АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТА ИСТОРИИ
И.  И.  СМИРНОВ
Очерки СОЦИАЛЬНО - экономических отношений РУСИ XII-XIII веков
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА * ЛЕНИНГРАД,
1963


Ответственный редактор А. И. КОПАНЕВ
ИВАН ИВАНОВИЧ СМИРНОВ
Очерки социально-экономических отношений Руси XII—XIII веков
Утверждено к печати
Ученым Советом Института истории АН СССР
Редактор издательства Г, А. Денисов, Художник С. Н. Тарасов, Технический редактор Г. П. Арефьева
Корректоры И. С. Дементьева, Л. З. Фрадкина и Г. И. Шер.
Сдано в набор 6/IV 1963 г. Подписано к печати 12/VIII 1963 г. РИСО АН СССР № 49-92В. Формат бумаги 60 X 90  1/16. Бум. л. 11  3/8. Печ. л. 22  3/4 = 22.75 усл. печ. л. Уч.-изд. л. 25.67 Изд. № 1928. Тип. зак. 161. М49003. Тираж 1300.
Цена 1 р. 74 к,
Ленингр. отд. Издательства АН СССР. Ленинград, В-164, Менделеевская лин., 1
1-я тип. Издательства Академии наук СССР. Ленинград, В-34, 9 лин., 12


ПРЕДИСЛОВИЕ
Предлагаемые «Очерки» по своему содержанию двусюжетны.
С одной стороны, как это видно из названия книги, ее предметом являются социально-экономические отношения Руси XII—XIII вв. С другой стороны, очень большое место в книге занимает Русская Правда, именно Пространная Правда, и вопрос о Пространной Правде — и  в плане источниковедческо-текстологическом, и в плане собственно историческом — является, так сказать, вторым сюжетом исследования.
Такая двусюжетность книги, однако, не стоит в противоречии с авторским замыслом. Напротив, замысел автора в том и состоял, чтобы положить в основу исследования социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв. то, что дает по этому вопросу Пространная Русская Правда, как наиболее важный и всеобъемлющий источник для изучения социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв.
Такая постановка вопроса влекла за собой необходимость детального исследования Пространной Правды: и в плане ее соотношения с Краткой Правдой, и в плане выяснения структуры Пространной Правды.
Итогом этого исследования явилось выделение того нового, что содержится в Пространной Правде по сравнению с Краткой Правдой и что, таким образом, может рассматриваться как присущее эпохе самой Пространной Правды и отражающее социально-экономические отношения времени складывания отдельных частей Пространной Правды и ее кодификации как целого.
Главное внимание автора, естественно, было сосредоточено на социальных статьях Пространной Правды. Выделяемые в составе Пространной Правды три обширных комплекса статей: смердьих, холопьих и закупничьих, — дают возможность составить конкретное представление о том, что собой представляли в эпоху Пространной Правды смерды, холопы и закупы, т. е. основные группы в составе феодально-зависимого населения Руси XII—XIII вв., и, таким образом, позволяют дать характеристику основ социально-экономических отношений на этом этапе развития феодальной Руси.
1*
— 3 —


В работе над книгой автор стремился в максимальной степени использовать те возможности, которые содержатся в Пространной Правде для изучения социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв.
Итоги этой работы изложены в настоящих «Очерках».1
В своей работе автор опирался на тот колоссальный труд, который проделала советская историческая наука по исследованию истории древней Руси.2 Среди этих исследований автор считает необходимым особо выделить классический труд Б. Д. Грекова «Киевская Русь», где Б. Д. Греков изложил основы той концепции Киевской Руси как раннефеодального государства, которая сейчас получила всеобщее признание и которая служила и для автора настоящей книги предпосылкой при изучении Руси XII—XIII вв.
Не менее сильное воздействие оказали на автора исследования о Русской Правде и древней Руси Б. А. Романова. Правда, автор коренным образом расходится с Б. А. Романовым в понимании процесса социально-экономического развития древней Руси. Тем не менее труды Б. А. Романова представляют собой новое слово в изучении и Русской Правды, и древней Руси. И полемизируя с Б. А. Романовым, автор вместе с тем учился у него искусству исторического исследования.
Полемика вообще занимает много места в книге. Но автор считал себя обязанным подвергнуть рассмотрению спорные вопросы и в истории Руси, и в толковании Русской Правды. А это делало неизбежной и полемику в тех случаях, когда точка зрения автора расходилась с точкой зрения его предшественников.
Защищая свои взгляды, автор вовсе не считает их бесспорными. Слишком уж сложна и эпоха, изучаемая в книге, и источники, по которым эта эпоха изучается.
Поэтому автор хотел бы, чтобы его книга привлекла внимание исследователей и к эпохе древней Руси, и к Русской Правде и способствовала дальнейшему их изучению.
10 XII 1962 г.
1 Часть очерков, вошедших в книгу, уже была опубликована: «Проблема „смердов“ в Пространной Правде» («Исторические записки», т. 64, 1959); «К проблеме „смердьего холопа“» (Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII—XVII вв. Труды ЛОИИ, вып. II, М.—Л., 1960); «К проблеме „холопства“ в Пространной Правде. Холоп и феодальная вотчина» («Исторические записки», т. 68, 1961).
2 См.: В. В. Мавродин. Советская историография социально-экономического строя Киевской Руси. «История СССР», № 1, 1952.


ВВЕДЕНИЕ
Феодальная Русь XII—XIII вв. — важный и самостоятельный этап в социально-экономическом развитии Русского государства.
Первоначальный период в развитии феодальных отношений в древней Руси, период генезиса феодализма, в основном заканчивается в пределах XI в. К этому времени уже складывается и существует основа экономики феодального общества — феодальная вотчина, представляющая собой ту экономическую организацию, в которой находят свое реальное выражение производственные отношения феодального общества: отношения между феодалом и крепостным крестьянином. Оформляются и правовые нормы, санкционирующие эти отношения. Юридическим памятником, относящимся к данному моменту, является Правда Ярославичей середины XI в., представляющая собой своего рода специальный кодекс, определяющий статус феодальной вотчины, и поэтому дающая возможность с особенной рельефностью и полнотой выявить основные черты этой вотчины.
Наконец, показателем того, что в XI в. уже имелись налицо основы классового феодального строя, является напряженная и острая классовая борьба, которой насыщена история Русского государства XI в., — борьба, доходящая до открытых массовых народных выступлений 60—70-х годов.
Сформирование основ экономики и социального строя феодального общества на Руси в XI в. не означало, конечно, того, что процесс развития феодальных отношений был тогда уже завершен или исчерпан. Напротив, сложившемуся в своих основах феодальному обществу предстоял длинный и многовековый путь развития; завершение периода генезиса феодализма представляло собой лишь предпосылку для дальнейшего развития феодальных отношений.
Однако это дальнейшее развитие феодального строя существенным образом отличается от характера, который имел процесс общественного развития в первоначальный период феодального общества. Ибо теперь содержанием этого процесса становится расширение и углубление основ уже существующего общественного строя,
- 5 -


а не формирование нового строя общественных отношений, как это имело место в период генезиса феодализма. В этом смысле этапы развития феодального общества, следующие за периодом генезиса феодализма, не вносят ничего принципиально нового в существо данного общественного строя и не меняют его основ. Поэтому вполне правомерной является та постановка вопроса, которая содержится в формуле Ленина о том, что крепостничество в России существует с IX по XIX в.,1 подчеркивающая именно неизменность принципиальных основ крепостничества на протяжении всей его истории.
Однако неизменность принципиальных основ крепостничества с IX по XIX в. не означает отсутствия развития в пределах этого периода. Напротив, оставаясь неизменным в своих основах, феодальный строй в ходе своей истории раскрывает потенции, заложенные в его основах; это раскрытие потенций феодального общественного строя — и в плане количественном и в качественном — и составляет содержание истории феодального общества.
Отсюда следует, что изучение истории феодального общества, т. е. и истории феодальной Руси, должно показать процесс развития феодального строя на всем его протяжении и установить как основные этапы этой истории, так и содержание каждого этапа.
Период XII—XIII вв., непосредственно примыкающий к периоду генезиса феодализма и продолжающий его, в самой общей форме может быть охарактеризован как период интенсивного развития феодальных отношений. Эта основная тенденция в развитии феодальной Руси XII—XIII вв. получила очень яркую характеристику во введении к Начальному летописному своду 1095 г. — памятнику, относящемуся к самому началу данного периода.
Эта знаменитая характеристика построена на противопоставлении времени «древних князей», которые «расплодили были землю Руськую», летописной современности конца XI в. как времени «несытства» и «злых дел». При этом основное отличие времени «древних князей» от окружавшей его действительности летописец видит в том, что «древнии князи» «не збираху много имения, ни творимых вир, ни продаж вскладаху люди; но оже будяще правая вира, а ту возмя, дааше дружине на оружье. А дружина его кор9 мяхуся, воююще ины страны».
Не трудно разгадать реальный смысл морализующих рассуждений летописца. По верному замечанию Б. Д. Грекова, автору «Свода» «определенно не нравится новый порядок вещей. Он, несомненно, предпочитает военную добычу и дань с завоеванных народов новому способу обогащения знати, освоению больших пространств своей же русской земли и превращению свободных
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 25, стр. 237.
2 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.—Л., 1950, стр. 104.
— 6 —


доселе соотечественников в своих подданных, обязуемых с этого момента работать не только на себя, но и на своих господ».3
Символом этого нового порядка в глазах летописца являются «творимые виры» и «продажи», налагаемые на «людей». Эта черта летописной характеристики позволяет очень точно определить хронологически тот момент, с которого, в глазах летописца, ведет свое начало новый порядок. Этот момент датируется временем составления Правды Ярославичей, в которой впервые появляется «продажа» (отсутствующая в Древнейшей Правде), т. е. серединой XI в.
Эта связь «продажи» с Правдой Ярославичей не является формальной  — совпадением во времени. Напротив, появление «продажи» закономерно связано с процессом складывания феодальной вотчины. И если на основании Правды Ярославичей можно представить себе основные черты древнерусской вотчины, то важнейшей нормой, вводимой Правдой Ярославичей для охраны этой вотчины, является именно «продажа». Но отсюда следует, что «продажа» может служить надежным показателем процесса развития феодальных отношений, что появление «продажи» может рассматриваться как сигнал, свидетельствующий о процессе феодализации. В этом плане очень ценно свидетельство Лаврентьевской летописи (под 1176 г.) о действиях Ростиславичей в Ростовской земле: «Седящема Ростиславичема в княженьи земля Ростовськыя, роздаяла бяста по городом посадничьство Русьскым детьцким. Они же многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами».4
Здесь, как бы повторяя слова составителя Начального свода о «творимых вирах» и «продажах», возлагаемых на людей, летописец изображает Ростиславичей и их посадников творящими (тот же термин!) «тяготу людям» «продажами и вирами». При этом вряд ли может считаться случайным то, что в рассказе Лаврентьевской летописи, по сравнению со свидетельством Начального свода, «продажа» и «вира» поменялись местами. По мере развития феодальных отношений защита феодальной собственности приобретала все большее значение, и норма, охранявшая феодальную собственность, — «продажа» — отодвинула на второе место норму, охранявшую человеческую жизнь, — «виру».
В общей характеристике периода XII—XIII вв. в качестве показателя процесса дальнейшего развития феодальных отношений можно привлечь материал и иного рода, а именно относящийся к процессу образования государственной территории Русского государства.
3 Б. Д. Греков. Киевская Русь. М., 1953, стр. 258—259 (в дальнейшем: Б. Д. Греков. Киевская Русь).
4 ПСРЛ, т. I, вып. 2, Л., 1927, стлб. 374. На связь этого известия с Русской Правдой указал М. Д. Приселков в рецензии на т. I академического издания Русской Правды («Вестник древней истории», 1939, т. 3, стр. 149).
— 7 —


Как показал А. Н. Насонов, процесс образования территории Древнерусского государства стоит в закономерной связи с развитием феодального способа производства и, способствуя процессу феодализации, сам является одним из выражений этого процесса. Исследование А. Н. Насоновым процесса образования территории Древнерусского государства в его книге «„Русская земля“ и образование территории Древнерусского государства» дает возможность использовать выводы этого «историко-географического исследования» (как оно названо автором) для изучения общих процессов социально-экономического развития Руси XII—XIII вв.
«Основной вывод», к которому приходит А. Н. Насонов в своем исследовании, — это «существование связи между развитием и распространением феодальных производственных отношений и ростом государственной территории, распространением дани и суда представителей государственной власти».5 Существо этой связи А. Н. Насонов определяет следующим образом: «Распространение феодальных производственных отношений и распространение по населенной территории функций государственного аппарата принуждения — два параллельных процесса, причем первый предопределял второй, так как интересы эксплуататоров-феодалов требовали образования государственных средств принуждения и распространения этих средств на эксплуатируемое население».6
Таким образом, процесс образования государственной территории — это процесс включения данной территории в сферу действия органов феодального государства, процесс «освоения территории государственной властью»7 по мере складывания на данной территории феодальных производственных отношений. Но это значит, что по росту и расширению государственной территории можно заключить о росте и расширении производственных отношений феодального общества. Конечно, это заключение носит менее доказательный характер, чем выводы, сделанные на материале, непосредственно относящемся к социально-экономическим отношениям. Но зато материал, характеризующий процесс роста государственной территории, имеет и ряд черт, придающих ему особую ценность. Этими чертами являются, во-первых, более или менее точная датировка данных о росте государственной территории; во-вторых, как это вытекает из самого характера этих данных, их территориально-географическая определенность; наконец, в-третьих, данные, характеризующие процесс освоения государственной властью той или иной территории, могут являться свидетельством того, что социально-экономические процессы, приведшие к распространению на территории данного района деятельности органов феодального государства, получили свое развитие и охватили весь»
5 А. Н. Насонов. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951, стр. 26.
6 Там же, стр. 9.
7 Там же, стр. 26.
-8-


этот район, т. е. могут свидетельствовать о достаточном развитии в данном районе феодальных производственных отношений, политической надстройкой над которыми и являются возникающие здесь органы государственной власти, вызванные к жизни интересами феодалов-землевладельцев данного района. Поэтому если по материалам о росте государственной территории Русского государства нельзя, конечно, детально исследовать процесс развития феодальных отношений, то зато они дают возможность взглянуть на этот процесс в большой исторической перспективе, в плане характеристики целого исторического этапа.
Процесс образования территории Древнерусского (Киевского) государства изображается А. Н. Насоновым в виде следующей схемы: «Киевское государство, представлявшее собой неустойчивое единство, объединяло территорию, разбросанную на широком пространстве восточноевропейской равнины, освоенную не сплошь Внутри этой громадной территории оставались большие пространства, на которые фактически не распространялась государственная власть; на иные части она могла распространяться номинально или нерегулярно... Территория Киевского государства росла вокруг отдельных центров, бывших в большинстве случаев некогда племенными центрами. Там, где наблюдался подобный процесс, обнаруживаются одновременные следы местной феодальной знати и особой военной организации. По мере развития феодальных отношений эти центры со временем вырастали в центры самостоятельных феодальных полугосударств... Весьма интенсивно процесс образования государственной территории протекал во второй половине XI и в начале XII в... Эта эпоха характеризуется заметными успехами в освоении феодалами общинных земель, усилением различных видов феодальной эксплуатации, повышенным интересом к «вирам и продажам»... Нет ничего удивительного в том, что именно этот период, когда феодальный уклад получает широкое распространение, оказывается и периодом интенсивного расширения государственной территории, или, точнее, освоения территории государственной властью».8
В этой общей картине образования государственной территории Древнерусского государства, нарисованной А. Н. Насоновым, особый интерес и важность в плане нашей темы представляет наблюдение об интенсивном росте государственной территории во второй половине XI—начале XII в. Это именно тот хронологический рубеж, которым можно датировать начало нового этапа в развитии феодальных отношений.
Интенсивный рост государственной территории во второй половине XI—начале XII в. происходил в форме расширения и консолидации территорий отдельных земель-княжеств, образовав-
8 Там же, стр. 25—26.
— 9 —


шихся в процессе феодального дробления Киевского государства. А. Н. Насонов подчеркивает, что «в расширении территории земель-княжеств, территории будущих самостоятельных полугосударств, определяющую роль играл экономический фактор, вызывавший рост феодальной знати, ее стремление к обогащению, к удовлетворению своих классовых интересов».9
В исследовании А. Н. Насонова прослеживается история основных древнерусских земель-княжеств, что дает возможность составить конкретное представление о том, как протекал процесс развития феодальных отношений в различных районах Древнерусского государства.
В южных областях — Киеве, Чернигове, Переяславле — процесс формирования земель-княжеств протекал прежде всего в форме освоения киевской и черниговской феодальной знатью бывших племенных территорий древлян, дреговичей, северян, радимичей, вятичей. Так, «основным фактом истории образования территории Киевской „волости“, Киевского „полугосударства“ было слияние с Киевом земли древлян».10 «Основным явлением в процессе территориального роста будущей Черниговской волости было принуждение, покорение земель восточных северян, радимичей и вятичей».11 Несколько иначе обстояло дело в Переяславле. «Географическое положение Переяславского княжества не позволяло ему, по примеру Черниговского, создать обширную разноплеменную территорию...
«Тем самым был ограничен источник обогащения переяславской знати. Приходилось истощать поборами ближайшее население».12
Процесс роста территории Новгородской земли, так же как и на юге, находился «в руках влиятельной новгородской знати»13. Источники ярко рисуют «социальное лицо этой знати, как феодальной, земледельческой». «Ее интересы требовали укрепления аппарата принуждения, чтобы держать в узде зависимое и полузависимое население, создания значительного по территории политического объединения, способного обеспечить везде ее господствующее положение и защитить население от внешних нападений, требовали большей дани и добычи... В интересах местной знати было расширять территорию Новгорода, ему подвластную».14
Те же тенденции лежали в основе процесса роста территории Смоленской земли. Характеризуя исходный момент процесса образования Смоленской земли — княжения, А. Н. Насонов указывает, что «Смоленск оставался признанным на юге центром
9 Там же, стр. 52.
10 Там же, стр. 56.
11 Там же, стр. 61.
12 Там же, стр. 68.
13 Там же, стр. 116.
14 Там же, стр. 77.
— 10 —


кривичей Верхнего Поднепровья..., а также кривичей верхней Зап. Двины и верхней Волги и стремился распространиться за пределы территории кривичей».15 Ставя вопрос о том, «какие же силы обеспечивали за Смоленском эту роль, это положение», А. Н. Насонов видит эти силы в сложившейся в Смоленске в IX—XI вв. «сильной феодальной знати», «богатство и могущество» которой «держалось на эксплуатации зависимого и полузависимого населения». В этом и крылись причины роста смоленской территории. «Почему Смоленск стремился укрепиться в верховьях Днепра, верховьях Зап. Двины и верховьях Волги? Уже априорно можно полагать, что там Смоленск находил платежеспособное население. Грамота Ростислава Смоленского в полной мере подтверждает такое предположение».16 «Смоленск в первую очередь укреплял свою дань там, где находил платежеспособных смердов».17 Таким образом, и в Смоленске рост государственной территории отражает в себе процесс расширения сферы действия смоленской феодальной знати, процесс распространения ее власти на новые массы смердов — объект эксплуатации со стороны этой знати.
Особенно отчетливо источники позволяют проследить процесс роста государственной территории в Ростово-Суздальской земле. Это объясняется тем, что «территория Ростово-Суздальской земли формировалась несколько позже большинства других „областей“: значительная часть ее территории образовалась во второй половине XII и первой половине XIII в., в эпоху господства феодального способа производства».18 Существо этого процесса А. Н. Насонов характеризует следующей формулой: «С образованием местной знати и военной организации в Ростове было связано образование подвластной территории, распространение погостов, а усиление феодальной эксплуатации вызывало сопротивление со стороны низов населения, восстание против тех, кто обладал землями и промысловыми угодьями».19
Вместе с тем А. Н. Насонов дает детальную хронологическую схему роста территории Ростово-Суздальской земли: «В первой половине XII в. к Ростово-Суздальской земле прирастают обширные пространства на юго-западе, заселенные преимущественно вятичами, с центром в Москве. В 40—60-х годах XII в. ростовосуздальская дань проникает в Заволочье, где захватывает места по рр. Кокшенге и Устью, конкурируя с новгородской в Важском крае. К 70-м годам, в течение XII в., ростово-суздальская территория значительно расширяется в юго-восточном направлении, от
15 Там же, стр. 163.
16 Там же.
17 Там же, стр. 172.
18 Там же, стр. 187.
19 Там же, стр. 195.
— 11 —


нижней Клязьмы к Заволжью, где на берегу Волги вырастает Городец, а позже, в первой половине XIII в., при устье Оки образуется другой центр — Нижний Новгород. В конце XII— начале XIII в. к ростово-суздальской территории присоединяется территория по Верхнему Поволжью, на пространстве от Медведицы до Вазузы, что предваряет образование великокняжеских (суздальских) «частей» на Волоке Ламском и в Торжке, а при устье Тверцы вырастает новый центр — Тверь. Наконец, ростовосуздальская дань проникает в богатые соляными промыслами места по Солонице и к Соли Великой и в течение второй половины XII в. и первых десятилетий XIII в. охватывает Костромской район течения Волги, течение р. Костромы и места по Галицкому озеру, откуда переходит на Унжу. К началу XIII в. при устье Юга на Сухойе вырастает Устюг как крайний на северо-востоке форпост со стороны ростовских владений»20.
Эта схема роста территории Ростово-Суздальской земли представляет огромный интерес. В сочетании с приведенной выше формулой А. Н. Насонова, характеризующей существо процесса роста государственной территории, она может рассматриваться как схема, характеризующая процесс последовательного вовлечения в сферу феодальных отношений основных районов Северо-восточной Руси.
Наконец, А. Н. Насонов исследует историю образования территории Рязанского феодального государства. И хотя состояние материала дает возможность «только частично, фрагментарно восстановить историю образования Рязанской территории, территории этого феодального полугосударства»,21 все же А. Н. Насонов констатирует, что есть основания «предполагать существование в Рязани феодальной знати»22 и что процесс роста рязанской территории, как и территорий других земель-княжений, был связан с деятельностью рязанских князей и их «мужей».23
Чтобы исчерпать материал, который «историко-географическое исследование» А. Н. Насонова дает для изучения процесса развития феодальных отношений, необходимо привлечь еще одно его наблюдение. Оно заключается в том, что «во второй половине XI и в начале XII в., в эпоху распространения феодального способа производства, с ростом „областных“ территорий в пределах Киевского государства, территории эти приходят в соприкосновение друг с другом и на значительном протяжении образуются рубежи. Таким образом, территории эти сливаются в сплошную (хотя и разделенную рубежами) территорию Киевского государства. Иными словами, территориальное оформление феодальных „само-
20 Там же, стр. 195—196.
21 Там же, стр. 214.
22 Там же, стр. 199.
23 Там же, стр. 206.
— 12 —


стоятельных полугосударств“ означало вместе с тем образование сплошной (хотя и разделенной рубежами) территории Киевского государства».
Соприкосновение территорий отдельных земель — княжений друг с другом, взятое в плане социальном, свидетельствует о том, что в процессе политической экспансии феодальных княжеств интересы отдельных территориальных групп феодалов в борьбе за расширение сферы феодальной эксплуатации уже начинают сталкиваться. Вместе с тем это означает, что к XII в. феодальные отношения уже охватывают в целом всю территорию Русского государства (хотя, конечно, отнюдь не может рассматриваться как показатель сплошного обояривания внутри данного княжества всех земель).
Итак, историко-географический материал, извлеченный нами из исследования А. Н. Насонова, содержит чрезвычайно важные данные, характеризующие период XII—XIII вв. Значение этих данных заключается в том, что они как бы создают фон, позволяющий судить об общей обстановке, характеризующей эпоху.
Период XII—XIII вв., как время интенсивного развития феодальных отношений, отразился и в памятниках идеологического характера. Среди этих памятников, в плане общей характеристики рассматриваемого периода, едва ли не важнейшим является «Слово Даниила Заточника». Относясь (в своих двух основных редакциях) по времени составления как раз к XII («Слово»)—XIII («Послание») вв., «Слово Даниила Заточника» чрезвычайно ярко отразило социальную атмосферу эпохи, дополняя и конкретизируя языком художественных образов то, что сохранили в себе юридические формулы или исторические карты.25
По меткому выражению Б. А. Романова, «Слово Даниила Заточника» — это «панорама общественной жизни и быта эпохи», и «другой такой панорамы современная древнерусская литература нам не сохранила».26
Действительно, вся проблематика «Слова», все его образы — прямое и непосредственное отражение того, что представляло собой русское общество XII—XIII вв., притом общество развивающееся, растущее в определенном направлении.
Что касается первой редакции афоризмов Даниила Заточника — «Слова», то на первый взгляд оно кажется посвященным тем же вопросам, что и введение в Начальном своде 1095 г., —
24 Там же, стр. 219—220.
25 Инициатива и научная заслуга привлечения «Слова Даниила Заточника» «к историческому изучению» эпохи XII—XIII вв. принадлежит Б. А. Романову, метко назвавшему «Слово» «призмой, через которую преломилось немало кусков и закоулков русской жизни XII—XIII вв.», и давшему блестящий анализ его содержания (Б. А. Романов. Люди и нравы древней Руси. Л., 1947; в дальнейшем: Б. А. Романов. Люди и нравы).
26 Там же, стр. 45.
— 13 —


о князьях и мужах. Но именно одинаковость темы введения к Начальному своду и «Слова Даниила Заточника» делает особенно наглядной все различие в трактовке этой темы в двух названных памятниках, — различие, целиком обусловленное временем, к которому относится каждый из памятников.
Основное, что отличает трактовку темы о «князьях» и «мужах» во введении и в «Слове», — это то, что в Начальном своде эта тема рассматривается, так сказать, исторически, в плане сравнения (и противопоставления) «древних князей» князьям современным, конца XI в. Содержащаяся в этом противопоставлении апология «древних князей» и их «мужей» и резкое осуждение князей и мужей — современников летописца, являлись, как уже было сказано выше, идеологическим отражением факта завершения одного периода в общественном развитии Русского государства и возникновения другого, нового периода.
В противоположность Начальному своду, в «Слове Даниила Заточника» исторический подход к проблеме «князей» и «мужей» отсутствует вовсе и вся проблема рассматривается в одной временной плоскости, применительно к современности, и как образ идеального князя, так и отрицательные образы берутся автором из окружающей его действительности и проецируются им обратно на эту же самую действительность. В соответствии с этим в «Слове» нет вопроса о принятии или непринятии действительности — дилемма, являющаяся основой всего построения во введении к Начальному своду, где автор стоит на консервативных позициях осуждения и тем самым неприятия нового. Направленность «Слова» принципиально иная. Она заключается в борьбе за утверждение идеалов в самой действительности путем прославления и восхваления этих идеалов.
Сопоставление трактовки проблемы «князей» и «мужей» во введении к Начальному своду и в «Слове Даниила Заточника» дает возможность сделать очень важный в плане историческом вывод. Он заключается в том, что ко времени составления «Слова», т. е. в XII в., новый период, во времена Начального свода, т. е. в 90-е годы XI в., только еще возникавший, уже окончательно утвердился и вопрос о его принятии или непринятии был уже решен самой жизнью и тем самым снят с обсуждения как политическая и идеологическая проблема.
Этот вывод получает подтверждение из рассмотрения по существу тех оценок и характеристик, в которых нашла свое отражение в «Слове» историческая действительность Русского государства XII в.
Среди афоризмов «Слова» имеется следующее обращение к князю: «Егда веселишися многими брашны, а мене помяни сух хлеб ядуща; или пиеши сладкое питие, а мене помяни, теплу воду пиюща [и праха нападша] от места незаветрена; егда лежиши на мягкых постелях под собольими одеяльг, а мене помяни под еди-
— 14 —


ным платом лежаща и зимою умирающа и каплями дождевыми аки стрелами сердце пронизающе».27
Комментируя этот афоризм Даниила Заточника, Б. А. Романов верно заключает: «Как далеко его представление о князе от облика первых, еще языческих властителей империи Рюриковичей, данного в церковных записях „Повести временных лет“... Это не Игорь, павший (под Коростенем) жертвой собственных хищнических приемов примучивания славянских племен... Это и не Свято* слав, герой дружинного эпоса, гроза степей и „варвар“, в своих широких политических планах оторвавшийся от родной почвы... У Заточника князь — фигура иного масштаба, иных бытовых ассоциаций, потому что и иной исторической ступени».28
Итак, «князь» Даниила Заточника — это социальная категория «иной исторической ступени» по сравнению с временами Повести временных лет.
В «Слове Даниила Заточника» имеется и материал, позволяющий судить о том, что собой представляла эта «историческая ступень». Я имею в виду прежде всего знаменитое предостережение: «Не имей себе двора близ княжа двора, не держи села близ княжа села; тиун бо его аки огнь трепетицею накладен, а рядовичи его, аки искры. Аще от огня устережешися, но от искры не можешь устрещися жжения порт».29
Афоризм о княжеском дворе и княжеском селе является как бы естественным дополнением афоризма о времяпровождении князя. Точнее говоря, афоризм о княжеском дворе и селе объясняет афоризм о княжеском времяпровождении, показывая, где или откуда черпал князь и «брашно», и «сладко питие», и «мягкие постели» с собольими одеялами — словом, все те блага, которые являлись предметом и вместе с тем недосягаемым пределом мечтаний того, от чьего имени произносится афоризм.
Итак, княжеское «село», т. е. княжеская вотчина, его домен, — вот экономическая основа существования князя XII в., вот откуда, — т. е. путем эксплуатации населения этой вотчины, — получает князь материальные ценности, потребляемые им и его двором.
Княжеский двор обрисован афоризмом «Слова» с неменьшей рельефностью, чем сам князь: «Князь щедр — отец есть слугам многиим: мнозии бо оставляют отца и матерь и к нему прибегают. Доброму бо господину служа, дослужится слободы, а злу госпо-
27 Слово, А, XX. В квадратных скобках приведены слова из другого списка, восполняющие дефект в основном списке. Слово (Послание) цитируется по академическому изданию: Памятники древнерусской литературы, вып. 3, Л., 1932; Слово — по списку «А» (Академическому), Послание — по спискам «Ч» (Чудовскому), «У» (Ундольского), «Сл» (Соловецкому); римская цифра в ссылках обозначает строфу.
28 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 22. (Разрядка моя,  —  И. С.).
29 Слово, А, XXVI.
— 15 —


