пока не появилась дома Иза, досрочно выписавшаяся из «Ляпуновки». И все эти дни у меня в памяти остались как бы музыкально озвученными. У нас обоих была своя тема в этом дуэте, который по своему трагизму напоминал музыку Шостаковича. Лейтмотивом отцовской партии была тема обреченности, смерти — словно из-под земли глухо раздавалось: «Все кончено, меня больше нет... Не трогай меня, не тормоши, не зови... ° Я же, по-женски старалась не дать ему уйти, одолеть, отогнать эту страшную тему, отчаянно трепеща крылами и заклиная: «Папа, подожди, не думай и не говори так! Ведь ты такой сильный, тебе столько раз удавалось заставить их отменять выносимые тебе приговоры! Ты столько раз побеждал!» Но он снова неотвратимо возвращался к главной теме своей партии: «Все: больше я не могу. Больше я не могу ничего...» Тогда я уже запела, заголосила совсем по-бабьи: «Но, папа, так же нельзя — есть Иза, есть я, есть Катька (то есть внучка, моя дочь — Е.П.)! Как же будем мы?!» Небольшая пауза и, в уже чуть иной, более мягкой тональности, прозвучало: «Прости. Я вас всех бесконечно люблю... Но так сложилась моя жизнь, или сам я ее так построил, что самым важным для меня всегда была моя работа, моя наука. Сейчас это у меня отняли. Я ‒ повержен, кончен. Прости». Так он тогда сам сказал о главенствующей в его судьбе роли второй реальности, созданной творческой мыслью, волей и даром воображения колоссальной силы. Он прожил после этого два с половиной месяца. Конечно же, порываясь время от времени что-то предпринимать для спасения книги. Кому-то звонил. Куда-то писал. Но все это делалось без обычного для него волевого напора, устало и обреченно... И кардиограммы становились раз от разу все хуже. Было решено, что нужно поехать в ° Узкое» подлечиться. Там, в санатории он и умер в ночь на 26 ноября от второго инфаркта такой силы, что более уместно назвать его по-старому ‒ «разрыв сердца». А в день похорон на гражданской панихиде к ряду стульев, стоявших напротив гроба, спешным шагом подошел человечек в сером костюме и, обратившись к вдове, сказал: «Изольда Мееровна, я хочу Вас обрадовать ‒ в ПК принято решение опубликовать книгу!» Иза была настоящей женой ученого и очень воспитанным человеком — вместо того, чтобы затопать на него ногами или забиться в истерике, она всплеснула своими красивыми руками и промолвила: «Боже, какое счастье!» Среди многих прекрасных слов, сказанных в тот день об отце, до моего оглушенного горем и седуксеном сознания дошли только повторенное вслед за Альбертом Захаровичем Манфредом несколькими ораторами сопоставление Поршнева с мыслителями эпохи Просвещения да слова моего питерского кузена Саши Бруханского о постоянно исходившей от отца колоссальной «эманации духа» ...  543 Реальность воображения(записки об отце) Что же, выходит кто-то там в верхах тоже понимал это? Может быть, может быть. В таком случае получается, что принятое 11К решение ‒ это победа духовной эманации мертвого Поршнева над убившими его копыринами? Может быть и так. Только тогда никаких подобных высоких утешающих символов для меня не существовало: было мертвое, окаменевшее в мучительной напряженности отцовское лицо, была лишь страшная реальность конца... Начало конца. Всякий конец имеет свое начало. В этой связи стоит припомнить, какие события и обстоятельства послужили первотолчком обращения отца к той проблематике, которая в конечном итоге составила книгу «О начале человеческой истории». Известно, что сам он не раз убежденно заявлял, что переход от изучения истории к проблемам антропогенеза, палеопсихологии был изначально запланированным им шагом на пути к реализации поставленной конечной цели всего своего научного творчества. Вероятно, в значительной мере так оно и было. Психология, во всяком случае, всегда занимала его, всегда присутствовала в его исторических исследованиях. И темы социальной психологии, роли психологии в истории при любых поворотах судьбы не могли не оформиться в доклады, статьи, монографии. Однако, драматургия смены статуса известного историка на амплуа отнюдь уже не юного «новичка», незваного чужака в среде психологов и антропологов, развивалась далеко не столь мирно и плавно-размерено, как то отец пытался внушить другим, а еще больше самому себе. И Иза, и я всегда сходились во мнении, что первый раз «проклятого концептуалиста Поршнева» убили как историка в результате кампании бешенной, жесточайшей травли в 1950-51 гг. В 1948 г. была опубликована его монография (на основе докторской диссертации) «Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 ‒ 1648)», которая была удостоена Сталинской премии (1950). А уже год спустя в результате «директивной критики» Поршнев был отчислен из МГУ и из Института истории ЛН. Из проработочной бойни он вышел истерзанным, покалеченным именно тогда возникли серьезные проблемы с сердцем, началась тяжелая злокачественная бессонница, мучавшая его до самого конца. И все-таки тогда он остался могучим борцом, гладиатором и сумел добиться через полгода восстановления в Институте. Но не в Университете такого опасного антимарксиста нельзя было на пушечный выстрел подпускать к святому делу воспитания будущих идеологов. Однако для отца именно преподавание, работа со студентами и аспирантами, чтение лекций были, быть может, главным талантом и первейшей страстью. Я тогда была студенткой истфака МГУ, и из всех горестных воспоминаний процесса отлучения отца от истории приведу лишь один эпизод. На лекции профессора Н.А. Сидоровой по истории Франции ХЧ11 века мои однокурсники решили позабавиться и послали ей записку с провокационным вопросом: «Почему в списке рекомендованной литературы нет книги Поршнева?». Эффект был более чем впечатляющим по силе выразительности. В том числе и чисто колористической: лицо профессора сначала стало белым с чуть зеленоватым оттенком, потом на нем сменилась вся гамма красного, вплоть до фиолетового‒  544 Е. Поршнева почти черного. И она исступленно прокричала: «Потому что это крайне вредная и опасная книга, антимарксистская и антинаучная! Потому что за свою порочную концепцию Поршнев был лишен права обучать молодых советских историков!» Авторы записки сидели удрученные ‒ неловко было передо мной. Я же думала о фуриях ненависти, который угомоняются, только добившись смерти врага. И первый раз повеяло вполне реальной возможностью именно такого исхода схватки «правильной» советской науки с «неправильным» Поршневым... Разумеется, несмотря, на все кампании, отлучения и изгнания, отец оставался историком до конца жизни. Даже не перестал быть концептуалистом, что особенно раздражало всех, кого природа не наделила даром научного обобщения, талантливостью и созидающей, творческой волей в той же мере, что и его. И все-таки не случайно уход к началам человеческой истории наметился сразу после пережитых «директивных» истязаний. Где-то в глубинах сознания, а быть может даже на подсознательном уровне, зрела потребность вытеснить разрушительные последствия травли, обратившись к совсем иным горизонтам, погрузившись в исследование новых областей знании о человеке и человеческом обществе. Мне сейчас уже трудно вспомнить, с чего конкретно все началось. Насторожилась я, когда мера его поглощенности теорией добывания огня не могла оставить сомнений в глубине и серьезности намерений сменить направление своих исследовательских, творческих и волевых интенций. Он не только сам ездил «в поле» с археологическими экспедициями, но напором своей увлеченности заряжал множество людей, начиная с членов семьи и кончая сотрудниками Института пожарного дела, находившегося на Кропоткинской. Контакты с «пожарниками», как теоретиками, так и практиками, были поручены мне. Кстати, с их стороны отношение к отцовским гипотезам было абсолютно серьезным и уважительным: из числа сотрудников выделили трех человек ‒ двое готовили проведение экспериментальных демонстраций, а один занимался подбором документально-исследовательских материалов. Родные, знакомые, случайные собеседники, деревенские мальчишки, углядевшие через забор дачи, над чем бьются эти странные взрослые ‒ все занимались добыванием огня. За столом обсуждали, какой именно набор легковоспламеняющихся материалов лучше всего подходит для эксперимента по превращению случайных искр во всполох огня, в костер. Искры были, но вот претворить их в пламя никак не удавалось. Но именно с этих пор появились на отцовском столе первые листки его будущей «главной книги». И, словно именно об этом конкретном случае слияния огня костра с пламенем духовного поиска говорится в стихах Новеллы Матвеевой: Как волокна огнистого пуха, Из столетья в столетье летят Искры разума, всполохи духа, И страницы в веках шелестят.  545 Реальность воображения(записки об отце) з Владимир Даль. Толковый словарь живого русского языка. Том Ш. Санкт-Петербург. ДИАМАНТ. )997. ‒ «...поршни вообще не шьются, а гнутся (загни поршни. сделай) из одного лоскута сырой кожи или шкуры (с шерстью), на вздержке, очкуре, ременной оборе; обычно поршни из конины, лучшие из свиной шкуры, есть и тюленьи и пр.; их более носят летом, налегке, или на покосе, где трава резуча, а рыбаки обувают их и сверх бахил. Зовут иоршнями и обувь из опорков сапожных, или берестяники, шелюжники (лапти), даже кенги, плетеные из суконных покромок. Как чорт в иоршнях, неуклюж. Поршнями медведя не исиугаешь: сам космат. Он в поршнях родился, грубый мужик. У тебя голова-та поршень поршнем, всклочена. Переобули его (переобулся) из поршней (из сапог) в лапти. Все люди как люди — а мой муж как поршень». 18 Зак. 4120 Из семейной хроники. Поршневы ‒ родом с севера, из Олонецкой губернии. «Поршнями» там, как и во многих других местностях Северной и Центральной России, назывался род кожаной обуви — «постолы, кожанцы, калиги, род сандалий»'. Обутый вот в такие поршни, да с кожаной котомкой на спине, пришел в Петербург прадед отца. Семейная память сберегла лишь несколько ярких штрихов из его биографии, которые позволяют заключить, что был он трудолюбив, смекалист и довольно быстро нажил весьма немалое состояние. Однако по широте и азартности своей натуры способен был за неделю спустить нажитое, чтобы затем начать все заново. А уже его сыну, Ивану Поршневу, помимо обзаведения «собственным делом», не менее важным представлялось дать своим сыновьям самое лучшее образование, в самых знаменитых европейских университетах. Что тоже свидетельствует об определенном душевном размахе, поскольку на такое обучение требовалось истратить весьма солидные средства. Б.Ф. Поршнев появился на свет в семье одного из этих сыновей, инженера-химика Федора Ивановича Поршнева, получившего образование в Германии. Непосредственной его специальностью была технология обжига кирпича. Все свои открытия и новые рецепты он испытывал на небольшом собственном экспериментальном кирпичном заводике (построенном еще его отцом), весь штат которого состоял из двух десятков человек. Поршневские кирпичи пользовались большим спросом: приблизительно четвертая часть зданий, возведенных в С.-Петербурге за период с 80-х гг. Х1Х в. до 1917, была построена из кирпичей с фамильным клеймом «Поршневь». Из всех рассказов о моем деде складывается образ человека бесконечно увлеченного своим делом, столь же бесконечно доброго и чрезвычайно мягкого. Жена его, Аделаида Григорьевна (урожденная Тинтурина), напротив, была женщиной очень яркой, волевой, властной. Всерьез увлекаясь педагогикой, она старалась воспитывать своих четверых детей в соответствии с новаторскими либеральными веяниями. Дедушка, Федор Иванович, был ее вторым мужем. Отец двух старших детей (сына Георгия, по-домашнему Овки, ставшего затем морским офицером, и дочери Нины‒ впоследствии известного ленинградского профессора-нейрофизиолога и невропатолога), А. Крышов, умер в конце 90-х годов. От брака с Федором Ивановичем тоже родились девочка и мальчик: Катя (в 1903 г.) и Боря (в 1905 г.). душевного тепла и отцовской мудрости у моего деда хватало на всех четверых поровну.  546 Е. Поршнева 4 К числу совпадений относится и тот факт, что дача Поршневых находилась в той же Выре, что и одна из родовых набоковских усадеб. Самыми сердечными отношениями были связаны между собой и дети, что не мешало шутливой, чуть ироничной тональности манеры общения. Подтрунивание, розыгрыши, шаржи, которые равно могли быть адресованы как младшими по отношению к старшим, так и наоборот, превращались в постоянно длившуюся игру. Трое старших были очень красивыми детьми, а младший ‒ Боря — часто хворал, ел плохо, и на детских фотографиях выглядел настоящим заморышем, ужасно худеньким, с припухшими нижними веками. От тех времен сохранился такой рассказ сестры Кати: утро, они оба только что проснулись, еще лежат в кроватках и переговариваются. «Боречка, а что ты жуешь?» — спрашивает брата Катя. «Котлетку»вЂ” отвечает он. «Какую котлетку?!» — «Ту, что давали вчера на ужин». В подтексте этой истории со спрятанной за щеку котлетой можно угадать и боязнь гнева матери, и, одновременно, упорство маленького человека, нашедшего способ «победить», избежать очередной «пытки». Впрочем, отец всегда говорил: «Детство у нас было сказочное!», почти повторяя набоковские слова о гармонии своего «совершеннейшего, счастливейшего детства». Очень многие образы, ощущения, штрихи и детали воспоминаний Набокова о детских годах совпадают' с рассказами моих родителей. Быть может не хватало гениальной гармонии набоковского младенческого «внеземного рая», иной была и породистость, и уровень материальной обеспеченности. Но общей была сама идея детства, как поры основосозидания самого понятия нормы («все так, как должно быть...»). Вот соображение самого Набокова на эту тему: «Сдается мне, что в смысле этого раннего набирания мира русские дети моего поколения и круга одарены были восприимчивостью поистине гениальной, точно судьба в предвидении катастрофы, которой предстояло убрать сразу и навсегда прелестную декорацию, честно пыталась возместить будущую потерю, наделяя их души и тем, что по годам им еще не причиталось». Думаю, что в поршневской семье главным исполнителем подобного рода предначертаний судьбы, в полной мере ощущавшим масштаб грядущих трагических испытаний, был дед, Федор Иванович, человек тихий и деликатный, но последовательно направлявший развитие «дара восприимчивости» в детях. Они росли в постоянном окружении разнообразного зверья ‒ от кроликов до «персональных» пони и лошадей для верховой езды. Были даже две проказливые обезьянки, устроившие однажды грандиозную яичницу посреди любимого бабушкиного голубого ковра с каким-то особым длинным ворсом. Всю эту многочисленную живность заводили, однако, не просто ради забавы и развлечения детей, но прежде всего в качестве «учебных пособий» по воспитанию в них доброты, сострадания, внимания и чувства ответственности за тех, «кого приручил». Покатавшись на лошадке, надо было и самому накормить ее, хорошенько поскрести скребницей, причесать, смазать потертости и т.п.  547 Реальность воображения(записки об отце) ' К !972 г. монастырь уже был филиалом Музея Архитектуры, то есть «недейстаующим», закрытым клзД6иЩРм. Равно как и рисование, музыка, декламация, иностранные языки были не элементами образования, не тем, чему обучают, а тем, посредством чего развиваются и реализуются изначально дарованные человеку способности и таланты. Своеобразными «тестами» в этом плане становились, в частности, дни рождений и именины членов семьи с собственноручно изготовленным праздничным оформлением, сочинением музыкальных и поэтических поздравлений, домашними спектаклями, всякого рода сюрпризами, переодеваниями, розыгрышами. Для поршневских детей непререкаемая ценность юмора и игры ума была одной из естественных опор всей внутренней структуры дома, частью его реальной атмосферы и тех символических корней, которые всю жизнь подпитывают «самостоянье человека». Вкус к шутке, меткой остроте, «игра в слова» и игра словами! ‒ впитывались с самых первых этапов овладения даром речи и «роскоши человеческого общения». Я~аже обычные вечера в кругу семьи — чтение вслух, «буриме», игрушечный театр, сменившийся позднее актерским, театрализованные семейные торжества — все, в конечном счете, будило особую, драматичную и одновременно упоительную, доступную человеку в акте творчества тягу к воссозданию вечного. «Завидую твоему отцу ‒ он может творить свою творческую волю...» так в 1971 году, за полтора месяца до своей кончины, написала мне умершая от рака старшая папина сестра Нина. Умирала в мучениях, и при этом, будучи ученым-нейрофизиологом, ясно осознавала свой конец. Но реализацию себя в творчестве она всегда ощущала как наиважнейшую ценность, и потому утрата этой возможности для нее как личности уже была смертью. Через год то же повторилось с ее братом, моим отцом. С самого юного возраста он был наделен тягой к воле и в ином смысле этого слова, как синонима независимости, свободы от любого диктата. В 1920 г. (B возрасте 42 лет!) скоропостижно скончался дедушка, Ф.И. Поршнев, оказавшийся в Москве один, без семьи. Он не разделял революционного энтузиазма своей жены и мучительно переживал как потерю работы, так и всю катастрофу, потрясшую Россию. Его похоронили в Москве, на территории Донского монастыря, что потом позволило выхлопотать через Министерство культуры разрешение захоронить там же и урну с прахом моего отца'. После очередного конфликта с матерью, к тому времени вступившей в партию большевиков и активно помогавшей Н.К. Крупской на ниве педагогики, шестнадцатилетний Боря сбежал из дому с ...бродячим цирком. Ява месяца, несмотря на все попытки разыскать его, он колесил по югу России, выступая на арене ассистентом жонглера. В одном из городов его увидел во время представления знакомый родителей. Вместо кочевой жизни циркача пришлось вернуться к учебе. В том же 1921 г., по окончании Выборгского училища, он решил поступить в Петроградский университет, На исторический факультет. Как это ни странно, но, возможно, именно побег в цирк и привел его к изучению истории. Привожу этот эпизод так, как любил рассказывать его сам отец. Несмотря на пропущенные несколько  548 Е. Поршнева Еще одна параллель с «гениальным» детством Набокова: Выборгское училище было не менее, а, может быть, и более прогрессивным, чем Тенишевское. Во всяком случае, это было одно из немногих средних учебных заведений в России, где свободомыслие и свобода творчества не пресекались, а приветствовались, где царил дух демократизма и уважения личности учеников. По словам тети Кати, которая тоже была выпускницей этого училища (девочки и мальчики в нем учились вместе!), обычно вопросы, которые учителя задавали в этой школе ученикам, начинались со слов «Как Вы думаете». месяцев учебы, он более-менее удовлетворительно сдал выпускные экзамены в Выборгском училище', за исключением экзамена по истории, где заработал переэкзаменовку на август. Готовясь к переэкзаменовке, пришлось прочитать несколько книг по истории, он увлекся, стал брать исторические книги в библиотеке. Чем больше читал, тем больше увлекался и одновременно осознавал, что все написано как-то отрывочно ‒ существующие книги по истории описывают отдельные ее события, а не саму историю. «Понимаешь, я очень захотел написать обо всей истории целиком, о том, как она началась, по каким законам развивалась, так, что бы получилась настоящая наука, наука, в основе которой лежит теория, а не только описание фактов. Но оказалось, что для такой книги надо собрать очень много фактов и за всю жизнь я успел сделать всего лишь маленький кусочек и только сейчас начинаю писать эту главную книгу...» Этими словами в конце 60-х отец пытался объяснить смысл своей работы (жизни?) десятилетней внучке, и потому я могу только гадать, имел ли он в виду историческую теорию марксизма или свои собственную, которую он всю жизнь считал марксистской, а «истинные ученые марксисты» напротив считали ревизионисткой и оппортунистической. Впрочем, об отношениях отца с теорией марксизма речь пойдет дальше, а вот с практическими последствиями этой теории ему пришлось столкнуться уже тогда, в 21-м, во время собеседования в университет. Когда на вопрос, на каком заводе работал инженером ero отец, Борис честно ответил: «На своем», классово-чуждому абитуриенту было предложено срочно «перековаться», чтобы заслужить право на звание студента советского вуза. Проблема была решена внутрисемейными силами: старший брат Овка, служивший командиром на китобойном судне, взял Бориса к себе ‒ сначала в качестве юнги, а затем рядового матроса. Такой хиленький в раннем детстве, отец неплохо справлялся с тяжелой и грязной работой на корабле. В свободные же часы, приспособив под кресло бухту канатов на корме, штудировал «Капитал» Маркса. Осенью он был принят в Петроградский университет, но вскоре семья переехала в Москву и Борис перевелся на факультет общественных наук 1-го Московского университета. Учебу в университете он сочетал с исследовательской работой под руководством В.П. Волгина, которого всегда называл своим учителем в науке и вспоминал с неизменным глубоким уважением и сердечностью. В 1924 г. начались передряги в жизни Георгия (Овки), материально помогавшего младшему брату-студенту. Пришлось поступить на работу секретарем редакции журнала «Власть Советов», издававшегося при Коммунистической Академии. Через год, после образования при той же академии Института Советского Строительства, отец был принят в число его научных сотрудников, оставаясь в этой должности  549 Реальность воображения (записки об отце) Кстати так вышло, что мой диплом подписан отцом: председателем государственной экзаменационной комиссии полагалось назначать лицо, не причастное к работе в данном вузе. В тот год таким «непричастным~ был папа. Так или иначе, но на моем дипломе стоит его подпись ‒ изящная вязь уникального по своей каллиграфической красоте и необычности почерка. 'Поршнев Б. Горсоветы и работница. М. ‒ Л. 1926. В 1928 г. вышло 2-е (исправленное) издание книги. » Первая жена отца ‒ Вера Федоровна Книпович (1894-1983). и после окончания университета осенью 1925 г. На знакомом мне с детства папином подстаканнике была выгравирована надпись: «Боречка кончил университет 19-Х- 25». То есть было ему всего 20 лет. Этот массивный, пузатый серебряный подстаканник в стиле модерн, с выгнутой в виде замысловатой петли ручкой и верхней кромкой из головок ландышей, был передан мне, когда настал мой черед получения диплома об окончании МГУ'. Теперь эта реликвия перешла в руки моего внука (тоже Бори), так же как и прадед окончившего университет в 20 лет. Специфика учреждения, с которого отец начал свою научную деятельность, воплотилась в тематике ero первой опубликованной работы брошюре под не совсем вяжущимся с ero именем названием «Горсоветы и работница»'. Уже через год, в 1926 г., он поступает в аспирантуру РАНИОН (Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук), по окончании которой в 1930 году становится доцентом Северо-Кавказского комвуза и пединститута в Ростове-на-Дону. Поженившиеся незадолго до этого родители отбыли к месту назначения. Через полгода на свет появилась я. Лето 1932 года папа, мама' и я провели в деревне Басовка, раскинувшейся среди заливных лугов на берегу Дона. Одна из фотографий того времени запечатлела безбрежную гладь тихого Дона и безбрежно счастливую улыбку на лице мамы, стоящей по щиколотку в воде, чуть придерживая подол сарафана. Басовка подарила мне няню-Симу, дочь раскулаченного многодетного крестьянина-труженика, на многие годы ставшую для меня бесконечно родным человеком. Но живописные окрестные луга также наградили меня и папу малярией. Мне было всего 9 месяцев, когда я заболела, и следовавшие один за другим приступы были не только моим мучением, но и настоящей пыткой для всех близких. Я орала так, что слышно было по всей деревне, и мама, спасаясь от моего плача, по ночам убегала иногда далеко за околицу. А папа, в очередь с няней, до рассвета носили меня на руках, всячески пытаясь уменьшить мои мучения и вызываемые ими отчаянно громкие вопли. Увозили меня из тех краев в дифтеритном бреду. Я не кричала, только иногда еле слышно кликала няню, тогда еще остававшуюся в Басовке: «Си... Си...». Затихала, услыхав папин голос, ласково бормотавший что-то успокаивающее. Уже в конце 60-х годов, когда мы жили летом на его даче в Пахре, и я была вполне взрослой замужней женщиной, мамой десятилетней дочки, отец рассказал мне свой сон-кошмар, привидевшийся ему накануне ночью: будто он укачивает меня маленькую на руках, а я прямо на глазах становлюсь все меньше и меньше. «И я понимаю, 
550 Е. Поршнева что вот-вот моей белоголовой Катены-дитены не станет совсем!». Не надо обладать искусством толкования снов, чтобы понять, из каких страхов и испытаний прошлои яви соткалось это папино жуткое ночное видение. Говорят, что отцом легко стать, но мало кому удается им остаться. Моему отцу это удалось в полной мере. Житье на Погодинке. По возвращению в Москву, мы ‒ папа, мама, няня Сима и я — стали жить на улице Большая Погодинская (в просторечии — Погодинка), спускающейся от Плющихи к Москве-реке. Папин друг, Лева Надеждин, отдал нам свою пятнадцатиметровую комнату в коммуналке. Четверть комнаты занимал папин письменный стол, четверть — тахта и стоящий вдоль нее стол обеденный, накрытый клеенкой. Над столом висел портрет Маркса (мучаясь над очередной тарелкой каши, я охотно делилась с пушистым классиком, протягивая ему ложку со словами: «Ешь, Карла-Марла!»). Ширма огораживала еще одну «четверть», где стояли моя и нянина кровати. Последняя четверть пустовала — там была дверь, от которой, мимо стеллажа с книгами, шел проход в комнату. Как войдешь — сразу видна папина спина у стола: он работает. Если не встает, а только улыбнется, повернув голову в мою сторону, значит надо вести себя тихо-тихо и разговаривать шепотом. Но частенько бывало, что мое появление становилось для него сигналом к передышке и тогда папа целиком переключался на меня. Его участие придавало любой игре, любому занятию особый дух увлеченности фантазийной, игровой стихией и нашей с ним обоюдной вовлеченности в то или иное «действо». Когда мы были медведями, то оба передвигались на четвереньках, сооружали «берлогу», распотрашивая постели, чтобы занавесить стол со всех сторон одеялами и простынями. Можно было даже «взаправду» по-медвежьи сосать лапу, к ужасу мамы и няни. Доминирующей, разумеется, была тема цирка. Особенно я любила, когда папа жонглировал яркими мячиками (начиная с двух и, постепенно, добавляя до пяти), легкими плоскими обручами, булавами; держал на лбу три яруса тарелок, каждая из которых вращалась на острие палочки. Мне он казался лучшим из всех жонглеров его ловкость, гибкость, умение сохранять баланс действительно были на уровне «работы» циркача-профессионала. Куда меньший энтузиазм вызывали номера, в которых должна была участвовать я сама в качестве гимнастки: страшновато было даже просто стоять на плечах отца, выпрямив колени и раскинув руки. Но мне и в голову не могло прийти отказаться тем более, что папа так не любил, если я трусила. ... Я стою перед ним высоко задрав голову, на нем моя любимая очень красивая кусаче-шерстистая куртка в клетку. Команда: «Алле-гоп!», и я, вцепившись в папины руки, легко вспрыгиваю на его согнутое колено. Отец выпрямляется, а я начинаю взбираться ему на плечи. По сей день четко вижу эту сцену. По сей день сохранилось абсолютно живое тактильное ощущение: кожа рук и ног помнит и шершавость ткани, и жесткую костистость «объекта восхождения» ‒ папа был невероятно худ в то время (близкие называли ero «голодающий Индус» с ударением на «и»). Яля меня у него было несколько имен, из которых главное, сохранившееся до конца Катена: так по-деревенски кликали моих тезок, по аналогии с Аленами, 
Реальность воображения(эаписки об отце) 551 Матренами. Не могу припомнить ни одного случая, чтобы отец обратился ко мне как к Кате: имя Катена могло произноситься в самых разных тональностях, от трогательно-ласковой до строгой. Если бывал очень сердит, то мог никак не назвать. В целом же, мне кажется, такая приверженность к единожды выбранному им для меня имени-паролю, как знаку особой сокровенности, отражает в какой-то степени его общее отношение к психологической и коммуникативной функции слова. Впрочем, лет до шести папа иногда называл меня Манькой, тоже на деревенский манер. Как и многие любящие родители, часто говорил мне «мое солнышко» ‒ тем более, что я была в детстве золотоволосой. Когда пел знаменитую неаполитанскую песню «O, Sole mio!», то слова «Солнышко мое» всегда обращал ко мне. И я долгое время была уверена, что это — ~папина песня мне». Значение речи, слова в процессе осознания себя человеком, я испытала на собственном горестном младенческом опыте. Мне было четыре года, когда в какой-то миг меня «осенило», что имя Пушкина ‒ Александр Сергеевич: до того все три слова существовали слитно, имея некую не совсем понятную связь с читаемыми мне стихами. Потрясенная своим открытием, я решилась даже оторвать отца от работы, чтобы сообщить: «Папа, я догадалась как звали Пушкина! Его звали Александр Сергеевич!» Отец рассмеялся, чем до слез обидел меня — он не понял, а я не умела объяснить, что испытала радость осмыслемия. Зато не было предела его ликованию, когда я самостоятельно прочитала свое первое слово, ужасно длинное «Наркомпищепром», написанное на дне жестяной коробочки из-под монпасье, крышку которой украшала виньетка из фиалок. Как ни старались все мы поддерживать «кабинетную тишину», когда отец работал, все-таки звуковой фон, создаваемый присутствием в той же комнате шуршащих и шепчущихся трех людей, не слишком способствовал писанию научных трудов. Поэтому временем настоящей работы была ночь он обычно ложился под утро, часа в 3-4. Проснешься ночью, глянешь в щелку между полосками ширмы папа все сидит и пишет, пишет, пишет. Если повздыхать достаточно громко, то он обязательно заглянет ко мне, потрогает лоб, спросит: «Почему не спишь, солнышко?» Я закрывала глаза и отвечала, что уже сплю. Почему-то невозможно было назвать истинную причину, сказать: «Просто ужасно захотелось, чтобы ты подошел, потому что я очень тебя люблю...». Сейчас утешаю себя тем, что он наверняка сам это понимал. Так же как понимал, насколько для меня важна и ценна автономность, особость наших с ним отношений, привычек, развлечений. У нас действительно были свои, ие очень разделяемые мамой, «плебейские радости жизни». Например, страсть к цирку и к халве. Предстоящий поход в цирк наполнял меня лихорадочным ожиданием, становился своего рода навязчивой идеей, и если я, например, заболевала или же представление почему-либо отменяли, это было неутешным горем. С какого-то времени папа стал говорить, куда именно мы идем, только в последний момент, когда заветное здание на Цветном бульваре было уже совсем близко. Вероятно, завороженность цирком передалась мне на уровне «генетического кода». Я жадно внюхивалась в цирковые запахи, трепетала от звуков оркестра и 
552 Е. Поршнева вместе с музыкой замирала всем существом в напряженной тишине, наступавшей при исполнении особо опасных трюков. Выступления клоунов, дрессированных собачек и обезьянок не вызывали у меня того же пьянящего восторга, что акробаты, воздушные гимнасты, жонглеры, выступления «настоящих» зверей (слонов, хищников, лошадей). Главной пленяющей силой были масштаб и мастерство, уникальное владение артистов своим телом и волей. Хотя мои пристрастия были абсолютно искренними и горячими, сам их выбор, скорее всего, был инспирирован определенными папиными оценками, его живой реакцией. Конечно, удовольствие от халвы не могло идти ни в какое сравнение с цирком. Но отец всякий раз умел выбрать момент, когда халва превращалась или в апофеоз удачного дня, или в награду за какое-нибудь мое достижение, или же в «маленький пластырь на большую рану», после моих долгих рыданий из-за разбитой куклы или обиды, причиненной сверстницей. Между собой родители часто говорили по-французски отчасти, вероятно, просто для практики, а в основном ради того, чтобы внести хоть какую-то иллюзию приватности в наше ковчежное сосуществование. Мое негодование против такой формы дискриминации вынудило их «подарить» мне право прерывать это отчуждающее иноязычие с помощью волшебного слова «assez!» (довольно!; перестаньте!‒ франц.), с условием не слишком злоупотреблять этим правом. Период житья на Погодинке вообще был густо пропитан галльским духом отец работал наддокторской диссертацией по французскому средневековью. Особо трудные тексты ему помогала разбирать Надежда Марковна Гнедина, жена известного дипломата и удивительного человека, арестованного в 1939 году и сумевшего «себя не растерять» ни в застенках Лубянки, ни в лагерных испытаниях. Но тогда (в 193б- 37 гг.) ‒ это еще было неведомым страшным будущим, а реальностью были приходы Надюши, потрясающе красивой, с головой в шлеме роскошных, пшенично-золотистых волос. Пока они с папой обсуждали темные места документов из архива канцлера Сегье, написанных на старофранцузском, ни о каком «assez!» я, разумеется, и не вспоминала — работа есть работа! Из частых поездок во Францию Гнедины, среди прочих видов «тлетворной западной заразы» привозили, конечно, и книги, и всякие шарфики-платочки-перчатки, и главная отрава! современные западные танцы: фокстрот, танго, тустеп. Под руководством Надежды Марковны до отказа набивавшиеся в нашу комнату молодые друзья и приятели родителей, часами, до самозабвения упивались чуждыми свободными ритмами. Папа высокий, худой, гибкий был великолепным танцором и достойным партнером Н.M. npu разучивании того или иного движения. Но вот тут-то в роли блюстителя норм идейно-эстетической чистоты поведения советских граждан выступала... я. В начале каждого занятия наблюдать за танцующими было интересно. Но постепенно, когда они входили в азарт, их абсолютое игнорирование моей персоны начинало вызывать ревнивый протест против танцев, против этих мельтешащих фигур, против ног, снующих и вертящихся у самой моей физиономии. Кабы ведать тогда, что ждет их ‒ этих веселых танцоров, — кажется, ни за что не стала бы мешать им, хватая за ноги с воплем «assez!». Мне кажется, что я помню общее ощущение сгущающегося трагизма 36-37-го годов. Один за другим переставали приходить папины друзья, все напряженнее и тре-  553 Реальность воображения(заииски об отце) важней становились интонации разговоров взрослых. В том же роковом 32-ом году произошел развод родителей. В памяти сохранилась только одна сцена, связанная с этим событием, оборвавшим нормальный, плавный ход моего детства. Мы с няней возвращаемся с прогулки, родители дома, но мама почему-то лежит на тахте, отвернувшись лицом к стене. Сама поза так пугающе трагична, что я кидаюсь к ней с ревом. Папа останавливает меня, обнимает, успокаивающе гладит по плечам, и говорит странным (словно он тоже плачет), страдающим голосом: «У мамы болит головка...» Всю жизнь потом его тяготило чувство вины не только передо мной, но и перед мамой «мы в ответе за тех, кого приручили...» Безответственность в личных делах он расценивал как проявление безнравственности. В 19 лет я, решив «обрадовать» отца, сообщила ему, что рассталась с первым мужем, браку с которым (продлившемуся, кстати, меньше года) он сопротивлялся всеми силами, всеми возможными и невозможными способами. Но тут, выслушав мою новость, он вдруг закрыл лицо руками и ‒ заплакал. «Папа, ну что ты так? Изза чего?! Ведь ты же с самого начала был против этого замужества? ~ Ответ меня ошарашил еще больше: «Потому, что человек один раз рождается, один раз вступает в брак и один раз умирает». «Но ведь ты сам...?» ‒ «Вот именно потому, что сам осознал всю меру тяжести последствий нарушения этой нормы, я так и говорю... Я и сегодня не могу простить себе, что бросил вас. А ты так преступно беззаботно говоришь о своем шаге, сделавшем несчастным человека, который доверил тебе судьбуЬ Не сразу до меня дошло, что речь шла о норме, как о неком идеальном ориентире, определяющем уровень нравственности повседневного поведения. Другая жизнь. После того как родители расстались, я больше года прожила в семье папиной сестры Кати. И сама она, горячо любимая мной Тека, и ее дочка‒ двоюродная сестренка Лида — буквально окутывали меня теплотой и вниманием. Без этого, вероятно, травма могла бы покалечить меня куда серьезней. И все-таки шок был настолько сильным, что память не сохранила ни одной встречи с отцом или мамой за весь этот год, хотя на самом деле оба они виделись со мной регулярно. Я стала приходить в себя, когда мы с мамой поселились в одном из прелестнейших старомосковских особняков, на углу Гагаринского и Хрущевского переулков. Мы занимали огромный парадный зал, до отказа заполненный картинами и всевозможным антиквариатом. Торжественная холодность комнаты, высота потолков скорее напоминали музей, чем жилье. Но рядом была мама, и два-три раза в неделю приходил отец, чтобы провести со мной вечер, самому исполнить весь обычный ритуал моего отхода ко сну, кульминацией которого было чтение вслух. Он читал мастерски, соединяя удивительную натуральность интонаций с пронзительной эмоциональностью. Никогда не забыть, как я рыдала, слушая о муках любви андерсеновской Русалочки! Да и папа тоже подозрительно шмыгал носом в самых душераздирающих эпизодах сказки. ... Он приходил, чтобы поддержать во мне ощущение длящейся традиции ‒ нормы, незыблемости наших с ним отношений. Между тем дома его дожидалась Иза,  554 E. Поршнева Эвакуация. Июльской ночью 1941 года, под бомбежкой, отец провожал нас с мамой в эвакуацию: так получилось, что наш эшелон Академии Наук мы смогли нагнать только к 5 часам утра, на станции Голутвино. Папа очень хотел оттянуть рас- обожаемая красавица-жена. А моя мама (не менее красивая бывшая жена), любившая отца по-прежнему, стоически терпела эти вечерние визиты, понимая, как я ими счастлива. По той же причине она согласилась, чтобы я каждое лето два-три месяца жила на даче с папой, Ивой, ее сыном от первого брака Виктором и ее мамой, Марией Абрамовной. И в остальное время года я приходила в дом отца несколько раз в неделю. К Изе я относилась тогда скорее не как к мачехе, а как к «летней маме». Иза была человеком, сумевшим сохранить свой внутренний мир независимым от советской системы, не слиться с ней. Что и как она говорила про большевиков ‒ лучше прочесть в автобиографической повести Окуджавы «Упраздненный театр»: с мамой Булата, Ашхен, дружили и Иза, и папа. В разгар арестов 37-го года Иза бросила подруге пророческие слова, запомнившиеся автору повести: «Скоро вы все переарестуете друг друга». Когда же это произошло, и муж Ашхен — Шалва Окуджава уже был в тюрьме, а многие друзья стали обходить стороной опасный дом, «...Иза со своим Борисом Поршневым как ни в чем ни бывало заглядывали к нам». Я помню, как Булат с младшим братом Виктором приезжали к нам на дачу и после ареста самой Ашхен. Но страшный подтекст и значение этих деталей сложились в целостную картину много позднее; тогда гораздо более впечатляющим было подаренное Ивой знакомство с началами истории мировой культуры и культуры дореволюционной России. Имена Мандельштама, Пастернака, Ахматовой, Гумилева, также как и их стихи, я впервые услышала от Изы еще до войны. У Изы с детства было больное сердце. Но и она, и папа мечтали о ребенке. Роды были очень тяжелые, и малыш, названный Володей, в память об их общем друге Володе Богданове, сгинувшем в 37-ом, был настолько слабеньким, что прожил всего два месяца. Случилось это в 1940 году. Смерть «мальчика», как его обычно между собой называли Иза и папа, на протяжении всей последующей жизни оставалась не просто незатухающей болью, но и событием, не раз определявшим повороты их совместной «ликии судьбы». Когда папа пришел сказать мке о несчастье, я, давно мечтавшая о братике или сестричке, долго и безутешно плакала. Впервые возникшая в моем опыте вечная тема слепой и жестокой нелепости смерти младенца потрясла меня до глубины души, никак не умещалась в ней. «Как же так?» ‒ терзалась я, «Ведь он — уже был, даже имя у него было, и вдруг его, такого совсем маленького, настоящего моего братика, не стало...» Уже после войны отец однажды отвез меня в крематорий и показал, где захоронена урна с прахом Володи. Сколько раз потом я стояла у этой стены, глядя на надпись, лаконичность которой трагически соответствовала краткости между датами рождения и смерти. И думала о том, насколько внутренне более защищенным был бы отец против выпадавших на его долю бед и травм, если бы у него был сын. Да и в моей жизни многое могло сложиться совсем иначе, останься он жить.  555 Реальность воображения (записки об отие) Папин «дар слова». Высказывания отца обладали некой магией воздействия, как бы впечатываясь в память собеседников, слушателей. Конечно, залогом такого эффекта была суть сказанного, яркость и нестандартность самой мысли. Но во мно- 'о Это была не квартира в собственном смысле слова, а одна большая комната, разделенная не доходившими до потолка фанерными перегородками на три части. В первой, куда попадали прямо из узенькой кухни-прихожей, стоял обеденный стол. В каждой из двух других жило по семье ‒ в одной Евгения Наумовна с сыном и дочерью, а во второй папа, Иза, Изина мама и Виктор. Ванной не было вообще (мыться ходили к соседям), а «всеобщая» уборная, запиравшаяся на большой висячий замок — на лестничной площадке. ставание, но дальше ехать не мог в то утро его лекция по расписанию была первой. Так началась самая долгая наша разлука. У него была бронь, и на фронт он не попал. Через пару месяцев после того, как уехали мы с мамой, отец вместе с тяжело заболевшей Ивой и ее семьей эвакуировался сначала в Казань, а потом в городок со смешным названием Малмыж, куда перевели Московский пединститут. Изу перевозили на носилках, папа постоянно боялся за ее жизнь, но почти в каждом письме уговаривал маму согласиться, чтобы он забрал меня к себе в Малмыж. Мама не согласилась, я же одержимо рвалась к отцу, и, по детской жестокости, корила свою бедную, молчаливую маму. Мы с ней вернулись в Москву в июле 1943 года, а через месяц приехал папа. Приехал с тем, чтобы выяснить, куда, собственно перевозить семью. Остановился он в квартире Изиной мачехи, Е.Н. Лукомской, на Зубовском бульваре", где так и прожили вместе последующие 18 лет обе жены покойного профессора Лукомского со своими чадами и домочадцами. В первые же часы по приезду папа примчался на Денежный, где я жила с мамой и маминой сестрой. Он буквально перелетел три ступеньки, которые вели из крохотной прихожей в комнату, и схватив меня в объятия, обрушил шквал поцелуев и нежных слов, накопившихся за прошедшие два тяжких года. Я, конечно, была счастлива нашей встречей, хотя столь бурное проявление отцовских чувств меня немного шокировало ‒ ведь я была уже «большая~, да и чуточку отвыкла от папы. На следующий день он позвал меня на Зубовский и накормил ужасно вкусной «затирухой», которую сам тут же приготовил. По ходу дела отец знакомил меня с секретами технологического процесса, освоенными им еще в голодные 20-е годы: «сначала нарезается лук и обжаривается на сковородке; потом туда же добавляется мука и тоже обжаривается, пока цвет не станет розовато-кремоватым; отдельно надо вскипятить в кастрюльке воду и подсолить. Последний этап — очень ответственный! — быстро переложить обжаренную муку и лук в кастрюлю, непрерывно помешивая, чтобы не образовалось комков». Не берусь сейчас уточнять, что именно придало «затирухе» дивный вкус: папин ли профессиональный подход, или же мое постоянное недоедание. Но зато знаю точно: когда мне впервые в жизни нужно было сварить дочке манную кашу, я сделала это правильно только потому, что явственно слышала папин голос из далекого 43-го, абсолютно серьезно объяснявший, как избежать образования комков. 
556 Е. Поршнева гом впечатление определяла и форма ее подачи, почти афористическая меткость, аргументированность и обобщенность суждений. При этом зачастую особо «прима- ночным» оказывался заключенный в них элемент парадокса или словесной игры. Вот один из такого рода примеров: «Историю творит народ, но при этом он часто вытворяет нечто несусветное!» Каждый, наверное, может припомнить, как трудно бывает в детстве удержаться от того, чтобы сказать глупость. Меня саму часто огорчала собственная дурацкая болтовня, бесконтрольно слетавшая с языка, но справиться с этим никак не получалось. На помощь пришел папа, который после очередного моего перла, предложил: «А ты попробуй, прежде чем сказать что-нибудь, сначала хорошенько проверить в своей головке ‒ стоит ли вообще это говорить?» Отлично помню момент, когда мне впервые удалось последовать этому совету. Мне ‒ пять лет, я чищу зубы, в руке у меня ярко-голубая эмалированная кружка с теплой водой. Там, где эмаль поотбилась — черные пятна, но, если постараться, можно в черной выщербленности углядеть нечто вполне орнаментально-декоративное. Чем я и занимаюсь достаточно долго, одновременно сочиняя рифмованную «шутку», адресованную приехавшему из Ленинграда старшему двоюродному брату: «Андрюшка лягушка». Я уже предвкушала, как, войдя в комнату, выпалю этот экспромт, но вот тут-то вдруг и вспомнились мне папины слова. Попробовала мысленно еще раз представить всю сцену исполнения замысла — и решила, что, пожалуй, лучше от него отказаться. В комнате я появилась распираемая чувством гордости и собственного достоинства. Последнее подсказало, что, если похвастаться своим достижением вслух — оно сразу обесценится. Почему память столь ясно сохранила все детали этого первого опыта самоконтроля? Конечно, такая весомость запавшего в душу поучения вытекала из безграничности отцовского авторитета. Но, при этом, именно уникальное владение словом, умение делать его и чеканным, и проникновенным, и доходчивым, были неотделимой частью особой притягательной силы, масштабности и исключительности фигуры отца, его образа в моей вселенной. Особенно мне полюбился папин лозунг-призыв, часто повторяемый им во время наших летних походов в более поздние годы: «Главное ‒ никогда не терять высоту!» Это широко известное походное правило, согласно которому, пересекая неровную, холмистую местность, нельзя слишком опускаться ниже линии намеченного маршрута. Но формула, конечно же, допускает и куда более широкое толкование, включающее понятие достоинства, поведение в любой сложной ситуации, в моменты колебаний и сомнений относительно верности выбранного пути. Заповедь «не терять высоту» относилась и к самой реальности воображения, которая перестает быть таковой, если соскользнет вниз. Когда ученики и поклонники отца восхищались его способностью порождать «фонтан»/«каскад»/«фейерверк» идей, у меня эти метафоры, всегда вызывали определенное неприятие, казались не совсем уместными и точными, поскольку все они относятся к зрелищному ряду, акцентируя чисто внешний эффект. Все эти взлеты, сверкания, бурления пленяют своей красотой, чтобы затем, отмерцав и отжурчав, тут же и сгинуть, стать ничем, ни во что не претворясь и ничего не порождая. Когда же отец выплескивал перед собеседниками свои самые неожиданные, подчас оша-  557 Реальность воображения (записки об отце) рашивающие гипотезы и догадки, то именно возникавший диалог отклик! ‒ становился важнейшим элементом творчества, живого движения мысли. Как для него самого, так и для тех, кто — споря ли или соглашаясь — оказывались соучастниками процесса оформления тезиса, идеи. Разумеется, отнюдь не каждый после таких дискуссий переходил в «поршневский лагерь», но уже трудно было, не задумываясь, отмахнуться от его концепции как от пустого фантазерства. Наиболее часто я оказывалась свидетелем подобных примеров в последние два десятилетия жизни отца в период работы над книгой «0 начале человеческой истории», увлечения проблемой «снежного человека». Но с его особым даром убеждать словом, вовлекая в русло своей мысли собеседника, я, в качестве последнего, соприкасалась не раз. Отец никогда не боялся и не избегал в разговорах со мной «трудных» тем, касавшихся как области конкретно-личных проблем и отношений, так и общефилософских вечных вопросов добра и зла, верности и предательства, любви и смерти. Не сомневаюсь, что он знал о силе воздействия своего слова, и был уверен, что сказанное им лично имеет больше шансов запасть мне в душу, нежели какая-либо иная форма просвещения. Вдвоем с папой. Присущее памяти свойство избирательности, с наибольшей яркостью и четкостью сохранило моменты, когда мы с отцом общались один на один. И гораздо труднее мне представить его в окружении людей в гостях, в компании лыжников на прогулке, в общей беседе. Хотя на самом деле он любил всевозможные сборища, всегда был в них «центром притяжения», застрельщиком и заводилой. На людях особенно ярко проявлялись такие отцовские черты как артистизм, остроумие, способность заряжать окружающих своим настроением или затеей. В таких ситуациях реальность воображения, фантазия, как игровое начало, вовлекали в свое силовое поле всех присутствующих. Когда же отец выступал с лекцией или докладом, проводил семинары, та же фантазия становилась ферментом построения реальности воображения как духовного, интеллектуального творчества. Когда мы бывали вдвоем, сам собой устанавливался гармоничный баланс этих ипостасей: он мог в легкой, почти шутливой форме говорить со мной о своих самых смелых, фундаментальных гипотезах, а зачастую простые житейские правила, бытовые ситуации вплетались в серьезнейший философский или историко-психологический экскурс. Мне было восемь лет, когда во время наших летних прогулок по проселочным дорогам Подмосковья отец растолковывал мне суть нравственных заповедей, их роль в формировании отдельной личности и истории человеческого сообщества. Началом для этих бесед послужил мой (совсем по Маяковскому!) вопрос ‒ «почему нехорошо врать?» Первая папина ответная фраза-шутка: «Врать не только нехорошо, но к тому же очень хлопотно: надо все время помнить что именно и кому ты соврал». А потом он заговорил о доверии, вере как основе прочности подлинно человеческих отношений. Через год моя по-детски легкомысленная реакция на известие о смерти бабушки, маминой мамы, разгневала его так, словно я была вполне взрослым существом, а 
558 Е. Поршнева не 9-летней девчонкой. Он стал объяснять мне, какое горе переживает сейчас моя мама, что смерть близкого человека ‒ это разлука с ним навсегда, и как должен вести себя нормальный человек, в трагические минуты. В конце-концов я, разумеется, разрыдалась, но не оттого, что рассердила папу, а оттого, что он сумел заставить меня уловить этическую и экзистенциальную значительность драмы человеческой смертности. Возможно, что он сделал это несколько преждевременно, но зато след от этой беседы остался навсегда. Особенно много серьезных разговоров выпало на два месяца весны 1947 г., которые мы прожили вдвоем с отцом в санатории Болшево. Он напряженно дорабатывал издательский вариант рукописи о восстаниях перед Фрондой, я приходила в себя после очень серьезной болезни, из которой вполне могла бы и не выйти живой. Вероятно, драматизм этого только что пережитого испытания и стал эмоциональным и психологическим толчком для обращения отца к трудным темам высших человеческих ценностеи. В его речах тогда особенно часто возникала исповедально-покаянная интонация: снова и снова он пытался объяснить мне, почему развелся с мамой. Одновременно с нами в санатории отдыхала поэтесса Вероника Тушнова, и было заметно, что папа явно ею увлечен. Перед глазами оживает, словно кинокадр, выразительная и красивая сцена, когда он поцеловал ей руку, в благодарность за то, что, уступив ero просьбам, она долго читала нам свои стихи. Помню даже чуть настороженный взгляд, брошенный Вероникой Николаевной в сторону мужа, поверх склоненной папиной головы. Сама я тоже была пленена всем ее обликом, красотой и стихами, однако, блюдя Изины интересы, бурчала по пути к нашему корпусу, что женатому человеку не совсем пристало подобное поведение. Отец ответил, что всякий мужчина просто обязан реагировать на женскую красоту. И добавил: «другое дело как реагировать...». Он до самого конца сохранил способность по-юношески восторгаться женским обаянием, быть галантным и внимательным, как со своими сверстницами, так и с моими подругами. Летом того же 1947 г. папа снял дачу на Рижском взморье. Тогда мало кто решался ездить туда на отдых: еще стреляли по ночам, вылавливая латышских партизан ‒ «лесных братьев». Не была налажена курортная жизнь: функционировало всего несколько санаториев. В первые же минуты по приезде отец повел меня иа берег залива — немного штормило и я замерла, покоренная впервые увиденной красотой морского пейзажа, бескрайностью пространства. Папа какое-то время тоже любовался молча, с наслаждением вдыхая влажный морской воздух. А потом посетовал, что профессия историка мешает непосредственности восприятия: в мозгу всплывают происходившие здесь события давнего прошлого, даты и обстоятельства веками длившейся борьбы за выход к морю. Он повез меня в Ригу, и мы целый день пробродили по городу, еще сильно разрушенному и отчетливо европейскому. Меня поразили частные магазинчики и кафе, в одном из которых ослепительно чистенькая хозяйка угощала нас невероятно вкусными пирожными и булочками собственной выпечки. На лицах отца и этой женщины, наблюдавших с каким упоением я поглощаю испеченные ею шедевры, мне почудилась смутная тень сострадания, которая вызвала столь же смутные подозрения. Не менее сильным впечатлением того дня, в откровенно не нашей, потусторонней  559 Реальность воображения (эаииски об отце) " Каши постели стояли по противоположным стенам зала. Папа тогда уже был достаточно грузным, спал с сильными снотворными и часто будил меня по ночам своим храпом, чему ужасно огорчался. Было решено, что в таких случаях я могу бросать в спящего отца тапочками... Потом мне было мучительно стыдно и дико вспоминать о таком обращении с любимым отцом, страдавшим бессоницей, но тогда, с беспечностью и эгоизмом молодости, я пару раз попыталась прибегнуть к ночному тапкометанию. Расстояние, однако, было велико настолько, что тапки не достигали цели, хотя бедный папа при этом все равно просыпался. Риге, были портовые проститутки. Папе никак не удавалось отвлечь мое внимание от этих нарядных, ярких женшин, напомнивших персонажи трофейных фильмов, и ему пришлось объяснить, кто эти дамы. Кстати, обилие голубей на брусчатых улочках старого города тоже были знаком иноземной культуры: в Москве тогда голубей не было видно. У меня от того дня осталось ощущение, что отец не только хотел мне показать детали другой, прошлой жизни, но и сам испытал достаточно сложные чувства при этом погружении в «ретро». Летом 1950 года мы вновь отдыхали вместе. Именно тогда отец призывал меня «не терять высоту» во время многочасовых переходов по горам Закарпатья. Это было лето начала войны в Корее, моего поступления на истфак МГУ и объявления о намерении осенью выйти замуж. Поездка была как бы наградой мне за благополучно сданные экзамены, но на самом деле папа надеялся, что впечатления от жизни в бывшем охотничьем замке Эстергази, в окружении сказочных карпатских красот и веселой компании молодежи помогут ему отговорить меня от чересчур стремительного брака. Пожалуй, никогда еще я так осмысленно и полно не ощущала своей связанности с отцом, безмерности любви к нему, и гордости за его человеческий талант, за магическую власть над сердцами всего нашего молодежного табунка. Восхищало меня в нем также абсолютное и органичное отсутствие страха перед бендеровцами, которыми кишели окрестные леса. Их силуэты не раз мелькали за ближними деревьями во время наших с отцом походов. Он вел себя так, словно доподлинно знал, что мы для них ‒ не враги. Стараниями главного местного профсоюзного начальника (бывшего папиного аспиранта), нас поселили по высшему разряду: мы вдвоем занимали роскошный готический зал" с выходом на широченный балкон. Как в декорации к «Ромео и Джульете». Внизу перед балконом была широкая лужайка, на которой по вечерам собиралась вся наша кампания, а отец был инициатором разнообразных развлечений, затей, инсценировок и пр. Играли в шарады, устраивали цирковые аттракционы, конкурсы танцев. Романтическая красота окружающей природы и самого замка способствовали тому, что, казалось, вся атмосфера была насыщена флюидами влюбленности, повальных увлечений и ухаживаний. Апофеозом стала постановка сцены первого свидания Ромео и Яжульеты, режиссером которой был отец, а Ромео ‒ чудесный юноша Ларик, всерьез влюбленный в Джульету-Лену, студентку львовского университета. Меня удостоил вниманием самый красивый молодой человек, внешностью поразительно напоминавший джека Лондона, и к тому же носивший имя Владимир На-  560 Е. Поршнева '~ Они с Изой тогда жили в восьмиметровой комнатенке, выгороженной на лестничной площадке под хранение лопат, метел и прочего дворницкого инвентаря, которую с великими хлопотами удалось заполучить через домоуправление. боков. Уверена, что ни он сам, ни его родители (также как и я!) даже не подозревали о существовании великого писателя ‒ ведь на дворе был всего 1950-й год! Папа откровенно покровительствовал Володе, играл с ним в шахматы, вел длинные беседы, явно уповая, что чары статного красавца помогут вышибить из моей головы идею замужества. Не получилось: я тогда была в плену своей реальности воображения. И в один из моих приходов к нему на Зубовский", уже по возвращении в Москву, отец, поняв это, капитулировал. ...Я помню даже его позу ‒ он, согнувшись и не глядя на меня, натягивал носки, негромко, но горестно и чеканно произнося слова, запомнившиеся на всю жизнь: «Величайшая трагедия человечества в том, что люди не в состоянии передать свой опыт будущему поколению — даже самым близким: собственным детям. Иди и набивай свои шишки». И все-таки какие-то уроки из родительского опыта мы иногда извлекаем. Когда моя дочь в свои 18 лет очертя голову понеслась замуж за своего избранника, я не пыталась отговорить ее или помешать, хотя видела, что долговечным этот брак не станет. Но я полагала, что если даже бесконечно мной почитаемому, обожаемому и мудрому отцу не удалось остановить порыв безумия юности, то куда уж мне! Оставалось лишь кротко готовиться к наступлению «времени шишек»... А в том памятном разговоре со мной, после слов о шишках, папа приказал: «И чтобы я не слышал слова "замуж", пока тебе не исполнится 25 лет!». Как говорится в сказках, «сказано ‒ сделано»: запретное слово прозвучало сразу после того, как я отпраздновала свое двадцатипятилетие. Было ли это простым совпадением, или же где-то, в уголках подсознания, определенную роль сыграла магия отцовского авторитета, власть его слова и моя преданность ему — сказать трудно. После того, как я перебралась в семью мужа, жившую в Теплом переулке, настал не очень долгий, но очень счастливый период жизни, когда мы с папой оказались соседями. Теперь не только летом, но и во все прочие времена года я могла видеть его хоть каждый день, а точнее каждый вечер, когда он выводил на прогулку собаку Ласку. Разумеется, этим общение не ограничивалось возвращаясь из университета домой, я постоянно делала небольшой крюк, чтобы хоть ненадолго заглянуть на Зубовский. В свою очередь и папа частенько заглядывал к нам пообщаться с внучкой, маленькой Катькой. Поначалу, правда, это было не столько общение, сколько продолжение его лабораторных экспериментов по изучению механизмов работы второй сигнальной системы: он порой повергал в ужас родителей мужа, самым серьезным тоном уговаривая меня «на время» отдать ему дочку для проведения опытов. Но чем старше и осмысленее становилась девочка, тем более явно нейрофизиологические наблюдения вытеснялись нежной дедовской привязанностью, общением с новым человечком, что однако не мешало отцу, подмечая отдельные Катюшкины речевые 
Реальность воображения(записки об отце) 56! «достижения», использовать их в качестве иллюстрации к тому или иному тезису своей концепции становления речи. К этому же периоду относится и мое самое непосредственное участие в творческой работе отца: он тогда только что входил во вкус новой техники записи текстов ‒ он их диктовал. Но диктофон тогда был редкостью и его функции выполнял живой человек, труд которого папа оплачивал также, как платили машинисткам. Как-то зайдя к нему и несколько минут понаблюдав за этим процессом, я предложила ему свою помощь — очень хотелось, так сказать, проникнуть в ero «творческую лабораторию». Заодно и помочь ему сэкономить деньги. Он очень обрадовался моему предложению, и в течение нескольких месяцев я два-три раза в неделю ходила к отцу записывать книгу о Жане Мелье, над которой он тогда работал. Поначалу я ограничивалась ролью молчаливого записывающего устройства, но постепенно стала временами предлагать поменять местами отдельные слова, а затем позволяла себе и стилистические, и даже смысловые правки. Папа очень терпеливо и заинтересованно выслушивал меня, бывало, что и признавал предложенный мной вариант, или задумывался над критическим замечанием, если и не соглашаясь со мной, то стараясь объяснить свою позицию, доказать ее обоснованность. Главной дискуссионной темой всего периода нашей «совместной работы» над книгой о Мелье стала проблема авторской оценки праведности любых форм проявления народного гнева. Шел 1963 год и монолит безоговорочного преклонения перед самой идеей революции уже дал некоторые трещинки. Мои старшие друзья по истфаку и по Институту Востоковедения, где я проходила аспирантуру, апеллируя к источникам, много поспособствовали утрате мною романтических иллюзий, прикрывавших чудовищную, звериную жестокость, присущую народным восстаниям. О той же жестокости свидетельствовали и материалы, собранные для моей собственной диссертации. Разумеется, я не имела в виду «осуждение» поступков доведенных до отчаяния, озлобленных и темных людей, но мне казалось недопустимым и превозносить святость чинимого ими насилия, что постоянно возникало из диктуемых фраз. Я твердила про «бессмысленность и беспощадность» всякого народного бунта вообще, а не только русского. Отец же, соглашаясь со вторым, старался раскрыть мне глаза на некий общий исторический смысл, заложенный в бунте. От слов «Завещания» Мелье, от самой фигуры кюре-вероотступника исходило метафизическое напряжение духа непокорства, протестующего разума. В этом для отца и состояла особая привлекательность героя создаваемой книги. Мне же эти качества разительно напоминали основы структуры личности самого автора, определившие его судьбу. Я столкнулась с непокорством и бунтом интеллекта. Их воплощала совокупная творческая воля «потаенного учителя» просветителей Мелье и пишущего о нем «неправильного Поршнева». И в конечном счете они поставили (точнее ‒ «посадили») меня на место. Книга была благополучно закончена и очень быстро издана в серии «ЖЗЛ». На лежащем передо мной экземпляре надпись: «Катеночке от благодарного сочинителя. 27.Ч1.64».  562 Е. Поршнева Надо сказать, что отец то же по-своему гордился моей научной работой. Ему было приятно, что я стала историком, что в семье есть человек, с которым можно говорить профессионально. При этом он никак не участвовал в моих конкретных научных заботах. Готовя реферат своей диссертации, я просила отца прочитать его. Он взял текст, но так и не прочитал. Наконец, я пришла с вышедшим из печати рефератом, он тут же просмотрел текст и сделал несколько очень интересных замечаний, но исправлять что-то было уже поздно. Зато как он был взволнован и горд за меня, когда в начале все того же 1972 г вышла моя первая книга: «Ты, конечно, моя ученица». Коицепциии и факты. По складу натуры, папа, безусловно, относился к фантазерам и выдумщикам. Именно поэтому так увлекательны были затеваемые им игры моего детства, сценарии праздников, бесконечные, сочиняемые экспромтом, истории и сказки. Такова же и природа особой притягательности многих его научных идей и гипотез. Уже в последние годы (время завершения книги «О начале человеческой истории»), когда он, явно спеша поделиться каким-то новым замыслом, с лукавым блеском в глазах подзывал к себе, для меня вполне естественно было спросить: «Ну, что ты там еще придумал?» Конечно же, под этим словом я имела в виду что открыл, нашел, обнаружил, однако такой ~высокий слог» не был принят между нами. Но замысел ‒ отнюдь не равен вымыслу. Да, всякое научное открытие, идея или теория немыслимы без элемента творческой фантазии. Но даже самая блистательная выдумка сама по себе еще не есть научная гипотеза, пусть ~спорная и противоречивая». Реальность воображения требует от человека не только бесконечной смелости творческой фантазии, но также и строгой выверенности и прочности «расчетных данных», закладываемых в ее фундамент. Любая самая привлекательная концепция не может быть даже просто сформулирована без достаточно весомой доказательности, без фактической базы. Тема взаимосвязи фактов и концепции часто возникала в наших беседах с отцом, когда я сама стала работать как исследователь, пусть еще только начинающий. Уже с первых дней пребывания в аспирантуре я обнаружила, что все ученые-историки изначально разделяются на две категории: одни превыше всего ставят факт как таковой, другие полагают своей основной задачей осмысление фактов. Начинала я с того, что исправно набирала факты, переводя тексты источников. Яовольно скоро стало очевидным, что на тысячи «тонн» повторяющих друг друга и не несущих какой-либо существенной информации данных иногда приходится всего две-три фразы, представляющие подлинно бесценную добычу, жемчужинку исторической подлинности, запрятанную в раковине многотомных пустословий. И я обратилась к отцу с просьбой помочь мне разобраться ‒ как же быть с ~бесплодными фактами»? Из его объяснений получалось, что не совсем уж они бесплодные, а главное, что я, оказывается, шла единственно верным путем: бултыхаясь в слепом потоке фактов, постепенно осознавала, какой ракурс проблемы представляется мне, как исследователю, наиболее важным, научно плодотворным. Вслед за этим пришла и решимость отбирать из всей массы материала те свидетельства, которые подтверждали обоснованность моего подхода.  563 Реальность воображения (эаииски об отце) 'з По своему опыту я знаю, что самый удачный вариант перевода цитаты из китайского источника возникал в голове, когда тщетно промучившись над текстом, я начинала мыть посуду, чтобы дать голове передышку. По словам отца, во всяком творчестве, в том числе научном, решающая роль принадлежит подсознательному. Но «взрыв», озарение возможны только тогда, когда им предшествует период кропотливого труда по накоплению знаний, т.е. период предельной загрузки сознания конкретной информацией. Когда же этот процесс достигает достаточной полноты, то зачастую именно в момент отдыха, когда сознание как бы «отключается», происходящий на уровне подсознания сложный процесс пересечений и взаимодействия накопленных знаний в какой-то своей точке претворяется в озарение, открытие. И оно тут же фиксируется сознанием. Возникшая идея, реальность воображения рождается именно в той области, в которой он трудился сознательно ‒ собирал материал. ... Помню, как в 60-е годы на даче в Пахре папа, по полдня не встававший из-за письменного стола, вдруг начинал не спеша бродить по участку, то похлопывая по стволам березок, то долго вглядываясь в лес, сжав при этом руками столбики калитки. Иногда даже мог перекинуться парой фраз с внучкой, но все это шло как бы «вторым планом». Ясно было, что его перетруженный мозг в такие моменты отдыхал. И вдруг ‒ быстрый и резкий поворот, он снова за столом, спешно что-то записывает" Уже после его смерти, в конце 70-х, я прочла в очередном номере журнала «Континент» воспоминания одной дамы, бывшей сотрудницы Института всеобщей истории. Заметки были интересны мне, большинство действующих лиц я знала лично, с какими-то авторскими оценками нельзя было не согласиться, другие казались спорными, слишком по-женски субъективными. И вот появилось имя Поршнева. Пока автор пеняла ему за крутизну характера, за взрывчатость и резкость, я не могла не допускать обоснованности этих упреков. Но когда она с неприкрытой злобой поведала, что «этот «великий концептуалист» любил повторять фразу: «если факты противоречат концепции ‒ тем хуже для фактов», я H оторопела, и ощетинилась одновременно. Да, мне самой приходилось часто слышать от отца эту цитату из Гегеля, всякий раз сопровождаемую комментарием: «Как любил напоминать дурак Покровский, не понимая, что это была лишь шутка». Отца часто обвиняли в подтасовывании фактов в пользу своих теорий. На самом же деле он был просто человеком не того масштаба, чтобы нуждаться в мелком жульничестве. Он исходил из того, что в целях аргументирования выводов автора не обязательно приводить сто однотипных, идентичных фактов ‒ достаточно двух- трех. А об остальных можно упомянуть в сноске, отсылающей к соответствующим источникам. Необходимая стадия копания фактов — это анализ. Для того же, чтобы перейти к синтезу, ученый должен быть способен подняться до определенного уровня обобщения фактов. Для меня лично именно уровень обобщения ‒ важнейший из показателей культуры человека, его интеллигентности и творческих потенций. Бранный оттенок  564 Е. Поршнева слова концепция ‒ это проявление уродства системы, стоявшей на принципе допустимости одной-единственной концепции и единого, заранее известного, уровня обобщения. В действительности же никакое существование человеческого сообщества невозможно без возникновения множества различных идей и концепций. Они рождаются и начинают «носиться в воздухе» в определенные периоды времени. Однако вовремя уловить их дано не всем и не каждому. Это свойство лишь тех, кто способен ощущать время как состояние своей души, как внутреннее «я», как часть личности. Увы, порожденная этими способностями реальность воображения обычно отторгается данным конкретным временем. Артистизм. Талант, талантливость понятия многозначные, и скорее житейские, чем научные. Этими словами принято определять прежде всего особую меру одаренности, врожденной предрасположенности к какой-либо творческой деятельности. Например, актерский талант, писательский, музыкальный, исследовательский, талант художника. Но термин «талант» включает в себя и его ответное восприятие другими людьми слушателями, зрителями, читателями, почитателями, их высокую оценку уровня мастерства и дарования обладателя таланта. По-настоящему талантливый человек не может не быть индивидуальностью. Он и видит, и ощущает иначе, чем обычные люди. Соответственно, и все его подходы, действия, результаты неизбежно выделяются из общего ряда. В понятие таланта также входит и искусность, артистизм «артистической работой» может стать и решение математической задачи, и доклад филолога, и операция хирурга. Но артистизм ‒ это не только виртуозность (искусность) в работе, это и личная сопричастность миру искусства, способность особо тонкого восприятия музыки, живописи, театра. Многие известные математики, физики, философы рисовали, писали стихи, музицировали. Иными словами, независимо от конкретного вида креативной деятельности, талантливый человек (Ното Creatus) навсегда связан прочными нитями с изначальной артистической одаренностью как одним из основных компонентов способности творить, созидать реальность воображения. Порыв ввысь и погружение, акцентированная заостренность то взлетающих, то стремительно падающих линий, изысканность пластики и ритма отдельных поворотов, всего вектора движения вот, пожалуй, наиболее ярко выраженные особенности отцовского артистизма. Они проступают во всем ‒ от почерка до методологии и композиционного построения концепций. Интересно, что между одним и другим возможно проследить и более глубинную, внутреннюю связь. Папа был «скрытым левшой» (как и многие представители поршневского рода, включая меня) и его удивительно красивый почерк типичен для переученного левши. Мелкие буквы с обратным левым наклоном и сильными вертикальными (вверх и вниз) выносами, по мнению специалистов, говорят о том, что левше трудно выполнять монотонные операции, особенно правой рукой. Поэтому почерк большинства из них очень нечеткий. Второй вариант ‒ красивый «бисерный» почерк, встречается гораздо реже и свидетельствует о том, что мозг левши  565 Реальность воображения(записки об отце) '4 Эта тема достаточно хорошо исследована, ей посвящено большое количество специальной литературы. Но мие посоветовала упомяиугь о иейрофизиологической природе отличия отцовского почерка моя дочь, Е,B.Ïëþòèíñêàÿ, за что я ей очень благодарна. смог преодолеть сложности в распределении функций между полушариями, вызванные тем, что он вынужден делать все «не той рукой», а следовательно «не тем» полушарием. Известно, что даже не переученные левши отличаются более творческим складом ума: чтобы освоить некоторую операцию или знание, они должны понять «как это устроено». В школе они обычно учатся хуже, но зато потом чаще совершают настоящие перевороты в избранной сфере деятельности. Что касается переученного левши, то чем лучше его мозг адаптировался к перераспределению функций полушарий, тем более блистательными бывают творческие результаты'4. В молодости отец делал очень интересные графические миниатюры (Бакст? Бердслей?) остро заточенными цветными карандашами. Особенно мне запомнилась серия карточных персонажей, выполненных в необычном шаржированном, гротесковом стиле ‒ например, пиковая дама с короной на почти лысой голове (только сзади торчал тонюсенький хвостик косицы, перевязанный тесемкой) и клизмой на месте обозначения масти. Пристрастие короля червей K «зеленому змию» знаменовал сизо-красный цвет его острого носа и шкалик в руке (скипетр и державу ему пришлось переложить в единственную свободную руку). Движениям отца (даже когда он потучнел, отяжелел) были присущи одновременно порывистость и пластичность, великолепная сбалансированность спортсмена или артиста сцены, циркача. Он прекрасно вальсировал, танцуя танго, включал в него невероятно сложные, почти профессиональные балетные па и умел отбивать чечетку не хуже персонажей бродвейских мюзиклов. За те последние два десятилетия, что он отдал изучению проблемы первобытного человека, отец участвовал во многих полевых экспедициях археологических, антропологических, даже этнографических и фольклорных, если тематически или же территориально они соприкасались с его исследовательскими интересами. Днем работал наравне со студентами, а по вечерам был таким же равноправным участником бесед, игр, песен у костра. Ну и, разумеется, танцев тоже. Однажды его квартирная хозяйка, глядя как отец танцует, по-деревенски прямолинейно и метко сказала: «Така туша, а до чего ж в танце легок!» Он был «легок» и на лыжах, лихо спускаясь с крутых прибрежных склонов Москва-реки в окрестностях Звенигорода. Правда, в последние годы он нередко при этом прикладывался к валидолу, но так, чтобы никто, кроме меня, этого не заметил. Отец обладал также незаурядными актерскими способностями, сценическим чутьем и ярко выраженным талантом перевоплощения. В двадцатых годах, когда Москва кишела бесчисленными театральными кружками, студиями, любительскими объединениями, большой популярностью в студенческой среде пользовался самодеятельный молодежный театр «Сосем» («Союз семерых»). Семерку составляли: Мура (Михаил Ильич) Ромм, ставший затем известным кинорежиссером, его брат 