дину служа, дослужится болшей работы. Зане князь щедр, аки река, текуща без брегов сквози дубравы, напаяюще не токмо человеки, но и звери; а князь скуп, аки река в брезех, а брези каменны: нелзи пити, ни коня напоити».30
Итак, двор князя — это «слуги многи», оставляющие отцов и матерей и «прибегающие» служить князю.
Лицо этих слуг, однако, определяется не только тем, что они потребляют различные блага, стекающиеся из княжеских сел на двор князя, питающего своих слуг подобно полноводной реке, напояющей «не токмо человеки, но и звери». Возвращаясь к афоризму о княжеских селах, можно извлечь из него гораздо более важный и существенный для определения социального лица княжеских слуг факт, ибо предостережение относительно княжеского двора и села в этом афоризме исходит от лица того, кто сам имеет «двор» и «держит» село. Эта последняя деталь («держит») терминологического порядка ведет нас к такой форме феодального землевладения, как «держание» сел, т. е. присущей феодальному вассалитету. А это значит, что в лице предостерегателя — обладателя двора и держателя села — мы имеем как раз слугу князя, члена княжеского двора. Но отсюда следует чрезвычайно важный вывод. Структура общества времени составления «Слова» характеризуется уже не наличием одной лишь княжеской вотчины, т. е. аллодиальной формы феодальной земельной собственности, но и появлением, наряду с ней, «держаний» слуг, т. е. условной формы феодальной земельной собственности типа бенефиция, что, несомненно, знаменует собой новый важный этап в развитии феодальных отношений.
Афоризм о княжеских селах важен и еще в одном плане: для выяснения характера отношений между князьями и слугами. В свете этого афоризма отношения между ними оказываются весьма далекими от той идиллической картины: князь — защитник и покровитель мужей-слуг, источник их жизни и т. д., которая может возникнуть из тех афоризмов, где рассматривается тема об идеальном князе. Самый же образ идеального князя приобретает скорее характер политической программы или лозунга, сформулированного с позиций, выражающих интересы мужей-слуг, чем апология или идеализация исторически реальных русских князей XII в.
В самом деле, если видеть в афоризмах «Слова» своего рода перечень бедствий и невзгод, постигших мужа — героя этих афоризмов, то отсюда следует, что жизнь сталкивала этого героя никак не с «добрым» или «щедрым» князем, а совсем наоборот, со «скупым» князем, «злым господином». И эта последняя фигура оказывается гораздо более реальной и реалистической, чем несколько иконописный лик доброго князя. Во всяком случае вла-
30 Слово, А, XXVI.
— 16 —


дельцем княжеского двора и княжеского села, о которых с такой откровенной враждебностью говорится в афоризме «Слова», был никак не «добрый» и «щедрый», а «скупой» и «злой» князь-господин.
Итак, отношения между князем и мужами-слугами двойственны и противоречивы. С одной стороны, княжеский двор как центр феодальной политической системы притягивает к себе мужей, стремящихся таким путем извлечь для себя экономические и политические выгоды. Но, с другой стороны, тот же княжеский двор как центр княжеского домена оказывается соперником и конкурентом «двора» мужа-слуги по борьбе за расширение земельной собственности и по эксплуатации непосредственных производителей — крестьян, составляющих население как княжеских сел, так и сел, составляющих «держание» их слуг-мужей. Такой характер отношений между князьями и мужами также служит одним из показателей дальнейшего развития феодальных отношений. В процессе этого развития вырастает феодальная иерархия с присущими ей противоречиями между высшими и низшими ступенями этой иерархии.
Итак, уже «Слово Даниила Заточника», т. е. редакция XII в., дает обильный материал для характеристики Русского государства XII—XIII вв. как времени дальнейшего развития феодальных отношений. «Послание Даниила Заточника», т. е. редакция XIII в., расширяет и углубляет этот материал, указывая направление и путь, которым проходил процесс развития феодальных отношений в рамках данного периода.
Если попытаться выделить наиболее существенное отличие «Послания» XIII в. от «Слова» XII в., то это отличие выразится, с одной стороны, в исчезновении афоризма о «княжом селе», другой — в появлении группы новых афоризмов о боярском дворе и холопе. Исчезновение афоризма о «княжом селе» — центрального по своей социально-политической направленности — при переработке «Слова» в новую редакцию кажется, на первый взгляд, странным и необъяснимым. Однако в сочетании с отмеченным выше фактом появления в «Послании» афоризмов о боярском дворе и холопе отсутствие в «Послании» афоризма о княжеском селе становится не только понятным, но и приобретает особо важное значение, отражая в себе те изменения, которые претерпела социальная обстановка в Русском государстве в течение времени, отделявшего редакцию «Слова» от редакции «Послания».
Основная социальная антиномия «Слова»: князь-господин и муж-слуга — хотя и отразила в себе, как мы видели, процесс развития феодальных отношений в XII в., однако все же носила весьма архаический характер, уходя своими корнями еще в предшествующий период (хотя в интерпретации «Слова» она уже и выступает наполненная новым содержанием!). Поэтому чем дальше и глубже развивались феодальные отношения, тем архаическая
2 И. И. Смирнов
— 17 —


антиномия князь—муж все более себя изживала, уступая место новым антиномиям, в которых находил свое выражение противоречивый характер процесса общественного развития.
«Послание Даниила Заточника», как источник по истории социально-экономического развития Русского государства XIII в., замечательно тем, что своим содержанием отразило эти новые антиномии социального строя феодальной Руси, оттеснив на второй план или даже вовсе вытеснив антиномии более архаического порядка, характерные для более раннего этапа.
Наиболее яркой чертой, характеризующей социальное лицо «Послания», является его интерес к проблеме боярства и антибоярская направленность в трактовке этой проблемы.
«Слово Даниила Заточника» не только не проявляет интереса к боярской проблеме, но фактически в нем эта проблема даже не ставится. Правда, самый термин «боярин» в тексте «Слова» встречается два раза. Но в одном случае («Добра бо пса князи и бояре любят»31) «бояре» лишь упоминаются в одном ряду с князьями без какой бы то ни было оценки или выражения своего к ним отношения. Другое же упоминание о боярстве в тексте «Слова» носит характер позднейшей приписки к афоризму о щедром и скупом князе: «А боярин щедр, — аки кладяз сладок при пути напаяеть мимоходящих; а боярин скуп, — аки кладязь слан».32 То, что приведенный текст является припиской к основному тексту, и притом позднейшей, видно как из того, что ни в одном из афоризмов «Слова» нет подобной параллели между князем и боярином, так и из того, что афоризм о щедром и скупом боярине не перешел в текст «Послания» (в то время как основной афоризм — о князе использован в «Послании», хотя и в переработанном виде).
В таком отношении «Слова» к боярской проблеме нельзя не видеть отражения того, что в реальной действительности времени составления «Слова» проблема боярства не приобрела еще такой остроты, которая превратила бы ее в предмет публицистики.
Совершенно иное место занимает проблема боярства в «Послании». Рассмотрение этой проблемы следует начать с рассмотрения вопроса о трактовке «Посланием» темы «князя».
Сопоставляя «Послание» со «Словом», нетрудно убедиться в том, что образ князя в «Послании» претерпел существенные изменения по сравнению с образом князя в «Слове». Изменения эти выразились в том, что князь «Послания» утратил тот двойственный и противоречивый характер, который он носил в «Слове». При этом устранение двойственности в образе князя в «Послании» выразилось в устранении из этого образа всех отрицательных черт и моментов. Наиболее радикальным средством в такой перера-
31 Слово, А, XXXII.
32 Слово, А, XXV.
- 18 -


ботке  — переосмыслении образа князя в «Послании» — явилось отмеченное выше изъятие из текста «Послания» афоризма о княжеском селе.
Другой прием, употребленный в «Послании» при переработке образа князя, заключался в устранении альтернативных эпитетов, применяемых в отношении князя в «Слове». Так, в «Послании» нет «щедрого князя», подразумевающего его противоположность  — «скупого князя» (тоже отсутствующего в «Послании»). Исчезает из «Послания» и «добрый князь», фигурирующий в «Слове» и подразумевающий возможность князя недоброго, злого (в «Слове» термин «злой князь», правда, отсутствует, но содержащаяся в тексте афоризма о щедром и скупом князе формула: «Доброму бо господину служа, дослужится слободы, а злу господину служа, дослужится болшей работы» — в обоих случаях подразумевает князя; в «Послании», как увидим, эта формула получает иное осмысление). Наконец, из «Послания» исключаются и такие ситуации «Слова», которые подразумевали возможность впадания князя «в вещь злую» (вариант: «во многие в вещи в злые») 33 не по своей инициативе, а под влиянием «думцев».
В соответствии с такой переработкой афоризм «Слова» о щедром и скупом князе с его образом безбрежной и закованной в камень реки превращается в «Послании» в афоризм о милостивом князе: «Князь бо милостив, яко источник тих, не токмо скоты напаяет, но и человеки».34
Та же тенденция выступает при переработке афоризма о добром князе и полках. В «Слове» этот афоризм имеет следующий вид: «Дивиа за буяном кони паствити, тако и за добрым князем воевати. Многажды безнарядием полци погибають. Видих: велик зверь, а главы не имееть; тако и многи полки без добра князя».35
Перерабатывая этот афоризм, «Послание» изымает из него образ «доброго князя» (подразумевающий «злого князя», от которого и гибнут «полки»), заменяя его «князем» вообще. При этом афоризм распадается на части и приобретает следующий вид: «Дивия бо за буяном кони пастит[и]. Многажды бо и безнарядием полцы погибают... Видех полк без князя, рече: велик зверь без главы. Мужи главы женам, а мужем князь, а князю бог».36
Наконец, «Послание» устраняет из афоризма о князе и думцах слова «злые дела», заменяя их благочестивой формулой о «пе-
33 Слово, А, XXXIII.
34 Послание, Ч, LVIII.
35 Слово, А, XXIII.
36 Послание, У, XXXVII, XXXVIII, XX. В списке «Ч» сохранился след редакции «Слова»: «Видех полцы без добра князя и рекох: велик звер, а главы не имеет. Женам глава муж, а мужем князь, а князем бог» (Послание, Ч, XXIX).
— 19 —
2*


чали»: «Ты, княже, не сам впадаеши в печаль, но введут тя думцы».37
В итоге всех этих переделок образ князя в «Послании» превращается в абсолютно положительный, а его трактовка — в апологетическую. Но, превращая князя в некий идеал, в носителя положительного начала, «Послание» одновременно вводит в систему своих образов новый, прямо противоположный по своим качествам и направленности образ — образ «боярина».
Проблема боярства составляет основное содержание группы новых афоризмов, включенных в текст «Послания» и по своему месту и значению как бы заменивших афоризм «Слова» о княжеском селе.
Все эти афоризмы построены в плане противопоставления князя и боярина, княжеского «дома» и боярского «двора» и представляют собой в идейном отношении одно целое:
«Княже мой, господине! Се бо был есми в велицей мнозе нужы и печали и под работным ярмом пострадах; все то искусих, яко зло есть».
«Лучше бы ми нога своя видети в лыченицы в дому твоем, нежели в черлене сапозе в боярстем дворе; лучше бы ми в дерюзе служити тебе, нежели в багрянице в боярстем дворе».
«Не лепо у свинии в нозрех рясы златы, тако на холопе порты дороги. Аще бо были котлу во ушию златы колца, но дну его не избыти черности и жжения; тако же и холопу: аще бо паче меры горделив был и буяв, но укору ему своего не избыти, холопья имени».
«Лучше бы ми вода пити в дому твоем, нежели мед пити в боярстем дворе; лучше бы ми воробей испечен приимати от руки твоей, нежели баранье плечо от государей злых».
«Многожды бо обретаются работные хлебы, аки пелын во устех, и питие мое с плачем растворях».
«Добру господину служа, дослужится слободы, а злу господину служа, дослужится болшие работы».38
Итак, боярин и боярский двор — это главное зло, против которого направлено критическое острие новых афоризмов «Послания». Напротив, княжеский дом — это идеал, это место спасения от злого господина — боярина. Именно так теперь звучит использованная «Посланием» формула о службе доброму и злому господину из афоризма «Слова» о щедром и скупом князе. Взятая в контексте «Послания», как непосредственно продолжающая афоризм о питье и еде в княжеском доме и боярском дворе, она делает очевидным и бесспорным, что «злой господин», служа которому можно дослужиться «болшие работы», —  это тот самый «злой государь» боярского двора, т. е. боярин, из рук которого «баранье плечо» и «мед» оказываются хуже испеченного воробья
37 Послание, У, XXXV.
38 Послание, Ч, XXXV—XL.
— 20 —


и простой воды в доме князя, а «работный хлеб» становится «аки пелын (полынь) во устех».
Для правильной оценки афоризмов о боярском дворе, однако, недостаточно отметить их антибоярскую направленность. Необходимо еще выяснить, кто выступает в роли критика боярства, с чьих позиций ведется эта критика.
Для ответа на этот вопрос необходимо привлечь еще один, также новый, афоризм «Послания», который вводит в круг социальных персонажей фигуру «дворянина».
Афоризм этот, довольно большой по размерам, представляет главный интерес своей первой частью — обращением к князю: «Княже мой, господине. Всякому дворянину имети честь и милость у князя. Нолны ему мыкатися и послы деючи в скорбех, яко около тура с топором, аки на беси с клобуком, то кто же может добро видети? Никто не может видети, ни, не оперив стрелы, прямо не стрелити, ни леностию чести добыти».39 Ключом к пониманию этого, на первый взгляд, загадочного афоризма являются содержащиеся в нем слова о «бесе с клобуком». Этот несколько экстравагантный образ, оказывается, ведет нас прямо и непосредственно к боярину и боярскому двору. Именно так раскрывается смысл слов о «бесе с клобуком» в Соловецком списке «Послания», где цитированный афоризм помещен в сокращенном виде, в форме своего рода резюме, передающего основной смысл афоризма: «Княже мой, господине мой. У боярина служити, как по бесе клобук мыкати, то же у боярина что (вариант: «чти») добыта».40
Итак, единственный путь, приемлемый для дворянина, — это иметь «честь и милость» у князя. Напротив, «служити у боярина»  — это значит то же самое, «как по бесе клобук мыкати»: ни к чему доброму это не приведет и чести не доставит. Именно так прямо и говорится в другом афоризме Соловецкого списка «Послания»: «Княже мой, господине мой. Что бых (вариант: «Лучше бы мы есть») в твоем дворе за тской торчал (вариант: «затыкою торчати»), нежели бы у боярина домом владел с ключем ходити».41
Возвращаясь к вопросу о том, с чьих позиций рассматривается проблема боярства в «Послании», мы имеем теперь достаточно материала для того, чтобы сказать, что афоризмы «Послания» о боярстве отражают позицию и взгляды «дворянина» XIII в. Именно дворянин представлял собой ту социальную фигуру, для которой в одинаковой степени приемлемо любое, пусть самое незначительное, положение во дворе князя и неприемлемо любое, хотя бы и самое выгодное, место в боярском дворе.
39 Послание, Ч, LXIII.
40 Послание, Сл, XLVI.
41 Послание, Сл, XLIII.
— 21 —


Последнее, что следует отметить, рассматривая новые афоризмы «Послания», — это вопрос о холопстве. В отличие от «Слова», которое не только не касается проблемы холопства, но и вообще не знает термина «холоп», в «Послании» эта проблема оказывается одной из самых острых и животрепещущих. Правда, рассмотрение проблемы холопства ведется в «Послании» не в плане анализа по существу самого института холопства (как, скажем, в публицистике XVI в. — у Пересветова, Башкина или Зиновия Отенского). В афоризме «Послания» холопство выступает в качестве одной из возможностей в альтернативе: княжеский дворянин или боярский холоп. Но самая возможность формулировки такой альтернативы может служить свидетельством того значения, которое холопство приобрело во времена составления «Послания».
Если теперь суммировать то, что дает «Послание» для характеристики этапа в развитии феодальных отношений в Русском государстве XIII в., который «Послание» отразило в своем содержании, то это можно сделать следующим образом.
Основные социальные категории «Слова» — князь-господин и муж-слуга — распадаются в «Послании» каждая на две взаимно противостоящие категории: князя и боярина, княжеского дворянина и боярского холопа. Исторической предпосылкой и реальной основой этой перестройки системы образов явилось развитие боярства, боярского землевладения. Именно рост силы и могущества боярства привел к передвижке всех социальных группировок в составе господствующего класса и перестройке отношений между этими группировками. С особенной яркостью такое значение боярства нашло свою характеристику в одном из афоризмов в Соловецком списке «Послания»: «Княже мой, господине мой! Конь тучен, яко враг, сапает на господина своего; тако боярин, богат и силен, смыслит на князя зло».42 Богатый и сильный боярин — это и есть господин боярского двора афоризмов «Послания». Но и появление фигуры «дворянина» также отражало в себе развитие феодальных отношений. Дворянин «Послания» — это прямой и непосредственный преемник мужа — держателя «села» в «Слове». Но рост боярства (также генетически ведущего свое происхождение от мужей), поставивший бывшего мужа перед перспективой попасть под работное ярмо и превратиться в боярского холопа (будущего «послужильца»), привел к коренной перемене позиции этой группировки господствующего класса, к стремлению ее занять место в феодальной иерархии в качестве дворян, т. е. княжеских слуг, и искать в «грозе» княжеской власти защиты от «обижающих», т. е. в первую очередь от бояр, о чем мечтал еще герой «Слова».
42 Послание, Сл, XLI.
— 22 —


Таковы некоторые черты и показатели, характеризующие период XII—XIII вв. как новый этап в развитии феодальной Руси.
Основным и определяющим в этом развитии являлся процесс роста феодальной земельной собственности за счет экспроприации феодалами общинных крестьянских земель. Оборотной стороной этого процесса является рост феодально зависимого населения путем дальнейшего вовлечения в сферу феодальной эксплуатации свободного населения, свободных общинников-смердов. При этом вместе с процессом количественного роста феодально зависимого населения происходят глубокие качественные изменения в самой структуре феодально зависимого населения.
Коротко говоря, эти изменения заключаются в том, что, во- первых, в составе феодально зависимого населения резко увеличился удельный вес и значение смердов; во-вторых, существенно изменяется роль холопов; наконец, появляется новая социальная группировка — закупы.
Более детально судьбы смердов, холопов и закупов в XII— XIII вв. прослеживаются в нижеследующем изложении.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СМЕРДЫ
Очерк первый
ПРОБЛЕМА «СМЕРДОВ» В ПРОСТРАННОЙ ПРАВДЕ
Наиболее важным и всеобъемлющим источником для изучения социально-экономических отношений Руси периода XII—XIII вв. является Пространная Русская Правда.
Ключевский, имея в виду Пространную Правду, писал: «Русская Правда получила законченный состав во второй половине XII или в начале XIII в.».1 Этот вывод Ключевского, основанный на анализе денежного счета Русской Правды, остался непоколебленным до настоящего времени, и новейшие исследователи (М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин), правда по другим мотивам и основаниям, датируют время составления Правды началом XIII в.2
Но отсюда следует, как на это указывал еще Пресняков (принимавший датировку, установленную Ключевским), что Пространная Правда — «это источник для изучения социальной истории древней Руси второй половины XII и начала XIII в., хотя и заключающий целый ряд элементов права предыдущей эпохи, отчасти для ее времени уже устаревших».3
Преснякову же принадлежит выпуклая характеристика значения Пространной Правды как источника: «Высокая ценность Пространной Русской Правды как исторического источника зависит от того, что она содержит обильный материал, дополнивший данные
1 В. О. Ключевский, Курс русской истории, ч. 1, Сочинения, т. I, М., 1956, стр. 219 (в дальнейшем: В. О. Ключевский. Курс).
2  М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде. М.—Л., 1941, стр. 224 (в дальнейшем: М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде); Л. В. Черепнин. Русские феодальные архивы XIV—XV веков, ч. 1, М.—Л., 1948, стр. 251.
3  А. Е. Пресняков. Лекции по русской истории, т. I, М., 1938, стр. 227 (в дальнейшем: А. Е. Пресняков. Лекции).
— 24 —


старших редакций таким количеством новых, что их 50 статей тут тонут в числе 159».4
Сказанным определяется постановка вопроса о том, в каком плане должно вестись исследование Пространной Правды в настоящей работе. Для характеристики социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв. необходимо выделить из текста Пространной Правды все то новое, что отличает Пространную Правду от ее предшественницы, Краткой Правды, и использовать это новое для определения того, что отличает эпоху Пространной Правды от предшествующей ей эпохи.
Б. Д. Греков, приступая к характеристике древнерусской феодальной вотчины IX—XII вв., предваряет эту характеристику следующим замечанием: «Во избежание справедливых упреков в произвольном пользовании хронологически разновременными материалами попробуем сначала восстановить основные черты древнерусской вотчины исключительно по материалам Правды Ярославичей».5
В завершение своей характеристики феодальной вотчины Б. Д. Греков вновь возвращается к ее источниковедческой базе. Подчеркнув, что он «умышленно не хотел выходить за пределы „Правды“ Ярославичей..., чтобы у читателя могло сложиться впечатление о том богатом материале, который дает нам эта „Правда“ о вотчине, именно о княжеской, и о ее окружении», Б. Д. Греков тут же ставит вопрос: «Но ведь внутривотчинными отношениями занимается и Пространная Правда?». Отвечая на него, Б. Д. Греков пишет: «Принципиально нового здесь Правда Пространная почти ничего не дает. Вотчина, та самая, которая изображена в Правде Ярославичей, продолжает жить своей давно налаженной жизнью, и в XII веке Правда Пространная, собственно говоря, только уточняет и расширяет уже имеющиеся в нашем распоряжении сведения».6
Источниковедческий (исследовательский) прием, примененный Б. Д. Грековым, вполне соответствовал стоявшей перед ним задаче выяснения основ социально-экономического строя Киевской Руси и позволил Б. Д. Грекову придать его классической характеристике древнерусской феодальной вотчины максимальную степень исторической конкретности и тем самым достоверности.
Совершенно верно и замечание Б. Д. Грекова о том, что с точки зрения основ феодального строя древней Руси Пространная Правда по сравнению с Правдой Ярославичей не дает почти ничего принципиально нового, как не содержит в себе принци-
4  Там же, стр. 217. В определении числа редакций и количества статей Русской Правды Пресняков исходит из деления Сергеевича.
5 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 144.
6  Там же, стр. 149.
— 25 —


лиально нового (в смысле классовых основ общественного строя) по сравнению с временами Правды Ярославичей и весь период XII—XIII вв. Но Пространная Правда приобретает совершенно иное значение в плане исследования, специально посвященного изучению социально-экономических отношений XII—XIII вв.
Здесь Пространная Правда уже не просто уточняет и расширяет сведения Правды Ярославичей по вопросу о том, что такое древнерусская феодальная вотчина, а дает основной материал для выяснения того, что собой представляет эта вотчина на новом этапе ее развития. Поэтому при изучении периода XII—XIII вв. сопоставление данных Пространной Правды с данными Правды Ярославичей имеет целью выявить то новое, что отличает нормы и положения Пространной Правды от аналогичных норм и положений Правды Ярославичей.
Следовательно, задача настоящей работы в некотором смысле противоположна той, которая стояла перед Б. Д. Грековым: он ставил своей целью дать характеристику феодальной вотчины древней Руси, не выходя за пределы Правды Ярославичей; настоящая работа должна показать, чем стала русская феодальная вотчина, выйдя за пределы Правды Ярославичей, т. е. во времена Пространной Правды XII—XIII вв.
Основное социальное явление, нашедшее свое отражение и выражение в Пространной Правде, — это развитие и рост феодальной собственности, феодальной экономики.
Если Правда Ярославичей рисует феодальную вотчину XI в. как княжескую вотчину по преимуществу, то для Пространной Правды характерна тенденция формулировать свои нормы и положения, выводя их за рамки княжеского хозяйства или прямо распространяя свои постановления на все категории феодальных землевладельцев.7
Так, статья Краткой Правды о княжей борти (ст. 32) превращается в Пространной Правде в статью о борти вообще с устранением термина «княжа» (ст. ст. 75—76). В статье Краткой Правды о княжем и смердьем коне (ст. 28), сохранив княжого коня, Пространная Правда заменяет смердьего коня формулой «за инех», уничтожая альтернативно-ограничительный характер статьи и универсализируя ее (ст. 45).
Та же тенденция выступает в давно отмеченном исследователями стремлении Пространной Правды «вставлять... указания на боярские права».8 Так, Пространная Правда формулой «тако же и за бояреск» прямо распространяет на боярских людей нормы
7 Еще Пресняков отметил, что «отличительная черта Пространной Русской Правды та, что она в целом не стоит на княжеской точке зрения» (А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 217).
8 А. Е. Пресняков. Княжое право в древней Руси. СПб., 1909. стр. 268 (в дальнейшем: А. Е. Пресняков. Княжое право).
— 26 —


Краткой Правды, относившиеся к княжеским людям; 9 вводит наряду с «княжим тиуном» «боярского тиуна» (ст. ст. 1, 65); выделяет рядом с княжескими холопами боярских холопов (ст. 46); наконец, посвящает специальную статью о праве наследования боярства (ст. 91).
Пресняков видит в этом внимании к боярству «самую любопытную черту» Пространной Правды.10
Универсализирующая тенденция Пространной Правды, однако, не исчерпывается распространением норм Русской Правды на боярство. В статье о наследстве Пространная Правда наряду с боярами называет и дружинных людей (ст. 91). В статье о холопах-татях вместе с княжескими и боярскими холопами перечислены и холопы «чернеческие» (ст. 46).
Еще более существенным и важным в Пространной Правде является термин «господин». Правда Ярославичей совсем не знает этого термина. Он встречается в тексте Краткой Правды лишь один раз в ст. 17 об укрывательстве господином своего холопа, ударившего свободного мужа, — статье, справедливо выделяемой исследователями из состава Древнейшей Правды и относимой ими к более позднему времени.11
Напротив, в Пространной Правде термин «господин» становится одним из основных при обозначении отношений господства и зависимости. Замечательно при этом то, что термин «господин» употребляется только во второй части Пространной Правды, в Уставе Владимира Всеволодовича, и ни разу не выходит за его рамки. Причем и ст. 17 Краткой Правды, использованная и переработанная Пространной Правдой, также находится во второй части Пространной Правды.
Термин «господин» Пространной Правды почему-то не привлек внимания ни комментаторов Русской Правды, ни исследователей Киевской Руси.12 Может быть, это следует объяснить самим характером термина — его абстрактностью и общепонятностью. Однако
9 Краткая Правда, ст. 25, Пространная Правда, ст. 14. Здесь и ниже Русская Правда цитируется по академическому изданию: Правда Русская, т. I. Тексты. Подготовили к печати В. П. Любимов. Н. Ф. Лавров, М. Н. Тихомиров, Г. Л. Гейерманс и Г. Е. Кочин. Под редакцией академика Б. Д. Грекова, М.—Л., 1940 (в дальнейшем: Правда Русская, т. I).
10 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 223.
11 См., например: М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 61.
12 Лишь М. Н. Тихомиров в комментарии к ст. ст. 80—82 Пространной Правды (по делению, принятому М. Н. Тихомировым, ст. ст. 74—78) подчеркивает, что «все статьи, объединенные общим названием „о перевесах“, имеют большое значение для понимания феодального хозяйства.  ...Устав о перевесищах налагает тяжкие штрафы на провинившихся, предполагается, в первую очередь, на соседних крестьян. Слово „господин- в уставе о перевесищах фактически соответствует понятию — феодал» (М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды. М., 1953, стр. 104; в дальнейшем: М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды).
— 27 —