566 Е. Поршнева Саня (Александр Ильич, поэт), самый близкий папин друг, и их сестра Ида; брат и сестра Рейны Виктор и Наташа, а также двое Поршневых ‒ Борис и Катя. Насколько я могу судить, театр был сугубо авангардный, с явным тяготением к гротеску, эксцентрике и буффонаде. Этому не мешало широкое разнообразие репертуарного диапазона ‒ от коротких скетчей «на злобу дня» до высокой классики, включая шекспировские трагедии. Откровенное поклонение Мейерхольду определяло и общий постановочный стиль, и утрированность рисунка ролей, мизансцен и даже отдельных реплик. Особое значение придавалось интенсивности действия, превращавшей его в настоящую феерию. Именно такое ощущение оставил отрывок из оперы «Кармен», разыгранный зимой 1940 года бывшими «сосемовцами» в домашней обстановке перед нами, детьми, и гостями ‒ в качестве одного из слогов загаданной шарады. И я, и прочие маленькие зрители еще не имели никакого опыта встречи со сценическим воплощением знаменитой оперы, а потому нам не с чем было сравнивать впечатление от увиденного и услышанного. Однако для нас несомненно было, что это — настоящий театр! Абсолютно органично воспринималась и условность театральной игры как реальности воображения, и завораживающе яркий, стремительный каскад жестов, мимики, и драматический динамизм самого развития событий «на сцене». Даже музыка запомнилась звучащей в оркестровом исполнении, хотя на самом деле вся инструментовка воспроизводилась артистами с помощью звукоподражания. Разве что литавры (крышки от двух больших кастрюлек) составляли исключение. Папа пел Хозе, тетя Катя Кармен (в цветастой юбке, сооруженной из двух капотов, как тогда еще назывались домашние халаты), а из ее мужа, худого очкастого Мити (Д.Ю. Панова) получился роскошный могучеплечий тореадор, при шпаге, плаще и шляпе. Помню, что разыгрываемая финальная сцена (в адаптированном варианте, завершавшемся не смертью Кармен, а куплетами торреадора) вызывала немалое душевное напряжение, сменявшееся, правда, время от времени неудержимым хохотом, когда стиль высокой трагедии вдруг перебивался современным бытовым диалогом или акробатическим трюком. Однако самая первая встреча с волшебством сценического искусства произошла несколькими годами раньше, когда нам ‒ детям - было от 4 до 6 лет. К одному из домашних праздников старшие подготовили спектакль «игрушечного театра», на самодельный сюжет, представлявший комбинацию элементов драматургии «Гамлета» и «Каменного гостя». Главным действующим лицом был слоник (фигурка из черного мрамора, обычно стоявшая на трюмо тети Кати), друг и любимец «хорошего» мальчика-принца. Другой мальчик, злодей, накормил слоника булкой, начиненной булавками, отчего тот умер. Тень убиенного явилась безутешному принцу и раскрыла ему причину своей смерти. В конце представления слон-«тень» встречался один на один со злодеем, и протягивал ему хобот, чтобы испытать меру отваги коварного убийцы. Сцена озарялась багровыми всполохами, раздавался жуткий грохот, под звуки которого оба проваливались. Слоник на самом деле был размером с полтора спичечных коробка, сама сцена‒ чуть больше экрана среднего компьютера, но масштаб эмоционального потрясения 
Реальносгпь воображения(заииски об опцие) 567 многократно увеличил сценическую коробку, а размеры «статуи» слоненка обрели внушавшую трепет грандиозность. Созидающая мощь воображения исполнителей спектакля зажгла соучастием сердца маленьких зрителей: происходящее на сцене не было не могло быть!‒ частью обычной жизни. Это было нечто гораздо более существенное, для определения чего слово «игра» абсолютно не годилось. И когда мне пытались объяснить, что Слоником был мой папа, я это поняла как временное его превращение, реально имевшее место. М.И. Ромм считал, что «в Борисе пропал великий актер», и встречаясь, оба они не раз полушутя обсуждали планы постановки «Короля Лира» с отцом в заглавной роли. Я была совсем взрослая замужняя женщина, когда за столом в доме сестры Михаила Ильича Иды я заявила, что те высоты актерского мастерства, которых папа сумел достичь в роли Слоника, не оставляют сомнений в том, что он вполне мог бы сыграть Лира. Однажды, спустя годы, отец появился у нас дома в Измайлово живым воплощением этого трагического образа. Но я не сумела стать Корделией, испугавшись, что ситуация только усугубится, если я до конца разделю его веру в безысходный трагизм момента ... Многое в моей жизни могло бы сложиться по-иному, поступи я тогда не по разумению, а по импульсу... Воспоминания о музыкальности отца начинаются с неаполитанской песни «Солнышко» и с окарины, на которой он часто наигрывал-насвистывал во времена моего раннего детства. Это очень простой, небольшой (15 ‒ 20 см в длину) музыкальный духовой инструмент, из керамики или фарфора, распространившийся в Италии со второй половины XIX века. По форме он больше всего похож на игрушечный дирижаблик. Круглые отверстия на его боку надо было перебирать пальцами, одновременно дуя в зажатое губами свистковое отверстие-мундштук, расположенный снизу элипсовидного инструмента. Звук получался негромкий и нерезкий, а скорее умиротворяющий, «задумчивый». Папа легко подбирал на черненькой пузатенькой окарине несложные мелодии, в основном из своего вокального репертуара, но нередко и импровизировал. Вероятно, именно в такие моменты передышек, под звуки окарины, и вспыхивали на уровне подсознания новые ракурсы подхода к накопленному материалу, новые уровни его осмысления, становившиеся реальностью открытия. У папы был отличный слух и не сильный, но приятный тенор. Пел он не только неаполитанские песни, но и вывезенные с Яона казачьи, украинские, а также классические и «городские» романсы, арии из опер. С удовольствием исполнял одесские песни, в первую очередь знаменитую «Мурку». Для такого репертуара необходим был особый внешний образ: он пел как-то «по-блатному» ссутулившись, с лихо закинутым вокруг шеи шарфом, с засунутыми в карманы руками и кепкой, напяленной до самых глаз. В наши дни все эти декоративные атрибуты исполнения «лагерного репертуара» стали привычными, стереотипными и запросто мелькают на телеэкране. Ну, а тогда скажем, в 37-ом или 50-ом годах в выступлениях подобного рода был немалый риск. Особенно для преподавателя вуза.  568 Е. Иоршнева '5 высокой мере «толковости» Ласки, ее «сообразительности» и эмоциональности посвящены несколько страниц книги «О начале человеческой истории», где отец описывает проводимые с ней опыты по закреплению «произвольных» действий. Но кое-что из студенческой песенной сатиры 20 ‒ 30-х годов, распеваемой папой и его друзьями под видом городского фольклора, было куда похлеще. Например, песня о лекторе, выступающем в заводском клубе с докладом на политико-воспитательную тему. Аудитория, крайне малочисленная изначально, стремительно таяла по ходу лекции и, в какой-то момент оказывалось, что ~...народу уж нет как нет, один висит на стенке карл-марксовый портрет...». Но и самого классика докладчик доконал своей казенной скукотищей: «А Ен все дыкладает, хоть народу уж нет как нет — сорвался тут со стенки карл-марксовый портрет!» После того, как я, году в 52-ом, на одной из студенческих вечеринок стала обучать присутствовавших этой песне, меня чуть было не исключили из комсомола... Пел отец всю жизнь, до самой той жуткой осени 1972 года. Но верный своей установке во всем стремиться достичь возможно большего профессионализма, он после войны стал брать уроки пения у преподавателей вокала. Сначала это была соседка по дому на Зубовском бульваре, которая учила пению студентов одного из музыкальных училищ. Потом в течение многих лет с папой занимался известный в то время певец Я.К. Тархов, прекрасный знаток музыки и очень интересный человек. Он и сам сочинял романсы один из них, «Не броди ты по старым местам», был впрямь очень хорош, и папа с совершенно особой, проникновенной и щемящей интонацией пел заключительную строку: «Не броди ж ты по старым местам, по могилам годов не ходи»... Тархов считал необходимым «поставить голос» своему ученику по всем правилам школы вокала. И он-таки преуспел в этом ‒ быть может даже чересчур. Папа старался брать непосильно высокие для его голоса ноты, отчего прежняя теплая и естественная манера исполнения сменялась по-тарховски резким, форсированным и холодноватым напряжением. Где бы мы ни оказывались на отдыхе, отец всегда охотно соглашался на публичные выступления, тепло и благодарно принимаемые слушателями. Но и я, и Иза дружно страдали, когда порой он с мучительной натугой брал верха в таких сложных произведениях, как, например, ария Вертера. Мы обе опускали головы, переглядывались и украдкой хихикали. После того, как из немыслимого жилья на Зубовском бульваре папа с Ивой и ее сыном перебрались в 1961 году в кооперативную квартиру на улице Лмитрия Ульянова, занятия пением стали проходить в доме С.А. Токарева, жившего по соседству на Ленинском проспекте. Теперь папа снова пел ~своим голосом», недостаток мощи которого компенсировался артистизмом, душевностью исполнения. С особой выразительностью он пел «Я помню чудное мгновенье», переходя от интонации лирического воспоминания к приподнято-вдохновенному подъему в финале. С этим романсом связана забавная и одновременно трогательная история. Еще летом 1949 года Изиному сыну Виктору подарили на день рождения щенка эрдельтерьера. Ласка", как назвали собаку, очень быстро не просто «очеловечилась», став 
Реальность воображения (заииски об отие) 569 полноправным членом семьи, но к тому же оказалась существом на редкость трепетным и умственно развитым. Знаменитый глинковский романс в папином исполнении с первого же раза взбудоражил Ласку чрезвычайно ‒ она то кидалась на грудь певцу, словно стремясь утешить, разделить ero эмоции, то пыталась истошным лаем прекратить эти переживания, выражавшиеся столь волнующими слух звуками. Но в конце-концов папа помог ей найти самую адекватную форму соучастия она научилась ...подпевать! Может показаться, что следовало бы написать «подвывать», но она с таким точным музыкальным чутьем вступала в нужный момент, так мелодично вела свою партию, что слово «вытье» оказывалось совершенно неуместным. Во все, что отец задумывал или затевал, он привносил такую меру увлеченности и волевого напора, что это не могло не воздействовать на окружающих. Он обожал мифотворчество, пристрастно следил за соблюдением семейных ритуалов и традиций. На Изин день рождения 5 июля, помимо главных подарков, он всегда дарил ей розы, число которых равнялось числу лет, прожитых ими вместе. Что до качества букета, то оно неизменно должно было оставаться одним и тем же великолепным. В 69 году, уезжая на полгода во Францию, папа доверил мне купить сакральные розы, и все пытался снова и снова втолковать мне, какие должны быть критерии отбора. Я наконец проворчала, что являясь его дочерью, давным-давно поняла, как надо выбирать цветы для Изы. Весь Центральный рынок оживился, увидев, что я обхожу все цветочные ряды, отбирая самые лучшие, самые крупные (а значит и самые дорогие) чайные розы. Мне их нужно было 32. Букет по всеобщему признанию был по-королевски прекрасен и по-королевски же тяжел. Я везла его в Пахру, гордая сознанием того, что «не ударила в грязь лицом», исполнив порученную мне отцом ответственную роль в этой придуманной им прекрасной и возвышенной традиции. Не только Изины, но и мои (а затем и Катькины) дни рождения носили не просто праздничный, но почти что культовый характер: подарки долго обдумывались (согласно папиному кредо, настоящий подарок не должен быть утилитарным), потом столь же вдумчиво выбирались и, наконец, наступал саы акт дарения. В детстве, проснувшись в этот день, я обнаруживала возле своей кровати кучу коробок и коробочек, пакетов и пакетиков, которые так упоительно шуршали в процессе распаковывания, что их содержимое уже заранее было обречено н» восторженную оценку. Кульминация наступала с появлением папы, давно разбуже нного моей возней и выжидавшего нужный момент, чтобы схватить меня в охапку и расцеловать, приговаривая всякие забавные и трогательные поздравления. Обладая способностью всем существом растворяться в итре, празднике, шуточной импровизации, отец был редкостным ценителем тишины, одиночества. Он считал, что в процессе «воспитания чувств~ полноценной мыслящей и творящей личности такие моменты внутренней сосредоточенности, самопогружения совершенно необходимы. В поздравительном письме внучке по случаю ее 1,3-летия в конце длинного списка пожеланий («беганья, прыганья, плаванья, объедаь ия мороженным, читания, рисования, непослушания» и пр.) было написано: «...È >капельку страдания, не испытав которого невозможно сделаться нормальным челове коме. Культ тишины, по наследству воспринятый и мной, не раз сл ужил причиной серьезных антиобщественных проступков. Так, живя в санатории, "тобы избавиться  570 Е. Поршнева от принудительного «увеселения» отдыхающих через посредство радиосети, мы с папой научились периодически выводить ее из строя с помощью женской шпильки (ту же операцию неоднократно проделывали позже мы с мужем). Трудно передать ощущение высшего блаженства, наступавшего в миг, когда «громкокричатели» во всей округе внезапно захлебывались и наступало мудрое всемолчание. Похожее чувство, по уверениям отца, должен был испытывать человек в начале своей истории, когда удавалось свалить на охоте дико ревущего мамонта. Отец и марксизм. Эта достаточно острая и горькая для меня тема отнюдь не нова: в разных кругах и по Различным поводам она муссируется уже не менее полувека. Сам он всегда убежденно называл себя марксистом. При этом участники всех проработочных кампаний боролись с ним как с анти-марксистом. Что касается немногочисленных коллег, придерживавшихся либеральных взглядов, то они между собой осуждали его за верность марксистской догме. Вспомним, однако, что именно самая последовательная иг всех предпринимавшихся им попыток тронуть эту догму оказалась смертельной. Так или иначе, но отец, образно говоря, постоянно умудрялся «вылезать» из того, что те или иные люди, каждый по-своему, разумели под марксизмом. Если в восприятии одних Поршнев являлся крайним ортодоксом, то большинство оппонентов клеймили его как еретика, вероотступника. В этой связи стоит вспомнить один весьма характерный случай, произошедший со мной в марте 1969 года. Я тогда «долечивалась» после тяжелой болезни в Успенском ‒ загородном филиале больницы Академии Наук. За мной трогательно ухаживал молодой и внешне весьма приятный венгр Янош Емец, работавший в том же Институте всеобщей истс рии, что и мой отец. Болезненно воспринимая папину одиозную промарксистскую репутацию и зная, насколько непросто все с1бстоит на самом деле, я старалась обходить этот вопрос в беседах с малознакомыми людьми. И всякий раз, когда в разговоре с Яношем, мне нужно было назвать свою фамилию, я загадочно ускользала. Так продолжалось до тех пор, пока не стало ясно, насколько по-идиотски это выглядит. И вот, в момент, когда Янош подал мне стакан очередного «вечернего кефира», я призналась, кто мой отец... После чего развернулась и ушла, оставив Емеца в полном замешательстве. На следующий день он подошел сам H произнес следующие слова: «Я считаю Поршнева самым талантливым из советских историков. Но больше я не скажу ни слова». Надо ли объяснять, как я расценила тогда эти слова? Янош был венгр, а мою душу, как и души всех моих друзей, еще саднило от воспоминаний о подавлении советскими властями венгерского восстания 1956 года. Отец же для многих олицетворял тот самый марксизм, именем которого вершилась расправа. Но вот совсем недавно, уже взявшись за эти записки, я захотела узнать через московских друзей какие-то подробности об этом че:ловеке. И тут оказалось, что Янош Емец ‒ это, что называется, типичный «упертый марксист-ленинец», считавший Поршнева ревизионистом, объективистом, позит~лвистом. Объяснение пр лчин такого разброса в оценках лично мне видится лежащим на поверхности: про~ то представления отца о «единственно верном» учении (как и о  571 Реальность воображения(записки об отче) '~ Кстати, ХХ век не только показал, как легко разрушить марксизм, но, к несчастью, дал слишком много примеров хрупкости и незащищенности могильных плит предков от посягательств национал-«отморозков». Дважды пострадала и стоящая в изголовье папиной могилы доска с именами умерших родных: не нравится патриотам отчество моей прабабушки. многом прочем) ‒ не укладывались ни в какие общие стандарты. Сколько-нибудь серьезное рассмотрение вопроса о том, какими именно характеристиками он наделял свой марксизм, потребовало бы слишком пространного отступления. Если же ответить совсем коротко, то, на мой взгляд, отцовский марксизм также во многом принадлежал миру реальности воображения, сотканному его творческой волей, своеволием фантазии. Еще короче он его попросту придумал, так же как мифологизировал, преобразовывал некоторые моменты и обстоятельства собственной биографии. В его толковании марксизм, прежде всего, был в самом прямом смысле лишь основой (началом) истинно научной философии, у истоков которой стояли высокоинтеллигентные и мудрые ученые. Тем самым это учение, открытое для дальнейшего развития и совершенствования, представляло чрезвычайно плодотворную базу свободного методологического поиска. Но жизнь вносила свои коррективы, с некоторыми из которых не считаться было смертельно опасно. И отец инкорпорировал их, калеча свою изначально столь привлекательно выстроенную идеальную конструкцию, абсолютом которой было цветение человеческой мысли. Компромиссы не могли не породить дисгармонии и несогласуемых противоречий. Не только в плане выражения своих научных подходов и гипотез, но зачастую и на их содержательном плане. Нелепые, уродливые наросты-окостенения появлялись даже на самом глубоком подсознательном, личностном уровне. Так, высоко ценя приверженность исследователя свободному научному поиску, отец в последние годы все чаще твердил, что методологические основы марксизма должны оставаться «незыблемыми». Помню один из семейных споров по этому поводу, во время разгара дискуссии об «азиатском способе производства»: Иза и я бурно высказывались в поддержку допустимости и необходимости внесения корректив в корпус марксистской догмы. Папа все более смущенно, но упрямо повторял про «неколебимость марксизма». В пылу спора я выпалила: «Неколебимой и незыблемой должна оставаться только могильная плита на кладбищем Сколько раз потом, стоя над его могилой в Яонском монастыре, я казнила себя за ту фразу". Разумеется, отец был не единственным примером творческой личности, заставляющим размышлять о способности человеческой психики к раздвоенности и недоумевать, существовала ли грань между сознательной преданностью идеям классиков и подсознательно воспитанным рефлексом необходимости демонстрации соблюдения правил игры. Особый же трагизм случая отца заключается в том, что его мысль, творческая воля приводили к систематическому нарушению им правил, вплоть до выхода из игры.,Яаже тогда, когда единственно возможным выходом неизбежно стал уход из  572 Е. Поршнева жизни. Он знал это и все равно продолжал идти своим, самим собою предначертан- ным путем. Отец и «система». думаю, что он всегда ощущал существовавшую систему как «неправильную», как искажение изначальной идеи. Он никогда не был диссидентом. Более того, яростно ссорился с давним другом, М.И.Роммом, из-за слишком активной поддержки последним правозащитного движения. У отца были свои собственные, вполне определенные принципы и нормы поведения по отношению к власти. При этом он, неоднократно публично называвший себя марксистом, никогда не предпринимал никаких попыток вступить в партию. Само это слово практически было исключено из домашнего лексикона, а если произносилось, то с нескрываемой брезгливостью. Я также не могу припомнить, чтобы отец говорил о «советском человеке», «советской стране», «советских достижениях». Незадолго перед смертью, когда у нас зашел разговор о «культе личности~, он назвал это «смехотворной уловкой системы, пытающейся все свои страшные и кровавые деяния приписать одному Сталину». Я уже писала о его отношении к репрессиям 30-х гг., не только отнявшим ближайших друзей, но и показавшим, на что способна система. Еще более четко запомнилась мне реакция старших, прежде всего папина, на подписание пакта с Германией, на захват Прибалтики. Мне как раз в то время сделали операцию по удалению аденоидов. Папа пришел навестить меня и принес «в утешение» живую черепаху и огромную коробку с набором шоколадных конфет. Непривычно элегантные обертки, разнообразие сортов, привлекательность оформления набора выдавали его иностранное происхождение. «Откуда это?!» ‒ потрясенно спросила я. «Из свежезавоеванной Латвии~, — ответил отец, «лопай, пока они еще остались: скоро исчезнут». Мама и тетка сразу на него зашикали, а конфеты я почему-то есть не стала, хотя бережно собрала все фантики от них, которые пролежали всю войну. Обнаружила я их весной 1948 г., и в памяти всплыли те давешние папины колючие, горькие слова. О своем отношении к «процессу врачей» он и Иза говорили при мне открыто, не скрывая негодования, не стесняясь в оценках и обобщениях. По Изиному определению, в деле врачей полностью раскрылась «инквизиторская суть системы». Это было потрясение и в чисто человеческом, личном плане ‒ профессор Вовси много лет лечил Изу, среди арестованных были не только добрые знакомые, но и родственники. Что же касается подавления венгерского восстания 1956 г., то эта акция «системы» еще более непосредственно коснулась жизни семейного клана, обитавшего в странной (кафкианской!) квартире на Зубовском бульваре. Изин сводный брат, Лева, служивший танкистом, вернулся из Будапешта в состоянии тяжелейшего шока от всего там увиденного и осмысленного. Так и вижу его, крупного, чуть нелепого, взлохмаченного, в гимнастерке навыпуск, с потрясенным выражением на добром, мягком лице, снова и снова повторяющего свой рассказ: «Приказывают подавить огневую точку на чердаке жилого дома. Врываемся, а там ‒ трое пацанят лет по 14! ! Весь народ против нас сражался!». Лева перестал спать, начал сильно  573 Реальность воображения (записки об отце) Правила «неправильного» Поршнева. В 60-е годы неподалеку от отца поселилась моя любимая школьная подруга Нинка. Удивительно мягкая и женственная, она нравилась отцу, да и сама, несмотря на разницу в возрасте, пожалуй, немного была в него влюблена. Вечерами они часто гуляли по окрестным дворам, и отец, возможно не без кокетства, жаловался ей на то, как летит время и что остается его все меньше, а ему еще так много надо успеть и рассказывал о своих планах, о задуманной им книге о Христе. Я радовалась за отца, радовалась, что у него появился стимул для прогулок, и почти каждый вечер созванивалась с Нинкой, спрашивая, как там папа, и о чем они говорили сегодня. Я с удовольствием (хотя отчасти рев- пить, и вскоре умер от инсульта. Вторжение же в Чехословакию отец, по словам Изы, прокомментировал как ~последнее безумие власти хамов». Впрочем, он никогда и не говорил, что наша страна ‒ лучшая в мире. А известную советскую песню переделывал так: «Все выше и выше, и выше! Никак не понять почему ведь в каждом пропеллере мыши мешают вертеться ему!». Ясно, что отношения с системой у отца выстраивались весьма своеобразно. В середине 60-х годов в Москву приехала группа «прогрессивных французских историков». Разумеется, к ним относились с чрезвычайным подобострастием. И вдруг, почти сразу по приезду, ~прогрессивные историки» заявили о том, что хотят непременно повидаться с профессором Поршневым. Их попытались уговорить повидаться с кем-нибудь более заслуживающим доверие партии и правительства, но французы стояли на своем. И вот встреча состоялась, а на ней, к ужасу идеологических работников, отец пригласил французских коллег к себе в гости. Разнообразные начальники сильно разволновались: отменить приглашение уже нельзя, разрешить же беспартийному ученому общаться с французами без посредников, в приватной обстановке, опасно. Наконец был найден компромиссный (по мнению его авторов) вариант: французы к Поршневу, конечно, в гости придут, но вместе с ними придет и один из коллег профессора, некто Николаев, известный как «историк в штатском». Тут-то и проявился характер отца, заявившего: «за стол он в моем доме не сядет, только если под столом«. В результате французы пришли в гости без Николаева. Стоит, наверное, рассказать еще один случай, характеризующий взаимоотношения отца с властью. Году, наверное, в 67-м Борис Федорович получил приглашение прочесть несколько лекций в одном из парижских университетов. Ему очень хотелось взять с собой Изу. В те времена абсурдной казалась сама мысль о возможности поездки в капстрану вместе с женой, такое не разрешалось даже маститым писателям и всемирно известным музыкантам. О получении выездной визы для беспартийной, неработающей Изольды не могло быть и речи. Любой другой бы сдался, но не отец, он уехал один, но намерений выписать жену к себе в Париж не оставил. В итоге после звонка в Москву министра культуры и образования Франции Изольде выдали загранпаспорт. Трудно даже описать сейчас чувство изумления, с которым мы сажали ее в пульмановский вагон экспресса Москва-Париж. Такие маленькие победы над системой мог одерживать только внутренне не сломленный, а потому неподвластный системе человек. 
574 Е. Поршнева нуя) выслушивала ее слова о том, какой Борис Федорович замечательный, как с ним интересно. Запомнились ее слова: «Катька, из такого отца можно сотворить себе кумира!». Отец становится (или не становится) кумиром в независимости от общественной, политической или научной масштабности его фигуры. Я всегда относилась к своему отцу с обожанием, мне не нужно было создавать себе кумира ‒ он просто стал им для меня самым естественным образом. Не потому, что обладал диапазоном «человека эпохи Просвещения» или был «одним из талантливейших людей в истории мысли ХХ века». А потому, что он был человеком, явно достойным этого звания. В самых разных жизненных проявлениях он был «великим», и хотя такое восприятие родного тебе человека и кажется принципиально невозможным, я все же всегда, и в детстве, и в зрелые годы, знала, что он особенный. Но мой отец оказывался «великим» отнюдь не только в моих глазах. Исключительность его личности ощущали почти все, кто так или иначе соприкасался с ним. Особенно женщины, мужчинам было труднее, ведь даже лучшие проигрывали при сравнении с ним. Как-то я жаловалась Изольде на своего мужа (теперь уже и не помню, по какому поводу), она уговаривала меня, что не видит в его поведении ничего ужасного. «Но папа так бы не поступил», ‒ настаивала я. И тут Изу прорвало: «Никогда никого не ровняй по папе». Масштаб личности отца ощущали и ero враги. Например, уже упоминавшаяся Нина Александровна Сидорова - один из самых яростных оппонентов Бориса Федоровича. И вот после очередных бурных дебатов на ученом совете в Институте Истории, когда отец уже ушел из аудитории, она, только что нападавшая на него, неожиданно заявила: «Чем бы мы, медиевисты, занимались, не будь Поршнева». В слове великий, кроме «величия» и «величины», есть еще один смысл ‒ тот кто велит, повелевает, устанавливает правила. Отец умел устанавливать свои правила без насилия и принуждения. Так было в моем детстве, так было позже, когда на даче они гуляли с маленькой Катькой, затевая сложные ролевые игры с фантастическими сюжетами. В этих играх проявлялась удивительная способность отца учить и воспитывать, без ханжества и занудства. Сказанные мимоходом, вскользь, вроде бы не рассчитанные на детское восприятие слова запоминались, становясь внутренним камертоном на всю жизнь, не только благодаря тому, что отец виртуозно владел даром убеждения, но и потому, что ему было присуще главное качество настоящего учителя — он сам жил по тем законам, соблюдения которых требовал от окружающих. Воспитанию служили и короткие, как правило, забавные, очень к месту вставляемые афоризмы. Вот маленькая картинка. Вечерняя прогулка по академическому дачному поселку. Август, уже темно, веранды небольших «финских» домиков ярко освещены, и на них, как на сцене, открываются картины из жизни обитателей дач. Мы, «зрители», с увлечением обсуждаем эти сцены, но Катя (ей лет 8-9) переживает: «Разве можно смотреть в чужие окна?». Ответ отца: «Если нельзя, но очень хочется, значит можно». И тут же вдогонку: «Все можно, только не надо быть хамом». Вообще «хамство», все равно барское или холопское, было для отца одной из мерзейших человеческих черт. В пылу спора отец мог быть резким, мог обидеть, но не обхамить. Всегда вежлив он был с теми, кто ero обсуживал, и потому пользовался 
Реальность воображения (заииски об отце) 575 настоящей любовью и уважением «технического персонала» - будь то гардеробщица в Институте Истории или нянечка в Академической больнице, а ведь именно эти «простые» люди хорошо умеют отличать истинное величие от мнимого. Вся взрослая жизнь отца пришлась на те годы, когда простое соблюдение нравственных норм уже было почти подвигом. Отцу не только удавалось быть верным своим представлением о долге и чести, но ему удалось сохранить и очень высокую степень внутренней свободы, без которой творчество не возможно. Он плохо поддавался тем обманам, которые предлагала система, но силой своего воображения создавал свою собственную реальность, в которой мог свободно жить и работать. Его «башней из слоновой кости» были те, им самим установленные законы, по которым он строил свою жизнь, законы настолько далекие от принятых в то время и в том обществе, что они сделали его почти неуязвимым. Он как бы существовал в другом, своем собственном измерении, и то страшное «нечто», которое окружало его мир, могло только уничтожить, но не изменить его. Часто нарушая те нормы и правила, которые казались ему суетными и глупыми, или даже просто не замечая их, отец свято соблюдал те, которые, выбрал для себя. Того же требовал и от окружающих. Малейшую непорядочность, недостойность поведения, пренебрежение своим долгом со стороны близких переживал как трагедию и винил себя ‒ «не объяснил», «не научил». Даже самые ярые враги никогда не пытались обвинить отца в человеческой непорядочности. Он же, не признавая компромиссов с совестью для себя, не делал поблажек и другим. Например, он отказался назначить на должность старшего научного сотрудника женщину, работавшую в его секторе, главная научная заслуга которой заключалась в том, что у нее было двое детей (но зато он предложил собирать для нее деньги). Он же категорически возражал против защиты диссертации по марксистско-ленинской философии Григорием Померанцем, так как, считая его гениальным ученым, знал о его крайне пренебрежительном отношении к марксистско-ленинской философии. Такие поступки часто вызывали недоумение даже у тех, кто в общем-то хорошо относился к отцу. И стараясь объяснить и оправдать для себя его поведение, они пытались мерить его меркой, которая явно была мала для него. Я много раз слышала фразу: «Борис Федорович был, безусловно, человеком своего времени». Думаю, это не так: как раз его можно только условно-формально трактовать как человека своего времени. Я бы даже сказала, что он был человеком вне своего времени. Просто его воспринимали, слышали и трактовали по принятым и укоренившимся в том обществе стандартам. А он и говорил, и поступал исключительно по своим собственным, очень высоким, почти недостижимым стандартам. 
Олег Вите «Я счастливый человек» !(нига «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева Всякая новая истина рождается вопреки очевидности Гастон Башляр Осенью 1974 г. на прилавках советских книжных магазинов появилась выпущенная издательством «Мысль» книга Б. Поршнева «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)». Произошло это через два года после смерти автора. Необычная книга: ее автор, известный советский историк, вознамерился предложить читателю результаты своих исследований по предмету, который считали своей исключительной вотчиной антропологи. А среди подписавших «Предисловие» к книге и этим обеспечивших ее выход в свет есть психолог (Л.И. Анцыферова), философ (Х.Н. Момджян) и этнограф (С.А. Токарев), но нет ни историков, HH антро- ПОЛОГОВ... Впрочем, очень внимательный читатель мог заметить у книги еще одну странность: на ее форзацах изображены так называемые «палеолитические Венеры», о которых в самой книге не сказано ни слова. Но об этой странности в самом конце настоящего очерка. К какой же науке следует причислить предмет этой необычной книги, жанр которой сам автор определил как «философско-естественнонаучный трактат»'? И какая наука может считаться основной специальностью ее автора? ' См. настоящее издание, с. 421. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 677 «Анфиладу глав»' своего философско-естественнонаучного трактата Б. Поршнев предваряет «Вступлением~, в котором со всей определенностью обозначает как место книги в своем творчестве, так и связь своих разносторонних научных интересов с ее предметом. Уже в первых словах «Вступления» Поршнев считает нужным подчеркнуть, что книга была задумана давно и что ее предмет далеко не чужд исторической науке: ~9ma книга является извлечением из более обширного сочинения, задуманного и подготавливаемого мною с середины 20-х годов. Мысленно я именовал его "Критика человеческой истории". Настоящая книга принадлежит к средней части указанного сочинения. Первая его часть путем "палеонтологического" анализа проблем истории, философии и социологии должна привести к выводу, что дальнейший уровень всей совокупности наук о людях будет зависеть от существенного сдвига в познании начала человеческой истории. Средняя часть, которая здесь частично представленаЗ, содержит контуры этого сдвига. Последняя часть ‒ восходящий просмотр развития человечества под углом зрения предлагаемого понимания начала»4. Этот отрывок требует двух уточнений. В рукописном наброске «Вступления», написанном не ранее 1970 г., Поршнев указывает более точную дату рождения замысла трилогии 1924 г.' C другой стороны, «план трех книг» возник, строго говоря, значительно позже во второй половине 60-х гг. Яо этого времени планировались лишь две книги; «восходящий просмотр развития человечества» еще не был выделен из содержания «средней части» в предмет самостоятельной третьей ‒ книги'. Завершает свое «Вступление» Поршнев недвусмысленным заявлением о своей «основной специальности» и ее отношениям с другими своими специальностями, «дополнительными к «Многие годы я слышу кастовые упреки: зачем занимаюсь этим кругом вопросов, когда моя прямая специальность ‒ история Европы ХП( — ХП(( вв. Пользуюсь случаем исправить недоразумение: наука о начале человеческой истории, и в первую очередь палеопсихология, является моей основной специальностью. Если в дополнение к ней я в жизни немало занимался историей, а также и философией, и социологией, и политической экономией, это ничуть не дискредитирует меня в указанной главной области моих исследований. Но вопросы доистории встают передо мной в тех аспектах, в каких не изучают их мои коллеги смежных специальностей»'. «Официально» Поршнев всегда оставался историком. Именно эта специальность была легитимной в глазах академической общественности. И дело тут не в случай- 2 См. настоящее издание, с. 40. з Поршнев имеет в виду вынужденное сокращение книги; подробнее ‒ в последнем разделе настоящего очерка. См. настоящее издание, с. 11. ' CM.: OP РГБ, 684/22/4, л. 1. 6 См.: Поршнев Б.Ф. Научный дневник. Запись от 31.12.1971, OP РГБ, 684/27/16, л. 45 ‒ 46. ' См. настоящее издание, с. 19. 19 Зак 4 l20  578 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» ном стечении обстоятельств. Во всяком случае, не только в нем и даже не главным образом в нем: выбор Поршневым специальности историка в качестве «официаль- ной» был самым тесным образом связан с зарождением ero амбициозной цели‒ трилогии «Критика человеческой истории». 1. «История слиток всех социальных наук» а Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки об отце). См. настояшее издание, с. 548. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 95. Ср.: настоящее издание, с. 41. Борис Федорович Поршнев родился 7 марта (22 февраля) 1905 г. в Петербурге. Ero отец, Федор Иванович (1875 ‒ 1920 гг.), был инженером-химиком и владельцем небольшого кирпичного завода в Петербурге. От большевистской революции, по воспоминаниям родных, он был совсем не в восторге и недавно появилась версия, подтверждаемая, правда, лишь косвенно, что он был расстрелян в ВЧК. Мать Бориса, Аделаида Григорьевна, урожденная Тинтурина (1874 — 1959 гг.), напротив, с энтузиазмом встретила начавшуюся революцию, в 1920 г. вступила в коммунистическую партию и, с юности увлекаясь педагогикой, активно сотрудничала с Н.К. Крупской. В 1922 г. Борис Поршнев заканчивает Выборгское коммерческое училище Петрограда одно из самых передовых средних учебных заведений города, ставшее к тому времени уже Советской трудовой школой. Именно тогда произошло первое знакомство Бориса, воспитанного в атмосфере отцовского преклонения перед естественными науками, со своей будущей специальностью. Провалив выпускной экзамен по истории и готовясь к переэкзаменовке, Поршнев стал много читать, причем не только учебники. Это чтение и стало первым шагом в профессию историка: он не только обнаружил, что «существующие книги по истории описывают отдельные ее события, а не саму историю», но и «захотел написать обо всей истории целиком, о том, как она началась, по каким законам развивалась, так, чтобы получилась настоящая наука, наука, в основе которой лежит теория, а не только описание фактов»", Через полвека Поршнев напишет: ~Tom, кто изучает лишь ту или иную точку исторического прошлого или какой-либо ограниченный период времени, ‒ не историк, он знаток старины, и не больше: историк только тот, кто, хотя бы и рассматривая в данный момент под исследовательской лупой частицу истории, всегда мыслит обо всем этом процессе Р. В 1922 г. Борис Поршнев поступает в 1-й Петроградский государственный университет на Общественно-педагогическое отделение Факультета общественных наук (ФОН), но в связи с переездом семьи в Москву тогда же, еще до начала занятий, переводится в 1-й Московский государственный университет ‒ на такое же отделение. ФОН включал тогда две профилируюшие дисциплины историю, которой Поршнев начал заниматься под руководством ректора МГУ профессора В.П. Волгина, и психологию. По совету профессоров Г.И. Челпанова и К.Н. Корнилова, под ру- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 579 ководством которых Поршнев занимался психологией, он стал параллельно учиться и на биологическом факультете. Много позже Поршнев писал о том времени: ~К окончанию университета созрело верное решение: психология ‒ смык биологических и соииальньсх наук, и, как ни сложньс биологические, социальные еще много труднее, кто не понял их — немощен. А история — слиток всех социальных наук...~ 1О. Легко видеть, что Поршнев говорит об одном хронологическом рубеже: и «созревшее верное решение», и рождение замысла трилогии «Критика человеческой истории» относятся к этой дате ‒ 1924 г., конец второго и начало третьего (последнего) года обучения в университете и, не надо забывать, год смерти Ленина. 3а прошедшие после переэкзаменовки два года смутное желание Поршнева «написать о всей истории целиком» стало превращаться в план работы, включающий ясное понимание и конечной цели этой работы, и долгого пути, ведущего к ней. В автобиографии 1926 г. Поршнев пишет, что к осени 1925 г. он уже «окончил университетский курс, выполнив академические требования», правда, добавляя: «дипломная работа еще не сдана»". В это время, по воспоминаниям знавших его людей, Поршнев допускает роковую ошибку. Выбрав для себя историю, как ближайшую профессию и получив документ об окончании ФОН, Поршнев не стал добиваться получения второго диплома ‒ об окончании биологического факультета. Лишь много позже он понял цену своей недальновидности: формальное отсутствие диплома о биологическом образовании оказывалось решающим аргументом для того, чтобы отвергнуть ero притязания не только на открытия, но даже но собственное мнение в области физиологии высшей нервной деятельности, эволюционной зоологии и других биологических наук. Вспоминая об этом эпизоде через 40 лет, Поршнев имел уже все основания утверждать свое «неписаное право на диплом биолога»: «Кто сделал дело в биологии, тот биологэ". С весны 1924 года, т.е. уже со второго курса, Поршнев вынужден подрабатывать: вначале секретарем редакции журнала «Власть Советов», издававшегося Коммунистической Академией (КА), затем, после образования в 1925 г. при КА Института советского строительства", научным сотрудником института. Осенью 1926 года по рекомендации Института был принят аспирантом в Институт истории Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), реорганизованный в 1929 г. в Институт истории КА. В конце 1929 г. Поршнев окончил аспирантуру и в январе 1930 г. был направлен для педагогической стажировки '» Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, Ые7, с. 124. " См.: Поршнев Б.Ф. Автобиография. 1926 г. См.: Научный Архив РАН, Фонд 369, Опись 3, Единица хранения 62, л. 48. Яалее ссылки на этот архив даются в сокращении: НА РАН, 359/3/62, л. 48. Пользуюсь случаем выразить признательность г-же Инне Евгеньевне Павловой за предоставленную возможность ознакомиться с ее выписками из документов Научного архива PAH. '2 Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов. Там же, с. 125. 'з В 1936 г. Институт вошел в систему AH СССР а в 1938 г. был реорганизован в Институт права AH СССР. С 1960 г. ‒ Институт государства и права (ИГП) АН СССР В настоящее время — ИГП РАН.  580 Олег Вате «Я ‒ счастливый человек~ '«Поршнев Б.Ф. Как я работал в СССР над книгой по истории Франции ХЧП в. // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2003, вып. 3, с. 195. "См.: Поршнев Б.Ф. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 ‒ 1648). М. — Л., 1948, с. 7. в Ростов-на-Дону. В качестве доцента и руководителя аспирантских семинаров по всеобщей истории он работал в Северо-Кавказском Комвузе им. Сталина, Педагогическом институте, Горском научно-исследовательском институте. Летом 1932 г. Поршнев возвращается в Москву и приступает к самостоятельной научной работе. Объект исследований Франция, ХЧИ в., народные восстания. К выбору страны он был вполне подготовлен и знанием французского языка, и своим ученичеством у В.П. Волгина. На выбор периода французской истории для своих исследований повлияли почти случайные обстоятельства. В 1932 г. издательство «Academia», планировавшее издание русского перевода мемуаров видного фрондера кардинала Ретца (Поля Ганди), предложило Поршневу написать комментарии и предисловие. Через 25 лет Поршнев писал об этой своей работе: ~В мемуарах Ретца встретилось беглое упоминание о каких-то народных волнениях накануне Фронды. Эта маленькая искра не могла не воспламенить моего внимания. К этому беглому упоминанию я захотел сделать как можно более обстоятельное примечание. Чем труднее было найти материалы и факты, тем сильнее становилось упорство. Прошло пятнадиать лет, и вместо комментария к мемуарам кардинала Ретца я опубликовал большую исследовательскую монографию "Народные восстания во Франции перед Фрондой (И2З ‒ И48) "» 4. Тогда же Поршнев обнаружил в Публичной библиотеке в Ленинграде часть архива Сегье, богатые материалы которого фактически предопределили тему его докторской диссертации. В упомянутой монографии Поршнев писал, что «наткнулся на эти неопубликованные источники по истории народных восстаний довольно случай но в 1938 г., в связи с занятиями историей Фронды, и в дальнейшем подверг их тщательному изучению~". В Москве Поршнев работает ученым консультантом по всеобщей истории в Государственной библиотеке СССР им. Ленина, с лета 1935 г. старшим научным сотрудником сектора феодализма Московского отделения Государственной академии истории материальной культуры (МО ГАИМК). С! 936 по 1939 гг. параллельно‒ научным редактором по истории средних веков в Большой советской энциклопедии (БСЭ). Осенью 1937 г. ГАИМК была ликвидирована, и Поршнев начинает искать новую постоянную работу. Сохранилась автобиография Поршнева, написанная им в конце 1937 г. после ликвидации ГАИМК. По всей видимости, она сопровождала его заявление о приеме на работу в созданный годом ранее Институт истории АН СССР. Но принят на работу в этот институт Поршнев был лишь в 1943 г., уже после защиты докторской диссертации... В недавно вышедшей книге российских историков С.В. Кондратьева и Т.Н. Кондратьевой приводятся некоторые сведения о складывающихся в это время отношениях Поршнева с Институтом истории. Сразу после создания института его сотрудники включаются в работу по реализации идеи, возникшей на рубеже 20-х и 30-х гг. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 581 (если не раньше), но начавшей воплощаться в жизнь лишь в середине 50-х гг., ‒ в подготовку многотомной «Всемирной истории». В рамках этого проекта Институт истории АН СССР в 1936 г. поручает сотруднику МО ГАИМК Поршневу разработать тему «Крестьянские восстания во Франции в ХЧ! — ХЧ11 вв.». В следующем году план издания становится более конкретным: для серии из девяти томов, посвященных средневековой истории, Поршневу поручается: написать для VI тома разделы о Франции ХЧ! в. и о кальвинизме; для ЧП тома — «Развитие мировой торговли и капитализма в Европе в ХЧ11 в.»". Названные темы свидетельствуют о фактически уже ведущихся исследованиях Поршнева: вряд ли бы он дал согласие на подготовку «раздела» по теме, к исследованию которой еще не приступал. Так, например, большое исследование о международном торговом капитале было к середине 30- х гг. уже закончено; о кальвинизме будет опубликовано в 50-е гг. Кондратьевы приводят данные о сотрудничестве Поршнева с Институтом истории и в 1939 г.", более поздних сведений нет. Вероятно, такое сотрудничество заметно сократилось: у Поршнева был очень непростой характер, и отношения с коллегами-историками могли и не сложиться. Во всяком случае, некоторые оценки, приведенные в книге Кондратьевых, делают такую гипотезу правдоподобной: «Одним из самых ярких полемистов того времени был Б.Ф. Поршнев... Он, пожалуй, одновременно был и самым последовательным и творческим "строителем" концепции абсолютизма из цитат[«классиков» марксизма. — О.В.]. Причем он стремился "подпереть" цитаты конкретным материалом. Б.Ф. Поршнев много работал с источниками, в том числе и с рукописными»". Если освободить приведенные слова от проявлений «революционного сознания» авторов по отношению к идолам старого режима (марксизму)", то получится: Поршнев выделялся среди историков знанием марксизма и вкусом к теоретическим обобщениям, а среди специалистов по марксизму знанием фактов и вкусом к изучению исторических источников. Обладающему такими способностями и хорошо понимающему свои преимущества молодому полемисту Поршневу не легко было вписаться в научное сообщество, которое как раз к концу 30-х гг. завершало первую фазу советской институционализации. На особенностях последней необходимо остановиться. Сразу после Октябрьской революции, в 1918 г. дореволюционная институциональная инфраструктура науки (учреждения, функциональные иерархии, степени и звания, порядок их присуждения и т.п.) была ликвидирована в рамках задач буржуазной (т.е. антифеодальной) революции ‒ уничтожение сословных привилегий. Очень скоро обнаружилось, что отсутствие единых правил оценки научной квалификации преподавателей и научных работников порождало неразбериху и снижало общий уровень научной и преподавательской работы. Начиная с середины 20-х делаются первые шаги по созданию новой, советской инфраструктуры науки. В 1925 '«Кондратьев С., Кондратьева Т. Наука «убеждать», или Споры советских историков о фраицузском абсолютизме и классовой борьбе (20-е ‒ начало 50-х гг. ХХ века). Тюмень, 2003, с. 50 — 51. '7 Там же, с. 55. "Там же, с. 72 ‒ 73. '9 Такая «болезнь» общественного сознания характерна для всех революций, не является исключением и наша, российская, конца ХХ века...  582 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 2ь Подробнее о реорганизации институциональной инфраструктуры советской науки cM.: Козлова Л. А. «Без защиты диссертации...»: статусная организация общественных наук, 1933 ‒ 1935 годы // Социологический журнал. М., 2001, №2. " Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 72 (примечание). '2 Поршнев Б.Ф. Автобиография. 1926 г., там же. 2' См.: Поршнев Б.Ф. Автобиография. 1937 г., НА РАН, 1577/4/90, л. 9. 24 В 1991 преобразован в Московский педагогический университет, в 2002 ‒ в Московский государственный областной университет. "Институт (первоначальное название ‒ Историко-философский институт) образован в 1931 г. на базе факультета истории и философии Московского университета. В 1941 г. влился обратно в Московский университет. Соответственно, с 1941 г. профессор МИФЛИ Поршнев автоматически становится профессором МГУ. 2ь CM.: Поршнев Борис Федорович // Профессора исторического факультета Казанского университета (1939 ‒ 1999). Библиографический словарь. Казань, 1999, с. 55. В словаре написано, что Поршнев стал профессором уже в 1933 г., но учебное заведение, где было присвоено профессорское звание, не указано. г. вводится институт аспирантуры, правда, не предполагающий обязательности обсуждения и защиты диссертационной работы. Система ученых степеней и званий будет установлена только через 10 лет в 1934 г. К концу 30-х гг. формирование инфраструктуры советской науки фактически завершилось, причем, важно отметить, феодально-сословный характер созданной инфраструктуры был полностью восстановлен". Последнее стало одним из множества свидетельств важнейшего исторического рубежа в послереволюционном развитии России: в части буржуазных (т.е. антифеодальных) задач Октябрьская революция в 30-е гг. уже утратила основные завоевания, что и привело к необходимости в конце ХХ в. вернуться к этим задачам... В книге Кондратьевых приведены данные, что в 1926 r. Поршнев зачислен аспирантом Института истории РАНИОН по секции новой русской истории". Вероятно, его автобиография 1926 г. и была написана для поступления в аспирантуру; вот ее последние слова: «...желал бы перейти в институт истории РАНИОН, для специализации по вопросам новой и новейшей русской истории и истории социализма~22. Вероятно, следом поршневских занятий новой русской историей и является небольшая заметка в Малой советской энциклопедии: «Министерства в России» (1930). Слов о планах защитить кандидатскую диссертацию в автобиографии, естественно, нет. Преподавание открывало возможность получения звания профессор даже без аспирантуры: с 1918 r. это звание присваивалось всем лицам, самостоятельно ведущим занятия в вузах. А Поршнев, согласно автобиографии 1937 r., ведет такую работу ‒ читает «ряд курсов в качестве преподавателя по новой и средневековой истории~2З, в частности, в Институте библиотековедения, Московском об.пастном педагогическом институте (МОПИ'"), Институте советского строительства, Высших музейных курсах. В 1935 г. он становится профессором МОПИ, в 1938 г. — заведующим кафедрой истории средних веков института. В том же (1938) году Поршнев становится профессором и Московского института истории, философии и литературы (МИФЛИ")". 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 583 В автобиографии Поршнева 1937 г. список опубликованных работ еще крайне мал: «Печатные работы: ряд критических статей и рецензий в журнале "Книга и ства" и др. Печатается соц(иально/-культ(урный/ очерк средних веков в книгу для чтения по истории филос(офии/ изд/ания/ ин/ститу/та фил/ософии/ AH (СССР/»'7. Многочисленные статьи в Большой советской энциклопедии Поршнев не упоминает; что же касается «печатающегося очерка~, то речь, видимо, идет о работе, опубликованной тремя годами позже под названием «Исторические предпосылки развития средневековой философии»". Забегая вперед, надо отметить, что начавшееся в 30-е гг. сотрудничество Поршнева с философами в дальнейшем еще не раз сослужит ему хорошую службу... К середине 30-х гг. завершается подготовка ключевых решений по оформлению институциональной инфраструктуры научной и преподавательской работы в СССР. В январе 1934 r. правительственным постановлением вводятся ученые степени кандидата наук и доктора наук, а также иерархия ученых званий. Яля получения кандидатской степени требуется успешное окончание аспирантуры и публичная защита диссертации, для получения докторской ‒ степень кандидата наук и опять-таки публичная защита диссертации. Ученое звание профессор, в свою очередь, присваивается теперь лицам, получившим докторскую степень. Однако постановление содержало ряд оговорок, фактически позволяющих стать кандидатом без аспирантуры, а доктором не имея степени кандидата и без защиты диссертации. А исполнение требования иметь степень доктора для зачисления на должность профессора было отложено на два года. Тем не менее, порядок, введенный в 1934 г., постепенно начинает соблюдаться. Поршнев понимает, что без ученой степени в Институт истории АН СССР ему не попасть, и в 1938 г. получает степень кандидата исторических наук. Первая полноценная публикация результатов исторических исследований Поршнева появляется в 1938 г.: «Восстание в Байонне в 1641 г.». В следующем году на общем собрании отделения истории и философии АН СССР, посвященном 150- летию Французской революции, Поршнев выступает с докладом (тогда же опубликованным): «Крестьянские и плебейские движения ХЧ11 ‒ ХЧ111 вв. во Франции». Еще через год, в ноябре 1940 г., на Ученом совете МИФЛИ Б. Поршнев защищает докторскую диссертацию «Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 — 1648 гг.)», Подготовленная на основе диссертации и сохранившая ее название монография была опубликован в 1948 r. Книга была переведена на немецкий (1954) и француз- ~7 См.: Поршнев Б.Ф. Автобиография. 1937 г., там же. 2' Очерк опубликован без подписи, но включен в библиографию Поршнева, подготовленную в 1966 г. Институтом истории АН СССР См.: Библиография трудов Б.Ф. Поршнева // История и историки. М., 1966, с. 379.  584 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 29 В 1966 г. переименована в Государственную премию. 'ОПоршнев Б.Ф. Народные восстания... С. 29. В сноске Поршнев указывает, какие именно из опубликованных статей являются «отрывками» этой намеченной работы: Народные восстания во Франции при Кольбере (1946); Цели и требования крестьян в Бретонском восстании 1675 г. (1940); Восстание в Бордо в 1975 г. (1945). ' Эта фотография открывает настоящую книгу. ский (1963) языки; позже, на основе второго, сокращенного, французского издания (1972, 1978) были изданы испанский (1978) и итальянский (1976, ! 998) переводы. Отдельные главы книги переведены на английский язык (1977). Разумеется, восстаниями во Франции ХЧП в. занимались и до Поршнева; но он был первым историком, который не только исследовал некоторые крупнейшие восстания, но и дал обобщенную картину непрерывной цепи народных восстаний за длительный период времени. Благодаря своему фундаментальному исследованию Б. Поршнев стал одним из самых авторитетных российских историков во Франции, открыв для французов, что ХЧ11 век, «Grand з(ес1е», был вовсе не таким идиллическим, как принято было считать, но, напротив, до краев наполнен крестьянскими и городскими восстаниями, классовой борьбой. В 1957 г. Совет Клермон-Ферранского университета присудил Поршневу степень доктора «Нопог1з Саиза». А в работах некоторых французских историков 20 ‒ 40-е годы ХЧ11 в. получили название «le temps porschnevien» («поршневское время»). Надо сказать, что авторитет Поршнева во Франции выражался не только и даже не столько в согласии французских историков с его взглядами, оценками, выводами, хотя были у него и сторонники. Более всего этот авторитет проявлялся в том, что после его исследования с ним нельзя было не считаться даже самым непримиримым его критикам. Наиболее известный пример — полемика между Поршневым и Роланом Мунье. Во многом, благодаря этой полемике Поршнев стал известен и в англоязычном мире с тех пор пункт «полемика между Б. Поршневым и P. Мунье» стал обязательным в курсе изучения истории Франции едва ли не в каждом англоязычном университете. За монографию «Народные восстания...» 3 марта 1950 г. Постановлением Совета министров СССР Б. Поршневу была присуждена Сталинская премия СССР" 111 степени за 1949 г. В планах были дальнейшие исследования, продолжающее тему народных восстаний: ~фронда лежит на грани двух больших циклов крестьянско-плебейских движений, каждое из которых занимает около 25 лет (приблизительно 1628 ‒ 1648 и 1653 — 1676)... Характеристика восстаний второго цикла, а также вопрос о влиянии народных движений на развитие французской общественной мысли, составят тему другой подготавливаемой работы~~о. Триумф Поршнева, ощущение которого хорошо передает фотография, сделанная вскоре после присуждения премии", продолжался совсем недолго: B начале того же года начинается масштабная кампания по выявлению и осуждению его ~теоретических ошибок», закончившаяся только со смертью Сталина. Поршнев, разумеется, не мог не знать, что Сталинская премия безопасности не гарантирует: множество ее лауреатов подверглось публичным кампаниям по обсуждению/осужде- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 585 нию их ошибок. Среди тех, кого не защитила Сталинская премия, был и физиолог Н.А. Бернштейн (лауреат за 1947 г.), и психолог С.Л. Рубинштейн (лауреат за 1942 г.); не избежал такой участи даже начальник Управления пропаганды и агитации 11К ВКП(б), а по совместительству философ, Г.Ф. Александров (дважды лауреат‒ за 1943 и за 1946 г.). И это еще не худший вариант судьбы «сталинского лауреата»: Народный артист СССР и председатель Еврейского антифашистского комитета Соломон Михоэлс (лауреат за 1946 г.) в 1948 г. погиб в результате инсценированной, как признает большинство исследователей, автомобильной аварии... О причинах, развитии и последствиях кампании против Поршнева ниже еще будет сказано; пока надо отметить только один аспект «политическую» составляющую кампании. Поршнев обвинялся в следовании ошибочным и идеологически вредным взглядам «школы Покровского», разоблаченным еще в 1934 г., и в следовании не менее ошибочным и вредным взглядам Марра, разоблачение которых было в самом разгаре: летом 1950 г. «Правда» печатает три выступления Сталина с критикой «марризма» (изданные тут же в виде брошюры «Марксизм и вопросы языкознания»). Если отвлечься от политического, а точнее, «полицейского» значения этих обвинений, связь взглядов Поршнева с творчеством названных ученых несомненна. В книге «О начале...» Поршнев не раз обращается «к могучим, хоть и недостаточно строгим, прозрениям Марра»". Сам термин «палеонтологический анализ», с помощью которого Поршнев передает содержание первой части своей трилогии «Критика человеческой истории», прямо заимствован у Марра. К 100-летию со дня рождения Н.Я. Марра (1964) Поршнев написал небольшую статью об этом выдающемся «палеонтологе от языкознания», которая, впрочем, не была опубликована". Что касается М.Н. Покровского, то критические высказывания Поршнева в его адрес, которые встречаются начиная с самых ранних рукописей, касаются двух вещей: общего пренебрежения «школы Покровского» к фактам в угоду априорным схемам и, специально, концепции «торгового капитализма». Напротив, другой идее Покровского Поршнев не мог не симпатизировать: в опубликованном посмертно (1975) докладе «Роль революций в смене формаций» Поршнев открыто допускает возможность полноценного изложения всемирной истории по схеме, которая лежала в основе преподавания до 1934 ‒ 1935 гг. (т.е. по Покровскому, до разгрома его «школы») — «есемирная история выглядела бы как восходящая кривая великих революционных конфликтов»'4. Парадоксальность событий 1950 ‒ 1953 гг. состояла в том, что доказательством преступного отхода Поршнева от марксизма, объявлялось... преувеличение им роли классовой борьбы в жизни феодального общества! Позже, в работе «Генезис социальной революции», написанной в 60-е гг. в качестве главы для так и не опублико- '2 См. настоящее издание, с 442. '3 Поршнев Б.Ф. История, психология, лингвистика... Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/18/12. '~ Поршнев Б.Ф. Роль социальных революций в смене формаций // Проблемы социально-экономических формации: историко-типологические исследования. М., 1975, с. 35.  586 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» " См. OP РГБ, 684/18/21, л. 43 ‒ 44. '6 Гутнова Е.В. Пережитое. M., 2001, с. 266 ‒ 267. ванной монографии «докапиталистические способы производства», Поршнев писал об аналогичном парадоксе, применительно к истории античности: «Советские историки решительно отказались принять формулу И.В. Сталина "Революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации". Любопытно, что эта формула встретила оппозицию специалистов еще при жизни Сталина, в разгар культа его личности. Это неожиданное мужество питалось разными источниками. Одни видели в этой формуле чисто фактическую неосведомленность. Никакой одноактной революции в конце классической античности не было, не было и изолированного orn других слоев трудящихся чистого движения рабов. Однако этот мотив выглядит академическим прикрытием, ибо ведь Сталину прощались не менее схематичные упрощения истории. В большей степени непочтительный ропот специалистов вызвала сама мысль о революции, представшая в их глазах как грубое преувеличение роли классовой борьбы в Римской империи. Это было покушением на неприкосновенные методологические традиции части историков-античников... Словом, борьба с формулой Сталина послужила предлогом или поводом для исключения идеи социальной революции на пороге древней и средневековой истории~". Поршневскую оценку фактически подтверждает в своих воспоминаниях российский историк Е.В. Гутнова, решительная противница «покушений на неприкосновенные методологические традиции», принадлежавшая в кампании 1950 ‒ 1953 гг. к лагерю противников Поршнева: «...историкам было очень трудно выступать против трактовок Поршнева. Тем не менее наши медиевисты отважились на это, поскольку согласиться с этой концепцией означало, по сути дела, вообще отказаться от серьезных научных исследований, вернуться от изучения общегражданской истории к изучению истории классовой борьбы /намек на "школу Покровского". — О.В. ( как это уже практиковалось в двадцатые года»". Важно подчеркнуть: Поршнев-историк никогда не был просто «знатоком старины~. EIO интересовала история, «В основе которой лежит теория, а не только описание фактов». Поршнева привлекала проблематика взаимосвязи человеческой истории как целостного процесса; он искал и исследовал признаки, характеристики, проявления этой целостности, причем в трех измерениях. Два из них, следуя швейцарскому лингвисту Ф.М. де Соссюру, Поршнев назвал синхроническим (реальная взаимосвязь всего человечества в каждый момент времени) и диахроническим (вектор восходящего развития человечества с момента выделения из животного мира). Наконец, третьим измерением единства истории Поршнев считал взаимосвязь всех проявлений жизни людей экономики, политики, культуры и т.д. Позже Поршнев так суммировал эти три измерения единства человеческой истории: «Когда говорят о /единстве. ‒ О.В./ всемирной истории, имеют в виду mpu аспекта. Во-первых, подразумевается, что она цельна и едина во времени— 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 587 om ее начала в доисторические времена до наших дней. Во-вторых, подразумевается, что она цельна и едина в смысле охвата живущего на земле человечества, т.е. является всеобщей историей живущих в каждый момент рас, языков, народов. В-третьих, подразумевается цельность, полнота, единство многогранной общественной жизни. Общественное бытие и общественное сознание, политика и культура, войны и мирный бьст, лингвистика и психология, словом, ‒ все человеческое должно быть охвачено во взаимосвязи. Конечно, все эти тари единства являются практически недостижимым идеалом — всегда остаются зияющие пробелы и разрывы. Но важно отдавать себе отчет в логических тенденциях данного понятия~з7. Но если диахроническая целостность истории к моменту выбора Поршневым профессии историка была вполне обоснована марксизмом (и принята марксистами) ‒ теорией смены социально-экономических формаций, то проблема синхронического единства едва угадывалась. В качестве примера «зачатков» синхронического понимания единства истории Поршнев приводит «научное творчество академика P.Ю. Виппера»". Синхроническому единству человеческой истории посвящен цикл многолетних исследований Поршнева «горизонтального» среза исторического процесса «толщиной» чуть более четверти века (т.е. небольшой диахронической протяженности)‒ исследования взаимосвязи внешней и внутренней политики европейских (и даже не только европейских) стран в эпоху Тридцатилетней войны 1618 — 1648 гг., первой в мировой истории общеевропейской войны. Из задуманной трилогии, посвященной этому горизонтальному срезу, при жизни Поршнева была опубликована только заключительная часть «Франция, английская революция и европейская политика в середине ХЧ11 в.» (1970). Посмертно была опубликована первая часть трилогии: «Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства» (1976; в 1995 переведена на английский язык). По-видимому, первая часть была написана много раньше третьей: сохранилась рукопись ее раннего варианта", написанная, возможно, еще в 40-е гг.; по каким-то причинам ее публикация была отложена. Позже, уже в 60-е гг., была подготовлена и довольно быстро вышла в свет заключительная часть трилогии. Судьба средней части («второй книги») не ясна. В предисловии к опубликованной посмертно первой части Поршнев излагает основные темы «второй книги», приводит ссылки на опубликованные статьи и отрывки, относящиеся к ней, и называет ее «в основном подготовленной»4', однако никаких сведений о существовании рукописи этой «второй» книги найти не удалось. ~~ Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны? // Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения. М., 1969, с. 302 ‒ 303. З8 Там же, с. 309. "CM.: OP РГБ, 684/10/l. 4О Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М, 1976, с. 5 ‒ б.  588 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» ~' См.: Ярецкий Ю.Л. Б.Ф. Поршнев. Очерк творческой биографии. Уссурийск, 1983, с. 18(рукопись депонирована в ИНИОН АН СССР 0~13303). 42Поршнев Б.Ф. Франция, Английская революция и европейская политика в середине ХЧ!1 в. М., 1970, с. 29. 4З Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война... С. 6. В !947 г. статья была опубликована в существенно более полном виде, но почему-то только на немецком языке. Ява обстоятельства вывели Поршнева на тему первой общеевропейской войны в качестве своего рода case studies, частного случая исследований общей проблемы синхронического единства человеческой истории. С одной стороны, изучение народных восстаний во Франции перед Фрондой, т.е. во время Тридцатилетней войны (в 1635 г. Франция открыто вступила в войну), показало Поршневу, что полноценное понимание восстаний, их хронологической и территориальной локализации, их масштабов и продолжительности невозможны без учета взаимодействия страны, являющейся ареной этих ~внутренних~ восстаний, с окружавшими ее странами. Уже через три месяца после защиты докторской диссертации Поршнев выступает в Институте истории АН СССР с докладом о влиянии Английской революции на общественную жизнь Франции того времени". Позже, поясняя преемственность синхронических исследований эпохи 30-летней войны по отношению к более ранним работам, Поршнев писал о различных вариантах продолжения темы книги «Народные восстания во Франции...» и о своем выборе из этих возможных вариантов: ~0m этой темы можно было бы идти хронологически назад или вперед, можно было бы в тех же хронологических рамках углубиться в исследование экономики, администрации, психологии, идей и т.д. Я действительно занимался всем этим в той или иной мере. Но основной путь выбрал иной: я как бы перешагнул за пределы франции и пошел вширь по карте мира. Иными словами, новое исследование ‒ это горизонтальная история приблизительно в том же самом хронологическом кадре, в котором была написана моя книга о народных восстаниях во францииэ4'. С другой стороны, начавшаяся в 1941 г. Великая отечественная война подтолкнула Поршнева к исследованиям истории взаимоотношений России и Германии, которые, в свою очередь, привели его к переоценке этих взаимоотношений вообще, а в частности к переоценке роли России в Тридцатилетней войне. О своем столкновении со сложившейся историографической традицией он писал: «Максимум, что допускал шаблон для XVI ‒ XVII вв., — это изучение торговых связей русских купцов с западными. О существенном воздействии военно-политической силы Московского государства на Западную Европу не могло быть и речи. Нетрудно видеть, что покуситься на эту традицию и солидно обосновать свое покушение значило действительно сделать открытие~4'. Месту России в истории посвящены четыре опубликованные работы Б. Поршнева, написанные еще во время войны: «Завоевательные авантюры в истории Германии и гитлеровщина» (1943); «Ледовое побоище и всемирная история» 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 589 (1947)"; «К вопросу о месте России в системе европейских государств в ХЧ‒ ХЧ111 вв.» (1948); наконец первая его работа собственно о Тридцатилетней войне «Московское государство и вступление Швеции в Тридцатилетнюю войну» (1945). Эпоха Тридцатилетней войны не единственный период мировой истории, который привлек Поршнева в качестве объекта для исследования синхронических срезов. Заслуживает упоминания еще одна попытка такого масштабного исследования. Последняя особенно интересна тем, что Поршнев пытался реализовать новый проект не в одиночку, как случилось с трилогией о Тридцатилетней войне, а во главе коллектива исследователей. На опыте собственного «почти нескончаемого исследования«4«мировой истории второй четверти XVII в. он очень хорошо понимал колоссальные трудности «горизонтальных срезов эйкуменического масштаба». один историк не может обладать необходимой филологической подготовкой и даже библиографической информацией. Один горизонтальный срез ‒ задача для широкой кооперации специалистов. Пока, очевидно, возможны лишь частичньсе и предварительные опытыэ4'. И вот случай «широкой кооперации специалистов» как будто представился. В самом начале 60-х гг. в возглавлявшемся Поршневым (с 1957 г.) секторе Новой истории западноевропейских стран Института истории АН СССР родился замысел многопланового исследования эпохи Великой французской революции. Редакционная коллегия издания включала наряду с Поршневым (возглавлявшим ее по должности) А.3. Манфреда, В.М. Яалина, В.П. Волгина, Я.М. 3ахера, Б.Г. Вебера, А.В. Адо и др. По поручению редколлегии Адо подготовил «Проспект коллективного труда "Великая французская буржуазная революция XVIII века" в трех томах««8, который в 1962 г. тиражом 100 экземпляров был отпечатан институтом. Брошюра в 62 страницы рассылалась в соответствующие учебные и научные заведения для последующего обсуждения, формирования авторского коллектива и утверждения окончательного плана издания. В своих воспоминаниях, посвященных Адо, российский историк Я.Ю. Бовыкин пишет об этом проекте: ~9mo был воистину глобальный проект, в духе Б.ф. Поршнева, ‒ экономика, международные отношения, общесгпвенная мысль, наука и техника, французское Просвещение (начиная с конца ХП! в.), литература, архитектура, театр, музыка~4'. "Первая публикация на эту тему появилась в Казани к 700-летию Ледового побоища, в газете «Красная Татария» 5 апреля 1942 г. Поршнев работал в Казанском университете с осени 1941 г. по весну 1942 г. 4~ ПОРШНЕВ Б.Ф. МЫСЛИМа ЛИ ИСторИя ОдНОй СтраНЫ... С. 315 (ПрИМЕЧаНИЕ). 47 Там же, с. 312. 48 Пользуюсь случаем выразить признательность г-ну Александру Викторовичу Чудинову за предоставленную возможность ознакомиться с этим «Проспектом», экземпляр которого хранится в его личном архиве. 49 Бовыкин Д.Ю. А.В. Адо, профессор Московского университета // Французский ежегодник. 2002 г. М., 2002, с. 165.  590 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» ,цостаточно одних только названий некоторых разделов намеченной монографии, чтобы увидеть явные признаки поршневского «синхронического среза»: «Том 1. От начала XVIII в. до начала июня 1789 г. Часть I. Народы мира к 70-м годам ХП11 века... Глава 1. Феодальные порядки в Европе. Развитие капитализма в странах Европы и Северной Америки... Глава 2. Развитие народов Азии, Африки, Америки. Колониальная полити- '» Проспект коллективного труда «Великая французская буржуазная революция ХЧИ1 века» в трех томах.М., 1962, с. 1 ‒ 4, 12, 21, 27, 37, 56 — 57. 51БовыкинД.Ю. А.В. Там же, с. 165. Очевидно, с этими разногласиями связан и упоминаемый С.В. Оболенской конфликт Поршнева с Манфредом, Далиным и Э.А. Желубовской (см.; Оболенская С.В. Первая попытка истории «Французского ежегодника» // Французский ежегодник. 2002 г. М., 2002, с. 69). ка... Глава 3. Международные связи и международные противоречия в середине EVlII века... Глава 4. Итоги культурного развития человечества. ... Часть Ш. Подъем общественных движений и распространение передовых идей в Европе и Северной Америке в 60-е ‒ 80-е годах XVIII века... Т. II. От 14 июня 1789 по 2 июля 1798 года... Глава 5. Начало Французской революции и Европа (1789 ‒ весна 1792 г.)... Т. IП. От 8 июня 1793 до 9 ноября 1799 года... Часть 11'. Влияние Великой французской революции на развитие других стран и народов... Часть V. Исторические итоги и значение Великой французской буржуазной революции конца ХМ!11 века»". В качестве поршневского егоризонтального среза эйкуменического масштаба» проект, разумеется, был обречен: слишком велики были различия между Поршневым и даже наиболее близкими к его взглядам историками в понимании истории как науки (о специфических особенностях круга поршневских единомышленников ниже еще пойдет речь). О дальнейшей судьбе проекта Вовыкин пишет: *Как видно из протоколов заседаний редколлегии, приоритет, отдаваемый проблемному принципу в ущерб хронологическому... вызвали возражения у Манфреда и Далина. К тому же, по мнению Манфреда, высказанному как-то в разговоре с А.В. Гордоном, в таком виде получалось исследование уже не собственно истории Французской революции, а всемирной истории. В итоге проект был похоронен...»". Вероятно, с крушением этого замысла связан и последовавший в 1966 r. уход Поршнева из сектора Новой истории западноевропейских стран Института истории; руководителем сектора стал Манфред. Поршнев же возглавил специально созданную для него группу по истории социалистических идей, в 1968 г. преобразованную в сектор Истории развития общественной мысли. Нет никаких свидетельств сколько-нибудь активного сопротивления Поршнева такому решению, и это объяснимо: 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 691 надежды на появление единомышленников по синхроническим срезам человеческой истории рухнули, а для шедших параллельно исследований ее (человеческой истории) «начала», которые в это время приближались к важному рубежу, новый сектор был явно меньшей помехой, чем прежний. Не случайно всю организационную работу в секторе Истории развития общественной мысли с самого начала его образования Поршнев передал своему заместителю и ученику Г.С. Кучеренко". Надо признать, что, с точки зрения интеллектуального разрыва с сообществом коллег-историков, этот достаточно мягкий конфликт был для Поршнева неизмеримо более значимым, чем тяжелейший, политически окрашенный конфликт 1950‒ 1953 гг. 11. Kmo осуществляет движение истории Р Яо сих пор речь шла о единстве всемирной истории «по Поршневу» преимущественно в синхроническом отношении. Но уже любая попытка сформулировать теоретическую концепцию единства человечества в истории, сформулировать «теорию исторического процесса» неизбежно выдвигает диахронический характер этого единства на передний план. С другой стороны, обоснование единства истории в синхроническом отношении делает сомнительным привычное изложение диахронии в рамках «истории одной страны > во всяком случае, за длительный период: диахроническая логика исторического процесса безоговорочно применима лишь к синхронически единому человечеству в масштабе всей эйкумены. Основные черты поршневской теории исторического процесса были изложены во второй половине 60-х гг. в нескольких опубликованных докладах ‒ «Один из представителей американской школы социологии международных отношений — Раймон Арон» (1967), «Мыслима ли история одной страны?» (1969), «Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса» (1969) и упомянутый выше доклад «Роль революций в смене формаций»". Сформулированная в названных работах теория исторического процесса все же была возвращением в историческую науку, хотя и таким возвращением, которое не вполне укладывалось в ее традиционные каноны. Напротив, первые шаги в теоретических обобщениях вели Поршнева в противоположную сторону ‒ от исторической науки как таковой к исследованиям в области политической экономии сменяющих друг друга общественных формаций, исследованиям механизмов и закономерностей их развития и смены, т.е. к теории классовой борьбы. Еще в самом начале 30-х rr. ХХ в. в рамках развернувшейся тогда дискуссии о политической экономии докапиталистических обществ Б. Поршневым было подготовлено большое теоретическое исследование на стыке двух наук — политической экономии и истории — о роли торгового капитала в мировой докапиталистической истории (до сих пор не "См.: Гладышев А.В. Г.С. Кучеренко: штрихи биографии // Французский ежегодник. 2002 г. М., 2002, с. 190. '3Яве первые из перечисленных работ затем почти без изменений вошли в качестве разделов в заключительную часть трилогии о Тридцатилетней войне.  592 Олег Burne «Я ‒ счастливый человек» '«Поршнев Б.Ф. [Торговый капитал в докапиталистической истории). Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/19/4, л. 1 ‒ 97, 120 — 147. 5~ Поршнев Б.Ф. Противоречия доклассового общества (тезисы доклада). Рукопись (автограф), OP РГБ, 684/19/4, л. 100 ‒ 101. ы В частности, сохранился конспектдоклада о феодальной денежной ренте, о необходимом и прибавочном продукте при феодализме, о феодальном государстве и др. См.: OP РГБ, 684/19/4, л. 98 ‒ 118, 148 — 151 и др. "Это была рецензия на книгу: Рейхардт В.В. Очерки по экономике докапиталистических формаций. М. ‒ Л., 1934 опубликовано)'4. Занимался Поршнев в это время и анализом первобытного общества: сохранились рукописные тезисы доклада «Противоречия доклассового общества»". Судя по архивным материалам, много времени уделял Поршнев тогда и теоретическим проблемам феодализма". Единственной публикацией, отразившей все эти политико-экономические исследования, стала небольшая критическая заметка «Рецидив абстрактного социологизирования»" (1935). Интерес к «началу человеческой истории» неизбежно становился интересом к междисциплинарной или даже «мультидисциплинарной» проблематике. Уже историко-экономические исследования начала 30-х гг. обнаруживают важную «технологическую» особенность научной работы Поршнева, с которой он не расставался до конца своих дней: выступления с докладами перед специалистами смежных наук, привлечение их к обсуждению как обнаруженных на стыке наук проблем (не замечаемых «отраслевыми» специалистами), так и своих идей, гипотез, обобщений. Здесь уместно сделать хронологическое сопоставление. Поршнев хорошо знал идущие с 20-х годов политэкономические дискуссии и начал писать по проблемам политической экономии и теории общественных формаций едва ли не раньше, чем непосредственно обратился к истории Франции ХЧ11 в. Однако он, похоже, сознательно не спешил с публикацией этих своих теоретических работ. В такой осторожности, можно предположить, проявилось убеждение Поршнева в том, что без и до тщательного освоения конкретного эмпирического материала сформулированные предварительно теоретические конструкции должны оставаться не более, чем рабочими гипотезами, помогающими понять и систематизировать исторические факты. Такие предварительные рабочие гипотезы в силу своей недостаточной зрелости и обоснованности еще не пригодны для обращения на интеллектуальном рынке в качестве самостоятельного научного продукта. Только в конце 40-х гг. (т.е. после защиты докторской диссертации по истории) и уже опираясь на собственный опыт исторических исследований, на признанный авторитет историка, Поршнев находит возможным довести свои теоретические обобщения до открытой публикации. И вот что важно отметить: исследования Поршнева по политической экономии предшествуют его исследованиям по «теории классовой борьбы», тогда как в печать он отправляет свои работы по двум этим научным направления в обратной последовательности. Первыми публикуются работы о роли народных масс в истории, о роли классовой борьбы как движущей силы общественного развития именно эти работы являются выводами и обобщениями, непосредственно вытекающими из его исторических исследований. 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 593 Наиболее пристальное внимание Поршнев уделяет «срединной формации» ‒ феодализму. Теоретическому анализу роли народных масс в жизни феодального общества были посвящены семь подготовленных во второй половине 40-х годов статей, четыре из которых были опубликованы в «Известиях АН СССР» (1948 — 1950). В них, опираясь на собственные исторические исследования, Поршнев впервые сформулировал важнейшие положения своей теории классовой борьбы, раскрывавшей тот источник энергии, который только и придавал идее диахронического единства истории фактическое обоснование. Поэтому, кстати сказать, Поршневу так нравился афоризм Оскара Уайльда: «Оскар Уайльд бросил парадокс: "Непокорность, с точки зрения всякого, кто знает историю, есть основная добродетель человека. Благодаря неиокорности стал возможен прогресс, ‒ благодаря неиокорности и мятежу". В этом афоризме сквозит истина, по крайней мере, для всякого, кто действительно знает историю. А ее знал уже Гегель и поэтому тоже говорил, что движение истории осуществляет ее "дурная сторона", "иорочное начало" — неповиновение~58. Названные семь статей должны были составить книгу «Роль борьбы народных масс в истории феодального общества», которую он собирался опубликовать в начале 50-х гг. Эти статьи (вернее, четыре из них, которые успели выйти в свет) и стали главным «вещественным доказательством» в кампании по обсуждению/осуждению ошибочных взглядов Поршнева. Сама кампания была типичной и даже не самой выдающейся для послевоенной общественной жизни в СССР, на особенностях которой следует остановиться подробнее. Если считать первой (после окончания Гражданской войны) волной репрессий в стране политические процессы конца 20-х гг., а второй ‒ процессы середины 30-х, то полоса событий, начавшаяся с Постановления ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» летом 1946 г. и завершившаяся прерванным смертью Сталина в 1953 г. «делом врачей», следует признать третьей волной репрессий. У этой третьей волны была важная особенность, отличавшая ее от процессов середины 30-х гг.: из великого множества составлявших ее кампаний «политической» была, строго говоря, лишь одна — «ленинградское дело» 1949 — 1950 гг. Яа и в «ленинградском деле» бросается в глаза черта, которой не было в процессах 30-х гг. серия судебных процессов по этому «делу» явилась прямым результатом соперничества в ближайшем окружении Сталина и победой одной из сторон Маленкова над Ждановым и его выдвиженцами. К процессам 30-х гг. имело отношение лишь соперничество Сталина с Троцким, так сказать, «в мировом масштабе»... Напротив, все без исключения остальные кампании третьей волны репрессий затрагивали не политическую, а научную и культурную элиту общества «советскую интеллигенцию». Хотя эти кампании неизменно имели и политический (т.е. «поли- '~ Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформация в развитии человечества) // История и психология. М., 1971, с. 18; ср.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. Издание 2-е, дополненное и исправленное. М., 1979, с. 122. 