за этой кажущейся элементарностью термина «господин» скрываются весьма важные явления социально-экономического развития, и более пристальное изучение этого термина позволяет извлечь очень важные выводы относительно социальных отношений Руси XII—XIII вв.
Термин «господин» содержится в Пространной Правде в трех комплексах статей. Во-первых, в Уставе о холопах (т. е. в ст. ст. 110—121). Из этих 12 статей термин «господин» имеется в ст. ст. 112, 113, 116—121, и во всех случаях ему противопоставляется термин «холоп». Лишь в ст. 120 термин «холоп» отсутствует, и субъект в данной статье обозначен местоимением «кто».13
Вторая группа статей Пространной Правды, в которых употребляется термин «господин», — это Устав о закупах (т. е. ст. ст. 56—66). Здесь термин «господин» имеется в ст. ст. 56—59, 61, 62, 64 и во всех случаях противопоставляется «закупу», обозначая тем самым господина закупа. Лишь в ст. 65, представляющей собой переработанную ст. 17 Краткой Правды, термин «господин» означает господина холопа.
Наконец, третий комплекс статей, содержащих термин «господин», — это ст. ст. 80—82, 84. Все четыре перечисленных статьи посвящены преступлениям против собственности: повреждению перевеса (ст. 80), краже из перевеса птиц (ст. 81), краже сена и дров (ст. 82) и, наконец, изувечению коня или скотины (ст. 84). По своему происхождению эти статьи частью новые (ст. ст. 80 и 84), частью являются переработанными статьями Правды Ярославичей (ст. ст. 81 и 82). Однако объединяющий ст. ст. 80—84 термин «господин» появляется в них одновременно — в процессе переработки текста Краткой Правды при составлении Пространной Правды. Именно в процессе переработки статей Правды Ярославичей в текст ст. ст. 81 и 82 включается термин «господин» и возникает новая, тесно связанная со ст. ст. 81 и 82 ст. 80, также содержащая термин «господин». Наконец, в процессе составления
13 Б. Д. Греков высказал предположение, что ст. 120 имеет в виду не холопа, а зависимого смерда: «Очень похоже на то, что в ст. 120 „кто“  —  не холоп. Однако у него есть господин. Под этим „кто может вполне скрываться и зависимый смерд» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 235). Однако мнение Б. Д. Грекова не получило признания в литературе, и большинство исследователей считает, что в ст. 120 речь идет о холопе (см.: С. В. Бахрушин. Некоторые вопросы истории Киевской Руси. «Историк- марксист», 1937, № 3, стр. 171; Комментарий Б. А. Романова к ст. 120 во- II томе академического издания Русской Правды. Правда Русская, т. II. Комментарии. Составили Б. В. Александров, В. Г. Гейман, Г. Е. Кочин, Н. Ф. Лавров и Б. А. Романов. Под редакцией академика Б. Д. Грекова. М.—Л., 1947, стр. 733 (в дальнейшем: Правда Русская, т. II); следует отметить, что в комментарии Б. А. Романова к учебному изданию Русской Правды воспроизводится трактовка ст. 120, данная Б. Д. Грековым («Правда Русская». Учебное пособие. М.—Л., 1940, стр. 89; в дальнейшем: «Правда Русская». Учебное пособие); М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 111).
— 28 —


Пространной Правды возникает и последняя из четырех статей, содержащих термин «господин», — ст. 84, которая, будучи также новой статьей, вместе с термином «господин» вводит в круг вопросов, рассматриваемых в разделе о преступлениях против собственности, и новые социальные моменты, отражающие процесс дальнейшего развития феодальных отношений в XII—XIII вв.
Сам по себе текст ст. ст. 80—84 не представляет особых трудностей для понимания. Правда, в литературе о Русской Правде названные статьи, точнее ст. ст. 80—82, вызывали некоторую дискуссию, но предметом спора являлся не вопрос о социальной сущности этих статей, а чисто юридические моменты, связанные с различным пониманием характера тех платежей, которые, согласно ст. ст. 80—82, должны взиматься с лица, совершившего преступление против собственности.
Так, в отношении ст. 81 внимание комментаторов сосредоточивалось на таких вопросах, как выяснение соотношения первой части ст. 81 («Аже кто украдеть в чьем перевесе ястреб или сокол, то продаже 3 гривны, а господину гривна») и второй ее части («а за голубь 9 кун, а за куря 9 кун, а за утовь 30 кун, а за гусь 30 кун, а за лебедь 30 кун, а за жеравль 30 кун»), определение характера платежей в 9 кун и 30 кун при краже птицы, наконец, выяснение размеров продажи для казусов, рассматриваемых во второй части ст. 81. Аналогичные вопросы вызывала и ст. 82, комментаторы которой искали различных решений вопроса о том, какой характер носил платеж 9 кун «в сене и в дровех», что означает вторая половина ст. 82 — «а» господину колико будет воз украдено, то имати ему за воз по 2 ногате».
Обратимся к литературе вопроса.
Наиболее подробный историко-юридический комментарий к ст. 81 принадлежит Ланге, который следующим образом излагает «смысл закона Мономаха о татьбе птиц»: «Если кто украдет в чьем перевесе ястреба или сокола, то 3 гривны продажи, а господину гривна; если кто украдет в перевесе голубя или курицу (куропатку), то также 3 гривны продажи, а господину за голубя или за куря 9 кун; за воровство же из перевеса гуся, утки, лебедя и журавля тоже назначалась 3-гривенная продажа, а господину за каждую из этих птиц платилось по 30 кун... Если же те же самые птицы похищались не из перевеса и не из клети, то с виновных взыскивалось продажи только 60 кун или резан. Хотя об этой последней продаже относительно птиц и не упоминается в уставе Мономаха, но, без сомнения, и при нем Ярославов об ней закон (под «Ярославовым законом» здесь Ланге подразумевает ст. ст. 36, 37 Правды Ярославичей, — И. С.) оставался действующим».14
14 Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 205—206. Архив исторических и практических сведений, относящихся до России, кн. 5, СПб., 1860. Приложение (в дальнейшем: Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды).
— 29 —


В этом комментарии Ланге несомненно его заслугой является квалификация платежей по ст. 81 как продажи (3 гривны) и вознаграждения господину (9 кун и 30 кун). Гораздо менее убедительно предложенное Ланге решение вопроса о размерах продажи за кражу птиц, перечисленных во второй части ст. 81: 3-гривенная продажа в случае кражи «из перевеса» и продажа в 60 кун или резан в случае кражи не из перевеса. Возражая против тезиса Ланге, что «размеры продажи зависели от того, из перевеса или не из перевеса похищены птицы», Рожков указывал, что «текст источника нас на это не уполномачивает».15
Сам Рожков, исходя из 3-гривенной продажи за кражу ястреба и сокола из перевеса, считал, что, «по-видимому, та же продажа назначалась и за похищение других птиц».16 Однако Рожков оставляет без удовлетворительного объяснения то, что «в кратком тексте Русской Правды за кражу всех этих только что упомянутых птиц назначено 60 кун продажи (точнее 60 резан, — И. С.), но в Пространной Правде этого нет», ограничиваясь замечанием, что «быть может, впрочем, это случайный пропуск».17
Между тем исчезновение формулы о 60 резанах при переработке ст. 36 Правды Ярославичей («А в голубе и в куряти 9 кун, а в утке, и в гусе, и в жераве, и в лебеди 30 резан; а продажи 60 резан») в ст. 81 Пространной Правды, конечно, не может быть случайным. Поэтому если решение вопроса о 3-гривенной и 60-кун- ной продаже, предложенное Ланге, действительно не имеет под собой основы в тексте ст. 81, то сама постановка Ланге вопроса о судьбе 60-резанной (соответственно 60-кунной) продажи за кражу птиц является вполне правомерной.18 Этим, несомненно, объясняется то, что советские комментаторы Русской Правды Г. Е. Кочин и А. А. Зимин касаются вопроса об изменении в Пространной Правде по сравнению с Краткой Правдой размеров продажи при краже птиц. К сожалению, однако, и Г. Е. Кочин, и А. А. Зимин в предложенных ими решениях вопроса о продаже птиц не выходят за рамки чисто формальных моментов. Так, Г. Е. Кочин ограничивается замечанием, что исключение из ст. 81 формулы «продажи 60 резан» «придает статье Пространной Правды большую цельность: вводится единая норма продажи в 3 гривны и частного вознаграждения соответственно стоимости
15 Н. А. Рожков. Очерки юридического быта по Русской Правде. В кн.: Исторические и социологические очерки, т. II. М., 1906, стр. 160 (в дальнейшем: Н. А. Рожков. Очерки).
16 Там же, стр. 159.
17 Там же, стр. 159—160.
18 Ошибка Н. И. Ланге состояла в том, что вместо того чтобы рассмотреть вопрос о размерах продажи за кражу птиц в его историческом развитии (Краткая Правда — 60 резан, Пространная Правда — 3 гривны), он подошел к нему чисто догматически, механически распространив на . казус с кражей птиц сконструированную им на основании материалов о краже с поля и из клети догму о двух видах продажи.
— 30 —


украденного».19 А. А. Зимин предлагает весьма искусственное и формалистическое решение вопроса, объясняя характер ст. ст. 80— 81 «юридической концепцией составителя Пространной Правды», в угоду которой в ст. 80 «появилась и фраза о перевесе», хотя, по мнению А. А. Зимина, эта фраза «явно противоречит всему содержанию статьи». Что же касается изменения в Пространной Правде размеров продажи за кражу птиц, то А. А. Зимин фактически повторяет Ланге, указывая, что «старая продажа (60 резан) в ст. ст. 80—81 заменена новой (3 гривны) в духе основных статей Пространной Правды: 60 кун продажи платилось лишь при краже, совершенной с поля, а 3 гривны — из помещения, имеющего явные признаки собственности».20
Но в Отличие от Ланге, для которого «перевес» ст. 81 —объективная реальность, в интерпретации А. А. Зимина «перевес» ст. ст. 80—81 —это юридическая фикция, которая к тому же «явно противоречит всему содержанию статьи», и «появление перевеса в ст. ст. 80—81—лишь конкретизация той „продажи“ за порчу „сети“, которая провозглашена в ст. 70».
В итоге у А. А. Зимина получается следующая конструкция: ст. 70 Пространной Правды провозглашает «продажу» за порчу сети; в соответствии с этой декларацией о продаже за порчу сети редактор или составитель Пространной Правды подвергает коренной переработке ст. ст. 36—37 Краткой Правды о краже собаки и птиц, сначала превращая конкретную реальность, отраженную в ст. ст. 36—37, в юридическую фикцию, вводя понятие «перевеса», а затем на основании этой юридической фикции, противоречащей к тому же, по мнению А. А. Зимина, «всему содержанию статьи», заменяя старую норму продажи в 60 резан новой нормой в 3 гривны.
Очевидна неудовлетворительность этой конструкции. Основной ее порок в том, что в интерпретации А. А. Зимина содержание и нормы ст. ст. 80—81 Пространной Правды оказываются не отражением и фиксацией юридической практики, казусов реальной жизни, а продуктом деятельности составителя Пространной Правды, выражением его «юридической концепции». И защищают ст. ст. 80—81 не право собственности феодала на реальный перевес для ловли реальных птиц, а лишь некий абстрактный принцип,
19 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 78.
20 Памятники русского права, вып. 1. М., 1952, стр. 174 (в дальнейшем: Памятники русского права). При этом, однако, точную формулировку Н. Ланге: «Обстоятельством, увеличивающим вину, считалось то, если татьба сделана из чьих-либо строений или сооружений в самом доме или даже вне дома» (Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 208—209). А. А. Зимин заменяет своей очень неудачной формулировкой о платеже 3-гривенной продажи при краже, совершенной «из помещения, имеющего явные признаки собственности», в результате чего под рубрику «помещения» попадает и «перевес», и «борть», и хлебная яма (у Ланге относящиеся. к категории «сооружений»).
— 31 —


конкретизированный в виде перевеса. Следует также отметить логическую неувязку А. А. Зимина, заключающуюся в том, что ст. 70 рассматривается им сначала как относящаяся к охоте на бобра (см. комментарий А. А. Зимина к ст. 70), а затем превращается в исходную статью, относящуюся к охоте на птиц.
С принципиально иных позиций комментируются ст. ст. 80— 82 М. Н. Тихомировым (по нумерации М. Н. Тихомирова, ст. ст. 74—82), видящим в них своего рода «устав о перевесищах» и рассматривающим ст ст. 80—82 как относящиеся к феодальному хозяйству. Отсюда у М. Н. Тихомирова вытекает и общая характеристика ст. ст. 80—82: «Все статьи, объединенные общим названием „о перевесех“, имеют большое значение для понимания феодального хозяйства. „Перевесища“ княгини Ольги упоминаются уже для X в. Охота в княжеских лесах строго преследовалась, как видно из рассказа об убийстве Люта Свенельдича князем Олегом в X в. Устав о перевесищах налагает тяжкие штрафы на провинившихся, предполагается, в первую очередь, на соседних крестьян. Слово „господин“ в уставе о перевесищах фактически соответствует понятию „феодал“».21
Итак, ст. ст. 80—82 защищают феодальное хозяйство, налагая «тяжкие штрафы» на посягающих на феодальную собственность, в первую очередь «на соседних крестьян». В такой оценке ст. ст. 80—82 правильно схвачена их социальная сущность. И хотя М. Н. Тихомиров не дает в своем комментарии подробного текстуального разбора рассматриваемык статей, его оценка их как защищающих феодальную собственность позволяет правильно оценить и характер переработки статей Краткой Правды, легших в основу рассматриваемых статей Пространной Правды. Ибо существо переработки ст. ст. 37 и 39 Краткой Правды в ст. ст. 80— 82 Пространной Правды заключалось не в придании им «большей цельности» и не в приведении их в соответствие с «юридической концепцией» составителя Пространной Правды, а в усилении защиты феодальной собственности. Если раньше, в Краткой Правде, 3-гривенная продажа охраняла лишь охотничьих птиц, а кража остальных птиц каралась продажей в 60 резан, то теперь, в Пространной Правде, 3-гривенной продажей карается всякая кража птиц. При этом в объединении 3-гривенной продажей в ст. 81 всех казусов с кражей птиц вовсе не следует видеть того, что ст. 81 подразумевает, что кража птиц во всех случаях имеет место из перевеса. Ибо объединяющее в ст. 81 все казусы с кражей птиц логическое ударение падает не на «перевес», а на 3-гривенную продажу. И существо ст. 81 можно передать так: 3-гривенной продажей карается как кража из перевеса ястреба или сокола, так и кража любой другой птицы: голубя и т. д. Так обстоит дело с пониманием текста ст. ст. 80, 81.
21 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 104.
—32 —


Что касается ст. 82, то выяснение содержания ст. ст. 80, 81 создает предпосылки и для понимания содержания ст. 82. Так, не может вызывать сомнения то, что самый текст ст. 82 содержит лишь постановления, определяющие частное вознаграждение за кражу сена и дров, подразумевая, что размеры продажи в этом случае те же, что и в предшествующих ей статьях, т. е. 3 гривны.22
Такое понимание ст. 82 вытекает из того, что ее основу составляет ст. 39 Краткой Правды, в которой 9 кун являются именно частным вознаграждением (уроком). Эта основа ст. 39 перешла в ст. 82 Пространной Правды в неизменном виде. Неизменной осталась и структура ст. 82, ее неполнота, отсутствие в ее тексте нормы о продаже, что подразумевало тесную, неразрывную связь ст. 82 (подобно ст. 39) с предыдущими статьями, содержащими норму о продаже. Такая структура ст. 82 обусловила то, что при неизменном по сравнению со ст. 39 Краткой Правды текстом ст. 82 она тем не менее существенно изменилась по содержанию. Ибо основная норма ст. 82 — продажа — с 60 резан Краткой Правды выросла до 3 гривен.
Выяснение основного содержания ст. 82 делает понятной и новый текст в ст. 82 — то, что вызывало наибольшие трудности в ее истолковании. Слова: «... а господину колико будет воз украдено, то имати ему за воз по 2 ногате» — представляют собой не что иное, как уточнение формулы ст. 39 Краткой Правды об уроке за кражу сена и дров, заменяющее суммарную формулу Краткой Правды о 9 кунах более точной, покоящейся, очевидно, на практике применения статьи о краже сена и дров. Поэтому неверно видеть в 9 кунах и 2 ногатах ст. 82 два различных платежа за различные виды кражи, как истолковывал их Ланге, считавший, что плата в 9 кун «назначалась за похищение в небольшом количестве», а плата в 2 ногаты — «в том случае, если разом было украдено несколько возов сена и дров».23
22 В этом отношении следует признать верным в основе мнение Ланге о том, что продажа за кражу сена и дров платилась «на общем основании», отбросив вместе с тем его искусственную конструкцию о том, что 3-гривен- ная продажа платилась лишь в том случае, если кража дров или сена имела место «из клети или других каких-либо строений», «а за похищение означенных предметов из поля или из леса платилось 60 кун» (Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 211). Напротив, Рожков, при всей резонности его возражений Ланге, что «весьма сомнительно, чтобы в те времена сено и дрова помещались в запертом помещении, особенно в клети», ошибочно считал, что «вероятнее всего, за кражу сена и дров платилось всегда 60 кун продажи» (Н. А. Рожков. Очерки, стр. 161), ссылаясь в качестве доказательства на ст. 36 Краткой Правды с ее 60-резанной продажей, этим отрывая ст. 82 от остальных статей рассматриваемого комплекса статей Пространной Правды и не учитывая принципиальных изменений в них по сравнению с Краткой Правдой.
23 Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 219. Критику точки зрения Ланге по этому вопросу см.: Н. А. Рожков. Очерки, стр. 160—161.
3 И. И. Смирнов
-33-


Нельзя принять и толкование А. А. Зимина, по мнению которого формула о 2 ногатах означает, что «составитель ст. 82 добавил урок, шедший потерпевшему, которого, не знала Краткая Правда... Тем самым старый штраф „9 кун“ приобрел смысл продажи».24 Такой взгляд А. А. Зимина на ст. 82 Пространной Правды покоится на понимании им ст. ст. 36—39 Краткой Правды, причем понимании ошибочном.
Комментируя названные статьи Краткой Правды, А. А. Зимин конструирует для них три различных системы штрафа. Так, в отношении ст. 36 А. А. Зимин считает, что рассматриваемое в ней преступление (А. А. Зимин почему-то видит здесь не кражу птиц, а истребление «пернатых обитателей княжеских водоемов», превращая в «обитателей водоемов» и голубя, и «куря», и журавля) «каралось двойным штрафом — возмещением их реальной стоимости и „продажей“». В  следующей ст. 37  —  о краже пса, ястреба и сокола — А. А. Зимин усматривает уже совершенно иную систему штрафов: «Реальная стоимость охотничьей собаки, ястреба и сокола сравнительно с высоким штрафом „за обиду“ (равным стоимости княжеского коня) была ничтожна, вследствие чего ее возмещение не предусмотрено». Наконец, в содержании ст. 39, рассматривающей вопрос о краже дров и сена, А. А. Зимин открывает третью систему штрафов: «За незаконную порубку леса на дрова и за недозволенный сенокос взимался единый штраф без подразделения его на возмещение убытков и „обиду“, поскольку реальная стоимость дров и сена была ничтожна».25
Вряд ли требует особых доказательств то, что система трех различных штрафов за кражу, сконструированная А. А. Зиминым, является его домыслом, не имеющим под собой оснований в тексте Краткой Правды.
Толкование статей о краже, предложенное А. А. Зиминым, явилось результатом того, что каждая из трех статей о краже рассматривается А. А. Зиминым изолированно, вне связи с остальными статьями данного раздела и в отрыве от них. Однако в литературе о Русской Правде достаточно давно было высказано и доказано положение, что предпосылкой для правильного понимания норм Русской Правды должно являться рассмотрение отдельных статей в их взаимной связи. При этом, начиная с Ланге и кончая Сергеевичем, в обоснование данного положения приводились именно статьи о краже, на примере которых иллюстрировался тезис о том, что отдельные статьи Русской Правды могут быть правильно поняты лишь в контексте окружающих их статей.
Так, Ланге писал: «К определению количества продажи за хищение птиц мы пришли еще таким образом: статьи в Академическом списке Правды 34, 35, 36 и 37 (по тексту изд. г. Калачо-
24 Памятники русского права, вып. 1, стр. 174—175.
25 Там же, стр. 102—103.
— 34 —


вым) (т. е. ст. ст. 35—37 по академическому изданию Русской Правды, — И. С.) мы признаем одною статьею и читаем их слитно... При таком чтении, по нашему мнению, выходит, что за похищение какой бы то ни было из поименованных птиц определялись различные частные вознаграждения; продаж же назначалось только две: 60 резан, если птица похищена не из перевеса, и 3 гривны, если она украдена из перевеса. Но нам, без сомнения, возразят, что в Правде говорится о татьбе из перевеса только ястреба и сокола и что потому трехгривенная продажа относится только к ним, а не к другим птицам. На это мы ответим, что Правда постоянно почти в частном выражает общее и что если давать такой тесный смысл разбираемой нами статье, то следовало бы также, основываясь на выражении: аче кто конь погубит, или оружье, или порт..., — заключать, что в случае потери какой- либо другой собственности никто не мог и начинать иска и что в статье: аже крадет скот на поли, или овце, или козы, ли свиньи, — нельзя разуметь никакого другого скота, кроме овец, коз и свиней. Без сомнения, едва ли кто станет допускать подобное толкование, а если так, то есть основание думать, что и о краже ястреба или сокола из перевеса сказано только примерно, что похищение из него всякой другой птицы также оплачивалось 3-гривен- ной продажей и что, в свою очередь, тать, воровавший ястреба или сокола не из перевеса, подлежал продаже 60 кун».26
Развивая свой взгляд на соотношение «общего начала» и «частных случаев» в Русской Правде, Ланге подчеркивает, что с таким взглядом на Русскую Правду согласится всякий, «кто не смотрит на Правду как на беспорядочный сборник частных правил, не имеющих ни тесной между собою связи, ни общих для всех их начал», и подводит итоги своей характеристики принципов построения Русской Правды в следующих словах: «В древних законах сознание народное, проявляясь на письме, не могло, по степени образованности века, выражать свои начала в положениях общих и определенных; все поневоле распадалось на частные случаи, в которых только намеками, как бы через туман, просвечивает иногда из-за частного искомое общее».27
В этом рассуждении Ланге существенны не общие взгляды Ланге на право как на выражение «народного сознания» и не объяснение характера «древних законов» «степенью образованности века», являющие собой типичный образец идеалистической философии права, равно как и не интерпретации Ланге содержания конкретных казусов (вроде его конъектуры в тексте Академического списка: «перевес» вместо «пес» или теории двух продаж). Существенно и ценно у Ланге понимание самого типа правовых
26 Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 203—204.
27 Там же, стр. 209.
— 35 —
3*


норм Русской Правды, а именно, что общие принципы в ней формулируются в форме частных постановлений по конкретным казусам и что развитие этих общих принципов или определение форм и сферы их действия и применения происходит через накопление новых постановлений по другим конкретным казусам и путем присоединения этих новых постановлений к прежним, старым постановлениям.
Сергеевич во введении к его изданию Русской Правды также касается вопроса об особенностях юридических норм Русской Правды. Отмечая, что «в списках Правды встречаются повторения, пропуски и недописки, формулировка юридических мыслей оригинала не всегда ясна», Сергеевич подчеркивает, что «к ней надо подходить с знанием особенностей древнего права. Такое знание может дать руководящую нить для соединения некоторых предложений в одно целое и для расчленения других, чтобы мысль оригинала выступила ясно».28
Исходя из этого правила, Сергеевич и решает вопрос о взаимном отношении ст. ст. 35—37 Краткой Правды (по делению Калачова, или ст. ст. 36—37 — по академическому изданию), посвященных вопросу о краже птиц.
Выступая против выделения в калачовском издании Русской Правды как самостоятельных статей ст. 33 (о переорании межи) и ст. 34 (о краже лодьи), Сергеевич заявляет: «Тут разделены две статьи, которые надо соединить потому, что в 33-й ст. мысль не договорена. По второй Правде (т. е. по Правде Ярославичей, — И. С.) преступления ведут за собой частное вознаграждение и штраф в пользу князя; 33-я же статья говорит только о частном вознаграждении. Если мы соединим ее с последующей, продажа будет относиться и к нарушению межи, и мысль оригинала будет передана верно. На том же основании надо соединить в одну ст. 35, 36, 37 того же списка и ст. 75, 76, 77 и 78 Троицкого списка по калачовскому изданию».29
В рассуждении Сергеевича, как и в приведенных выше рассуждениях Ланге, важна не столько их конкретная сторона,30 сколько
28 Русская Правда в четырех редакциях. Издал В. Сергеевич. СПб., 1904, стр. XV. Конкретизируя свою мысль применительно к проблеме деления текста Русской Правды на статьи, Сергеевич формулирует следующее правило: «Каждая отдельная мысль должна быть выражена в особой статье; то, что говорится в ее развитие, может войти в ту же статью» (там же, стр. XVI).
29 Там же, стр. XVI.
30 Предложенное В. И. Сергеевичем деление Русской Правды на статьи вызвало ряд критических замечаний (Пресняков, Дьяконов) и далеко не во всех случаях оказалось принятым. Однако многие из статей, выделенных Сергеевичем, прочно вошли в науку. Например, ст. ст. 28, 33, 36 Краткой Правды, ст. ст. 38, 53, 78, 81 и другие Пространной Правды (по академическому изданию). К числу их, в частности, относятся и статьи о краже птиц.
— 36 —


сама постановка вопроса, то, что предпосылкой для деления текста Русской Правды на статьи должно являться соответствие норм, содержащихся в отдельных статьях, общему характеру норм данной редакции Русской Правды.
Для Правды Ярославичей, к которой относятся статьи о краже птиц, этот общий характер норм выражается в системе двойных штрафов: продажа плюс частное вознаграждение. Отсюда следует, что критерием для деления текста Правды Ярославичей на статьи (равно как и для истолкования отдельных ее статей) должно являться соответствие данной статьи этой, присущей Правде Ярославичей системе штрафов.
Итак, из трех систем штрафов за кражу, усматриваемых А. А. Зиминым в ст. ст. 36—39 Краткой Правды, соответствующей действительности оказывается лишь первая, относимая им к ст. 36 и состоящая из возмещения реальной стоимости украденного (уплачиваемого владельцу) и продажи (шедшей князю). Что же касается двух других систем штрафов, которые А. А. Зимин выводит из текста ст. ст. 37 и 39, то в обоих случаях они — результат ошибочного толкования А. А. Зиминым названных статей, в отрыве от остальных статей данного раздела. Устранение этой ошибки и использование для толкования ст. 37 и 39 такого приема, как сопоставление их с другими статьями Правды Ярославичей, позволяет правильно понять их, не прибегая к конструированию специально для данных статей особых систем штрафов. Так, Пресняков, объединяя в одну группу ст. ст. 28, 32 и 39 (у Преснякова, по делению Сергеевича, ст. ст. 9, 13 и 21), считает, что эти три статьи «определяют „уроки“ за украденное имущество»,31 видя, таким образом, в 9 кунах за кражу сена и дров ст. 39 обыкновенный «урок» (подразумевающий также и продажу), а не «единый штраф без подразделения его на возмещение убытков и „обиду“», сконструированный А. А. Зиминым. Статью же 37 (по делению Сергеевича, объединяющему ст. ст. 36 и 37 в одну статью, — вторая половина ст. 16) Пресняков относит к группе статей, говорящих «о продажах княжих... за разные преступления»,32 что подразумевает, конечно, и уплату наряду с продажей также и урока.
Итак, и ст. 37, и ст. 39 по существу содержащихся в них норм являются обычными и типичными для Правды Ярославичей. Однако текстологически обе они представляют собой статьи неполные, с усеченным текстом, составленные в форме добавлений или дополнений к другим аналогичным статьям и поэтому содержащие не всю норму, относящуюся к данному казусу, а лишь некоторую часть этой нормы; причем недостающая в тексте этих статей часть
31 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 291.
32 Там же, стр. 290.
— 37 —


нормы (в ст. 37 — урок, в ст. 39 — продажа) легко восполняется путем извлечения ее из других аналогичных статей.
Анализ ст. ст. 36—39 Краткой Правды и выяснение характера ошибок, допущенных А. А. Зиминым в их истолковании,33 позволяют вернуться к толкованию А. А. Зиминым ст. 82 Пространной Правды. В свете сказанного выше ошибочность толкования А. А. Зиминым ст. 82 особенно очевидна. Составителю ст. 82 незачем было добавлять в ее текст «урок..., которого не знала Краткая Правда», ибо Краткая Правда (в ст. 39) как раз и говорила об «уроке». Но если «2 ногаты», добавленные в тексте ст. 82, — это не «урок», то, очевидно, и 9 кун не могли приобрести «смысл продажи».
Неправильно истолковав ст. 82, А. А. Зимин занимает ошибочную позицию и в вопросе о причинах, которыми была обусловлена переработка ст. 39 Краткой Правды.
Как и в отношении ст. ст. 80, 81, А. А. Зимин ищет объяснения изменений в тексте ст. 82 Пространной Правды по сравнению с ст. 39 Краткой Правды не в изменениях социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв. по сравнению с временами Правды Ярославичей, а в особенностях мышления составителя ст. 82 — «в неверном осмыслении» им ст. 39 Краткой Правды и «построении ст. 82 по шаблону других статей Пространной Правды».34 В итоге у А. А. Зимина оказывается, что ст. 82 не отражает в себе новый этап развития феодальных отношений, а представляет собой «конструкцию, противоречащую основным установкам о размере продажи в Пространной Правде»,35 и только.
Обзор литературы о ст. ст. 80—84 показывает, что имеющиеся в ней споры и разногласия по вопросу о характере платежей, предусматриваемых этими статьями, вполне удовлетворительно разрешаются путем анализа текста данных статей. Вместе с тем, однако, обзор литературы показывает и другое. За исключением М. Н. Тихомирова, никто из комментаторов ст. ст. 80—84 не только не подверг анализу содержащегося в ст. ст. 80—84 термина «господин», но вообще проблема «господина», как сказано выше, осталась вне круга внимания комментаторов.36 Между тем именно
33 Связав себя ошибочной позицией в отношении ст. ст. 36—39, А. А. Зимин оказался вынужденным объяснить отсутствие в тексте ст. 37 нормы об «уроке» «ничтожностью» «реальной стоимости охотничьей птицы и собаки» по сравнению с 3-гривенным штрафом «за обиду». Неубедительность этого объяснения бросается в глаза: стоимость таких птиц, как голубь, утка, журавль, — возмещается (по ст. 36), а стоимость такой драгоценной птицы, как сокол, объявляется А. А. Зиминым ничтожной и потому не подлежавшей возмещению (о том, как ценились соколы в древней Руси, см.: М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 104).
34 Памятники русского права, вып. 1, стр. 175.
35 Там же, стр. 175.
36 Этим, конечно, следует объяснить и отсутствие у комментаторов Русской Правды интереса к ст. 84 — статье с наиболее ярко выраженной социальной окрашенностью изо всех статей с термином «господин».
— 38 —


в термине «господин» и находит свое выражение социальная сущность данных статей.
Анализ проблемы «господина» в ст. ст. 80—84 необходимо начать с указания на важную особенность, характеризующую термин «господин» в рассматриваемом комплексе статей. В отличие от статей Устава о холопах и Устава о закупах с их точным и определенным соотношением термина «господин», соответственно, терминам «холоп» и «закуп», в ст. ст. 80—84 термину «господин» противостоит безличное «кто». Это, естественно, обязывает к тому, чтобы выяснить, кого подразумевают данные статьи Пространной Правды под местоимением «кто».
Первое, что следует из текста рассматриваемых статей, — это то, что самый факт употребления термина «господин» говорит, что отношения между собственником украденных или испорченных вещей и лицом (или лицами), совершившими кражу или умышленную порчу этих вещей, являются отношениями господства и подчинения. Иными словами, лицо, обозначенное в ст. ст. 80—82 и 84 термином «господин», является господином лица (или лиц), обозначенного местоимением «кто». Этот вывод вытекает из того, что во всех остальных случаях употребления в Пространной Правде термина «господин», а именно в статьях о закупе и холопе, термин «господин» всегда означает господина закупа или холопа. Поэтому неправильным и произвольным является перевод термина «господин» термином «хозяин» (Болтин, Платонов, Сторожев) или «Eigentiimer» (Гетц) с истолкованием, таким образом, термина «господин» как хозяина или собственника украденных или поврежденных вещей.37 Русская Правда (как Краткая, так и Пространная), говоря о собственнике вещи или имущества, никогда не употребляет термина «господин».38
37 Правда Русская, т. II, стр. 579—592 (переводы Болтина, Платонова, Сторожева, Гетца).
38 Единственное исключение составляет дополнительная статья «О коне», имеющаяся в Пушкинском списке Пространной Правды, где для обозначения владельца коня употребляется термин, правда не «господин», но «осподарь»: «А кто конь купить княж боярин, или купечь, или сирота, а будеть в коне червь или проесть, а то поидеть к осподарю, у кого будеть купил, а тому свое серебро взяти опять взад». Но статья «О коне» — позднейшее дополнение к Пространной Правде. Как отмечает М. Н. Тихомиров, статья «О коне» «не существовала в общем протографе Пушкинского и Археографического изводов», и «таким образом, появление статьи о коне в тексте Пространной Правды обнаруживает сознательную работу составителя Пушкинского списка...». Иными словами, статья «О коне» отражает отношения не XII—XIII вв. — время оформления Пространной Правды, а вторую половину XIV в. — время составления Пушкинского списка Пространной Правды. К второй половине XIV в. ведет и термин «осподарь». Как правильно указывает М. Н. Тихомиров, слово «осподарь», резко отличающееся от более древнего «господин», употребляемого в Русской Правде, постоянно упоминается в Двинской уставной грамоте (1397 г.) (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 158). Таким образом, статья «О коне» не может поколебать изложенного в тексте тезиса о значении термина «господин» в Русской Правде.


В этом отношении особенно доказательна ст. 37 Пространной Правды «О татбе», специально рассматривающая вопрос о судьбе украденных вещей: коня, одежды или скотины, проданных на торгу и затем обнаруженных хозяином украденных вещей у лица, купившего эти вещи и не знавшего, что они краденые. В этой статье дважды упоминается владелец украденных вещей, но ни разу он не назван «господином»: 1) «а истьцю свое лице взяти»; 2) «и сему платити, что у него будеть погибло».39
Итак, первый вывод, который можно сделать из анализа ст. ст. 80—84, тот, что лицо, совершившее акт кражи или умышленной порчи вещей или имущества, находится в зависимости от собственника этих вещей или имущества. Следует, однако, продолжить анализ, для того чтобы выяснить более конкретно форму или характер тех отношений господства и зависимости, которые нашли отражение в рассматриваемых статьях. Ответ на этот вопрос надо начать с указания тех форм зависимости, которые исключаются содержанием ст. ст. 80—84. Это прежде всего отношения холопства. Возможность отнесения содержания ст. ст. 80—84 к холопам исключается указанием на «продажу», которую должны платить лица, совершившие преступления, о которых идет речь в данных статьях, в то время как холопов «князь продажею не казнить, зане суть не свободни» (ст. 46 Пространной Правды). Столь же отрицательным должен быть ответ и на возможность отнесения содержания ст. ст. 80—84 к закупам. Это вытекает из того, что все случаи, связанные с преступлениями закупа против имущества господина (кража и порча вещей или коня или вообще «что будеть ино взял»), рассматриваются в статьях о закупах.
Но установление того, что ст. ст. 80—84 не имеют в виду ни холопов, ни закупов, при всей важности этого вывода, все же не может, конечно, считаться удовлетворительным решением поставленного вопроса. Поэтому от заключений негативного порядка необходимо перейти к наблюдениям позитивного характера. Здесь очень большое значение для понимания ст. ст. 80—84 имеет, во-первых, то место, которое, они занимают в составе Пространной Правды; во-вторых, происхождение этих статей.
Ст. ст. 80—84 входят в состав той группы статей Пространной Правды (в количестве 24 статей), которые помещены в ней после Устава о закупах (ст. ст. 56—66) и перед статьями о «заднице» смердьей и боярской (ст. ст. 90—91).
Вся эта группа статей, за исключением двух статей в начале ее (ст. 67 о бороде и ст. 68 о зубе) и двух статей в конце (ст. 88 об убийстве жены и ст. 89 об убийстве холопа и рабы), объединяется как общностью содержания, так и в значительной мере единством происхождения.
39 «Истцом» называет владельца украденного имущества и ст. 46 Пространной Правды.
— 40 —


Что касается общности содержания, то все названные статьи посвящены преступлениям против собственности. Что же касается происхождения данных статей, то основу их составляет группа статей из Краткой Правды, именно из Правды Ярославичей, переработанная и дополненная при составлении Пространной Правды.
К этому надо добавить, что и сама Пространная Правда объединяет рассматриваемые статьи путем установления единой процедуры суда для всей этой группы статей. Процедура эта, формулируемая в ст. ст. 85—87, противопоставляется процедуре, изложенной в ст. 66 «О послушьстве», допускающей возможность при определенной ситуации возложения послушества на боярского тиуна и закупа, и устанавливает, что «ты тяже все судять послухи свободными».
Комментируя ст. 85, Б. А. Романов полагает, что «ты тяже» «относится ко всем предшествующим статьям, начиная со ст. 75, т. е. к казусам главным образом из сельской жизни».40 С этим заключением Б. А. Романова следует согласиться с той лишь поправкой, что нет оснований ограничивать действие процедуры, устанавливаемой ст. 85, лишь статьями, «начиная со ст. 75», а следует относить эту процедуру ко всем статьям, начиная со ст. 69. Ибо к ст. ст. 69—74, в равной мере как и к ст. ст. 75—84, приложима характеристика Б. А. Романова, что эти статьи относятся «к казусам, главным образом из сельской жизни». Впрочем, нет сомнения в том, что указание Б. А. Романова на ст. 75 как на рубеж, ограничивающий сферу действия норм ст. 85, является простой оговоркой с его стороны. Ибо в своей книге «Люди и нравы древней Руси» Б. А. Романов, рассматривая вопрос о сфере действия процедуры ст. 85, перечисляет всю совокупность «житейских казусов», содержащихся в 69—84-й статьях Пространной Правды (и даже добавляет к ним казусы из ст. ст. 67—68 о бороде и зубе), указывая, что «все тяжбы по таким делам ведутся при участии „свободных“ послухов», и вторично делает ошибочную ссылку на ст. ст. 75—85 Пространной  Правды (вместо правильной ссылки на ст. ст. 67—85).41
40 Правда Русская, т. II, стр. 596.
41 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 56. «Вот, например, ряд житейских казусов. Двое свободных разодрались до того, что у потерпевшего оказалась выдранной борода [ст. 67] или был выбит зуб, или весь рот в крови [ст. 68]. Или бобр украден из силка [ст. 69], или стерты именные знаки на бортном дереве в лесу [ст. 71], или уничтожена межа „бортная“ в лесу и „ролейная“ в поле [ст. 72], перегорожена тыном межа „дворная“ [ст. 72], срублены дуб, служивший пограничным знаком [ст. 73], или бортное дерево [ст. 75], или выдраны из его дупла дикие пчелы с медом [ст. 76], украдена ладья [ст. 79], испорчен в лесу „перевес“ (снасть охотничья) [ст. 80], украдены дикие птицы из него или домашние птицы со двора [ст. 81], увезены запасенные в поле или лесу сено или дрова [ст. 82], зажжено гумио [ст. 83] или со зла («пакощами») зарезана скотина [ст. 84]» (вставки в квадратных скобках, указывающие статьи Пространной Правды, относящиеся к данному «казусу», сделаны мною, — И, С.).
-  41  -


Обращаясь теперь к рассмотрению по существу содержания того раздела Пространной Правды, в составе которого находятся ст. ст. 80—84, следует сказать, что, как отмечено выше, основу этого раздела составляет определенный комплекс статей Правды Ярославичей, переработанных и дополненных в Пространной Правде новыми статьями. Это обязывает нас обратиться к Правде Ярославичей, чтобы, таким образом, определить, что собой представляли те статьи, которые были использованы в рассматриваемом разделе Пространной Правды.
Статьями этими являются ст. ст. 32, 33, 34, 35, 36, 37 и 39.
Можно считать твердо установленным, что основным предметом рассмотрения и постановлений Правды Ярославичей является княжеская вотчина, княжеский домен. Высказанный еще Павловым-Сильванским и Пресняковым,42 этот взгляд на Правду Ярославичей был развит в работах советских историков, особенно в трудах Б. Д. Грекова, положившего, как мы отмечали выше, именно материалы Правды Ярославичей в основу своей характеристики древнерусской феодальной вотчины. Однако Правда Ярославичей содержит в себе не только материал о княжеской вотчине. Как подчеркивает Б. Д. Греков, при рассмотрении содержания Правды Ярославичей «нельзя не заметить еще очень важного обстоятельства, касающегося княжеской вотчины. Она существует не в безвоздушном пространстве, не изолирована от внешнего мира, а находится в миру, непосредственно и самым тесным образом связана с сельской общиной... Расположение княжеской вотчины в окружении крестьянских миров объясняет нам очень многое в содержании Правды Ярославичей».43 Развивая свою мысль, Б. Д. Греков следующим образом раскрывает то место, которое «крестьянские миры», «сельская община» занимают в Правде Ярославичей: «Первое впечатление от Правды Ярославичей, как, впрочем, и от Пространной Правды, получается такое, что изображенный в ней хозяин вотчины с сонмом своих слуг разных рангов и положений, собственник земли, угодий, двора, рабов, домашнего скота и птицы, владелец своих крепостных, обеспокоенный возможностью убийств и краж, стремится найти защиту в системе серьезных наказаний, положенных за каждое деяние, направленное против его прав. Это впечатление нас не обманывает. Действительно, Правды защищают вотчинника-феодала от всевозможных покушений на его слуг, крестьян, рабов, рабынь, на его землю, коней, волов, уток, кур, собак, ястребов, соколов и пр. От кого же приходилось защищаться феодалу-вотчиннику? Сосед, такой же феодал-вотчинник, едва ли станет красть голубя, курицу или утку, не станет запахивать межу
42 Н. П. Павлов-Сильванский. Феодализм в удельной Руси, СПб., 1910, стр. 459; А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 215.
43 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 146—147 (разрядка моя, — И, С.).
— 42 —


княжеского или боярского поля. Он может явиться с вооруженной дружиной, сжечь имение и увезти оттуда все наиболее ценное. С ним и расправа будет такая же: вооруженный наезд со всеми вытекающими отсюда последствиями. Правда Ярославичей, вырабатывая меры защиты, не об этой опасности говорит. Она видит опасность от населения соседних сел и деревень, враждебно настроенного к прочно осевшему в своем укрепленном гнезде крупному землевладельцу».44
Итак, нормы и постановления Правды Ярославичей, охраняющие и защищающие княжеский домен, — это феодальное право, обращенное своим острием против сельской общины и ее населения  — смердов. Эти положения Б. Д. Грекова имеют очень большое значение для рассматриваемого нами вопроса.
Характер Правды Ярославичей как кодекса, охраняющего феодальную вотчину — княжеский домен, отразился и в самой структуре Правды Ярославичей, которая отчетливо делится по своему содержанию на две части. Б. А. Романов, которому принадлежит наиболее отчетливая формулировка тезиса о наличии в составе Правды Ярославичей двух частей, называет первую из этих частей «домениальной частью Правды Ярославичей», относя к ней ст. ст. 19—28 Краткой Правды.45 «Эти статьи объединены и местом действия, и предметом княжой защиты: это — население княжеского домена, расположенного вне городских стен. К этому „уложению“ примыкает и ст. 28, таксирующая покушения на домениальный скот».46 Иной характер носит вторая часть Правды Ярославичей. Для характеристики второй части Правды Ярославичей также очень важна характеристика, даваемая ей Б. А. Романовым. Характеристика эта содержится в комментарии Б. А. Романова к 33-й статье Краткой Правды (о муке смерда), статье, занимающей центральное место во второй части Правды Ярославичей.
Рассматривая основную норму ст. 33: запрещение «мучить» смерда «без княжа слова», — Б. А. Романов следующим образом комментирует эту норму: «Видеть ли в „княжем слове“ указание на личный суд князя или княжеский суд вообще, можно считать удачным предположение Рубинштейна, что ст. 33 политически направлена против народного суда. Если бы ст. 33 охватывала все население, это было бы равносильно отмене всякого народного суда. Но смерды — несомненно не городское население, и это переносит место действия ст. 33 в ту же обстановку, какую имеет в виду домениальная часть Правды Ярославичей (ст. ст. 19—28). Во всяком случае ст. 33 стоит на пути именно этого процесса — распространения особой княжой защиты с княжого двора — огнища на все
44 Там же, стр. 148.
45 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 52.
46 Там же, стр. 46.
— 43 —


элементы, группировавшиеся вокруг этого двора и притягиваемые к нему системою княжих повинностей и даней».47
Для правильной оценки этого комментария Б. А. Романова необходимо учесть, что на взглядах Б. А. Романова сказалось воздействие концепции «княжого права» Преснякова как системы норм «союза княжой защиты»,  48 при помощи которого княжеская власть защищала группировавшиеся вокруг нее социальные силы. Именно от концепции Преснякова ведет свое происхождение тезис Б. А. Романова о том, что ст. 33 есть распространение «особой княжой защиты» на смердов, — тезис, не совместимый, конечно, с оценкой феодального права как системы норм, защищающих и охраняющих феодалов от крестьян-смердов.
Но если освободить комментарий Б. А. Романова от груза «историографической традиции», то он приобретает очень большую ценность, заключающуюся в указании на то, что ст. 33 переносит место действия ее норм в ту же обстановку, какую имеют в виду и домениальные статьи Правды Ярославичей, т. е. в обстановку того же княжеского домена, с той лишь разницей, что предметом рассмотрения ст. 33 является не население самого княжеского двора-домена, а «все элементы, группировавшиеся вокруг этого двора и притягиваемые к нему системою княжих повинностей и даней», т. е. в первую очередь смерды.
Если теперь сопоставить характеристику структуры Правды Ярославичей, даваемую Б. А. Романовым, с общей характеристикой Правды Ярославичей у Б. Д. Грекова, то нетрудно видеть, что обе эти характеристики во всем существенном совпадают и взаимно подкрепляют друг друга. И если первая, «домениальная», часть Правды Ярославичей рисует нам княжескую вотчину, то во второй части Правды Ярославичей нашло свое отражение то «окружение крестьянских миров», защищать от которых феодальный домен и ставила своей целью Правда Ярославичей.
Возвращаясь теперь к ст. ст. 32—39, следует отметить, что все они относятся ко второй, не домениальной, части Правды Ярославичей. Это — статьи о сожжении или изуродовании княжей
47  Там же, стр. 52. Говоря об «удачном предположении» Рубинштейна, Б. А. Романов имеет в виду работу Н. Л. Рубинштейна «До історії соціяльних відносин у Київської Русі XI—XII ст.», в которой Н. Л. Рубинштейн следующим образом характеризует ст. 33: «Эта статья, полагаем, имела свое политическое значение. Появившись во II редакции Русской Правды — „княжом праве“, она направлена против народного суда, представлявшего собой еще в момент возникновения княжеского права нормальную форму суда. В борьбе с народным судом князь утверждает монопольное право своего суда, устанавливая кару за вершение дела народным судом „без княжа слова“, т. е. без участия законного представителя князя. Можно говорить об „окняжении суда“ по аналогии с... окняжением земли» (Н. Л. Рубинштейн. До історії соціяльних відносин у Київської Русі XI—XII ст. «Наукові записки науково-дослидчої катедри історії української культури», Харьков, 1927, № 6, стр. 61. (В дальнейшем: Н. Л. Рубинштейн. До історії соціяльних відносин).
48  А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 220.
— 44 —


борти (ст. 32), о переорании межи (ст. 34), о краже лодьи (ст. 35), о краже птиц и охотничьей собаки (ст. ст. 36—37), о краже сена и дров (ст. 39), наконец, уже рассмотренная статья о муке смерда (ст. 33).
По своему содержанию ст. ст. 32—39 все посвящены преступлениям против собственности, причем ст. 32, прямо называющая «княжую борть», и ст. 37, перечисляющая среди охотничьих птиц такую драгоценную птицу, как сокол, не оставляют сомнения в том, что собственность эта княжеская, феодальная. А в лицах, совершающих эти преступления против феодальной собственности, естественнее всего видеть смердов, распространение на которых юрисдикции княжеского суда (ст. 33) представляло собой одно из выражений вовлечения смердов в сферу действия феодального иммунитета, т. е. вовлечения их в феодальную зависимость.
Выяснение характера статей Правды Ярославичей, являющихся источником статей раздела Пространной Правды, в котором находятся статьи с термином «господин», дает возможность продолжить анализ этого раздела Пространной Правды.
«Сельский» характер рассматриваемых в этом разделе Пространной Правды казусов, отмеченный Б. А. Романовым, становится вполне понятным с учетом происхождения статей данного раздела, основу которых составляют статьи Правды Ярославичей о преступлениях против феодальной собственности. Но Пространная Правда не просто переносит в свой текст эти статьи Правды Ярославичей, а перерабатывает их и дополняет новыми статьями. В этом нашло свое выражение дальнейшее развитие феодальных отношений в XII—XIII вв., требовавшее соответственного приспособления к изменявшемуся базису и юридической надстройки. Но эта же черта рассматриваемого раздела Пространной Правды делает его материалы особенно доказательными в плане характеристики социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв.
Новое, что отличает раздел Пространной Правды о преступлениях против собственности от соответствующего раздела Правды Ярославичей, заключается прежде всего в расширении проблематики раздела, в увеличении числа тех «казусов из сельской жизни», которые составляют предмет рассмотрения статей Пространной Правды этого раздела. Появляются новые статьи: о краже бобра (ст. 69), о порубке межевого дуба (ст. 73), о повреждении перевеса (ст. 81). Детализируются старые статьи: о борти (превращающаяся в три статьи: 71, 75, 76), о меже (ст. 72, заменяющая общую формулу Правды Ярославичей детальным перечнем меж: бортная, ролейная, дворная), о краже птиц (ст. 81), о краже сена и дров (ст. 82). Наконец, возникают статьи, посвященные преступлениям принципиально иного рода — хотя и направленным, как и остальные статьи этого раздела, против собственности, но уже не с целью присвоения этой собственности, а имеющим сознательной целью нанесение ущерба чужой собствен-


ности. Это статьи о сожжении гумна или двора (ст. 83) и об изу- вечении коня или скотины (ст. 84).
Второе отличие данного раздела Пространной Правды от соответствующих ему статей Правды Ярославичей заключается во включении в этот раздел ряда статей процедурного характера (ст. ст. 70, 77, 85, 86, 87). Процедурные статьи рассматриваемого раздела Пространной Правды имеют не менее важное значение для выяснения социально-экономической обстановки, чем статьи об уголовных преступлениях.
В целом Пространная Правда в статьях о преступлениях против собственности дает возможность еще более полно, чем Правда Ярославичей, проникнуть в существо отношений между феодалом и крестьянином.
Вопрос об отношениях между феодалом и крестьянином рассматривается в данном разделе Пространной Правды в двух планах: во-первых, в связи с вопросом о верви в ее отношении к преступлениям против собственности, во-вторых, в статьях, содержащих термин «господин».
Пространная Правда решает вопрос об отношении верви к преступлениям против собственности путем установления принципа ответственности верви за эти преступления против собственности. Именно в этом состоит существо ст. 70 Пространной Правды: «Аже будеть росечена земля, или знамение, им же ловлено. или сеть, то по верви искати татя, ли платити продажю».
В литературе о Русской Правде ст. 70 обычно рассматривалась как непосредственное продолжение ст. 69 о краже бобра и относилась также к казусу с бобром. В соответствии с таким взглядом на ст. 70 комментаторы истолковывали ее содержание как описание способов ловли бобров или как перечисление орудий ловли бобров.49
Так, по мнению Собестианского, в ст. 70 «именно и перечислены подробно все эти способы ловли бобров».50 Исходя из
49 Свод мнений комментаторов ст. ст. 69—70 см. во II томе академического издания Русской Правды. На комментариях ст. ст. 69—70 советских исследователей особенно заметно воздействие аргументации Собестианского и Мрочек- Дроздовского.
50 И. М. Собестианский. Круговая порука у славян по древним памятникам их законодательства. Изд. 2-е, Харьков, 1888, стр. 125. В качестве основного доказательства в пользу правильности предлагаемого им понимания ст. 70 Собестианский приводит описание у Брема охоты на бобров в современной (XIX в.) Америке: «В Америке, говорит Брем, их убивают огнестрельным оружием, но чаще ловят в силки, устраиваемые разными способами. Бобров заманивают в них свежими сучьями. Зимою взламывают часть льда подле их хижин, покрывдют пролом толстою сетью, затем ломают шалаши и убивают бобров». В ст. 70, заключает Собестианский, «именно и перечислены подробно все эти способы ловли бобров... и статья эта имеет в виду лишь один случай татьбы — похищение бобра» (там же, стр. 125). В академическом комментарии к Русской Правде при изложении мнения Собестианского опущена его ссылка
— 46 —


такого же понимания ст. 70, Мрочек-Дроздовский излагает ее смысл следующим образом: «Бобра в гону можно словить или прямо из норы, раскопав землю, или какой-нибудь ловушкою, поставленною у сухопутного выхода из норы, или же с воды сетью». В соответствии с этим Мрочек-Дроздовский так переводит текст ст. 70: «Росечена земля (росечи = разрыть), или на земли знамение им же ловлено (= знак от ловушки на земле)».51
Советские комментаторы ст. 70 (Г. Е. Кочин, Б. А. Романов, А. А. Зимин и М. Н. Тихомиров) принимают толкование, данное Собестианским и Мрочек-Дроздовским. Так, Г. Е. Кочин пишет: «Вещественные доказательства показывают наличие у преступника собственных орудий лова («или знамение, им же ловлено, или сеть»)... Статья устанавливает новые, необходимые для возбуждения дела, данные: следы преступления и наличие улик вещественных. „Россечена земля“ —  разрыта земля у выхода норы».52
Б. А. Романов резюмирует содержание ст. ст. 69—70 следующим образом: «Если кто украдет бобра, то 12 гривен продажи; если при этом будет разрыта земля или будет налицо другой знак, что кто-то его ловил, или будет налицо сеть, то вора искать общине».53
А. А. Зимин полностью принимает оба основных положения комментаторов ст. 70, рассматривая ст. 70 как тесно связанную со ст. 69 и относящуюся к краже бобра и видя содержание ст. 70 в том, что она «уточняет ответственность верви при краже зверя».54
М. Н. Тихомиров (со ссылкой на Собестианского) резюмирует содержание ст. 70 следующей фразой: «Оставленные следы или орудия ловли бобров налагают на вервь обязанность или искать вора, или платить продажу».55
Суммируя все эти комментарии, можно сказать, что общей их чертой является то, что комментаторы видят в ст. 70 перечень улик, оставленных лицом, укравшим бобра, — улик, по которым и должно разыскивать вора. Обращение к тексту ст. 70, однако, показывает невозможность такого понимания ст. 70. Ибо и «земля», и «знамение, им же ловлено», и «сеть» фигурируют в ст. 70 не в качестве улик, следов преступления, а как объекты преступления, как предметы, против которых направлен преступный акт. В самом деле, грамматически ст. 70 построена совершенно ясно: «Аже будеть росечена земля, или знамение, им же ловлено,
на Брема и упоминание о убивании бобров огнестрельным оружием, что создает неверное представление о характере аргументации Собестианского (см.: Правда Русская, т. II, стр. 552).
51 П. Н. Мрочек-Дроздовский. Материалы для словаря по Русской Правде. Чтения ОИДР, 1917, кн. III, стр. 8.
52 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 76.
53 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 111.
54 Памятники русского права, вып. 1, стр. 169.
55 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 102,
— 47 —


или сеть, то по верви искати татя» и т. д. Иначе говоря, в первой части статьи, формулирующей сущность преступления, это преступление изображается в виде перечня предметов, «рассеченных» преступником: «земли», «знамения, им же ловлено», «сети». Вторая, резолютивная, часть статьи предписывает розыск татя, совершившего преступные акты, перечисленные в первой части статьи.
Таким образом, независимо от того, как конкретно толковать перечень предметов, приведенный в ст. 70, бесспорным является 70, что это не «собственные орудия лова» у преступника (как полагает Г. Е. Кочин) и не «оставленные следы или орудия ловли бобров» (М. Н. Тихомиров).
Однако, связав себя общей концепцией отнесения ст. 70 к казусу с кражей бобра, комментаторы ст. 70 оказались вынуждены и в истолковании конкретных данных в ст. 70 исходить из «бобровой концепции», хотя и в этом случае искусственность толкования бросается в глаза. Примером такого рода толкований может служить истолкование Мрочек-Дроздовским формулы «знамение, им же ловлено» как «знака от ловушки на земле» или перевод Г. Е. Кочиным и А. А. Зиминым формулы «росечена земля» словами «разрыта земля у выхода норы» (Г. Е. Кочин) и «разрыта земля под ловушкой» (А. А. Зимин).
Между тем для понимания формулы ст. 70 «знамение, им же ловлено» имеется такой великолепный материал, как летописный рассказ о поездке княгини Ольги в Новгородскую землю: «Иде Вольга Новугороду и устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани; и ловища ея суть по всей земли, знамянья и места и повосты».56
В этом летописном тексте, близком по времени к Пространной Правде, термин «знамение» стоит в прямой и непосредственной связи с княжескими «ловищами» и означает не что иное, как княжеский знак собственности, при помощи которого обозначены «ловища» Ольги «по всей земли» Новгородской.57
56 Повесть временных лет, ч. 1. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.—Л., 1950, стр. 43.
57 Именно так толкует сообщения летописей об уставах вел. кн. Ольги С. Б. Веселовский: «Эти сообщения..., несмотря на краткость, представляются достаточно ясными. Знаменьем или знаменами назывались условные знаки, которые нарубали топором на деревьях для определения границ лесных владений. Ольга, объезжая свои владения, „уставила“ ловища, т. е. определила заповедники княжеской охоты и нарубила и натесала знамена на пограничных деревьях» (С. Б. Веселовский. Село и деревня в северо-восточной Руси XIV—XVI вв. М.—Л., 1936, стр. 15).
Этот комментарий С. Б. Веселовского, имеющий прямое отношение к ст. 70 Русской Правды (хотя С. Б. Веселовский и не ссылается на нее), однако, не был учтен ни составителем комментариев к Русской Правде в академическом издании, ни переводчиком и комментатором Повести временных лет Д. С. Лихачевым, переведшим термин «знаменья» как «свидетельства о ней», т. е. об Ольге (Повесть временных лет, ч. 1, стр. 241).
— 48 —