594 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» цейский») потенциал: ведь осуждение взглядов в рамках «творческой дискуссии» и «товарищеской критики» могло плавно, почти автоматически превратиться в осуждение юридическое, в судебный приговор. В эпоху перестройки, в первых открытых публикациях о советских репрессиях доминировала теоретическая схема, восходящая к «классовому подходу» М. джиласа, воспринятому советскими диссидентами (книга джиласа «Новый класс» распространялась в СССР в машинописных копиях уже в 60-е гг.). Все советское общество делилось на две социальные группы: «новый класс», позже названный М. Восленским «номенклатурой», и «народ»; террор, репрессии в этой схеме оказывались главным инструментом «классовой борьбы» номенклатуры против народа. Такая схема подсказывала соблазнительное своей простотой объяснение террору советской эпохи, включая и третью волну: репрессии всегда являлись осуществлением задуманных лично Сталиным и/или «номенклатурой» планов, направленных на укрепление господства правящего класса. Более основательные, опирающиеся на архивные источники, исследования последних двадцати лет серьезно пошатнули доверие к схеме «классовой борьбы». Архивы обнаруживали удивительную вещь: едва ли не все дискуссии в рамках третьей волны репрессий начинались «по инициативе снизу», т.е. представителями «угнетенного», а вовсе не «господствующего» класса! Фактически репрессивный аппарат оказывался сильнейшим инструментом (порой ‒ слепым орудием) конкурентной борьбы в научной и культурной элите. Но вопрос остается открытым: почему именно наука и культура после войны стали привлекательными для подобных «народных инициатив», сплошь да рядом оборачивающихся репрессиями? Ответ на этот вопрос дает вторая фаза институционализации советского научного сообщества. Еще в 1942 ‒ 1943 гг. под впечатлением неудач на фронте «в войне моторов» Сталин приходит к выводу об исключительной важности увеличения вклада науки в обороноспособность страны и идет на резкое повышение уровня жизни университетских профессоров и высших кадров ученых: им были выданы особые литерные продуктовые карточки («литер А» и «литер Б») для отоваривания в специальных магазинах. Следующий, еще более важный шаг был сделан в 1946 г. Зарплата ученым поднята почти в три раза, введены серьезные надбавки к зарплате за защищенные кандидатские и, особенно, за докторские степени, существенно повышен гонорар за академические звания академик стал получать больше, чем министр. Кроме собственно денежных выплат сопоставимо выросли и соответствующие натуральные льготы (т.е. объем «феодальных привилегий»). Скачок в уровне жизни «ученого сословия» был столь значителен, что, скажем, номинальные зарплаты в науке практически не менялись с тех пор вплоть до 1991 г. Впрочем, прецеденты были: хорошо известны удивление и нескрываемая зависть западных ученых-физиологов масштабам государственного финансирования исследований И.П. Павлова... Хотя названные решения принимались, главным образом, для исследований, содействующих укреплению обороноспособности (в 1946 r. для обеспечения успеха ядерной программы), резкое повышение уровня жизни коснулось ученых всех специальностей. Таким образом, второй этап формирования институциональной инфраструктуры советской науки привел к созданию научной и культурной элиты, по своему сословному положению стоящей на уровне элиты политической (партийно- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 59о государственной). Эти сталинские решения вспоминаются в наше время, большей частью, по контрасту с тяжелым положением современных российских ученых". Последние годы внимание историков начинает привлекать и оборотная сторона повышения статуса «ученого сословия» в 40-е гг. Надо принять во внимание, что советский «социалистический феодализм» отличался от средневекового феодализма одной фундаментальной особенностью высочайшей социальной мобильностью6». Образно говоря, «советский абсолютизм» последовательно проводил в жизнь лозунг, не мыслимый в нормальном феодальном обществе: «каждый крепостной может стать помещиком (дворянином, аристократом)»". Поэтому резко повысившее свой статус «ученое сословие» (да и вообще «культурная элита», «советская интеллигенция») сразу стало крайне притягательным для всех, активно ищущих себе место под солнцем. Партийно-государственная карьера утратила в этом отношении свою многолетнюю безальтернативность. Российский историк А.Я. Гуревич пишет о ближайших последствиях мудрых сталинских решений: «В то время шутили: "год великого перелома" в истории нашей страны имел место дважды ‒ в 1930-м году середняк пошел в колхоз, а теперь "середняк пошел в докторантуру". Стало выгодно заи~итить докторскую диссертацию любой ценой, ибо это открывало возможность занять профессорское место, дававшее известные привилегии и регалии. Теперь не одно лишь научное призвание и способности двигали многими, но интересы вовсе чуждые науке. Высокие этические требования, которые, несмотря на все испытания предшествующих десятилетий, все еше поддерживались в научной среде, были разрушены ~62. В наибольшей степени отмеченное Гуревичем разрушение этических норм затронуло общественные науки. Ведь последние оказались особенно привлекательными для тех, кто уже сделал первые шаги в партийно-государственной карьере: минимум политграмоты, усвоенной на этих первых шагах, вооружал необыкновенно действенными аргументами для дискуссий именно в общественных науках, а не, скажем, в физике. Открытие чрезвычайно привлекательного канала социальной мобильности и столкнуло гигантскую лавину ~народных инициатив», способную смести на своем пути любые научные авторитеты, казавшиеся непререкаемыми и обеспеченными политической поддержкой, придать любой академической дискуссии невиданный '~Для подобных сопоставлений есть основания: тот скачок в уровне жизни ученых, действительно, внес значительный вклад s успехи послевоенной советской науки. "' Было и второе фундаментальное отличие, специально проанализированное уже упоминавшимся Джиласом: «социалистический феодализм» был феодализмом промышленным, а не аграрным. 6' Такой курс стал давать серьезные сбои только при Брежневе и неуклонное нарастание этой новой тенденции и привело режим к крушению. А наиболее серьезный вклад в это крушение, к слову сказать, внесло как раз созданное Сталиным «ученое сословие», шире ‒ советская интеллигенция, причем, в первую очередь, те ее отряды, ради которых, собственно, и старался Сталин — научнотехническая интеллигенция военно- промышленного комплекса... 62 Гуревич A.ß. История историка. М., 2004, с. 35.  596 Олег Вите ~Я ‒ счастливый чело8ек~ бз Подробнее об этой двухэтапной дискуссии см.: Алпатов В.М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования, 1993, № 4 накал, превратив ее в общественно-политическое событие всесоюзного масштаба. Исследования дискуссий конца 40-х гг., широко привлекающие архивные источники, обнаруживают, что эта лавина буквально захлестывала аппарат ЦК ВКП (6), который далеко не всегда успевал принимать осмысленные решения, как надо реагировать на очередную «инициативу снизу» ‒ какую пресечь или притормозить, какую осторожно поддержать, а какую и открыто возглавить. А ведь был и очень ответственный вопрос: в каких случаях отключить «автоматизм» превращения осуждения «политических ошибок» в осуждение юридическое, в судебный приговор, а в каких случаях дать этому автоматизму проявить себя в полную силу... Иногда приходилось вмешиваться лично Сталину, чтобы поправить не вполне продуманное решение нижестоящих уровней партийного руководства. Вот один из наиболее ярких примеров. В октябре 1948 г. началась кампания по дискредитации противников Марра под лозунгом искоренения «мендел изма-вейсман изма-морган изма» в языкознании. Публикуется серия статей, громящих несогласных в ключевых в политическом отношении газетах в «Правде», «Культуре и жизни», «Литературной газете», т.е. с явной санкции политического руководства. Культ Марра достигает апогея на парадной сессии его памяти в начале 1950 г. Последствия первого этапа «творческого обсуждения вопросов языкознания» типичные для всех подобных кампаний: торжествующие марристы и отрекшиеся, уволенные, сосланные, затравленные противники Марра. В мае 1950 г. Сталин поддерживает инициативу одного из несдавшихся «антимарристов» А.С. Чикобавы (он обращался за такой поддержкой еще весной 1949 г.) и предлагает ему для выступления высокую трибуну газету «Правда»; более того, Сталин сам правит статью Чикобавы перед ее публикацией. Начинается второй этап «творческого обсуждения вопросов языкознания»; летом 1950 г. «Правда» печатает уже три выступления самого Сталина против «марризма»". Результаты второго этапа тождественные: торжествующие противники Марра и отрекшиеся, уволенные, сосланные, затравленные марристы. Российский историк Е.Ю. Зубкова, ссылаясь на архивные материалы, дает впечатляющую картину цепной реакции недавних сторонников Марра (из гуревичевских «середняков») на публикацию «Правдой» сталинского мнения: «" Правда" получала уже не письма, а срочные телеграммы: "В мою дискуссионную статью прошу внести срочные коррективы следующего содержания: в любом классовом обществе язык является не классовым, а общенародным. Остальное остается в силе™; "Прошу не публиковать мою статью по вопросам дискуссии и возвратить обратно"; "После статьи товарища Сталина отказываюсь от основных положений своей статьи, прошу ее не публиковать";, "Прошу задержать мою статью... Считаю эту статью ошибочной и вредной "; "После гениальной статьи тов. Сталина необходимость опубликования моей 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Лоршнева 597 статьи отпадает"; "Статью к лингвистической дискуссии не печатайте. На днях высылаю новую" »'4. В обстановке такой ожесточенной борьбы за привилегии «ученого сословия» и проходила кампания обсуждения/осуждения ошибок Поршнева. В этой кампании, продолжавшейся около трех лет, отчетливо выделяются два этапа: публичный (1950 ‒ 1951) и непубличный (1951 — ! 953)". В начале 1950 г., чуть ли не одновременно с официальным решением о присуждении Поршневу Сталинской премии, начинается публичный этап. Как именно, после сказанного выше догадаться не сложно: по инициативе 4аспирантской молодежи» МГУ, а точнее ‒ по инициативе «комсомольской организации при кафедре Истории средних веков» начались обсуждения четырех статей Поршнева о роли классовой борьбы при феодализме на историческом факультете МГУ. Поршнев отдает себе отчет в реальной возможности негативного для него развития событий и стремится не упустить контроль за подготовкой и ходом дискуссии в МГУ, что ему, впрочем, не удается. Академический Институт истории оказался более лояльным к Поршневу; там, естественно, меньшим влиянием пользовались и «аспирантская молодежь», и комсомольцы. Даже партбюро института, возглавляемое тогда главным противником Поршнева Н.А. Сидоровой, не имело власти, достаточной для организации «научной дискуссии» с гарантированным результатом. Обсуждение статей Поршнева в профильном секторе института, на проведении которого партбюро настаивало, несколько раз откладывалось. Вначале статьи Поршнева были подвергнуты критике в секторе Истории СССР до XIX в.аа и только в середине января 1951 г. была, наконец, организована дискуссия в секторе Истории средних веков. Дискуссия, проходившая в знаменитой большой аудитории на Волхонке, 14, где тогда располагалось оба академических института и философии, и истории, продолжалась четыре дня и стала кульминацией первого этапа кампании. О значении этой дискуссии Кондратьевы пишут: «Сами количественные характеристики обсуждения показьсвают, насколько большой резонанс получили статьи Иоршнева. В ходе заседаний выступило 22 человека, на каждом заседании присутствовало от 100 до 200 слушателей ~". По воспоминаниям Гутновой, «было проведено несколько весьма широких собраний, на которых выступали сторонники и противники Поршнева... Собрания происходили при большом стечении народа и довольно бурно. В ходе них Поршнев и его единомышленники остались в меньшинстве»". Естественно, Гутнова положительно оценивает и итоги дискуссии: «Эта победа положила ко- Зубкова Е.Ю. Общество и реформы. 1946 ‒ 1964. M., 1993, с. 86. ~' В изложении фактической стороны кампании использованы архивные данные, приведенные в книге: Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 190 ‒ 237. За интерпретацию этих сведений, предложенную в настоящем очерке, г-жа и г-и Кондратьевы, разумеется, ответственности не несут. м Это официальное название: «Сектор Истории СССР до Х1Х в.» 67 Кондратьев С., Кондратьева Т. Наука «убеждать»... С., с. 194. 6' Гутнова Е.В. Там же, с. 267.  598 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек> ® Там же, с. 267 ‒ 268. ~ь 1.1итироввно по: Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 195. " Гуревич А.Я. Там же, с. 38. нец притязаниям "поршневистов" на господствующее положение в нашей медиевисти ке >69. Однако, судя по всему, научные силы сторонников и противников Поршнева были практически равными и только явно выраженная позиция партбюро института превращала первых в «меньшинство». Но и среди тех, кто, пусть и некоторыми оговорками, поддержал Поршнева в январе 1951 г., а значит, принадлежал к проигравшему меньшинству, были далеко не последние советские историки, как Е.А. Косминский (в то время руководитель институтского сектора истории средних веков и одноименной кафедры МГУ), М.М. Смирин, 3.В. Мосина, З.В. Удальцова и ее муж М.А. Алпатов, И.З. Тираспольская. Впрочем, решающее значение для Поршнева, вероятно, имела поддержка философов, участвовавших в январском заседании сектора истории средних веков ‒ Т.И. Ойзермана и Ф.В. Константинова. Важная деталь. В конце января, уже после четырехдневной дискуссии, на заседании партбюро и затем на отчетно-выборном партийном собрании института секретарь партбюро Сидорова особо подчеркивала роль историка В.В. Альтмана, содействовавшего и публикации поршневских статей, и приглашению философов на дискуссию: «Альтман играл не последнюю роль в группе Поршнева, Манфреда, Вебера и др. Необходимо заняться этим вопросом серьезно. ° . Альтман... не только напечатал статьи Поршнева в "Известиях Академии наук", не только тащил их в печать одну за другой, но на дискуссии проявил необычайную активность, тащил философов с третьего этажа, чтобы выступили в защиту этих статей Поршнева»", В.В. Альтман, слывший, по словам Гуревича, «институтским шутником»", в конце 40-х гг. работал референтом Отделения истории и философии АН СССР; вскоре после дискуссии он был арестован как бывший троцкист и враг народа (освобожден в 1955 г.). По каким-то причинам попытка Сидоровой сконструировать «антипартийную группу» из нескольких историков и философов во главе с Поршневым, а также связать эту группу с «троцкистом Альтманом», не получила продолжения... А.уже через 10 лет эта «группа», во всяком случае, в части союза Поршнева и Манфреда, как было показано в предыдущем разделе, окончательно распалась... Так или иначе, именно поддержка философов, имевших, безусловно, более тесные, чем историки, связи с системой партийного-политического контроля за общественными науками, фактически уравновесила «антипоршневский» потенциал партбюро института. Хорошие отношения с философами, установившиеся, как выше было сказано, еще в ЗО-е гг., и в дальнейшем оставались значимым «ресурсом» для Поршнева. Сидорова была вождем кампании против Поршнева. Она олицетворяла собой типичного представителя советской послевоенной науки, умело использующего в своих интересах бурный поток «инициатив снизу», порожденный возросшим статусом «ученого сословия». Вот мнение Гуревича о ее роли в новой эпохе: 
Книга а О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 599 «Она персонифицировала новый курс в исторической науке, оттеснила прежних виднейших медиевистов, заменила их новыми людьми, воспитала их (o, нет, не в научном отношении!) и, главное, насадила тот дух на кафедре и в "новой поросли" и благоприятствовал продолжению ее политики нынешним (написано в 1973 г. ‒ О.В.( заправилам этих учреждений. H.A. Сидорова обладала своими качествами, в определенном смысле это была личность (я ей обязан ускорением защиты докторской диссертации), но других личностей вокруг себя она не терпела... В пределах медиевистики именно Н.A. Сидорова способствовала больше, чем кто-либо, вырождению медиевистики в Москве— и началось это вырождение еще при жизни Е.А. Косминского, не говоря уже о С.Д. Сказкине или А.И. Неусыхине. Все они ее боялись, а потому попустительствовали ей, отступая на задний план, ненавидели ее и пользовались созданными ею или при ее активном участии условиями>72. Мнение Гуревича тем более ценно, что он, во-первых, вовсе не считает Сидорову научной бездарностью, во-вторых, весьма критично относится к марксизму Поршнева, и, в-третьих, свидетелем ее борьбы с Поршневым не был (в то время Гуревич работал вне Москвы) и в своих воспоминаниях этой темы вообще не касается. Результат январской дискуссии ‒ неустойчивое равновесие; даже резолюции, подводящей итоги не было принято, хотя Косминский и уговаривал Поршнева не противиться ее принятию. Уже в августе 1951 г. подписан к печати университетский учебник «Новая история. Т. 1. 1640 — 1789», в редколлегии которого мирно уживаются Поршнев и два его непримиримых оппонента по январской «теоретической дискуссии» вЂ” В. Бирюкович и С. Сказкин. Учебник, очевидно, был подготовлен еще до кампании, тут важно другое: имя Поршнева из состава редколлегии вычеркнуто не было. Этот учебник, включавший несколько глав, написанных Поршневым, а также с его участием, выдержал три издания (1951, 1953, 1964) и был переведен (издание 1953) на несколько языков, в том числе, на польский (1954), немецкий (1954), румынский (1954), латышский (1954)". Как будто все трудности позади: через полгода после январской дискуссии Поршнев был восстановлен на работе в Институте истории, хотя в МГУ, к обучению будущих историков, вернуться ему уже не удалось. Однако противники Поршнева не склонны были удовлетвориться сложившимся положением «полупобеды». Под давлением Сидоровой Косминский покидает лагерь союзников Поршнева, публикуя статью с критикой ошибок последнего. Начинается второй непубличный ‒ этап кампании. Кондратьевы пишут об этом: «Поскольку наиболее последовательные борцы за чистоту марксизма с марксистом Поршневым расценивали результаты дискуссии как промежуточные, '2 Там же, с. 40. " Ярецкий пишет, что с этого издания учебника были сделаны также переводы на болгарский (1953), венгерский (1953), греческий (1953), литовский (1955), китайский (1956) и эстонский (1958) языки. См.: Ярецкий Ю.Л. Там же, с. 19. Однако найти подтверждения существованию этих переводов пока не удалось.  600 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» неокончательные, то разбирательство теперь следовало иеренести в партийные органы, которые обладали правом последнего вердикта ио всем проблемам включая научные. Практически сразу за иодведением итогов дискуссии иартбюро института истории вновь обсуждает Б.Ф. Поршнева и его статьи»". На заседаниях партбюро предлагается «до конца разоблачить концепцию Поршнева», причем на закрытом, а не на открытом партийном собрании: «иначе Поршнев и Мосина мобилизуют ряд людей, выйдет повторение пройденного»". Надо учесть, что беспартийного Поршнева" и самого могли не пустить на закрытое партийное собрание. Тем не менее, партбюро решает, что оснований звать «философов с третьего этажа» на партсобрание (даже открытое) у Поршнева не будет никаких, а со своими при тщательной подготовке вполне удастся справиться: «Открытое партийное собрание Института истории, озаглавленное "Об идейно-теоретическом уровне научной иродукции и о состоянии научной критики и самокритики", состоялось 25 ‒ 2б апреля 1951 г., и не менее половины его времени заняло обсуждение статей Поршнева»". На этом собрании Поршнев перешел в наступление. Он заявил, что в главном он по-прежнему считает себя правым, но, тем не менее, учел ряд справедливых критических замечаний, сделанных на январской дискуссии, тогда как его оппоненты и s главном не правы, и даже минимальной критики не восприняли. Резкий тон выступления Поршнева, не пожелавшего «разоружиться перед партией», спровоцировал его противников на предельно жесткую полемику: звучало и сравнение Поршнева с врагами народа, троцкистами (В.В. Бирюкович), и оценка некоторых его формулировок как заслуживающих ордена от Трумена (В.Д. Мочалов). С последним Поршнев вступил в открытую перепалку, завершившуюся взаимными выпадами «руки коротки». При этом, Поршнев не мог не знать, что Мочалов опасный противник: предшественник Сидоровой на посту секретаря партбюро института, он до прихода в институт работал в Высшей партийной школе и был хорошо известен как инициатор издания собрания сочинений Сталина, много сил отдавший этому «издательскому проекту». В защиту Поршнева выступили только Смирин и Мосина последняя несмотря на то, что в это время ее брат и сестра была репрессированы. Резолюция партсобрания признала статьи Поршнева ошибочными и порочными. Положение становится для Поршнева угрожающим... Однако в июльском номере журнала «Вопросы истории» появляется редакционная («передавая») статья, в которой отмечаются ошибки Поршнева, но... подчеркивается, что ошибки его оппонентов серьезнее. Ситуация возвращается к неустойчивому равновесию января. Поршнев видит в этом шанс и немедленно пытается развить успех, воспользовавшись «методом Чикобавы», год назад показавшим непло- 4 Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 209. ~~ См.: Там же, с. 213. '6 Поршнев всю свою жизнь оставался беспартийным. См.: Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки об отце). См. настоящее издание, с. 572. '1 Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 215. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 601 хие результаты ‒ прямое обращение к Сталину. Еще с 20-х гг. интересовавшийся творчеством Марра, Поршнев, очевидно, был в курсе перипетий «двухэтапной кампании» обсуждения вопросов языкознания, да и само название передовой в «Вопросах истории» о ней недвусмысленно напоминало: «Значение трудов И.В. Сталина по вопросам языкознания для советской исторической науки»... В августе Поршнев направляет в UK ВКП (б) и лично Сталину письмо с приложением рукописи книги «Роль борьбы народных масс в истории феодального общества», подготовленной на основе тех самых семи статей, четыре из которых были опубликованы в 1948 ‒ 1950 гг. и послужили обвинительным материалом для кампании. Повторить успех Чикобавы Поршневу, увы, не удалось: рукопись передают секретарю gK М.А. Суслову и в отдел науки UK, который, в свою очередь, привлекает к рецензированию троих противников-историков (С.Д. Сказкин, В.В. Бирюкович и Л.В. Черепнин) и одного сторонника-философа (Г.Е. Глазерман). О характере рецензий не трудно догадаться: три первые резко отрицательные, четвертая — положительная, но с оговорками. Отношение отдела науки 1ЯК, в целом, достаточно лояльное; в декабре «рукопись по просьбе автора возвращена ему для переработки». Ситуация опять возвращается к состоянию неустойчивого равновесия... Итак, задуманная книга о роли народных масс при феодализме в 1951 г. не вышла. Однако ограниченным тиражом (3 ‒ 5 экземпляров) книга все-таки «вышла в свет» — для себя и самых близких друзей; первый экземпляр, понятно Сталину. Сохранившийся экземпляр поршневского «самиздата» представляет собой 452 страницы машинописного текста, переплетенного в книгу, с титульным листом, на котором стоит: «Москва. 1951»". Спустя десятилетие ситуация почти повторится: книга Поршнева «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах» выйдет в 1963 г. тиражом в 180 экземпляров... Узнав о постигшей Поршнева неудаче с «методом Чикобавы», противники оживились: в сентябре партбюро Института истории вновь занимается ошибками Поршнева, теперь уже на закрытом партсобрании. В начале 1952 г. в «Вопросах истории» появляется критическая статья Бирюковича. Но Поршнев упорно продолжает борьбу. Летом 1952 г. он пытается опубликовать две статьи с критикой опубликованных статей Косминского" и Бирюковича". По всей видимости, отдел науки UK в декабре согласился с правом Поршнева выступать с критическими статьями, но, впрочем, и не помог в этом: обе статьи не были опубликованы... В 1952 г. добавляется еще один фактор, способный повлиять на развитие кампании, неожиданный, но весьма серьезный: с февраля по сентябрь 1952 г. «Правда» публикует четыре выступления Сталина, относящихся к дискуссии об учебнике политической экономии. Осенью того же года статьи выходят в виде брошюры «Эконо- 7~ Поршнев Б.Ф. Роль борьбы народных масс в истории феодального общества. Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/21/1. Поршнев Б.Ф. Экономика и классовая борьба в эпоху феодализма (ответ акад. Е.А. Косминскому). Рукопись (машинка ), OP РГБ, 684/20/2. "~ Поршнев Б.Ф. Против «горе-марксизма» в крестьянском вопросе. Рукопись (машинка), ОР РГБ, 684/20/4.  602 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» ~' См.: Гюрджан H.H. Теоретические конференции по проблеме феодальной собственности // Вопросы истории. М., 1953, ХО4, с. 137. ~2 Поршнев Б.Ф. Письмо в редакцию // Вопросы истории. М., 1953, №4, с. 142. 'з Гам же, с. 139. мические проблемы социализма в СССР». В брошюре вроде бы и нет прямых указаний для историков, но это, конечно, не повод игнорировать новый «гениальный труд товарища Сталина». В декабре 1952 г. Институт истории АН СССР проводит научную конференцию, посвященную феодальной собственности (в связи с выходом «гениального труда»). В обзоре дискуссии, опубликованном журналом «Вопросы истории» уже после смерти Сталина (№4 за 1953 г.), вслед за изложением выступления Поршнева с критикой Сказкина, сказано: «Следует отметить, что Б.Ф. Поршнев не использовал трибуну конферениии, чтобы подвергнуть критике допущенные им ошибки по вопросу об основных законах развития феодального общества. В частности, он ни слова не сказал о своих статьях, опубликованных в Известиях AH СССР" и подвергшихся В самом начале 1953 журнал «Коммунист» вновь напоминает об ошибках Поршнева, хотя и без нарушения сложившегося неустойчивого равновесия. И только теперь, по прошествии трех лет изнурительной кампании, Поршнев идет на ритуальный акт публичную «самокритику». В У~3 журнала «Вопросы истории» публикуется его «Письмо в редакцию» с признанием ошибок и планом работы по их исправлению. Поршнев, конечно, хорошо понимал смысл такого ритуала: само разрешение на публикацию «покаянного письма» демонстрирует, что «раскаявшийся» не потерял доверие партийно-политического руководства. Время публикации выглядит символическим в марте умирает Сталин. Но даже в этом ритуальном акте Поршнев продолжает настаивать на своем! Сопоставление текстов нового «гениального труда товарища Сталина» с поршневским «Письмом в редакцию» приводит к выводу: Поршнев предпринял еще одну попытку сделать Сталина своим союзником. В «Письме» Поршнев, естественно, вынужден как-то оправдать запоздалость своего покаяния: «Я должен признать, что выступаю с самокритикой очень поздно ‒ спустя более двух лет после того, как мои статьи впервые подверглись критике. Я не мог осознать свои ошибки со всей ясностью до тех пор, пока не увидел, как их следует исправить на деле»". А помог Поршневу увидеть путь исправления своих ошибок, конечно, «товарищ Сталин»: «В 1948 ‒ 1950 гг. мною были опубликованы... четыре статьи, посвященные вопросу о роли борьбы народных масс в истории феодального общества... Книга товарища Сталина помогла мне понять, как следовало правильно подойти к разрешению поставленной задачи, чтобы не допустить ошибок... Сей час, после выхода нового труда товарища Сталина, допущенные мною методологические ошибки становятся особенно очевидными»вз. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева б0З Тут явная уловка. Главная ценность нового «труда товарища Сталина» для Поршнева была вовсе не в том, что он помог понять допущенные ошибки, а как раз в обратном: Поршневу стало понятно, как эти свои «ошибочные взгляды» реабилитировать, как вернуть им утраченный было научный статус. Главным теоретически значимым пунктом «товарищеской критики» 1950‒ 1953 гг., было обвинение в том, что своей теорией классовой борьбы историк Поршнев лишает экономический базис определяющей роли в развитии общества, что равносильно покушению на исторический материализм, на материалистическое понимание истории. С другой стороны, сложившееся в советской политической экономии понимание экономического базиса отводило классовой борьбе роль необязательного привеска: развитие «производительных сил» само по себе обеспечивает общественный прогресс, и лишь зловредность отдельных лиц или групп провоцирует обиженных на «классовую 6opb6y». Получается замкнутый круг... В наше время трудно даже вообразить, насколько незыблемым и жестким был в советское время порядок интерпретации «положений», «тезисов» и «чеканных формул», содержащихся в «трудах классиков марксизма-ленинизма». Любая несанкционированная вольность в интерпретации «классиков» была равносильна посягательству на уровень решений высшего партийного руководства. Это роковая судьба любой научной теории, превращенной в государственную идеологию. Неизбежные в научном творчестве не до конца решенные проблемы, скрытые противоречия, ошибочные, как показало дальнейшее развитие науки, гипотезы и т.п. совершенно недопустимы для канонических текстов государственной идеологии. Тут должно быть все ясно, все окончательно, все бесспорно. Поэтому совершенно гипертрофированный «научный» вес приобретают государственные институты, которые наделяются правом устанавливать, что признавать у «классиков» окончательно решенным, что требующим дальнейшей разработки, что устаревшим, что и вовсе ошибочным. В разгар кампании по разоблачению поршневских ошибок нельзя было и помышлять о попытках, скажем, по другому «прочесть Маркса». А тут такое везение: новый труд «живого классика», по отношению к которому канонический свод интерпретаций еще не сложился! И Поршнев смело берется за дело. Ява примера. Сталин дает свое знаменитое определение производственных отношений (его учило не одно поколение советских студентов): К производственным отношениям «относятся: а) формы собственности на средства производства, б) вытекающее из этого положение различных социальньсх групп в производстве и их взаимоотношения...; в) всецело зависимые от них формы распределения продуктов». Поршнев из этого определения делает вывод, как ему следовало бы экономически обосновать классовую борьбу, чтобы избежать обвинений в покушении на исторический материализм. А всего-то надо было «раскрыть перед читателем насквозь антагонистический, классовый, эксплуататорский характер самой феодальной экономики. Тогда и вопрос о классовой борьбе занял бы свое естественное место»'4. И поясняет, по своему пересказав сталинское определение: 4 ТаМ жЕ, С. 140.  604 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» " Там же, с. 140. 86 Там же, с. 14Р. «В феодальном базисе надлежит выделить прежде всего собственность феодалов на главное средство... производства, землю, и omcymcmeue этого средства производства в полной собственности у трудящихся. Отсюда вытекает положение в производстве и взаимоотношение феодалов и крестьян: положение эксилуататоров и эксплуатируемых, взаимоотношение господства и иодчинени я~в' Сталин пишет: ~В экономической области открытие и ирименение нового закона, задевающие интересы отживающих сил общества, встречают сильнейшее соиросила, способная преодолеть это сопротивление... Использование экономических законов всегда и везде ири классовом обществе имеет классовую подоилеку~. Поршнев опять пересказывает Сталина в свою пользу: «...Труд товарища Сталина вооружает нас на борьбу с фаталистическими представлениями о стихийном развитии экономики помимо людей, помимо их активной борьбы за исиользование экономических законов, помимо борьбы om.вание экономических законов всегда и везде имело классовую иодоплеку, экономический закон пробивал себе дорогу через борьбу различных классов за свои интересы и выгодьи86. Поршневское прочтение «гениального труда товарища Сталина», конечно, не назовешь откровенным передергиванием, но все-таки оно достаточно вольное. далеко не факт, что Сталин бы согласился тут с Поршневым, что стал бы его союзником... Аргументы, изложенные Поршневым в своем «Письме в редакцию», при всей их внешней схоластичности переводили беспредметный спор на тему: ~какая из двух канонических формул важнее ‒ про первичность базиса или про движущую силу классовой борьбы?» в продуктивную дискуссию о классовой природе экономики, опирающуюся на результаты специальных эмпирических и теоретических исследований. Сразу после смерти Сталина Поршнев ввязывается в начавшуюся дискуссию о феодальной экономике и основном экономическом законе феодализма. Уже через три месяца публикуется статья Поршнева «К вопросу об основном экономическом закона феодализма». Позднее (конец 60-х гг.) Поршнев даст резко негативную оценку прошедшей дискуссии: «Историки сплошь и рядом не подозревают, насколько отличаются фундамент и метод науки политической экономии... om способа работы и мышления в исторической науке. Если по отношению к капитализму они связаны почтением к "Капиталу" Маркса, хоть и знают его, в лучшем случае, в изложении 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 605 Каутского8'..., то в отношении докапиталистических способов производства они резво предаются кустарничеству, уверенные, что это их дело, что их-mo тут и не хватало. Примером может послужить комическая "дискуссия" об основном экономическом законе феодализма...: ни редакция, ни авторы "не ведали, что творят", нагромоздив гору импровизаций в науке, чуждой им как доколумбова Америка ‒ европейцам> ". И далее: «Плачевное зрелище представляют и главы по докапиталистическим способам производства в учебниках по политической экономии, как и немногие сочинения экономистов на эту тему от Г. Рейхардта до К. Островитянова. Да, политическая экономия ‒ наука обобщающая, абстрактно-аналитическая, но как быть, если тебе нечего обобщать и анализировать, не om чего a6cmpaгироваться? Исторические знания тут отсутствуют, либо мизерны и фрагментарны... Поэтому историки отбрасывают с непочтительным смехом эти сочинения экономистов~"'. Наибольшую известность из поршневских исследований в области политической экономии получила книга «Очерк политической экономии феодализма» (1956). Книга была переведена на китайский (1958), чешский (1959), румынский (1967). Сохранился автограф предисловия к японскому переводу книги9«, кто-то, видимо, обращался к Поршневу с такой инициативой. Поршнев довольно редко распространял свои изыскания по теории исторического процесса на капитализм. В большинстве случаев он признавал правильным анализ, данный Марксом, а в случае несогласия хорошо понимал, насколько опасно покушаться на авторитет «классиков». И все же иногда Поршнев позволял себе ‒ предельно осторожно и тактично «уточнять» Маркса. В статье «Вопросы классовой борьбы в "Капитале" Маркса» (1958) Поршнев убедительно показал, что Маркс не вполне осознал роль классовой борьбы в эволюции капитализма, хотя и изложил в «Капитале» весь необходимый для такого осознания материал. В 1964 г. Поршневу, наконец, удается опубликовать монографию о классовой борьбе, задуманную еще в конце 40-х гг., правда, под несколько измененным названием ‒ «Феодализм и народный массы». Книга, в которую в переработанном виде вошло все им написанное о феодализме в 1948 — 1950 гг., отличается от первоначального плана тремя важными особенностями. Во-первых, Поршнев выполняет обещание, данное в «покаянном» письме: в качестве первой части в книгу вошел уже опубликованный «Очерк политической экономии феодализма» и, таким образом, на примере феодализма под классовую борьбу подводится экономический фундамент. Во-вторых, он включает в качестве раздела «Учения о классовой борьбе и 57 Речь идет о популярной в свое время книге К. Каутского «Экономическое учение Карла Маркса», впервые опубликованной в 1886 г. и многократно издававшейся в русском переводе (последний раз в 1966 г.) "См. ОР РГБ, 684/19/1, л. 6. ~9 См. Там же, л. 6. 9» См. OP РГБ, 684/19/7, л. 1.  606 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 9' Гуревич А.Я. Там же, с. 26. политическая экономия» в одну из глав книги упомянутую статью, «уточняющую» Маркса. И в-третьих, в книгу включается приложение «Проблема феодального синтеза», где Поршнев в кратком и обобщенном виде изложил свое понимание некоторых важнейших особенностей рабовладельческой формации и, вытекающих отсюда особенностей перехода от нее к феодализму. В марте 1966 г. монография была защищена как докторская диссертация по философии. Официальным оппонентом на защите был Ойзерман один из двух философов, поддержавших Поршнева в январе 1951 ã. Среди советских и российских историков не является большой редкостью мнение, что факты, эмпирический материал интересовали Поршнева исключительно как иллюстрации для своих теоретических построений. Именно такое мнение высказывает в своих воспоминаниях Гуревич. Специально о работе Поршнева над книгой «Феодализм и народные массы» Гуревич пишет: «Я был свидетелем того, как он заказал одной молодой особе подобрать научные доказательства ‒ ссылки, чтобы его вьссказьсвания не вьсглядели голословно. Подобрать ничего не удавалось, и эта молодая особа была настолько бестактна (я допустил это выражение, поскольку речь идет о моей жене), что, придя к профессору, изложила ему свои критические соображения. Он или пренебрег ее мнением, или не счел возможным для себя спорить по существу. И это не помешало ему опубликовать свою книгу, продукт его странного творчества»91. Рискну высказать другое, во всяком случае, не менее правдоподобное объяснение неудачи «молодой особы» и ее «бестактности»: именно следование «неприкосновенным методологическим традициям», т.е. некоей предвзятой, не подвергнутой критическому осмыслению теоретической схеме и мешает увидеть факты, в эту «очевидную» схему не укладывающиеся. Об отношении Поршнева к ключевым понятиям (или, как было принято говорить раньше, «категориям») марксизма тут надо сказать несколько слов. Поршнев открыто и недвусмысленно придерживался теории общественных формаций как последовательных ступеней развития человеческого общества, закономерных этапов человеческой истории. Но для надежного обоснования своей идеи о диахроническом единстве исторического процесса Поршневу недостаточно было формальной и абстрактной констатации: «классовая борьба ‒ движущая сила». Ero интересовал «процесс работы» этой движущей силы во всех ero фактических деталях и «технологических» особенностях. Поэтому Поршнев исследовал, как именно, в каком конкретном процессе (или посредством какого процесса) сопротивление эксплуатации со стороны крестьян феодальной эпохи имело своим следствием сдвиги в экономике, государственном устройстве, военном деле, науке, культуре и т.п. И в этом отношении работы Поршнева являются совершенно уникальными среди исследований, авторы которых считали или считают себя марксистами. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 607 Несколько лет назад мне уже приходилось давать высокую оценку поршневскому анализу классовой борьбы". В неоднократно цитированной книге Кондратьевых можно прочесть к такой моей оценке удивительный комментарий: «Статьи Б.Ф. Поршнева конца 40-х годов о классовой борьбе он называет "уникальными" и "непревзойденными", видимо, не замечая, что данная проблематика давно стала архаичной, периферийной и маргинальной у историков и обществоведов Р'. То, что большинство современных «историков и обществоведов» классовой борьбой (а также общественными формациями и прочими марксистскими конструкциями) не интересуется, есть бесспорный факт. Но на чем основано предположение, что я этот факт «не замечаю»? Очевидно, авторы исходят из гипотезы, что любой серьезный исследователь, заметив, что занимающая его проблема перестала интересовать большинство коллег-ученых, должен и сам тут же перестать ею интересоваться. Гипотеза абсурдная: если бы наука в своем развитии следовала этому правилу, человечество не имело бы в своем распоряжении и десятой доли тех научных открытий, которыми оно располагает сегодня. В 50-е ‒ 60-е годы Поршневым было подготовлено несколько статей и о других формациях: о специфике рабовладельческой формации и о так называемом «азиатском способе производства». Эти статьи так и не были опубликованы. Надо заметить, критика концепции ~азиатского способа производства» представлялась Поршневу очень важной на всем протяжении его творчества. Самая ранняя известная поршневская аргументация против этой концепции содержится в упомянутой выше работе о торговом капитале (начало 30-х гг.), самая поздняя в опубликованном посмертно докладе «Роль революций в смене формаций». В 1967 г. Поршнев — в соавторстве с Удальцовой (его союзником в январской дискуссии 1951 г.) и Г. Стратановичем — подготовил статью «Бесспорное и спорное в учениях о формациях», в которой была сделана попытка подвести итог дискуссиям о рабовладельческом и азиатском способах производства. По-видимому, статья была подготовлена вслед состоявшемуся в мае 1966 г. обсуждению темы в отделе истории редакции журнала «Коммунист», в котором принимала участие Удальцова (Поршнев в нем не участвовал), и предназначалась для этого журнала'4. Поршнев решительно и аргументировано протестовал против правомерности понятия «азиатский способ производства» в рамках марксистской теории формаций. Строго говоря, он доказывал три тезиса:(1) приписывание Марксу представления об особом азиатском ‒ способе производства основано на недоразумении, на игнорирование исторически сложившегося европейского дискурса, в рамках которого Маркс пользовался термином «азиатский», (2) добавление азиатского способа производства в марксистскую концепцию общественных формаций полностью ее разру- 92 Вите О.Т. Творческое наследие Б.Ф. Поршнева и его современное значение. См., например: http://lib.alagn.ru/book/win/226 1.html; см. также несколько сокращенный вариант этой работы: Вите О.Т. Б.Ф. Поршнев: опыт создания синтетической науки об общественном человеке и человеческом обществе // Полития. Анализ. Хроника. Прогноз. М., 1998, №3 (91. 93 Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 19. " См. OP РГБ, 684/18/17.  608 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 9' Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. 203. ««См. ОР РГБ, 684/! 9/1, л. ! . шает; (3) для преодоления противоречий между сложившейся теорией и накопленным массивом новых фактов возможна такая модификация первой, которая ее не разрушает. Не трудно догадаться, что абсолютному большинству историков ace эти вопросы были решительно безразличны; но они были крайне встревожены другим: Поршнев фактически выбивал из их рук очень важный для советского ученого-обществоведа «аргумент», необходимый для легитимации собственных теоретических построений ‒ ссылку на «классиков». 0 том же, собственно, пишут и Кондратьевы, объясняя негативное отношение к поршневским обобщениям со стороны коллег-историков: они «не желали принимать его слишком последовательный... монизм. Историки... все-таки хотели бы права на разнообразие исследовательских сюжетов, если уж подходу суждено было оставаться одному — марксистскому»»'. Еще точнее, советские историки вовсе не хотели сохранения за марксизмом строгости и определенности особой научной школы, раз уж для других научных школ место под солнцем не предусматривалось... Итогом всего этого направления поршневских исследований стала попытка опубликовать упоминавшуюся выше монографию «докапиталистические способы производства (основные экономические и социологические категории)». Работа над книгой началась не позже середины 60-х гг. Летом 1972 г. Поршнев подал заявку в издательство «Мысль», но получил отказ (ниже к обстоятельствам этого отказа еще будет повод вернуться). В этой неопубликованной монографии Поршнев суммировал все важнейшие элементы своей теории исторического процесса политическую экономию последовательно сменяющих друг друга формаций, теорию классовой борьбы и социальной революции. Взятый «диахронический горизонт» охватывал период от первобытности до генезиса капитализма. В проспекте книги Поршнев написал: «Книга излагает не экономическую историю, а теоретическую экономию докапиталистических способов производства, однако тематика политической экономии в ней очень тесно переплетается со многими коренными вопросами теории исторического материализма, в первую очередь ‒ теории формаций. Она отличается от того, что обычно пишут о докапиталистических обществах в учебниках по политэкономии и истмату, ибо автор — историк и поэтому достаточно знает относящийся к делу предмет»»«. Эта неопубликованная монография исключительно важна с точки зрения формирования поршневской теории исторического процесса. Прежде всего, бросается в глаза «недостроенность», «усеченность» саь~ой теоретической конструкции: логика исторического процесса требовала не останавливаться на генезисе капитализма, но идти дальше, вплоть до «конца истории». Но на пороге капитализма Поршнев ставит точку... Почему? 0 большой осторожности, с которой Поршнев обращался к историческому материалу капиталистической эпохи, выше уже сказано. Но капитализм еще полбеды. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 6О9 Настоящая беда социализм. И тут дело не только и даже не столько в политической цензуре. У Поршнева явно не было ничего «про социализм», что могло бы привлечь внимание цензуры. Не мог он предъявить читателю теоретическое исследование современной ему эпохи того масштаба и той глубины, которые отличали его анализ других эпох. Не было этих исследований, не было даже самых сырых первоначальных набросков. По разным работам Поршнева можно, конечно, собрать высказывания о социализме вообще и о социализме в СССР, в частности. Их суммирование не дает никакой общей картины, в них не отсвечивает какая-либо теоретическая концепция. С другой стороны, далеко не лестные оценки советского социализма, нередко, по словам близко знавших ero людей, дававшиеся Поршневым", так же не складываются в какую-либо пусть и смутную теоретическую систему. Большая часть этих высказываний как негативных, так и позитивных едва ли представляет научную ценность. Непонимание Поршневым природы советского социалистического общества особенно наглядно обнаруживается, если посмотреть на его собственное еобщественное поведение» с точки зрения данного им же анализа надстройки феодального общества. Ведь, приложив этот анализ к окружающей Поршнева действительности, нельзя не увидеть почти полную тождественность советской идеологической надстройки ее средневековому феодальному аналогу. Однако практика собственной научной полемики Поршнева вопиющим образом демонстрируют (тому ниже будет еще много примеров), что он не видит этой тождественности, не принимает в расчет, что марксизм в СССР был не только и даже не столько «научной школой», сколько идеологической надстройкой, а потому не замечает и того, что исследованное им (на материале феодализма) расшатывание идеологической монополии происходит как раз у него на глазах со всеми хорошо известными ему особенностями и исключительно прогрессивными последствиями"... Конечно, ситуацию осложняла и недоступность полноценной информации о важнейших событиях, и бдительный партийно-политический контроль. Но даже если все эти факторы бросить на весы, они явно не смогут перевесить той поистине неиссякаемой энергии, с которой Поршнев работал над осуществлением своего юношеского замысла сочинения «Критика человеческой истории». Значит необходимо предположить какие-то иные, более весомые причины, заставившие Поршнева оборвать свою теорию исторического процесса на пороге капитализма. Загадка не так уж сложна, если искать ответ не в удобстве или неудобстве условий, которые окружающий мир создавал для работы историка Поршнева, а в развитии самого этого окружающего мира как объекта (или потенциального объекта) поршневского научного анализа. Яля теоретического осмысления современной ему эпохи Поршневу недоставало не информации о событиях, не интеллектуальной сво- »' См., например: Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки о6 отце). См. настоящее издание, с. 572 ‒ 573 и др. 98 Подробнее об этом см.: Вите О.T. Б.Ф. Поршнев: опыт создания синтетической науки... С.154 ‒ 157, 161 — 163 и др.; Вите О.Т. Творческое наследие Б.Ф. Поршнева... 20 Зак 4120  610 Олег Burne «Я ‒ счастливый человек» О принципе «двух инверсий» и его роли в поршневской науке о начале человеческой истории будет подробно сказано ниже. боды в их анализе ‒ в первую очередь, недоставало самих событий. Точнее даже будет сказать в единственном числе: недоставало события — ключевого, критического для сути данной эпохи, а потому и обнаруживающего ее суть. Это событие при жизни Поршнева еще не успело произойти. О чем тут может идти речь? Из всего предшествующего обзора следует, что для Поршнева ключом к пониманию любой, в том числе, и современной ему эпохи была соответствующая ей система «синхронического» единство человечества, а не система, скажем, партииного руководства развитием одной из стран ‒ СССР. Поэтому «социализм» (в отдельно взятой стране или группе стран) никогда не был объектом его специального анализа; поэтому «капитализм» после Октябрьской революции 1917 г. также никогда не был таким объектом. Поэтому едва ли не единственная группа проблем современного Поршневу мира, анализом которой он занимался, — это противостояние «двух систем» (биполярный мир), а также место в этом противостоянии стран «третьего мира». Эта тема затронута в двух упомянутых выше работах: «Один из представителей американской школы...» и «Периодизация всемирно-исторического прогресса...». Обе работы написаны во второй половине 60-х. Обе предназначены для международных конференций. Ситуация станет еще яснее, если вспомнить, что два важнейших «события» современной эпохи все же привлекли внимание Поршнева. Во-первых, Октябрьская революция, которая в понимании Поршнева, собственно, и олицетворяла собой ее (современной эпохи) начало. Во-вторых, Великая отечественная война ‒ как важнейшая составная часть Второй мировой войны. Это второе «событие» стало решающим стимулом для синхронического переосмысления истории, правда, на примере другой войны — Тридцатилетней. Самостоятельным объектом исследования Поршнева ни то, ни другое «событие» не стало. Учитывая очень важный для Поршнева методологический принцип «двух инверсий»" » (гегелевское «отрицание отрицания») для анализа любого качественного изменения не будет большой натяжкой допустить, что для вычерчивания «диалектического вектора» развития Поршневу к двум названным событиям не доставало третьего. Понимание современной Поршневу эпохи должно было опереться, таким образом, на видение дальнейшей эволюции противостояния «двух систем», на представление о некоем грядущем критическом событии, способном существенно изменить систему «синхронического единства» человечества. Были ли у Поршнева гипотезы на этот счет? Похоже, да: судя по отдельным замечаниям, в частности, в названных двух работах, можно предположить, что он связывал искомое критическое событие с приходом к власти в некоторых западных странах коммунистов. В упомянутом докладе «Периодизация всемирно-исторического прогресса...» Поршнев применяет свою концепцию взаимоотношений «переднего края» и «периферии» к событиям 1968 r. во Франции: «Положение рабочего класса в высокоразвитых капиталистических странах и острота классовой борьбы смягчены ценой голода двух миллиардов людей 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 611 на земле. В тех капиталистических странах, которые утратили колонии и заметную часть источников внешних прибылей, например, во Франции, хотя положение рабочих еще заметно не ухудшилось, уже раздаются громкие подвитие научной meopuu~'~. В свою очередь, приход коммунистов к власти в одной из наиболее развитых западных стран неизбежно привел бы к глубоким изменениям и всю биполярную систему синхронического единства мира в целом. Подобные смутные ожидания не были редкостью в 60-е ‒ 70-е гг. прошлого века и в них угадывались отзвуки известных рассуждений Ленина 1918 г. о перспективах мировой революции: после победы революции в Германии Россия уступит ей место самой передовой страны мира. Но Поршнев так и не решился сформулировать эту гипотезу в более или менее отчетливом виде. Надо думать, этому мешали серьезные сомнения в обоснованности своих «западническо-коммунистических» надежд. Эти надежды и не сбылись, подтвердив тем самым справедливость его сомнений; осторожность Поршнева при подготовке книги «докапиталистические способы производства» оказалась оправданной. Но сегодня, в начале XXI в., можно уже совершенно точно сказать, какое именно событие, имеющее решающее значение для понимания современной эпохи, «не успело» произойти при жизни Поршнева, но позже, почти через 30 лет после его смерти все-таки произошло: крушение так называемого «социалистического лагеря» и окончание холодной войны. Именно это событие послужило началом фундаментального сдвига ‒ на месте прежней биполярной системы формируется какая-то принципиально новая система синхронического единства человечества. Последнее обстоятельство важно подчеркнуть: в результате крушения «социалистического лагеря» человечество не вернулось назад, к системе, предшествовавшей «противостоянию двух систем~, а двинулось вперед, к чему-то новому. А значит путь к теоретическому осмыслению эпохи, которую Поршнев не смог включить в свою теорию исторического процесса, теперь открыт. Задача эта, правда, очень непростая. Серьезных комплексных научных исследований ни становления послевоенного биполярного противостояния, ни его развития, не говоря уже об окончании холодной войны, до сих пор нет. Существуют лишь работы по истории отдельных стран, написанные, как правило, с позиции оправдания политики СССР или США как лидеров полюсов этого противостояния. Российский историк В.Л. Мальков, ссылаясь на работы Поршнева, справедливо указал на ключевые аспекты начала холодной войны, без учета которых анализ ее возникновения не может быть признан научным: «Соединенные Штаты, например, подталкивались "в спину" к усилению напряженности с СССР своими союзниками и клиентами (Англией, Францией, Италией), боявшимися прихода к власти коммунистов... То же самое можно сказать и о СССР. Вспомним Китай, КНДР, Египет, Кубу и т.д. Вывод: даже '~ Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса // Философские науки. 1969, №2, с. 64.  6!2 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» внешняя политика сверхдержав формировалась, так сказать, коллективно, образно говоря, Белым домом и Кремлем плюс руками тех, кто был связан с ними прямо и опосредованно и, будучи целиком зависим от них, делал державы-сюзерены зависимыми от длинного ряда "посторонних" причин и обстоятельств»'". Важнейшая тема в этом отношении ‒ так называемые локальные конфликты эпохи холодной войны, которые обнажают сложное внутреннее устройство каждого из блоков, возглавлявшихся СССР и США, различные роли третьих стран, так или иначе вовлеченных в биполярное противостояние. Значительная часть архивных материалов об этих конфликтах до сих пор засекречена, но и анализ широкого массива открытых данных мог бы дать ценнейшие результаты'". нн Мальков В.Л. Так мыслима лн история одной страны? / Мнр истории. Российский электронный журнал. 1999, №2. '~' В последнее время в России стали появляться публицистические фильмы о таких войнах ‒ например, о войне в Анголе, в которой СССР активно участвовал вплоть до 1987 г. Но научных исследований нет. 'оз Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны... С. 312. Обзора поршневских исследований в области синхронического и диахронического единства человеческой истории будет не полон, если не остановится еще ка одной важной теме, лежащей на пересечении синхронии и диахронии. Приведенное выше поршневское диахроническое противопоставление «историка» и «знатока старины» допускает и синхроническую трактовку: даже если историк изучает ход событий какой-либо временнбй протяженности на ограниченном пространстве (одна или несколько стран), то он должен всегда подразумевать включенность этого пространственного фрагмента в систему связей всей эйкумены в целом: «как некое предельное понятие горизонтальный срез должен занимать свое место 8 мышлении историка»'оз. Тут-то и возникает серьезная проблема: чрезвычайная сложность и многогранность синхронического единства человечества размывает понятие субъекта исторического процесса, необходимого для понимания его (исторического процесса) диахронического единства: «Историк имеет дело не с отвлеченной чистой формацией, хотя бы и иллюстрируемой классическими примерами капитализма в Англии, феодализма во Франции. Он видит множество стран и примеривает к каждой из них эти части общей философии прогресса. Естественно, что возникают тяжелые коллизии. Формации Маркса, как и эпохи прогресса у Гегеля, имеют масштаб только всемирно-исторический. Они вовсе не призваны поставлять мерки для истории каждой страны, каждого народа, каждого государства. Эта периодизация имеет в виду передний край человечества, выдвинутые вперед рубежи всемирной истории. Так, когда мы говорим "капитализм", мы отлично знаем, что этот строй никогда не господствовал и не может господствовать во всех странах мира... Когда мы говорим "рабовладельческое общество", мы знаем, что оно всегда было чем-mo вроде архипелага, окруженного целым океаном пле- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Лоршнева 6~3 мен и народов, не имевших и подобия рабовладельческого строя. Когда в Европе царил феодализм, норманны и арабы связывали его с дофеодальными мирами в Азии и Африке» "4. Для преодоления этих «тяжелых коллизий» Поршнев осторожно намечает «направление дальнейшего развития периодизации всемирно-исторического прогресса», т.е. диахронии, а именно, указывает на необходимость специальных, прежде всего, экономических исследований в области синхронии: «...Генеральная задача cocmoum в том, чтобы исследовать и доказать закономерную, необходимую связь между существованием этого переднего края и этих тылов, в том числе глубоких тылов, на карте мира в каждую данную эпоху ‒ пока передний край представлен любой из классово-антагонистических формаций. При такой постановке вопроса недостаточно констатировать неравномерность экономического развития отдельных стран. Hem, должно быть показано, что сам передний край невозможен, немыслим без этой огромной тени, которую он отбрасывает на остальную массу человечества~'05. Тут Поршнев, очевидно, возвращается к проблематике дискуссий конца 20-x— начала 30-х гг. о «политической экономии в широком смысле» и фактически выделяет три самостоятельные группы исследований в области политической экономии: (1) теория экономики «переднего края»; (2) теория экономики «тылов»; (3) теория экономических взаимоотношений «переднего края» и «тылов». Особое внимание‒ последней группе: «Те, кто ушли вперед, кто находятся на переднем крае, в той или иной мере умиряют и притупляют классовую борьбу у себя, выкачивая из других кое-какие материальные или людские ресурсы. Основной механизм ‒ внешняя торговля. Если для некоего внутреннего бассейна рыночных отношений регулятором является закон трудовой стоимости, а соответственно прибыль при капитализме образуется из прибавочного труда и прибавочной стоимости, то за пределами такого экономического комплекса всегда в истории царила неэквивалентная торговля. У нее свои, противоположные законы, лишь поверхностно затронутые меркантилистами, а с тех пор так и не исследованные»'~. Поршнев, разумеется, не забыл, что он-то как раз начал исследование этих «противоположных законов» еще в 30-е гг. в упомянутой выше работе о торговом капитале. И фактически ссылается на некоторые результаты того исследований: «Конкретная картина в историческом прошлом усложнялась тем, что подчас доход извлекался из торговли с относительно развитым партнером, тот в свою очередь компенсировал себя за счет нижестоящих и так по целой цели шлюзов, террас... Задача теоретической экономии, очевидно, состояла бы и в раздельном исследовании этой необходимой питательной почвы, охватывающей весь мир, при господстве в передовых странах рабства, феодализма или '~ Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса... С. 63. !05 Там же. '~Там же, с. 64.  614 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» Борьбу народных масс Поршнев исследовал и под углом зрения «роли личности в истории» ‒ через отражение едыхания народа» определенной исторической эпохи в интеллектуальной и общественной деятельности выдающихся исторических фигур. Самым первым таким опытом было большое предисловие к «Литературным воспоминаниям» П.П. Перцова (1933). В этом предисловии Поршнев рисует картину идейно-политической борьбы в России конца XIX в., в которой участвовал, эволюционируя от народничества к символизму и декадентству, и которую отразил в своих воспоминаниях Перцов'". Почувствовав вкус к такого рада исследованиям, Поршнев берется за более масштабную фигуру. Сохранились выписки и наброски 'о7 Там же. '««См.: Поршнев Б.Ф. [Торговый капитал в докапиталистической истории]. Глава 5. Превращение торгового капитала в промышленный капитализм. Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/19/4, л. 65 ‒ 76. '~ Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса у... С. 64. "о В 2000 г. воспоминания П.П. Перцова вышли в Москве новым изданием, естественно, без предисловия Поршнева. В предисловии к книге А.В. Лавров пишет: «издательство "Academia", опубликовавшее в 1933 г. воспоминания, предпослало тексту Перцова, явно во избежание нареканий за выпуск в свет "ошибочной" книги, "идеологически выдержанное™ предисловие Б.Ф. Поршнева (обычная издательская практика тех лет), в котором на тридцати страницах читателю преподносились "правильные" оценки лиц, фактов и явлений, освещенных мемуаристом лишь в меру собственного разумения». капитализма. Специально для капиталистической эпохи просматривается и ggy'î В названной работе о торговом капитале Поршнев, в частности, проанализировал роль торговли, связывающей цепь различных стран и народов с последовательно все более низким уровнем развития, в эпоху возникновения капитализма'". С другой стороны, как уже упоминалось выше, в конце 60-х гг. он прямо указывал на связь всплеска общественных движений в развитых странах того времени, прежде всего, во Франции 1968 г. с ликвидацией мировой колониальной системы... Поршнев специально подчеркивает, что пока намеченные им экономические исследования не осуществлены, преждевременно утверждать, что понимание человеческой истории как единого целого достигнуто: «Только когда эта большая экономическая работа будет выполнена, мы увидим мир, теоретически собранный в целое, а не рассыпанный на множество автономных единиц, стоящих на разных уровнях развития. Только на фоне великого антагонизма наиболее передовых и наиболее отсталых народов Земли в каждый данный момент найдет свое объяснение и сам факт дробления человечества в историческое время на многие отдельные страны, образующие сложные системы государств. Взгляд историка сможет тогда читать историю именно как всемирную историю не только во времени, то есть как историю ирогресса, но и в иространстве, как историю единого, сложно расчлененного человечества»'". 