Актовый материал XII в. рисует «ловища» как особые единицы в составе феодальных земельных владений. Так, в грамоте кн. Всеволода Новгородскому Юрьеву монастырю (1125—1137 гг.) наряду с «лесом» и «бортями» упоминаются «ловища на Ловати».58 В данной грамоте Варлаама Хутынского (ок. 1192 г.) наряду с «огородом» и «пожнями» названы «ловища рыбная и гоголиная».59 В новгородских актах XV в. упоминаются «бобровые ловища».60 Границы этих ловищ обозначались при помощи «знамен» («знамений») так же, как «знаменами» обозначались границы бортных ухожаев. Поэтому «дуб знаменный» ст. 73 Пространной Правды вполне правомерно связать с формулой ст. 70 «знамение, им же ловлено».
Таким образом, формула «знамение, им же ловлено» имеет в виду не след от «ловушки», а знак, обозначающий ловище. Столь же очевидна необоснованность интерпретации формулы «росечена земля» как «разрыта земля у выхода норы». Еще в 70-х годах XIX в. известный исследователь русского обычного права П. С. Ефименко в своей работе «Юридические знаки», посвященной анализу знаков собственности в России, дал верное понимание ст. 70 и формулы «росечена земля», истолковав ст. 70 как посвященную вопросу о нарушении «знаков собственности». Исходя из такого понимания содержания ст. 70, П. С. Ефименко интерпретирует и формулу «росечена земля», указывая, что эту формулу, «кажется, надо понимать в смысле уничтожения вором знамени на земле».61
В литературе по русскому обычному праву содержится большой материал о земельных знаках собственности, позволяющий составить конкретное представление о них и вместе с тем поДтвер-
Б. А. Рыбаков, комментируя в своей статье «Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси X—XII вв.» летописный рассказ об «уставах» Ольги, повторяет толкование этого текста, данное С. Б. Веселовским: «Слово „знаменья“ связано здесь с охотничьими угодьями и несомненно означает знак княжеской собственности, поставленный, по всей вероятности, на пограничном дереве» (Б. А. Рыбаков. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси X—XII вв. «Советская археология», 1940, т. VI, стр. 229; в дальнейшем: Б. А. Рыбаков. Знаки собственности). При этом Б. А. Рыбаков подчеркивает, что «Русская Правда подтверждает именно такой взгляд на слово „знаменье“. Знаменный дуб, знаменная борть — это все части княжеского хозяйства, помеченные определенным знаком. Самое же слово „знамя“ равнозначно знаку, мете, тамге, пятну» (там же, стр. 220). К сожалению, однако, Б. А. Рыбаков не коснулся в своей работе и не дал своего понимания ст. 70.
58 Грамоты Великого Новгорода и Пскова. Под ред. С. Н. Валка, М.—Л., 1949, № 80.
59 Там же, № 104.
60 Там же, №№ 141, 201, 206, 208, 209.
61 П. С. Ефименко. Юридические знаки. ЖМНП, 1874, октябрь, стр. 74—75 (в дальнейшем: П. С. Ефименко. Юридические знаки).
4 И. И. Смирнов
— 49 —


ждающий интерпретацию ст. 70 Пространной Правды как статьи, посвященной вопросу о нарушении знаков собственности.62
Итак, обзор литературы о ст. 70 показывает, что попытки комментаторов истолковать содержание ст. 70 как относящееся к краже бобра носят явно искусственный характер и не соответствуют действительному смыслу ст. 70.
К сказанному следует добавить, что взгляд на ст. 70 как на непосредственное продолжение ст. 69 о краже бобра находится
62 Так, П. С. Ефименко указывает, что «в Воронежской губернии крестьяне имеют особые знаки для обозначения полей. У каждого землевладельца есть свой Знак, который выделывается им сохой на своей ниве, чтобы можно было удобнее отыскать ниву и отличить от других» (там же, стр. 65).
Подробную сводку данных о знаках собственности на пахотных полях (извлеченных главным образом из издания: Сборник материалов для изучения сельской поземельной общины, т. 1. Под редакцией Ф. Л. Барыкова, А. В. Половцова и П. А. Соколовского, СПб., 1880) дает Е. Т. Соловьев в книге «Знаки собственности в России».
По образному выражению Е. Т. Соловьева, «пахотные поля общинников: в России представляют собой самую полную таблицу семейных знаков собственности крестьян» (Е. Т. Соловьев. Знаки собственности в России. Казань, 1885, стр. 179). Связывая полевые знаки собственности с общинным: характером землевладения, в частности с многополосицей как одним из выражений общинного землевладения, Е. Т. Соловьев подчеркивает, что «самая разбросанность полос ведет к тому, чтобы их пометить, а то иначе свою полосу можно смешать с чужою и сделать неумышленный захват. Поэтому постановка знаков собственности на полях является крайне необходимою и каждый крестьянин выделывает их на всех принадлежащих ему полосах сохою или изображает знак на колышке» (там же, стр. 180). Так, «русские крестьяне села Пустыни, Рязанской губернии, того же уезда, при разверстывании полос, отмечают доставшиеся им полосы особыми знаками, ставя у головы полосы кол с различными зарубками, напр., в виде трех прямых, с прибавлением четвертой прямой вкось; затем тот же знак выделывается тут же скребком на земле, на случай, если кол вытащат» (там же, стр. 181—182). «Русские крестьяне села Терехова, Тульской губернии и уезда, делают знаки иа пахотных полях земли... сохою. Эти знаки имеют различную форму — то прямо проводится сохой небольшая борозда, перпендикулярно к дороге, то делается фигура в виде креста, угла и т. д.» (там же, стр. 172). «В селе Погорельском и дер. Ульбики, Костромской губернии, Кинешемского уезда, каждый русский крестьянин отмечает доставшийся ему участок земли своим собственным (знаком,  — И. С.), тождественным с тем, какой кладется им на жеребье при делении земельных участков. Знаки эти вырезываются в головах, началах полос, лежащих около полевых дорог, косулей» (там же, стр. 182). «В д. Борок, Порховского уезда, Псковской губернии, на пахотных полях и луговых полосах русских крестьян встречаются различные знаки собственности, изображающие собой круг, крест, черту и т. п.» (там же, стр. 182). «В селе Упдорах и выселке того же имени Симбирской, как и в других местах этой губернии, русские крестьяне при обработке земли ставят знаки в виде крестов, крестов в кружках, фигур, похожих на цифру восемь, двух или трех черт или полос и т. д., вычеркивая эти знаки на пашне. Каждому двору свойствен свой знак, передаваемый по наследству в потомство» (там же, стр. 182—183). «Во многих селениях Ярославской губернии существует обычай для отличия пахотного поля одного хозяина от полосы другого: по окончании на земле пашни или по производстве заделки земли вычеркивают косулей какой-либо знак — или крест в кругу, или фигуру, подобную цифре восемь, и т. п.; причем каждому двору свойствен особый знак, передающийся по наследству. Знаки эти делаются иногда не на самой пашне, а на межниках, где также изображаются косулей» (там же, стр. 184).
— 50 —


в противоречии и с самой структурой ст. 69. В самом деле, ст. 69, рассматривающая вопрос о краже бобра, носит вполне законченный и исчерпывающий характер: «Аже украдеть кто бобр, то 12 гривен (продажи)».63 Итак, кража бобра карается 12-гривенной продажей. При этом логической предпосылкой ст. 69 является то, что самый факт кражи считается установленным и не требующим доказательств и разрешаемая в ст. 69 задача заключается лишь в оценке степени тяжести преступления, т. е. в определении размеров продажи. Поэтому ст. 70 по своему содержанию является для ст. 69 логически излишней и ненужной.
Однако ст. 70 приобретает совершенно иное значение и становится вполне понятной и оправданной, если рассматривать ее в соотношении со ст. ст. 71—73 (или 71—80) в качестве вводной к группе статей, посвященных нарушениям собственности.64 В самом деле, ст. 70 перечисляет различные казусы, при которых вервь несет ответственность за разыскание преступника — по той же схеме, что в статьях о дикой вире. Эти казусы следующие: 1) если будет рассечена земля; 2) если будет рассечено знамение, употребляемое при ловле зверей; 3) если будет рассечена охотничья сеть (т. е. перевес — см. ст. 80). Во всех этих случаях вервь должна или произвести розыск татя, или платить продажу. Таким образом, ст. 70, во-первых, определяет круг дел, подлежащих определенной процедуре (с участием верви), во-вторых, устанавливает самую процедуру, применяемую в этого рода делах. Но, сосредоточивая внимание на определении круга дел и процедуре,
63 «Продажи» — из Синодального списка, в котором вместо слова «бобр» ошибочно «борть».
64 Надо сказать, что такой взгляд на ст. 70 не является новостью и уже высказывался в литературе. Выше уже цитировалось мнение П. С. Ефименко, рассматривающего ст. 70 как посвященную вопросу о нарушениях знаков собственности (П. С. Ефименко. Юридические знаки). Столь же определенную позицию в отношении ст. 70 занимает Рожков, рассматривающий в своих «Очерках юридического быта по Русской Правде» ст. 70 как посвященную вопросу об уничтожении знаков собственности и связывающий ее с остальными статьями данного раздела Пространной Правды: «Преступление, о котором здесь (в ст. 63 по изданию Калачова, т. е. в ст. 70 по академическому изданию,  — И. С.) говорится, по характеру своему совершенно тождественно с теми, о которых трактуют 64—66-я и 74-я статьи той же редакции: везде тут речь идет об уничтожении знаков чужой собственности и промысловых приспособлений. 64.-я статья говорит об уничтожении знака на борти, 65-я об уничтожении межи, 66-я об посечении знаменного или межного дуба, 74-я о посечении верви в перевесе» (Н. А. Рожков. Очерки, стр. 155—156. Нумерация статей у Рожкова по Калачову).
Однако точка зрения Ефименко и Рожкова на ст. 70 не получила поддержки в литературе о Русской Правде и оказалась забытой. Показательно в этом отношении то, что работы Ефименко и Рожкова не отмечены ни в комментариях к ст. 69—70 в академическом издании Русской Правды, ни в комментариях к Русской Правде Б. А. Романова, Г. Е. Кочина, А. А. Зимина  и М. Н. Тихомирова. Тем не менее следует признать, что в противоположность сторонникам «бобровой теории» Ефименко и Рожков в комментарии к ст. 70 стоят на правильных позициях.
— 51 —
4*


ст. 70, естественно, — и  в противоположность ст. 69 — не содержит в себе норм, определяющих характер и размер наказания за конкретные виды преступлений, подлежащих процедуре, предусмотренной ст. 70. Эта сторона вопроса составляет содержание статей, следующих в рассматриваемом разделе Пространной Правды за ст. 70. Казусы, рассматриваемые в этих статьях, частью точно соответствуют казусам, перечисленным в ст. 70, частью являются вполне однотипными с такого рода казусами. Так, ст. 71 рассматривает случай «аже кто борть разнаменаеть», ст. 72 — «аже межю перетнеть», ст. 73 — «аже дуб подотнеть знаменьныи или межьныи», ст. 75 — «аже борть подотнеть», ст. 76 — «аже пчелы выдереть», ст. 80 — «аже кто подотнеть вервь в перевесе». Рассматривая эти казусы, нетрудно заметить, что во всех них речь идет о такого рода преступлениях, которые или целиком состоят из акта нарушения или уничтожения знаков чужой собственности, или включают в себя этот акт как предпосылку или составной момент преступления. Эта черта данного рода преступлений нашла свое выражение даже в терминологии — в обозначении преступного акта различными формами глагола «перетяти», т. е. перерубить («перетнеть», «подотнеть»). Но именно такого рода действия и имеет в виду ст. 70 с ее формулой: «Аже будеть росечена» и т. д. Тождество этой формулы с формулой в ст. ст. 71—80 особенно отчетливо выступает в редакции ст. 80 в Пушкинском списке, где формула «Аже кто подотнеть» заменена формулой «Аще кто посечеть», т. е. формулой, текстуально совпадающей с формулой ст. 70. Следует, отметить также, что в сокращенной редакции Пространной Правды мы находим формулу «или кто посечет древо на меже».
Итак, можно считать несомненным, что ст. 70 имеет в виду те преступления, которые рассматриваются в следующих за ней ст. ст. 71—80. Статьи эти, однако, относятся лишь к одной из двух альтернативных ситуаций, о которых идет речь в ст. 70, — к тем случаям, когда преступник имеется налицо. Но ст. 70 предусматривает и прямо противоположный случай — отсутствие преступника. В таком случае, согласно ст. 70, должен быть организован розыск преступника. Эта ситуация, логически являющаяся второй по сравнению с ситуацией, когда преступник налицо, представляет предмет рассмотрения ст. 77. М. Н. Тихомиров в своем комментарии к ст. 77 (по нумерации М. Н. Тихомирова, ст. 70) отмечает, что «наибольшая странность заключается в том, что эта статья является как бы продолжением какого-то текста (но не предыдущего, в котором не говорится о поисках татя). По смыслу статья о следе является продолжением 63-й статьи (т. е. ст. 70,  — Я. С.) и должна была первоначально читаться так: «то по верви искати татя ли платити продажу; не будеть ли татя» и т. д.65. В этом комментарии М. Н. Тихомирова совершенно правильно подмечена
65 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 103.
— 52 —


взаимная связь ст. ст. 70 и 77. Но отсюда не следует, что первоначально ст. 77 являлась непосредственным продолжением ст. 70. Напротив, место, занимаемое ст. 77 в разделе Пространной Правды о преступлениях против собственности, является логически вполне оправданным и обоснованным, ибо, как сказано выше, ст. 70 предусматривает не только ситуацию ст. 77 (поиски татя), но и ситуацию наличия преступника, для реализации которой и служат нормы ст. ст. 71—80.
Ст. 77 чрезвычайно важна для раскрытия социально-экономической обстановки, отраженной в разделе Пространной Правды о преступлениях против собственности. Ибо, формулируя процедуру поисков татя, ст. 77 дает возможность представить себе, кого прежде всего имеет в виду Пространная Правда под татем, совершившим преступления, обозначенные в ст. 70 и конкретизированные в последующих статьях данного раздела.
Исходным моментом в ст. 77 является факт наличия в пределах верви следа татя, совершившего искомое преступление. Именно из этого факта вытекает ответственность верви за совершенное преступление и, как следствие этого, необходимость для верви организации розысков татя, чтобы таким путем снять с себя ответственность за это преступление. Из наличия следа татя в пределах верви вырастает следующий этап в развитии ситуации. След может вести «к селу или к товару», т. е. к месту жительства татя («село») или к его местонахождению (если понимать под «товаром» стоянку или обоз лица, проезжающего через территорию верви).66 Тем самым личность татя устанавливается, и к нему применяются санкции согласно нормам ст. ст. 71—80. Но след в пределах верви может и не вести ни к «селу», ни к «товару». В этом случае — «аже не будеть следа ли к селу или к товару» — вервь обязана продолжать поиски татя, «гнать след», чтобы таким образом отвести («отсочить») от себя след.
Здесь освобождение верви от ответственности за татьбу наступает тогда, «аже погубять след на гостиньце на велице, а села не будеть, или на пусте, кде же не будеть ни села, ни людии», т. е. когда след пропадает или на большой торговой дороге вне села, или на пустоши, где не будет «ни села, ни людей». В этом случае вервь не обязана «платити ни продажи, ни татбы». При этом в качестве условия добросовестности розыска татя устанавливается принцип — «след гнати с чюжими людми а с послухи», т. е. сыск должен вестись с участием нечленов верви, «чужих людей».
Наконец, ст. 77 предусматривает возможность возникновения и еще одной ситуации, а именно отказа верви от розысков татя:
66 Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 214; М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 170.


«...а не отсочать от собе следа, ни едуть на след, или отбьються». Иными словами, вервь отказывается отвести от себя след, причем делает это или в пассивной форме отказа ехать «на след», или путем активного отбоя (подразумевается, от «чужих людей», гонящих след). Такая позиция верви имеет своим следствием возложение на вервь ответственности за совершенное преступление: «то темь платити татбу и продажю».
Таково содержание ст. 77. Всматриваясь в него, легко заметить, что в плане социальном эта статья построена на противопоставлении двух параллельных рядов социальных явлений и терминов: с одной стороны, «село» и «люди», с другой — «товар» и «гостинец»; причем первый из рядов органически связан с вервью: вервь освобождается от ответственности за татьбу лишь в том случае, если след исчезает там, где не будет «ни села, ни людей»; второй ряд, напротив, столь же определенно находится вне верви и не стоит ни в каком отношении к ней. При этом, однако, вес и значение этих рядов далеко не равноценны, и ст. 77 исходит из того, что основным правилом является то, что ситуация разрешается в рамках «верви»—«села»—«людей», выход же ситуации за рамки верви, т. е. в сферу социального ряда «товар»—«гостинец», представляет собой исключение из общего правила. В пользу такой оценки сравнительного значения содержащихся в ст. 77 двух социальных рядов-ситуаций говорит прежде всего сама основа процедуры розыска вервью татя, исходящая из предпосылки, что именно вервь обязана найти татя, а это, очевидно, предполагает, что тать связан с вервью, является ее членом. Еще более выразительно указывает на то, что ситуация с розысками татя вервью, как правило, должна была разрешаться в рамках верви же, то место ст. 77, которое посвящено рассмотрению вопроса об отказе верви «отсочить» от себя след. В плане социальном этот отказ означал солидарность верви с татем и даже открытое выступление верви в защиту татя («или отбьються»).
Такая социальная направленность ст. 77 вполне объясняется тем, что круг преступлений, в отношении которых применялась процедура, предусмотренная ст. ст. 70 и 77, представлял собой «казусы из сельской жизни» и преступления против собственности, очерченные в ст. 70 и конкретизированные в ст. ст. 71—80, представляли собой преступления против феодальной собственности по преимуществу.
Итак, рассмотрение статей об ответственности верви за преступления против собственности позволяет сделать вывод о том, что под татем, совершающим эти преступления, Пространная Правда подразумевает прежде всего и в первую очередь члена верви, т. е. смерда, ибо именно смердами являлись «люди» в «селах», о которых идет речь в ст. 77 (в полном соответствии с знаменитым определением, содержащимся в «Вопрошании Кирика», — о смердах, «иже по селам живут»). Столь же уверенно можно говорить о том,
— 54 —


что действия смердов, квалифицируемые Пространной Правдой как преступления и выражающиеся в уничтожении разного рода знаков собственности (на борти, дубе, меже), направлены против феодальной собственности, ибо вряд ли можно себе представить знаменный или межный дуб в качестве внутриобщинного межевого знака. Статьи же о борти, имеющие своим источником статью Правды Ярославичей о княжей борти (ст. 32), прямо говорят о том, какую собственность они охраняют.
Раскрывая отношения между общинником-смердом и феодальным землевладельцем, статьи об ответственности верви за преступления против собственности тем самым отвечают и на вопрос о том, о каких смердах идет в них речь: о зависимых или свободных. Можно полагать, что смерды-тати ст. ст. 70—77 — это еще свободные смерды-общинники.
Существенно иную картину рисуют ст. ст. 80—84.
Как сказано выше, общей чертой ст. ст. 80—84, отличающей их от остальных статей раздела Пространной Правды о преступлениях против собственности и выделяющей эти статьи в особый комплекс, является наличие в этих статьях термина «господин» (отсутствующего в остальных статьях раздела о преступлениях против собственности). С другой стороны, по характеру преступлений, рассматривающихся в ст. ст. 80—84, эти статьи, хотя и посвящены «казусам из сельской жизни», также несколько отличаются от предшествующих статей раздела о преступлениях против собственности. Это отличие выражается в двояком отношении. Во-первых, в отличие от ст. ст. 70—75, в которых главное внимание сосредоточено на охране собственности (феодальной) как таковой в форме охраны прежде всего границ и предметов этой собственности (земля, бортный лес), в ст. ст. 80—84 центр тяжести перенесен в плоскость хозяйства феодала и главное внимание сосредоточено на охране хозяйства феодала (двор, гумно, скот, птица, сено, дрова). Другая черта группы статей с термином «господин» — это то, что наряду с охраной собственности от татьбы (ст. ст. 80—82) они охраняют собственность феодала также и от враждебных актов, имеющих целью не присвоение этой собственности, а ее сознательное уничтожение (ст. ст. 83—84).67
Обе эти особенности ст. ст. 80—84 ведут нас к основной экономической организации феодального хозяйства — к феодальной вотчине и позволяют рассматривать казусы, которым посвящены
67 Из двух статей: 83-й и 84-й, посвященных вопросу о сознательном уничтожении собственности, — термин «господин» содержится лишь в ст. 84. Однако как общий характер ст. 83, говорящей о поджоге «гумна» или «двора», так и факт нахождения ее внутри комплекса статей с термином «господин», позволяют квалифицировать владельца подожженного гумна или двюра ст. 83 тем же термином «господин», что и владельца погубленного «пакощами» коня ст. 84.
— 55 —


эти статьи, как акты, направленные непосредственно против вотчинного хозяйства феодала.
Если теперь обратиться к содержащемуся в ст. ст. 80—84 термину «господин», то следует сделать два вывода. Во-первых, под этим термином подразумевается феодал — собственник вотчины. Во-вторых, собственник феодальной вотчины является  «господином» в отношении лица, совершающего акты, направленные против феодальной вотчины.
Но это значит, что в отличие от казусов ст. ст. 70—77, отражающих в себе отношения между феодальной вотчиной и ее окружением в виде крестьянских общин — вервей, ст. ст. 80—84 отражают в себе отношения внутри феодальной вотчины: между феодалом-господином и зависимым от него человеком. Как мы видели выше, этот зависимый от господина человек ст. ст. 80—84 не мог являться ни холопом, ни закупом. Поэтому единственно возможное определение социальной принадлежности этого зависимого от господина человека заключается в том, что этим человеком является смерд. Но только в отличие от фигурирующего в ст. ст. 70—76 смерда-общинника, еще не попавшего в феодальную зависимость и выступающего в отношениях с феодалом как член верви, которая и несет за него ответственность и вместе с тем защищает его от феодала, смерд ст. ст. 80—84—это уже смерд зависимый, сменивший свою принадлежность к верви в качестве свободного члена общины на принадлежность к феодальной вотчине в качестве феодально зависимого крестьянина.
Таким образом, ст. ст. 80—84 отражают в себе коренное изменение в положении крестьянина-смерда: из свободного общинника он превращается в феодально зависимого крестьянина.
Если теперь с учетом только что отмеченного переворота в положении крестьянина-смерда обратиться к сравнительному рассмотрению двух групп статей в разделе Пространной Правды о преступлениях против собственности, то окажется, что в содержании их ярко отразился этот переворот.
Если взять первую группу статей (ст. ст. 70—77), то ее социальное содержание можно в общей форме определить как борьбу верви против наступления феодала на общинную земельную собственность. Эта борьба выражается прежде всего в стремлениях верви к тому, что можно было бы обозначить термином «дефеодализация» бывшей общинной земельной собственности, захваченной феодалами. Именно это и составляет существо актов, о которых идет речь в ст. ст. 70—77: по раззнаменованию борти, по уничтожению знаменных и межных дубов, по переоранию межи, т. е. по уничтожению всех тех знаков, которыми феодалы оформляли захват й освоение общинных земель. Эта основная тенденция борьбы верви против наступления феодалов нашла свое выражение и в формах непосредственной борьбы верви против органов феодального государства, борьбы, зафиксированной в формуле «или. от-
— 56 —


бьються» ст. 77. И действительно, вервь отбивалась от наступления феодалов на общинные земли, отражая их атаки.
Совершенно иной характер носят ст. ст. 80—84. Здесь социальное содержание составляет уже не борьба верви против превращения общинной собственности в феодальную собственность, а борьба против феодальной собственности со стороны феодально зависимого крестьянина, или присваивающего себе продукты феодального хозяйства, или прямо совершающего враждебные акты, направленные на уничтожение собственности феодала-господина.
Рассмотрение статей о преступлениях против собственности дает возможность понять и социальный смысл ст. ст. 85—87, завершающих этот раздел и, как сказано выше, охватывающих своими процессуальными нормами весь раздел о преступлениях против собственности.
Ст. 85 открывается формулой: «Ты тяже все судять послухи свободными». Однако, по верному замечанию Б. А. Романова, «это требование, очевидно, часто не выполнимо, потому что законодателю тут же... приходится допустить, что (единственными) свидетелями происшествия могли тут быть холопы, и условно принять их показания».68 Это достигается путем следующей процедуры: «Будеть ли послух холоп, то холопу на правду не вылазити; но оже хощеть истець, или иметь и, а река тако: по сего речи емлю тя, но яз емлю тя, а не холоп, и емети и на железо; аже обинити и, то емлеть на немь свое; не обинить ли его, платити ему гривна за муку, зане по холопьи речи ял и».
Б. А. Романов рассматривал ст. 85 в связи с проблемой холопства и видел в процедуре ст. 85 показатель того, что «холоп слишком заполонил повседневный быт всего господствующего класса, чтобы без него можно было обойтись даже в запретных для него по закону житейских положениях», и что «законодателю приходилось выкручиваться, чтобы, уступая жизненному факту по существу, сохранить хоть какую-нибудь форму».69 Но процедура ст. 85 может быть рассмотрена и под несколько иным углом зрения, а именно в плане той ситуации, которая лежит в основе раздела о преступлениях против собственности: в плане взаимоотношений между феодалом и крестьянином.
Если попробовать приложить процедуру ст. 85 к конкретным казусам, содержащимся в ст. ст. 70—84, то нетрудно убедиться в том, что сформулированная в ст. 85 альтернатива («послух» свободный и «послух»-холоп) находится в полном соответствии с фактом наличия в составе раздела о преступлениях против собственности двух групп статей: о верви (ст. ст. 70—77) и о зависимом смерде (ст. ст. 80—84). Что касается первой из них, то очевидно, что в процедуре розыска вервью татя основной фигурой послуха
68 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 56—57.
69 Там же, стр. 56—57.
- 57 -


являлся свободный общинник — член верви. Именно его имеет в виду формула ст. 77: «а след гнати с чюжими людми а с послухи»,  — подразумевая под «чюжими людми» людей, не принадлежащих к той верви, «людям» которой инкриминируется акт татьбы, совершенный одним из ее членов, но вместе с тем самым фактом употребления термина «чужие люди» указывая на то, что это такие же «люди», т. е. общинники-смерды.
Совершенно иначе представляется дело с применением процедуры ст. 85 в случаях, относящихся ко второй группе статей, т. е. к статьям с термином «господин». Именно к казусам, связанным с отношениями между господином-феодалом и зависимыми от него людьми, естественнее всего отнести предусматриваемую ст. 85 возможность использования в качестве послуха холопа. В этом случае ситуация, предусматриваемая ст. 85, получает следующий вид: свободный ответчик (свободный, так как он платит продажу) обвиняется свободным же истцом при помощи показаний холопа. При этом вероятнее всего допустить, конечно, что холоп, выступающий в роли послуха со стороны истца, — это холоп, принадлежащий этому самому истцу. С другой стороны, отношения ответчика к истцу в ст. ст. 80—84 — это отношения зависимого человека к «господину».
В такой ситуации особый интерес и значение приобретает заключительная формула ст. 85: «аже обинити и, то емлеть на немь свое; не обинить ли его, платити ему гривна за муку, зане по холопьи речи ял и». Итак, истец-господин в случае необоснованного обвинения против свободного (т. е. не холопа), но зависимого от него ответчика обязан уплатить последнему «за муку» гривну. Эта формула ведет прямо и непосредственно к ст. 78 о муке смерда. Именно незаконная («без княжа слова») мука смерда оценивается ст. 78 в гривну кун, т. е. в ту же самую сумму, что и необоснованная «мука» по холопьим речам в ст. 85.
Если учесть, что в применении процедуры ст. 85 к казусам ст. ст. 80—84 в качестве ответчика выступает зависимый от господина (хотя юридически и свободный) человек, то из факта приложения к этому зависимому от господина человеку нормы о вознаграждении его «за муку» такой же точно суммой, какая предусматривается ст. 78 за муку смерда, трудно вывести какое- либо иное заключение, кроме того, что и в ст. 85 перед нами фигурирует тот же смерд, но уже попавший в экономическую зависимость от господина, хотя еще и сохранивший юридическую свободу.
Параллель между ст. ст. 85 и 78, выявляемая путем сопоставления нормы о «муке», содержащейся в этих статьях, не только позволяет говорить о том, что «тяжи», о которых идет речь в ст. 85, имеют в виду дела, связанные с отношениями между смердами и феодалами, но и создает предпосылки для определения места и значения самой ст. 78 — одной из центральных и важнейших
— 58 —


социальных статей Пространной Правды. Прежде всего становится понятным нахождение этой статьи в составе раздела о преступлениях против собственности. Поскольку под носителем преступления подразумевается смерд, то, естественно, статья, регулирующая порядок применения к смерду такого важнейшего момента судебной процедуры, как «мука», могла и должна была быть помещена именно в этом разделе. При этом Пространная Правда дает возможность для выяснения условий, наличие или отсутствие которых соответственно создает законную «муку» или «муку» незаконную, «без княжа слова».
Как видно из ст. ст. 85—87, условием законности «муки», в частности испытания железом, является присутствие на процедуре «муки» представителей князя, мечника и детского, санкционирующих своим присутствием законность «муки» и получающих от тяжущихся «железный урок»: мечник — пять кун, а детский — полгривны. При соблюдении этого условия применение процедуры муки считается правомерным даже в том случае, если испытание железом даст отрицательный результат: «Аже не ожьжеться, то про муки не платити ему, но одино железное, кто и будеть ял» (ст. 87). И лишь тогда, когда испытание железом проводится (как предусматривает ст. 85) по холопьим речам, отрицательный результат создает для подвергнутого испытанию право на получение «гривны за муку». В этом случае наличие «княжа слова», т. е. санкции на проведение «муки», как бы нейтрализуется фактом социальной неполноценности «холопьих речей», лежащих в основе обвинения.
Мука «без княжа слова», о которой идет речь в ст. 78, — это, очевидно, как следует из только что рассмотренных ст. ст. 85—87, осуществление процедуры «муки» без санкции и в отсутствие представителей князя (мечника и детского).
Как реально осуществлялась мука «без княжа слова», об этом свидетельствует сама ст. 78 своей формулой: «Аже смерд мучить смерда без княжа слова». Эту формулу, заменившую безличный оборот ст. 33 Краткой Правды: «Или смерд умучать, а без княжа слова», — вряд ли можно рассматривать в плане ограничения сферы действия княжеской юрисдикции в отношении смерда по сравнению с Краткой Правдой, как это полагал Б. А. Романов, считавший, что поправкой Пространной Правды к ст. 33 Правды Ярославичей «весь вопрос сведен был к вопросу о самоуправстве внутри смердьей общины, а не о расправе, учиняемой над смердом любым феодалом».70 Такая ограничительная интерпретация ст. 78 71
70 Там же, стр. 128.
71 В таком же ограничительном плане трактует ст. 78 А. А. Зимин, считающий, что «правительство стремится ограничить действие статьи только случаем, когда смерд мучает смерда». Но из такого толкования ст. 78 А. А. Зимин делает неожиданный вывод, что «тем самым представители государственной власти получили широкие полномочия для расправы с неповинующимися смердами» (Памятники русского права, вып. 1, стр. 173).
— 59 —