Книга а 0 начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 615 о А.С. Пушкине, о его отношении к революции, K народным движениям, к европейским событиям начала XIX века'". Работа готовилась к 100-летию со дня смерти Пушкина (1937), но не была завершена. К этому же кругу работ надо отнести и два больших исследования ‒ «Эпоха Коперника» (1955) и «Кальвин и кальвинизм» (1958). Последняя работа атеиста и марксиста Поршнева примечательна тем, что она официально утверждена Учебным комитетом Русской православной церкви в качестве рекомендуемой для учащихся IV курса Московской Духовной Семинарии по программе «Сравнительное богословие». Как говорил один из героев повести Вадима Шефнера «Счастливый неудачник»: «хотя бога, конечно, нет, но пути его неисповедимы»... В начале 60-х гг. Поршневым подготовлено исследование о Иисусе Назарянине, его соратниках и ero времени, о собирании разрозненных христианских сект в единую церковь после поражения великого иудейского восстания Бар-Кохбы (132‒ 135 гг.) — «Некоторые вопросы возникновения христианства»'". Работа должна была появиться в журнале «Наука и религия» в 1964 г., но так и не была опубликована. По воспоминаниям Тираспольской'", в 1971 или в 1972 гг. Поршнев сообщил ей о том, что подал в издательство «Молодая гвардия» (для серии «Жизнь замечательных людей») заявку на книгу об Иисусе Христе. По всей видимости, Поршнев собирался доработать статью, написанную в начале 60-х гг. Впрочем, издание в серии ЖЗЛ книги о Христе в то время было бы чудом такой проект не мог не вызвать сопротивления как со стороны 11К КПСС, так и со стороны Русской православной церкви: первый был против причисления Христа к «замечательным», вторая — к «людям~... Продолжая традицию своего учителя В.П. Волгина, Поршнев занимается исследованиями жизни и общественной деятельности великих «утопистов». В сентябре 1955 г. он делает доклад на Х международном конгрессе историков в Риме: «Жан Мелье и народные истоки его мировоззрения». Книга Поршнева «Мелье» (1964) становится первой в мировой литературе монографией об этом знаменитом «священнике, отрекшемся от веры». Следует отметить и работу «Мелье, Морелли, вмешан», вышедшую одновременно на русском и французском языках в 1970 г. В этой работе Поршнев обосновывает гипотезу, согласно которой за разными именами «Морелли» и «вмешан» фактически скрывается одна реальная историческая личность'". Впрочем, мне не известен ни один профессиональный историк, разделяющий эту гипотезу Поршнева... Последним опытом Поршнева о «роли личности в истории» стал раздел «В масштабе индивидуальной жизни» одной из глав его книги «Франция, Английская революция...». Внимание Поршнева привлекла жизнь и деятельность Жака Русселя ‒ сына "' См.: OP РГБ, 684/27/12; 684/27/) 3. "2 Поршнев Б.Ф. Некоторые вопросы возникновения христианства (вопросы датировки и исторических условий возникновения новозаветной литературы). Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/27/4. '" Устное сообщение г-жи Тираспольской автору настоящего очерка (январь 2006 г.). См. также: Поршнева Е.Б. Там же, с. 573.  616 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» В 1968 г., оценивая значение «исторического этапа» своего творчества, Поршнев писал: «долгим трудом я достиг признанного мастерства историка: центр ‒ ucmopus ХП1 века, широкий концентр — исторические судьбы «срединной формации», феодализма, еще более широкий — сам феномен человеческой истории от ее инициации до сегодня. Все это — закалка, прежде чем вернуться в психологи. И все это время я много читал по психологии и физиологии, чтобы никак не отстать от их поступи. И сохранить навык мыслить биологически»'". Разумеется, признание «мастерства» историка Поршнева среди коллег по цеху исторической науки не было ни абсолютным, ни всеобщим. В 1970 r. Институт истории АН СССР представляет «на соискание премии им. В.П. Волгина... цикл работ 1955 ‒ 1970 гг. о Жане Мелье, написанных Б.Ф. Поршневым или под его руководством сотрудником и учеником Г.С. Кучеренко»'". Премия присуждена не была, и в 1974 г. институт повторно выдвигает Поршнева на ее соискание теперь за книгу «Франция, Английская революция и европейская политика в середине ХЧ11 в.»'". И вновь присуждение премии им. В.П. Волгина не состоялось ... "~С гипотезой Поршнева об идентичности Морелли и дешана связано одно недоразумение. Несколько лет назад А.в. Гордон, знавший Поршнева лично, поделился устными воспоминаниями о последнем и о его ученике ГС. Кучеренко с А.В. Гладышевым, записавшим эти воспоминания. В этом устном интервью Гордон, видимо, оговорившись, сказал о Поршневе: «Пришло ему в голову, что Морелли ‒ это на самом деле Яидро». В 2002 г. эта ошибка была воспроизведена в опубликованных воспоминаниях Гладышева о Кучеренко (Гладышев А.В. Там же, с. !87); в 2003 г., ту же ошибку повторяют в своей книге Кондратьевы (Кондратьев С., Кондратьева Т. Там же, с. !83). "5 Поршнев Б.Ф. Франция, Английская революция... С. 340. "6 Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов... С. 124. '" См.: OP РГБ, 684/7/2, л. 1; см. также: Оболенская С.В. В секторе истории Франции // Французский ежегодник. 1970. М., 1972, с. 320. "«См.: Денисова Н.Д. В секторе истории Франции // Французский ежегодник. !974. М., !976, с. 332. купца, ставшего «купцом» от международной политики, частнопрактикующим дипломатом, в котором, по словам Поршнева, «удивительно воплотился дух времени»: «Лля моей цели он удобен как космополит, который на наших глазах соединит своим зигзагом Францию, Польшу, Савойю, Мантую, Венецию, Трансильванию, Турцию, Московию, Швецию, Германию, Голландию. Впрочем, диапазон его связей еще шире ‒ от Англии до Персии... Он не принадлежал ни к царствующим домам, ни к высоким государственным функционерам. Он сам себя создал и выдвинул на гребне важньсх тенденций в области истории вероисповеданий, политики и торговли своего времени. Он связывал церкви, государства рических тенденций»'15. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 617 1П. ч Час синтеза подошел...» Итак, весь очерченный выше поток исторических исследований был для Поршнева, прежде всего, подготовкой, «закалкой» для того, чтобы приступить к исследованию центральной и самой трудной проблемы человеческой истории ‒ проблемы ее «начала». Тем более, что опыт ученого-историка принес ему бесчисленные примеры исключительной важности представлений о «начале» истории для ее понимания в целом: e... mo или иное привычное мнение о начале истории, пусть никогда критически нами не продумывавшееся, служит одной из посылок общего представления об историческом процессе. Более того, вся совокупность гуманитарных наук имплицитно несет в себе это понятие начала человеческой истории~'". Первые публикации исследований Поршнева по антропогенезу появляются только начиная с середины 50-х годов, т.е. почти на десятилетие позже, чем появились первые публикации по диахроническим аспектам единства исторического процесса ‒ по теории классовой борьбы. Однако не может быть сомнений в том, что идеи и гипотезы относительно происхождения человека должны были появиться у Поршнева много раньше не только первых публикаций на эту тему, но даже первых специальных самостоятельных исследований. Можно ли восстановить источники этих ранних идей и гипотез? Еще лет 20 назад говорить о трудах Маркса, Энгельса, Ленина как источнике идей того или иного автора было необходимо даже в тех случаях, когда идеи этого автора не имели к марксизму никакого отношения. Сегодня ровно наоборот: ссылаться на столь сомнительный источник стало почти неприлично даже в тех случаях, когда такое влияние несомненно. Поршнев как раз второй случай. Огромное влияние марксизма на его творчество очевидно: именно теория смены общественных формаций давала ему «диалектический ключ~ к ретроспективному восхождению к началу истории, сообщала его пониманию исторического процесса диахроническое единство. Но, разумеется, Поршнев читал не только «классиков марксизма». С полной уверенностью можно утверждать, что уже на рубеже 20-х и 30-х гг. Поршневу были хорошо знакомы работы Н.Я. Марра, Л.С. Выготского, П.П. Блонского, А.P. Лурии, Я.Я. Рогинского, Н.Н. Ладыгиной-Котс, С.П. Толстова, Я,.Я. Зеленина, Д. Фрезера, Л. Леви-Брюля, 3. Фрейда, Ф.М. де Соссюра. Яостаточно рано он мог познакомился с исследованиями русских физиологов И.П. Павлова, Н.Е. Введенского, А.А. Ухтомского: сестра Поршнева Нина Александровна Крышова (1893‒ 1971), памяти которой он посвятил свою книгу «О начале человеческой истории», была нейрофизиологом. Хотя к систематическому изучению физиологии Поршнев, скорее всего, приступил не ранее 40-х годов. Хорошо знал Поршнев этнографическую литературу того времени, был в курсе идущих дискуссий об экономике докапиталистических формаций. Но не стоит переоценивать значения идейных заимствований у великих предшественников. Это не единственный и даже не главный источник формирования его ис- "9 См. настоящее издание, с 28.  618 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '2О Психология и марксизм. Сборник статей сотрудников Московского государственного института экспериментальной психологии. Л. ‒ М., 1925. '2' Творчество. Пг, Научное химико-техническое издательство Научно-технического отдела ВСНХ, 1923. ходных представлений о начале истории. На первое место следует поставить другой источник ‒ критическое переосмысление Поршневым широко распространенных предрассудков о интересующем его предмете, проявляющихся особенно выпукло в массовой литературе, нежели в сочинениях великих. Яа и само название трилогии — «Критика человеческой истории» вЂ” указывает на этот источник. Прямых сведений, что именно из научной и научно-популярной литературы читал тогда Поршнев, крайне мало. Среди имеющихся в его работах ссылок особенно интересны два сборника, которые он, несомненно, читал в 20-е гг. Их содержание приоткрывает краешек завесы, позволяет заглянуть в «круг чтения» молодого ученого Бориса Поршнева. Сборник «Психология и марксизм»'" включает в себя статьи весьма известных российских и советских авторов: К.H. Корнилов. Психология и марксизм; M.А. Рейснер. Социальная психология и марксизм; А.P. Лурия. Психоанализ как система монистической психологии; А.H. Залманов. К проблеме конституции человека; В.А. Артемов. Проблема одаренности и марксизм; Б ц. Фридман. Основные психоаналитические воззрения Фрейда и теория исторического материализма; Б.М. Боровский. К вопросу об инстинкте в науке о поведении; Л.C. Выготский. Сознание как проблема психологии поведения; З.И. Чучмарев. Рефлексология и реактология как отделы науки о поведении человека; П.П. Блонский. Психология как наука о поведении. К.H. Корнилов. Психология и марксизм проф. Челпанова. Последняя статья ‒ это уже прямая полемика между университетскими учителями Поршнева... Второй сборник ‒ «Творчество»12' — включает менее известных авторов, хотя есть и крупные фигуры: С.Ф. Ольденбург. Вопрос организации научной работы; А.Е. Ферсман. Пути научного творчества. В. Савич. О творчестве с точки зрения физиолога. Ф./O.Левинсон-Лессинг. Роль фантазии в научном творчестве; В.Л. Омелянский. Роль случая в научном творчестве; ВЯ. Курбатов. Особенности художественного и научного творчества; M.A. Блох. О техническом творчестве; M.À. Блох. Синоптические таблицы по истории достижений научного и преимущественно технического творчества; В.Я. Курбатов. Синоптические таблицы по истории искусства в связи с историей техники. Поршнева отличала необыкновенно сильно выраженная способность обнаруживать в теоретической конструкции, кажущеися бесспорной и незыблемой, своего рода «точку резонанса» ‒ критическое звено, включенное в нее на «праве очевидности», и в случае его изъятия обрекающее всю конструкцию на обрушение; способность обнаруживать в якобы непредвзятой подборке фактов их скрытую связь, обусловленную именно такой легко рассыпающейся теоретической основой. Позже он писал о исключительной важности критического отношения к «очевидным» представлениям о начале истории: 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 6~9 *Начало человеческой истории ‒ своего рода водосброс, место стока для самых некритических ходячих идей и обыденных предрассудков по поводу социологии и истории. Самые тривиальные и непродуманные мнимые истины становятся наукообразными в сопровождении слов "люди с самого начала..."»'2'. Признаки зарождения собственной концепции происхождения человека («начала» человеческой истории} можно обнаружить уже в некоторых сохранившихся неопубликованных рукописях начала 30-х гг., в частности, в упомянутых выше исследовании торгового капитала и тезисах доклада «Противоречия доклассового общества». Эти работы демонстрируют, что все ключевые черты «первобытности», чуждые одновременно и инстинктивному поведению животного, и сознательному поведению цивилизованного человека, Поршневу уже ясны. Именно тогда был взят на вооружение методологический принцип «двух инверсий», в явном виде сформулированный много позже: «Последовательный историзм ведет к выводу, что в начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас: ход истории представлял собой перевертывание исходного состояния. A этому последнему предшествовала и к нему привела другая инверсия: "перевертывание" животной натуры в maкую, с какой люди начали историю~'~. В наше время кажется, что в СССР ссылка на любые положения марксизма автоматически давала автору определенное конкурентное преимущество в научной дискуссии. В реальной советской жизни все было сложнее. Принцип двух инверсий есть не что иное, как гегелевское отрицание отрицания, вошедшее в канонический марксизм в качестве одного из трех законов диалектики, наряду с законом единства и борьбы противоположностей и законом перехода количества в качество. Однако из названных трех законов диалектики именно закон отрицания отрицания был под наибольшим идеологическим подозрением; всякое использование этого закона в публикациях подвергалось самому пристальному контролю. Ведь каноническое «отрицание отрицания» позволяло критикам советских порядков позиционировать себя как правоверных «марксистов-ленинцев». В результате за годы советской власти на тысячу диссертаций, книг и статей, посвященных двум другим законам диалектики, появлялась лишь одна публикация на тему отрицания отрицания... Положение в науках, изучающих антропогенез, с которым Поршнев столкнулся, приступив к самостоятельным исследованиям, позже он охарактеризовал так: «Все, подлежащее познанию в гигантском комплексе естественнонаучных дисциплин, касающихся становления человека, может быть поделено на три большие группы: а) морфология антропогенеза, б) экология, биоценология и этология антропогенеза, в) физиология высшей нервной деятельности и психология антропогенеза. Собственно говоря, научно разрабатывается только первая группа в целом, но костный материал в руках ученых все же редчай ший. Из второй группы исследуется лишь малый сектор: каменные (и из другого ма- '22 См. настоящее издание, с. 28. '~~ См. настоящее издание, с. 14.  620 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '24 См. настоящее издание, с. 16. '2~ См. настоящее издание, с.140. '26 См. настоящее издание, с. 145. '2' Павлов сформулировал идею «вторых сигналов» в 1932 г.; Ухтомский впервые изложил «принцип доминанты» в 1923. '2~ Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов... С. 124 ‒ 125. териала) изделия, остатки огня и жилищ, при полном игнорировании жизни природной среды, особенно животных. Но с третпьей группой дело обстоит совсем плохо: тут перед нами почти нет действительной науки»'". Свои основные исследовательские усилия Поршнев как раз и направляет на наименее разработанные аспекты «гигантского комплекса естественнонаучных дисциплин, касающихся становления человека». В книге «О начале...», открывая главу «Тормозная доминанта», Поршнев указывает время начала самостоятельных исследований в области физиологии высшей нервной деятельности: «В данной главе я... резюмировал свой 25-летний опыт изучения этой темы»'". Эти слова написаны не ранее 1970 г., и Поршнев, очевидно, имеет в виду вполне конкретное событие, с которого он ведет отсчет именно летом 1945 г., у него сложилась идея тормозной доминанты (опирающаяся на работы Ухтомского)'". К концу 40-х годов относятся самые ранние из сохранившихся рукописей, посвященных исследованию проблем физиологии высшей нервной деятельности. К этому же времени относятся первые собственные физиологические опыты. Несомненно, в эти годы Поршнев начал систематическое изучение работ Павлова и Ухтомского. Во всяком случае, двумя ключевыми для своих исследований идеями ‒ вторая сигнальная система (Павлов) и принцип доминанты (Ухтомский) Поршнев вооружился именно в это время'". Однако в качестве вехи в своей творческой биографии, обозначающей переход от «закалки» к непосредственному изучению проблем антропогенеза, Поршнев указывает не кабинетные исследования и даже не лабораторные, а свою работу «в поле» участие в археологических экспедициях начала 50-х гг.: «Час синтеза подошел, когда я смог своими пальцами прикоснуться к началу истории. Участвовал в археологических экспедициях: по верхнему палеолиту ‒ на Дону, по среднему — на Волге, по нижнему — в Юго-Осетии... И myrn я был озадачен: мои глаза замечали не то, что глаза превосходных археологов, у котпорых я учился. Виртуозы и эрудиты в своем специальном деле, они были до стперильности не склонны к биологическому мышлению. Так, за усеивающиглядеть жизнь этих животных, они — нет. Общее слово "охота"... для них заменяет познание биоценоза самых различных зверей и птиц, включавшего как свою составную часть и доисторического человека... И принялся я со всем возможным упорством за овладение современными знаниями по экологии и биологии млекопитающих и птиц. A одновременно подвигались и мои экспериментальные, на собаках и обезьянах, и теоретические исследования по физиологии высшей нервной деятельности животньсх~'28. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 621 Поршнев здесь сообщает важную деталь: в начале 50-х гг. теоретические и экспериментальные исследования по физиологии уже вовсю продолжались, а по экологии и биологии млекопитающих и птиц ‒ только начались. Вторая важная деталь — упоминание экспериментальных исследований. Как уже не раз подчеркивалось, Поршнев не считал сам по себе сбор эмпирического материала научной деятельностью, наукой. Такая деятельность признавалась им научной только тогда, когда на ее основе создавалась, корректировалась, развивалась теория. Но тем большую ценность приобретали собственные специальные эксперименты, проводимые Поршневым в дополнение к работе по переосмыслению им гигантских массивов данных, полученных другими исследователями. В 1969 г. Поршнев обозначает три главные направления собственных экспериментальных (эмпирических) исследований, привязанных к своим теоретическим «построениям». «Все эти построения зиждятся не только на переоценке наличного фонда литературных данных, но и на контрольных зондах в некоторые области эмпирических исследований. Таким зондом, например, явилось обнаружение и экспериментальное исследование автором явления физиологии высшей нервной деятельности, названного им тормозной доминантой '". другой пример ‒ экспериментальное опровержение им укоренившегося в научной литературе мнения о невозможности высекания огня двумя кремнями. Третий зонд такого рода, глубокий шурф в толщу фактов, не находящих места в любой иной схеме антропогенеза — изучение реликтовых палеоантропов~ 1ЗО. В июне 1956 г. историк Поршнев выступает в Институте антропологии МГУ с докладом «Некоторые проблемы предыстории второй сигнальной системы». Он продолжает успешно использовать отмеченную выше «технологию творчества»‒ привлечение специалистов-смежников к междисциплинарному обсуждению своих идей, гипотез, исследований. Судя по стенограмме, Поршнев выступал перед специалистами, занимающимися различными аспектами антропогенеза, не в первый раз"'. «Борис Федорович во всех своих докладах высказывает целый ряд весьма смелых гипотез» (Н.Н. Ладыгина-Котс)'"; «Мне приходилось несколько раз высказываться по поводу очень интересных и частных, и общих исследований Бориса Федоровича» (Я.Я. Рогинский)'". Но этот доклад, вне всякого сомнения, был первым "«Речь идет об экспериментальных исследованиях Поршневым так называемых неадекватных рефлексов. "«Поршнев Б.Ф. Проблема реликтовых палеоантропов // Советская этнография. М., l969, №2, с. 117 ‒ 118. Об открытии реликтовых палеоантропов речь пойдет в следующем разделе. "' Так, в статье 1955 г. о происхождении огня Поршнев пишет, что доложил «свои первые результаты и теоретические соображения Ученому совету Института этнографии АН СССР в l946 г.». См.: Поршнев Б.Ф. О древнейшем способе получения огня // Советская этнография. М., l955, № l, с. 12. "2 Стенограмма обсуждения доклада Б.Ф. Поршнева «Некоторые проблемы предыстории второй сигнальной системы», ч. I. Рукопись (машинка), личный архив А.И. Бурцевой. Л. 6. Пользуюсь случаем выразить признательность г-же Александре Ивановне Бурцевой за возможность изучения материалов ее личного архива. "з Стенограмма обсуждения доклада Б.Ф. Поршнева «Некоторые проблемы предыстории второй сигнальной системы», ч. и. Рукопись (машинка), личный архив А.И. Бурцевой. Л. 32.  622 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '~ Цитировано по подготовленной к публикации рукописи, имеющей название, отличающееся от названия доклада: Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии (Философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики). Рукопись (машинка), личный архив А.И. Бурцевой. Л. 28 '" Поршнев Б.Ф. Отвысшихжнвотныхкчеловеку. Рукопись(машинка),личныйархивА.И. Бурцевой. С. 53 ‒ 54. выступлением Поршнева с изложением своей концепции антропогенеза в целом, которое после обсуждения он счел необходимым опубликовать и подготовил к печати (публикации по ее отдельным аспектам были уже годом ранее ‒ об этом ниже). В этом докладе намечены едва ли не все важнейшие черты поршневской концепции антропогенеза с точки зрения физиологии высшей нервной деятельности н психологии, все «проблемные узлы», связывающие эту концепцию в единое целое. Здесь уже обнаруживается принципиальная особенность поршневского подхода к загадке начала истории: тогда как большинство исследователей анализируют переход от животного к человеку в модели «особь ‒ среда», Поршнев в центр такого анализа ставит модель «особь — особь» .. *Порочность всех... попыток вывести специфически человеческую психику из анализа каменных орудий и процесса их изготовления состоит в том, что человек берется лишь в его отношении к вещи... Прогресс технического отношения индивида к предмету, например, к кремню, сам по себе решительно ничего не может объяснить в возникновении специфически человеческого мышления, ибо генезис этого нового качества лежит в отношении людей к людям, а не к вещам~'~. Поршнев выявляет и исследует особый механизм воздействия особей друг на друга, предпосылки которого заложены в физиологии животных, реконструирует условия, вызвавшие формирование этого механизма у ближайших предков человека, а также его развитие вплоть до порождения им человеческой речевой коммуникации, человеческой психики, человеческой социальности (общественных институтов), человеческой способности к творчеству, человеческого логического мышления. В 1964 Поршнев напишет: «Воэможность скачка от "логики животных" к логике человека лежит в сфере отношений между людьми. Высшая нервная деятельность животного протекает в отдельном организме, высшая нервная деятельность людей ‒ в цепочке организмов, связанных особой системой сигналов. И.П. Павлов назвал ее второй сигнальной системой»"'. Еще через четыре года Поршнев подчеркнет, что модель «oco6b ‒ среда» основана как раз на игнорировании фундаментального значения человеческой речевой коммуникации: «...В поле зрения находятся индивидуальные особи, т.е. наперед предполагается, что существенная для антропогенеза отличительная особенность человека, например, способность к разумному труду, есть свойство каждой в отдельности особи человеческого рода. Наблюдали, например, параллельное развитие одного детеныша шимпанзе и одного человеческого ребенка. Но на деле детеныш шимпанзе был один перед лицом среды, т.е. бьсл связан со своим 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 62З ческий ребенок через общение с людьми и через их слова был с самого раннего возраста частицей человечества~'". Эти чрезвычайно важные для Поршнева рассуждения он почти буквально повторит и в 1969 г.'". Наконец, в 1972 г., в проспекте задуманной Поршневым книги «Люди» (о ней пойдет речь в последнем разделе настоящего очерка), он еще резче и образнее определил связь каждого отдельного человека со всем человечеством: «Как мозг сформирован из миллиардов клеток, так сознание ‒ из миллиардов мозгов... Как нейроны мозга связаны синапсами, так мозги — речевой коммуникацией (второй сигнальной системой)»'". Здесь необходимо сделать отступление, раскрывающее важную особенность творчества Поршнева, тесную взаимосвязь его исторических и антропологических исследований. ХЧ11 век, финал развития «срединной формации», был интересен для Поршнева не только первой общеевропейской войной, обнажившей сложную систему синхронического взаимодействия стран и народов, но и гениальными прозрениями великих умов этой эпохи. И на первое место здесь должен быть поставлен Рене Яекарт (1596 ‒ 1650), величайший ученый, оказавшийся вовлеченным и в водоворот политических событий своего времени. Анализ роли Фронды в жизни декарта и анализ роли декарта в постановке проблемы выделения человека из животного мира,— обе эти темы занимают Поршнева почти одновременно, обе темы он стремится глубоко переосмыслить. В книге «Франция, Английская революция...» Поршнев рассматривает политические обстоятельства неожиданного бегства Яекарта из Парижа в августе 1648 г. через три месяца после его возвращения из Голландии по приглашению двора: «Декарт приехал в Париж служить двору и духовно обогатить его. Но было поздно, не до реформ, когда Мазарини уже балансировал на острие ножа... Если Декарту предназначалось быть олицетворением реформ и прогресса для предотвращения взрыва, то ведь эта роль обоюдоострая: он мог оказаться и центром притяжения для всех сил, жаждущих реформ и прогресса, в том числе, и более радикальных, чем он сам. Так, по-видимому, и случилось, едва лишь Декарт водворился в Париже»'". Водоворот Фронды, в который оказался вовлечен декарт, Поршнев, в свою очередь, включает в контекст всей системы межгосударственных отношений эпохи 30-летней войны: и в Голландии, куда декарт вернулся, он не был в безопасности пока длилась Фронда. Переезд еще через два года «в Швецию ко двору королевы Христины был в сущности единственным оставшимся выходом, но и это не "«Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., ! 968, Xo5, c. ! 7. 'з' Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 101 ‒ 102. 'з» См. OP РГБ, 684/26/6, л. !. 'З9 Поршнев Б.Ф. Франция, Английская революция... С. 52.  624 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '~ Поршнев Б.Ф. Там же, с. 56. '4' Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии... С. 19 ‒ 20. ~42тамж,,, 22 было спасением: я глубоко убежден, что Яекарт в Стокгольме был отравлен, возможно, придворными, опасавшимися перехода Христины в католицизм, что, как известно, все равно вскоре случилось, может быть и не помимо картезианских семян в ее мышлении~'4'. О фундаментальном значении гениальных прозрений декарта для решения задачи происхождения человека Поршнев подробно говорит в докладе о предыстории второй сигнальной системы: «Яекарт провел пропасть между животными и человеком; чтобы показать особую божественную природу человеческого разума, он выдвинул тезис о машинообразном, рефлекторном характере всей жизнедеятельности животных. Хотя цель была теологическая, результатом явилось великое материалистическое открытие: ...с Яекарта ведет начало понятие рефлекса, ставшее основным понятием физиологии высшей нервной деятельности. Французские материалисты ХП!! века атаковали это картезианское противопоставление человека и животных... Картезианцам они противопоставляли, с одной стороны, доказательства в пользу того, что и человек ‒ машина (но, естественно, терпели в этом неудачи), с другой — доводы... в пользу наличия у животных mex же элементарных ощущений и представлений, зачатков того же сознания и разума, что и у человека. Хотя цель была материалистическая, результавотных по аналогии с субъективным миром человека~'". В докладе Поршнев сформулировал и условия решения «декартовой задачи»: «Бесплодно отрицать принципиальное отличие, даже противоположность между человеческой психикой и высшей нервной деятельностью животных; бесплодно также и искать для этого отличия какую-то особую не органическую и не рефлекторную субстанцию. Таковы условия задачи, на первый взгляд несовместимые. Hic Rhodus, hie salta!»"'. В книге «О начале...» Поршнев ставит «теорему декарта» исходным пунктом исследований происхождения человека: ~Ее выражают словами: либо вы на точке зрения непрерывности, либо‒ прерывности... Третьего не дано. Это старое размежевание, ведущее свое начало со времен Яекарта. Он, один из великих зодчих материализма, в то же время бьсл решительно за прерывность, за бездонную пропасть... Именно Яекарт заложил основу всего последующего движения наук о природе. И в то же время именно Яекарт противопоставил науке о природе нечто несводимое к ней: разумную душу, т.е. мышление и эмоции человека... декарт оставил векам свою и не доказуемую окончательно, но и не опровержимую теорему. Ныне мы знаем, что задача решается с помощью идеи о разных формах движения материи. Но знаем ли мы точно стык, эволюционное соприкосновение, превра- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 625 щение между телесно-физиологическим и социальным (в том числе сознанием) в человеке? Материалистическое снятие теоремы Декарта в этом смысле все e~e ocmaemcs цц noeecmxe Дцд»!43 К слову сказать, приведенные слова еще один показательный пример отношения Поршнева к «марксистским формулам». Ему недостаточно общей констатации «высшая форма движения материи не сводима к низшей», хотя он и признает за подобными формулами важное методологическое значение. Но ценность такой методологической формулы, по Поршневу, как раз в том и состоит, чтобы помочь исследованию реального процесса превращения одной «формы движения материи» в другую, более высокую во всей естественнонаучной конкретности этого процесса, а вовсе не в том, чтобы подменить серьезное исследование клятвой верности правильной формуле. Надо думать, именно гениальные прозрения, подобные «теореме Декарта», и позволили Поршневу, проведя параллель между пятью ступенями формирования мышления в онтогенезе по Выготскому и пятью ступнями формационного развития человеческого общества в филогенезе по Марксу, приписать феодальной эпохе, «срединной формации» специфическую психологическую черту, подмеченную Выготским на средней ступени становления мышления, «синтез заметно обгоняет анализ»'~. С ХЧП в. развитие естественнонаучного материализма состояло в опровержении «теоремы Декарта», в доказательстве эволюционной сводимости «человеческого» к «животному». На этом пути наука вплоть до Дарвина встречала ожесточенное сопротивление со стороны религии. Дарвин заставил последнюю примириться с наукой, принеся в жертву ортодоксальное картезианство: «...когда Дарвина с великой пышностью хоронили в Вестминстерском аббатстве, церковь фактически подписала с ним перемирие, признав, что его теория "не необходимо враждебна основным истинам религии". Просто вопреки Декарту бог вложил чувство и мысль, речь и мораль не в одного лишь человека, а во все живое, дав душе свойство накопления в ходе развития видов»'4'. Но этот компромисс не принес ни опровержения, ни доказательства «теореме Декарта». «декартовская пропасть по-прежнему зияет»'4'. Компромисс просто отодвинул проблему на задний план и привел к своеобразному разделению труда, особенно отчетливому в ХХ в.: наука занимается количественными различиями между «человеческим» и «животным», религия качественными. Это разделение труда можно выразить и так: наука признает «научно познаваемыми» лишь количественные изменения, оставляя качественные религии (на худой конец, философии). Именно на это разделение труда и покусился Поршнев, вознамерившись исследовать естественнонаучными методами качественный скачок между животным и человеком. '~' См. настоящее издание, с 38, 98, 100. '~ См.: Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С. 29 ‒ 32. '~~ См. настоящее издание, с 63. '46 Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов... С. 123.  626 Олег Вите «Я счастливый человек» '~' Тормозной доминанте посвящена одноименная глава в книге «О начале человеческой истории». Эта теория почти не известна среди физиологов (даже российских), хотя отдельные энтузиасты включают тему в вузовское преподавание. '~ Этой точки зрения придерживаются большинство биологов до сих пор. Впрочем, нельзя не отметить и тенденцию оставить вопрос о единой «системе управления» поведением животного вообще за рамками науки... '49 См. настоящее издание, с. 182. Именно здесь решающее отличие поршневской концепции происхождения человека от всех иных концепций, претендующих на признание их естественнонаучными. Большинство исследователей обнаруживает у животных все ключевые человеческие качества, но только «в зародыше». Поршнев, будучи материалистом, атеистом и марксистом, признает справедливой религиозную (картезианскую) постановку вопроса о принципиальном отличии животного «человек» от всех остальных животных (к теме декартовой пропасти в пятом разделе еще предстоит вернуться). Именно в контексте «теоремы Декарта» упомянутая выше идея тормозной доминанты имела для Поршнева фундаментальное значение. И можно с уверенностью сказать, что главным своим научным достижением в исследовании начала человеческой истории Поршнев считал именно это открытие в области физиологии. Быть может, это было с его стороны наиболее вопиющим покушением на традиции «отраслевого» разделения научного труда. Но такой шаг был абсолютно необходим Поршневу именно как историку: ведь если история когда-то «началась», значит у нее были «дочеловеческие», т.е. «животные» (биологические, физиологические) предпосылки, и без их научного анализа не может быть осмыслен и сам процесс человеческой истории. Для понимания хода дальнейших исследований Поршнева в области начала человеческой истории суть этого открытия должна быть кратко резюмирована уже здесь'". Синтезировав результаты исследований двух крупнейших российских физиологических школ И.П. Павлова и А.А. Ухтомского ‒ Поршнев обосновывает вывод, что управление поведением животного осуществляется не одним «центром»'", а единой системой двух взаимосвязанных «центров» (бидоминантная модель). Один центр работает «"по Павлову", по принципу безусловных и условных рефлексов, другой "по Ухтомскому", по принципу доминанты»'". Бидоминантная система управления поведением животного работает, по Поршневу, следующим образом. Все внешние стимулы, попадая в сенсорную сферу животного, дифференцируются на «относящиеся к делу» и «не относящиеся к делу». Первые направляются в «центр Павлова», вторые в «центр Ухтомского». Этот второй центр, названный Поршневым «тормозная доминанта», собирает в одном месте все, что может помешать нужному действию, и, в соответствие с принципом доминанты, быстро переполняется и глубоко тормозится. Тем самым именно «центр Ухтомского» обеспечивает возможность «центру Павлова» выстраивать сложные цепи рефлекторных связей (первая сигнальная система) для осуществления биологически необходимого животному «дела». Согласно Поршневу, скрытые «поведенческие акты», полезные организму животного лишь своей функцией формиро- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место и биографии Б.Ф. Поршнева 627 вать тормозную доминанту, и обнаруживаются физиологом-экспериментатором в ультрапарадоксальной фазе в виде «неадекватных рефлексов» или, в терминах этологии, «смещенных действий» (displacement activity): животное вместо того, чтобы есть, вдруг начинает «чесаться» и т.п. Именно открытие бидоминантности позволило предложить объяснение прыжка через «декартову пропасть» к человеческой речевой коммуникации, ко второй сигнальной системе: в бидоминантной системе управления поведением животного таится принципиальная возможность инверсии двух центров («инверсии тормозной доминанты») ‒ активизация одним животным деятельности, заторможенной «центром Ухтомского» у другого животного (путем провоцирования имитативного рефлекса), автоматически тормозит, блокирует деятельность «центра Павлова» (т.е. биологически необходимую деятельность) у этого другого животного. Такой механизм «внешнего» торможения, не опирающийся (в отличие от условных рефлексов) на подкрепление, Поршнев называет «интердикция». Стремительное освоение интердикции ближайшими предками человека разумного и явилось, согласно Поршневу, непосредственным кануном прыжка через «äåêàðòîâó пропасть». В докладе о предыстории второй сигнальной системы Поршнев, опираясь, прежде всего, на идеи Марра, впервые формулирует уже упоминавшийся методологический принцип «двух инверсий», без которого невозможно решение декартовой загадки: «В процессе антропогенеза совершился переход om высшей нервной деятельности древних антропоморфных обезьян не к психике современного человека, а к качественно отличной от нее психике первобытного человека. Без введения этого логического звена проблема различия и проблема перехода между животными и человеком навсегда останутся в тумане~'". Ключ к решению загадки происхождения человеческой речи и человеческого мышления Поршнев находит в творчестве Л.С. Выготского. По Выготскому, говорит Поршнев, мышление и речь, в человеческой психике неразрывно связанные, имеют генетически совершенно разные, независимые друг от друга корни: «Это не значит, что Л.С. Выготский приписывал животным, например, шимпанзе, человеческое мышление и человеческую речь. Напротив, поскольку, по его мнению, только у человека эти две функции скрещиваются, человеческое мышление не существует без речи, а человеческая речь ‒ без мышления. Дело идет о зоологических корнях этих двух функций, о том, что в животном царстве генетические элементы этих двух функций, унаследованные и использованные человеческой психикой, формировались совершенно независимо друг от друга»'". «Мышление» в зоологическом смысле, есть предметная деятельность организма, способного адекватно, безошибочно отражать воздействие внешней среды. «Речь» в зоологическом смысле «не связана с предметным, инструментальным мышлением "о Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии... С. 19. '5' Там же, с. 47 ‒ 48.  628 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '52 Там же, с. 52. '" Поршнев Б.Ф. [Вопросы высшей нервной деятельности и антропогенез. Выступление] // Философские аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии. Материалы совещания. М., 1963, с. 588 ‒ 589. '~Там же, с. 32. индивида и лежит в совсем другой плоскости ‒ воздействия одних индивидов на поведение других»'". И то, и другое лежит в рамках первой сигнальной системы. Их невиданное в животном мире соединение приведет к созданию второй сигнальной системы. Позже, в выступлении на Всесоюзном совещании по философским вопросам высшей нервной деятельности и психологии (1963), Поршнев придаст идее Выготского общее методологическое значение: Задача ~cocmoum не столько в том, чтобы открыть у человека совершенно новые нервно-психические механизмы, сколько в том, чтобы открыть у него совершенно новое сочетание и взаимодействие старых, т.е. существующих и у высших животных, нервно-психических механизмов. Таков, например, был ход рассуждения Л.С. Выготского. Речь-мышление человека рассматривается им как небывалое в предшествовавшей эволюции слияние двух нервно-психических функций, каждая из которых без всякой связи с другой была вполне вьсражена на предшествующих стадиях филогенеза (и в онтогенезе человека), но ни одна при этом еи~е не была ни речью, ни мышлением. Подобный логический прием представляется нам материалистическим и плодотворным: ничего абсолютно нового не приносится со стороны для анализа антропогенеза и все же в нем вскрывается абсолютно новая комбинация прежних элементов»'". Анализируя в докладе о предыстории второй сигнальной системы проблему качественного различия между психикой человека и высшей нервной деятельностью животного, Поршнев в качестве исходного пункта берет понятие творчества, открыто присоединяясь тем самым к религиозной точке зрения: «Согласно вероучению, бог создал человека по образу и подобию своему. Поскольку речь, безусловно, не идет о внешнем образе бога, следует разуметь, что бог вдохнул в человека вместе с бессмертной душой то духовное свойство, коmopoe характеризует его самого: бог ‒ творец, и поэтому отличительным свойством человека среди всей природы стало то, что человек — творец. Это свойство материализовалось во всех плодах рук человеческих»'~. Надо отметить, что ни в каких других работах Поршнев не ставил понятие творчества исходным пунктом развертывания своей концепции происхождения человека. Это понятие особенно ценно для него тем, что, выражая фундаментальное отличие человека от животного, это понятие, будучи «расчлененным», позволяет обнаружить и критерии отличия между психикой первобытного человека и психикой человека современного: «Расчленяя понятие творчества, мы видим участие в творчестве, с одной стороны, фантазии, с другой ‒ отражения и учета объективных возможностей... Особенно следует подчеркнуть роль фантазии в творчестве. Без фантазии нет рождения нового, есть только повторение и варьирование уже достиг- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 629 нутого, использование уже учтенных возможностей, в лучшем случае количественный рост старого». Но, продолжает Поршнев, «творческая фантазия в отличие от безудержной ‒ это фантазия обузданная фактами и практикой»'". «Безудержная фантазия» как раз и является, с точки зрения Поршнева, фундаментальным признаком психики первобытного человека. Работая над докладом, Поршнев уже был знаком с двумя группами фактов, указывающих на филогенетический зародыш явления фантазии двойники, пары. С одной стороны, лингвистические исследования обнаружили одну из самых древних образований человеческой речи синтагмы: «...Сочетание сигналов, не соответствующее сочетанию объектов в действительности, создает как бы вторую действительность, мнимую, искаженную до любой чудовищности. Элементарной клеточкой всякого такого искажения является именно синтагм ‒ смежность и тесное связывание двух слов, — всегда несущий функцию их известного отождествления»'". С другой стороны, археологические исследования также указывали на создание древнейшими людьми двойников верхнепалеолитические изображения людей и животных. Но уже во время работы над подготовкой доклада к публикации, Поршнев обращает внимание на только что появившиеся на русском языке сведения об аналогичном явлении в онтогенезе, обнаруженные французским психологом Анри Валлоном, которого позже он назовет ~может быть, самьсм крупным психологом мира в ХХ в.»'", т.е. поставит его еще выше Выготского. Валлон писал, что «натолкнулся на парные связи ‒ умственные структуры, которые, встречаясь у взросльсх лишь по исключению, для ребенка являются обычньсм типом связей: ребенок устанавливает отношения между двумя предметами, не подводя их, как взрослый, под общее более широкое понятие»'". Главная задача доклада наметить программу исследований в области физиологии высшей нервной деятельности и психологии для решения загадки перехода от первой сигнальной системы ко второй: ~здесь только делается попытка поставить эту проблему, в частности, произвести ее предварительное расчленение»'". Поэтому Поршнев избегает предлагать даже те решения, которые у него уже были фактически намечены, а то и готовы. Так, например, хотя идея тормозной доминанты, опирающаяся на работы А. Ухтомского, сложилась, как выше сказано, летом 1945 г. и уже изложена в рукописях, относящихся к лету 1948 г., а затем более подробно ‒ к самому началу 50-х гг., в докладе ни термин «тормозная доминанта», ни имя Ухтомского не упоминаются. К этой загадке еще предстоит вернуться в последнем '" Там же, с. ЗЗ ‒ 34, 36. I$6Там же, с. 43. "7 См.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 197. "«Валлон А. Письмо редактору журнала «Вопросы психологии» // Вопросы психологии. М., 1956, №2, с. 92. Эти «валлоновские пары» будут играть в поршневской палеопсихологии фундаментальную роль и получат название «дипластии». '59 Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии... С. 67.  630 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '60 Там же, с. 57. '6' ТаМ же, с. 55 ‒ 56. '~~ Там же, с. 51, 53. '6'Там же, с. 58. разделе настоящего очерка. Здесь же важно отметить, что сама идея тормозной доминанты легко угадывается в изложении Поршневым физиологической проблемы «двух центров возбуждения»'~, которая поставлена как важнейшая: «Яля выполнения этой большой исследовательской программы необходимо, прежде всего, изучение физиологической природы самих пред-речевых сигналов. Они принадлежат к области неадекватных реакций. Такого рода реакции обнаруживаются, как известно, при фазовых состояниях... Второй центр, лишь попутно возбуждавшийся при том или ином рефлексе и обнаруживавшийся лишь мимолетно в фазовых состояниях и нервных срывах, может занять месmo первого центра, подавить его, затормозить~"'. Напротив, в докладе достаточно подробно изложены те уже известные данные, которые получены за рамками физиологии высшей нервной деятельности и психологии. Такой прием создает ~мультидисциплияарный» контекст намеченной исследовательской программе, придавая ее собственным физиологическим и психологическим задачам 6 лысую конкретность. Поршнев обстоятельно анализирует данные, проливающие свет на формирование самых ранних предпосылок второй сигнальной системы использование запретительных («интердиктивных») сигналов, не нуждающихся в подкреплении, для торможения одной особью биологически полезной деятельности другой особи, привлекая данные этнографии о древних запретах и табу. Имея в виду идею Выготского, Поршнев пишет: «Именно функцию запрета и выполняла, по-видимому, та пра-речь, которая предшествовала речи-мышлению... И.П. Павлов говорил, что все "мышление" животных выражено в их деятельности, в их двигательных реакциях. Нет деятельности ‒ нет и мышления. Напротив, мышление человека начинается с торможения двигательных реакций. Развитие этой новой функции — торможения действий себе подобных путем такого рода сигналов и реакций — можно предполагать лишь у ближайших предков человека современного типа~'62. Специально Поршнев анализирует связь «слова» (интердиктивного звукового сигнала) с «действием» (жестом прикосновения, а затем указания), позволяющим на анатомических данных строения кисти в филогенезе и онтогенезе человека реконструировать роль жеста на разных ступенях формирования речи: «Указательный жест, во всей дальнейшей истории человеческого сознания связывающий слова с предметами внешнего мира, несет в себе ясные следы своего генезиса: указательное движение ‒ это заторможенное или отмененное хватательное движение. Иными словами, указательное движение — это реципрокный антагонист хватательного движения, выработавшийся в процессе становления человека~'бз. Резюмируя, можно сказать, что в июне 1956 г. состоялась презентация «технического задания» на решение загадки начала истории с точки зрения физиологии 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 631 высшей нервной деятельности и психологии. Название подготовленного для печати доклада-презентации стало иным: «Проблемы палеопсихологии (философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики)». Обращает на себя переход при подготовке к печати от «физиологической» к «философской» подаче темы, в котором нельзя не услышать отголоски недавних событий, показавших важность в критических ситуациях поддержки со стороны философов... 3а рамками доклада остались лишь две важнейшие темы будущей книги «О начале человеческой истории»: появление огня и специфический характер плотоядения у предков Ното sapiens. Но и по этим двум темам презентация всех ключевых идей и гипотез состоялась в те же годы: в 1955 г. публикуются две статьи ‒ «Новые данные о высекании огня» и «О древнейшем способе получения огня»; в декабре 1956 г. Поршнев делает второй доклад в Институте антропологии МГУ вЂ” «Опыт реконструкции образа питания ископаемых гоминид». В последнем он применил недавно приобретенные знания по ~экологии и биологии млекопитающих и птиц» к сазе study — анализу палеолитической стоянки Тешик-таш (Узбекистан). Что же позволило Поршневу выйти из «интеллектуального подполья» и решиться представить на суд ученой публики свои ~весьма смелые гипотезы~, что позволило оставить осторожность, несомненно обостренную недавней кампанией етоварищеской критики» со стороны коллег-историков? Ответ найти не сложно: поршневский доклад-презентация состоялся через три года после смерти Сталина и через четыре месяца после ХХ съезд КПСС. Однако опубликовать подготовленный к печати доклад (так же как и доклад о нелегкой жизни Тешик-ташского палеоантропа) Поршневу так и не удалось. Симпатий со стороны коллег, привлеченных к обсуждению, для публикации оказалось недостаточно. Требовалась официальная поддержка статусных специалистов. А с этим было хуже. Тут даже «исторические решения ХХ съезда» оказались бессильны... Работы Поршнева 50-х гг. демонстрируют две важнейшие линии анализа проблем начала истории. доклад-презентация представляет собой пример позитивной или конструктивной линии. Но не менее важную, а на первых порах и доминирующую роль играла другая линия критическая, негативная или, как он сам ее называл, «деструктивная»'««. Разумеется, в содержании каждой статьи, доклада, книги присутствовали обе линии, тем не менее, все работы по антропогенезу можно условно разделить на две группы по преобладанию либо конструктивной, либо деструктивной составляющей. Можно с уверенностью утверждать, что план публичного «вторжения» историка Поршнева в область ~науки о начале человеческой истории»'" в качестве первого этапа предполагал публикации, относящиеся преимущественно к первой, деструк- '64 См. настоящее издание, с. 331. '6' Трудно сказать, существовал ли такой план как осознанная, обдуманная задача или только как результирующая практический действий. Во всяком случае, я бы не сильно удивился, появись достоверная информация о том, что еще в 20-е гг. Поршнев наметил свой 50-летний юбилей (т.е. весну 1955 г.) как хронологический Рубикон, как начало своего открытого вторжения в сферу антропогенеза...  632 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '66 В данном случае термин «питекантропоиды» охватывает все прямоходящие виды, предшествовавшие Ното sapiens. Позже, постепенно уточняя свою терминологию, Поршнев для совокупности этих видов преимущественно стал использовать линневский термин «троглодитиды» ‒ Troglodytidae (или Pithecanthropidae). См.: Поршнев Б.Ф. Троглодитиды и гоминиды в систематике и эволюции высших приматов //Доклады АН СССР. М., 1969, т.188, №1, с. 239; См. также настоящее издание, с. 74. '~~ См. OP РГБ, 684/23/3, л. 57. В окончательном тексте книги «О начале человеческой истории» решению «научно-деструктивной задачи» посвящено не менее половины ее объема. '~' Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., ! 969, с. 87. См. также настоящее издание, с. 363. тивной группе: из подготовленных в течение 1954 ‒ 57 гг. статей и докладов только упомянутый доклад о предыстории второй сигнальной системы можно отнести к второй, конструктивной группе. Все остальные работы этого периоды были критическими, деструктивными. Через 10 лет в рукописи одной из глав будущей книги «О начале...» Поршнев отметит специфическую задачу, стоящую перед некоторыми главами книги: научно-деструктивной задаче ‒ критически рассмотреть и устранить одно за другим возможные возражения против того, чтобы видеть в питекантропоидах'" животных. Таковы вопросы об орудиях и труде, об охоте и огне, об отношении мысли к действиям. Автор принужден выполнишь этот труд, чтобы расчистить себе строительную площадку. После... (решения этой задачи. — О.В./ можно будеш исследовать переход от животных-пишекантропоидов к человеку»'". Целью первого (деструктивного) этапа поршневских публикаций как раз H было «критическое рассмотрение» трех укоренившихся мифов о предке Ното sapiens: он охотился (об этом упомянутый доклад об образе питания гоминид), он изобрел огонь (об этом две упомянутые статьи), его орудия свидетельствуют о труде и мышлении. Подвергать «деструкции» последний миф означало вторгаться не только в область антропогенеза, но и в область интерпретации «классиков», что требовало особенно большого такта и осторожности. Ведь автором канонического наброска «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» был не кто иной, как Ф. Энгельс. С одной стороны, Поршнев увидел у Энгельса явную ошибку, а именно, смешение труда, который предшествовал появлению человека, с трудом, который присущ исключительно человеку и возник вместе с появлением человека. Такая ошибка лишала формулу «труд создал человека» всякого смысла. Позднее он напишет: «главно уже отмечалось, что если понимать Энгельса формально логически, то и получается формально-логическая ошибка: то, что подлежит объяснению, берется как посылка; труд отличает людей от животных потому, что у одного из видов животных появился труд»'". С другой стороны, в глазах Поршнева Энгельс обладал высоким научным авторитетом, и он (Поршнев), вероятно, склонен был объяснять слишком уж грубую ошибку просто незавершенностью наброска. Ведь не мог же Энгельс в процессе дальнейшей работы над своей неоконченной рукописью не заметить ошибки, как не мог не 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 633 учесть и точку зрения своего друга К. Маркса: в «Капитале» отчетливо различаются эти два вида «труда» ‒ человеческий и животнообразный. В этой запутанной ситуации, чтобы публично взяться за ревизию общепринятой среди специалистов интерпретации Энгельса, нужен был подходящий повод. И повод нашелся. Историку Поршневу его предоставила «Всемирная история». В 1952 г. в Берне вышел первый том десятитомного издания «Historia Mundi». Том был посвящен происхождению человека, и среди его авторов было много представителей духовенства, являющихся «по совместительству» и крупными учеными (например, аббат А. Брейль, известный французский археолог-палеолитчик и специалист по истории первобытного искусства). Поршнев, привлекавшийся, как было сказано выше, K подготовке советской «Всемирной истории» с 30-х гг. и входивший в редколлегию ее десятитомного издания, уже готовящегося к печати, не мог не увидеть открывающихся возможностей: привлечь сторонников к своей концепции антропогенеза, сыграв на противопоставлении идеологий двух этих изданий, двух подходов к всемирной истории, к ее началу. В 1955 г., за год до выхода 1-го тома советской «Всемирной истории»'", появляются две статьи Поршнева ‒ в журнале «Вопросы философии» и в журнале «Коммунист». Первая статья была посвящена советским публикациям по антропогенезу, а заодно и тому, как некоторые из них смотрятся на фоне первого тома «Historia Мипй». Вторая это прямая рецензия на первые два тома Бернского издания, подписанная, кроме Поршнева, антропологом М.Г. Левиным и востоковедом В.В. Струве. В части антропогенеза рецензия написана, судя по имеющимся архивным материалам'", почти исключительно Поршневым; в части древней истории Струве. Левин, видимо, в качестве официального антрополога редактировал и, отчасти, брал на себя ответственность за написанное историком Поршневым'". Названия статей в процессе их подготовки менялись, и то, как они менялись, позволяет утверждать, что статьи готовились одним «пакетом». первая статья сменила первоначальное название «Против идеализма и вульгарного материализма в вопросах становления че- '~ Разумеется, доктору исторических наук Поршневу не было позволено писать во «Всемирной истории» по темам, выходящим за рамки его официальной специальности. Проблемам происхождения человека в 1-м томе посвящена Часть I: «Возникновение человеческого общества. Эпоха господства первобытно-общинного строя». Почти все разделы ее трех глав написаны советским археологом А.П. Окладниковым, учеником Н.Я. Марра и активным оппонентом Поршнева; один из разделов главы 1П был написан С.В. Киселевым. Впрочем, известен и случай публикации статьи Поршнева по антропогенезу в советском официальном научно-справочном издании. В 30 томе 2-го издания Большой советской энциклопедии помещена статья «Огонь» (М., 1955, с. 505, без подписи), которая указана в библиографии трудов Поршнева, составленной, очевидно, с его участием (см.: История и историки. М., l 966, с. 382). Однако содержание опубликованной статьи настолько явно противоречит позиции Поршнева, что лишь сравнение ее с авторской рукописью (см.: OP РГБ, 684/23/l9, л. 7 ‒ 8) заставляет поверить: да, искажена до неузнаваемости именно рукопись Поршнева... î CM,: OP PI Б, 684/16/1. '7' Надо сказать, что это был первый из всего двух имевших место случаев соавторства Поршнева с антропологами. О втором случае ‒ ниже.  634 Олег Вите «g ‒ счастливый человек» '72 Речь идет не только о советской науке. Многие современные зарубежные антропологи, вовсе не симпатизирующие марксизму, разделяют «гипотезу Энгельса» ‒ именно в этой ее советской интерпретации. '~з Поршнев Б.Ф. Материализм и идеализм в вопросах становления человека // Вопросы философии. М., 1955, №Ь, с. 153 ловека» на журнальное «Материализм и идеализм в вопросах становления человека»; вторая ‒ «Реакционное искажение истории» на «Против антинаучных теорий возникновения и развития человеческого общества». В двух этих статьях Поршнев попытался неразрывно «склеить», «спаять» ложную, но укоренившуюся в науке интерпретацию Энгельса'" с открытым и сознательным идеализмом, представленным авторами «Histot ia Mundi», ставя читателя перед, казалось бы, безвыходной альтернативой: либо открыто присоединяйся к антропологам- идеалистам, либо отказывайся от ложных, но привычных взглядов. Поршнев приводит примеры полемики между советскими специалистами, отмечая явную близость позиции одних авторов к идеологии Бернского издания, и выражает солидарность с их оппонентами. Задача, которую решает Поршнев, понятна: предотвратить образование единого фронта специалистов по антропогенезу против начавшегося «вторжения» в их проблематику историка Поршнева. Яля решения такой задачи необходимо было вскрыть, сделать видимой идейную неоднородность сообщества советских ученых, работающих в этой сфере, показать, что по тем или иным пунктам Поршнев «естественный союзник» некоторых специалистов (против их оппонентов). Яаже если не удастся собрать таким путем много сторонников, как минимум, создается возможность маневра между различными группами противников. Яве эти «деструктивные» статьи вышли в 1955 г.,Ява года как умер Сталин. Через год ‒ ХХ съезд. Ушли в прошлое «академические дискуссии», при которых обвинение в ошибочных взглядах, получившие поддержку «широкой научной общественности», почти автоматически влекло за собой обвинение юридическое, судебное. Но в научной среде за начавшейся критикой своих научных ошибок по привычке все равно ожидали роковых юридических последствий, воспринимая такую критику как смертельную угрозу, с одной стороны, и как политический донос с другой. Притом, что сам стиль научной критики, вызывающий в памяти знакомые образы, менялся очень медленно. Вот яркий пример «старого стиля» у Поршнева. Поршнев всегда подчеркивал, что в начале 50-х гг. Марра критиковали, главным образом, не за то, за что надо было бы критиковать. Но в 1955 r. в публичной полемике он позволял себе использовать для тех взглядов Марра, с которыми не был согласен, политически нагруженное клише «марризм»: ~над сознанием некоторых антропологов еще тяготеют марристские идеи о том, что до человека с членораздельной речью, mo есть до Ното sapiens, существовал человек в полном смысле этого слова, но с какой-mo иной речью~'73. Разумеется, весь этот «культурно-ассоциативный» контекст первых поршневских публичных «деструкций» отнюдь не способствовал успеху в деле привлечения сторонников. А ведь эти две статьи оказались своего рода «предисловием» к презентации своей концепции в 1956 г. Не трудно догадаться, что получал Поршнев в ответ... 