стоит в противоречии с общей тенденцией эпохи — расширением сферы действия феодального государства, тенденции, нашедшей свое отражение и в Пространной Правде. Поэтому правильнее рассматривать формулу ст. 78: «Аже смерд мучить смерда без княжа слова» — не как ограничение, а как дальнейшее развитие формулы ст. 33 Краткой Правды: «Или смерд умучать, а без княжа слова». Существо этого развития заключалось в усилении контроля представителей княжеской власти над деятельностью народного суда. Если в ст. 33 Краткой Правды вопрос о «муке» смерда рассматривается в плане охраны населения княжеского домена и связанных с ним социальных элементов, то в ст. 78 Пространной Правды центр тяжести с княжеского домена переносится на вервь и ст. 78 превращается в непосредственное продолжение ст. 77, замыкая собой комплекс статей об ответственности верви за преступления против собственности. Именно этим и определяется место ст. 78 в составе Пространной Правды.72 Она становится статьей о санкциях в случае нарушения законной процедуры в делах, подлежащих действию процедурных норм ст. ст. 70, 77 и 85. Вервь, осуществляющая процедуру следствия (гонения по следу), не может «без княжа слова» определить на «муку» лицо, подозреваемое в преступлении, иными словами лишается права сама производить процедуру «муки» и, согласно нормам ст. ст. 85—87, должна подозреваемого в преступлении «имать» «на железо» к мечнику и детскому, по слову которых, как представителей князя, и производится затем «мука».
Такое понимание ст. 78 объясняет и делает понятным основную формулу ст. 78: смерд мучит смерда. В делах, подлежащих действию ст. ст. 70, и 77, в роли лиц, ведущих следствие, выступают именно смерды — члены верви, гонящие по следу. Смердами же, в первую очередь, являются и лица, обвиняемые в преступлениях против собственности. Однако социальная принадлежность возможного круга лиц, подозреваемых в преступлениях против собственности, не ограничивается одними смердами. Ссылка ст. 77 на «товар» и на «гостинец» расширяет круг лиц, совершающих преступления против собственности и выводит его за рамки верви и ее членов-смердов. Эту вторую из двух возможных ситуаций и имеет в виду вторая половина ст. 78: «аже огнищанина мучить». Комментаторы ст. 78 не могли найти удовлетворительного объяснения ни тому, почему при переработке ст. 33 Краткой Правды в ст. 78 из первоначального текста были исключены тиун и мечник, а огнищанин остался, ни еще более тому, почему Пространная Правда, последовательно заменяющая «огнищанина» Краткой
72 По мнению Б. А. Романова, место ст. 78 в Пространной Правде «определилось признаком 3-гривенной, а не 12-гривенной продажи» («Правда Русская». Учебное издание, стр. 77). Но в ст. 78 имеются обе продажи: и 3-гри- венная (за смерда), и 12-гривенная (за огнищанина).
- 60 -


Правды термином «княж муж», в ст. 78 оставила в неприкосновенности архаический термин «огнищанин».73
Однако и та и другая черты ст. 78 становятся совершенно понятными при рассмотрении ее с позиций, изложенных выше. Ни мечник, осуществляющий (согласно ст. 87 Пространной Правды) процедуру «муки», ни однозначный ему тиун (ср. «детский» ст. 86), естественно, не могли фигурировать одновременно в двух взаимоисключающих планах: и как гаранты законности «муки» (в качестве носителей «княжого слова»), и как возможные объекты этой самой «муки». Поэтому, сохранившись в первом качестве (в ст. 86), они исчезли из ст. 78. Что же касается огнищанина, то в ситуации, рассматриваемой в ст. 78 (огнищанин как возможный тать), огнищанин выступает не в политическом плане, не в качестве «княжа мужа», а как представитель определенного социального слоя (может быть, генетически связанный с вервью, а теперь разорвавший эти связи и уже противостоящий верви).
Итак, политический смысл ст. 78 заключается в установлении контроля со стороны княжеской власти над судебными функциями верви, над народным судом. В этом находит свое выражение то,
73  Так, Максимейко объяснял исключение из текста ст. 78 тиуна и мечника тем, что «на практике» не смерды мучили их, а они являлись «мучителями смердов»; что же касается огнищанина, то заменить его «княжим мужем» — значило бы сделать его «мучеником в смердовых руках», что «противоречило повседневной практике»; оставляя же термин «огнищанин», составитель Пространной Правды «рассчитывал, может быть, на то», что слово огнищанин, «необычайное и малознакомое в Киевской Руси, немного смягчит и затушует расхождение правовой нормы с фактическими житейскими отношениями» (Н. Максимейко. Про смердів Руської Правди. «Праці коміссії для виучування історії західно-руського та українського права», вып. 2. Київ, 1927, стр. 16; в дальнейшем: Н. Максимейко. Про смердів Руської Правди). Нетрудно видеть неудовлетворительность аргументации Максимейко. Если исключение из текста ст. 78 тиуна и мечника объяснять требованиями «практики», то это требование тем более должно было привести к изъятию «огнищанина».
Б. А. Романов, отмечая, что в ст. 78 «отпали мечник и тиуниц, а термин „огнищанин“ не заменен „княжим мужем“, как во всех других случаях в Пространной Правде», ограничивается лишь предположением, что этот термин «удержался» в ст. 78, «может быть, для означения дворовых слуг, перечисленных в ст. 11 Пространной Правды» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 77). Однако трудно согласиться с тем, что под «огнищанином» ст. 78 мог подразумеваться княжеский «отрок», «конюх» и «повар», о которых идет речь в ст. 11 Пространной Правды.
А. А. Зимин объясняет исчезновение из ст. 78 тиуна и мечника тем, что в ней остался огнищанин («исчезают тивун и мечник, поскольку термином огнищанин... был обобщен в данном случае высший княжеский администратор») (Памятники русского права, вып. 1, стр. 173). Однако такое объяснение, во-первых, упускает из виду, что в тексте ст. 33 Краткой Правды наличие «огнищанина» сочеталось с наличием в ст. 33 также тиуна и мечника. Следовательно, термин «огнищанин» не покрывает своим содержанием тиуна с мечником. Во-вторых, в ст. 78 «огнищанин» как раз не был «обобщен» как «высший княжеский администратор», т. е. не был заменен «княжим мужем» (как это имеет место в других статьях Пространной Правды), а оставлен в неприкосновенности, что А. А. Зимин также оставляет без объяснения.
— 61 —


что Н. Л. Рубинштейн назвал «окняжением суда» (по аналогии с «окняжением земли»), 74, т. е. включение старых, дофеодальных форм суда в сферу действия суда феодального, установление контроля со стороны феодального, княжеского суда над общинным, народным судом верви.
В этом отношении ст. 78 продолжает ту же политическую линию, которая отчетливо выступает в ст. ст. 3—20 Пространной Правды, посвященных вопросу о вирах.
Ст. ст. 3—20 Пространной Правды посвятил краткий, но очень глубокий комментарий Б. А. Романов. Устанавливая соотношение между ст. ст. 3—20 Пространной Правды и соответствующими им статьями Краткой Правды, Б. А. Романов определяет это соотношение следующим образом: «Из 9 статей Краткой Правды (ст. ст. 19—27) об убийстве княжих людей и ст. 42 о поконе вирном выросло здесь уложение об убийстве вообще и о практике вир. В частности, ст. ст. 3—8, очевидно, развиты из ст. ст. 19—20, но под другим углом зрения — не сугубой защиты огнищанина, а ответственности верви за нарушение мира на ее территории».75
Отмеченное Б. А. Романовым изменение «угла зрения» в Пространной Правде по сравнению с Краткой Правдой представляет собой выражение процесса дальнейшего развития феодальных отношений в эпоху Пространной Правды и очень важно для характеристики нового этапа социально-экономического развития Руси XII—XIII вв. Если рассмотреть параллельные статьи Краткой и Пространной Правды под углом зрения выяснения соотношения двух основных социальных категорий этих статей: огнищанина (княжого мужа) и верви,  — то окажется, что «сугубая защита огнищанина» в Краткой Правде, взятая в плане социальном, означает прежде всего защиту огнищанина от верви, т. е. от враждебных актов против огнищанина-феодала со стороны членов верви, общинников-смердов. При этом, однако, сама вервь еще почти не охватывается нормами и постановлениями Краткой Правды, выступая в значительной мере как внешняя, посторонняя сила, как одна из сторон в борьбе, акты которой и составляют предмет статей Краткой Правды об убийстве огнищанина. Говоря точнее, Краткая Правда, и именно Правда Ярославичей, лишь начинает процесс охвата верви своими нормами, процесс включения верви в сферу действия феодального права и суда.76 Поэтому в ст. ст. 19—20 Краткой Правды дело ограничивается лишь формулировкой двух альтернативных ситуаций: казуса, когда индивидуальную ответственность за убийство огнищанина несет людин-смерд
74 Н. Л. Рубинштейн. До історії соціяльних відносин, стр. 60.
75 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 57.
76 Б. Д. Греков специально отмечает эту сторону содержания Правды Ярославичей, подчеркивая, что «именно перед детьми Ярослава возникла необходимость рассмотреть вопрос о взаимных отношениях между вотчинником и крестьянской общиной» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 147).


(ст. 19), и прямо противоположного казуса, когда ответственность за убийство возлагается на вервь (ст. 20), — совершенно не касаясь внутренней организации верви и норм, регулирующих отношения между ее членами.
Совершенно иная картина выступает в ст. ст. 3—8 Пространной Правды. Как правильно замечает Б. А. Романов, Пространная Правда в своей переработке статей Правды Ярославичей переносит центр тяжести с огнищанина (княжа мужа) на вервь, на регламентацию деятельности верви в случаях, связанных с актами убийства, влекущими за собой платежи виры.
Это превращает ст. ст. 3—8 Пространной Правды в своего рода «Устав о верви» (аналогичный уставам о закупах и о холопах). Содержанием этого устава является, с одной стороны, определение ответственности верви перед законом (государством) в делах об убийстве, с другой — регулирование отношений внутри верви между ее членами в связи с этой ответственностью верви как целого (институт «дикой виры»).
В итоге вервь оказывается органически включенной в систему норм права Пространной Правды и Пространная Правда уже видит свою задачу не в защите огнищанина — княжого мужа — от верви, как это делала Правда Ярославичей, а в возложении на саму вервь ответственности за охрану жизни огнищанина — княжого мужа, подобно тому как вервь несла ответственность за охрану жизни своего члена — людина. Но такое изменение места верви в системе норм Русской Правды, взятое в плане социальном, означает коренное изменение положения верви в системе общественных отношений феодальной Руси. Вервь уже оказывается в сфере феодальных отношений. Она уже не объект борьбы со стороны феодалов, а составной элемент феодального общества (хотя ее члены — люди — еще не стали крепостными, не вошли в состав населения феодальной вотчины).
Рассмотрение статей, содержащих термин «господин», равно как и всего комплекса статей, входящих в состав раздела Пространной Правды, посвященного преступлениям против собственности, дает возможность составить себе представление о характере взаимоотношений между феодалом-господином, с одной стороны, и зависимыми от него людьми, которыми в первую очередь являются смерды. Вместе с тем материалы раздела о преступлениях против собственности раскрывают и характер отношений между феодальным государством и вервью, т. е. смердами-общинниками, еще сохранившими свою свободу в рамках феодального общества.
Что касается зависимого смерда, то его статус определяется, с одной стороны, фактом наличия у него господина (ст. ст. 80— 84), что и свидетельствует о том, что это зависимый смерд, с другой стороны — тем, что на этого зависимого смерда распространяется действие нормы о платеже этим смердом продажи и урока, что свидетельствует о сохранении этим зависимым смердом
— 63 —


гражданской дееспособности и тем самым проводит разграничительную грань между зависимым смердом и закупом и холопом, так же как и зависимый смерд, имеющими своего господина, но в противоположность смерду не обладающими гражданской дееспособностью (холоп) или обладающими ограниченной дееспособностью (закуп).
Статус смерда-общинника определяется нормой ст. 78 о «муке», устанавливающей контроль со стороны княжеской власти над судебной деятельностью верви, что знаменует собой процесс «окняжения суда», т. е. включения верви в сферу действия органов феодального государства.
Эти данные, извлеченные из раздела Пространной Правды о преступлениях против собственности, могут быть использованы при рассмотрении еще одной из статей Пространной Правды, относящихся к смердам, а именно ст. 45 об «уроках скоту».
Статья эта очень интересна в плане историографическом. А. Е. Пресняков видел содержание ст. 45 в том, что «тут записана практика суда княжого в среде смердов», и считал, что «эта статья особого интереса не представляет».77 Однако Н. Ф. Лавров предложил совершенно иное толкование ст. 45, усматривая в этой статье свидетельство наличия в составе смердов двух групп: свободных и несвободных смердов, первые из которых платят продажу, а вторые не платят. Эта концепция Н. Ф. Лаврова основана на особом толковании формулы ст. 45: «то ти уроци смердом, оже платят князю продажю». Н. Ф. Лавров, противополагая ст. 45 ст. 46, считал, «что здесь оже = если, т. е. „уроки“ взыскиваются в указанном в статье размере со смердов-воров в том случае, если они платят князю продажу, т. е. являются свободными; если смерд не свободен, то, если он совершит кражу скота, суд в этом случае действует согласно ст. 46».78
Концепция Н. Ф. Лаврова была принята и поддержана Б. Д. Грековым79 в его книге «Киевская Русь» и получила широкое распространение и признание в советской историографии (Б. А. Романов, Г. Е. Кочин, А. А. Зимин и др.).80
Тем не менее рассмотрение предложенного Н. Ф. Лавровым толкования ст. 45 заставляет прийти к выводу, что аргументация Н. Ф. Лаврова построена на логически ошибочном основании. Эта логическая ошибка заключается в том, что норма, содержащаяся в формуле «оже платять продажу», истолковывается Н. Ф. Лавро-
77 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 191—192.
78 Правда Русская, т. II, стр. 403. Комментарий Н. Ф. Лаврова к ст. 45.
79 «По правильному разъяснению Н. Ф. Лаврова „оже“ = если. Стало быть, не все смерды платят князю продажу, т. е. отвечают за себя, а только свободные» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, изд. 1944 г., стр. 130).
80 См. комментарии Б. А. Романова к ст. 78 Пространной Правды («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 77), Г. Е. Кочина к ст. 45 Пространной Правды (там же, стр. 63), А. А. Зимина (Памятники русского права, вып. 1, стр. 158).
— 64 —


вым не в плане определения момента или ситуации, создающей платеж смердами продажи, т. е. не по формуле: если совершается кража, то возникает и санкция в виде продажи, а в альтернативном плане постулирования наряду со смердами, платящими продажу, смердов, продажи не платящих.
Между тем обращение к тексту Пространной Правды показывает, что формула «оже» («аже»), содержащаяся в большом количестве статей, нигде не подразумевает наличия двух альтернативных субъектов какого-либо действия, а всегда означает лишь установление момента совершения данным одним субъектом определенного акта.
Наиболее наглядно такой характер формулы с «оже» («аже») выступает в ст. 90 («Аже умреть смерд») —статье, тем более доказательной, что в ней речь идет, как и в ст. 45, также о смердах. Формула ст. 90: «Аже смерд умреть, то задницю князю», — конечно, не означает, что наряду с обычными, смертными смердами, право на наследство которых принадлежит князю, существуют смерды не умирающие, на которых не распространяется норма о переходе их наследства князю (что следовало бы, если бы к тексту ст. 90 применить логическую схему, предложенную Н. Ф. Лавровым для толкования ст. 45), а лишь устанавливает принцип, что смерть смерда создает ситуацию, при которой его наследство переходит к князю.
Итак, ст. 45 не может рассматриваться как свидетельство наличия двух групп смердов: свободных, платящих продажу, и несвободных, продажи не платящих. Из этого, однако, не следует, что с отказом от предложенной Н. Ф. Лавровым интерпретации ст. 45 ставится под сомнение факт наличия несвободных смердов. Выше мы видели, что именно зависимый смерд, имеющий своего господина, является субъектом действий, рассматриваемых в ст. ст. 80—84, причем зависимое состояние этих смердов совмещается с фактом платежа ими продажи.
Точно так же отказ от концепции ст. 45, созданной Н. Ф. Лавровым, не означает, что ст. 45 теряет интерес как источник по истории социально-экономических отношений XII—XIII вв. Напротив, ст. 45 сохраняет все свое значение как одно из важнейших свидетельств источников о смердах.
Значение ст. 45 состоит, прежде всего, в том, что она позволяет раскрыть социальный смысл ст. ст. 40—45 Пространной Правды, посвященных вопросу о татьбе, как статей, относящихся к смердам. В самом деле, по своему местоположению в тексте Пространной Правды ст. 45 является замыкающей раздел «О татбе», расположенный после статей о своде и перед разделом, посвященным вопросам о займе и ростовщичестве.
Общий характер раздела «О татбе» виден уже из тех реальных элементов экономической жизни, которые содержатся в статьях, входящих в этот раздел. Двор, клеть, хлев, гумно, поле, скот
5 И. И. Смирнов
- 65 -


в хлеве, скот на поле, жито в яме — все это составные части или принадлежности хозяйственной организации, в своей совокупности создающие облик большого хозяйственного организма, ведущие, таким образом, к хозяйству феодала, к феодальной вотчине. Защите этой вотчины от татьбы и посвящены статьи раздела о татьбе.
Из шести статей, составляющих раздел о татьбе, в трех (ст. ст. 41, 42, 45) речь идет о краже скота, в частности коней, овец, коз, свиней. Две статьи (ст. 43 и ее непосредственное продолжение — ст. 44) посвящены казусам, однотипным с кражей скота: краже хлеба с гумна или из хлебной ямы. Наконец, открывающая раздел о татьбе и рассматривающая вопрос об убийстве татя «у клети или у которое татбы» ст. 40 представляет собой переработанную и обобщенную редакцию ст. 38 Краткой Правды, говорящей об убийстве татя «на своем дворе, любо у клети, или у хлева», т. е. ведет к тем самым ситуациям, которые отражены в остальных статьях данного раздела.
Вслед за основными статьями раздела о татьбе помещены «уроки скоту» (в академическом издании Русской Правды «уроки скоту» отнесены к ст. 45; М. Н. Тихомиров выделяет их в отдельную статью), представляющие собой таксу «уроков» за краденый скот. Наконец, как дополнение и пояснение «уроков скоту», помещен пункт об «уроках смердам»: «то ти уроци смердом, оже платять князю продажю».
Такова структура раздела о татьбе. Расположение и взаимное соотношение статей в этом разделе свидетельствуют о том, что уроки, платимые смердами в соответствии с таксой «уроков скоту», имеют в виду казусы, рассматриваемые в статьях данного раздела (где прямо упоминаются кони, овцы, козы, свиньи). Но отсюда следует, что под татями, фигурирующими в статьях раздела о татьбе, подразумеваются смерды.81
Определение социального содержания статей раздела о татьбе придает этим статьям особый интерес. Если татями, крадущими скот и жито, являются смерды, то, естественно, встает вопрос: чей скот и чье жито крадут смерды? Путь к отысканию ответа на этот вопрос указывается уже в ст. 45, называющей в числе объектов татьбы «княжа коня», а также «иных» коней. Итак, одним из владельцев краденого скота оказывается князь. Кому принадле-
81 В литературе имелись попытки истолкования ст. 45 в прямо противоположном смысле — как защищающую от кражи скот смерда. Именно так толковал ст. 45 Максимейко (Н. А. Максимейко. Мнимые архаизмы уголовного права Русской Правды. «Вестник права», 1905, кн. III, стр. 135). Вслед за ним Пресняков видел в ст. 45 перечень уроков, «платимых за кражу скота у смердов» (А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 291). Однако в более поздней работе «Про смердів в Руської Правди» Максимейко уже не поддерживает своего прежнего толкования ст. 45 и рассматривает ее как трактующую об ответственности смердов за кражу (Н. А. Максимейко. Про смердів в Руської Правди, стр. 5).
— 66 —


жали «иные» кони — это можно установить, обратившись к ст. 46.
Ст. 46, будучи непосредственным продолжением ст. 45, в то же время является и ее альтернативой, рассматривая ситуацию, когда татями вместо смердов оказываются холопы: «Аже будуть холопи татие любо княжи, любо боярьстии, любо чернечь, их же князь продажею не казнить, зане суть не свободни, то двоиче платить ко истьцю за обиду». По единодушному мнению комментаторов и исследователей Русской Правды, норма, устанавливаемая этой статьей, заключается в том, что тать-холоп, как не обладающий гражданской дееспособностью вследствие своей несвободы, не платит продажи, т. е. не несет уголовной ответственности за кражу, и дело в таких случаях сводится к удовлетворению потерпевшего со стороны владельца холопа, платящего, как ответчик, «двоиче» «истьцу за обиду». Что подразумевается под термином «двоиче», также не вызывает сомнений: это двойной «урок» по таксе «уроков скоту».82 Но отсюда следует, что поводом для формулирования общей нормы о неплатеже холопами как несвободными продажи, так же как и для формулирования нормы о платеже продажи смердами служит один и тот же казус: татьба скота.
Итак, ст. 46 имеет в виду ту же самую ситуацию, что и ст. 45. Но это значит, что ст. 46, так же как и ст. 45, должна быть использована для характеристики социальной обстановки, подразумеваемой в статьях о татьбе.
Статьи эти рассматривают три основных казуса:
«Аже крадеть кто скот в хлеве или клеть» (ст. 41);
«Аже крадеть скот на поли» (ст. 42);
«Аже крадеть гумно или жито в яме» (ст. 43).
Во всех трех случаях в качестве возможных татей выступают, во-первых, смерды, во-вторых, холопы князя, бояр или чернецов, при этом главный объект кражи скота в одном случае прямо назван княжеским («княжь конь»). Что же касается остального скота, названного «иным», то замечательно то, что этот термин появился в Пространной Правде взамен «смердьего коня» Краткой Правды. Эту замену естественнее всего объяснить стремлением составителей Пространной Правды устранить двойственное положение, которое создалось бы в случае сохранения упоминания о смердьем коне в статье, посвященной установлению ответственности смердов за кражу скота. Устранив термин «смердий» и заменив его термином «иной», Пространная Правда сразу же придала социальную законченность данному тексту: смерды крадут княжеских и иных (причем не смердьих) коней. Этих же коней, княжих и иных, могут также красть и холопы — княжеские, боярские и чернеческие. Отсюда сама собой напрашивается параллель: «иные» кони — это кони боярские и чернеческие. Правомерность расшифровки термина «иные» как «боярские и чернеческие» вы-
82 Свод комментариев к ст. 46 см.: Правда Русская, т. II, стр. 404—407.
— 67 — 	5*


текает, однако, не только из логического параллелизма этих терминов. Главным основанием для такого понимания термина «иной» является то, что такое понимание отвечает реальной социально-экономической действительности, которая нашла свое отражение в содержании статей о татьбе.
В самом деле, холопами, крадущими скот из хлева или на поле, обкрадывающими клеть или гумно, выгребающими хлеб из ямы, могла быть только феодальная челядь, рабочее население феодальной вотчины, будь то княжеский домен, вотчина боярина или владение монаха-феодала. Именно холоп-челядин, работающий в составе хозяйства феодальной вотчины, мог совершить кражу. Но если один и тот же хозяйственный предмет мог стать объектом кражи одновременно со стороны и смердов, и населявших феодальные хозяйства холопов, то отсюда следует, что все эти холопы- тати подобно смердам находились в непосредственной близости от объектов татьбы. А это значит, что в непосредственной близости от объектов татьбы находились и аналогичные объекты, являвшиеся принадлежностью феодальных вотчин, принадлежавших господам холопов-татей, ибо холопы не только крали чужой хлеб и скот, но и пасли скот, и обрабатывали поля своего господина. Иными словами, социально-экономическая действительность Руси XII—XIII вв., отраженная в статьях раздела о татьбе, выступает как комплекс феодальных владений князей, светских феодалов — бояр и духовных феодалов — чернецов, соседящих друг с другом и окруженных землями, еще не ставшими феодальной собственностью, а сохранившимися в собственности общинников-смердов. «Уроки скоту», обращенные своим острием против смердов, и имели своей целью защищать от посягательств смердов феодальную собственность, одновременно сигнализируя ст. 46 с ее холопами-татями, что с развитием феодальных отношений посягательства на феодальную собственность могли иметь место и со стороны феодально зависимых элементов населения.
Особое место среди статей Пространной Правды, посвященных смердам, занимает ст. 90: «Аже умреть смерд». Статья эта, посвященная вопросу о праве наследования смердов, гласит (в Троицком списке Пространной Правды): «Аже смерд умреть, то задницю князю; аже будеть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужемь, то не даяти части им».83
Бесспорна важность ст. 90, рассматривающей вопрос о праве смердов распоряжаться своим имуществом и об отношении князя к имуществу смерда. Этим объясняется то внимание, которое уделяли ст. 90 как исследователи Русской Правды в целом, так и исследователи проблемы смердов.
83 Пушкинский список видоизменяет вводную формулу статьи, придавая ей следующий вид: «Аже смерд умреть безажю». В Карамзинском списке вводная формула ст. 90 претерпевает дальнейшую эволюцию: «Аже смерд умреть без детии».


Из дореволюционных исследователей наиболее существенный вклад в изучение ст. 90 внесли В. Никольский, сопоставивший ст. 90 Пространной Правды с Вислицким статутом,84 Н. П. Павлов-Сильванский, квалифицировавший норму ст. 90 как право «мертвой руки»,85 и, наконец, А. Е. Пресняков, опровергший концепцию Н. П. Цитовича и В. И. Сергеевича, отказавшихся видеть в ст. 90 ограничение прав наследования смердов и интерпретировавших ст. 90 как содержащую общую норму о судьбе выморочного имущества, и указавший параллельную ст. 90 Пространной Правды статью Польской Правды XIII в.86
В советской литературе наиболее плодотворными в исследовании ст. 90 являются результаты, полученные Б. Д. Грековым. Опираясь на исследования Никольского, Павлова-Сильванского и Преснякова, Б. Д. Греков ввел норму ст. 90 в общую схему развития форм феодальной зависимости крестьянства, рассматривая ст. 90 с ее правом «мертвой руки» в отношении смерда и тождественные ст. 90. нормы Польской Правды как выражение начального этапа крепостнической зависимости крестьянства, а Вислицкий статут — как второй, новый этап в развитии крепостничества, когда право «мертвой руки» уже изживает себя и, наконец, объявляется ликвидированным.87
Концепция Б. Д. Грекова дает прочную основу для понимания существа ст. 90. Но Б. Д. Греков не ставил  и не решал вопроса о ст. 90 в плане выяснения и определения ее места и значения в составе Пространной Правды. Между тем в плане настоящей работы вопрос о ст. 90 необходимо подвергнуть рассмотрению именно под углом зрения выяснения ее места в Пространной Правде и определения соотношения ст. 90 с другими статьями Пространной Правды о смердах.
Рассмотрение этого вопроса следует начать с определения места ст. 90 в разделе Пространной Правды, посвященном вопросу о наследстве.
Еще В. Никольский отметил важнейшую черту статей Пространной Правды о наследстве, заключающуюся в том, что вопрос о наследственном праве трактуется в них в двух планах. Сначала
84 В. Никольский. О началах наследования в древнейшем русском праве. М., 1859, стр. 360 (в дальнейшем: В. Никольский. О началах наследования).
85 Н. П. Павлов-Сильванский. Феодализм в древней Руси. СПб., 1907, стр. 59.
86 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 280—281.
87 Б. Д. Греков. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в., кн. I. М.,1952, стр. 313—320.
Другой крупнейший советский исследователь социально-экономической истории Киевской Руси, С. В. Юшков, в трактовке ст. 90 не предложил ничего нового, ограничившись присоединением к взглядам тех исследователей (Пресняков и др.), которые видели в ст. 90 выражение ограничения права наследования смердов (С. В. Юшков. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.—Л., 1939, стр. 108—112).
- 69 -


Русская Правда «определяет общий порядок наследования», а затем «делает и особенные постановления относительно наследования после лиц разных званий, а именно смердов и дружинников».88 И действительно, все статьи раздела о наследстве отчетливо распадаются на две группы. В одну из них входят две статьи, открывающие раздел о наследстве: ст. 90 «о смердьей заднице» и ст. 91 «О заднице боярьстеи и дружьнеи», в другую — все остальные статьи. В основе такой группировки статей о наследстве лежит коренное различие в содержании статей о заднице смердов, бояр и дружинников, с одной стороны, и остальных статей о наследстве — с другой.
Если оставить пока в стороне ст. ст. 90 и 91 и обратиться к остальным статьям раздела о наследстве, то рассмотрение их приводит к выводу, что в своей совокупности они составляют целостный «устав» о наследстве, т. е. своего рода кодекс наследственного права. В этом уставе последовательно рассматриваются следующие вопросы.
1.  О наследовании детьми отцовского имущества — по завещанию и без завещания (ст. 92).
2.  О порядке обеспечения жены после смерти мужа (ст. 93).
3.  О праве детей от первого брака умершего отца на получение наследства от своей матери, как принадлежавшего ей имущества, так и имущества, переданного ей мужем (ст. 94).
4.  О порядке обеспечения интересов незамужней дочери (ст. 95).
5.  О порядке обеспечения интересов детей умершего от рабы — наложницы (ст. 98).
6. Об опеке над малолетними детьми (ст. 99).
7.  О безусловном праве меньшего сына на отцовский двор (ст. 100).
8.  Об имущественных отношениях между матерью-вдовой и детьми (ст. ст. 101—103 и 106).
9.  О порядке раздела наследства между братьями от одной матери и двух отцов (ст. 104).
10.  Об ответственности братьев за наследство, принадлежащее их сводным братьям (ст. 105).
11.  О порядке разрешения споров о наследстве (ст. 108).
Общей чертой всех перечисленных статей или групп статей является их абстрактно-обобщенный характер. Во всех них рассматривается семья вообще, без отнесения этой семьи к какой-либо определенной социальной группировке. В соответствии с такой абстрактной формой статей о наследстве находится и терминология этих статей, вращающаяся в замкнутом кругу терминов родства: отец, муж, мать, жена, дети, братья, сын, дочь, сестра и т. д. Такой характер терминологии статей о наследстве резко выделяет
88 В. Никольский. О началах наследования, стр. 355.
— 70 —


их из основной массы статей Пространной Правды с ее развитой социальной терминологией. Напротив, эта же черта статей о наследстве терминологически сближает их с Краткой, именно Древнейшей, Правдой, где в ст. 1 мы находим тот же аспект рассмотрения данной нормы применительно к сфере семейно-родственных отношений: «Убьеть мужь мужа, то мьстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына, или братучаду, любо сестрину сынови».
Это сближение статей Пространной Правды о наследстве с Древнейшей Правдой, однако, не ограничивается терминологической близостью двух памятников. Продолжая это сближение, можно сказать, что «муж» Древнейшей Правды близок «мужу» статей о наследстве в Пространной Правде не только формально — терминологически, но и социально. Конечно, было бы неправильно придавать самому термину «муж» в статьях о наследстве ту же социальную окраску, какую этот термин родства имеет в Древнейшей Правде, где термин «муж» означает феодала. Вернее будет утверждать противоположное: в Пространной Правде значение термина «муж» не выходит за рамки семьи и отношений родства. Но, обращаясь к этой семье Пространной Правды, нетрудно установить, что по своей социальной природе эта семья тождественна семье «мужа» Древнейшей Правды.
Главным моментом, определяющим социальный статус «мужа» Древнейшей Правды, является то, что он обладает челядью. «Муж» и «челядин» — два основных социальных термина Древнейшей Правды, в которых нашла свое выражение структура общества Руси времен Древнейшей Правды.
Но именно эта же черта — обладание челядью — характеризует и ту семью, наследственное право которой рассматривается в Пространной Правде, ибо, несмотря на абстрактный характер формул статей о наследстве, статьи эти все же сохранили в себе реальные черты тех социальных отношений, обобщением и выражением которых и являются юридические формулы статей о наследстве.
Социальное лицо семьи в статьях о наследстве характеризуется формулой ст. 98: «Аже будуть робьи дети у мужа» — и постановлением ст. 99, предписывающим опекуну малолетних детей умершего «мужа» передать своим подопечным по достижении ими совершеннолетия вместе с отцовским наследством также «от челяди плод или от скота». Итак, челядь — вот что оставляет в наследство своим детям «муж» статей Пространной Правды о наследстве, и лишь «робьи дети» этого мужа вместе со своей матерью-рабой исключаются из состава челяди, передаваемой по наследству, и получают свободу, однако без права претендовать на какое-либо участие в наследстве своего отца-господина.
Данные о «робьих детях» и «челяди», содержащиеся в статьях о наследстве, позволяют сделать вывод о том, что наследственное право, сформулированное в этих статьях, представляет собой
— 71 —


право мужей — владельцев челяди, иными словами право социальной знати периода складывающегося феодального строя, т. е. именно того периода, который отражен в Древнейшей Правде, где, как сказано, «муж» и «челядь» являются определяющими элементами социальной структуры.
Сближение в социальном и стадиальном отношении статей о наследстве с Древнейшей Правдой делает правомерным сопоставление этой группы статей Пространной Правды с хронологически близкими Древнейшей Правде и относящимися к одному с ней периоду договорами Руси с Византией X века.
Такое сопоставление тем более важно, что в отличие от Древнейшей Правды, в которой норм, относящихся к наследственному праву, нет, договоры с Византией содержат статьи, посвященные наследственному праву. В итоге многочисленных исследований, посвященных как Русской Правде, так и договорам с Византией, можно считать бесспорно установленной связь норм наследственного права Пространной Правды с нормами договоров с Византией.89 Эта связь нашла свое выражение и в терминологии статей о наследстве, в частности в употреблении термина «ближний» для обозначения родственника — опекуна малолетних детей (ст. 99), однотипного с терминами «ближнии» и «малые ближики» в договорах 911 и 944 гг.
Таким образом, сопоставление статей Пространной Правды о наследстве с договорами с Византией подкрепляет вывод о том, что эти статьи в своей основе относятся к гораздо более раннему периоду, чем остальные разделы Пространной Правды. Но отсюда следует, что статьи о наследстве не могли во времена Пространной Правды играть роль действующего права без предварительного приспособления содержащихся в этих статьях норм к условиям новой эпохи, эпохи XII—XIII вв. Это приспособление и было осуществлено в процессе кодификационной работы по составлению Пространной Правды путем включения в текст новых статей: 90-й и 91-й.90
89 Обзор литературы о договорах Руси с Византией см.: Памятники русского права, вып. 1, стр. 69—70.
90 Я оставляю открытым вопрос о том, в каком качестве существовали статьи о наследстве, вошедшие в Пространную Правду, до ее составления.
Судя по ст. 108 Пространной Правды («О заднице»; «Аже братья ростяжються перед княземь о задницю, который детьскии идеть их делит, то тому взяти гривна кун»), княжеский суд в вопросах о наследстве должен был опираться на определенные правовые нормы. Это позволяет думать, что «Устав о наследстве», включенный в Пространную Правду, представляет в своей основе то наследственное право, которое являлось действующим к моменту составления Пространной Правды. При этом можно полагать, что именно практика выработала тот путь приспособления архаических формул наследственного права, ведущих свое происхождение от «Закона Русского» времен договоров с Византией X в., к современности XII—XIII вв., который был осуществлен в Пространной Правде через посредство новых, вводных к уставу о наследстве ст. ст. 90 и 91 о «заднице» смерда и боярина.
- 72 -


Цель и смысл включения в текст Пространной Правды ст. ст. 90 и 91 заключались в том, чтобы соотнести архаические социальные категории основного комплекса статей о наследстве с социальными категориями XII—XIII вв. Этими категориями являются смерд, с одной стороны, боярин и дружинник — с другой.
Такая постановка вопроса делает понятным смысл и значение ст. ст. 90 и 91. Основная норма ст. 90: «Аже смерд умреть, то задницю князю», — взятая в контексте раздела о наследстве, означает, что к смерду нормы статей о наследстве не применимы. В противоположность этому основная норма ст. 91: «Аже в боярех любо в дружине, то за князя задниця не идеть», — означает, что судьба боярской или дружинной «задницы» определяется в соответствии с нормами статей о наследстве и что, таким образом, боярин и дружинник выступают в качестве исторического преемника и наследника «мужа» статей о наследстве.
Другой вывод, который следует из выяснения соотношения ст. 90 с остальными статьями раздела о наследстве, — это то, что ст. 90 относится к тому слою в тексте Пространной Правды, который является хронологически позднейшим, а стадиально наиболее современным уровню социально-экономического развития Руси XII—XIII вв. Этот вывод подкрепляется отмеченной выше связью и взаимозависимостью ст. ст. 90 и 91. Ст. 91 давно уже квалифицирована исследователями как выражение тенденции Пространной Правды «вставлять — быть может, соответственно росту в XIII в. боярской силы — указания на боярские права».91 Но из факта связи и взаимозависимости ст. ст. 90 и 91 следует и еще один вывод. Социальная тенденция Пространной Правды не исчерпывается одним лишь интересом к боярству и указанием на боярские права. Оборотной стороной этой тенденции оказывается интерес к смерду и определение правового положения смерда в обществе. Действительно, параллельно «боярскому» ряду статей и дополнений к статьям Пространной Правды в ней можно выделить «смердий» ряд статей и дополнений к статьям. В этот последний ряд вместе со ст. 90 войдут и ст. 45: «То ти уроци смердом, оже платять князю продажю» (противостоящая ей ст. 46, рассматривающая вопрос о боярских холопах, естественно, относится к «боярскому» ряду), — и ст. 78: «Аже смерд мучить смерда без княжа слова» (вторая половина ст. 78 — о муке огнищанина-боярина должна быть отнесена к «боярским» статьям Пространной Правды).
Выделение в Пространной Правде «смердьего» ряда статей, связывая ст. 90 хронологически и стадиально с «уроками смердам» ст. 45 и запретом смерду мучить смерда «без княжа слова» ст. 78, позволяет сделать вывод, весьма важный для понимания ст. 90: смерд, о котором идет речь в ст. 90, — это тот же самый смерд,
91 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 271.
— 73 —


что и смерд, которому посвящены ст. ст. 45 и 78. Такой вывод на первый взгляд кажется неожиданным и парадоксальным, ибо, как мы видели, анализ ст. ст. 45 и 78 приводит к выводу, что в них идет речь о «свободных» смердах, т. е. о смердах, сохранивших свой статус крестьянина-общинника и не вошедших еще в состав челяди феодальной вотчины. Норма же ст. 90 — право «мертвой руки» — характеризует смерда скорее как крепостного серва, чем как свободного общинника.
Однако парадоксальность вывода о том, что в ст. 90 (как и в ст. ст. 45 и 78) речь идет о свободном смерде-общиннике, только кажущаяся, ибо анализ ст. ст. 45 и 78 устанавливает не только то, что фигурирующие в них смерды — свободные (в смысле не- челядь), но и то, что эта «свобода» смердов-общинников представляет собой свободу в рамках феодального строя или, говоря точнее, отражает определенную стадию процесса включения общинников-смердов в сферу феодальных отношений, в феодальную зависимость. Поэтому свобода смердов ст. ст. 45 и 78 является свободой условной и относительной; сочетаясь с фактом включения общины-верви в зависимость от класса феодалов и феодального государства, она, таким образом, превращается в определенную степень несвободы, в некоторую форму феодальной зависимости.92
Ст. 90 и показывает, насколько далеко зашел процесс включения свободных общинников-смердов в сферу феодальных отношений, насколько юридическая свобода смерда превратилась в свою противоположность — в несвободу.
Отличительной особенностью ст. 90 по сравнению со ст. ст. 45 и 78 является то, что в то время как в ст. ст. 45 и 78 рассматривается вопрос о гражданской дееспособности смердов, предмет ст. 90 составляют отношения собственности. Это делает ст. 90 особенно важной для понимания социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв.
Будучи хронологически и стадиально новой статьей, ст. 90 своей нормой о переходе смердьей «задницы» князю фиксирует и новые нормы наследственого права смердов. Констатация этого факта, естественно, влечет за собой необходимость выяснения того, на смену чего пришла норма ст. 90.
Для ответа на этот вопрос исключительно важное значение имеет наблюдение Преснякова над славянским переводом статьи Эклоги о выморочном имуществе. Возражая Сергеевичу, видевшему в нормах ст. 90 и других статей Пространной Правды о наследовании отражение византийского права, в частности Эклоги,93 Пресняков обратил внимание на то, что славянский перевод статей
92 О соотношении категорий «свободы» и «зависимости» в период генезиса феодализма см.: А. И. Неусыхин. Возникновение зависимого крестьянства в Западной Европе VI—VIII веков. М., 1956.
93 В. И. Сергеевич. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1903, стр. 542—548.
— 74 —


Эклоги о судьбе выморочного имущества существенно изменяет византийскую норму.
Статья Эклоги о выморочном имуществе гласит, что при отсутствии наследника «все наследство вносится в фиск» (universum patrimonium fisco infertur). Славянский перевод этой статьи Эклоги имеет следующий вид: «Аще ли жены не будет умершему, и тогда все имение его или апостольская церковь, или царьское сокровище, или людский соньм да приимет».94
Комментируя эти тексты, Пресняков подчеркивает, что славянский перевод Эклоги, «который мог быть под руками русских книжников, дает не то, что давал оригинал... По этому тексту не всякое выморочное имущество шло в казну, рядом с князем стоят церковь и еще „людский соньм“, введенные славянским переводчиком, видимо не знавшим общего права князя на выморочные имущества».95
Отсюда Пресняков делает два вывода. Во-первых, о несостоятельности теории Сергеевича о «византийском заимствований» в статьях Русской Правды о наследовании: «Славянская Эклога не могла подсказать князьям русским притязания на такие наследства — безатщины, и едва ли есть повод искать в статьях о них византийского начала».96 Второй, еще более важный вывод из анализа славянского перевода Эклоги Пресняков излагает в своих «Лекциях по русской истории», указывая, что в переработке византийского права славянским переводчиком Эклоги отразилось «народное право» славян: «Что касается судеб выморочного имущества по народному праву, то указание на его судьбу вижу в приведенном выше тексте из славянского перевода Эклоги, вошедшего в наши Кормчие, где в числе наследников такого имущества назван „людский соньм“ = соседская община».97
В тех же «Лекциях», рассматривая вопрос о древнерусской верви и определяя вервь как соседскую общину, Пресняков вновь обращается к славянскому переводу Эклоги и использует формулу о «людском соньме» для выяснения «некоторых черт древнего права», именно для выяснения вопроса о «судьбе выморочного участка», указывая (со ссылкой на славянский перевод Эклоги), что «заимка отдельного дворища при исчезновении владевшей „селом“ семьи не становится ничьей, так как входит в состав общиннои территории».98
Все эти наблюдения Преснякова представляют собой ответ на вопрос о том, какая норма о наследстве смерда предшествовала норме ст. 90 о переходе «задницы» умершего смерда князю. Итак, до возникновения права князя на «задницу» смерда
94 Кормчая. Синодское издание, ч. II. М., 1834, л. 69 об.
95 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 282.
96 Там же.
97 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 190.
98 Там же, стр. 165.
— 75 -


это право наследования принадлежало людскому сонму, иными словами, соседской общине, т. е. верви.
Выяснение существа наследственного права смердов, предшествовавшего наследственному праву, отраженному в Пространной Правде, дает возможность для правильного понимания ст. 90, позволяя определить норму этой статьи как феодальное право, отменившее и занявшее место наследственного права первобытно-общинного строя.
Для понимания ст. 90 чрезвычайно важно выяснение содержания понятия «задница».
В обширной литературе по этому вопросу существуют две основных точки зрения. Одна из них (Рейц, Никольский, Дювернуа и др.) понимает под «задницей» лишь движимое имущество, исключая, таким образом, землю. Другая (Ланге, Неволин и др.), напротив, считает, что в понятие «задницы» входит прежде всего земля, а уже затем и остальное имущество.99
Мне представляется, что выяснение двух исторических этапов в развитии права о наследстве смердов делает бесспорным, что основу смердьей «задницы» составляла именно земля. Сформулированная Пресняковым схема, демонстрирующая судьбу выморочного «села» общинника—члена верви, — это и есть наследование «задницы» смерда соседской общиной—вервью. Теперь, во времена Пространной Правды, выморочная «задница» смерда, т. е. прежде всего «село» смерда, переходит к князю. К сожалению, сам Пресняков в «Княжом праве» отошел от намеченного им же правильного пути в решении вопроса о содержании понятия «задница» и, опираясь на вариант одного из списков Русской Правды, в котором вместо «задницы» говорится о «статках», т. е. об имуществе движимом, сделал вывод, что «Русская Правда именно относительно смерда говорит не о земле, а о „статках“ выморочных».100
Предпочтение, отданное Пресняковым варианту о «статках», может быть объяснено лишь неизученностью во времена написания «Княжого Права» истории текста Русской Правды. В настоящее время, после выхода в свет академического издания Русской Правды и после исследований В. П. Любимова по истории текста Русской Правды совершенно ясно как происхождение термина «статки» в тексте Пространной Правды, так и невозможность использования этого термина как основы для толкования понятия «задницы».
Термин «статки» встречается лишь в одном виде списков Пространной Правды, именно в списках Музейского вида Карамзинской группы (по классификации В. П. Любимова). Как установил
99 Свод комментариев по вопросу о «заднице» см.: Правда Русская, т. II, стр. 621—624.
100 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 269 и 285.
— 76 —


В.  П. Любимов, Карамзинская группа списков «это — группа позднейшего происхождения и является производной от основных групп списков Пространной Правды — Синодально-Троицкой и Пушкинской».101 Музейский вид Карамзинской группы в свою очередь является младшим видом списков этой группы, причем именно в списках Музейского вида «мы видим во многих местах замену старого текста новым, с новой терминологией».102 В итоге, как подчеркивает В. П. Любимов, «все такого рода перемены придают нашему памятнику... (в списках Музейского вида, — И. С.) новый характер, отнимая от него много древних черт и накладывая отпечаток нового времени».103 К числу этих «перемен» В. П. Любимов относит и то, что в списках Музейского вида фигурирует не старое название «задница», а новое—«статки».104
К этому надо добавить, что списки Музейского вида заменяют «задницу» «статками» во всех случаях употребления термина «задница» в статьях о наследстве, в том числе и в ст. 91, в которой первоначальный текст: «О заднице боярьстеи» — заменяется новым: «О боярьскых статкех». Лишь в заголовке ст. 98: «А се о заднице» — списки Музейского вида сохраняют термин «задница», но сопровождают его цояснением-истолкованием: «О заднице, сиречь о състаткех».
Такая интерпретация термина «задница», отождествление его с термином «статки» свидетельствуют о том, что в то время, когда сложилась редакция текста Музейского вида, термин «задница» был уже непонятен составителям, что и привело к замене «задницы» более узким и неадекватным ему термином «статки» (В. П. Любимов отмечает «плохую ориентировку составителя протографа поздних видов Карамзинской группы»).105
Неадекватность термина «статки» термину «задница» с бесспорностью устанавливается прямыми показателями источников, в частности известным текстом Ипатьевской летописи (под 1190 г.): «И двор зажгоша и статок его весь поимаша». Из этого текста следует, что содержание понятия «статок» не включает в себя «двор», т. е. недвижимость. Напротив, ст. 100 Пространной Правды прямо включает «двор отень» в понятие «задницы».
Итак, мнение Преснякова о том, что, говоря о выморочном имуществе смердов, Пространная Правда имеет в виду имущество движимое, «статки», основанное на чтении текста списков Музейского вида, не может быть принято, ибо основные, первоначальные редакции текста ст. 90 говорят не о «статках», а о «заднице». Еще менее имеет под собой оснований отнесение Пресняковым пони-
101 В. П. Любимов. Списки Правды Русской. Правда Русская, т. I, стр. 54.
102 Там же, стр. 53.
103 Там же, стр. 54.
104 Там же.
105 Там же, стр. 39.
- 77 -


мания категории наследства в Пространной Правде как «статков» специально к смердам («именно относительно смерда») с противопоставлением, таким образом, «смердьих статков» (выражение А. Е. Преснякова) боярской «заднице».106
В действительности Пространная Правда употребляет и для боярского, и для смердьего наследства единый общий термин «задница». Отсюда следует, что нет никаких оснований или возможности конструировать два различных по своему объему и содержанию понятия «задницы» — смердьей и боярской. Напротив, в Пространной Правде «задница» — это понятие единое и для смердов, и для бояр. И самая возможность противопоставления судьбы боярской и смердьей «задницы» в ст. ст. 90 и 91 покоится на том, что это одна, единая категория, а различен лишь объем прав на эту категорию в зависимости от того, к какому классу относится претендент на «задницу».
Факт употребления единого термина «задница» для боярского и смердьего наследства дает возможность дополнительной аргументации в пользу того, что под наследством смерда Пространная Правда подразумевает недвижимое имущество, т. е. прежде всего — землю, ибо немыслимо, чтобы боярская «задница» состояла лишь из движимого имущества.
Вопрос о распространении нормы о боярской «заднице» на земли бояр решает в положительном смысле и Пресняков. Отмечая, что «нет прямого указания на отношение этой статьи (ст. 91,  — И. С.) к боярским селам», Пресняков тем не менее приходит к выводу, что «наиболее естественным представляется предположение, что к вопросу о наследовании в земельных имуществах применялись в данном случае те же нормы, что и к «стат- кам».107
Итак, «задница» Пространной Правды (и смердья, и боярская) включает в себя как недвижимое имущество, т. е. землю, так и имущество движимое, «статки».
Такое понимание категории «задницы» получает свое подтверждение путем сопоставления статей Пространной Правды о наследстве со статьями о наследстве в Судебниках.
Ст. 60 Судебника 1497 г., содержащая постановление о порядке наследования имущества, в своей основе совпадает со ст. 91 Пространной Правды, устанавливая, что «которой человек умрет без духовные грамоты, а не будет у него сына, ино статок весь и земли дочери».
Правда, к этой норме, полностью соответствующей ст. 91 («оже не будеть сынов, а дчери возмуть»), ст. 60 делает дополнение: «... а не будет у него дочери, ино взяти ближнему от его
106 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 269.
107 Там же, стр. 269—270.
-78 -


рода».108 Но это добавление ничего не меняет в основе нормы, устанавливающей, как и Пространная Правда, право на наследство как для сыновей, так и для дочерей. А отсюда следует, что есть все основания видеть источником ст. 60 Судебника 1497 г. именно ст. 91 Пространной Правды; это вполне отвечает давно установленному в литературе факту, что Русская Правда является одним из источников Судебника 1497 г.109 Но в таком случае сопоставление ст. 60 Судебника 1497 г. со ст. 91 Пространной Правды дает возможность заключить, что категория наследства, выраженная в ст. 60 Судебника 1497 г. формулой «статок весь и земли», — это и есть древняя «задница».
Установление содержания понятия «задница» дает возможность продолжить рассмотрение вопроса о существе ст. 90.
Итак, существо ст. 90 заключается в том, что к князю переходит земля умершего смерда: это значит, что вервь («людский соньм» славянского перевода Эклоги) уже потеряла право на выморочное имущество своих членов-общинников.
В литературе, начиная с Павлова-Сильванского, ст. 90 рассматривается как содержащая норму права «мертвой руки». Эта параллель с нормой западноевропейского феодального права, однако, нуждается в некотором уточнении. Если в праве «мертвой руки» видеть выражение зависимости крестьянина от феодала, то в такой общей форме аналогия между правом «мертвой руки» и нормой ст. 90 может считаться правомерной. Но более точное сопоставление права «мертвой руки» и нормы ст. 90 обнаруживает и существенные различия между этими категориями.
Основное различие состоит в том, что право «мертвой руки» — это норма, характеризующая юридический статус сервов, т. е. уже закрепощенных крестьян, являвшихся составной частью населения феодальной вотчины. Иными словами, право «мертвой руки» относится к таким группам феодального крестьянства, которые аналогичны русской челяди.
Напротив, смерд ст. 90 — это смерд-общинник, член верви, а не смерд-челядин княжеского домена Правды Ярославичей.
108 Судебники XV—XVI веков. Под общей редакцией Б. Д. Грекова. М—Л., 1952, стр. 27.
Судебник 1550 г. (ст. 92) воспроизводит ст. 60 Судебника 1497 г. без изменений (там же, стр. 174). Судебник 1589 г. (ст. 34 Краткой редакции и ст. 190 Пространной редакции), воспроизводя текст статьи о наследстве Судебников 1497 и 1550 г., добавляет формулу «ино взяти от ближнего роду» словами: «... от отцева или от материна» (там же, стр. 360 и 407). По мнению А. И. Копанева, «общие нормы этой статьи о переходе наследства в материнский род были близки к порядкам наследования в крестьянской среде» (там же, стр. 542).
109 Так, источником ст. 55 Судебника 1497 г., говорящей об ответственности купца за растрату чужих денег или потерю товара, является ст. 54 Пространной Пhавды. См. комментарий Л. В. Черепнина к Судебнику 1497 г. (там же, стр. 89).
— 79 —


Таким образом, ст. 90 отражает иную, более раннюю стадию процесса закрепощения смерда, чем право «мертвой руки». В плане социальном — это та самая стадия, которая политически означала установление контроля над общиной-вервью со стороны органов власти феодального государства и которая нашла свое выражение в ст. ст. 3—8 (Устав о верви) и в ст. 78 о муке смерда. Другой стороной этого включения верви в сферу политических отношений феодального государства или, говоря точнее, экономической основой процесса установления политической зависимости общины- верви от феодального государства являлось вторжение класса феодалов в сферу общинного землевладения, захват феодалами общинных земель, превращение их в феодальную земельную собственность. Ст. 90 и демонстрирует одну из форм вторжения феодалов в сферу общинной собственности, один из путей перехода к феодалу общинной собственности.
Если до сформирования нормы ст. 90 выморочные «села» смердов-общинников продолжали входить в состав общинных земель верви, оставаясь общинной собственностью, то теперь, по нормам ст. 90, на смердью «задницу» накладывал свою руку князь-феодал, и эти «села» уже переходили из собственности верви в собственность князя, иными словами, из сферы общинной собственности в сферу собственности феодальной (при этом, — можно высказать гипотезу, — в «село», принадлежавшее ранее смерду и перешедшее в собственность князя, сажалась челядь).
Выяснение существа ст. 90, последней из «смердьего» ряда статей Пространной Правды, дает возможность рассмотрения всего «смердьего» ряда в целом.
Общей чертой этого ряда статей Пространной Правды является то, что во всех них речь идет о верви и «свободном» смерде — члене верви. Общей чертой «смердьего» ряда статей Пространной Правды является также то, что нормы права, формулируемые этими статьями, представляют собой юридическое выражение процесса включения общины-верви в сферу феодальных отношений, феодальной зависимости, причем этот процесс протекает сразу в двух плоскостях. Во-первых, вервь, продолжая сохраняться как организация, попадает вся в целом под контроль феодального государства. Во-вторых, смерд, продолжая сохранять свое положение «свободного» смерда — члена верви, попадает уже в личную зависимость от феодала-князя, проявляющуюся в потере смердом права свободного распоряжения своей собственностью, которая теперь при определенных условиях переходит к феодалу-князю.
Если сопоставить эти новые явления в области развития социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв., отраженные в Пространной Правде, с предшествующим этапом, отраженным в Правде Ярославичей, то получается чрезвычайно рельефная картина. Вотчина XI в. представляет собой феодальное хозяйство, основанное на эксплуатации труда различных групп
— 80 —


челяди. Социальный антипод вотчины XI в. — вервь — является еще внешним, чуждым миром по отношению к вотчине, и правовые нормы Правды Ярославичей защищают вотчину от верви.
Вотчина XII—XIII вв. уже не укладывается в рамки формулы «хозяйство, основанное на эксплуатации труда челяди». К этому старому ядру присоединяется новая структура, состоящая из верви, оказавшейся уже включенной в сферу феодальных отношений и феодальной зависимости, со. смердами-общинниками, уже попавшими в личную зависимость от феодала-князя. Эта новая структура, представляющая собой социальное приращение, образовавшееся в процессе дальнейшего развития феодальных отношений в Руси XII—XIII вв., и выявляется «смердьим» рядом статей Пространной Правды. Таким образом, единая и целостная по своей структуре вотчина времен Правды Ярославичей превращается во времена Пространной Правды в вотчину, структура которой включает в себя две стадиально различные части: старое ядро — с челядью,110 и новое приращение — с вервью и смердами.
Соответственно с изменившейся структурой вотчины XII—XIII вв. меняются и формы эксплуатации непосредственных производителей, присущие данной вотчине.
Новые структурные элементы в составе вотчины XII—XIII вв.  —  вервь и смерд — не только находятся в политической зависимости от феодала, но и становятся объектом феодальной эксплуатации, что достаточно определенно можно установить на основании актового материала.
Имею в виду прежде всего грамоту великого князя Изяслава Мстиславича Новгородскому Пантелеймонову монастырю 1146—1155 гг. о пожаловании монастырю села Витославиц со смердами, содержащую развернутую формулу о повинностях витославицких смердов в отношении монастыря: «А боле в тую землю, ни в пожни, ни в тони не вступатися ни князю, ни епискупу, ни болярину, ни кому. А хто ловит рыбу, доложа игумена. А смердам витославлицам не потянути им ни ко князю, ни к епискупу, ни в городцкий потуги, ни к смердом, ни в какии потуги, ни иною вивирицою, а потянути им ко святому Пантелемону в монастырь к игумену и к братьи».111
Находка В. И. Корецким нового списка грамоты Пантелеймонову монастырю, содержащего цитированную выше формулу о повинностях (отсутствующую в известном ранее списке), с бесспорностью решает спор о том, идет ли в грамоте Изяслава речь
110 Следует заметить, однако, что и в структуре челяди XII—XIII вв. происходят глубокие перемены. Рабские элементы челяди все больше оттесняются на задний план новыми; центральной фигурой становится закуп.
111 В. И. Корецкий. Новый список грамоты Великого князя Изяслава Мстиславича Новгородскому Пантелеймонову монастырю. «Исторический архив», 1955, № 5, стр. 204. Ср.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова, № 82.
6 И. И. Смирнов
— 81 —


о селе Витославиц со смердами, или о двух селах: Витославиц и Смерд, в пользу мнения С. В. Юшкова, которому принадлежит честь правильного истолкования грамоты Пантелеймонову монастырю (еще до обнаружения нового списка) именно как акта передачи в собственность монастырю села Витославиц вместе с жившими в нем смердами.112
Эти новые черты феодальной вотчины XII—XIII вв. знаменуют собой процесс превращения раннефеодальной вотчины в вотчину-сеньорию периода развитого феодализма. Характеризуя именно этот процесс, Б. Д. Греков писал: «Вотчинник становился владельцем все больших земельных пространств и большего количества зависимых от него смердов, обязанных давать ему ренту в натуральной ее форме; он приобретал все больший политический вес, зависимые от него смерды делались его подданными, сам он — государем в своих владениях. Прежнее значение челяди упало. Мы имеем право с этого времени говорить о боярщине- сеньории. Начался новый период в истории хозяйства, во взаимоотношениях между землевладельцем и земледельцем...».113
Пространная Правда в своих постановлениях о смердах и верви отразила процесс возникновения древнерусской сеньории и создала юридическую базу для дальнейшего развития ее институтов.
112 С. В. Юшков. К вопросу о смердах. Саратов, 1923. Возражения С. В. Юшкову см., например, в статье С. Н. Чернова «О смердах Руси XI—XIII вв.» (Сб. «Академия Наук СССР академику Н. Я. Марру». М.—Л., 1935, стр. 765—767).
113 Б. Д. Греков. Крестьяне на Руси, кн. I, стр. 4.