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 6З5 Несмотря ни на что, Поршнев вновь и вновь пытается вызвать содержательную дискуссию. Он пишет статьи «Еще к вопросу о становлении человека» (1957) и «К спорам о проблеме возникновения человеческого общества» (1958). В последней статье он конкретизирует свое видение идейной неоднородности советских специалистов по антропогенезу, выявляя четыре основные концепции, вокруг которых эти специалисты группируются. Условные названия концепций «археологи», «антропологи», «философы» и «социологи». В этой классификации группы расположены по мере приближения к взглядам, которые отстаивает Поршнев. Последняя группа, «социологи», включает двоих ‒ Б. Поршнева и М. Жакова. Но не следует думать, что Жаков это участник дискуссии, поддержавший Поршнева: «Статьи М.П. Жакова, опубликованные в l984 г., были мне неизвестны. Благодаря напоминанию Ю.И. Семенова я убедился, что M.Ï. Жаков отстаивал двадцать лет назад во многом сходное с моим понимание ряда коренных положении марксистской теории, касающихся ироисхождения человеческого общеl74 На этот период преимущественно «деструктивных» публикаций приходится и удивительный в своем роде случай. Еще в 1956 г. Поршнев делает доклад на социологических чтениях в Институте философии АН СССР: «Проблема возникновения человеческого общества». Хотя этот доклад относится к «деструктивной» группе работ, в нем заметно представлена и конструктивная составляющая. Деструктивная задача доклада состояла в доказательстве того, что «труд» (в своих внешних проявлениях) не может считаться критерием появления человека; таким критерием, по Поршневу, следует считать только появление общества, представленного системой производительных сил, производственных отношений (отношений собственности) и надстройки в их взаимодействии. Конструктивная задача доклада анализ этих ключевых (для марксизма) социологических понятий применительно к ранней первобытности. Как обычно, Поршнев готовит доклад к публикации. И тут происходит чудо: в 1958 г. текст доклада ‒ единственного из трех докладов, сделанных в 1956 г. и подготовленных к печати — публикуется в виде статьи под слегка измененным названием: «Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры». Добавление слов «человеческая культура» не в последнюю очередь связано с названием журнала, опубликовавшим статью: «Вестник истории мировой культуры». Интерес представляет рецензия на статью, которая, похоже, и обеспечила ее публикацию. Автор рецензии (на сохранившейся рукописи его имя не указано) последовательно, шаг за шагом, отвергает чуть ли не все основные идеи, заявленные в статье, но в конце делает неожиданный вывод, что, тем не менее, в самой постановке вопросов Поршневым «есть ряд положительных сторон, которые делают желательным ее опубликование»'". '7~ Поршнев Б.Ф. К спорам о проблеме возникновения человеческого общества // Вопросы истории. М., 1958, №2, с. 141. '" Рецензия на работу Б.Ф. Поршнева «Проблема возникновения человеческого общества», Рукопись (машинка), личный архив А.И. Бурцевой. С. 14.  636 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '7««Яфетическое языкознание» ‒ термин, обозначающий теорию Марра '77 Идея «ручной речи» также принадлежала Марру; упоминалась она и в статьях Сталина 1950 г. '~~ См.: Поршнев Б.Ф. Противоречия доклассового общества. Рукопись (автограф). OP РГБ, 684/19/4, л. 101. "~ Поршнев Б.Ф. Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры // Вестник истории мировой культуры. М., 1958, №2 (8), с. 37. 'Во Там же, с. 38 (примечание). Эта статья, написанная на основе доклада, предоставляет редкую возможность проследить развитие взглядов Поршнева по текстам, разделенным двадцатью пятью годами. В упоминавшихся выше тезисах «Противоречия доклассового общества» (написаны около 1932 г.) Поршнев пишет: «На исходной ступени своей общественной истории человечество не дифференцировано на отдельные постоянные группы, но представляет собой нерасчлененное диффузное целое, оно социально и экономически едино (гипотеза эта уже высказана С.П. Толстовым). Об этом первоначальном единстве говорят и данные материальной культуры, и данные яфетического языкознания'". В процессе истории человеческого общества происходит не механическое столкновение и укрупнение первоначально автономных человеческих групп, но распадение целого и обособление групп на базе роста производительных сил... Между животным стадом и человеческим коллективом не существует прямой генетической связи: между ними вклинивается стадия (возможно, что ей соответствует период ручной речи'"), когда биологическая стадность уже распалась вследствие возникновения новых форм жизнедеятельности, но производство еще не настолько всесторонне внедрилось в бытие человека, чтобы сплотить его в постоянные взаимно отчужденные коллективы~'". Сравнение тезисов (1932) со статьей (1958) показывает: представление о том, что история «началась» с распадения «нерасчлененного диффузного целого» на обособляющиеся группы возникло не позже начала 30-х гг. и дальнейшие исследования лишь подтверждали его. В статье-докладе Поршнев пишет: *Очень распространено представление, что история человечества началась с существования множества совершенно изолированных групп, между которыми понемногу возникли связи. Ио это представление об абсолютной изолированности приложимо только к стадам животных. То размежевание, о котором идет речь, ничего общего не имеет с пограничными отношениями двух стад. Лучше уж представить это как разделение стада»'"'. И в данном случае Поршнев ссылается на С.П. Толстого, очевидно, на ту же, что и в «тезисах», работу: «Важные соображения о неустойчивом, диффузном составе человеческих групп, о их постоянном разрушении и восстановлении в новом составе, о фактическом единстве всего человечества в эпоху нижнего палеолита были высказаны С.П. Толстовым (Толстов С.П. Проблемы дородового общества // Советская этнография. M., 193I, МЗ ‒ 4)»'". 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева бз7 Но в 1932 г. у Поршнева еще нет понимания ни физиолого-психологического, ни эколого-зоологического самбй «вклинившейся стадии» между стадом животных и человеческой группой (кроме марровской гипотезы о «периоде ручной речи»), а спустя 25 лет уже есть такое понимание: оно изложено в двух рассмотренных выше докладах (об образе питания гоминид и о предыстории второй сигнальной системы), правда, так и не опубликованных. В статье-докладе о происхождении общества Поршнев самым кратким образом касается этого достигнутого понимания, делая при этом характерные оговорки: ~К сожалению, здесь не могут бьсть изложены результаты некоторых специальных исследований в области экологии ближайших предков человека»'8'. «Здесь нет возможности остановиться на психологическом и физиологическом анализе... Яо опубликования соответствующей своей работы я могу лишь» "г К концу 50-х гг. заканчивается первый, «деструктивный>, этап поршневского «вторжения» в антропогенез. Полемика исчерпала себя. Содержательная дискуссия так и не началась. Союзники, единомышленники среди антропологов так и не появились. Через десять лет, подводя итоги этого этапа, Поршнев напишет: «Она (Статья «Материализм и идеализм.. ». ‒ О.В. ( навлекла на меня даже не суд — отлучение. Хоть я не называл идеалистом никого из наших специалистов, чуть не все схватились за шапки. Я очень спокойно парировал анафемы: "Еще к вопросу о становлении человека", "К спорам о проблеме возникновения человеческого общества". Анафемствовавшие вдруг потупились, сникли, последнее слово осталось за мной. Но я словно бросил свои доказательства в пуст ь~ню~»183 О недобросовестности оппонентов Поршнева свидетельствует множество фактов, но вряд ли сегодня их целесообразно приводить. Напротив, тем ценнее редкие случаи добросовестного отношения к Поршневу со стороны тех ученых, которые отнюдь не принадлежали к его сторонникам. Одно из таких редчайших исключений ‒ антрополог Яков Яковлевич Рогинский (1895 — 198б). Поршнев не раз приводил факты искажений своей точки зрения оппонентами в ходе полемики. Рогинский был единственным, кто публично признал за собой такой случай. Но это, в общем-то, мелочь. А вот что действительно важно: Рогинский был единственным из советских исследователей антропогенеза и современников Поршнева, кто уже после посмертной публикации книги «О начале человеческой истории» счел своим долгом публично высказаться об этой книге: две трети своего обзора разногласий в теории антропогенеза он посвятил Поршневу и его книге'". Ниже еще будет повод вернуться к этой статье Рогинского. â' TaMme c. 38 аг TaMme c 42 '" Поршнев B.Ô. Борьба за троглодитов... С. 125. '~ См.: Рогинский Я.Я. О разногласиях в теории антропогенеза // Вопросы антропологии. М., 1980, выл. 66.  638 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» IV. Неожиданные «искорки сопоставлений» Второй этап открытой работы Поршнева по своей основной специальности начался вопреки всем планам и замыслам. И без того далеко не узкий спектр научных направлений, мобилизованных íà решение загадки начала человеческой истории, в конце 50-х ‒ начале 60-х гг. был расширен за счет привлечения двух новых и относительно самостоятельных областей знаний реликтовый палеоантроп или троглодит (он же «снежный человек», он же «йети» и т.д.) и социальная психология. В отличие от всех прежних поршневских научных интересов, которые изначально включались в план многолетних исследований едва ли не с момента рождения замысла трилогии «Критика человеческой истории», каждое из двух новых направлений было вовлечено в решение загадки начала человеческой истории в результате внезапной догадки, озарения, инсайта. Но, будучи уже привлеченными к ее решению, оба эти направления станут неотьемлемой частью следующего, третьего, преимущественно «конструктивного», этапа экспансии историка Поршнева в область антропогенеза, который начался почти в то же время в 1962 — 1963 гг. А позже все это органично вольется и в содержание книги «О начале человеческой истории». '«' Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, МО4, с. 100. Вплоть до 1957 г. «снежный человек» Поршнева совершенно не интересовал, хотя информация об этом загадочном существе время от времени появлялась в печати. Позже Поршнев писал, что впервые он обратил внимание на эту информацию «в mom памятный час, когда проскочила искорка сопоставления ‒ как позже выяснилось, несущественного и спорного — между одной деталью информации о снежном человеке и одной деталью моих прошлых исследований об отношениях доисторических людей с природной средой»'". В 1955 г. Поршнев закончил исследование об источниках питания ископаемых палеоантропов, некогда обитавших на обнаруженной советскими археологами пещерной стоянке Тешик-Таш в Узбекистане (результаты этого исследования и были представлены в упомянутом выше докладе «Опыт реконструкции...»). В пещере сохранилось огромное количество костей горного козла киика. Согласно исследованию Поршнева, тешик-ташский палеоантроп не охотился на них, а лишь подбирал за леопардом ту часть забитых им кииков, которую последний не съедал. Но так или иначе мясо киика составляло значительную долю рациона обитателя пещеры Тешик-таш. Именно Киик привлек внимание Поршнева к снежному человеку: «Гидролог А.Г. Пронин в конце 1957 года сообщил в прессе, что он видел издалека снежного человека на Памире, в долине Балянд-Киик. Это название значит "долина тысячи кииков"... Тешик-ташчы жили в долине, кишевшей кийками. Пусть в памирской "долине тысячи кий ков" сей час их почти не осталось, но имя собственное еще помнит их. Не забрело ли сюда мохнатое двуногое существо по зову предков или по темным следам собственных, отдаленных многими десятками лет, припоминаний?.. Никакой научной силы такая ассоциативная 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 6З9 вспышка не имеет. Но внутри меня она подожгла давно копившееся сомнение: вымерли ли быстро неандертальцы или длительно деградировали со времени появления на Земле вида "человек разумный". А что если... С этого времени я стал заниматься снежным человеком~'". Благодаря «проскочившей искорке сопоставления» Поршнев увидел за совершенно случайным и неудачным названием «снежный человек» реальный зоологический феномен ‒ доживших до настоящего времени реликтовых палеоантропов, неандертальцев'" (по классификации К. Линнея Ното troglodytes, троглодиты). Он сразу оценил огромное значение исследования этих животных для познания природы человека: «Кое-кто занимается снежным человеком, ибо уж больно интересно: что это там такое? Я же занимаюсь им только ради вопроса: что такое человек? Живые троглодиты (благодаря отождествлению их с неандертальцами)‒ важный плацдарм для прогресса науки о человеке»'". Надо отметить, что к неудовольствию многих современных искателей снежного человека, любящих ссылаться на Поршнева, он подчеркивал этот узко утилитарный характер своего интереса к троглодиту: «Если это не неандерталец, его определение может занимать лишь узкий круг зоологов-систематиков. Яля мировоззрения же это был бы нуль, так как это не касается проблемы отпочкования говорящего разумного человека om животных~'8'. Ведь какой гигантский научный прорыв: предков человека (эволюционных предшественников Ното sapiens), казалось бы вымерших десятки, если не сотни тысяч лет назад, можно будет теперь изучать не по редким костным остаткам, а «живьем», так же, как уже давно изучают обезьян. А значит, возможны и прямые экспериментальные исследования, которые, убежден Поршнев, наверняка подтвердят (и уточнят) ero концепцию антрпогенеза: «Если этот вид телом схож с неандертальцами, но не имеет того специфического, что отличает человеческую речь от сигнализации у животных, значит мы вплотную придвинемся к загадке речи... Мы сможем наблюдать на нем и ее физиологические предпосылки, каких нет у обезьян... заалев, если окажется, umo неандертальцы вообще еще не могли обладать речью, их отныне никак нельзя будет называть людьми и, следовательно, история людей радикально укоротится: придется считать историей только время существования "человека разумного"... Вот какую серьезную лавину может толкнуть снежный человек»'9О. '~6 Там же, с. 101. '8' Как правило, Поршнев употребляет термины «палеоантроп» и «неандерталец» как синонимы, иногда поясняя: «неандертальцы в широком смысле или палеоантропы». '" Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №7, с. 125. "~ Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №5, с. 85. '~' Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №4, с. 99.  640 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '~' Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №7, с. 126. '~~Поршнев Б.Ф. Недостававшее звено. Рукопись (машинка), OP РГБ 684/24/14, л. 8; ср.: Поршнев Б.Ф. [Памяти К. Яжини]. Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/24/7, л. 10. Задуманы и другие эксперименты: «А можно ли у нынешнего реликтового троглодита, когда он будет пойман, восстановить заглохший инстинкт и утраченный навык изготовления примитивных "орудий" ‒ om начальных до максимально сложных из доступных ему, т.е. мустьерских? Представим себе грядущий эксперимент: содержимую в неволе особь мы станем стимулировать и голодом, и видом туши, и показом движений, раскалывающих и заостряющих камень. Научится ли?.. Час придет, эксперименты ответят»"'. В 1966 г., в неопубликованной статье «Недостававшее звено» Поршнев признается в наивности начальных представлений о легкости поимки этого животного: «Только теперь мы понимаем со всей ясностью, что эти реликтовые гоминоидьс ‒ продукт адаптации и отбора на протяжении долгого ряда тысячелетий в условиях сосуществования с человеком. Значительная часть их жизненных сил пошла на mo, чтобы научиться не быть пойманными нами или убитыми. А мы-rno, простаки, воображали несколько лет тому назад, что достаточно забраться группе совершенно неосведомленных любителей на Гималаи или на Памир, чтобы застать на месте или небольшой охотничьей хитростью обмануть какое-то животное, мало знакомое с человеком! Только теперь мы познаем понемногу, весь арсенал средств, которым оно защищено от нас~'92. Осознав потенциал наметившегося научного прорыва, Поршнев пытается поставить исследования живых троглодитов на прочный организационный, «институциональный» фундамент. В 1958 r. благодаря неукротимой энергии Поршнева создается «Комиссия по изучению вопроса о снежном человеке» при Президиуме АН СССР. Начинается сбор данных, публикуются два первых выпуска «Информационных материалов Комиссии по изучению вопроса о снежном человеке» (1958). Планируется экспедиция на Памир. Но уже ее подготовка и проведение показала всю призрачность надежд Поршнева на успех уже состоявшейся было «академической институционализации». Руководителем экспедиции был назначен К.В. Станюкович ‒ знаток Памира, профессор геоботаники и опытнейший функционер, искушенный в различного рода «аппаратных играх». И вынужденный играть такую игру Поршнев ему вчистую проиграл... Здесь нет нужды пересказывать историю возникновения и крушения этих «институциональных» надежд. Она описана в научно-популярной повести Поршнева «Борьба за троглодитов» (1968), в пятой главе «Взмах и перелом крыла». Приведу только три эпизода. В конце 1958 г. была опубликована фантастическая повесть про поиски «снежного человека»: «Человек, который его видел», автор которой демонстрирует полное незнакомство с какими-либо данными о «снежном человеке», ero повадках и среде обитания. Поршнев пишет: «Пусть это всего лишь беллетристическая забава. Но написал ее начальник памирской экспедиции Академии наук по поискам снежного человека Кирилл 
Книга «0 начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 641 Владимирович Станюкович. Написал перед экспедицией, следовательно, не понимая, что будет искать, опубликовал же по возвращении, следовательно, ничего не забыв и ничему не научившись»'9З. О целях экспедиции: «Начальник экспедиции на зеленом сукне заседаний комиссии вел крупную игру, настораживавшую лишь немногих, близко знавших Памир. Искушенный путешественник профессор В.В. Немыцкий настаивал: экспедиция должна направиться на Южный и Западный Памир... Но К.B. Станюкович сдвинул эти маршруты в резерв, а на первое место поставил Восточный Памир... Здесь была недоработана готовившаяся геоботаническая карта Памира, здесь на ней были белые пятна. Начальник выбрал не весну, когда снег еще держится низко и на перевалах пишется летопись следов, а лето, когда снега взбираются высоко... Ho нии~ая флора Восточного Памира пробивается летом» "4. И о составе экспедиции: «...Странновато было с кадрами. Уже приближались сроки выезда экспедиции, а все не было зоологов: рекомендуемых начальник одного за другим отводил; под конец в огромной экспедиции оказалось их четверо ‒ два специалиста по птицам, один — по тюленям, один — no летучим мышам. Был еи4е и энтомолог — специалист по насекомым. Это бы полбеды, да слишком поздно узнал я от них на ночевках, что никто о снежном человеке не читал, начальник с ними о нем не беседовал и даже с составленной нами инструкцией не познакомил, а приехали они подсобрать коллекции птичек, грызунов и насекомых~195. Через год после создания «Комиссия по изучению вопроса о снежном человеке» при Президиуме АН СССР была распущена. Еще год «Комиссия» удерживается на второй линии обороны при Обществе содействия охране природы. Под эгидой Общества публикуются очередные два выпуска «Информационных материалов» (1959). Но следующие три выпуска печатаются уже просто на пишущей машинке. После роспуска «Комиссии» Поршнев понимает, что в этой области исследований может рассчитывать исключительно на собственные силы, максимум на поддержку нескольких энтузиастов, так же, как и он, всерьез заинтересовавшихся троглодитом. В промежуток между 1958 и 1962 годами вся работа Поршнева в области антропогенеза сводится к этому внезапно возникшему научному направлению исследованию реликтовых палеоантропов. Наряду с публикацией множеством небольших популярных заметок и статей в газетах и журналах, Поршнев берется за подготовку фундаментального труда, в котором данные, собранные в «Информационных материалах~, будут обработаны, систематизированы, проанализированы: <Я принял крест привести всю эту груду в порядок. Плод нескольких лет невероятного напряжения, толстенная рукопись продиктована, завершена: «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах». В ней тридцать ~~' Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, ! 968, №5, с. 79. '~ Там же, с. 80. '9' Там же, с. 80. 21 Зак 4120  642 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '® Там же, с. 88. '»' См.: OP РГБ, 684/34/9, л. 3. '9' ТаМ же, л. 5. '99 См. в конце настоящего издания, раздел «Иллюстрации», с. 709. "~директором Института антропологии МГУ в это время был В.П. Якимов. ~о' Поршнев Б.Ф. Там же, с. 88. четыре авторских листа ‒ тесный свод всего узнанного и понятого на 1960 год, а вторым приступом — к исходу 1962 года. Это — черта под целым этапом работы~'~. В этих словах отражена важная деталь ‒ издание книги готовилось дважды. Вначале Поршневу удалось договориться с издательством Белорусского государственного университета. В апреле 1960 г. директор издательства сообщил Поршневу о включении книги в «план редподготовки 1960 г. под выпуск 1961 г.»'" В мае того же года Поршнев обещает сдать рукопись уже в июне и просит о «снисходительности» к превышению им согласованного объема рукописи19в. Книга (в названии тогда еще присутствовал «снежный человек») в Минске так и не вышла, однако сохранился буклет планировавшегося издания'". Судя по тексту буклета книга в версии 1961 г. была существенно меньшего объема, чем в окончательной версии — 20, а не 34 печатных листа. Попытка Поршнева издать научную монографию о «снежном человеке» встретила со стороны зоологов, антропологов и археологов самое ожесточенное сопротивление; ни одно издательство не решилось в таких условиях опубликовать книгу. В 1963 г. рукопись удается депонировать во Всесоюзном институте научной и технической информации (ВИНИТИ) и издать небольшим тиражом. В окончательном названии неудачный термин «снежный человек» был заменен «реликтовым гоминоидом». Через пять лет Поршнев напишет: «Правда, книгу удалось отпечатать таким тиражом, каким выходили средневековые первопечатные книги, ‒ сто восемьдесят экземпляров. Но она вошла в мир человеческих книг. Пусть в последнюю минуту видный профессор антропологии метался по учреждениям, требуя прервать печатанье ниспровергающей дарвинизм книги. Книга вышла. Пусть директор Института антропологии МГУ распорядился не приобрести в библиотеку ни одного экземпляра'О». Она существовала отныне. Так ли? В сущности, эти четыреста с лишним страниц мелкого шрифта‒ не более чем научное "предварительное сообщение"... Сообщение кому? Ни одного отклика в научной печати, ни рецензии — вот уже пять лет~2О'. Все же это не «самиздат» 1951 г. ‒ несколько экземпляров машинописной книги о классовой борьбе при феодализме. Теперь уже 180 экземпляров и на множительной машине, теперь есть возможность на книгу ссылаться... Увлечение снежным человеком превращает трещину в отношениях между Поршневым и академической средой специалистов по антропогенезу в пропасть. Институт Антропологии МГУ был навсегда закрыт для поршневских докладов. Попыт- 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 64З ка избраться членом-корреспондентом AH СССР оканчивается неудачей. Поршнев предпринимал две такие попытки'«'. Первая попытка имела место в 1959 ‒ 1960 гг., вторая — в 1971 — 1972 гг. Вторая не имела прямого отношения K троглодиту, и о ней будет сказано в последнем разделе. Напротив, первая попытка именно из-за троглодита и потерпела неудачу. Российский психолог В.С. Мухина вспоминает о диалоге между Б.Ф. Поршневым и Н.Н. Ладыгиной-Котс, которому она была свидетелем в доме последней. Речь в диалоге шла о первой попытке избрания Поршнева членом-корреспондентом АН СССР: «Б.Ф.: Надежда Николаевна! Мне предлагают подать документы в Академию наук. Н.Н: Прекрасно! Поздравляю! Б.Ф.: Ho они мне поставили одно условие... Н.Н:? Б.Ф.: Я должен перестать... перестать гоняться за снежным человеком. Н.Н: Ну, а вы? Б.Ф.: Конечно, не перестану! Н.Н: Bom и хорошо»'". Именно в такой обстановке антрополог Рогинский уделяет две трети своего обзора разногласий в теории антропогенеза (1980) Поршневу и его книге «О начале человеческой истории». Мало того, Рогинский позволяет себе абсолютно недопустимую для советского антрополога тех лет вольность ‒ признать гипотезу о снежном человеке научнои, пусть и не вполне доказаняои: «Важным для понимания воззрений Б.Ф. Поршнева следует считать его утверждение о невозможности допустить полное исчезновение палеоантропов. Он не сомневается в том, что они и сейчас скрываются в горных местах. Вооби4е, по его мнению, дивергенция никогда не ведет к полному вымиранию одной из ветвейэ'~. Нужно понимать, что Рогинский с 1964 г. возглавлял кафедру антропологии биологического факультета МГУ, а Институт антропологии МГУ, самым тесным образом связанный с этой кафедрой, тогда возглавлял Якимов ‒ тот самый, который, по словам Поршнева, «распорядился не приобрести в библиотеку ни одного экземпляра книги» о реликтовых гоминоидах... Насколько сильным было течение, которому своим честным и мужественным поступком бросил вызов Рогинский, станет ясным из двух эпизодов, характерных для научной жизни того времени. ЧИ Международном конгресс антропологических и этнографических наук проходил в Москве, в августе 1964 г.. На симпозиуме «Проблема грани между человеком и животным», на котором выступал и Поршнев, про- ю' См.: OP РГБ, 684/28/11, л. 1 ‒ 5, 7 — 9. 2ОЗ Мухина В.С. Феноменология развития и бытия личности. М. ‒ Воронеж, !999, с. 6 — 7 (Предисловие}. '04 Рогинский Я.Я. О разногласиях в теории антропогенеза... С. ! 6.  644 Олег Вите «Я счастливый человек» '~' Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №7, с. 122. Речь идет обанализе священной реликвии, хранящейся в буддийском монастыре Пангбоче ‒ мумифицированной кисти руки существа, умершего более 300 лет назад, схожей с кистью руки неандертальца. См., например: Поршнев Б.Ф., дементьев Г.П., Нестурх М.Ф. Кисть неизвестного высшего примата // Природа. М., 1961, №2. Это и есть второй и последний случай соавторства Поршнева с антропологами ‒ в данном случае, с Нестурхом. ~~ Письмо цитируется с любезного разрешения г-на дмитрия Юрьевича Баянова. 2~~ Поршнев Б.Ф. Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах. М., 1963, с. 5. изошел инцидент с участием директора Института антропологии МГУ, описанный четырьмя годами позже: «На кафедру поднялся доктор биологических наук профессор Л.П. Астанин и начал: "Несколько слов о так называемом снежном человеке...". Председательствовал советский антрополог, кандидат биологических наук В.П. Якимов. Он вскочил. Кажется, первый раз во всей истории международных научньсх конгрессов участник конгресса был согнан с кафедры. Тщетно заверял Л.П. Астанин, что будет говорить об анатомии кисти~'". В качестве второго эпизода приведу выдержку из одного частного письма, написанного в июне 2004 г. известным советским биологом и многолетним неутомимым борцом с химерой снежного человека Н.К. Верещагиным; адресовано письмо Д.Ю. Баянову и посвящено книге последнего (о книге ниже еще будет сказано). Верещагин дает книге высокую оценку и продолжает: «Напрасно, однако, возвеличивать в Заключении Борю Поршнева. По заключению-диагнозу I Ô. Дебеца, это был типичный параноик. Впрочем, об этом я, кажется, уже тебе писал лет 20 тому назад»2««. Георгий Францевич Дебец ‒ советский антрополог. Они с Поршневым родились в один год, в один год получили докторскую степень и даже умерли почти одновременно: Дебец ушел из жизни тремя годами раньше. И «лет 20 тому назад» т.е. близко ко времени публикации статьи Рогинского — подобное восприятие Поршнева отнюдь не было редкостью среди коллег Рогинского «по цеху» антропологов, археологов, палеонтологов... Частные письма особенно ценны тем, что нередко содержат характеристики, которые вряд ли могли бы появиться в открытой печати. Со своей стороны, Поршнев так изложил в открытой печати и мнение Дебеца, и уважительное отношение к нему: «... проф. I'.Ô. Дебец выразил свое мнение... o допущении некоторыми зоологами сохранения реликтовых гоминоидов до современности с помощью шутки, заимствованной у Чехова: "Этого не может быть, потому чшо этого не может быть никогда". Поскольку имеется в виду именно несогласуемость новых представлений с частью аксиоматики целой научной дисциплины, эта шутка имеет глубокий смысл и к ней надо отнестись очень серьезно. Иными словами, аргументация новых представлений должна быть осторожной, должна подвергнуться всестороннему критическому рассмотрению, прежде чем делать окончательные выводы, исправляющие аксиоматику»"'. 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 645 Как сказано в первом разделе настоящего биографического очерка, именно в начале 60-х гг. у Поршнева начинаются проблемы в его родном Институте истории АН СССР: крушение проекта исследований второго синхронического среза всемирной истории (трехтомная коллективная монография по истории Великой французской революции), а затем уход из сектора новой истории. Как знать, было ли совпадение по времени этих событий с кульминацией «борьбы за троглодитов» простой случайностью. ° . Существование реликтового палеоантропа (живого троглодита) во второй половине ХХ в. открывало фантастические возможности для экспериментальных исследований. Но с теоретической точки зрения было не так уж важно, сохранилось ли это животное до конца ХХ в., исчезло ли окончательно в Х1Х в. или, скажем, в первые века нашей эры. Куда важнее было опровергнуть миф, согласно которому период сосуществования Ното sapiens с его ближайшим предком крайне непродолжителен, не превышал 3 тыс. лет, а значит это сосуществование не могло оставить никаких следов в культуре человека. Поняв, что с современным живым троглодитом в академическую науку путь заказан, Поршнев берется за изучение троглодита с другого конца: он анализирует признаки сосуществования Ното troglodytes и Ното sapiens в древнейших проявлениях человеческой культуры ‒ в мифах, преданиях, верованиях, культах, т.е. в историческое, но достаточно отдаленное от наших дней время. Такой маневр давал Поршневу дополнительное преимущество: теперь предстояло иметь дело со специалистами других наук — не с антропологами и палеонтологами, а с историками и этнографами"'. Завоеванию нового плацдарма в исследовании троглодитов посвящены две содержательные статьи, написанные в форме рецензий: «Книга о морали и религии угнетенных классов Римской империи»'««(1963) и «Поиски обобщений в области истории религии»'" (1965). Яве эти работы примечательны не только необычным форматом изложением собственных взглядов в виде критического разбора взглядов другого автора. Они являют собой и яркие образцы междисциплинарных исследований. Во второй работе обширный материал рецензируемых книг о древнейших верованиях Поршнев анализирует с двух сторон: с точки зрения природы мышления древнейшего человека и с точки зрения предмета его мышления; с точки зрения наиболее ранних умственных операций человека, во многом, противоположных современному логическому мышлению, проявившихся в этих верованиях, и с точки зрения 2О' Можно выделить и третье направление исследования троглодитов ‒ анализ большой серии известных находок костей предков Ното sapiens с явно выраженными неандерталоидными признаками, но датированных значительно более поздним временем, чем допускает принятая аксиоматика антропогенеза для подобных существ. Этому направлению Поршнев уделяет значительное место в ряде своих работ, посвященных как собственно троглодиту, так и антропогенезу в целом. Однако самостоятельного значения это направление не получило: тут приходилось иметь дело как раз с антропологами и палеонтологами... 2О9 Рецензия на книгу: Штаерман E.M. Мораль и религия угнетенных классов Римской империи. (Италня н Западные провинции). М., 1961. 2'о Рецензия на книги: Токарев С.А. Религия в истории народов мира. М., 1964; Токарев С.А. Ранние формы религии н нх развитие. М., 1964. 
Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» реального физического объекта, в конечном счете, в этих верованиях отраженного. Вывод Поршнева: реальными существами, которые с помощью названных «антилогичных» умственных операций трансформировались в духов, в божества, в нечистую силу и т.п., и были окружавшие человека живые троглодиты. В первой работе Поршнев анализирует более позднюю историческую эпоху, древний Рим, период империи. И здесь собранный в рецензируемой книге материал он анализирует с двух точек зрения: с точки зрения реального физического объекта (троглодита), отразившегося в образах божеств, в верованиях угнетенных классов, и с точки зрения отражения классового антагонизма данного общества в соперничестве различных систем верований. В последнем случае троглодит, правда, уже глубоко трансформированный, уже в виде множества различных образов, оказывается орудием «теогонической борьбы классов»"'. В 1966 г. Поршнев решает закрепиться на новом плацдарме и пишет в издательство «Знание» заявку на книгу «Образы человекоподобных существ в древних верованиях (неандертальцы в мифах и фольклоре}»'". Обещает представить рукопись уже в марте 1967 г. Заявка была отвергнута"'. Но удивительное дело: через 25 лет этот поршневский замысел был фактически реализован, даже выдержан заявленный Поршневым объем около 8 авторских листов. В 1991 г. выходит книга Баянова «Леший по прозвищу "обезьяна" (опыт демонологических сопоставлений)»21«, в которой анализируются мифы и предания различных народов на предмет выявления в них отраженного образа живого существа ‒ троглодита. Удивительно не то, что книгу написал Баянов, — он давний соратник Поршнева по исследованиям реликтовых палеоантропов. Яело в другом: Баянов узнал о существовании поршневской заявки только в 2003 г. В 1968 г. журнал «Простор» (Алма-Ата) печатает в четырех номерах большую научно-популярную и, во многом, автобиографическую повесть Поршнева «Борьба за троглодитов» (она уже неоднократно цитировалась в настоящем биографическом очерке}. Повесть получила достаточно широкое распространение и Поршнев в тот же год делает попытку переиздать ее отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия». Просит включить в план издательства на 1969 ‒ 70 гг. Опять неудача... Едва ли не самым лаконичным, академичным и ясным изложением темы изучения троглодитов надо признать его статью «Проблема реликтовых палеоантропов» (1969). Статья написана в тот период, когда Поршнев уже непосредственно занимался подготовкой книги ° О начале... ° . В ней есть примечательное свидетельство твердости Поршнева в отстаивании своих научных взглядов. В повести «Борьба за троглодитов» Поршнев пишет о своей попытке опубликовать исследование священ- 2" Поригнев Б.Ф. Книга о морали и религии угнетенных классов Римской империи // Вестник древней истории. М., 1963, №1 (63), с. 94. 2И См.: OP РГБ, 684/24/18, л. 1 ‒ 2. з'з Это была уже вторая попытка публиковаться в издательстве «Знание». О первой, двумя годами ранее, попытке ‒ в следующем разделе. 2'1 Именно об этой книге писал Баянову в цитированном выше письме Верещагин. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 647 ной реликвии, хранящейся в буддийском монастыре Пангбоче ‒ мумифицированной кисти руки существа, умершего более 300 лет назад, схожей с кистью руки неандертальца: «Удалось опубликовать лишь небольшую заметку о пангбочской кисти вмесme с профессорами Г.П. дементьевым и М.Ф. Нестурхом. Затем я привлекаю к сотрудничеству профессора Л.П. Астанина. Он защитил докторскую диссертацию "Сравнительная анатомия кисти человека и высших обезьян", кому уж и знать. Наши выводы о пангбочской кисти сошлись. Яля итоговой работы он взял на себя все главные измерения по снимкам, на меня пали повторные и дополнительные промеры, поиск антропологических параллелей. Год ждем мы оба ответа от редакции Архива анатомии, гистологии и эмбриологии", куда послали статью. Там шла борьба. Член редколлегии, известный антрополог, грозил лечь костьми, но не пропустить в печать еретический факт. Может, воздержаться? Решили воздержаться~"'. В опубликованной через год статье «Проблема реликтовых палеоантропов» Поршнев прямо ссылается на эту неопубликованную работу, давая понять, что, с его (поршневской) точки зрения, ее публикация лишь вопрос времени. Излагая данные анализа кисти из Пангбоче, Поршнев в сноске ссылается среди других работ и на эту неопубликованную статью: «Астанин Л.П., Поршнев Б.Ф. Морфологические особенности кисти гоминида из Пангбоче (рукопись находится в редакции "Архива анатомии, гистологии и эмбриологии")»"'. Почти полный разрыв Поршнева с отечественными антропологами был отчасти компенсирован признанием со стороны ряда зарубежных специалистов. Это признание Поршнева, как крупнейшего «троглодитоведа», причудливо переплелось с другим признанием: в 1963 г. вышел французский перевод «Народных восстаний...». Через 20 лет французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри написал: «Жил однажды на свете советский историк по имени Борис Поршнев. Jfea предмета постоянно вызывали у него огромный интерес: йети и антиналоговые бунты. Отвратительный снежный человек и Жак-простак»"'. Ле Руа Ладюри поразил тот факт, что один и тот же исследователь пишет книги на столь далекие друг от друга темы ‒ троглодиты и классовая борьба. Через десять лет после знакомства с книгой Поршнева об «антиналоговых бунтах» Ле Руа Ладюри мог уже прочесть французский перевод «Борьбы за троглодитов», опубликованный в Париже (1974) бельгийским зоологом Бернаром Эвельмансом. Но все же это были две разные книги. Видел бы Ле Руа Ладюри статью-рецензию Поршнева ~'~ Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №4, с. 78. ~'6 Поршнев Б.Ф. Проблема реликтовых палеоантропов... С. 124 (примечание). 2" См.: Le Roi Ludurie Е. Parmi les historiens. [Чо1. 1.] Paris, 1983, р. 301. «Я(ак-простак» ‒ презрительное дворянское прозвище крестьянина. От этого прозвища получило название антифеодальное восстание во Франции 1358 r. — «)Какерия~.  648 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» "' Поршнев Б.Ф. [Памяти К. Яжини]... Л. l. 2'9 International Committee for the study of the human-like hairy bipeds; СотМ International pour 1'etude des humanoids velus. ~~~ Поршнев был первым советским ученым ‒ членом Международного социологического института в Риме. Советские философы и социологи сотрудничали, главным образом, с другой организацией — с Международной ассоциацией социологов. «Книга о морали и религии...э, в которой две эти темы вполне органично сплетены в один небольшой текст... В 1961 г. в Виттенберге (ГДР) на немецком языке публикуются первые четыре выпуска «Информационных материалов»; в 1965 те же самое на итальянском языке в Риме. Последний перевод обязан своим появлением поддержке известного итальянского статистика, социолога и демографа, президента Международного социологического института Коррадо Джини (1884 ‒ 1965) и опубликован в журнале «Genus» — органе созданного им еще в 30-е гг. «Итальянского Комитета по изучению населения». Подготовленный в 1966 г. краткий доклад, посвященный памяти Джини, Поршнев начала словами: «Среди тех областей, в которых покойный проф. Коррадо Джини внес ценный вклад, одна занимает особое место. Если позволено будет так выразигпься, это была его последняя любовь. Несомненно, некоторые коллеги порицали его за это расширение круга своих научных знаний. Я вижу в этом акт мужества и честности ученого. Несомненно, что раз, познакомившись с состоянием проблемы реликовых гоминоидов, покойный Коррадо Джини отдал себе отчет не только в том, что это вопрос интересный, даже увлекательный, но и в том, что разгадка неминуемо повлечет за собой целую научную лавину~21'. аджики организовал при Международном социологическом институте (МСИ) специальный комитет Международный комитет по изучению обволошенных прямоходящих человекообразных"' для взаимодействия ученых разных стран по проблеме реликтового палеоантропа; опубликовал (1964) в журнале «Genus» ‒ выдержки (предисловие и послесловие) из монографии Поршнева «Современное состояние...». Именно при поддержке Джини в 1961 r. Поршнев получил приглашение стать членом МСИ"' и через два года стал им официально; тогда же вошел и в названный Международный комитет. Среди других зарубежных исследователей проблемы троглодитов, с которыми тесно сотрудничал Поршнев, в первую очередь, следует назвать уже упомянутого Б. Эвельманса и американского зоолога Айвена Сэндерсона. Подготовленный последним обзор данных о существовании троглодита на американском континенте был резюмирован Поршневым в 9-й главе монографии о реликтовых палеоантропах, названной «Восточная ветвь (Америка)». В книге «Борьба за троглодитов», заявку на которую Поршнев направил в издательство «Молодая гвардия» в 1968 г., планировалась новая глава «Калифорнийское опытное поле» (американские исследования в Калифорнии и Канаде), в которой также должны были быть изложены данные, собранные Сэндерсоном. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 649 Вклад исследований троглодитов в разработку Поршневым концепции начала человеческой истории трудно переоценить. Ниже будет показано, как эти исследования способствовали формированию основного понятия поршневской социальной психологии оппозиции ~они и мы~; в следующем разделе ‒ как троглодит повлиял на поршневскую модель двух инверсий, даже вызвал временное наваждение и чуть не привел к ошибке... Сам Поршнев так оценивал значение открытия живого троглодита для теории антропогенеза: человек, а о том, как он безусловно не произошел: обрушена половина заслонявшей горы. Она осела с грохотом, с пылью под небо»"'. Троглодит стал неотъемлемой частью поршневской концепции начала человеческой истории. В книге «О начале...» этой теме специально посвящен 1Ч раздел («Остатки дивергенции в историческое время») ее девятой главы (<дивергенция троглодитид и гоминид»). Включение социальной психологии в круг научных направлений, мобилизованных на решение загадки начала истории, произошло столь же внезапно, как и в случае с троглодитом. Но, в отличие от последнего, Поршнев не оставил собственных свидетельств об обстоятельствах неожиданного появления интереса к социальной (и тесно связанной с ней исторической) психологии. Отчасти, пробел восполняют уже цитированные воспоминания Гуревича: «Я помню: в конце 50-х или в начале 60-х годов из Франции возвратился ученый из числа армянских эмигрантов. В Париже он работал в школе Иньяса Меерсона и Жан-Пьера Вернана, которые разрабатывали проблемы исторической психологии. Приехавший в Москву делал доклад об этом новом в то время направлении. Б.Ф. (Поршнев. ‒ О.В.( вначале отнесся к его сообщению в высшей степени негативно, через несколько месяцев, однако, передумал и решил, что исторической психологией стоит заниматься»ггг Какие же это были енесколько месяцевэ? Ответ на этот вопрос дает анализ подготовки к публикации одного поршневского доклада. После неудач «деструктивного» этапа своих публикаций и последовавшей за ними неудачной попытки добиться высокого институционального статуса для исследований троглодитов, а если еще точнее сразу после провала издания в Минске (1961) своей монографии о троглодитах Поршнев предпринимает попытку создать новую, ес нуля~ площадку для междисциплинарных и мультидисциплинарных обсуждений и исследований всего комплекса проблем начала истории. Как не трудно догадаться выступает с докладом. Тема: «Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук». Место: вначале (ноябрь 1961)‒ ~~' Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №7, с. 123 ‒ 124. ггг Гуревич А.я. Там же, с. 27.  650 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» CM. настоящее издание, с 15. '2~ 11итировано по стенограмме доклада. См.: НА РАН, 457/1/344, л. 20. Этого абзаца в журнальной версии доклада нет. См.: Поршнев Б.Ф. Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук // Вопросы философии. М., 1962, №5. ~" См.: OP РГБ, 684/28/8, л. 1 ‒ 2. См. также: Павлова И.Е. Нереализованный проект создания Совета по естественным наукам о человеке в АН СССР // Институт истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова PAH. Годичная научная конференция. М., 2001. заседание Отделения исторических наук АН СССР, затем еще раз (январь 1962)‒ совместное заседание Отделений исторических и биологических наук АН СССР. В докладе Поршнев обращает внимание на два ключевых недостатка текущего «состояния пограничных проблем». отсутствие интереса специалистов биологических наук и психологии к «филогенетическим» аспектам своих наук и организационную разобщенность научных учреждений, затрагивающих в своих исследованиях различные аспекты антропогенеза. О печальных последствиях такого состояния позже Поршнев напишет: «Ни один зоолог не занялся всерьез экологией четвертичных предков людей, а ведь систематика, предлагаемая палеонтологами для окружавших этих предков животных видов, не может заменить экологии, биоценологии, этологии. Ни один психолог или ней рофизиолог не занялся со своей стороны филогенетическим аспектом своей науки, предпочитая выслушивать импровизации специалистов по совсем другой части: умеющих производить раскопки и систа в физиологической или психологической лаборатории. Ни один квалифицированный социолог и философ не написал о биологической предыстории людей чего-либо, что не было бы индуцировано в конечном счете теми же палеоархеологами и палеоантропологами, которые сами нуждались бы в этих вопросах в научном руководстве. Получается замкнутый круг»"'. Яля преодоления разобщенности, для координации исследований в части, прежде всего, филогенетических аспектов всех названных наук Поршнев и предлагает создать новую площадку, придав ей междисциплинарный характер и опять-таки высокий институциональный статус: «В будущем сумма соответствующих учреждений могла бы образовать Отделение антропологии и психофизиологии AH СССР, наподобие того, как в МГУ намечалось создание "факультета наук о человеке". Пока, может быть, нужно создать научный совет при Президиуме АН СССР, координирующий разработку всей совокупности пограничных проблем между биологическими и общественно-историческими науками (Совет по естественным наукам о чело- екель ) «224 Уже после выхода журнальной версии доклада Поршнев направляет в Президиум АН СССР специальную докладную записку с обоснованием необходимости создания этого Совета"'. Впрочем, индивидуальные советы коллегам-ученым, как преодолеть указанный «замкнутый круг», Поршнев давал и раньше: 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 65 ~ «...Если археологи-палеолитчики хотят быть не только археологами в собственном смысле слова, но обсуждать проблемы психологии, социологии, экономики, или же антропологии, физиологии, экологии древних плейстоценовых гоминид, они обязаны хотя бы в минимальном объеме овладеть основами соответствующих наук. Право же, для зрелого ученого уже не составляет непосильной задачи в объеме, скажем, кандидатского минимума освоишь еще, еще и еще одну смежную или даже довольно удаленную научную дисциплину»"'. В поршневских предложениях была и побочная, но исключительно важная цель: создание новой, «с нуля» междисциплинарной площадки сводит к минимуму влияние сложившихся в научной среде корпоративных традиций, клановых связей и т.п. на исследования и дискуссии. Коллеги организационные предложения Поршнева не поддержали и, справедливости ради, надо сказать, что многие возражения были достаточно убедительны. Рассматриваемый доклад важен еще и тем, что в нем впервые обнаруживаются признаки внимания Поршнева к социальной и исторической психологии. Он приводит целый ряд примеров зарубежных исследований в области исторической психологии, хотя социальную психологию упоминает лишь в контексте сложившегося в советской науке недоверия к подобного рода терминам: Критически относятся... к терминам "историческая психология", "этническая психология", "социальная психология", "палеопсихология" »'27. Но пока ни историческая, ни социальная психология не стали еще предметом его собственного анализа; «озарения» по поводу первостепенной важности социальной психологии для понимания начала истории еще не произошло. В мае 1962 г. появляется журнальная версия доклада. В нее Поршнев добавляет абзац, которого нет в стенограмме: «Советским психологам, социологам и историкам необходимо совместно развернуть занятия социальной психологией. Здесь нужны исследования и по современности и по историческому прошлому; нужны исследования по психологии разных социальных слоев в различные эпохи. Автор этих строк представил к Х Международному конгрессу историков опьнп исследования народных психологических истоков мировоззрения великого мыслителя ХП!1 века Жана Мелье; однако методология таких исследований по социальной психологии с тех пор у нас не разрабатьсваласьь". Такие частные проблемы социальной психологии впишутся, как своего рода экспериментальный материал, во всемирно-историческую шкалу, которая дает понимание om чего и к чему совершается совокупный процесс развития психики»2". ~2~ Поршнев Б.Ф. К спорам о проблеме возникновения человеческого общества. Рукопись первоначального варианта статьи (машинка), личный архив А.И. Бурцевой. С. 18. В опубликованном варианте статьи этого абзаца нет. ~27 Цитировано по журнальной версии: Поршнев Б.Ф. Состояние пограничных проблем... С. 120. 228 Не совсем ясно, что значит «с тех пор»: не сожалеет ли тут Поршнев, что тогда, в 1955 г., представляя свой доклад о Мелье, он еще не осознал всю важность и ценность науки социальной психологии? 229 Там же, с. 129.  652 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» гзо Там же, с. 129. Этот добавленный абзац, как будто, всего лишь развивает мысль предшествующего абзаца, имевшегося в докладе: ~Изучение психических явлений в истории, в общественной жизни неправильно оставлять во владении буржуазных антинаучных школ ~исторической включенные в гигантский макропроцесс развития психики в филогенезе и совокупном ходе всемирной истории>"'. Но как все переменилось с добавлением нового абзаца! Тут уже и осознание важности социальной (и/или исторической) психологии для понимания вектора исторического развития, а также его исходной точки, и даже внезапное осознание, что он, Поршнев, сам давно уже не чужд исследованиям по исторической и социальной психологии! Таким образом, есть все основания утверждать, что озарение, раскрывшее Поршневу глаза на социальную психологию, посетило его между ноябрем 1961 г. (первым выступлением с докладом) и апрелем 1962 г. (самое позднее время поступления рукописи в редакцию журнала). Вот они, «несколько месяцев», о которых писал Гуревич. Но пока у Поршнева еще нет собственной концепции, собственной терминологии; не решен еще вопрос о соотношении исторической и социальной психологии. Концепция разрабатывается стремительно, на ходу, можно сказать, пишется «на коленках»; важные концептуальные изменения, уточнения терминологии не успевают за публикациями... Во всем этом социально-психологическом потоке поршневской работы можно выделить три направления: разработка собственной концепции, понятийного аппарата, скажу больше, ‒ собственной парадигмы социальной психологии; переосмысление старого материала (включая свои прежние исследования) в терминах и понятиях новой науки; завоевание легитимности, самого права на существование в СССР науки «социальная психология». Учитывая глубоко укоренившееся идеологическое недоверие даже к терминам «социальная психология», «историческая психология», «этническая психология», Поршнев бросается в бой ‒ завоевывать легитимность. В 1959 г. прошел внеочередной XXI съезд КПСС, на котором Хрущев объявил о начале строительства коммунизма в СССР. Поршнев публикует в журнале «Коммунист» статью «Общественная психология и формирование нового человека» (1963), где, если и не пугает срывом намеченного строительства в случае недостаточно быстрого развития социальной психологии, то во всяком случае, определенно намекает на существенное его ускорение в обратном случае. Надо помнить, что в этот бой за легитимность Поршнев бросается чуть ли не на следующий день после того, как неимоверными усилиями и вопреки отчаянному сопротивлению ему удается опубликовать со второй попытки — свою монографию о реликтовых гоминоидах... Одновременно Поршнев готовит наступление и на втором фронте борьбы за легитимность; цель взять в союзники Ленина. В 1965 г. на Всесоюзной научной сессии «В.И. Ленин и историческая наука» Поршнев выступает с докладом: «Ле- 
Книга е О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 65З нинская наука революции и социальная психология», где убедительно показывает, что, во многом, основой успеха Ленина как политика было глубокое понимание им социально-психологических особенностей различных национальных и социальных групп в России. В 1964 г., на ЧП Международном конгрессе антропологических и этнографических наук в Москве, Поршнев, как сказано выше, выступал на симпозиуме «Проблема грани между человеком и животным». На том же конгрессе он делает доклад и по социальной психологии: «Принципы социально-этнической психологии». В нем он сформулировал центральное понятие своей социально-психологической парадигмы: «Субъективная психическая сторона всякой общности людей... конституируется путем двуединого психического явления: оно резюмируется выражением "мы и они"»"'. Неверным было бы считать, что до Поршнева никто из исследователей не описывал оппозиции «мы ‒ они», «свои — чужие» и т.п. Но Поршнев был первым, кто увидел в этой оппозиции универсальный принцип или всеобщий закон, который можно положить в основу социальной психологии, превратить ее тем самым из более или менее систематизированной сводки данных («коллекции примеров») в полноценную науку. Универсальность этого «всеобщего закона» была тем более ценна для Поршнева, что оппозиция «мы ‒ они» оказывалась всеобщим выражением движущих cHJI исторического процесса на всем ero протяжении, по отношению к которому эпохи классового антагонизма выступали как «частный» (хотя и чрезвычайно важный) «случай» в человеческой истории. Как же он увидел эту универсальность? Похоже, и здесь не обошлось без «искорки сопоставления». В огромной этнографической литературе, хорошо знакомой Поршневу с 20-х гг., время от времени констатировалось однотипная по самым различным исследованиям оппозиции «свои ‒ чужие». Однако для решающего обобщения недоставало одного — понимания причины возникновения такой оппозиции, ее происхождения. После вовлечения в круг своих научных интересов троглодита те же этнографические данные стали обнаруживать перед взором Поршнева не только древнейшие отношения между группами людей, но и еще более древние отношения между людьми и окружавшими их троглодитами. Уже в статье-рецензии «Книга о морали...» Поршнев анализирует наиболее древнюю (первую) ступень формирования религиозных представлений, в которой образ отдельных «божеств» еще не выделен из «Oáåçëè÷åííîé множественности», отмечая две важные характеристики такого образа «группового божества». (1) «На начальной ступени вовсе не вскрывается стремление людей приписывать этим существам какие-либо сверхъестественные черты и свойства. Напротив, они рисуются натуралистично. Их считают видимыми». (2) «Все существа эти трактуются как враждебные труду и культуре человека, как вредоносные противники культурной жизни... Перед нами всего лишь своего рода антилюди»"'. ~з' Поршнев Б.Ф. Принципы социально-этнической психологии. М., 1964, с. 6 ~"- Поршнев Б.Ф. Книга о морали... С. 91 ‒ 92.  654 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 2" Поршнев Б.Ф. От высших животных к человеку... С. 70. ~з4 Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 83. Вот когда могла возникнуть «искорка сопоставления»: оппозиция «мы ‒ они», «свои — чужие» есть перенесение исходного восприятия людьми окружающих троглодитов в отношения друг к другу групп людей, рождающихся из распадения «нерасчленимого диффузного целого». И при таком понимании оппозиция «мы — они» становится уже не просто систематизацией наблюдаемых фактов, но и глубочайшим научным обобщением. В 1964 г., через год после цитированной статьи-рецензии Поршнев выступит с докладом, в котором впервые появится оппозиция «мы— они»... В том же 1964 г. Поршнев заканчивает работу над брошюрой ‒ первым опытом систематического изложения своей концепции появления человека. В этой брошюре Поршнев впервые объясняет то, что разгадал годом ранее, а именно, как в процессе дивергенции палеоантропов и неоантропов зародилась оппозиция «мы — они». «...здесь действовал не столько естественный отбор, сколько своего рода искусственный отбор ‒ отталкивание одного варианта от другого, хотя бы и мало отличавшегося поначалу. А на этом фоне чем дальше, тем больше развертывался второй процесс. Он состоит в формировании определенных отношений родовых групп. Но в этих отношениях как бы воспроизводится и первый процесс: каждая группа относится и к ближней, и к другим, как в некоторой степени "не-людям". Людьми называют и считают только свою группу. По отношению к ближним звеньям это не столь сильно выражено, но чем более отдаленно звено цепи, тем отчетливее к нему относятся как к "не-людям "~'". Еще через два года, в книге «Социальная психология и история» Поршнев также укажет на происхождение межчеловеческих отношений из отношений людей к окружавшим их троглодитам, но укажет осторожно, как гипотезу: ~Если восходить еще дальше к наидревней шему прошлому, то естественно возникает догадка: не отражает ли это исходное, можно сказать, исконное психологическое размежевание с какими-то "они"сосуществование людей на Земле с их биологическими предшественниками ‒ палеоантропами (неандертальцами)? Именно их могли ощущать как недопускаемых к общению и опасных "нелюдей", "полулюдей ". Иначе говоря, при этой гипотезе первое человеческое психологическое отношение — это не самосознание первобытной родовой общины, а отношение людей к своим близким животнообразным предкам и тем самым ощущение ими себя именно как людей, а не как членов своей общины. Лишь по мере вымирания и истребления палеоантропов та же психологическая схема стала распространяться на отношения между группами, общинами, племенами, а там и всякими иными общностями внутри единого биологического вида современных людей»2'4. В 1972 г., в неопубликованной статье «Успехи и трудности социальной психологии» Поршнев напишет о первостепенной важности закона формирования любой психической общности, то есть всякого субъективного «мы», по сопоставлению или 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 655 противопоставлению с теми или иными «они», о том, что потенциал этого обобщения все еще недооценен: «Чем далее разрабатывается этот вывод, тем более он представляется поистине всеобщим, универсальным и помогающим анализу самых разнообразных общественных фактов. Научная продуктивность его уже подтверждена многими конкретными исследованиями. диапазон этих "мьс и они" простирается от сопоставления самых гигантских общественно-исторических систем и классов до самых второстепенных, узких, эфемерных»'". В статье «Элементы социальной психологии», опубликованной в 1965 г. Поршнев более подробно излагает свое понимание социальной психологии, а также касается вопроса о ее соотношении с общей психологией. В этой статье он делает первую попытку интегрировать результаты своих социально-психологических изысканий в концепцию происхождения человека, в ее физиолого-психологическую часть, в теорию возникновения человеческой речи и человеческого мышления. Но сама социально-психологическая терминология, да и вся поршневская парадигма этой науки, еще не вполне разработана, не достроена. Полноценная интеграция еще не получается, она будет достигнута позднее. Решающий шаг в этом направлении был сделан в 1967 ‒ 1968 гг. (этот шаг будет подробно рассмотрен в следующем разделе). В 1966 г. издается написанная годом ранее книга Поршнева «Социальная психология и история» наиболее развернутое изложение основ его социально-психологической концепции или парадигмы. Проблема легитимности все еще остается, но теперь, после отстранения Хрущева от власти, тема «строительства коммунизма» утратила былую актуальность. На передний план выходит привлечение в союзники Ленина. Поэтому первая глава книги (из пяти), занимающая при этом одну треть ее объема, носит знакомое название: «Ленинская наука революции и социальная психология». Прикладное значение этой главы, косвенно подтверждается фактом привлечения к ее подготовке жены Поршнева, Изольды Мееровны Лукомской"'. С другой стороны, такое прикладное значение «главы о Ленине» привело Гуревича, не считавшего, надо подчеркнуть, «ст ящеи» и всю книгу, к оценке этой главы как единственной, содержащей «эмпирический материал»: «В ней (книге. ‒ О.В. ( не содержалось ни одного указания на какие бы то ни бьсло источники, на факты, которые можно было бы исследовать в плане изучения исторической психологии, кроме одной главы с многочисленными цитатами из работ Ленина относительно того, как надо вести себя, чтобы революционная тактика не отрывала партию от масс с их переменчивыми настроениями и m.è.ý~'. Название книги отражает определенный рубеж в размышлениях Поршнева о соотношении социальной, этнической и исторической психологии: первоначально он ~з' См. Поршнев Б.Ф. Успехи и трудности социальной психологии. Рукопись (машинка). ОР РГБ, 684/25/10, л. 14 ‒ 15. ~з«См.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 11 (примечание). 'з' Гуревич A.ß. Там же, с. 27.  656 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек~ язв См.: OP РГБ, 684/25/9, л. 1. ~'~ Freud S. Totem Und ТаЬи. Wien, 1913. Русский перевод был опубликован уже в начале 20-х гг. и мог быть знаком Поршневу. 240 Поршнев Б.Ф. Принципы социально-этнической психологии... С. 10. 24' Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 188 ср.: Поршнев Б.Ф. Элементы социальной психологии // Проблемы общественной психологии. М., 1965, с. 195. намеревался опубликовать ее под названием «Основания социально-исторической психологии»"', тогда как первый доклад о новой для Поршнева науке был назван, как уже говорилось, «Принципы социально-этнической психологии». Поршнев сразу осознал, какой мощный научный инструмент представляет собой оппозиция «мы ‒ они». Во-первых, это понятие позволило ему переосмыслить свои собственные прежние исследования — например, тезисы о первобытном обществе 1932 г. и доклад-статью о происхождении общества 1957 — 1958 гг. Все сразу стало на свои места: распадение первоначального «нерасчленимого диффузного целого» на множество первобытных общин, находящихся друг к другу в отношениях «мы— они», стало прямым свидетельством дивергенции неоантропов и палеоантропов, определенных этапов физиолого-психологического процесса развития человеческой речевой коммуникации. Во-вторых, это понятие позволило по-новому взглянуть на многочисленные этнографические исследования, а также психологические исследования, привлекающие этнографический материал. Именно последним можно объяснить пробудившийся в 60-е гг. интерес Поршнева к Фрейду и «фрейдизму». В 1964 г. Поршнев ставит под сомнение гипотезы, изложенные в работе Фрейда «Тотем и табу»"'. «Психоанализ... глубоко антиисторичен. Начиная от тех воображаемых первобытных сыновей, которые убили и съели своего отца, и до современных людей, все еще расплачивающихся за первородный грех, согласно этой теории все еще не только действует morn же самый психический механизм, но и действует в сущности почти одинаковым образом~24'. В статье «Элементы...», а затем и в книге «Социальная психология...» Поршнев подчеркнет и то в психоанализе, что, напротив, его привлекает: «...во фрейдовском психоанализе есть черта, выражающая веру во всепобеждающую силу человеческого разума: убежденность в том, что "бессознательное" любого человека может быть сделано достоянием его сознания, научного 241 Мало того, Поршнев уже в тезисах доклада на Ч11 Международном конгрессе антропологических и этнографических наук прямо предлагает внести коррективы в психоанализ с тем, чтобы устранить его коренной недостаток ‒ антиисторичность: «Право же, конкретные наблюдения психоаналитиков могли бы сразу приобрести совершенно новую трактовку, если бы были перенесены хотя бы в такой эволюционный кадр: патологические подавленные влечения, чрезмерное либидо ‒ это наследие того, что было совершенно нормально в биологии нашего 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 657 предка, палеоантропа (неандертальцев в широком смысле слова), но не успело быть уничтоженным естественным отбором ввиду чрезвычайной быстроты происшедшей трансформации. Необходимость в каждой индивидуальной психике вытеснения и сублимации пережитков неандертальца выглядело бы при таком допущении куда более рационально и исторично»"'. Поршнев считает настолько важными эти свои поправки в психоанализ, что повторяет нх еще в двух работах, опубликованных в 1966 г. почти буквально в кннге «Соцнальная психология...»"' н кратко в статье «Возможна лн сейчас научная революция в прнматологнн» (последняя будет подробно рассмотрена в следующем разделе): «К... пережиткам (палеоантропа. ‒ О.В.] придется, очевидно, отнести и обнаруженный, но не понятый фрейдизмом избыточный, подавляемый и сублимированный у человека поисково-половой инстинкт, который был жизненно необходим нашим животным предкам того времени и соответствовал биологической норме в условиях высокой дисперсности вида~'44. Поршнев не останавливается на этих поправках. Он идет дальше, а именно, подводит под «топографнческую» модель психического аппарата, разработанную Фрейдом, собственную палеопсихологическую концепцию: ~...в психике человека есть более древние и более молодые пласты, как в коре Земли, но не просто наложенные друг на друга, а находящиеся в сложном взаимодействии. Само "бессознательное" могло бы трактоваться как пласт, отвечающий психическому уровню палеоантропа. Шлюз, соединяющий бессознательное с сознательным, фрейдизм называет предсознанием. И в этих наблюдениях кое-umo можно не отбросить, а круто переосмыслить. Тут, в этом шлюзе, царит, как говорят, "символическое" мышление: подстановки, отожествление разных предметов, воображаемое превращение их друг в друга... Как не узнать низшую, древнейшую фазу валлоновских "пар", фазу наиболее далеких от реалистического наполнения дипластий! Может быть, эту фазу и следует сопоставить с первыми шагами психического развития нашего вида‒ "человек разумный" (Homo sapiens)»24'. Судя по приведенным словам, Поршнев излагает фрейдовскую «топографнческую модель» по воспоминаниям о прочитанном в 20-е гг. Ведь поршневскую «фазу далеких от реалистического наполнения днпластнй» Фрейд, строго говоря, относнл к бессознательному, а не к предсознательному'««. C другой стороны, в приведенной интерпретации «топографнческой модели» (пусть н сделанной на скорую ~4' Поршнев Б.Ф. Принципы социально-этнической психологии... С. 10 ‒ 11. ~~з Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 204. ~44 Поршнев Б.Ф. Возможна ли сейчас научная революция в приматологии? // Вопросы философии. М., 1966, №3, с. 110. 24~ Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 204. 2~ Впрочем, у этой аберрации была и другая причина: ниже будет показано, что как раз в 1964‒ 1966 гг. Поршнев оказался в плену ошибочной трактовки своей модели двух инверсий. 22 Зак 4)20  658 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 247 Виднейшим представителем этого течения был М. Рейснер, один из авторов сборника, упомянутого в предыдущем разделе в качестве показательного примера читаемой Поршневым в 20-е гг. литературы. 24' Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии // Материалы IV Всесоюзного съезда Общества психологов. Тбилиси, 1971, с. 23. "" Поршнев Б.Ф. Успехи и трудности... Л. 11, руку) можно увидеть и намек на возможность возрождения популярного в 20-е гг. «фрейдомарксизма»"' на более солидном биолого-психологическом и эволюционном фундаменте. Через пять лет, в 1971 г. в своем выступлении íà IV Всесоюзном съезде Общества психологов в Тбилиси Поршнев расширяет список привлекаемых «основоположников психоанализа», впервые упоминая К. Юнга, и прямо объявляет психоанализ одним из важнейших источников данных для своей (поршневской) палеопсихологии: «Под палеопсихологией будем понимать ту часть филогенетических вопросов психологии, которая касается каменного века, древнейшей поры развития человеческой психики. Рождение этой дисциплины связывают с именем К. Юнга... Палеопсихология в большой мере пользуется методами экстраполяции, в Еще через год, в 1972 г., как будет показано ниже, Поршнев сделает шаг и к собственной интерпретации «структурной модели» Фрейда. Свою интерпретацию топографической и структурной моделей Фрейда Поршнев основывает на собственной концепции науки палеопсихологии, у истоков которой видит Юнга. Уж не задумал ли Поршнев теоретически примирить Фрейда с Юнгом так же, как он сделал это‒ к моменту цитированного выступления — с Павловым и Ухтомским? Нет сомнений в высокой оценке Поршневым психоанализа. И это объяснимо. Противопоставление двух филогенетических схем анализа происхождения человеческой психики ‒ «особь — среда» и ~особь — особь», о чем шла речь выше, имеет выразительный онтогенетический аналог. В уже цитированной статье «Успехи и трудности социально психологии» Поршнев говорит о судьбе школы Выгодского: «Наследники JT.C. Выготского оказалась ныне на двух прямо противоположных позициях. В частности это касается кардинального в психологии понятия интериоризации. Этот термин означает преобразование внешних стимулов, воздействующих на поведение, во внутренние мотивы, в саморегулирование индивида. Психологи выражают это короткой формулой "извне ‒ внутрь". Но что это за внешние стимулы? Следуя замыслу Выготского и научно развивая его, одно направление во главе с А.P. Лурия отвечает: общение между людьми, в частности и в первую очередь речевые связи; другое направление утверждает: нет, общение индивида с предметами, его персональное взаимодействие с вещественной средой. Эту противоположность резюмируют две научно- психологические формулы: в первом случае — "итер-индивидуальное отношение превращается в интра-индивидуальную структуру", во втором случае— "экзо-индивидуальная деятельность превращается в интра-индивидуальную с тру к тур у " » 249 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 659 Поршнев тут явно намекает, что вторая группа учеников Выготского фактически отказалась от позиции учителя в этом вопросе. Но названные Поршневым две «различные позиции» как раз и являются онтогенетическим аналогом указанной филогенетической альтернативы («особь ‒ особь» и «особь — среда»). Иначе говоря, всех психологов, исследовавших развитие психики ребенка, можно разделить на две неравные группы. К меньшей группе — те, кто анализировал развитие психики в модели «ребенок — взрослый» (Л. Выготский и часть его учеников, А. Валлон и, что важно подчеркнуть, психоаналитики). К большей группе принадлежат ученые, анализировавшие развитие психики в модели «ребенок — предмет» (Ж. Пиаже, В. Штерн, К. Бюлер, А. Гезел, бихевиористы и т.п., а также другая часть учеников Выготского)25о. Самого Поршнева следует отнести, разумеется, к первой группе. Книга «Социальная психология и историяэ никогда не переводилась за рубежом. Вероятно, это связано не столько с экстравагантностью для зарубежных социальных психологов и социологов поршневской парадигмы, сколько с перегруженностью содержания книги борьбой за легитимность, затрудняющей ее чтение и восприятие. Напротив, по той же причине эта книга стала единственной, которая несколько раз полностью или частично переводилась на разные языки в Москве"'. В 1970 г. несколько сокращенная версия первой главы книги («Ленинская наука революции и социальная психологияэ), т.е. собственно та ее часть, которая и призвана была обеспечить легитимность новой науки в СССР, печатается издательством АПН"' сразу на четырех языках: английском, французском, испанском и арабском. Последний перевод ‒ кажется, единственный случай издания работ Поршнева на арабском языке... В тот же год издательство «Прогресс» выпускает всю книгу на английском языке, а в 1978 — на итальянском. Очевидная концептуальная незавершенность книги требовала от Поршнева ускоренной работы по подготовке ее нового, переработанного, издания. Уже весной 1969 г. он получает разрешение редколлегии серии научно-популярных изданий АН СССР на увеличение объема книги до 16 авторских листов"' (объем издания 1966 г. чуть большее 11). В подготовке Поршневым нового издания книги можно выделить два этапа. Вначале он планирует лишь несколько переработать имеющиеся главы и дополнить книгу еще одной (шестой) главой «Простейшее социально-психологическое явление и м«Существует еще одна интересная параллель между филогенезом и онтогенезом. Широко известному понятию «антропоморфизм», т.е. приписыванию специфически человеческих качеств фило- генетически нижестоящим животным видам существует онтогенетический аналог: «адвльтоморфизм» (adultomorphism, «взрослообразность»), используемый некоторыми психоаналитиками, критикующими своих коллег за приписывание маленькому ребенку психических качеств взрослого. См., например: Техке В. Психика и ее лечение. Психоаналитический подход. М., 2001. 2" Еще один аналогичный случай все же был: в 1979 г. издательство «Прогресс» выпустило книгу «Очерк политической экономии феодализма» на французском языке. 2'~ АПН ‒ агентство печати «Новости», информационная служба, обеспечивавшая советскую пропаганду за рубежом 2" См.: OP РГБ, 684/26/3, л. 14.  660 Олег Ви пе «Я счастливый человек» 2м См.: OP РГБ, 684/25/10, л. 42 ‒ 102. 2~~ Поршнев Б.Ф. «Они» и «мы» как конститутивный признак психической общности // Материалы III Всесоюзного съезда психологов. М., 1968, т. 3, вып. 1, с. 276. Три последние предложения опущены в опубликованной версии. Яитировано по: Поршнев Б.Ф. «Они» и «мы» как конститутивный признак психической общности. Рукопись (машинка}, OP РГБ, 684/25/10, л. 23. ~5~ Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С. 14 (примечание). его осложнение в ходе истории». Текст этой главы написан к весне 1969 г.'5«, т.е. как раз ко времени получения разрешения на расширенное переиздание всей книги. Однако в таком виде книга не появляется, а рукопись ее новой «главы» под слегка измененным названием «Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформации в развитии человечества)» публикуется в качестве самостоятельной статьи в сборнике «История и психология» (1971). Произошел, похоже, редчайший случай: уже разрешенная к изданию книга так и не вышла в свет. Несомненно, Поршнев считал необходимой более глубокую переработку; он постоянно выявляет все новые и новые аспекты концепции, требующие перестройки всего здания, вовлекает в свою социально-психологическую парадигму все новый и новый материал, полученный за ее рамками. Поэтому «Контрсуггестия и история» фактически оказалась не столько дополнительной главой в старую книгу, сколько кратким наброском нового варианта всей книги в целом. В 1967 г. Поршнев вносит в свою социально-психологическую парадигму ключевые изменения, вводит новые понятия ‒ суггестия, контрсуггестия и контр-контр- суггестия, благодаря чему поршневская социальная психология органично вплетается во всю его концепцию начала человеческой истории (о значении этих изменений для развития физиологических аспектов концепции — в следующем разделе). В выступлении на 111 съезде общества психологов (1968) Поршнев сообщает об очередных нововведениях в социальную психологию: «Разработанная автором ранее классификация разных типов психических общностей (no признаку "они и мы") дополняется следующим различием: такую общность, которая противостоит аморфным и неопределенным "они", можно назвать организованной общностью ‒ у нее есть лидер, авторитет, есть дифференциация функций руководства, есть соответствующая внутренняя структура. Напротив, чем определеннее и ограниченнее "они'*, тем однороднее, сплошнее общность, иными словами — тем менее она организованна и иераруицна~г55 Важная деталь: когда в статье «Контрсуггестия и история» Поршнев ссылается на свои работы, в которых изложена оппозиция «они ‒ мы», он не ограничивается ссылкой на книгу «Социальная психология...», давая тем самым понять, что одной книги мало, она уже успела устареть: «Подробнее изложение теории оппозиции "мы" и "они" см.: Б.Ф. Поршнев. Социальная психология и история; он же. "Мы и они" как конститутивный принцип психической общности. ‒ "Материалы 1П Всесоюзного съезда Общества психологов", т. Ill, вып. I. М., 1968»"'. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место е биографии Б.Ф. Поршнева 661 Две наиболее поздние рукописи по социальной психологии, относящиеся уже к началу 70-х гг., демонстрируют: реконструкция еще не завершена, не до конца ясна даже структура будущей переработанной книги. В рукописном наброске дополнений «В социальную психологию» (написан не ранее 1970 г.) названия глав будущей книги, к которым Поршнев пишет «дополнения», не соответствует названию глав книги опубликованной: «Об этнических и археологических культурах», «О речи», «О паре»"'. Но если содержание первых двух глав еще как-то можно обнаружить в изданной книге, то глава «О паре» ‒ нечто совершенно новое. В 1970 г. для П Международного коллоквиума по социальной психологии в Тбилиси Поршнев готовит доклад «Категория "пара" и "чужие" в социальной психологии». В нем, в частности, говориться: «Социально-психические отношения (межобщностные) способны превращаться в парные (межличностные), чтобы затем, наконец, уйти в личность‒ стать личностью с ее удвоенностью, с ее сознанием. При этом фиксируемые социометрией симпатии выступают как минимальные зачаточные парные сцепления внутри той или иной группы людей. Элементарным явлением речевой деятельности также оказывается диалог — парная коммуникация. В результате предложенного анализа исследованная нами ранее категория "мы" распадается на "мы — общность" и "мы — вдвоем" »'". В уже цитированной статье «Успехи и трудности...» (1972) Поршнев подводит итоги работы по формированию социальной психологии как полноценной науки. Вопервых, он вновь подчеркивает необходимость для социальной психологии превратиться в полноценную фундаментальную, теоретическую науку: «Прикладным мы обычно называем такие дисциплины, теоретический фундамент которых подготовлен другими, более общими отделами науки. Вот ныне со всей неотложностью и встает вопрос: а не должна ли социальная психология, во имя конечных интересов практики, стать в полном смысле фундаментальной наукой? Положительный ответ представляется правильным. Нам нужна такая теоретическая наука»'". Во-вторых, Поршнев специально останавливается на важнейших характеристиках этой теоретической науки. Он пишет, что «в нашей научной литературе сделаны заявки только на два закона» социальной психологии ‒ это закон формирования всякого «мы» по отношению к некоему «они» (сформулирован Поршневым в 1964 г.) и закон речевого общения и взаимодействия, «закон противоборства внушения и самозащиты orn внушения (суггестии и контрсуггестии)»'" (сформулирован им в 1967 г.). Но относительно нового понятия «пара» (сформулированного им в 1970 г.) и его места в своей концепции Поршнев еще не определился; он еще "' См.: OP РГБ, 684/26/3. Лист 28 ‒ 29 25~ Поршнев Б.Ф. Категория «пара» и «чужие» в социальной психологии // Тезисы докладов на И международном коллоквиуме по социальной психологии. Тбилиси, 1970, с. 18 2'9 Поршнев Б.Ф. Успехи и трудности... Л. 7. ~~ См.: Там же, л. 14, 16.  662 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 26l См.: Там же, л. 15 ‒ 16. 262 Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 6. 263 Там же, с. 134. колеблется, хотя и понимает ~исключительную важность» этого концептуального нововведения: «Может быть как составную часть этого закона, а может быть как самостоятельную тему и закономерность социальной психологии, следует рассматривать самый что ни на есть низший, но в то же время исключительно важный трансформап1ор, включающий отдельного человека в мир человеческих общностей или групп. Таким трансформатором оказывается, во-первых, образование в общественной жизни множества двоек ‒ "диад" (пара, чета~ ... Во-вторых, и этого механизма было бы еще не достаточно для понимания всей трансмиссии, связывающей каждое "я" с "мы". Если внешне каждое "я" coveтается попарно с теми или иными "ты", то внутри себя каждое "я" состоит из невидимой двойки. Эта сдвоенность человека хорошо отражена словом "сознание" (cp. французское con-science). Совесть, самоконтроль, внутренний диалог, спор с самим собой — это разные проявления той внутренней удвоенности психики, которая является наиболее индивидуализированным и личностным уровнем сращенности человека с социальной средой: он как бы постоянно в процессе выбора себя и тем самым "своих"»'". Хотя тут Фрейд по имени и не назван, но учитывая поршневскую палеопсихологическую интерпретацию его топографической модели психического аппарата, в приведенных словах можно угадать и подступ к фрейдовской структурной модели ‒ Я, сверх-Я и Оно. Поршнев отдает себе отчет в главной трудности превращения социальной психологии в «фундаментальную науку» ‒ в ее скрытом, но неотвратимом посягательстве на главенство над вполне сложившейся общей психологией (или психологией личности). Ему не терпится вторгнуться в последнюю, но он осторожен. Во вступлении к «Социальной психологии...» Поршнев ставит «вопрос о положении по отношению к так называемой общей психологии, или психологии личности», но стремится при этом несколько погасить взрывоопасный потенциал этого «сложного вопроса», сводя его к уровню «домашнего спора»"'. В третьей главе книги Поршнев вновь обращается к этому «дискуссионному вопросу» и, всячески намекая, что ответ-то очевиден, все же примирительно оставляет вопрос открытым: «Психологическая наука сегодня еще не готова дать окончательный ответ на этот дискуссионный вопрос. Но некоторые распространенные представления, мешающие поиску, можно устранить с надежным фактическим основанием»'~. В 1969 г. публикуется его выступление на симпозиуме «Проблемы личности» по теме, на которой пересекаются общая и социальная психология ‒ «Функция выбора — основа личности». В этой работе Поршнев обосновывает вторичность «психологии личности» по отношению к изучаемой социальной психологией системе об- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 66З щностей, в которые личность входит и по отношению к которым обособляется, осуществляя непрерывную цепь актов выбора из возникающих альтернативных «мы». В статье «Успехи и трудности...» Поршнев уже фактически констатирует порочный круг: с одной стороны, любой серьезный шаг на пути превращения социальной психологии в фундаментальную науку роковым образом обостряет ее отношения с общей психологией, с другой ‒ робость социальных психологов перед общей психологией столь же роковым образом тормозит развитие самой социальной психологии как теоретической науки: «Хотя она (социальная психология. ‒ О.В./ будет опираться и на социологию, и на историю, и на лингвистику, в основном она должна найти свое место в рамках науки психологии и даже, может быть, оказать на последнюю принципиальное влияние, разрешив некоторые большие методологические проблемы общей психологии. Однако пока что даже те авторы, которые заняты разработкой основ социально-психологической теории, не посягают на судьбы общей психологии. И это, по-видимому, несколько сковывает размах и творческую силу даже лучших появившихся в последнее время книг... Авторы этих ценных, богатых мыслями работ все же словно избегают большого разговора с психологами, предъявления им крупного счета~'~. В 1979 г. выходит 2-е, дополненное и исправленное издание книги «Социальная психология и история». Очевидно, переиздание лишь восстановило полный текст поршневской рукописи 1966 г. Ничего нового, внесенного Поршневым в социальную психологию в 1967 ‒ 1972 гг., во втором издании книги нет. Объем книги — менее 13 авторских листов — так и недотянул до разрешенных еще десятью годами ранее 16 листов... Резюмируя свои воспоминания о книге «Социальная психология...» Гуревич пишет: «Поршнев... спешил: спешил и потому, что был уверен в важности и плодотворности каждой мысли, зарождавшейся в его голове, и потому, что у него было мало времени: он старше меня почти на два десятка летР". Если оставить в стороне снисходительную иронию Гуревича, то, по существу, он прав. Поршнев спешил, у него, действительно, было мало времени. Достроить здание теоретической науки «Социальная психология» Поршнев не успел. Сыграв едва ли не решающую роль в завоевании самого права на существование в СССР этой науки, Поршнев фактически лишь помог распространению и утверждению в СССР и современной России традиционных западных представлений о ней. Ни одной попытки дальнейшего развития социальной психологии по поршневской парадигме до сих пор не было. Однако без важнейших идей и понятий недостроенной им теоретической социальной психологии не сложилась бы и книга «О начале человеческой истории~. 264 Поршнев Б.Ф. Успехи и трудности... Л. 7 ‒ 8. '6' Гуревич А.Я. Там же, с. 28. 
664 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» V. Углубление и расширение декартовой пропасти Примерно с 1962 ‒ 1963 гг. начинается третий этап работы Поршнева по своей основной специальности — этап подготовки и публикации исследований, относящихся преимущественно к конструктивному направлению, уже с использованием результатов, полученных в новых областях — в изучении троглодитов и в социальной психологии. Итоги первого, деструктивного, этапа в одном отношении оказались решительно неудачными: Поршневу так не удалось сформировать даже небольшую группу единомышленников. Справедливости ради надо сказать, что и задача была предельно сложной. Группа единомышленников, способная представлять новую научную школу, возглавляемую Поршневым, должна была с самого начала быть междисциплинарной и даже «мультидисциплинарной». Чтобы войти в такую группу, от специалиста в некоей области знаний требовалось не только признать правоту Поршнева в этой своей области, но и осмелиться под руководством последнего вторгнуться в другие области знаний, в которых этого специалиста никто не ждал, причем вторгнуться сразу со своей (точнее, поршневской) особой позицией... Сформировалась лишь более или менее широкая группа «частичных единомышленников»: специалисты в некоторых областях науки поддерживали Поршнева, но исключительно в рамках этих своих областей науки, других областей «поршневской науки» они старались вообще не касаться, предпочитая даже не знать о них, либо открыто демонстрировали свое несогласие с Поршневым. Яа и таких условных единомышленников набралось бы тогда среди специалистов по всем наукам от силы 2 ‒ 3 десятка. Но количество ‒ не главная проблема сложившегося в 60-е гг. круга сторонников Поршнева. «Частичность» их поддержки имела своим прямым следствием почти полное незнакомство отдельных «подгрупп» сторонников — специалистов в определенной науке — с другими аналогичными «подгруппами>, а, нередко, и категорическое нежелание заводить подобные сомнительные знакомства. Пока речь идет исключительно о науках, имеющих прямое (привычное) отношение к проблеме происхождения человека. А ведь еще существовали поршневские интересы в сфере истории и теории исторического процесса, политической экономии, политологии, социологии и философии, теснейшим образом привязанные к той же фундаментальной проблеме... Такое положение вынуждало Поршнева маневрировать, идти на компромиссы. Так, далеко не все, признававшие существование «снежного человека», были согласны считать это животное реликтовым пережитком ближайшего предка человека. Чтобы не сужать и без того не слишком широкий круг союзников, Поршнев идет на уступки: в название своей монографии он использует обобщенный и нейтральный термин «реликтовый гоминоид», а не «реликтовый палеоантроп» или «реликтовый неандерталец», что, безусловно, более точно передавало бы авторскую позицию: «Я не хотел бы все-таки считать вопрос об идентификации "снежного человека" с палеоантропом (неандертальцем) решенным вопросом... Слишком еще много нового и неизвестного во всей этой проблеме. К тому же отнюдь  Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 665 не своевременно было бы ней трализовать общность многих наших аргументов со сторонниками "антропоидной" версии. Мы являемся научными союзниками против всех, кто отрицает самую реальность "снежного человека "~'б'. Третий (конструктивный) этап работы Поршнева по своей основной специальности уже почти полностью исключал из числа даже частичных его союзников антропологов и биологов, сохранил историков и философов, а также добавил психологов и этнографов. Описанная структура круга «частичных единомышленников» Поршнева, окончательно сформировавшаяся в начале 60-х гг., с тех пор уже не менялась. Хорошей иллюстрацией сложившегося положения является сводка советских научных и политических периодических изданий, предоставлявших с 1955 г. свои страницы Поршневу по темам, связанным с антропогенезом: «Вопросы истории» и другие исторические журналы «Советская этнография», «Краткие сообщения Института этнографии» «Вопросы философии» «Коммунист», «Политическое самообразование» «Вопросы психологии» «Доклады АН СССР» 4 (1958, 1958, 1963, 1965) 3 (1955, 1955, 1969) 3 (1955, 1962, 1966) 3 (1955, 1963, 1968) 2 (1964, 1968) 2 (1969, 1971) 1 (1957) «Советская антропология» 266 Поршнев Б.Ф. Современное состояние вопроса... С. 364. м7 См.: Милейковский А.Г., Бомкин В.И. Йозеф Шумпетер и его «Теория экономического развития» (Вступительная статья) // Шумпетер Й. Теория экономического развития. М., 1982, с. 34. В приведенной сводке только появление Поршнева в «Докладах АН СССР» требует пояснения, тем более, что оба поршневские «доклада» представлены в издании по специальности «зоология». Выходит, были среди частичных сторонников Поршнева и отдельные видные «отщепенцы» из биологов. Но об этом ‒ позже. Когда-то о научной судьбе выдающегося австрийского экономиста и социолога Й. Шумпетера было сказано: «у Шумпетера было много учеников, но почти не было последователей>"'. К Поршневу эта формула, быть может, применима больше, чем к кому бы то ни было. В рамках рассматриваемого третьего этапа можно выделить две параллельные линии: работы, посвященные исключительно отдельным аспектам изучения начала истории, и обобщающие работы. В течение трех лет одна за другой выходят работы по более или менее узким, специальным темам: тезисы доклада «Неадекватные рефлексы» (1963) на И съезде Общества психологов и автореферат доклада «Неадекватные рефлексы и их значение в эволюции высших животных» (1965) на секции антропологии Московского общества испытателей природы (МОИП); доклады-статьи  666 Олег Burne «Я счастливый человек» ~~~ В опубликованном виде выступление не имеет названия; Поршнев дал ему приведенное название в библиографии в конце своей брошюры «От высших животных...». См.: Поршнев Б.Ф. [Вопросы высшей нервной деятельности и антропогенез. Выступление1.. С. 587; Поршнев Б.Ф. От высших животных к человеку... С. 87. 269 Существовала в 1943 ‒ 1966. В 1966 была преобразована в АПН СССР С 1991 — Российская академия образования (PAO). 27О Выступая на Международном медицинском конгрессе в Мадриде в апреле 1903 г. Павлов противопоставил свои «объективные», т.е. физиологические методы исследований, которые и привели его к открытиюусловных рефлексов, «субъективным»,т е. психологическим методам. См.: Павлов И П. Экспериментальная психология и психопатология на животных // Павлов И.П. Полное собрание сочинений. Издание 2-е, дополненное. Т. 1!1, кн. 1. М. ‒ Л., 1951, с. 23 — 39. Начиная, примерно, с 1913 r. Павлов называет свое научное направление ~объективным изучением высшей нервной деятельности». «Речеподражание (эхолалия) как ступень формирования второй сигнальной системы» (1964) и «Генетическая природа сознания (интердиктивная функция речи)» (1966). Все эти работы фактически являются исполнением «технического задания», презентация которого состоялась в 1956 г. Пожалуй, самой «широкой» по своему предмету публикацией было выступление по физиологии ‒ «Вопросы высшей нервной деятельности и антропогенез»2«« (1963). Это выступление, очевидно, было обеспечено поддержкой философов: Поршнев участвовал в работе Всесоюзного совещания по философским вопросам высшей нервной деятельности и психологии, проведенного AH СССР, Академии медицинских наук (AMH) СССР, Академии педагогических наук (АПН) РСФСР'", и Министерствами высшего и среднего образования СССР и РСФСР. Совещание состоялось летом 1962 г., т.е. вскоре после доклада 0 «Состоянии пограничных проблем...». Участие в этом совещании было для Поршнева определенным «прощупыванием ситуации» в области наиболее общих проблем физиологии, на совещании он впервые называет имя А.А. Ухтомского, хотя, как уже говорилось, идея тормозной доминанты, опирающаяся на работы Ухтомского, была сформулирована Поршневым еще летом 1945 г. К значению этого совещания в следующем разделе еще предстоит вернуться. Сблизившись к этому времени с психологами, Поршнев становится членом Общества психологов при АПН РСФСР. Из всех съездов общества психологов, состоявшихся при жизни Поршнева, он не участвовал только в работе первого съезда (1959 г.). На 11 втором съезде (1963) Поршнев выступает с докладом «Неадекватные рефлексы»; на 111 съезде (1968) ‒ с докладом «"Они" и "мы" как конститутивный признак психической общности»; на 1Ч (1971) «Проблемы палеопсихологии». 3а исключением двух кратких сообщений по теме неадекватных рефлексов, а также выступления по физиологии высшей нервной деятельности, все остальные из названных работ 1963 ‒ 1966 гг. имеют прямое отношение к психологии. Они представляют собой доклады на различных форумах психологов, опубликованные затем в более или менее развернутом виде. Неадекватные рефлексы относились к другой епархии к физиологии высшей нервной деятельности, созданной И.П. Павловым в начале ХХ в. как раз в противовес психологии'". При такой истории отношений, 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 667 психологи, естественно, были не склонны поддерживать «экспансионистские поползновения» историка Поршневым ценой неизбежной конфронтации с последователями Павлова. А в среде академической биологии, зоологии, физиологии Поршнева, в лучшем случае, игнорировали: нет диплома ‒ не о чем и разговаривать! В результате ни одной более или менее полной работы по теме неадекватных рефлексов так и не было опубликовано. А намерения, несомненно, были: сохранилась рукопись Поршнева, подготовленная в 1963 или в 1964 гг. «Неадекватные рефлексы у животных и принцип доминанты (краткий конспект статьи)»"'. Неоконченная рукопись «Генетическая логика», написанная им, скорее всего, в 1965 г., также подтверждает эти намерения: «Автор этих строк начал публиковать серию сообщений (1968, 1964'т2) о биологической и физиологической природе этих неадекватных рефлексов, которым склонен иридавать очень обобщенное и важное значение~". В 1964 г. Поршнев предпринимает попытку опубликовать уже цитированную обобщающую работу о происхождении человека: брошюру «От высших животных ‒ к человеку». По охвату проблем эта работа более полная, чем доклад-презентация 1956 г.: в брошюру включены основные результаты поршневских исследований по всем аспектам начала человеческой истории, в том числе, и по темам, которые не были затронуты в докладе-презентации — появление огня, опровержение гипотезы об охоте, проблемы человеческого труда и общества. Более того, эта брошюра стала первой попыткой интегрировать свои исследования в «традиционных» областях с исследованиями, начатыми в двух новых областях в изучении троглодитов и социальной психологии. В библиографии к брошюре приведены важнейшие поршневские статьи и книги по этим темам по состоянию на 1964 г. Кроме того, брошюра включает главу 6 «Расселение и расы людей», раскрывающую тему, которая не вошла в книгу «О начале...»; материал этой главы позже будет использован в книге «Социальная психология...». Поршнев предлагает результаты своих исследований в виде научно-популярной брошюры. Таким путем он намерен «перехитрить» академическую науку и сразу обратиться к массовому читателю, минуя ступень специальных статей и монографий. В 1964 г. он пишет заявку в издательство «Знание», но получает отказ. Приложил руку к этому, похоже, известный советский антрополог и приматолог Михаил Федорович Нестурх (1895 ‒ 1979): издательство вернуло Поршневу рукопись вместе с отрицательной рецензией последнего. Через четыре года, вспоминая редких специалистов, хотя бы отчасти поддержавших его исследования троглодитов, Поршнев писал: "' См.: Поршнев Б.Ф. Неадекватные рефлексы уживотных и принцип доминанты (краткий конспект статьи). Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/23/14, л. 1 ‒ 4. ~~~ Очевидно, речь идет о докладе, прочитанном на секции антропологии Московского общества испытателей природы 16 марта 1964 г., автореферат которого были опубликованы в 1965 г. 2'з Поршнев Б.Ф. Генетическая логика. Рукопись (автограф), OP РГБ, 684/23/23, л. 2.  668 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» ~'~ Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №5, с. 84. ~'~ Нестурх М.Ф. Рецензия. На рукопись доктора исторических наук Б.Ф. Поршнева «От высших животных ‒ к человеку». Рукопись (машинка). Личный архив А.И. Бурцевой. С. 1. Рецензия написана летом 1964 r. ~7~ Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №7, с. 124. 2" В 1982 г. именно таким путем получил книгу и автор этих строк. «Как не назвать здесь еще и метавшегося между льдом и пламенем, то остерегающегося, то увлеченного М.Ф. Нестурха»"'. Если «пламенем» считать соавторство Нестурха с Поршневым в заметке «Кисть неизвестного высшего примата», упоминавшейся выше, то «льдом» придется назвать рецензию Нестурха на рукопись поршневской брошюры. В рецензии он решительно пресек поршневскую попытку «перехитрить» академическую науку: «В рукописи проводится... идея о переживании неандертальцев (" человекозверей") в настоящее время кое-где в мало исследованных областях Азии, что довольно слабо аргументировано и фактами еще не подтверждено... Подобные моменты вряд ли следовало бы помещать в рукопись для самого широкого читателя, который в доступной форме должен получить скорее более или менее общепринятое у нас представление о ходе антропогенеза и его факторах, чем... индивидуальное освещение и особую его трактовку~'75. В следующем (1965) году Поршнев подает такую же заявку в издательство «Молодая гвардия». Вероятно, Поршнев рассчитывал, что издательство, годом ранее выпустившее его книгу «Мелье», решится издать и брошюру «От высших животных ‒ к человеку». Не решилось. Еще через три года тем же результатом закончится и упомянутая выше попытка издать в «Молодой гвардии» повесть «Борьба за троглодитов»... В 1966 г. Поршнев публикует еще более короткий текст, суммирующий его представления о происхождении человека, правда, с исключением социально-психологической проблематики. Через два года он напишет: «Сжав до предела, я изложил выношенный долгими годами новый взгляд на некоторые коренные вопросы происхождения человека. Статья, озаглавленная как вызов на дуэль ‒ "Возможна ли сейчас научная революция в приматологии?" — появилась в журнале "Вопросы философии". С редакцией мы решили печатать ее в отделе дискуссий: двойной картель. Отныне антропологи обязаны вступить в серьезный спор Р'. История появления этой статьи, далеко не такая простая, как может показаться из слов Поршнева, наглядный пример извилистого пути многих его работ от замысла до выхода в свет. Хронологическая сторона подготовки статьи такова. В начале 1963 г. Поршневу, как выше было сказано, удается депонировать рукопись книги «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах» в ВИНИТИ. Последнее обстоятельство позволяло, вообще говоря, получить ее любому желающему в любое время и без каких-либо ограничений: достаточно был направить по почте заявку в ВИНИТИ и последний высылал на указанный адрес запрошенное количество экземпляров наложенным платежом'". Можно предположить, что 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 669 стремясь сделать фактически доступную книгу более известной читателю, Поршнев пишет в 1964 г. статью «Суть инакомыслия в антропологии»'", в которой помещает тему «снежного человека» в контекст фундаментальных проблем антропогенеза. Именно в этой статье Поршнев впервые обращается к проблеме «недостающего звена», стоявшей в 60-е гг. Х1Х в. в центре дискуссий о приложении теории Ч.,Яарвина к проблеме происхождения человека. Статья не была опубликована. В августе того же года Поршнев принимает участие в ЧП Международном конгрессе антропологических и этнографических наук. На симпозиуме «Проблем грани между животным и человеком» Поршнев выступает с сообщением, в котором кратко излагает важнейшие положения неопубликованной статьи (добавляя к этим положениям и нечто новое). Впрочем, нельзя исключить, что статья «Суть инакомыслия...» и была написана с в расчете на участие в предстоящем Международном конгрессе. После Конгресса, в конце 1964 или в самом начале 1965 г. Поршнев берется за новую тему «Генетическая логика». К этой работе ниже еще предстоит вернуться; пока важно лишь одно обобщение, которое в ней формулирует Поршнев: с логической точки зрения, между условно-рефлекторной деятельностью животных и логическим мышлением человека лежит особый промежуточный уровень. Такое обобщение заставляет Поршнева оставить начатую рукопись и обратиться к специальной литературе по логике, по философии и методологии науки. Работы логиков, решительно не интересовавшихся филогенетическими аспектами своего предмета, разочаровали Поршнева. Напротив, в литературе по философии и методологии науки он обнаружил кое-что интересное. Вероятно, уже в конце 1964 или в начале 1965 г. Поршнев знакомится с книгой T. Куна «Структура научных революций»"', а также со статьями академика А.Н. Колмогорова"'. Статьи последнего прямо подтверждают поршневскую идею «промежуточного уровня~ с точки зрения кибернетики и, вероятно, в 1965 г. Поршнев пишет упоминавшуюся работу «Промежуточные уровни между условно-рефлекторной деятельностью животных и высшими мыслительными функциями человека (тезисы фиксированного выступления)»"', в которой он привлекает внимание антропологов к размышлениям Колмогорова. Именно теперь, после «тезисов фиксированного выступления», Поршнев начинает непосредственную работу над статьей для «Вопросов философии». Взяв за основу «Суть инакомыслия...», он делает ряд существенных добавлений, исправлений и незначительных сокращений, решительно меняя последовательность подачи материала: исходным пунктом Поршнев ставит уже тему куновской «научной револю- 278 Поршнев Б.Ф. Суть инакомыслия в антропологии. Рукопись(машинка). См.: OP РГБ, 684/24/16, л. 1 ‒ 19. 27» Kuhn Т.S. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago, 1962. Русский перевод появился уже после смерти Поршнева: Кум Т. Структура научных революций. М., 1975. ~~~ Колмогоров А.Н. Автоматы и жизнь // Возможное н невозможное в кибернетике. М., 1963, с. 10 ‒ 29; Колмогоров А.Н. Яизнь и мышление как особые формы существования материи // О сущности жизни. М., 1964, с. 48 ‒ 57. "' Яля какого именно выступления предназначались тезисы, установить не удалось.  670 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» ~©~ Наряду с собственно журнальной публикацией статьи сохранились две рукописи, отражающие постепенное превращение текста ~Суть инакомыслия...» в текст ~Возможна ли...». См.: OP РГБ, 684/24/5, л. 1 ‒ 24 (более поздняя версия); л. 25 — 5l (более ранняя версия). ~~~ Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов... С. 124. 2з~ Поршнев Б.Ф. Недостававшее звено... Л. 1. 2~' См. настоящее издание, с 14. ции», а также тему «промежуточных уровней» (со ссылкой на Колмогорова); тема же «снежного человека» отодвигается на второй план в качестве важного аспекта проблемы «недостающего звена»'зз. В новом варианте статья обретает и новое название ‒ «Возможна ли сейчас научная революция в антропологии», слово «инакомыслие» исчезает из названия, но еще сохраняется внутри текста. В марте 1966 г. статью публикует журнал «Вопросы философии». В окончательном варианте в названии статьи «антропология» меняется на «приматологию», а из текста убирается слово «инакомыслие», начинающее вызывать в советском обществе совсем уж неуместные, с точки зрения задач статьи, политические ассоциации. И только спустя еще два года (1968) выходит из печати третий том «Трудов ЧП Международного конгресса антропологических и этнографических наук», который включает сообщение Поршнева, послужившее одним из этапов подготовки статьи. В том же (1968) году в Алма-Ате в четырех номерах журнала «Простор» выходит повесть Поршнева «Борьба за троглодитов», где он вынужден признать поражение очередной своей попытки вызвать содержательную дискуссию: «Мы ошиблись. Ни одной реилики, никакой дискуссии. Впрочем одна реплика в печати последовала. B книжке-комиксе H. Эйдельмана "Ищу предка" (М., 1967) в конце торчит явно инсиирированная стрела: "любители" зря, мол, поучают профессионалов, как надлежит побыстрее организовать "революцию в ириматологии" (cmp. 241)... A ведь я, кстати, призывал ученых иного наиравления не делать революцию, а высказать, не скрывать своя возражения мне, так как ни я, ни публика, ни Н. Эйдельман их не знаем. Как ни обзывай противника, это не заменит возражения»'~. Вскоре после статьи «Возможна ли...» Поршнев пишет (1966) статью «Недостающее звено» и тут же исправляет ее название на «Недостававшее звено»'»«: проблема ведь им уже решена! Статья не была опубликована. Вслед за ней он пишет и упоминавшийся выше доклад памяти Джини... Однако статья «Возможна ли...» примечательна и в содержательном отношении ‒ как яркий след недолгого наваждения, едва не стоившего Поршневу серьезной ошибки и обязанного своим появлением открытию живых реликтовых палеоантропов троглодитов. Выше уже говорилось о чрезвычайно важном для Поршнева методологическом принципе «двух инверсий». В книге «О начале.. ° он формулируется так: «В начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас...: ход истории иредставлял собой перевертывание исходного состояния. A этому иоследнему предшествовала и к нему привела другая инверсия: "иеревертывание" животной натуры в такую, с какой люди начали историю»"'. 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 671 В докладе-презентации о предыстории второй сигнальной системы (1956), по существу, были обозначены те же две инверсии: «В процессе антропогенеза совершился переход от высшей нервной деятельности древних антропоморфных обезьян не к психике современного человека, а к качественно отличной от нее психике первобытного человека»'~. Однако в брошюре «От высших животных...» (1964) Поршнев указывает две совсем другие инверсии: «Предлюди с их очень специфическим, очень своеобразным местом в природе были поистине переходными существами между обезьяной и человеком. И это кадо понимать не в том смысле, что у них как бы смешаны свойства и животных, и людей. Hem, по образу жизни и поведению в природе они глубоко отличались от всех других животных, однако еще вовсе не тем, чем отличается от животных человек. Предлюди противоположны всем другим животным, но противоположны и человеку»"'. Приходится сделать вывод, что, хотя сам принцип двух инверсий сохраняется неизменным, представление Поршнева о конкретном содержании этих инверсий дважды менялось. Как будет видно из дальнейшего изложения, в 1963/64 и в 1967/68 гг. Вначале в качестве среднего звена в последовательности двух инверсий выделяется «особый человек» (ранний, первобытный), затем «особое животное» (позднее, ближайший предок человека) и, наконец, снова ‒ «особый человек». Возникает два вопроса: во-первых, что послужило причиной (или поводом) для изменения поршневских взглядов, и, во-вторых, насколько изменились представления Поршнева об «особом (раннем, первобытном) человеке» к моменту его возвращения к исходным представлениям о двух инверсиях. Несложно догадаться, что пристальное внимание к «особому животному» появилось после того, как Поршнев «заметил» троглодита и стал им заниматься. Он нередко отмечает такие особенности троглодита (реликтового палеоантропа), которые позволяют называть его ~небывалым животнымэ"', связанным с остальным животным миром «как ни одно животное кроме него»"', «получеловечеком-полу- животным»'««. Именно занимаясь троглодитом Поршнев обратил внимание на догадку ранних дарвинистов, прежде всего, Э. Геккеля и К.Фогта: в биологической эволюции между обезьяной и человеком существовало особое промежуточное звено ‒ «обезьяночеловек». В 1964 г. в статье «Суть инакомыслия...», как уже сказано, Поршнев впервые обратился к проблеме «недостающего звена»: «Для Дарвина и всех без исключения его непосредственных последователей и учеников слова "человек произошел от обезьяны" таили два подразумевающихся дополнения; во-первых, не от того вида обезьян, который живет сейчас ''«Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии (Философские проблемы изучения древнейшей стдии человеческой психики)... С. 19. 2~' Иорынев Б.Ф. От высших живогных к человеку... С. 49. 2««Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №6, с. 76. 289 Там же, с. 85. ~9«Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // «Простор». Алма-Ата, 1968, №4, с. 112.  672 Олег Вите «Я счастливый человек» '~' Поршнев Б.Ф. Суть инакомыслия а антропологии. Рукопись (машинка). OP РГБ, 684/24/(5, л. 3. 2"2 Там же, л. 4 ‒ 5. ~~~ Поршнев Б.Ф. Возможна ли сейчас научная революция... С. 111 ‒ 112. где-либо на Земле, во-вторых, не непосредственно orn обезьяны, а через неизвестное пока науке "недостающее звено". Нигде и никогда Яарвин и ранние дарвинисты не утверждали, что на эволюционной лестнице после ступени "обезьяна" прямо и непосредственно следует ступень "человек" »"'. Надо вспомнить, что в докладе-презентации 1956 г., подчеркивая качественное отличие между психикой современного человека и психикой первобытного человека, Поршнев пишет (в приведенной выше цитате) о переходе к последней «от высшей нервной деятельности древних антропоморфных обезьян», а вовсе не от «промежуточного звена». В статье «Суть инакомыслия...» Поршнев пишет и о 100-летних исследованиях этого «промежуточного звена». «...столетний труд антропологов и археологов доказал то, чего они ни за что на свете не хотят признать: человек произошел не прямо om обезьяны. Между ископаемыми высшими обезьянами (типа дриопитека, рамапитека, проконсула) и человеком современного физичесКого типа, то есть человеком в собственном и единственном смысле слова, расположена группа особых животных, прямоходящих приматов; высшие из них по строению тела, в том числе и мозга, в огромной степени похожи на человека»"'. Все эти рассуждения без изменений вошли и в статью «Возможна ли...»'". В книге «О начале...» Поршнев посвящает «промежуточному звену» целую главу ‒ главу вторую «Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет». Почти одновременно с вниманием к «недостающему звену» в зоологической эволюции Поршнев обращает внимание на важность и другого «недостающего звена»: промежуточного уровня (или даже уровней) между условно-рефлекторной деятельностью животных и логическим мышлением человека. Эта «трехуровневая схема» превращения «предметного мышления» животного в логическое мышление человека в точности соответствует первой модели двух инверсий и, как выше показано, была намечена уже в докладе-презентации 1956 г. Однако в том докладе специально обсуждается лишь переход от второго (т.е. собственно «промежуточного») уровня к третьему. Теперь же, в 1965 г. (в работе «Генетическая логика»), Поршнев обратил внимание уже на всю «трехуровневую» систему в целом. И Поршнев поддался наваждению напрашивающегося совмещения двух этих схем ‒ «трехзвенной» и «трехуровневой», из чего неминуемо следовал ошибочный вывод: «промежуточный уровень» как раз и соответствует «недостающему звену». А значит, исходная модель двух инверсий должна быть пересмотрена. Эта роковая ошибка отчетливо видна в нескольких работах 1964 — 1966 гг. Брошюра «От высших животных...» уже цитировалась; в упомянутых «тезисах фиксированного выступления», специально посвященных проблеме «промежуточных уровней», Поршнев пишет: 
Книга «0 начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 673 ~К сожалению, современная антропология пока совершенно не склонна рассматривать психо-физологию низших гоминид (архантропов, палеоантропов), как особое качество. "Формирующихся людей" трактуют либо как обладающих всеми основными признаками человеческого сознания, либо как смесь в той или иной пропорции животного и человеческого начала. Между тем представляется вероятным, что их высшей нервной деятельности присущи принципиальные качественные особенности... Если в недрах психической деятельности современного человека (оставляя в стороне надежду на возможность прямого изучения /очевидный намек на живого троглодита ‒ О.В./) удастся выделить и подвергнуть анализу комплекс специфических явлений высшей нервной деятельности, несвойственной никаким другим животным, это будет огромным шагом в разработке генетической психологии и генетической логики, ведущим к познанию генезиса сознания и логики современного человека Р'4. Но наиболее ярко и однозначно ошибочная трактовка модели двух инверсий выражена в книге «Социальная психология...». Излагая свои выводы из рассуждений Колмогорова о промежуточных уровнях Поршнев пишет: «Между высшей нервной деятельностью обезьяны и рациональным мышлением современного человека лежало нечто~, восходящее «к особенностям высшей нервной деятельности тех видов живых существ, называемых гоминидами, которые в филогении стоят как раз между обезьянами и современным человеком, в особенности же среди них, ‒ так называемых неандертальцев (палеоантропов)»2"'. И буквально через абзац после приведенных слов Поршнев обращается к топографической модели Фрейда. При этом, Поршнев хотя и отождествил фрейдовское бессознательное с эволюционным уровнем палеоантропа, т.е. с уровнем промежуточным между ~высшей нервной деятельностью обезьяны и рациональным мышлением современного человека», однако само содержание этого промежуточного уровня («валлонновские пары») относит к предсознательному, т.е. к уровню ранних людей, а вовсе не уровню палеоантропов. То же наваждение (совмещение «промежуточного уровня > и «недостающего звена») водило пером Поршнева, когда он готовил к публикации статью «Возможна ЛИ...». *Все поиски зоопсихологами элементарной однозначной грани между обезьяной и человеком, которая сводилась бы к прямому количественному или качественному переходу на следующий уровень, не увенчались успехом. Скорее эта грань приобретает все более осязаемую широту. И вот на смену неподтверждающейся гипотезе понемногу пробивается другая, по духу своему более дарвинистская: о существовании промежуточных уровней между условно-рефлекторной деятельностью животных и мыслительными функциями человека»'". 2~ Поршнев Б.Ф. Промежуточные уровни между условно-рефлекторной деятельностью животных н высшими мыслительными функциями человека (тезисы фиксированного выступления). Рукопись (машинка). OP РГБ, 684/23/20. л. 3. 295 Поршнев Б.Ф. Социальная психология... С. 203. 2~ Поршнев Б.Ф. Возможна ли сейчас научная революция... С. 109.  674 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 297 Там же, с. 110. 298 См. настоящее издание, с. 75. ~~ См. настоящее издание, с. 78. '"«Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С. 15 (примечание). '~' Устное сообщение недавно скончавшейся г-жи Кучеренко автору настоящего очерка (март 2005 г.). «Между обезьяной и человеком лежит нечто третье... Оно есть особое качество, в известном смысле противоположное биологии обезьян, хотя все еще остающееся в рамках биологической формы движения материи, ее краевой случай, как бы биологический парадокс. Быстро развитие в четвертичную эпоху... этого явлении иривело и к его отрицанию ‒ иоявлению человека~'". Поршнев еще не вполне осознал ошибку, к которой ведет совмещение двух схем ‒ «трехзвенной» и «трехуровневой». Впрочем, определенную осторожность Поршнев уже проявляет: если двумя годами ранее, в брошюре «От высших животных...», Поршнев пишет о «противоположности» обезьяночеловека всем остальным животным, теперь к слову «противоположность» îí все-таки добавляет оговорку— «в известном смысле»... Забегая вперед, следует отметить слова «грань приобретает все более осязаемую широту»: через год именно эта идея станет важнейшим элементом возвращения к исходным представлениям о двух инверсиях... В книге «0 начале...» Поршнев безоговорочно возвращается к исходной модели двух инверсий: повторяет из статьи 1966 г. слова про «особых животных», но слов из того же предложения про их «противоположность» остальным животным уже не повторяет, даже с оговорками"', специально подчеркивает: «Все эти... обезьянолюди ничуть не обезьяны и ничуть не люди. Они животные, но они не обезья- ныл'. Наваждение исчезло. В книге Поршнев понижает, если можно так выразится, таксономический ранг отличия обезьянолюдей от остальных животных, уже не придает ему значения первой инверсии. Итак, Поршнев вернулся к исходной последовательности двух инверсий. Как это произошло? Что избавило Поршнева от наваждения? В сентябре 1967 г. Поршнев выступает в Московском обществе психологов с докладом «Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии», на основе которого подготавливает к публикации одноименную статью (выходит в мае 1968 г.), а затем (в сентябре 1968 г.) излагает основные положения статьи на ЧИ1 Международном конгрессе антропологических и этнографических наук в Токио. Названная статья не только совпадает по предмету с докладом-презентацией 1956 г., она фактически является отчетом о десятилетней работе по выполнению «технического задания» на исследования в области физиологии высшей нервной деятельности и психологии, представленного в докладе-презентации. В статье-отчете все результаты исследований 1963 ‒ 1966 гг. по отдельным аспектам антропогенеза были сведены в единую систему, причем, сделано это было с привлечением нового социально-психологического инструментария. Эта статья-отчет ‒ единственная из опубликованных работ Поршнева, посвященных комплексу проблем начала человеческой истории, которую он сам назвал «обобщающей»'««. По воспоминаниям Нонны Федоровны Кучеренко"', с публикаци- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 675 ей этой работы были связаны размышления Поршнева и о защите третьей докторской диссертации ‒ по психологии. Ее содержание позволяет сделать вывод: решающие сдвиги в физиолого-психологическом и социально-психологическом понимании Поршневым антропогенеза, в интеграции этих его аспектов, проявившейся и в переходе на единую терминологию, произошли в течение очень короткого времени в 1967 — 1968 гг. Эти сдвиги и обусловили повторное выдвижение «особого (раннего, первобытного) человека» в качестве среднего звена в последовательности двух инверсий. Именно в 1967 г. Поршнев вновь обратился к прозрениям декарта и объявил себя сторонником пропасти, разрыва эволюционной постепенности при переходе от животного к человеку: «Вот в противовес теологам и получилось, что такой психолог-материалист, марксист, как И. Мейерсон (следуя в этом за одним из основателей марксистской психологии А. Валлоном), относит себя снова к решительным сторонникам "перерыва". И я открыто присоединился к нему (на семинаре в Париже в 1967 г.). Возврат к концепции перерыва стал насущной потребностью: она по крайней мере ставит кричащую задачу»"'. Следует вспомнить, что примерно в это же время Поршнев параллельно работает над книгой о ЗО-летней войне, над завершающей частью трилогии, где анализирует среди прочего и причины бегства Яекарта из Парижа в 1648 г. Именно фигура декарта является важнейшим звеном, связывающим два направления творчества Поршнева ‒ историю и антропологию... Поршнев не мог просто вернуться к прежним представлениям о двух инверсиях: выявленное собственными исследованиями огромное значение троглодита как «особого животного» уже не могло быть ни отброшено, ни даже принижено. Поэтому Поршнев решительно повышает значение «особого человека», для которого теперь и традиционно понимаемая декартова пропасть уже слишком узка: «Большая заслуга антрополога В.B. Бунака, а некоторое время спустя специалиста по психологии речи Н.И. Жинкина (ряд устных докладов) состояла в обосновании тезиса, что между сигнализационной деятельностью всех известных нам высших живогпных до антропоидов включительно и всякой известной нам речевой деятельностью человека лежит эволюционный интервал ‒ hiatus. Однако предполагаемое этими авторами восполнение интервала лишь возвращает к старому количественному эволюционизму. Ниже... я излагаю альтернативный путь: углубление и расширение этого интервала настолько, чтобы между его краями уложилась целая система, противоположная обоим краям и Сeя~>~8~ ~~Ш,.О,Я Идея, впервые высказанная в статье «Возможная ли...», о необходимости расширении грани между человеком и животным получила дальнейшее развитие. Какие ЗО2 См. настоящее издание, с. 39. зоз См. настоящее издание, с. 90. Приведенная цитата повторяет с небольшой редакционной правкой слова из рассматриваемой статьи: Поршнев Б.Ф. Аитропогеиетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., 1968, К«5, с. 19.  676 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» '~4 Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии (Философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики)... С. 66. '" Там же, с. 86. 'об Там же, с. 65. зо7 Там же, с. 88. З08См.: Поршнев Б.Ф. Некоторые проблемы предыстории второй сигнальной системы (тезисы доклада). Рукопись (машинка), OP РГБ, 684/24/1, л. 2. з09 Поршнев Б.Ф. Элементы социальной психологии... С. 186. "~ Поршнев Б.Ф. Генетическая природа сознания (интердиктивная функция речи) // Проблемы сознания. Материалы симпозиума. М., 1966, с. ЗО. "' Поршнев Б.Ф. Элементы социальной психологии... С. 177. же изменения в представлениях Поршнева о ранних («особых») людях произошли с 1956 г.? Что же потребовало «углубления и расширения» декартовой пропасти? В докладе-презентации 1956 г. Поршнев намечает центральную проблему возникновения второй сигнальной системы, т.е. человеческой речи трансформацию специфических, не нуждающихся в подкреплении «интердиктивных (запретительных) пред-речевых сигналов в смысловую речь»з"', «процесс изменения функции речи от интердиктивной к сигнификативной функции»'". Существование промежуточной стадии повелительных сигналов ‒ еще не обнаружено, эта стадия едва угадывается в словах Поршнева о выполняемой речью на определенном этапе «функции позитивного воздействия»'"«, о превращении интердиктивных сигналов «в стимулы действия»'". Тут стадия повелительных сигналов еще не вполне отделена от стадии «смысловой речи», т.е. от стадии психики современного человека. Наиболее отчетливо это выражено даже не в тексте подготовленного к печати доклада, а в более раннем тексте тезисов доклада: «С развитием понятийного мышления и сигнификативной функции речи негативная, тормозящая роль возникающей второй сигнальной системы перерождается в роль позитивную, возбуждающую определенную деятельpgggm ь~308 В опубликованной в 1965 г. году статье «Элементы социальной психологии» Поршнев говорит о «становлении интердиктивной (запретительной) и императивной (повелительной) функций речиР", но все еще не проводит различия между последней и собственно смысловой речью. В опубликованной годом позже работе «Генетическая природа сознания...» императивная (повелительная) функция речи также еще не выделена в самостоятельную стадию, о чем свидетельствует, в частности, словосочетание «императивно-интердиктивные речения»"'. Однако уже в статье «Элементы...» Поршнев делает первый шаг к выявлению повелительной стадии. Надо подчеркнуть: шаг к обнаружению важного физиолого-психологического явления он делает в рамках анализа явлений социально-психологических. А именно, Поршнев вводит понятия «контагиозность» и «негативизм»"', соответствующие доверию по отношению к «мы», в первом случае, и недоверию по отношению к «они» во втором. Подразумевается, что контагиозность означает подчинением 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 677 повелительному сигналу, тогда как негативизм ‒ сопротивление ему, хотя прямо о повелительной функции речи еще не сказано. Но уже в статье-отчете «Антропо- генетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии» он вводит новую терминологию суггестия и контрсуггестия. Та же терминология использована и в тезисах выступления на И! съезде общества психологов « "Они" и "мы" как конститутивный признак психической общности» (1968)"'. Еще через год, в статье «Контрсуггестия и история» (написана в 1969 г, опубликована в 1971 г.) Поршнев поясняет, как эти новые термины связаны с прежней терминологией: «В своей более ранней работе я называл эти два элементарных явления конgm~~~~e~31З Сводя изменения к большей «строгости терминов» Поршнев явно принижает значение произошедшего сдвига в развитии своей социально-психологической концепции. Во-первых, термины 1965 г. характеризуют «потенциал», пассивную сторону отношения, тогда как термины 1968 г., напротив, ‒ «действие», активную сторону отношения. Во-вторых, вследствие того, что на передний план вышла активная сторона, «действие», замена термина «контагиозность» на термин «суггестия» ведет и к смене носителя явления: контагиозность есть подчинение кому-то («внушаемость»), осуществляющему повелительную функцию речи, тогда как суггестия есть само осуществление кем-то этой функции повеления («внушение»). Напротив, «негативизм» замененный «контрсуггестией» не меняет носителя явления, но меняет пассивный характер последнего на активный: контрсуггестия — это не просто негативное восприятие чьего-то повеления, это активное сопротивление ему. Поэтому, кстати сказать, Поршнев в более поздних работах никогда не использует термин «контагиозность», но иногда прибегает к термину «негативизм»"4. Открытие суггестии, суггестивной стадии или ступени представлялось Поршневу настолько важным, что он даже решился было (в рукописи статьи-отчета) не на что-нибудь, а на ревизию самого «павловского учения о сигнальных системах»: «Инфлюативный"' этап подготовки второй сигнальной системы охватывает и досемантическую, и сублогическую (суггестивную) ступень. Может бьсть было бьс удобней только этот этаи назьсвать второй сигнальной систе- з'2 Впрочем, одно отличие между двумя названными публикациями 1968 г. есть: в статье-отчете используется термин контр-суггестия, тогда как в тезисах ‒ контрсуггестия. Отсюда можно предположить, что слово, в написании которого используется дефис, принадлежит более раннему по времени написания тексту. "з Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С. 13 ‒ 14. з'4 См.: Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С, с. 17; Поршнев Б.Ф. Успехи и трудности... Л. 16. Поскольку 2-е издание «Социальной психологии и истории» в 1979 г. лишь восстановило полный авторский текст 1966 г., то в нем сохранилась и устаревшая к тому времени терминология ‒ контагиозность и негативизм. '" Инфлюативным, в отличие от информативного, Поршнев называет этап, «когда вторая сигнальная система не несла ни отражательной, ни информационной функции, а служила только средством влияния на действия людей ‒ поначалу средством торможения». См.: Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты... С. 22.  678 Олег Вите «Я ‒ счастливый человека "6 Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии. Рукопись ( машинка), OP РГБ, 684/23/13, л. 23. '" Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии // Вопросы психологии. М., l968, №5, с. 29. "'Там же, с. 29 ‒ 30. мой, как явление вполне противоположное первой сигнальной системе животных. А наши мышление и речь оказались бы, опять-таки по противоположносmu, уже третьей сигнальной системой. Если у третьей сигнальной системы и семиотиков, mo только потому, что дважды имело место изменение знаков на Орр©m~ые»з'6 В журнальной публикации Поршневу пришлось отказаться от ревизионистских поползновений и переделать три последних предложения, убрав все свидетельства своего покушения на «павловское учение»; одновременно Поршнев подчеркивает и связь современных речи и мышления с этапом контрсуггестии: *Этот этап ‒ явление полностью противоположное первой сигнальной системе животных. Но наши современные мышление и речь, в свою очередь, служат уже иной, контр-суггестивной сигнальной системой. Если у нее и есть какое-mo подобие с первой...»'". Следует подчеркнуть важное обстоятельство: сообщая в статье по социальной психологии об изменении терминологии, Поршнев умолчал о том, что эти изменения формально появились за рамками социальной психологии, а именно, в его исследованиях по физиологии высшей нервной деятельности и психологии. Напротив, в статье-отчете, впервые использующем эту новую терминологию, он подчеркивает ставшее уже нерушимым органичное единство физиолого-психологических и социально-психологических аспектов начала человеческой истории: «... Имитативно-интердиктивная ступень второй сигнальной системы возникла и развилась... у поздних палеоантропов... У "кроманьонцев" (ископаемых неоантропов) она перешла в суггестивно-сублогическую ступень, а для современных неоантропов (Homo sapiens recens) характерна уже контр-суггестивная ступень, т.е. современные речь и мышление. Изложенное ставит дальнейший вопрос: какая пружина заставляла двигаться с этапа на этап намеченное нами развитие второй сигнальной системы? В общем ясно, что это ‒ перемежающиеся реципрокные усилия воздействовать на поведение другого и противодействовать этому воздействию. Однако тем самым мы выходим в новую обширную область — генетической социальной психологии»"'. Рассмотренные «терминологические уточнения» отразили, таким образом, фундаментальный сдвиг в развитии поршневского понимания начала истории: внутри процесса возникновения речи-мышления (он же процесс образования второй сигнальной системы) и была открыта повелительная (суггестивная) ступень, которая теперь обрела свое законное эволюционное место, разделив весь процесс на две половины: (1) преобразование интердикции в суггестию, составляющее содержание первой инверсии и представленное в книги «О начале...» ‒ средней части задуман- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 679 ной в 20-е гг. трилогии «Критика человеческой истории», и (2) преобразование суггестии в контрсуггестию, составляющее содержание второй инверсии, а значит, относящееся к последней части этой трилогии. Следовательно, именно в 1967 ‒ 1968 r. и возник ~план трех книг», составляющих трилогию. На упоминавшейся выше работе Поршнева «Генетическая логика» теперь следует остановиться особо. Эта работа, как было показано выше, сыграла определенную роль в подготовке решающего сдвига в развитии поршневской науки о начале человеческой истории в 1967 ‒ 1968 гг. Вместе с тем, «Генетическая логика» имеет и самостоятельное значение как отражение перспективного, хотя и нереализованного творческого замысла. Идея противоположности первобытной «антилогики» и логики, присущей современному мышлению, неизбежно вытекала из давно осознанной противоположности первобытного и современного мышления, к чему он пришел еще в молодости, под влиянием работ Леви-Брюля и Марра. В докладе-презентации Поршнев пишет об этой сугубо логической проблеме: «В логике можно ведь увидеть не только науку о законах правильного мышления, но негативным образом и науку о некоторых закономерностях неправильного мышления, против которых логика направлена. Так, логика запрещает отождествлять нетождественные явления и, напротив, запрещает не отождествлять то, что в действительности тождественно. Отсюда, очевидным ныне образом. Законы нашей логики, как и грамматики, возникли, следовательно, в качестве своего рода "табу", постепенно и в жестокой борьбе наложенных на древнее функционирование второй сигнальной системы, закоотождествлять тождественное~'". В докладе-презентации Поршнев предпринимает попытку наметить и процесс перехода, превращения первобытной «антилогики» в собственно логику, охарактеризовать некоторые важные пункты этого перехода. В докладе «Состоянии пограничных проблем...» Поршнев уделяет особое внимание генетическим или, точнее, филогенетическим аспектам всего комплекса наук о человеке. Такой подход позволил ему увидеть филогенетический аспект и в логике как самостоятельной науке. Ведь превращение первобытного мышления (и речи) в современное мышление (и речь) может быть рассмотрено как сугубо логическая проблема, вне физиологии, психологии, лингвистики ‒ как превращение антилогики (или сублогики) в логику. Поршнев пишет: «Исследование проблем происхождения языка и мышления людей нуждается в выявлении лингвистикой и логикой простейших элементарных явлений, с которых могло начаться историческое развитие языка и мышления. Действительно, эти простейшие элементы обнаруживаются генетической логикой. "9 Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии (Философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики... С. 42.  680 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» зго Поршнев Б.Ф. Состояние пограничных проблем... С. 128. 'г' Поршнев Б.Ф. Генетическая логика... Л. 1. згг См. настоящее издание, с. 467. Они, по-видимому, свидетельствуют об обманчивости кажущегося на первый взгляд очевидным прямого эволюционного перехода от явлений генерализации в высшей нервной деятельности животных к общим понятиям в мышлении человека„Рго Сочтя «узкологический» подход интересным и перспективным, Поршнев начинает (около 1965 г.) работу над рукописью «Генетическая логика». В рукописи он констатирует, что этот филогенетический взгляд на логику требует признать, что между дихотомией, осуществляемой животным, и дихотомией, осуществляемой человеком, существует промежуточный уровень: ~... Между дихотомией, осуществляемой высшей нервной деятельностью животных, и дихотомией формально-логического мышления человека лежит средний уровень действий, которые не являются дихотомией. Ведь наше мышление в процессе познания (в отличие от эстетических и этических действий ума) делит надвое, на истинные ‒ неистинные не объекты, а высказывания, мысли, суждения, где два мыслимых предмета так или иначе соединены, хотя в то же время и различимы. Вот это связывание пар без утраты различия и составляет средний уровень. В отличие от дихотомии назовем его дуопластией. Этот механизм лежит выше механизма условно-рефлекторных связей у животных и составляет необходимую генетическую предпосылку словесно- понятий ного мышления современного взрослого человека~зг'. Именно в этой работе впервые появляется новый термин ‒ «дуопластия», которому буквально в считанные месяцы предстоит трансформироваться в «дипластию» и в этом виде представлять одно из фундаментальных понятий поршневской концепции. Уже в статье «Возможна ли...» Поршнев использует термин дипластия. В книге «О начале...» Поршнев пишет о «среднем уровне» умственных операций, прямо заимствуя приведенный фрагмент из «Генетической логики»: «Универсальная операция, с одной стороны, высшей нервной деятельности животных, с другой ‒ формальной логики человека — дихотомия, т.е. деление на «то» и «не то», иначе, на «да» и «нет». Однако в эволюции между тем и другим, несмотря на все их сходство, лежит уровень операций, которые не являются дихотомией и обратны ей: дипластия. Принцип последней тоже бинарный (двоичный), но это не бинарные деления, а бинарные сочетания. Необходимость предположить такой средний уровень станет ясной и кибернетикам, конструирующим машины на двоичном принципе, если они вспомнят, umo формальная логика делит надвое не объекты, а истинные и неистинные суждения, каковые могут быть неистинными только потому, что представляют собою сочетание, связывание двух различаемых элементов~"'. Выше уже говорилось, что обнаружив «антилогику» в качестве промежуточного уровня между логикой ~предметного мышления» животного и логическим мышле- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева б8~ кием человека, Поршнев оставил недописанную рукопись и взялся за специальную литературу. Но» Поршнев намекает, что не теряет надежды вернуться к работе над оставленной рукописью: «Палеонтологические раскопки в человеческом сознании, то есть сфера генаучная область~згз Затем все внимание Поршнева захватывает работа над докладом в Московском обществе психологов, над его публикацией (статья-отчет), над подготовкой выступления в Токио. Времени на отдельную работу над рукописью «Генетической логики» нет, но перспективная идея не выходила из головы. В статье-отчете Поршнев пишет о необходимости «экстраполяции некоторых черт концептуально-логического мышления и речевой деятельности до низшего уровня» и вспоминает свой доклад о «Состоянии пограничных проблем»: «В 1962 году я назвал соответствующую довольно отвлеченную науку, которая должна быть построена на рубеже логики и психологии, генетической логикой, хотя этот термин употребляют и в других смыслах»З24. Необходимость работы над статьей-отчетом не могла помешать Поршневу размышлять над брошенной рукописью; в свою очередь, эти «логические раздумья», не имея возможности лечь на бумагу с названием «Генетическая логика», все равно прорывались на бумагу, но под другим названием ‒ «Антропогенетические аспекты...»: «К сожалению, здесь я могу лишь совсем кратко, в виде резюме логических исследований, перечислить некоторые главы этой интересной науки, которую можно бьсло бы также назвать сублогикой или учением о дипластиях~"'. Нет необходимости пересказывать здесь содержании намеченных Поршневым в статье-отчете глав своего «учения о дипластиях»'". Все это подробно изложено в конце последнего раздела последней главы книги «О начале...». Завершив в книге изложение темы, Поршнев пишет: «Таковы контуры генетической логики. Как мы видели, это был переход к логике, понятиям, счету, категориям от сублогики дипластий, а вместе с тем от чисто суггестивной функции, которую вторая сигнальная система играла в начале человеческой истории, к функции отражения предметной среды»"'. «Логические исследования» Поршнева позволяют взглянуть и на его собственную научную работу под углом зрения исследованного им филогенеза человеческого логического мышления как такового. Приступая к исследованию начала человеческой истории, Поршнев исходил из необходимости не поддаваться соблазну очевидности, сколь бы наукообразной эта очевидность не выглядела. Научный ‒ «вопреки оче- згз Поршнев Б.Ф. Возможна ли сейчас научная революция... С. 110. зг4 Поршнев Б.Ф. Антропогенетические аспекты... С. 25. 'г5 Там же, с. 27. 'гь См.: Там же, с. 27 ‒ 28. зг7 См настоящее издание, с. 476.  682 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» видности» анализ становления логического мышления, в свою очередь, привел ero к объяснению занятой им исходной позиции, к обоснованию ее правильности: «Субъективно всякому акту познания истины сопутствует некое отреченым~328 Vl. Единственный следP.. us Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С. 33. з~~ См. настоящее издание, с 11. '3" Поршнев Б.Ф. Научный дневник. Запись от 31.12.1971 OP РГБ, 684/27/16, л. 45. Третий этап открытой работы Поршнева по своей основной специальности начинается около 1968 г. и сводится почти исключительно к подготовке книги «О начале человеческой истории», которая, как он все больше понимает, может оказаться единственным опубликованным следом амбициозного юношеского проекта. Сообщая будущему читателю книги «О начале...» о родившемся еще в середине 20-х гг. замысле сочинения «Критика человеческой истории», Поршнев добавляет: «Но может статься, мне и не суждено будет завершить весь труд, а настоящая книга останется единственным его следомР". К этому времени Поршнев окончательно оставляет попытки сформировать группу единомышленников, создать свою научную школу, совместно разрабатывающую науку о начале человеческой истории; он отдает себе отчет в том, что работать над этой наукой (а значит, и писать книгу) придется одному. Еще в 1967 ‒ 1968 гг. Поршнев фактически «отчитался» о выполнении исследовательской программы, намеченной в «техническом задании» 1956 г. Книга «О начале...» подготавливалась в качестве развернутого изложения результатов не только этих, но и других исследований, формально в то «техническое задание» не включенных. И Поршнев высоко оценивал полученные результаты: «справился с самой трудной сутью»'". Но вот что важно: развернутое изложение результатов выполненной исследовательской программы Поршнев объявляет новой, еще более масштабной исследовательской программой. Поршнев хорошо понимает научную ответственность, которую он берет на себя, предлагая в одиночку столь масштабный исследовательский проект. Во «Вступлении» к книге он пишет: «Меньше всего я приму упрек, что излагаемая теория сложна. Все то, что в книгах было написано о происхождении человека, особенно, когда дело доходит до психики, уже тем одним плохо, что недостаточно сложно. Привлекаемый обычно понятийный аппарат до смешного прост. И я приму только обратную критику: если мне покажут, что и моя попытка еще не намечает достаточно сложной исследовательской программы... Зта книга ‒ лишь каркас, остов. Но главы составляют целое. Именно конструкция целого поддерживает и закрепляет главы, иначе мне не хватило бы жизни и на любую одну из них. Каждая глава этой книги должна бы составить тему целой лаборатории, а каждая такая лаборатория — контактироваться еще со множеством специалистов. Но 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.ф. Поршнева 68З кто-то должен, сознавая всю ответственность общего чертежа новой кокструкиии, все же его предлагать Р31. В письме к российскому социальному психологу Б.Д. Парыгину, написанному в 1969 г., Поршнев среди прочего замечает, что рассчитывает на понимание и признание своих научных открытий не ранее, чем лет через пятьдесят"'. Впрочем, ощущение неизбежности работы не для современников, а для будущих поколений посещало его еще раньше. На последней странице своей книги о Мелье Поршнев подчеркивает значение скрытой от современников работы Мелье над своим «завещанием» с помощью цитаты, которую, можно не сомневаться, не раз примерял и к себе: «С прекрасным негодованием возражал Дидро своему корреспонденту Фальконе ‒ творцу медного всадника на берегу Невы: "Всех тех, кто отдал свою жизнь на создание посмертных произведений, кто за свои труды, рассчитывал лишь на благословение грядущих веков, — этих людей вы называете сумасшедшими, сумасбродами, мечтателями. Самых благородных людей, самых сильных, самых замечательньсх, менее всего корьсстньсх! Уж не желаете ли вы отнять у этих величавых смертных их единственную награду — радостную мысль, что наступит день, когда их признают? "»'Зз. Если исходить из хронологии, то впервые Поршнев объявил о своей работе над книгой, посвященной «решению декартовой задачи», летом 1968 г.: «Конечно, я и заметил снежного человека только потому, что новая попытка решить декартову задачу уже была в уме. О ней в целом я пишу книгу...»'з«. Еще через год в письме Парыгину Поршнев сообщает: «Пишу и заканчиваю одновременно две книги»'". В письме книги не названы, но в 1969 г. речь могла идти только о двух книгах: «Франция, Английская революция и европейская политика в середине ХЧП в.» и «О начале человеческой истории». С содержательной же точки зрения, важно то, что выдвижение работы по подготовке книги «О начале...~ на передний план тесно связано с переосмыслением Поршневым значения исследований Ухтомского и его принципа доминанты. Выше уже говорилось о имеющейся тут загадке. Идея тормозной доминанты «сложилась», как пишет Поршнев, летом 1945 г. Однако впервые Ухтомский назван по имени без малого через 40 лет, в выступлении на Всесоюзном совещании по философским вопросам высшей нервной деятельности и психологии (май 1962 г., опубликовано в 1963): «Отношение возбудительного и тормозного процессов вообще остается величайшей проблемой, поставленной отечественной физиологией школы '3' См. настоящее издание, с. 14. 332 Парыгин показывал мне оригинал этого и еще нескольких писем Поршнева к нему в конце 70-х гг., но позволил тогда скопировать все письма, кроме упомянутого. В настоящее время, по словам Парыгина, все письма утеряны. 333 Поршнев Б.Ф. Мелье. М., 1964, с. 236. з'4 Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968, №7, с. 124. 335 Письмо Поршнева Парыгину от 21 мая 1969 г. Копия письма хранится у автора настоящего очерка. Оригинал утерян.  684 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» "6 Поршнев Б.Ф. [Вопросы высшей нервной деятельности и антропогенез. Выступление]... С. 589. "7 См.: Поршнев Б.Ф. Состояние пограничных проблем... С. 127. '"Айрапетянц Э.Ш. [Выступление] // Философские аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии. Материалы совещания. М., 1963, с. 633. Сеченова, Павлова, Введенского, Ухтомского, но до конца все еще не решенноц»'". А ведь в мае, когда Поршнев произносил эти слова, еще не успела высохнуть типографская краска майского же номера журнала «Вопросы философии», опубликовавшего доклад «Состояние пограничных проблем...», в котором список «отечественных физиологов» был короче как раз на одно имя ‒ на имя Ухтомского: «Генетические проблемы психологии, логики и лингвистики в начальной, но все же в наиболее перспективной форме поставлены психологами-марксистами Л.С. Выгодским и А. Валлоном. Однако это направление еще далеко не сомкнулось вплотную с направлением Сеченова ‒ Введенского — Павлова в физиологии. Когда они вполне сомкнутся, это будет поистине гигантским научным прор,,~ ~вом ф 337 Напротив, в упоминавшейся работе «Неадекватные рефлексы у животных и принцип доминанты (краткий конспект статьи)» (написана в 1963 или 1964 гг., не опубликована) он уже не только упоминает имя Ухтомского, но и дает изложение своей теории тормозной доминанты. Наконец, осенью 1967 г. Поршнев излагает теорию тормозной доминанты в докладе в Московском обществе психологов, на основе которого в мае следующего года публикуется большая статья «Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии», основные положения которой еще через четыре месяца излагаются в Токио... Что-то в течение длительного времени Поршнева удерживало, что-то заставляло проявлять какую-то повышенную осторожность. Разумеется, благодаря многолетним близким отношениям со своей сестрой нейрофизиологом Крышовой, он был очень хорошо осведомлен о положении дел в советской физиологии. И судя по всему, именно майское (1962) совещание показало Поршневу, что оснований для чрезмерной осторожности больше нет. Оценки ситуации в физиологии, прозвучавшие на совещании, помогают понять, к чему присматривался Поршнев: «Физиологи давно ждут подобного философского совещания. Очень давно. В течение последних десяти лет было много попыток организовать беседу физиологов, психологов и философов. Ожидания эти в особенности оживились за последние два года. Конечно, никто не полагает, что здесь произойдет срочное преодоление ряда противоречий в трактовке и выводах из экспериментов и закончатся горячие споры среди физиологов, между физиологами и психологами... Но уже хорошо mo, что в докладах и прениях определятся позиции и дистанции ме:~сду zaööeäöö~~~ö„ç38 Что именно «давно ждали» физиологи, догадаться не сложно: с начала 50-х гг., а точнее, со времени смерти Сталина, они ждали пересмотра системы «сталинской легитимации» сложившихся в советской физиологии школ и направлений. Ждал и 
Книга «О начале человеческой ucmopuu» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 685 Поршнев: именно к началу 50-х гг. относится первая его рукопись с более или менее подробным изложением гипотезы о тормозной доминанте. Ждал тем с большим нетерпением, что представленные в той рукописи взгляды как раз сталинской легитимации вопиющим образом противоречили. Сталинская легитимность для биологических наук в СССР определялась результатами двух «научно-политических» событий: сессии ВАСХНИЛ'" «О положении в биологической науке» (31 июля ‒ 7 августа 1948 г.) и объединенной научной сессии АН СССР и АМН СССР, посвященная проблемам физиологического учения академика И.П. Павлова (28 июня — 4 июля 1950 г.). Если результаты первого события (запрет генетики) касались поршневских изысканий лишь косвенно, то результаты второго — самым прямым и непосредственным образом: летом 1950 г. «учение Павлова» было узаконено в качестве единственной научной основы физиологии в СССР. Выдержки из поршневской рукописи начала 50-х гг. показывают, насколько его взгляды в то время носили ярко выраженный «антипавловский» характер. Поршнев не только объявляет идею рефлекса устаревшей, но и прямо противопоставляет Ухтомского Павлову: «Неверно, что вся высшая нервная деятельность есть рефлексы, но верно, что она исторически (и эволюционно) развилась из рефлексов»'~. «В настоящее время понятие "рефлекса" уже не служит стимулом к развитию нашего объективного знания, как оно еще служило у Сеченова и отчасти Павлова... Идея рефлекса изжила себя по мере приложения к высшим организмам... На время спасением послужило введение понятия "условных рефлексов"... Идея рефлекса как будто спасена! .. Но это только отсрочка для ее смерти. Она глубоко порочна по самой своей природе»"'. «... Принцип доминанты (или доминирующего очага возбуждения), установленный ухтомским»з"... «... лишь по внешности является усовершенствованием теории рефлексов, на самом деле он скорее является ее опровержением»'4'. Ясно, что обнародовать в 50-х гг. подобные взгляды, да еще после недавних обвинений в собственный адрес в следовании «ошибочным взглядам» Покровского и Марра, было равносильно самоубийству. Поршнев, действительно, ждал вместе с физиологами «философского совещания», ждал 10лет... Некоторые ссылки в книге «О начале...» проливают свет на источник поршнев- ского критического отношения к «теории рефлексов». Анализируя, как советские физиологи и психологи вплотную подошли к открытию тормозной доминанты, так и не сделав решающего шага, Поршнев пишет о самой ранней такой попытке: ЗЗ9 Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук им. В.И. Ленина, основана в 1929 г. В 1990‒ l992 гг. преобразована в Российскую академию сельскохозяйственных наук (PACXH). ~4« Поршнев Б.Ф. Гипотеза о тормозной доминанте. Рукопись (автограф), OP РГБ, 684/22/(1, л. 39. з~' Поршнев Б.Ф. Там же, л. 36 ‒ 37. ~~ Там же, л. 44. з4з Там же, л. 38. 
Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» «В 1941 г. один из прежних сотрудников И.П. Павлова, Г.В. Скипин, опубликовал сообщение, которое могло бы стать поворотным пунктом в понимании... роли ультрапарадоксального состояния. Ссылаясь на принцип реципрокной иннервации в центральной нервной системе, Скипин констатирует, что не все действия животного можно объяснить рефлекторной схемой: побуждения приходят не только из внешней среды, но и из внутримозговьсх провоцирующих воздействий центров и анализаторов друг на друга»з««. Поршнев увидел в работе Скипина (и других подобных работах) скрытую критику «учения Павлова» и решительно ее поддержал: концепция тормозной доминанты объясняет то, что не может объяснить «рефлекторная схема», а значит, преодолевает, «опровергает» последнюю. Надо сказать, что и в докладе-презентации 1956 г. Поршнев ставит в заслугу Павлову почти исключительно открытие второй сигнальной системы. Но и в этом отношении Поршнев указывает на непоследовательность Павлова, на то, что он не до конца осознал весь потенциал этого своего открытия: «Важно подчеркнуть, что суть этого качественного отличия /психики первобытного человека от психики современного человека/ ‒ не в различном сочетании первой и второй сигнальной системы, не в относительном преобладании той или другой, о чем говорил И.П. Павлов, разделяя людей на мыслительный и художественный типьс. Суть — в иной роли и иных свойствах самой второй сигнальной системьс»З4'. Итак, результаты совещания 1962 г. по философским вопросам высшей нервной деятельности и психологии Поршнев расценил как фактическую отмену монопольного положения «павловского учения» в физиологии, а значит, как «зеленый свет» для своих физиологических представлений, противоречащих «учению Павлова». Но уже первая попытка их обнародования работа «Неадекватные рефлексы у животных и принцип доминанты» (1963 или 1964) ‒ обнаруживает новую проблему. В условиях свободы критиковать Павлова и выдвигать на первое место Ухтомского прежняя критическая позиция «теория доминанты опровергает рефлекторную теорию» стала совершенно недостаточна. Появившаяся свобода потребовала более ответственного, более тщательного осмысления того, как соотносятся между собой две крупнейшие советские физиологические школы школа Павлова и школа Ухтомского. В работе «Неадекватные рефлексы у животных и принцип доминанты» есть несколько ссылок на Ухтомского, но ни единого слова о Павлове, только указание на недостаточность «рефлекторной схемы» для понимания неадекватных рефлексов: «Неадекватные рефлексы поистине могут быть названы явлением, лежащим на грани психологии и физиологии. Они в условиях свободного поведения животного носят так много уклоняющегося от рефлекторной схемы, такого ются не поддающимися физиологической интерпретации»Р4'. CM. настоящее издание, с. 195. з'~ Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии (Философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики)... С. 40. з4' Поршнев Б.Ф. Неадекватные рефлексы у животных... Л. l. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 687 Ссылки на Ухтомского также говорят о многом. Во-первых, приводимые Поршневым цитаты из Ухтомского имеют отношение исключительно к тем аспектам теории доминанты, которые необходимы для обоснования дальнейшего шага ‒ к поршнев- ской бидоминантной моделиз«'. Во-вторых, Поршнев цитирует две работы Ухтомского, впервые опубликованные в 1927 г."', и одну в 1934 гг.", однако ссылку дает только на последнюю. Можно предположить, что с 6-томным собранием сочинений Ух~омского, изданным в 1950 — 1962 гг. и включившем все три цитированные работы, Поршнев в это время еще не знаком, а открыто цитировать издания 20-х не рискует. 0 том, что Поршнев не был знаком с собранием сочинений свидетельствуют и особенности ссылок на Ухтомского в более поздних работах: в статье-отчете «Антропогенетические аспекты...» Поршнев ссылается только на опубликованную годом ранее книгу «Доминанта» (1966), в которой собраны основные работы Ухтомского по данной теме, а в книге «О начале...» Поршнев делает ссылки на собрание сочинений Ухтомского лишь в тех случаях, когда соответствующие работы не были включены в книгу «Доминанта». В «Антропогенетических аспектах...», первом опубликованном изложении гипотезы о тормозной доминанте, Павлов упоминается почти исключительно в качестве имени научной школы, в рамках которой наблюдались неадекватные рефлексы. Зато в тексте появляется упомянутая прямая ссылка на книгу Ухтомского «Доминанта» и, напротив, нет ни ссылок, ни цитат, относящихся к публикациям работ последнего 20-х и 30-х гг. Проблемой тщательного и аргументированного соотнесения советских физиологических школ Павлова и Ухтомского Поршнев занимается в самом конце 60-х годов, а первое и обстоятельное изложение полученных результатов появляется лишь в книге «О начале...»: «Сам А.А. Ухтомский долгое время преувеличивал расхождение своей концепции... с направлением И.П. Павлова... Позже убедился он, что многое в его иринципе доминанты гармонически сочетается и рационально размежевывается с павловскими условными рефлексами. Впрочем, в вопросе о торможении осталось глубокое расхождение»зьо К «глубоким расхождениям» Поршнев относит, прежде всего, ~старое, неразрешенное разногласие между школами Павлова и Введенского ‒ Ухтомского, являются ли возбуждение и торможение двумя разными и равными нервными процессами или торможение есть особая форма возбуждения, т.е. субстанция их одна»"'. Об этом «неразрешимом разногласии» Поршнев пишет: з47Там же л 3 ‒ 4 з«з Ухтомский А.А. Доминанта как фактор поведения. Стенография доклада на заседании биологического студенческого научного кружка Ленинградского университета (02.04.1927) // Вестник Коммунистической академии. Кн. 22. М., 1927; Ухтомский А.А. Парабиоз и доминанта // Ухтомский А., Васильев Л., Виноградов М. Учение о парабиозе. М., Издательство Комакадемии, 1927. '«» Ухтомский А.A. Возбуждение, утомление, торможение // Физиологический журнал СССР им. И.М. Сеченова. Т. XVII Л., 1934, вып. 6. ~~~ См. настоящее издание, с. 157. З5' См. настоящее издание, с. 183.  688 Олег Вите «Я счастливый человек» 352 См. настоящее издание, с. 179. "' См. настоящее издание, с. 180 ‒ 181. 4С . ee издание, с. 155. 355 там же 356 CM. настоящее издание, с. 156. «Для школы И.П. Павлова это действительно всего лишь два полярных явления, но для школы Н.Е. Введенского ‒ А.А. Ухтомского торможение по крайней мере в его высших формах одновременно и полярно возбуждению и есть не денное в особую стойкую, неподвижную форму»"'. Но наиболее важным для Поршнева с точки зрения сформулированной им бидоминантной модели, синтезирующей теории Павлова и Ухтомского, является все же не «глубокое расхождение», а, напротив, «рациональное размежевание». Ключ к такому размежеванию Поршнев видит в различной роли «идущих к делу» и «не идущих к делу» раздражений в возбудительном и тормозном процессах: «Итак, связь раздражений, "не идущих к делу ", "не имеющих непосредственного биологического отношения друг к другу", ‒ это внутренний принцип системы торможения. А связь раздражений, отсеиваемых, подбираемых опытом и отмечаемых как "биологически интересные", "пригодные", "нужные", "идущие к делу™, "имеющие непосредственную связь", — это принцип системы возбуждения, хотя А.А. Ухтомский и излагает их как два последовательных момента жизни одной и той же доминанты. Это два противоположных способа соединять все идущие в организм из внешней, как и из внутренней, среды сигналы: по их объективной несвязанности между собой или по их объективной связанности между собой, в частности близостью во времени. Учение И.П. Павлова посвящено в сущности второму из этих способов. Понятие доминанты (на первой фазе ее созревания) затрагивает первый из них, однако представляется правильным отнести его в гораздо большей мере к понятию тормозной доминанты»353. На первый взгляд, Поршнев уравнивает значение условного рефлекса и доминанты как предпосылок своей бидоминантной модели: «Высшими достижениями на пути дальнейшей разработки теории рефлекса стали два обобщающих научных понятия ‒ условный рефлекс и доминанта. Их создателями были И.П. Павлов и А.А. Ухтомский»"4. И все же в качестве создателей этих предпосылок Поршнев ставит Ухтомского много выше Павлова. Павловское учение об условных рефлексах Поршнев называет «великой научной теорией»"', тогда как про учение Ухтомского о доминанте Поршнев пишет с куда большим пафосом: «прозрение A.À. Ухтомского было столь гениально, что, думается, оно надолго осенит движение вперед на одном из главных направлений физиологической науки»'". В частности, Поршнев обращает внимание на то, что рефлекторная теория не обеспечивает интегративного понимания работы коры головного мозга, подводя читателя к мысли, что без бидоминантной модели, опирающейся на принцип доминанты, это и невозможно: 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 689 «При всей интегративности подхода И.П. Павлова и его учеников к рефлекторным функциям коры головного мозга ее работа выглядит мозаично. B каждый данный момент кора мозга ‒ мозаика центров возбужденных и заторможенных. Тем самым поведение организма все-таки в известном смысле огромное множество в какой-то мере отдельных рефлекторных дуг. Как выразился один из учеников И.П. Павлова, перед нами рассыпанные колесики из часового механизма, мы знаем каждое из них, номы еще не знаем, как собираются из них часы и как часьс идут~3". Только в одном отношении Поршнев ставит Павлова выше Ухтомского: ~Сеченов, Введенский, Павлов, Ухтомский и их блестящие последователи, признав правоту 4fexapma в отношении животных, вдохновлялись мечтой распространить тот же строго рефлекторный принцип и на поведение человека. Из них только И.П. Павлов в последние годы жизни убедился в неосущестЯекарта, когда тот считал деятельность животных машинообразной в противоположность человеческой: для человека И.П. Павлов ввел понятие второй сигнальной системы~35'. Впрочем, как было уже сказано в предыдущем разделе, в 1967 г. Поршнев покусился было и на павловское «учение о сигнальных системах», предложив (правда, только в рукописи) довести общее число сигнальных систем до трех. В самом конце 1966 г. или в начале 1967 г. Поршнев приходит к выводу, что пришло время опубликовать свои открытия в области физиологии. Он пишет заявку на книгу «На новых путях физиологии высшей нервной деятельности и психологии» для философской редакции издательства «Мысль». В ней Поршнев еще не выдвигает на передний план идею синтеза условно-рефлекторной теории Павлова и теории доминанты Ухтомского: ~По Павлову, вторая сигнальная система не только подобна первой по условнорефлекторной своей природе, но и противоположна ей, тормозит ее. Предлагаемая книга пытается подвести обобщающий итог пройденному пути исканий советской физиологической школы в вопросе о соотношении двух сигнальных систем, но и поставить вопрос о путях дальнейшего развития, в том числе о современном состоянии и перспективах учения о рефлексе, о сущности торможения, о доминанте и о так называемых неадекватных рефлексах»"'. Во втором варианте той же заявки идея синтеза уже провозглашена открыто: «... главное внимание уделено неадекватным рефлексам (их называют также замещающими, или компенсаторными). Анализ этого явления вскрывает возможности синтеза условно-рефлекторной теории И.П. Павлова и теорией доминанты А.А. Ухтомского»з««. 357 Там же 35~ См. Haeroa~ee рдда~це, с. 101. "~ См.: OP РГБ, 684/23/16, л. ! . 3~ См.: Там же, л. 2 ‒ 3. 23 Зак. 4120  690 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» зб' Это «описание глав» по характеру изложения очень похоже на описание глав предполагаемой работы о генетической логике, содержащееся в опубликованной статье «Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии», о котором шла речь выше. з'2 Этот набросок плана написан, вероятно, еще до первого варианта заявки на книгу. Надо думать, второй вариант сделан уже во время работы над упоминавшимся докладом в Московском обществе психологов осенью 1967 г. Этот вариант заявки значительно более конкретен, в ней указан и намеченный объем книги (18 авторских листов), и срок предоставления рукописи в издательство (начало 1968 г.). Есть в заявке и ссылки на свои опубликованные работы 1963 ‒ !966 гг. Однако в этом варианте заявки (как H в первом) нет структуры книги, есть лишь приблизительное «описание глав»"'. Сохранившийся, но не включенный в заявку набросок плана книги'" демонстрирует, что ее замысел существенно шире заявленного в названии. Сравнение этого плана с описанием глав из второго варианта заявки приводит к выводу, что Поршнев в заявке определенно попытался сузить предмет книги против первоначального наброска плана. Никаких рукописей задуманной книги не сохранилось, нет даже признаков того, что таковые существовали. А летом 1968 г. вместо обещанного предоставления в издательство готовой рукописи Поршнев заявляет: «пишу книгу». И только еще через год он сообщает о том, что «пишет» и «заканчивает» книгу... Напрашивается следующее, наиболее вероятное, объяснение этой странности: замысел книги о новых путях физиологии высшей нервной деятельности, с одной стороны, был реализован в статье-отчете «Антропогенетические аспекты...», а с другой ‒ стремительно перерос в замысел другой, более широкой по своему предмету книги — книги «О начале человеческой истории», средней части сочинения «Критика человеческой истории». Скорее всего, Поршнев даже не направлял написанную заявку в издательство «Мысль»: планы радикально поменялись, теперь заявка в издательство «Мысль» должна быть уже на другую книгу, а срок предоставления рукописи перенесен на более поздний. Яля столь радикального изменения планов была важная причина. Именно в 1967 — 1968 гг. Поршнев окончательно определяется с последовательностью двух инверсий: первая — переход от интердикции к суггестии, вторая — от суггестии к контрсуггестии; тем самым, определяются и критерии выделения третьей части «Критики человеческой истории» в самостоятельную книгу, а значит, предмет средней части приобретает отчетливые границы. Исходя из сказанного, следует считать набросок плана книги о новых путях физиологии одновременно и первым наброском плана книги «О начале...». Вот этот план, написанный около 1967 г.: <План книги: !. К учению о рефлексе 1. Неадевкатные рефлексы 2. Физиология имитаЧионного акта ll. Генезис второй сигнальной системы 1. Гипотеза о сигнальном сверх-тормозе и о древних его дифференцировках. Сюда же: гипотеза об эколого-популяционных особенностях древней ших гоминид 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 69! 2. Эхолалия 3. Мы и они (дивергенция гоминид). Интердиктивная функция речи 4. Дипластия (генетическая логика) 5. Образы, представления, иллюзии, галлюцинации III. Коллективная психология (общности) и интериоризация»'". Обзор многолетней работы Поршнева над своей теорией бидоминантной модели высшей нервной деятельности подводит и к более общему вопросу: как менялся облик поршневской концепции начала человеческой истории под влиянием его теоретических и экспериментальных исследований, какова внутренняя логика этих изменений? Во-первых, бросаются в глаза «количественные» изменения: уточняется терминология; постепенно становится более богатым содержание используемых понятий, включающих в себя все больше различных аспектов и нюансов; обогащается и усложняется связь различных элементов концепции между собой, концепция становится более организованной и разветвленной; уточняется, расширяется, обновляется аргументация. Во-вторых, в развитии концепции можно выделить две качественно различающиеся ступени. На первой ступени теоретическая концепция выглядит почти не связанной с породившими ее науками. Концепция словно «решительно отталкивается» от прочитанной литературы, а потому выглядит «придуманной»; в ней слабо различимы фактические (скрытые) заимствования, почти невозможно выделить собственно «поршневское»: не ясно, что конкретно взято из прочитанного, что именно было прочитано, как эти заимствования преобразованы, что добавлено от себя и т.п. На второй ступени развития концепции происходит возвращение «отпочковавшейся» концепции к своим истокам, восстанавливается в явном виде связь с породившими ее науками: уточняются границы «внешних заимствований», привлекается множество новых, дополнительных исследований и исследователей («имен»), которые хотя бы отчасти добавляют понимания, хотя бы и в одном каком-нибудь аспекте; концепция вновь вплетается в систему существующих научных школ с уточнением их отношений друг с другом и с самой концепцией, она становится более органичной, менее «придуманный». Наиболее продвинутой с точки зрения этой второй ступени является глава «Тормозная доминанта», четвертая глава книги «О начале...», посвященная главному открытию Поршнева в физиологии ‒ бидоминантной модели высшей нервной деятельности. И дело тут не только в том, что в этой главе «резюмированы» результаты исследований, продолжавшихся четверть века. Глава «Тормозная доминанта» как раз на этапе «резюмирования», т.е. подготовки книги «О начале...» к публикации была подвергнута более глубокой и всесторонней переработке, чем какие-либо другие главы книги, а потому может считаться наиболее зрелой в научном отношении ее частью. '" См.: 684/23/17, л. 3 ‒ 4.  692 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» З64 См. настоящее издание, с. 380. з65 Поршнев Б.Ф. Проблемы возникновения... С. 40. По контрасту, наименее разработанной частью книги следует признать девятую главу «Я~ивергенция троглодитид и гоминид», особенно ее исключительно важный первый раздел: «Характер отбора, лежавшего в основе дивергенции». «Отставание» главы 9 по уровню разработанности бросается в глаза и требует пояснения. Первый раздел главы 9 начинается с указания на два принципиальных отличия животного «человек» от всех прочих животных, «которые даны опытом истории и не могли бы быть "в другом смысле" распространены на животных».. «Во-первых, люди ‒ единственный вид, внутри которого систематически практикуется взаимное умерщвление... Bce формы эксплуатации, известные в истории, были ступенями смягчения рабства, а рабство возникло как смягчение (первоначально — отсрочка) умерщвления пленника... Точно так же всевозможные виды жертвоприношений, подношений, даров, отдарков и обменов, видимо, восходят к древнейшему корню — человеческим жертвам и являлись сначала их заменами, смягчениями и суррогатами... Во-вторых, ...люди ‒ единственный вид способный к абсурду, а логика и синтаксис, практическое и теоретическое мышление его "дезабсурдизация"... Организм животного ведет себя в любой искусственной сшпуации с физиологической точки зрения совершенно правильно, либо дает картину нервного срыва (неадекватные рефлексы), сконструировать же абсурд, или дипластию, его нервная система неспособна~ "4. Первому отличию посвящена глава 10 («Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия») и, как было показано выше, ее проблематика затронута уже в докладе- презентации 1956 г., а затем тщательно разрабатывалась в 60-е гг. другое дело второе отличие. Можно предположить, что Поршнев под влиянием этнографической литературы достаточно давно пришел к самой идее об особом характере отбора, лежащего в основе дивергенции, о расщепления в ходе последней единого вида палеоантпропов на «кормимых» (собственно палеоантропы) и «кормильцев» (неоантропы) как исходном пункте дальнейших культурных трансформаций. Во всяком случае, уже в статье «Проблема возникновения...» (1958) анализируя основные группы первобытных запретов он выделяет особую группу ‒ «запреты убивать себе подобного»: «В обширном и эволюционно древнем отряде приматов только одно ответвление в лице гоминид в четвертичном периоде стало специализироваться на мясной пище, у этих гоминид не могло быть таких глубоких древних инстинктов, препятствующих взаимному истреблению и пожиранию, какие есть по отношению к себе подобным у других плотоядных хищников-убийц. Отсутствие этих эволюционно глубоких инстинктов должно было возмещаться запретами»'65. Как проявления подобных запретов, ссылаясь на работы Я.К. Зеленина и Я. Фрезера, Поршнев анализирует сохранившиеся палеолитические погребения. Однако о 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 69З самой дивергенции, «расщепившей» единый вид на кормимых и кормящих в статье нет ни слова. В цитированном выше отрывке из неопубликованной брошюры «От высших животных... » бегло отмечена близость отбора, лежащего в основе дивергенции, к искусственному. В статье «Поиски обощений...» (1965) Поршнев обращается к другой линии культурной трансформации исходных отношений дивергенции ‒ к жертвоприношениям: «Яаже там, где утрачен образ получеловека, которого надо кормить, чтобы добывать дичь, самый обряд принесения жертвы сохраняется, деформируется, переосмысливается. Иногда жертвоприношение смягчается до символического обряда: идолу или фетишу мажут губы кровью, окуривают его дымом сжигаемого мяса или сала, а mo даже заменяют кровь красной краской или еще чем-либо~'~. Но о собственно дивергенции и в этой статье нет ни слова. Наконец, в статье «Мыслима ли история одной страны» (1969), на первый взгляд, вообще не имеющей отношения к проблеме происхождения человека, Поршнев обращает внимание на странное свойство человека ‒ «уничтожать друг друга». Подводя исторический фундамент под еще один свой синтез — синтез теорий В.И. Ленина и М. Вебера о государстве'" — Поршнев пишет: «I ëóáîêî скрытым существом аппарата государственной власти всегда, во всех классовых антагонистических обществах, была монополия на обуздание, подавление, включая в первую очередь монополию на умерщвление людей. Монополия ‒ это значит: запрещение убивать людей всем, кто не уполномочен на это государством. Закон сурово карает преступника-убийцу и суровее всего за преднамеренное убийство, т.е. за то, что он поднял руку на саму монополию государства убивать. С монополией на умерщвление связана и монополия на заточение (плен, тюрьма, а также на захват имущества (налоги, конфискация, добыча). Сплошь и рядом государство этим и ограничивается. Но корень — монополия на умерщвление, хотя бы умерщвление длительное время и оставалось всего лишь угрозой... Как и почему возникло само "свойство" людей уничтожать друг друга — проблема антропологов. Историческая наука начинает исследование этой проблемы с того времени, когда зарождается чье-то отстраняющее остальных "право" на умерщвление и происходит его монополизация государственной властью~'68. Тут Поршне явно намекает, что разгадка этой «проблемы антропологов» ему известна, но ничего об этой своей разгадке не сообщает. Приведенные отрывки не позволяют свести объяснение «отставания» (по уровню разработанности) проблематики главы 9 от проблематики главы 4 к более позднему времени возникновения исходных представлений о дивергенции, чем представлений о тормозной доминанте. Решающее отличие в другом: теория бидоминантной ~~ Поршнев Б.Ф. Поиски обобщений... С. 147. З67 Подробнее об этом синтезе см.: Вите О.Т. B.Ф. Поршнев: опыт создания синтетической науки... С. 143 ‒ 145; Вите О.Т. Творческое наследие Б.Ф. Поршнева... ~® Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны... С. 307 ‒ 308.  694 Олег Вите «Я счастливый человек» ~® См. настоящее издание, с. 382. 370 См. настоящее издание, с. 390. '~' См.: 684/23/I, л. 18. Фотографию этого отрывка см. в конце настояшего издания, в разделе «Иллюстрации», с. 708. модели высшей нервной деятельности прежде чем появиться в книге «О начале...» прошла длинную цепь докладов, публикаций, обсуждений, критики специалистов и ее усвоения, т.е. прошла вторую ступень своего концептуального развития; напротив, теория дивергенции палеоантропов и неоантропов впервые была изложена только в книге. Не было ни предшествовавших докладов, ни публикаций, ни критических замечаний специалистов. Скорее всего, не было даже попыток письменного изложения темы «для себя»: судя по ссылкам в главе 9, Поршнев приступил K изучению специальных исследований по видообразованию не ранее конца 60-х гг. Есть еще один важный признак того, что он впервые взялся за изложение темы дивергенции лишь при подготовке книги «О начале...». В рукописи девятой главы, написанной, вероятно, в 1969 г., Поршнев не раз прерывает изложение, позволяя себе рефлексивные рассуждений о проблемах своей работы над темой. Такие «отвлечения» особенно характерны именно для первых опытов изложения какой-либо темы любым автором. B чем же причина того, что Поршнев отложил работу над проблематикой дивергенции на последний момент? Наиболее вероятным представляется следующее объяснение. В главе 9 Поршнев подчеркивает принципиальную сложность естественнонаучного исследования специфического отбора, стремительно отодвигавшего друг от друга палеоантропов и неоантропов «на таксономическую дистанцию подвидов, видов, родов, семейств, наконец, на дистанцию двух различных форм движения материи биологической и социальной»'".. «9mom процесс невозможно эмпирически описать, так как ископаемые данные бедны, его можно реконструировать только ретроспективным анализом более поздних явлений культуры ‒ раскручивая их вспять, восходя к утраченным начальным звеньям~'". Следовательно, надежность «ретроспективных реконструкций» может быть обеспечена лишь надежными исследованиями, с одной стороны, биологических предпосылок дивергенции (бидоминантная модель, интердикция), а с другой ‒ исследованиями ее культурных последствий (социальная психология, быть может, даже политическая экономия первобытного общества и т.п.). Что же касается собственно «ретроспективной реконструкции», то, как, очевидно, полагал Поршнев, на подготовленной ero исследованиями почве эту задачу не менее успешно смогут осуществить и другие исследователи. Вот один из самых ярких примеров упомянутых «рефлексивных рассуждений», оно прерывает изложение темы отбора: «Весь этот раздел надо подать даже не как гипотезу, ‒ как манеру думать. Наверное все это не так, сложнее, еще непредвиденнее, но вот — плоскость, в которой надо искать и проблемы и решения. Задача — лишь показать, что это мыслимо~37'. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 695 Вторая ступень работы Поршнева над своей концепций началась в первой половине 60-х гг., но большая ее часть пришлась именно на их вторую половину, на период, когда задача подготовки книги «О начале человеческой истории» вышла на передний план. В это время лишь четыре публикации на первый взгляд не соответствуют названной первоочередной задаче. В 1969 г. публикуется доклад Поршнева на семинаре по философским вопросам обществознания в Институте философии АН СССР «О начале человеческой истории». Яоклад посвящен исключительно методологическим проблемам антропогенеза: ~Задача настоящей статьи ‒ не оиисание или исследование начала человеческой истории, а попытка "очищения рассудка", как выражались некогда философы, т.е. рассмотрение методологии и философии этой проблемы»Р". Поршнев специально подчеркивает важность такого «очищения рассудка». «Непосредственный прогресс науки не достигается с помощью методологических раздумий. Но без них исследователь может оказаться дальнозорким или близоруким и не суметь согласовать свои движения с действительными расстояниями. Не только дилетантам, но и специалистам проблема начала человеческой истории кажется лежащей почти под носом. Но протянутая ge~m~e~ nусm~~ту~з7З Особенностью опубликованного доклада является ero очевидная принадлежность к критической (деструктивной) части работ Поршнева: ему уже нечего терять, полноценных единомышленников все равно нет и не будет, а потомкам надо оставить строго аутентичную позицию. С другой стороны, сравнение с методологическими и деструктивными текстами (а также соответствующими частями текстов) 50-х гг. обнаруживает важное отличие: содержательно аргументация почти тождественна, но от «воинствующей» полемической стилистики того времени не осталось и следа. В сокращенном виде и под другим названием текст доклада вошел в книгу «О начале...» в качестве второго раздела первой главы; название же доклада послужило названием всей книги. В 1971 г. выходит статья Поршнева «Контрсуггестия и история», о значении которой уже сказано в предыдущем разделе. Однако и в контексте работы над книгой «О начале...» названная статья занимала очень важное место, о чем ниже будет сказано. Яве оставшиеся публикации этого периода не вошли в книгу даже в сокращенном виде, но безусловно предназначены будущим поколениям исследователей, а не современникам: «Троглодитиды и гоминиды в систематике и эволюции высших приматов» (1969) и «Вторая сигнальная система как диагностический рубеж между троглодитидами и гоминидами» (1971). У этих работ есть своя интересная особенность: обе они опубликованы в <Яокладах АН СССР», обе представлены по специальности «зоология» академиком Евгением Михайловичем Крепсом (1899 ‒ 1985). Специалист в области эволюционной физиологии, академик-секретарь Отделения физиоло- '72 Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 92. Ср.: настоящее издание, с. 36. З7З Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории... С. 108. 
696 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» гии АН СССР (с 1967 г.) Крепс оказался тем «отщепенцем» среди крупных советских ученых-биологов, для которого критерием целесообразности публикации поршневских работ был не диплом о получении автором соответствующего образования и не отношение большинства биологов к проблеме реликтового палеоантропа, а исключительно содержание предложенных работ. Благодаря такой поддержки Поршнев получил очень важный «институциональный плацдарм» для будущего: публикация в официальном издании АН СССР фиксирует научный приоритет Поршнева в части открытий последнего в области науки о начале человеческой истории. Из материалов работы над книгой сохранились ‒ частично или полностью — рукописи почти всех ее глав. Все они написаны в период 1968 — 1970 гг. Эти рукописи показывают, что работа над текстом глав вынуждала Поршнева постоянно изменять и структуру всей книги в целом, порой радикально. Сохранился написанный, вероятно, в 1969 г. промежуточный план книги, название которой на тот момент — «О начале человеческой истории (споры, исследования, гипотезы)»; книга делится на части, главы и разделы (параграфы): «Часть I. Закон ускорения мировой истории и понятие ее начала Глава 1. Закономерная смена общественно-экономических формаций и ускорение их смены. Движущая роль противоречий и антагонизмов Глава 2. Передовые и отсталые страны Глава 3. Экстраполяция закона ускорения в будущее и в прошлое. Теоретическое значение понятия ~начало ucmopuu~ Часть II. Судьба теорий Дарвина и Энгельса о происхождении человека Глава I. О недостающем звене в приматологии Глава 2. Споры о "скачках" в антропогенезе. Материализм и идеализм в проблеме становления человеческого общества Часть III. Две главные экологические проблемы антропогенеза Глава I. Плотоядение. Охота или трупоядение. (несколько параграфов) Глава 2. Огонь. Добывание или борьба с непроизвольным возгоранием Часть /1'. Антропогенез и вторая сигнальная система Глава I. Различие сигнала и знака (символа). Физиология и патология знака Глава 2. Рефлекс, торможение и доминанта. Тормозная доминанта и неадекватные рефлексы Глава 3. Запретительные сигналы. Интердиктивная ступень второй сигнальной системы Глава 4. Подражательная (имитационная) ступень второй сигнальной системьс Глава 5. Дипластия (бинарные сочетания). Генетическая логика Глава б. Генезис второй сигнальной системы и социальная психология. Суггестивная ступень второй сигнальной системы Часть V. Социологический аспект антропогенеза и его соотношение с биологическим Глава 1. Пограничная область биологических и общественно-исторических наук Глава 2. Понятие "общество" и "культура". Проблема единственного и множественного числа 
Книга а О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Лоршнева 697 Глава 3. Дивергенция палеоантропов и неоантропов. Генезис и развитие социально-исихологи ческого отношения "мы и они" Р4. Приведенный план демонстрирует стремление Поршнева максимально использовать уже написанное: в названиях многих глав легко узнать названия опубликованных ранее статей. Заметна и преемственность по отношению к наброску плана книги «На новых путях физиологии высшей нервной деятельности и психологии». Вероятно, именно этот план был приложен к проспекту новой книги, направленному в издательство «Мысль». Сравнение с окончательным планом книги показывает, что структуре еще предстоит существенно измениться. В частности, многие «части» станут «главами», а главы ‒ разделами глав. Некоторые главы, например, глава 1 Части 11, обе главы части 111 приведенного плана так и остаются главами. Но и деление на «части», судя по сохранившимся рукописям, Поршнев еще некоторое время пытается сохранить. Так, главы 3 — 5 будут объединены в Часть 11 «Предыстория речи»'"; главы 6 и 7 — в Часть III «Троглодитиды и среда»"'; наконец, главы 9 и 10 — в Часть IV «Становление людей»'". Однако для Части 1, объединяющей главы 1 и 2 (в приведенном плане — это еще части 1 и П), название не сохранилось; впрочем, возможно, к тому моменту Поршнев уже отказался от деления книги на части. Выпадает из деления на части и глава 8 «Споры о фундаментальных понятиях» — наследница главы 2 Части 11 по плану 1969 г. Вероятно, уже в начале 1970 г. Поршнев заключает с издательством «Мысль» договор, в соответствие с которым автор обязуется представить в издательство рукопись объемом 27 авторских листов, что, между прочим, на 9 листов больше, чем намечалось для книги «На». Однако в конце 1970 г. Поршнев приносит в издательство рукопись значительно большего объема ‒ 35 листов. Редактирование рукописи поручается Людмиле Николаевне пороговой'". По ее воспоминаниям, неожиданные трудности возникли с получением необходимых издательству внешних отзывов на книгу: каждыи, кто готов был дать положительныи отзыв, делал характерную оговорку: я компетентен только в границах такой-то специальности, такой-то главы книги Поршнева, о книге в целом, к сожалению, написать отзыв не могу. Тут можно вспомнить, что аналогичная «трудность», а именно, ломающий все сложившиеся в науке традиции междисциплинарный и даже мультидисциплинарный подход Поршнева к проблемам начала человеческой истории, препятствовал и формированию общности поршневских единомышленников... В 1971 г. уже отредактированная рукопись передается в планово-финансовый отдел для составления и утверждения сметы. Тут-то и обнаруживаются роковые пос- з7~ См.: OP РГБ, 684/22/3, л. ! ‒ 2. В машинописной версии плана сделано исправление: в качестве первой главы Части ! от руки добавлена дополнительная глава ~Генетическая и агенетическая наука». ns См.: OP РГБ, 684/23/4, л. 3. "~ См.: OP РГБ, 684/22/6, л. ! . '77 См.: Там же, л. 224. З78 Фактическая сторона отношений Поршнева с издательством «Мысль» в 1969 ‒ 1972 гг. изложена по воспоминаниям Дороговой (устное сообщение автору настоящего очерка в феврале 2005 г.).  698 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» з79 Сц. иастоящее издаиие, с. l4. ~~~ Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история... С. 15. ледствия поршневского просчета: издательство не вправе утвердить смету на книгу, объем которой столь вопиющим образом превышает величину, указанную в договоре. Поршнев вынужден пойти на сокращение. Он полностью убирает главу седьмую «Появление огня» (почти повторяющую статью 1955 г. «О древнейшем способе получения огня»), почти полностью ‒ главу шестую «Плотоядение» (часть которой повторяет неопубликованный доклад 1956 г.), половину главы девятой «Дивергенция троглодитид и гоминид» (никогда прежде не публиковавшаяся рукопись). Разделы упраздненных глав, которые Поршнев считает необходимым сохранить, он объединяет в новую главу «У порога неоантропов». В таком урезанном виде в мае 1972 г. книга сдается в набор; в июне Поршнев уже получает корректуру и делает последнюю правку. Остается подписать книгу в печать... Итак, книга «О начале...» готова и вскоре должна оказаться в руках читателей. Но останется ли эта книга «единственным следом» задуманной в 20-е гг. трилогии ‒ «Критики человеческой истории»? Даже если не брать в расчет сохранившихся рукописей, относящихся к первой части трилогии, надо сказать, что целый ряд планов, рукописей, подготовленных к публикации, и даже, в качестве исключения, опубликованных, имеют самое прямое отношение к третьей части «Критики человеческой истории». Как уже было сказано, выделение «восходящего просмотра развития человечества» в предмет отдельной‒ третьей — книги связано с окончательной формулировкой последовательности двух инверсий. Первой инверсии, превращению интердикции в суггестию (как и предлосылкам этой инверсии возникновению интердикции) посвящена книга «О начале человеческой истории»: «...ее заявка философская и естественнонаучная состоит в установлении первой инверсии»'". Вторая инверсия — превращение суггестии в контрсуггестию. Но ведь и этой инверсии также посвящена опубликованная работа1 Вот как определяет Поршнев предмет статьи «Контрсуггестия и история»: ~В задачу настояи~ей статьи не входит анализ того, как именно у наших ископаемых предков возникло зто специфическое торможение (интердикция.‒ О.В./ и как оно развилось до уровня суггестии. Ведь всю проблему можно разделить на две: первая половина — складывание в антропогенезе этого отличительного свой ства человеческой психики, этой исходной клеточки социально-психических отношений, вторая половина — осложнения этого явления в ходе человеческой истории в связи с появлением и развитием контрсуггестии. Только вторая половина относится к теме данной статьи»' »». Названная «вторая половина» и есть вторая инверсия. Таким образом, необходимо констатировать: статья «Контрсуггестия и история» является важнейшим «следом» трилогии вообще и единственным опубликованным следом ее третьей (заключительной) части «восходящему просмотру развития человечества». В статье Поршнев наметил важнейшие аспекты анализа второй инверсии ‒ превращения суггестии в контрсуггестию. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.ф. Поршнева 699 Во-первых, выдвижение контрсуггестии на передний план не приводит и не может привести к исчезновению суггестии, но оставляет для неумолимого действия последней узкий коридор логика, научное доказательство: «истина обязательна, принудительна», она «неумолима»"'. Во-вторых, в этом процессе осуществляется и само становление человечества как реальной общности в субъективном, à не только в объективном смысле: «научное мышление глубочайшим образом, нерасторжимо сочетается с идей человечества. Доказательство адресуется не кому-либо, а человеку вообще»"'. Наконец, в-третьих, на передний план выходит и специфическая «диахроническая» оппозиция «мы ‒ они» в своем качестве всеобщей формы движущих сил истории, в которой «мы» — все человечество: «В наши дни человечество ‒ это уже не собирательная идея, а крепнущая в сложной борьбе реальность. Возникает социально-психологическая загадка: если всякая общность, всякое "мы" сознает себя и конституируется через сопоставление с каким-mo "они", то кто же "они" по отношению к этой рождающейся сверхобщности — человечеству? ...Только древнейшая стадия его собственного прошлого. Вместе с тем — и следы отдаленнейшего прошлого в настоящем. Если же перевести это на язык социальной психологии, то "они", "чуждое" для научного мышления поднимающегося человечества — это как раз все явления суггестии — порождения предыстории, — кроме единственного, которому история оставила место, т.е. кроме убеждения, доказательства, науки эз~з Вторым важнейшим «следом» заключительной части трилогии ‒ не опубликованным, хотя и подготовленным к печати — является книга «Докапиталистические способы производства», о которой много говорилось во втором разделе настоящего очерка. Ее подготовка тесно связана и с подготовкой книги «О начале...», и с размежеванием предмета двух этих книг. Сохранились три плана книги «Докапиталистические способы производства», написанные в разное время. В основном они совпадают, за исключением одного пункта — «Часть 1. Закон ускорения мировой истории», который присутствует только в самом раннем плане. Эта «часть», написанная, в основном, в 1964 — 1966 гг., была использована по другому: в переработанном и значительно сокращенном виде она вошла в книгу «О начале...» в качестве первого раздела первой главы (в плане 1969 г. она фигурировала именно как «Часть 1», т.е. предполагалось включить ее в книгу в полном объеме). Перемещение темы ускорения истории в другую книгу объяснимо. С одной стороны, проблематика ускорения мировой истории получала наиболее яркие иллюстрации именно из тех эпох, которые остались за рамками книги «Докапиталистические способы производства», с другой эта проблематика становится уместной в книге «О начале...» в случае, если последняя остается «единственным следом» трилогии: '8' См. Там же, с. 33. '82 ТаМ же. '8' Там же, с. 33 ‒ 34.  700 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» з~ См. настоящее кздание, с. 11. '«' См.: OP Pl Á, 684/! 9/1; л. 8. "6 CM. настоящее ~дда~ще, с. 14. «Чтобы она (книга «О начале... ‒ О.В. ( носила характер независимого целого, ее открывает глава, по-другому мотивирующая широкую теоретическую значимость темыэ"4. В эту «открывающую» главу и вошли в сокращенном виде, во-первых, рукопись «Закон ускорения мировой истории», а, во-вторых, как было сказано выше, доклад «0 начале человеческой истории». В 1972 г. параллельно с подготовкой книги «О начале...». Поршнев готовит к публикации и книгу «Докапиталистические способы производства». В июле Поршнев направляет в издательство «Мысль» заявку на эту книгу, поддержанную Академией общественных наук при Е1К КПСС. В августе издательство ответило отказом по основаниям, не лишенным смысла: «К сожалению, в настоящее время это не представляется возможным. Предстоящий выход в издательстве Вашей книги "О начале человеческой истории" затрудняет публикацию предлагаемой Вами рукописи. В связи с этим мы можем вернуться к вопросу о издании книги "Докапиталистические способы производства" лишь после истечения срока действия издательского договора на упомянутую выше книгу~зв'. Наконец, существует и третий важный «след» заключительной части трилогии, относящийся к 197! ‒ 1972 гг. Во «Вступлении» к книге «О начале...» Поршнев подчеркивает исключительную важность и тщательной разработки ~общей схемы» своего понимания начала человеческой истории, способной связать, согласовать результаты исследований в отдельных науках: «Иначе частные дисциплины при отставании общей схемы подобны разбежавшимся колесикам механизма, по инерции катящимся кто куда. Пришло время заново смонтировать их, в перспективе ‒ синтезировать комплексную науку о человеке, о людяхэ'". Упоминание «комплексной науки о человеке, о людях» вовсе не метафора, а отражение нового замысла, уже намеченного в «проспекте книги» объемом 12 авторских листов: «Люди (Проблема человека на современном этапе науки. Люди как предмет познания)». Вероятно, заявка на книгу только готовилась и еще никуда не была направлена. Кроме собственно «проспекта», включающего перечень глав с кратким изложением содержания каждой, и самых предварительных набросков, написанных в 1972 г., никаких рукописных материалов к этой книге нет и, скорее всего, не было. Имеющийся проспект книги позволяет отнести этот замысел именно к заключительной части трилогии. Вот только перечень глав задуманной книги «Люди»: «Гл. 1. Комплекс современных наук о людях. Гл. П. Философия кибернетизма и философия экзистенциализма ‒ две край.ние позиции. 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 7О1 Гл. IП. История науки как преодоление антропоморфизма и антропоцентризма. I л. IК Вид, индивид, личность, общество, человечество. Гл. V. Как мозг сформирован из миллиардов клеток, так сознание ‒ из миллиардов мозгов. Гл. VI. Речевые знаки. I'ë. Пl. Что такое психика? Гл. ИП. Общности людей ‒ объективные и субъективные. Гл. IХ. Биологическая наследственность и социально-историческая изменчивость. Гл. Х. Человечество и человек. Гл. XI. История и человек. Гл. XII. Будущее людей»'". Заслуживает упоминания еще один несостоявшийся замысел Поршнева, относящийся к периоду непосредственной работы над книгой «О начале...». В 1971 г. (или в начале 1972 г.) Поршнев, видимо, получил какие-то намеки на возможность издания собрания своих сочинений. Именно к этому времени относится сохранившийся набросок плана такого издания. Впрочем, нельзя исключить, что мысль о собрании сочинений случайная ассоциация, возникшая у Поршнева, например, под влиянием открывшейся было перспективы избрания членом-корреспондентом AH СССР. Подтверждением последнего предположения может служить тот факт, что набросок плана собрания сочинений сделан на случайно попавшей под руку карточке (ярлык Таллиннской бумажной фабрики, вложенный в общую тетрадь). Но сам план издания представляет большой интерес: «7 т.т. по 35 ‒ 50 п[ечатных] л[истов]. 1. Нар[одные] восст[ания во Франции] перед Фрондой (45 [печатных листов]) 11. Тридцатил[етняя] война (две части) (70 [печатных листов])"' ПI. Ист[орические] работы [ ] XVI ‒ XVIII вв. 1) нар[одные] восст[ания] во Фр[анции]; 2) Мелье; 3) Кальвин [и Кальвинизм]; 4) [Мелье, Марелли,] вмешан и др. + рецензии и предисловия IV. Феодализм [и народные массы] и др. работы по теории марксизма, напр[имер], «Хронол[огические] выписки»'", Гегель"' и др. "' См.: OP РГБ, 684/26/6; л. 1 ‒ 2. З88 Имеются в виду две ‒ первая и третья — части запланированной трилогии, одна из которых была уже опубликована (третья), а другая ‒ фактически готова (первая). ~~ Исторические интересы Маркса в последние годы его жизни и работа над хронологическими выписками // Маркс- историк. М., 1968 ~~ Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса...  702 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» Ч. Реликтовые гоминоиды"', троглодиты'92, статьи VI. Соц[иальная) психология, статьи по психол[огии] и антропологии + «О начале чел[овеческой) истории»'" З9' Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах... З92 Борьба за троглодитов... '~' См.: OP РГБ, 684/23/4; л. 99. Вначале пункт «О начале...» стоял с номером ЧИ. Затем номер пункта был зачеркнут. а его содержание знаком «+» добавлено к пункту Vl. Фотографию наброска плана собрания сочинений см. в конце настоящего издания, в разделе '~ Иллюстрации», с. 708. ~~Поршнев Б.Ф. Происхождение человека и проблема речи. Рукопись (автограф). OP РГБ 684/23/7. '»' См.: OP РГБ, 684/28/15; л. 2. Итак, конец лета 1972 г. Книгу Поршнева «О начале человеческой истории» через месяц-другой будут читать тысячи людей. Юношеский замысел 20-х гг. осуществлен, во всяком случае, в самой главной и самой трудной его части. Пора расширить спектр своей исследовательской работы, вернуться к прежним, нереализованным, отложенным планам. Еще весной он готовит доклад «Происхождение человека и проблема речив"4 для Х1 Международного конгресса философов в Болгарии (Варна), который состоялся в следующем (1973) году. Летом Поршнев получает из Института философии АН СССР, от имени оргкомитета по подготовке конгресса, отзыв на свой доклад, подписанный (и, вероятно, написанный) М. Мамардашвили: оргкомитет рекомендует доклад по секции «Лингвистика и антропология». Любопытно, что в качестве аргумента в пользу того, что поршневский доклад заслуживает быть представленным на конгрессе, Мамардашвили с искренней наивность указывает на отказ Поршнева следовать точке зрения Энгельса: «Автор доклада предпринимает попытку дать определение человека не через труд ‒ что является установившейся точкой зрения современной науки — а через речьэ"'. ,цоклад «Происхождение человека и проблема речи» не был ни представлен на конгрессе в Варне, ни опубликован. Напротив, тезисы ~Противопоставление как компонент этнического самосознания», предназначенные для другого международного форума 1Х Международного конгресса антропологических и этнографических наук, который состоялся также в следующем (1973) году в Чикаго, были опубликованы (1973), представлены на конгрессе и переведены на английский язык (1978). Поршнев понимает, что выход в свет книги «О начале...» укрепит его позиции в научном сообществе и одновременно освободит время, а значит, позволит завершить многие ранее начатые проекты. А ведь одних только новых книг, уже намеченных к публикации и существующих как минимум в виде ~проспекта~, было к лету 1972 г. пять! Через некоторое время отпадут формальные препятствия для нового договора с издательство «Мысль» на книгу «докапиталистические способы производства». Появятся реальные шансы и на издание второй книги в серии «Жизнь замечатель- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 7ОЗ ных людей» теперь о Иисусе Христе; в новых условиях «Молодая гвардия» может решится (чем черт не шутит пока бог спит!) Иа такой смелый шаг. Еще три книги для издательства «Наука»: почти готова первая часть трилогии о Тридцатилетней войне; на подходе ее средняя часть; «Социальная психология» требует серьезной переработки (разрешение на ее переиздание в увеличенном объеме уже три года как получено!). Существует и новый, только что родившийся замысел ‒ книга «Люди»... Но этим проектам не суждено было осуществиться: в конце лета Главную редакцию социально-экономической литературы издательства «Мысль» возглавил В.П. Копырин. С его приходом позиции противников издания книги заметно усилились'»«. Подписание книги в печать, как минимум, отодвигается на неопределенное время; затягивание этого решения, в свою очередь, вынуждает издательство в начале ноября рассыпать типографский набор"': дефицитный металл нужен для печати других книг. Тем самым, на своем пути к читателю книга «О начале человеческой истории» была отброшена на ступень назад. Яля Поршнева это событие, вызванное сугубо «техническими» причинами, становится символом поражения, разгрома... Последней каплей стали результаты выборов в АН СССР по Отделении истории: коллеги-историки провалили кандидатуру Поршнева. Но на этот раз Поршнев не ограничился Отделением истории и попытался опереться на поддержку Отделения философии. Сохранилось рекомендательное письмо, подписанное двумя философами, чл.-корр. АН СССР Q.А. Степаняном и уже упоминавшимся Ойзерманом"'. Письмо не датировано, по косвенным признакам ‒ 1972 г. Такая датировка подтверждается и воспоминаниями С.В. Оболенской о Поршневе: «Он был предан науке страстно и бескорыстно, хотя и был очень чувствителен к оценке своей деятельности. Как он хотел стать академиком! Он и умер, я думаю, отчасти вследствие потрясений, связанных с неудачами на академических выборах — этом и до сих пор весьма несправедливом и порой даже грязном деле»'~. Роль этой неудачи в смерти Поршнева Оболенская, похоже, преувеличивает, но стремление «стать академиком», несомненно, было. От многих людей, знавших Поршнева лично, мне приходилось слышать одно и то же объяснение этого его стремления: он был убежден, что только академический статус гарантирует сохранность его научного архива, а значит и его доступность для будущих исследователей. По словам Ойзермана, который до сих пор убежден, что Поршнев был достоин избрания в AH СССР, проблема была в том, что для поддержки со стороны Отделения философии, где у Поршнева были высокие шансы пройти по «голосам», не доставало опуб- '" Подробнее об этом периоде в жизни Поршнева см.: Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки об отце). См. настоящее издание, с. 539 и далее. З97 От набора 1972 г. до настоящего времени сохранились лишь два экземпляра корректуры, один из них ‒ с авторской правкой... Фотографию поршневской правки страниц оглавления книги см. в конце настоящего издания, в разделе «Иллюстрации», стр. 710. '»«См.: ОР РГБ, 684/28/11, л. 7 ‒ 9. '9" Оболенская С.В. Первая попытка истории «Французского ежегодника» // Французский ежегодник. 2002 r. М., 2002, с. 67 ‒ 68.  704 Олег Вите «Я ‒ счастливый человек» 4~~ Устное сообщение г-на Ойзермана автору настоящего очерка (январь 2005 г.). ~' Фактическая сторона борьбы вокруг книги Поршнева в 1973 ‒ 1974 гг. изложена по воспоминаниям Анцыферовой (устное сообщение автору настоящего очерка в феврале 2005 г.). ~~ По иронии судьбы попытка получить спустя 15 лет рецензию на книгу от известного советского востоковеда И.М. Яьконова и этим обеспечить ее переиздание дала результат, диаметрально противоположный: рецензент категорически возражал против публикации «марксистской» (т.е. не научной) книги! Начиналась новая российская революция, теперь можно было открыто крушить идолов, которым всю предшествующую жизнь приходилось поклоняться. И такой болезни ‒ «революционному сознанию» — оказываются подвержены даже весьма крупные ученые... 4~з Эта глава является 8-й в настоящем (полном) издании. По набору )972 г. ‒ глава 7. ликованных монографий могла быть представленной только книга «Феодализм и народны и массы ®400 Выход в свет книги «О начале...», второй монографии по нужной специальности, мог бы решить эту проблему. Но этому уже не суждено было случиться... 26 ноября 1972 г. Борис Федорович Поршнев скончался. Следующие два года стали фактической проверкой результатов двадцатилетних усилий Поршнева, направленных на формирование поршневского «мы» общности своих сторонников, союзников, единомышленников. Оказалось, усилия не были совсем уж напрасными: пусть не появилось учеников, ставших последователями, пусть и сторонники были лишь «частичными». Но даже в таком виде это ~мы~ представляло собой значимую силу: с уничтожением набора и смертью Поршнева борьба за выход его книги в свет не прекратилась. В 1973 г. корректура книги Поршнева (след рассыпанного набора 1972 г.) была направлена издательством «Мысль» в Институт психологии АН СССР на рецензию. При этом в руководстве самого издательства продолжалась скрытая борьба между теми, кто ждал отрицательного отзыва, чтобы окончательно ~закрыть вопрос», и теми, кто добивался ее опубликования. Во главе первых стоял упомянутый Копырин; вторые были представлены, в первую очередь, заведующей философской редакцией, входившей в копыринскую Главную редакцию, Ириной Александровной Кадышевой. Подготовка рецензии была поручена заведующей сектором философских проблем психологии Людмиле Ивановне Анциферовой'"', лично знакомой с Поршневым и безусловного сторонника публикации поршневской книги. Ее беседа в издательстве оптимизма не прибавила: по словам Анциферовой, Копырин пришел в ярость от самого предложения издать «антимарксистскую книгу»4»'. И все же Копырин не был всесилен. Анцыферова и Кадышева привлекают в союзники заведующего сектором народов зарубежной Европы Института этнографии им. Миклухо-Маклая АН СССР С.А. Токарева, и заведующего кафедрой философии Академии общественных наук (АОН) при QK КПСС Х.Н. Момджяна. План таков: подготовить совместную положительную рецензию, подписанную признанными (и в научном, и в «партийном» отношении) специалистами и обосновывающую целесообразность издания. Эта же рецензия предлагается в качестве предисловия к книге. Текст рецензии-предисловия написан. Копырин готов отступить, но у него остается одно категорическое требование: Главы 8'" («Споры о фундаментальных по- 
Книга «О начале человеческой истории» и ее место в биографии Б.Ф. Поршнева 7О5 нятиях») в опубликованной книге быть не должно. Пришлось идти на встречные уступки. Объем главы сокращен вдвое, а «статус» оставшейся половины текста понижен до уровня раздела главы. Причину капыринского требования понять несложно. В этой главе Б. Поршнев подводил черту под 20-летними спорами советских ученых о том, как правильно понимать высказывания «классиков марксизма-ленинизма~, относящихся к проблемам начала истории. А это, как уже говорилось, есть не что иное, как несанкционированная вольность в ответственном деле интерпретации «классиков», посягательство на уровень решений высшего партийного руководства... В июне 1974 г. книга Поршнева «О начале человеческой истории», наконец, подписана к печати и осенью выходит в свет. От типографского набора двухлетней давности у нее три важных отличия: книга теперь открывается «Предисловием», подписанным Момджяном, Токаревым и Анцыферовой (именно в таком порядке: АОН при ЦК КПСС, естественно, на первом месте), глав в книге стало на одну меньше, а в последней главе книги («Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия») появляется новый (первый) раздел ‒ «Труд, производство, общество»... Теперь есть возможность раскрыть и тайну форзацев книги в издании 1974 г. B одном из подпавших под сокращение еще в 1971 г. разделов главы «Дивергенция троглодитид и гоминид» анализируется значение так называемых «палеолитических Венер». Их изображения и было намечено поместить на форзацах книги. Текст был сокращен, «Венеры» исчезли из текста, но поскольку выход книги в свет состоялся только со второй попытки, уже после смерти Поршнева, никто и не вспомнил о связи планировавшегося оформления книги с ее содержанием: «палеолитические Венеры» оказались на форзацах как символическое выражение не простой судьбы главной книги Поршнева... В 1979 был опубликован перевод книги на словацкий (Братислава), а в 1981‒ на болгарский (София) языки. Болгарское издание включает также и перевод статьи Поршнева «Контрсуггестия и история», помещенной в качестве приложения к книге4©4 Если теперь ретроспективно взглянуть на творческий путь Поршнева после защиты докторской диссертации, то бросается в глаза отчетливый 10-летний цикл триумфальных успехов и серьезных неудач, острейших конфликтов, кризисов. Конец 40-х ‒ начало 50-х. Подготовлена книга о классовой борьбе при феодализме; опубликована монография о народных восстаниях перед Фрондой, присуждена Сталинская премия. Кризис: масштабная кампания по осуждению его «ошибочных взглядов», едва не приведшая к самыми тяжелым (и обычным в то время) последствиями; книга о феодализме, напечатанная на пишущей машинке и переплетенная, «выходит в свет~ в нескольких экземплярах... 'о' Фотографии обложек и титульных листов книги «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)», изданной в Москве, Братиславе и Софии, см. в конце настоящего издания, в разделе «Иллюстрации», с. 7!О ‒ 7!!.  706 Олег Вите «Я ‒ счпстливый человек» '0" Устное сообщение г-жи Тираспольской автору настоящего очерка (январь 2005 г.) Конец 50-х ‒ начало 60-х. Первые работы по антропогенезу, открытие троглодита, создана Комиссии при Президиуме АН СССР по его изучению, подготовлена первая в мире монография об этом редком животном. Кризис: поражение в <борьбе за троглодитов», разрыв с большинством ученых — биологов и антропологов; второй конфликт с историками; монография о троглодитах депонируется в ВИНИТИ и печатается на множительной машине тиражом в 180 экземпляров... Конец 60-x ‒ начало 70-х. Гигантский прорыв в исследованиях начала истории— в физиологии высшей нервной деятельности, в социальной психологии; опубликована монография с «горизонтальным срезом» истории эпохи 30-летней войны; и главное, осуществлен юношеский замысел — подготовлена книга «О начале человеческой истории», уже сделан ее типографский набор. Кризис: набор рассыпан, книга существует в виде двух спрятанных экземпляров корректуры... Незадолго до своей смерти, понимая, что дальнейшая судьба книги уже не в ero руках, в разговоре с Инной Зиновьевной Тираспольской, близким ему человеком и помощницей в ряде его исторических исследований, Поршнев, сказал: «Многих ли людей Вы знаете, которые могли бы о себе сказать, что им удалось выполнить главное дело своей жизни? Мне удалось. Я очень счастливый человек>'"'.  Б. Поршнев во время поступления в Университет, 1922 г. B. Поршнев с дочерью Екатериной Борисовной, пос. Болшево (Подмосковье), 1947 г. Б. Поршнев с матерью Аделаидой Григорьевной, 1949 г. Кирпич с фамильным клеймом ФФ" цфис+ Борис Поршнев с сестрой Катей, 1913 r., Иллюстрации B. Поршнев во время окончания аспирантуры, 1922 г.  708 Иллюстрации м . Г Б. Поршнев рассказывает о «снежном человеке», 60-е гг. Набросок плана собрания своих сочинений. Автограф, 197l нлн начало 1972 г. Б. Поршнев верхом, пос. Успенское { Подмосковье), 60-е гг. «Весь этот раздел надо подать даже не как гипотезу, ‒ как манеру думать...» Автограф, 1969 или 1970 rr.  709 Иллюстрации Буклет несостоявшегося издания монографии Поршнева о «снежном человеке» в Минске, ! 960. В ИЗЯАТЕЛЬСТВЕ БЕЛГОСУНИВЕРСИТЕТА «мекк В. H. ЛЕНИНА r I кварто.ае l96I годгз ааМИет в саеяв КНИГА L Ф. ПОРШНЕВА СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ВОПРОСА О СНЕЖНОМ ЧЕЛОВЕКЕ'. Язмк рассекай. Обвелг 20 к. е. Ориекявроаочноя а~ека I руб. 20 кок. В милях уаовмтворения спросз ма книгу яроснм вь<- слать заказ Управлению кима<мой торговли БССР (г. Минск, Московский ивр„ I-а) ил» ° издательство Белгосуниверситетв Nas. В. И. Ленина {г. Ммис», ул. Кириса. 241. Книг» профессор» Б Ф Поршиенн «Совре««нное сп стояние No«t«lca n «си««<H«u челом«ке» hocNNwc<la од 1«в<<у Ill Htpc<«CH»vx, спорных л«просов. приял«к<них внимание советских н ъор)(ежинх биологов Широка < огщестаеи»ость также проявила интерес к сведения;< о предполагаемом обитании в иэпи«иее доступных рлмоиах нэгор<юй Азии еще не известного науке вида, ко<орый по 1ровню своего ра»витмя стоит вы<не извест «Qa челове«ообразиых Обезьян H 1<олее похож HQ '<е loаекн Н«чси осиовииы sf» предполо кенннз Подтвер «<д«и<таи или ис модгверждэются онн ип иере д«ль игй<иего сбора даиннхз Кинга «(овремеиное co<.TQNHNc вопроса о «ги«жиом ч«лов«к«» представляет codols наибфл««ио.<иий o(l юр имеющихся а мастоящк время материалов. IN<' Hl«кя< If существующих гипотез и a<He<<»|I. Приводится оч«иь 60 1hlllot '%»cilo и нке<гд» till« ие; п~ 6.<и<<«<<<а<<<им хсч даиинх. «ги«смш~лси ис I«JI<.««л Гнчатэии 1< як в нзае«тных сои<.'тскои) чнтат«««п«р«в<<лиых «HNFBx Ц 1л<зно р» н Р 'г<ззарда), но и к ap)f»a< географическим об ластам Ab1op показывает зилчительи~ю роль отечегт в«иной наукм ХЗХ ‒ ХХ яв а постановке и первых по пытках разре<иения проблемы с) и<ествопэпня и Азии пымнрпяииих остатков инда дикм человекоподобных жияотннх По«а«яиа такж«й«ль<пая райота asnHrnль- с< их «китайских ученых иид этой проблемой в прошт«м N в настоящее время С большой полнотой v«tcuu и критически рассмотрены исслед«вання западиоевреи<««скнх и америкаиск»к авторов за последние голы. В и«рвую <Ht octp«JII, кинг» отраи<а«т нссл«ломании и имчнне дискуссии соа«тскмх ученых Лвтор твхательио рассматривает все соетбраж«ния, нигл,«ываввмеся и мользу признании «смежи«го ч«- <<<Я»Ла» И ЭиаЛОГИЧМЫХ ЕМУ С)ЩЕСта ИОД ЛРУГИИМ Наваииями С другой стщюиы, ав.гор подвергает деталь иои) ма)ч<юму бполо<нческому анализу гипотезы о тои. < нк можно бмло бы представить себе аматомич«ское стросиие, положенн«па аволюииои<юй л«стнние, образ жи <ии, <<извиня, размнОженнм этого предполагаемого инда, его распространение, н<<нроднук< ср«ду, повадки. <к<и ниипст» поведения Этм вопросы рвссм|триваются и < «N< P с точки <ре них < озремениой био 1<згич«ской и.<~ «и. Проблема «гн«ясного челввекл ° не может счнтатьс» ио<о<ьительно paxpe»'t««of< до тех <H<t<, пока а ру«ах )ченых Ht будет достаточного числа неоспорвмык вен<еств«нных материалов. Однако кинга «Совремеииое сост«ииие к<проса 0 «сиеэхнои человеке» показывает, ° <т«и1ть к такому р«ъльтат1< лежмт не через поиски. «c;<««y»I н иауга,l. отдельного экземпляр| этого животно<о. а лишь чере» ирсда|рит«льну«< выработку проду- ылииОЯ, обоснованной суиlествуюlцим обильны и мате )<<<3.1<<и alt'f0,1»<<H понг<сои Книга и«писзиэ и доступной форме В помощь чита т«<я< даны карты упоминаемых районоа AIHH Кинга < ивбжена иллк<стрэпиями. Книга ~ю<рессора Б Ф. Поршнева «Современное состояние вопроса о «сиеххном человеке» рассчитана па <пологов н гео<рафоа, нреполэвателей вузов н студентки «хот«аедов, лобмтелей природы н и<нрокне кит<и <итател«й  Корректура книги «О начале человеческой истории» (набор 1972 г.) с авторской правкой. Обложка и титульный лист книги «О начале человеческой истории», изданной в Москве в 1974 г. 710 Иллюстрации  711 Иллюстрации Обложка и титульный лист книги «О начале человеческой истории», изданной в Софии в 1981 r. Суперобложка и титульный лист книги «О начале человеческой истории», изданной в Братиславе в 1979 г.  Содержание . 9 истории .28 .48 .4 .75 . 244 . 244 . 251 . 267 . 284 ° ° ° ° ° ° ° ° О втором издании книги Б.Ф. Поршнева «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)»........................ О НАЧАЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ {проблемы палеопсихологии)...................... ступление...................................... В Глава 1. Анализ понятия начала истории.............. 1. Ускорение исторического прогресса.................. 11. Внешнее и внутреннее определения понятия начала человеческой Глава 2. Идея обезьяночеловека на протяжении ста лет 1. Возникновение и падение идеи 11. Восстановление идеи....................... Глава 3. Феномен человеческой речи 1. О речевых знаках.................. 11. Теорема Декарта.................. 111. Речь как центральное звено психики человека. IV. Речь и деятельность ................ Ч. Речь и реакция на нее Глава 4. Тормозная доминанта 1. Загадка «непроизвольных движений». И. Рефлекс................. 111. Доминанта............... IV. Фокус торможения.......... Ч. Акт торможения ЧI. Ультрапарадоксальная инверсия ЧII. Депо неадекватных рефлексов Глава 5. Имитация и интердикция..................... 1. Особый вид афферентации и двигательного эффекта: подражание.... II. Имитативность (подражательность) у животных.............. III. Имитативность у низших обезьян и антропоидов............. IЧ. Имитативность в патологии и норме у современных людей....... Ч. Палеолит и имитативный рефлекс...................... VI. Имитативно-интердиктивное преддверие второй сигнальной системы . Глава 6. Плотоядение 1. Затуманивающее понятие «падаль»...... 11. Реконструкция начального этапа....... 111. Второй этап: образ питания археоантропов IV. Третий этап: образ питания палеоантропов .87 .98 102 11 1 1 140 149 1 1 1 1 1 7 . 207 . 207 . 21 . 215 . 220 . 223 . 230  713 Содержание Ч. Рассмотрение одного примера: тешик-ташский палеоантроп и его биотическая среда .. °........................ ° .., 292 VI. Некоторые данные и предположения о сигнальном воздействии палеоантропов на диких животных....................... 324 .... 331 1 .. 340 .. 342 огня в палеолите .. 348 .. 356 .. 359 .. 359 .. 363 .. 374 380 380 между особями и .......... 395 401 407 ..... 421 478 496 520 ° ° ° ° ° ° ° ° ° ° ..... 523 ..... 529 537 ПРИЛОЖЕНИЯ................................... 1. Реальность воображения (записки об отце) 11. «Я счастливый человек». Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева.............. П1. Иллюстрации.................................... Глава 7. Появление огня.......... 1. Постановка и состояние темы....... 11. Экспериментальные данные........ III. Вывод о непроизвольном возникновении 1Ч. Этапы освоения огня........... Ч. Утрата доисторического огня....... Глава 8. Споры о фундаментальных понятиях 1. Афоризм Франклина и марксизм.......... 11. Понятие «инстинктивный труд» Ш. Общество, производство.............. Глава 9. дивергенция троглодитид и гоминид...... 1. Характер отбора, лежавшего в основе дивергенции..... 11. Некоторые механизмы нейросигнального взаимодействия популяциями палеоантропов................. 111. Время дивергенции палеоантропов и неоантропов..... IV. Остатки дивергенции в историческое время........ Глава 10. Генезис речи-мышления: суггестия и дипластия . 1. Начальное отношение и начальное общение людей........ 1. 1. Суггестия П1. Вторжение вещей.......................... 1Ч. Генезис образов, значений и понятий............... Примечания научного редактора . Труды Б.Ф. Поршнева........ Литература о Ь.Ф. Поршневе.... Именной указатель.......... Тематический указатель ° ° ° ° ° ° ° ° ° ° ° ° 421 430 448 460 539 576 707 
Борис Федорович Поршнев О НАЧАЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ (проблемы палеопсихологии) Главный редактор издательства И. А. Савкин Дизайн обложки И. Н. Граве Корректор И. Е. Иванцова Оригинал-макет и обработка иллюстраций И. Ю. Морозова ИД № 04372 от 26.03.2001 г. Издательство «Алетейя», 192171, Санкт-Петербург, ул. Бабушкина, д. 53. Тел./факс: (812) 560-89-47 Е-mail: office@aletheia.spb.ги, aletheia@rol.ãè (отдел реализации), aletheiaNpeterstar. ги (редакция) www.aletheia.spb.ru Фирменные магазины «Историческая книгаэ Москва, м. «Китай-город», Старосадский пер., 9. Тел. (495) 921-48-95 Санкт-Петербург, м. «Чернышевская», ул. Чайковского, 55. Тел. (812) 327-26-37 Книги иэдательства «Алетейя» в Москве можно ириобрести в следующих магаэинах: «Библио-Глобус», ул. Мясницкая, б. Сайт: biblio-globus.ru Дом книги «Москва», ул. Тверская, 8. Тел. (495) 629-64-83 «Ад Маргинем», 1-й Новокузнецкий пер., 5/7. Тел. (495) 951-93-60 Магазин «Русское зарубежье», ул. Нижняя Радищевская, 2. Тел. (495) 915-27-97 Магазин «Гилея». Тел. (495) 332-47-28 Магазин «Фаланстер», Малый Гнездниковский пер.,! 2/27. Тел.(495) 504-47-95, 629-88-21 Магазин издательства «Совпадение». Тел. (495) 915-31-00, 915-32-84 Подписано в печать 19.06 2007. Формат 70х!00'/ „. Печать офсетная. Усл.-печ. л. 58,3. Тираж 1000 экз. Заказ № 4120 Отпечатано с готовых диапозитивов в ГУП «Типография "Наука" » 199034, Санкт-Петербург, 9 линия В. О., д. 12. Printed in Russia 
В издательстве «Алетейя» 8 2006-2007 годах вышли 8 свет Серия «Античная христианство. Источники» Иисус Христос в документах истории. 5е изд., исправ. и доп. / Сост., ст. и комм. Б. Г. Деревенского Серия «Античная библиотека. Исследования» Абдуллаев Е. В. Идеи Платона между Элладой и Согдианой: очерки ранней истории платонизма на Среднем Востоке Вольф М. Н. Ранняя греческая философия и Древний Иран Серия «Византийская библиотека. Источники» О стратегии: Византийский военный трактат VI века / Изд. подг. В, В. Кучма Серия «Византийская библиотека. Исследования» Византийские очерки: Труды российских ученых к XXI Международному конгрессу византинистов Византийские историки о падении Константинополя в 1453 году / Под ред. Я. Н. Любарского, Т. И. Соболь Ващева И. Ю. Евсевий Кесарийский и становление раннесредневекового историзма / Науч. Ред. М. В. Бибиков Карпов С. П. История Трапезундской империи Киреева И. В. Ориген и свт. Кирилл Александрийский: Толкования на Евангелие от Иоанна. Экзегетические методы Серия «Аеяурбаса» ДемидчикА. E. Безымянная пирамида: Государственная доктрина древнеегипетской Гераклеопольской монархии Серия «Библиотека Средних веков» Искусство власти. Сборник в честь профессора Н. А. Хачатурян Фуртай Ф. Записки средневекового масона. Альбом Виллара де Оннекура Серия «Руководства по востоковедению» Корниенко Т. В. Первые храмы Месопотамии. Формирование традиции культового строительства на территории Месопотамии в дописьменную эпоху/Отв. ред. Н. Я. Мерперт Серия «Миф. Религия. Культура» Положенцев А.... По лицу бездны... Очерк натурфилософии культа Эсхатологический сборник / Отв. ред. Д. А. Андреев, А. И. Неклесса, В. 6. Прозоров Серия «Мир культуры» Басов И. Я. Общие основы педологии Басов М. Я. Воля как предмет функциональной психологии. Методика психологических наблюдений над детьми Катарсис. Метаморфозы трагического сознания / Сост. и общ. ред. B. П. Шестакова Любищев А. А. Расцвет и упадок цивилизации / Ред. и сост. М. Д. Голубовский, Н. A. Папчинская Иевлево И. М. Философия культуры С. Л. Франка Серия «Источник. Историк. История» Исторические понятия и политические идеи в России. XVI-XX века: Сборник научных работ Серия «Современные направления в исторической науке: серия переводов» История и антропология: междисциплинарые исследования на рубеже ХХ-XXI веков / Под общ. Ред M. Крома, Д. Сэбиана, Г. Альгази; пер. с англ. К. А. Левинсона, пер. с франц. Л. А. Пименовой Серия «Богословская и церковно-историческая библиотека» Гамм Е. Туринская плащаница Хлебосолов E. И. Метафизические основания христианства Хроника Сурожской смуты: документы и свидетельства Bibliotheca Pax Britannica Серегина А. Ю. Политическая мысль английских католиков второй половины XVI ‒ начала XVII вв. Bibliotheca Italiana Джанни Пуччо. Италия ближе, чем вы думаете. Можно говорить порусски, не используя русских слов / Пер. с ит. С. С. Соколовой, В. В. Виноградовой; ред. Н. Л. Раковская Bibliotheca Serbica Белов Я. В. У истоков сербской национальной идеологии: механизмы формирования и специфика развития (конец ХЧШ ‒ середина 30-х гг. XIX века} Тимофеев А. Ю. Крест, кинжал и книга: Старая Сербия в политике Белграда (1878-1912) Шемякин А. Л. Смерть графа Вронского Bibliotheca Potonica 7ананаева Л. И. Три лика польского модерна: Выспяньский. Мехоффер. Мальчевский Серия «Studia Hungarica» Хаванова О. В. Заслуги отцов и таланты сыновей: венгерские дворяне в учебных заведениях монархии Габсбургов. 1746-1784/ Отв. ред. И. C. Достян Серия «Славянская библиотека» Восточная Европа после Версаля Серия «Новогреческие исследования» Джуха И. Т. Греческая операция: История репрессий против греков в СССР Китромилидис П. Эпоха Просвещения в Греции/ Пер. с новогреч. М. Грацианского 
Муратиди Ф. И. Греки ‒ адмиралы и генералы военноморского флота России: биограф. справочник Николопулос И. А. Греки и Россия (XVIII-XX вв.) / Отв. ред., примеч. Г. Л. Арша Греческая библиотека Ботонакис И. Орест: Пьеса / Пер. с греч. Т. Дыко Парис Таколулос. Майский праздник: Пьесы / Пер. с новогреч. Я. Николопулоса Цацос И. Избранные стихотворения. Мой брат Йоргос Сеферис/ Пер. с новогреч. и примеч. Н. Харламовой, О. Цыбенко Циркинидис Х. Красная река. Исторический роман / Пер. с греч. Э. Яннаки Серия «Гендерные исследования» Брандт Г. А. Философская антропология феминизма. Природа женщины Гендер и общество в истории / flog ред. Л. П. Репиной, А. В. Стоговой, А. Г. Суприянович Ходырево Н. В. Современные дебаты о проституции. Гендерный подход Серия «Гендерная коллекция» Юкина И. И. Русский феминизм как вызов современности Серия «Феминистская коллекция» Жеребкона И. Феминистская интервенция в сталинизм, или Сталина не существует Серия «Метафизические исследования» Пронкин Д. Д., Пронкина С. В. Одиссея творчества: К бытийности сущего через осуществление бытия Серия «Философы России» Ивушкина E. Б., Режабек E. Я. Философия и история науки Серия «Левиафан: Государство. Общество. Личность» Богданов В. В., Ларионов С. В. Почувствовать себя русским Кессиди Ф. Х. Идеи и люди: Историко-философские и социально-политические этюды Лебедев С. В. Русские идеи и русское дело. Национально-патриотическое движение в России в прошлом и настоящем Нефедов А. М. Цивилизованное общество и его противники Плахов В.Д. Западная социология XIX-XX вв. От классики до постнеклассической науки: Эпистемологическое обозрение. Учебное пособие. Яковлев И. А. История человечества: история отношений человека и природы как цивилизационный процесс Серия «Тела мысли» М. Н. Эпштейн. Философия тела. Г. Л. 7ульчинский. Тело свободы Комаров С. В. Метафизика и феноменология субъективности: Исторические и ролегомены к фундаментальной онтологии сознания Серия «Лакановские тетради» Бенвенуто Сержио. Мечта Лакана / Пер. с англ. M. Колопотина, В. Мазина, Н. Харченко; под ред. В. Мазина и Г. Рогоняна Лакан и Космос / Айтен Юран, Владимир Рисков, Виктор Мазин, Александр Черноглазое; под ред. В. Мазина и Г. Рогоняна Серия «Зарубежная русистика» Григорьева Н. Anima laborans: писатель и труд в России 1920-30-х гг. Серия «Ðóññêoå зарубежье. Источники и исследования» Адамович Г. В. Собрание сочинений. Литературные заметки: В 5 кн. Кн. 2 («Последние новости» 1932- 1933) / Подг. текста, сост. и примеч. О. А. Коростелева Букалов А. М. Пушкинская Италия. 2-е изд. Вагапова Н. М. Русская театральная эмиграция в Центральной Европе и на балканах: Очерки Вольпера Л. И. Пушкинская Франция Менегальдо E. Поэтическая Вселенная Бориса Поплавского Фокин С. И. Русские ученые в Неаполе Шидловский С. Н. Записки белого офицера Ширяев Б. Н. Ди-Пи в Италии: Записки продавца кукол / Под ред. М. Г. Талалая Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы» Авруп~ин С Лживое тело: стихи для детей Агеева Л. В том краю... Айзенберг А. Imperium Дериева P. Собрание дорог: В 2 т. Т. и: Стихотворения, эссе и переводы. 1979-2005 Добровольская Ю. А. Post Scriptum: вместо мемуаров Ильин С. Предопределение: роман Коль Л. Когда она придет...: роман, новеллы, рассказы Коль Л. Свидание с героем: роман-триптих Копонев А. Скиталец: Короткие рассказы и... Косочевскоя 3. Местожительство: роман Кучаев А. Л. Похождения трупа Либерман Б. Медное море Ляховицкоя Г. Лики любви Молоденкова Л. Дверь. Избранные стихотворения Рашковская И. Вечный сад: стихотворения Резник С. E'. Хаим-даМарья. Кровавая карусель: Исторические романы Руденко Б. А. Голоса воды: романы; Птицы Постума: романы Руденко Б. А. Тропы лунных ливней: Стихотворения Смирнов-Охтин И. Былое бездумье: Опыт лоскутного романа Уральский M. Камни из глубины вод: роман Фадин В. Нить бытия: стихи Френкель П. Тишинка Чкония Д. Я стою посредине Европы: избранные стихотворения 
Серия «Перекресток: Приложение к журналу "Крещатик" » Бауэр М. Новый свет: стихотворения Петрова С. Ангел мой ненаглядный. Повести и рассказы 7атариново О. Spring doc Шведова И. Клоун и все остальные Шпаков B. М. Год петуха. Книга рассказов Агата Кристи Маллован. Ну, расскажи мне, как ты живешь... / Предисл. Дж. Хоукс; пер. с англ. К. П. Артамоновой Бачинин В. A. Христианская мысль: Политическая теология. Тома IX, Х Болотов А. Т. О душах умерших людей / Вступ. ст., подготовка текста, коммент. T. В. Артемьевой борьба с ветряными мельницами? Социально-антропологический подход к исследованию коррупции / Сост. и отв. ред. И. Б. Олимпиева, О. В. Паченков Внуков C. Ю. Причерноморские амфоры 1 в. до н. э. ‒ П в. н. э. Часть II: Петрография, хронология, проблемы торговли Европейский символизм / Отв. ред. И. Е. Светлов Жуков К. А. Восточный вопрос в историософской концепции К. H. Леонтьева Империя и религия. К 100-летию Петербургских религиознофилософских собраний 1901-1903 гг.: Материалы Всероссийской конференции / Науч. ред. А. В. Карпов, А. И. Тафинцев Зубов В. П. Из истории мировой науки. Избранные труды 1921-1963. Составитель N. В. Зубова Когоут Повел. Такая любовь. Пьесы. Ilep. с чешского Нильс Кристи. Удобное количество преступлений / Нильс Кристи; пер. с англ. Е. Матерновской; общ. ред. и вступ. ст. Я. И. Гилинского Кудров В. М. Экономика России в мировом контексте Летопись Новгородского Юрьева монастыря / Сост. В. В. Улыбин Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина. Летопись жизни и творчества. 1917-1932 Куртик Г. E. Звездное небо Древней Месопотамии: шумеро-аккадские названия созвездий и других светил Левченков A. С. Последний бой чешского льва: Политический кризис в Чехии в первой четверти XVII века и начало Тридцатилетней войны Лопата P. Анатомия заложника. Досье калиниградского юбилея Международные чтения по теории, истории и философии культуры. Вып. 22: Единство и многообразие в религии и культуре. Философские и психологические корни глобальных противоречий Меньшикова Е. P. Всполохи карнавала: гротескное сознание как феномен советской культуры Ocunoaa H. М. Воспоминания о старой любви всегда застают врасплох. Легенды и мифы одной семьи на фоне пространства и времени, с отступлениями, приложениями и записками на полях Павел Когоут. Такая любовь. Пьесы / Сост. О. М. Малевича; послесл. В. Д. Савицкого; пер. с чешского В. А. Каменской, О. М. Малевича, В. Д. Савицкого Перминова С., Тульчинский Г. Культура фирмы Проблемы методологии и источниковедения. Материалы Ш Научных чтений памяти академика И. Д. Ковальченко Системные исследования культуры. 2005 / Науч. ред. В. С. Жидков Смирнов И. П. Генезис. Философские очерки по социокультурной начинательности Хренов Н. А. «Человек играющий» в русской культуре Хренов Н. А. Воля к сакральному Человек на балканах. Государство и его институты: гримасы политической модернизации (последняя треть XIX ‒ начало ХХ в.): Сб. статей Шекова E. Л. Менеджмент в сфере культуры (Российский и зарубежный опыт) Готовятся Абошин С. Национализмы в Средней Азии: в поисках идентичности Барон И. Крест и христианство: теология Креста для человека, Церкви и ее единства Берг P. Л., Биневич E. hf., Томорченко А. В. Переписка из трех углов Васильевский Г. Лекции по средневековой истории. В 2 томах lonnep Б. Пушкин в Михайловском Горелов М. Датское и нормандское завоевание Англии: итоги и последствия Давыдов А. Ю. Мешочники и диктатура в России. 1917-1921 гг. Демичев А. Территория Танатоса Захаров В. Император Всероссийский Павел I и Орден святого Иоанна Иерусалимского Граф Валентин Зубов. Павел 1 Кочанов Ю. Эпистемология социальной науки к изданию: Константин Багрянородный. Об управлении империеи. 3-е изд., исправ. и доп. Костюхина М. С. Игрушка в детской литературе Котляр Н. Даниил, князь Галицкий Котронео P. Если однажды утром мальчик... Лаут P. Достоевский и его столетие. Пер. с немецкого Левит-Браун Б. Зло и спасение (о творящем Духе Любви) Литературные манифесты и декларации русского модернизма. В 2 томах. T. 1: Символизм. Постсимволизм. Акмеизм; Т. 2: Футуризм Остин Д. Три способа пролить чернила Перипл Эритрейского моря. Продолжатель Феофана. flep., вступ. ст., комментарии Я. Любарского Трунов А., Черникова Е. Технологии public relations в трансформирующейся цивилизации модерна 7ульчинский Г. Л. Истории по жизни: опыт персонологической систематизации Хренов Н. A. Русский Протей 
Серия: РОССИЙСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ w3paeTcs с 1996 dopa Региональные элиты Северо-Запада России: политические и экономические ориентации Социологи Санкт-Петербурга: Кто есть кто. Справочник на рус. языке. 2003 Социологические организации. Справочник. 2003 Барулин В. С. Российский человек в ХХ веке. Потери и обретения себя Голофаст В. Б. Социология семьи. Статьи разных лет/ Под ред. О. Б. Божкова Ковалевский М. Сочинения: Современные социологи Де Роберти E. В. Избранные труды по социологии Руткевич М. Н. Общество как система. Социологические очерки Сорокин П. А. О русской общественной мысли Шереги Ф. Э. Социология права: прикладные исследования Серия: РОССИ ИСКИ Е ПСИХОЛОГИ: П ЕТЕ РБУРГСКАЯ НАУЧ НАЯ Ш КОЛА издается с 1998 года Russian Imago 2000. Исследования по психоанализу культуры Russian Imago 2001. Исследования по психоанализу культуры Зенько Ю. М. Психология и религия Лазурский A. Ф. Избранные труды по общей психологии. К учению о психической активности. Программа исследования личности Лазурский А. Ф. Психология общая и экспериментальная Левченко E. История и теория психологии отношений Саеланова Е. И. Психология взрослых: экспериментальная акмеология Щеглов Л. И. Энциклопедия секса. Научно-популярное издание  В серио «Мор культурьм вышло в свет: Любищев А. А. Расцвет и упадок цивилизации / ред. и сост. М. Д. Голубовский, H. А. Папчинская. ‒ 464 с. Издательство «Алетейя» продолжает публиковать работы А. А. Любищева (первые публикации ‒ «Наука и религия» и «Линия Демокрита и Платона в истории культуры» — появились в печати в 2000 году). Предлагаемый сборник — еще одна важная часть богатейшего духовного наследия А. А. Любищева. Этот своего рода «дневник ученого» включает в себя статьи по истории, культуре, литературе, мысли о прочитанных книгах, просмотренных фильмах, пьесах, здесь же и переписка 1948-1969 гг. с учеными и друзьями. Написанные со свойственным ему полемизмом, бесстрашием, внутренней свободой и непризнанием идолов и авторитетов, работы Любищева являются примером подхода ученого ко всем проблемам с позиции плюрализма, состязательности идей, исключающих любую форму догматизма. Невлева И. М. Философия культуры С. Л. Франка. ‒ 236 с. В монографии рассматривается философия культуры С. Л. Франка, одного из наиболее крупных русских мыслителей ХХ столетия, продолжателя научной философской традиции, идущей от Плотина, Николая Кузанского и Спинозы. Прямыми предшественниками и единомышленниками Франка являются Вл. Соловьев, Л. Лопатин, Н. Лосский. Рассматривая ценность жизни, Франк обращается к онтологии всеединства, проблеме человека, внутреннему миру личности, особенностям проявления человеческого бытия в творчестве, искусстве, морали, религии, специфике русского философского мировоззрения. С. Л. Франка увлекают культурно-исторические основы взаимодействия России ‒ Европы, поиски места России в мировом философско-культурном контексте. Идеи русской философии обретаютудивительно притягательную силу в настоящее время. Интерес к глубинным, самобытным корням исконно-русской философской культуры, раскрытие ее духовных ценностей смог ярко представить в своих философских исканиях Семен Людвигович Франк.  МОСКВА CAHKT-П ЕТЕР6УРГ ЕКАТЕРИНБУРГ «Дом книги», ул. Антона Валека, д. 12 НИЖНИЙ НОВГОРОД «Дом книги», ул. Советская, д. 14а 1. 2. 3. 4. б. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 1. 2. 3. 4. 5. б. 7. 8. 9. 10. 11. 12. КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЛЕТЕЙЯ» МОЖНО ПРИОБРЕСТИ В СЛЕДУЮЩИХ МАГАЗИНАХ «Библио-Глобус», 101990, ул. Мясницкая, 6. Сайт: ЫЫ1о-globus.ru Дом книги «Москва», ул. Тверская, 8. Тел. (495) 629-64-83 Магазин «Православное слово». Тел. (495) 951-51-84, 951-34-97 «Ад Маргинем», 1-й Новокузнецкий пер., 5/7. Тел. (495) 951-93-60 Магазин «Московский книжник», ул. М. Ульяновой, д. 17, корп. 2. Тел. (495)131-11-38 «Паолине», ул. Б. Никитская, 26/2. Тел. (495) 291-50-05 Магазин РГГУ «Гуманитарная книга», Миусская пл., б. Тел. (495) 973-43-01 Магазин «Гнозис». Тел. (495) 247-17-57 Магазин «Русское зарубежье», ул. Нижняя Радищевская, 2. Тел. (495) 915-27-97 Книжная лавка при Литинституте, Тверской бул., 25. Тел. (495) 202-86-08 Магазин «Музыкальный парк», Новочеркасский б-р, д. 41, корп. 1 Магазин «Гилея». Тел. (495) 332-47-28 Магазин «Фаланстер», Малый Гнездниковский пер., 12/27. Тел. (495) 504-47-95, 629-88-21 Сеть магазинов «Букбери». Тел. (495) 240-48-09, 240-48-67 Галерея книг «Нина», ул. Бахрушина, 28. Тел. (495) 959-21-03 Магазин издательства «Совпадение». Тел. (495) 915-31-00, 915-32-84 «Новое книжное агентство», ул. Покровка, 27. Тел. (495) 916-28-14 Магазин «Историческая книга», ул. Чайковского, 55. Тел. (812) 327-26-37 «Книжный салон» Филологического факультета СПбГУ, Университетская наб., 11. Тел. (812) 328-95-11 Магазин «Классное чтение», б-я линия В. О., 15. Тел. (812) 328-61-13 Книжный салон РНБ «Дом Крылова», ул. Садовая, 18. Тел. (812) 310-44-87 «Дом книги», Невский пр.,62 Магазин «Слово», М. Конюшенная, 9. Тел. (812) 571-20-75 Магазин «Гуманитарная книга», 1-я линия В. О., 42. Тел. (812) 323-54-95 Магазин «Перемещенные ценности», 2-я линия 8. О., 27 Магазин «Подписные издания», Литейный пр., 57 Магазин «Культпросвет», ул. Пушкинская, 10 Книжная лавка писателей, Невский пр., 66 Магазин «Золотой лотос», ул. Пушкинская, 9 СЕТЬ МАГАЗИНОВ «ТОП-КНИГА» http: //www.top-kniga.lè. Тел. (383) 336-10-26, 336-10-36  Использованы сокращения. Так, «7в» следует читать: «седьмая строка сверху», «10н» ‒ «десятая строка снизу» и т.п.; «прим.» ‒ «опечатка в подстрочном примечании». Необходимые пояснения Стр. Следует Расположение в тексте Напечатано 3е Фонд А. Баллона фонд А. Валлона в аннотации Дорогой Дороговой 7в Возможна ли сейчас революция в приматологии?» одряд. 12 прим. 3 Название статьи « набрано дважды п 18 12в пли или 30 5н По Но 32 10н отличить, отличить прим. 16 33 т. 1 т.! Номера томов указ. рим. цифрами. 34 17в пауку науку Вместо буквы «3» набрана цифра «3». 3е М.Ç. М.Ç. 35 43 2в истерии истории 13е Здесь, Здесь 56 57 15н По Но 18в 58 Франции‒ лично, Франции лично 59 4в бы был прим. 43* прим. 45 62 62 прочитанные 14 прочитанные в 14 обрел бы скажем. обрел как бы скажем, бв 66 68 5н 73 7в единодушное пчелы единодушнее пчелы 10н 83 В перечисляемых работах сперва дается ссылка на работу без указания имени автора (Он же) и только затем, вместе со следующей работой указывается автор (Бернштейн Н.А.). Следует сделать наоборот. прим. 83* 83 88 прим. 4 человечеств человечества 90 17в семиотнко- Там же семиотико- Резников Л.О. 92 прим. 12 Иначе получается, что ссылка дается не на Резникова, а на Леонтьева. больший раздражении больших раздражений 101 2н 110 10н раздражений восприятий 110 4н 111 1в раздражении восприятии 122 2н 127 8в мозга, мозга. пли или [побуж-]дений рецеторном [побуж-]дению рецепторном 138 17в 150 18н раздражений раздражений 153 18н 157 13н раздражении раздражении п степеней акта и степеней акта, 159 12в 160 13е Перед многоточием (как и прочими знаками препин.) пробел не нужен. 163 8в изложенное изложенное.. представлений 167 2в представлении раздражений раздражений 169 16н 169 15н раздражении раздражении ослабление поведения ... ослабленно поведения... 171 20в 181 прим. 73 Не нужен пробел. раздражений 182 10н 183 10н раздражении Не нужен пробел. но но.. 186 15н (от конца па на Список обнаруженных опечаток [Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). ‒ СПб.: Алетейя, 2007.]  раздела) Л. М. Л.М. 192 прим. 91 Там же. 39 Там же, с. 39 192 прим. 92 212 па Там же. 21 Там же, с. 21 на 214 прим. 12 216 11н 1941 1941, Ладыгиной-Котс Ладыгиной-Коте Ладыгиной-Коте семенной Ладыгиной-Котс семейной 218 16н 221 прим. 32 223 прим. 37 226 13в Штерн В расселении Штерн В. расселения 228 прим. 44* 234 1н троглодит троглодитид не рассредоточений 237 8н 238 2в рассредоточени и «падалыциков» «падальщиков» 238 18в 241 4в спада стада по но убивання роднящею убивания роднящего 244 прим. 1: 2н 247 8в 247 прим. 3 248 14н и, 248 14н 249 14н сигнал изирующе м сигнализирующим ледникового ледниковою погибшею погибшего 249 1н 249 прим. 10: 2в JD J.D. выбривавших 249 прим. 10: 2н высматривавших 250 16в Т.к. цитата являет конце не ставится 250 прим. 12 250 прим. 13 Номо Leakey. Homo Leakey устойчивость ни к коем устойчивость, ни в коем 252 1в 256 11в Habilis habilis 256 9н нет? 257 12н нет. [чере-]пах камней [чере-]пах, камней, 258 2в 259 Зв никакой называемого 259 2н 261 1в никаким называемою 261 8в 261 21н кг., кг, оболочек, оболочек 261 19н 263 18в 263 20в 263 7н животною нуждавшихся животного нуждавшимся 264 Зв 264 Зв видов видов, родом рода [сущес-]твова ни я 264 17в 265 12н саблезумых 265 11н типира тапира 186 5н (от к. разд.) Пропущена закрывающая квадратная ск симпозиуме «Проблема грани между жи ся самостоятельным п млекопитающих млекопитающих,‒ ответвившегося ответвившейся [сущес-]твование саблезубых Не нужен пробел, т.к. во всех других местах текста инициалы без пробела. (Унификация не обязательна, но желательна.) обка:[Выступление на вотным и человеком»]. Возможно, что какое-то другое слово, но явно не «выбривавших». редложением, то точка в С большой буквы в латин. названиях животных пишется только название рода, видовое название ‒ с маленькой.  майхайрода махайрода 266 5в 268 17н троглодитид, 270 15н 270 2н 270 2н времен времени 272 13н реки 273 1953 г 15в 274 9н 274 2н 274 2н 276 13в верхнею 276 13в четвертичною четвертичного прим. 59: 1в 278 ч. П ч. 11 прим. 59: 2в 278 279 9н 279 4н 280 18в 281 прим. 63 культура культуры 282 18н 283 4в 284 2в 287 13н 288 12н о другой с другой 292 10в 292 13в иди или 293 10в Тешик-Таиа Теш и к-Таша 293 7н фауну фауны 294 15в ОПИСОК 295 8н 296 20в предшестенница предшественница 296 12н принадлежащим принадлежащими полюбленным излюбленным 300 4в 301 15н высоту бить 302 12н 302 5н 304 7н 304 бн 13н 305 306 5в виду 307 13н опуститься 307 13н 307 12н 309 11в бн 309 2н 309 горних горных Имена авторов сб Павловский Е.Н, Ф 309 прим. 155 орника выделить курс леров К.К. Х., Х, 309 прим. 155: 1н 312 7н хищников, хищников. 312 прим. 179 313 14н 314 9н 315 5в 317 Зн 319 16в антагонизму Лука Врублевецкая поздно четвертичного реки, 1953 г, Канев), длительно, консервировали сь, 1939, во время противников дошеллькие нижнепалеолити чесиих нижнеплестоцен о-[вого] специализирова нности, намечающихся, в том числе, Бонч- Осмоловокий [вари-]анта служащий козлу тут то обычный одного арчевников, о тех cating повидимому обильны регулярной раздробленным и троглодитид. Лука-В рублеве цкая позднечетвертичн ого Канев). длительно консервировались. верхнего 1939; вовремя противником дошелльские нижнепалеолитиче ских нижнеплейстоцено -[вого] специализирован н ости. намечающихся в том числе СПИСОК Бонч-Осмоловский высоты быть [вари-]анты служащим козлы тут-то ввиду спуститься обычным одной арчевников с тех eating по-видимому обильны, регулярном раздробленными антагонизмы Вместо лат. цифры 11 набрана буква П. ивом: Виноградов Б.С.,  319 9н леопард леопард, 320 8в леопард леопарды 320 8в голова сдоя «самоцели», «самоцели». прочим, прочим В.К В. К. нею Борисковского мусть-[ерс кому] мусть-[ерс кому] андаманци андаманцы мужниной мужчиной изготовляющего изготовляющему наконечников наконечников, неофармогенное неоформогенное убийство убийства поле-[оантропы] пале-[оантропы] «выкуп» «выкуп», повреждения 407 5в По-видимому По видимому 320 6н 320 прим. 223 321 2в 321 15в 321 7н 321 5н 322 18н 322 8н 323 19н 324 17н 327 18в 336 бв 338 прим. 31: 1н 343 10в 348 15в 354 19в 355 Зв 356 прим. 59: 1в 358 2н 367 1в 369 4н 377 18в 380 9н 382 4в 385 4н 388 17в 389 8в 389 16в 389 19в 390 22н 390 22н 390 20н 390 14н 391 2в 391 9н 392 4в 392 8в 393 бв 394 2в 394 5в 396 8в 397 9в 397 18н 398 16н 398 16н 398 Зн 399 7н 400 15в 400 22в 403 в таблице 404 2н 405 11н подходили подобным Brehm А.Е. Там же, проявление вида непосредственн ой видов в горах человекам среды этого палеоант- [ропов] него Борис ковокого достижения, в ориньяке отмечал. общества у мышление бытия, характер отпадет окажется мяса которое может быть или вернее источника фактом а верования значительно «сеирим» [асо-]циабильны м поддающийся, истинные обусловленные [пато-]логи и введение нейтральный троглодитид, Понгиы -солютреиские тину подходили к подобным голову Brehm А.Е. Ibid, проявлений виды слоя непосредственном видов ‒ в горах человеком среды палеоантропов достижения в ориньяке, отмечал, общества к мышление‒ бытия характере отпала бы оказалась бы мяса‒ которое, может быть, или, вернее, источника, фактом в верований значительной «сеирим», повреждения, [асо-]циабельным поддающийся истинные, обусловленные, [пато-]логи й в ведение нейтральным троглодитид Пон гиды -солютрейские типу «Твердый знак» надо заменить на «мягкий»  407 10н Так Так, Вводное слово. 408 7в новые, новые 409 прим. 29 человека а человека в «Этот нем...» 2н Этот 417 Начало цитаты. Конец цитаты. 419 18в нем... 420 бв По этому Она, Поэтому 423 Она 1в было Мосс М. была Мосс М. 423 12в прим. 1: 2н 423 Имя автора выделить курсивом. [межи ндиви-]ду альном [межи ндиви-]дуаль ному 424 2в 424 2в исходящем исходящему больший ОппОЗиции больших ОппОЗиций 428 прим. 12 442 3е 13е 455 слов и проблемы, слов в проблемы прим. 52 457 Hyape5"9 восприятии 461 12в 462 7н 469 2н ка 472 9в выражено выражено образование, образование теле-(ологи ческая) 472 13е 478 20в теоле(ологическая) 480 бн 481 б-7н 481 485 1в раскалы вання раскалывания 332) 332), 486 Зн 487 12в зыком авторов языком авторов, 487 7н от к. разд. 490 5в от нач. разд. главы 9 главы б имеем 490 Зн имеем, 491 2н выше Th orie выше, Theoric 492 7н 493 21н 1974 1974 г. 1966 г. 494 13н от к. разд 1966 г., 494 1964 1964 г. палеоантропах 11н от к. разд. 4н от к. разд. 494 палоантропах 495 17в экстраполяции ¹va экстраполяции, Nova 496 12 499 60 диисертации диссертации Вместо буквы «3» набрана цифра «3». 73. (1н) 499 Ç.В. Ç.В. 501 93 ¹uvel le Nouvelle 502 95 ¹wozytna Nowozytna 121 503 504 123 505 144 Вторя Вабефа Вторая Бабефа 507 184 Вместо буквы «3» набрана цифра «3». 195. А.Ç. А.Ç. 508 207. (4в) 509 империи. Лен1нска империи JleHIHCbKa 512 249 283 514 Категория Освящение Категории Освещение 285. (17н) 514 516 312 Л-М. и справленное Л.-М. 518 329 и исправленное Вместо латинской цифры 111 набрана буква Ш. прим. 3 545 Том Ш Том 111 Зн 547 университет, университет. 14-15 в, 10-9н, б- 7н, 4-5н от конца раздела Hyape59 восприятий Сокращения, следующие за цифровыми обозначениями числительных, по крайней мере, в серьезных изданиях, не принято переносить на следующую строку (1974 г., 10-го, 10-й). Так же не принято переносить тире (Bern ‒ Munchen). При переносе слова на другую строку пропущен знак переноса. Знак тире не принято переносить на другую строку (- 1789).  548 10в фактов фактов, 549 прим. 7 Кстати Кстати, 552 16н заразы» заразы», Не верно обозначена прямая речь. Следует: «Как же так? ‒ терзалась я. ‒ Ведь он...» и т.д. 12н 554 561 21в год год, 562 1в то же 1972 г тоже 1972 г. 562 8в 13н 566 Вместо тире стоит дефис. детям‒ лекции и, детям‒ лекции, и 568 5в Сидорова‒ обсужи вал Сидорова‒ обслуживал 21в 574 574 1н 575 1в персонала»‒ представленаЗ персонала»‒ представлена' 577 14в 578 4в от нач. разд. восторге восторге, даже на 579 14н даже но 581 5н уничтожение [профес-]сор уничтожения [профес-]сора 582 9н 584 13н продолжающее продолжающие 584 прим. 31 открывает закрывает Бовыкин Д.Ю. А.В. Бовыкин Д.Ю. 590 прим. 51: 4н 591 7в что, что 591 8в коллег- историков, коллег-историков 598 4в равными равными, 598 5в пусть и были пусть и с были такие 598 7в 19н 609 демонстрируют демонстрирует 613 4н цели цепи прим. 114: Зн 616 2003 г., отсчет‒ 2003 г. отсчет,‒ 620 11в 620 12в 1945 г., 1945 г. 1964 г. 622 1964 15н безопасности ступнями безопасности, ступенями 623 Зн 625 15в с. 38 с. 63 с 38 625 прим. 143 прим. 145 с 63 625 627 Зн «Мышление» «Речь» «Мышление», «Речь», 627 2н 627 1н смысле смысле, одно 629 9в одну публикации, б лысую публикации большую 629 18в 630 15в практический образы, прим. 165: 2в 631 практических образы, Убрать пробел. 634 13н 635 7н 636 7н Толстого Толстова [ Статья »197 [статья »197 637 18в 642 7в 643 Зн 643 2н Москве, Москве 1964 г .. СМЫСЛ 1964 г. СМЫСЛ, 643 2н 644 4н 648 1965 1965 г. то же 4в 648 4в те же 652 5в 13н 655 главы, главы ст ящей Выгодского стоящей Выготского 10н 655 658 15н опубликовавшем опубликовавшего Международном Международный Следует сперва поставить точку после «д» (сокр. «далее»), а уже затем‒ многоточие, означающее пропуск цит. текста.  661 11в говориться говорится 661 14н Прикладным Прикладными Академией 666 9в Академии своя «Возможная подчинением подчинение С, с. См.: См. Поршнев, Поршнев г.) г.). 666 10в 666 10в 670 17н 671 9н 673 2в 675 2н 676 1н 677 прим. 314: 1в 678 1н 679 12н 681 13н 689 2н 692 20н 692 17н 692 15н 693 14н 694 12в 696 5в 697 12в 697 6н 697 4н 699 прим. 381 702 17в 702 2н 703 2в 703 17в 704 12н 704 12н 704 7н 704 прим. 402: 2в 706 Зн 706 прим. 405 Академии РСЭСР'" «получеловечек ом- психофизологи ю книги «Состоянии содержании и теорией Первому второе расщепления тюрьма, рассуждений поддержки части 111 именно, препятствовал наивность издательство шутит Отделении безусловного сторонника Токарева, Дьконова Академией РСФСР'" свои «получеловеком- психо-физиологию «Возможна книге «Состояние содержание и теории Второму первое расщеплении тюрьма), рассуждения поддержке Части 111 именно препятствовала наивностью издательством шутит, Отделению безусловным сторонником Токарева Дьяконова Подлежащее ‒ «трудность». 707 Подпись под фотографией Так как уже известно, что Поршнев поступил в Университет в 1922 г., то он не мог оканчивать аспирантуру в том же (1922) году. Под крайней справа фотографией в среднем ряду «1922 г.», по всей видимости, надо заменить на «1930 г.».