Очерк второй
О «СМЕРДЬЕМ ХОЛОПЕ»
Среди «трудных» мест Русской Правды, издавна привлекавших внимание ее исследователей и комментаторов, должны быть особо выделены ст. 26 Краткой Правды и соответствующая ей ст. 16 Пространной Правды.
Суть проблемы, связанной с названными статьями Русской Правды, состоит в том, что как ст. 26, так и ст. 16 представлены в различных списках двумя параллельными текстами, причем коренным образом отличающимися друг от друга.
Статья 26 Краткой Правды имеет чтения: «А в смерде и хо[ло]пе 5 гривен» (Академический список) и «А в смердьи в холопе 5 гривен» (Археографический список).
Статья 16 Пространной Правды соответственно имеет чтения: «А за смердии холоп 5 гривен» (Троицкий список) и «А за смерд и холоп 5 гривен» (Карамзинский список). Итак, согласно одному чтению (Академический и Карамзинский списки), Русская Правда ставит смерда рядом с холопом и устанавливает за убийство смерда и холопа одну и ту же плату—5 гривен; напротив, согласно другому чтению (Археографический и Троицкий списки), смерд сам имеет холопа, является холоповладельцем и ни о каком равенстве между смердом и холопом не может быть и речи.
Совершенно очевидна ответственность решения вопроса о том, какой из двух вариантов ст. ст. 26 и 16 является верным, а какой — ошибочным. Ибо из того или иного решения данного вопроса следуют далеко идущие выводы о положении центральной социальной категории эпохи Русской Правды — смерда (равно как и холопа).
Этим объясняется, что вопрос о том, какое чтение названных статей: «смерд и холоп» или «смердий холоп» — является правильным, а какое ошибочным, на протяжении всего периода изу-
— 83 —
6*


чения Русской Правды являлся предметом тщательного и глубокого исследования и вместе с тем острых и глубоких разногласий.
Обе точки зрения на ст. ст. 26 и 16 представлены именами крупнейших представителей русской исторической науки XIX— XX вв. Так, Карамзин, Соловьев, Сергеевич (и вслед за ним Гетц), Дьяконов принимали чтение «смердий холоп». Полевой, Чичерин, Беляев, Ключевский, Павлов-Сильванский, Пресняков, напротив, считали, что в названных статьях речь идет о «смерде и холопе».1
В советской историографии вопрос о существе ст. ст. 26 и 16 получил принципиально иную постановку и, соответственно, решение. Эта новая постановка вопроса заключалась в том, что, по меткому определению Б. А. Романова, вопрос о том, какое из двух чтений ст. ст. 26 и 16 является правильным, был «вынесен за пределы текста Русской Правды — на широкую базу социологической трактовки вопроса о смердах на основании всех источников (как летописных и документальных русских, так и иностранных)».2
Решение вопроса о смердах советские исследователи искали на основе учения марксизма об общественно-экономических формациях и феодализме как общественно-экономической формации, основу которой составляет эксплуатация феодалами-землевладельцами труда крепостных крестьян.
Такая постановка вопроса давала надежный критерий для выбора правильного варианта чтения ст. ст. 26 и 16. В феодальном обществе Руси XI—XII вв. крестьянин-смерд, конечно, не мог являться владельцем холопов, рабовладельцем. Напротив, сближение положения закрепощенного крестьянина-смерда и раба-холопа вполне закономерно и чрезвычайно характерно для феодального общества вообще и для феодальной Руси XI—XII вв. в частности. Этим, конечно, следует объяснять, что при наличии ряда расхождений и разногласий по вопросам истории Киевской Руси и, в частности, по вопросу о смердах советская историческая наука в лице крупнейших исследователей истории Киевской Руси в целом и Русской Правды в особенности (Б. Д. Греков, С. В. Юшков, Б. А. Романов, С. В. Бахрушин) с поразительным единодушием высказалась в пользу правильности варианта «смерд и холоп» и отвергла как ошибочное чтение «смердий холоп».
Вместе с тем широкий размах работ по исследованию текста Русской Правды в связи с подготовкой под руководством Б. Д. Г рекова академического издания Русской Правды имел
1 Свод высказываний этих историков см. в комментариях к ст. 26 Краткой Правды и ст. 16 Пространной Правды во II томе Правды Русской. Отсутствует лишь высказывание Соловьева, считавшего, что в Русской Правде речь идет о «холопе», принадлежавшем простому человеку, «смерду» (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, кн. 1. СПб., изд. «Общественная польза», стлб. 230).
2 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 50.
- 84 -


своим результатом крупные достижения и в плане изучения Русской Правды. Среди этих достижений особенно важное значение для рассматриваемого вопроса имеют комментарии Б. А. Романова к Русской Правде и палеографические разыскания В. П. Любимова.
Б. А. Романов в своем комментарии к Краткой Правде с наибольшей полнотой развил, оставаясь «в пределах текста Краткой Правды», аргументацию против варианта «смердий холоп», представив ее в виде следующих «пяти соображений против „смердьего холопа“ Археографического списка: 1) выпадение оценки княжеского холопа (раз рядович — не холоп); 2) выпадение оценки жизни смерда, при наличии оценки княжеского коня наряду со смердьим в ст. 28; 3) невыдержанность параллелизма в цифрах смердьих и княжих людей и имущества (уравнение холопов и различение коней — 3 и 2 гривны); 4) нарушение сплошного ряда оценок княжих людей и имущества в ст. ст. 19—28, причиняемое вторжением в этот ряд ст. 26, тогда как ст. 27, несомненно, имеет в виду рабу-кормилицу княжую, а не смердью; 5) отмеченное уже необычное повторение предлога „в“».3
Построенная строго логически аргументация Б. А. Романова обладает очень большой силой убедительности.
Исследования В. П. Любимова еще более усиливают доводы в пользу чтения «смерд и холоп», добавляя к аргументам смыслового характера доказательства палеографического порядка. В первой из своих работ, в статье «Палеографические наблюдения над Академическим списком Русской Правды», В. П. Любимов путем тщательного палеографического анализа Академического списка Русской Правды пришел к выводу, что текст не дошедшего до нас протографа этого списка был графически (посредством прописных букв) расчленен на ряд частей, или фрагментов, причем из харак-
3 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 50—51. В пункте пятом Б. А. Романов имеет в виду наблюдение Павлова-Сильванского (поддержанное Любимовым), что «если бы слово „смердьи“ (в Археографическом списке, — И. С.) имело значение прилагательного, тогда бы за ним не было предлога „в“ («в смердьи в холопе; повторение предлога «в» указывает, что здесь соединены два имени существительных)» (Н. П. Павлов-Сильванский. Феодализм в удельной Руси, стр. 224). В. П. Любимов также считает, что «в этом чтении имеется лишний предлог „в“. Здесь следовало бы ожидать „в смердьи холопе“. По крайней мере мы имеем такое написание без второго предлога „в“ в других подобных случаях в этом смысле: „а в ездовом княже“; „а во княже тивуне“; „а в рядовници княжи“. Второй же предлог „в“ мы встречаем только там, где речь идет о нескольких предметах: „а в сельском старосте княжи и в ратаинем“; „а в огнищанине и в тиунеце и мечнице“; „а в голуби и в куряти“; „а в утки, и в гуси, и в жераве, и в лебеде“. Следует думать, что н в данном случае, ввиду наличия двух предлогов „в“ речь шла о двух предметах, т. е. о смерде и холопе, и что чтение „в смердьи в холопе“ получилось уже потом, в результате порчи текста» (В. П. Любимов. Смерд и холоп. «Исторические записки», т. 10, стр. 69 (в дальнейшем: В. П. Любимов. Смерд и холоп).
— 85 —


тера этого деления «совершенно ясно, что некоторые из этих фрагментов объединены одной темой, а некоторые другие, быть может, показывают единый источник происхождения».4 Один из этих графических комплексов, выделенных В. П. Любимовым, имеет прямое отношение к чтению «смерд и холоп». Комплекс этот, включающий в себя ст. ст. 22—26, по своему содержанию касается «только убийства лиц, работающих в княжеском хозяйстве», открываясь статьей о княжем тиуне и заканчиваясь статьей о смерде и холопе. То, что эта статья оказалась графически объединена в единый комплекс со статьями о княжеских людях, дает ключ к правильному ее пониманию. По справедливому замечанию В. П. Любимова, «было бы странно предполагать, что вслед за упоминанием об этих участниках княжеского хозяйства (от тиуна до рядовича, — И. С.) вдруг в конце данной части, которую можно назвать специальным уставом, пошла бы фраза не о смерде и холопе, т. е. не о работниках у князя, а о смердьем холопе, т. е. холопе, принадлежащем смерду».5
Б. Д. Греков, принимая вывод В. П. Любимова о графическом единстве в протографе текста Русской Правды комплекса статей Правды Ярославичей, трактующих о людском составе вотчин, комментирует этот «убедительный вывод» следующим образом: «Следовательно, в сознании людей XI—XII веков весь этот перечень слуг и непосредственных производителей мыслился как комплекс людей, зависимых от вотчинника (что подтверждается и содержанием закона)».6
В другой работе, в статье «Смерд и холоп», В. П. Любимов, опираясь на свое исследование по классификации списков Русской Правды, прослеживает историю текста статьи о смерде и холопе как в Краткой Правде, так и во всех группах списков Пространной Правды и приходит к выводу, что чтение «смердий холоп» не отражает собой реальную действительность XI—XII вв., а представляет собой лишь ошибочную литературную традицию, создавшуюся «из случайно возникшего чтения о смердьем холопе», или, как выражается В. П. Любимов, «своего рода легенду, которая прошла через большое количество списков и была принята исследователями за историческую истину».7
Этот вывод в. п. Любимова, основанный на детальном анализе текста всех известных списков Русской Правды и принадлежащий «крупнейшему знатоку Русской Правды» (слова Б. Д. Грекова), автору классификации списков Русской Правды, положенной в основу академического издания Русской Правды, получил высокую оценку и авторитетную поддержку со стороны Б. Д. Грекова
4 В. П. Любимов. Палеографические наблюдения над Академическим списком Русской Правды. «Историк-марксист», 1938, № 5, стр. 160.
5 Там же, стр. 160—161.
6 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 228.
7 В. П. Любимов. Смерд и холоп, стр. 83.
— 86 —


(а позднее и С. В. Юшкова), который подчеркнул, что после работ В. П. Любимова «спор может считаться законченным и решенным в пользу чтения „в смерде и холопе“».8
В последнее время, однако, проблема «смердьего холопа» вновь оказалась поставленной в литературе, правда, в несколько иной форме, чем раньше, а именно с принятием за правильное чтение «смердий холоп», но с истолкованием термина «смердий» не как «принадлежащий смерду», а в смысле «пашенный», «работающий на пашне».
Такое толкование термина «смердий холоп» было выдвинуто М. Н. Тихомировым в его «Исследовании о Русской Правде».9 М. Н. Тихомиров, так же как и В. П. Любимов, считает, что «текст Пространной Правды мог возникнуть при нераздельном чтении „въ смердъи въ хо[ло]пѣ“, вследствие чего из двух терминов образовался один». Вместе с тем, однако, по мнению М. Н. Тихомирова, «само понятие „смердий холоп" в тексте Пространной Правды, по-видимому, обозначает вовсе не холопа, принадлежавшего смерду, а холопа, работавшего на пашне, подобно смерду, в отличие от ремесленника, упомянутого в той же статье».1 Свое толкование термина «смердий холоп» М. Н. Тихомиров развивает, причем в еще более решительной форме, и в комментарии к своему изданию Русской Правды. Соглашаясь с невозможностью видеть в «смердьем холопе» «холопа смерда», ибо «тогда непонятно, почему в княжеском законодательстве упомянут смердий холоп (как думает Сергеевич), а нет ни княжеского смерда, ни княжеского холопа, составлявших основную рабочую силу княжеского хозяйства», и допуская, что чтение «смердий холоп» «могло зависеть от того, что при отсутствии в древних рукописях разделения на буквы и близости написания „ѣ" и „ь" писец Археографического списка по-своему понял текст. Так его поняли и составители Пространной Правды», — М. Н. Тихомиров тем не менее в конечном счете высказывается в пользу первоначальности и правильности чтения «смердий холоп» не только в Пространной Правде, но и в Правде Ярославичей: «„Смердий холоп"—это тот холоп, который занят в хозяйстве и выполняет работу смерда, т. е. обрабатывает землю (см. различные наименования холопов:
8 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 228.
9 Понимание термина «смердий холоп» в смысле «пашенный холоп» было предложено еще в 1885 г. Мрочек-Дроздовским. Свое толкование Мрочек- Дроздовский обосновывал ссылкой на то, что «все относящееся к земледелию, как обычному занятию смердов, называлось смердьим». «Отсюда, — по мнению Мрочек-Дроздовского, — самым естественным названием пашенного холопа является смердий холоп» (П. Н. Мрочек-Дроздовский. Исследования о Русской Правде, вып. II. М., 1885, стр. 281, 282). В дореволюционной литературе точка зрения Мрочек-Дроздовского не получила признания и поддержки (см. комментарий к ст. 26 Краткой Правды: Правда Русская, т. II. стр. 171 —182).
10 М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 201.
— 87 —


беглый, боярский, «збой», «по ключу», обельный и т. д.  — Материалы для терминологического словаря. М.—Л., 1937, стр. 384— 385). „Смердьи холопы“ Правды Ярославичей, вероятно, обозначают ту челядь, которая обрабатывала княжескую землю под присмотром тиунов и старост».11
Толкование М. Н. Тихомирова принял А. А. Зимин, который в своем переводе Русской Правды переводит «смердий холоп» как «пашенный холоп».12 Однако в отличие от М. Н. Тихомирова А. А. Зимин считает правильным для Краткой Правды чтение Академического списка и переводит ст. 26 следующим образом: «А за [убийство] смерда или за [убийство] холопа».13 Чтение же Археографического списка «в смердьи в холопе» является, по мнению А. А. Зимина, «позднейшим», а понимание этого чтения как означающего «якобы холопа, принадлежащего смерду», — «ошибочным».14 Поэтому А. А. Зимин предлагает свое объяснение происхождения термина «смердий холоп». «Смердий холоп появился в результате унификации наименования различных категорий челяди; как в ст. ст. 13, 14 из конюха и огнищанина Краткой Правды появились конюшенный и огнищный тиун, так и в ст. 16 появился из смерда и холопа смердий холоп. Холоп в Пространной Правде — уже термин, обнимавший ряд групп зависимого населения. Это связано с дальнейшим развитием феодальных отношений на Руси, с превращением отдельных групп холопов в разряды феодально зависимого населения. Пространная Правда знает „обельного холопа“ (см. ст. ст. 56, 61, 63), т. е. полного раба, и „смердьего холопа“, т. е. холопа пашенного. Ср. „смердьего коня“ в ст. 28 Краткой Правды, как коня пашенного, находящегося в пользовании у смерда».15
Точка зрения М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина по вопросу о «смердьем холопе» вызвала в литературе различное отношение. Б. Д. Греков и С. В. Юшков, принимавшие как правильное чтение «смерд и холоп», не изменили своих позиций. Б. Д. Греков, в последнем издании «Киевской Руси» (в котором неоднократно цитируется исследование М. Н. Тихомирова о Русской Правде), ссылаясь на исследования В. П. Любимова и отмечая «исчерпывающую убедительность» аргументации В. П. Любимова, подчеркивает: «После этих работ, мне кажется, спор может считаться законченным и решенным в пользу чтения „в смерде и холопе“».16
С.  В. Юшков в своих работах, опубликованных после «Исследования о Русской Правде» М. Н. Тихомирова, не принял пред-
11 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 81—82.
12 Памятники русского права, вып. 1, стр. 122.
13 Там же, стр. 83.
14 Там же, стр. 99.
15 Там же, стр. 145.
16 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 228.
— 88 —


ложенного М. Н. Тихомировым толкования термина «смердий холоп» и решительно высказался в пользу чтения «смерд и холоп» как для Краткой, так и для Пространной Правды. Так, в книге «Общественно-политический строй и право Киевского государства» после подробного разбора литературы, сославшись на комментарий Б. А. Романова, который «обобщил все аргументы против взгляда некоторых исследователей о том, что в соответствующих статьях Русской Правды и, в частности, в статье 25 (26) Краткой Правды дело идет о „смердьем холопе“», а также на исследование В. П. Любимова «Смерд и холоп», С. В. Юшков заключает, что «после работы В. П. Любимова, который к этим данным присоединил ряд соображений палеографического порядка, вопрос о толковании статьи 25 (26) Академического списка может считаться окончательно решенным».17 В другом исследовании, в опыте реконструкции текста Краткой и Пространной Правды, С. В. Юшков восстанавливает текст ст. 26 Краткой Правды в следующем виде: «А в смердѣ и в холопѣ 5 гривен».18 Текст же ст. 16 Пространной Правды С. В. Юшков восстанавливает в следующем виде: «А за смердь и холоп 5 гривен». При этом С. В. Юшков делает специальное примечание, указывая, что «имеется большое число списков, где говорится смердь и холоп», и заключая, что «можно полагать, что в протографе II—V редакций (т. е. в Пространной Правде, — И. С.) стояло смердъ и, т. е. так же, как и в протографе I редакции» (т. е. в Краткой Правде, —  И. С.).19
Против толкования «смердьего холопа» как «пашенного холопа» высказался А. И. Копанев, подчеркнувший, что толкование ст. 16 Пространной Правды С. В. Юшковым, «исходившим из чтения Карамзинской группы», представляется ему «более правильным», чем толкование А. А. Зимина, разъясняющего выражение «смердий холоп» как «холоп пашенный», и указавший, что «аналогия с конем смердьим ст. 28 Краткой Правды неудачна, т. к. в ст. 28 противопоставляется конь княжеский (с пятном) коню смерда, пашенным же конем мог быть и тот, и другой».20
Несколько иную позицию в отношении точки зрения М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина в вопросе о «смердьем холопе» занимает Л. В. Черепнин, который в своей статье «Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси», с одной стороны, в основном тексте указывает, что ст. 26 (у Л. В. Черепнина по нумерации Калачова — ст. 23) «говорит
17 С. В. Юшков. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949, стр. 302—303.
18 С. В. Юшков. «Русская Правда». М., 1950, стр. 204 (в дальнейшем: С. В. Юшков. «Русская Правда»).
19 Там же, стр. 204.
20 А. И. Копанев. Рецензия на вып. I—III «Памятников русского права». «Исторический архив», 1955, № 6, стр. 215.
— 89 —


о том, что за убийство смерда взыскивается штраф в 5 гривен, как и за убийство холопа», а с другой — в специальном примечании оговаривается, что «может быть, впрочем, речь идет о штрафе не за смерда и холопа, а специально за „смердьего холопа“, т. е. холопа, посаженного на пашню (см. Пространную Правду)».21 В другой работе, в книге «Русская палеография», Л. В. Черепнин более определенно высказывается в пользу чтения «смерд и холоп», приводя исследование В. П. Любимова в качестве примера того, как «палеографические наблюдения» подтверждают, что «значительная часть смердов в XI—XII вв. попала в феодальную зависимость» и, напротив, «не подтверждают версии о смердах- рабовладельцах в древней Руси». Однако и здесь Л. В. Черепнин сохраняет элементы двойственности в своей позиции, оговаривая, что «возможно также видеть в „смердьем холопе“ пашенного холопа — холопа, посаженного на пашню».22
Наконец, особняком стоит Б. И. Сыромятников, который в статье «О „смерде“ древней Руси», специально посвященной критическому разбору исследования В. П. Любимова «Смерд и холоп», объявляет его «попытку» «совершенно неудавшейся» и продолжает настаивать на толковании «смердьего холопа» как холопа, принадлежащего смерду.23
Итак, в вопросе о «смердьем холопе» новейшие исследователи занимают различную позицию. Это обязывает к тому, чтобы рассмотреть данный вопрос по существу.
Обращаясь к рассмотрению аргументации М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина, следует прежде всего обратить внимание на внутреннюю противоречивость их позиции. Противоречивость эта заключается в стремлении к объединению двух рядов доказательств: палеографических и исторических. Совершенно очевидно, однако, что палеографическое объяснение происхождения термина «смердий холоп» особенностями древнерусского письма имеет своей логической предпосылкой то положение, что термин «смердий холоп» — это фикция, не имеющая под собой никакой реальной основы в общественно-экономических отношениях Руси XI—XII вв. и представляющая собой просто результат осмысления писцами или редакторами списков Русской Правды дефектного или непонятного и поэтому неправильно прочтенного текста протографа Русской
21 Л. В. Черепнин. Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси. «Исторические записки», т. 56, 1956, стр. 249 (в дальнейшем: Л. В. Черепнин. Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси).
22 Л. В. Черепнин. Русская палеография. М., 1956, стр. 9.
23 Б. И. Сыромятников. О «смерде» древней Руси. «Ученые записки МГУ», вып. 116. Труды юридического факультета, книга 2. М., 1946, стр. 26, 31 («В статьях 22—24 Академического списка сопоставляются... холопы князя и смерда на предмет установления таксы («урока») за убийство различных разрядов холопов (от 5 до 12 гр.), согласно которой хозяева и получают за них вознаграждение»).


Правды. Наоборот, признание рационального содержания термина «смердий холоп» сразу же рушит всю схему палеографического объяснения путей образования этого термина. И теперь уже перед палеографами встает прямо противоположная задача: выведения из правильного чтения «смердий холоп» ошибочного — «смерд и холоп».
Надо сказать, однако, что в позиции М. Н. Тихомирова эта внутренняя противоречивость аргументации выступает менее сильно, чем у А. А. Зимина. Говоря точнее, М. Н. Тихомиров, несомненно, почувствовав противоречивость формулировок по вопросу о «смердьем холопе», имеющихся в его «Исследовании о Русской Правде», в своем комментарии к Русской Правде устранил эту противоречивость путем признания первоначальности и правильности термина «смердий холоп» уже в Краткой Правде (что, несомненно, сделало ненужным палеографическое объяснение происхождения термина «смердий холоп»).
Напротив, А. А. Зимин полностью строит свою позицию в вопросе о «смердьем холопе» на основе системы двух доказательств. Поэтому для Краткой Правды термин «смердий холоп» выводится А. А. Зиминым палеографически и квалифицируется  как фикция. Для Пространной же Правды А. А. Зимин применяет совершенно противоположную систему объяснения происхождения термина «смердий холоп», усматривая реальную основу для образования этого термина в процессах, характеризующих социально-экономическое развитие Руси XII в.
Итак, М. Н. Тихомиров и А. А. Зимин несколько отличаются друг от друга по системе аргументации. Кроме того, М. Н. Тихомиров считает, что «смердьи холопы» были уже во времена Правды Ярославичей, А. А. Зимин относит появление «смердьих холопов» лишь ко временам Пространной Правды. Наконец, и само понимание «смердьих холопов» у М. Н. Тихомирова несколько иное, чем у А. А. Зимина. Но при всем том основа позиции у М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина общая, заключающаяся в трактовке термина «смердий холоп» как обозначающего определенную категорию феодально зависимого населения—«пашенных холопов».
Однако именно эта основа позиции М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина и является особенно уязвимой.
В сущности говоря, вся аргументация М. Н. Тихомирова и А. А. Зимина в доказательство того, что под «смердьим холопом» надо понимать «пашенного холопа», заключается в истолковании прилагательного «смердий» как «пашенный». Однако такое толкование термина «смердий» не подкрепляется ни его этимологией, ни прямыми данными источников, в которых содержится термин «смердий». В самом деле, грамматически слово «смердий» представляет собой прилагательное от «смерд» и тем самым обозначает принадлежность смерду. Именно так определяет термин «смердий» Срезневский: «Смьрдии = смердии  —  прилагательное от слова
— 91 —


«смьрдъ».24 Карский переводит «смьрдии (смердии)» как «крестьянский, мужика».25 Даль определяет: «смердов, смердий, все, что лично его; смердий, что к нему относится».26 Наконец, сам М. Н. Тихомиров в Словаре, приложенном к его изданию Русской Правды, принимает перевод Срезневского и определяет «смердии  — смьрдии» как «прилагательное от смердь».27
Обратимся к рассмотрению того, в каком смысле слово «смердий» употребляется в источниках. Мне известны следующие случаи употребления слова «смердий»:
1) 	смердий конь,28
2) 	смердья задница,29
3) 	смердий статок,30
4) 	смердье племя,31
5) 	смердьи места,32
6) 	смердья грамота,33
7) 	смердий мост (в Пскове),34
8) 	смердьи ворота (в Пскове),35
9) 	смердья чадь («смрдиа чедь»),36
10) 	смердий сын (пословица: «Не дай бог владети смердьему сыну собольею шубой»).37
Наконец, слово «смердий» встречается в топонимике.38
Во всех приведенных случаях слово «смердий» означает «принадлежащий смерду»: конь смерда, наследство смерда, имущество смерда, племя смердов, места смердов, грамота смердам, мост смер-
24 И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. III. СПб., 1903, стлб. 447 (в дальнейшем: И. И. Срезневский, Материалы).
25 Е. Ф. Карский. Русская Правда по древнейшему списку. Л., 1930, стр. 112 (в дальнейшем: Е. Ф. Карский. Русская Правда по древнейшему списку).
26 В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т. IV. М., 1955, стр. 232 (в дальнейшем: В. И. Даль. Словарь).
27 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 167.
28 Краткая Правда, ст. 28.
29 Пространная Правда, Троицкий IV список, ст. 90.
30 Пространная Правда, Музейский II список, ст. 90.
31 Ипатьевская летопись, под 6748 г.
32 Двинские акты XV в. Грамоты Великого Новгорода и Пскова, №№ 145, 148.
33 Псковская II летопись, под 6954 г. Грамота вел. кн. Александра и псковского посадника Твердила. Грамоты Великого Новгорода и Пскова, № 348.
34 Псковская I летопись, под 6881 г.
35 Псковская I летопись, под 6970 г.
36 Шестоднев Иоанна  —  экзарха болгарского. Чтения ОИДР, 1879, кн. III, стр. 19; ср.: П. Мрочек-Дроздовский: 1) Исследования о Русской Правде, вып. I. М., 1881, стр. 57; 2) Исследования о Русской Правде. Приложения ко II выпуску. М., 1886, стр. 221.
37 В. И. Даль. Словарь, т. IV, стр. 232.
38 Е. А. Рыдзевская. Слово «смерд» в топонимике. «Проблемы источниковедения», т. II. М.—Л., 1936, стр. 7.
-  92 -


дов, ворота смердов, люди-смерды, сын смерда. И ни в одном случае контекст, в котором употребляется термин «смердий» не позволяет перевести его словом «пашенныи» или аналогичным ему.
Правда, А. А. Зимин предлагает толкование термина «смердий конь» ст. 28 Русской Правды по аналогии со «смердьим холопом» (в его же интерпретации этого термина) как «пашенного» коня. По мнению А. А. Зимина, «в статье различается княжеский конь „с пятном“, т. е. клейменый, племенной, использовавшийся в военных походах..., от „смердьего“, т. е. находящегося в пользовании у смердов, „пашенного“».39 Однако толкование А. А. Зимина никак не может быть принято. В самом деле, А. А. Зимин считает, что «княжеский конь с пятном» — это «клейменый, племенной, использовавшийся в военных походах». Но такое толкование «пятна» совершенно произвольно. «Пятно», т. е. конское тавро, представляло собой знак собственности, которым пятнались все княжеские кони безотносительно к тому, к какой категории они принадлежали. Как указывает Б. А. Рыбаков, специально исследовавший вопрос о знаках собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси, «княжескими знаками был помечен веСь живой и мертвый инвентарь княжеского хозяйства  —  кони, бортные ухожаи, земля».40
Широко известен рассказ Ипатьевской летописи (под 1170 г.) о том, как великий князь Мстислав «озлобився» на бояр Петра и Нестора Бориславичей «про ту вину, оже бяху холопи ею (Бориславичей,  — И, С.) покрале коне Мстиславли у стаде и пятны свое въсклале рознаменываюче».41 Комментируя этот рассказ, Б. А. Рыбаков правильно излагает суть инцидента, указывая, что «бояре Бориславичи подверглись опале за попытку украсть великокняжеских коней и скрыть преступление путем замены княжеского тавра («пятна») своим боярским пятном».42
Из рассказа Ипатьевской летописи, который с полным правом можно рассматривать как своего рода реальный комментарий к статье Русской Правды о княжом коне, следует, во-первых, что княжеское «пятно» имели все княжеские кони (ибо трудно себе представить, чтобы в «стаде», из которого холопы Бориславичей крали коней, принадлежащих Мстиславу, были одни лишь «племенные» или «использовавшиеся в военных походах»); во-вторых, что «пятно» не являлось отличительной принадлежностью одних лишь княжеских коней, а имелось и у боярских коней. Больше того, исходя из материалов более позднего времени (XV— XVI вв.) о пятнании коней как обязательной процедуре удостоверения законности владения данного лица конем, можно считать,
39 Памятники русского права, вып. 1, стр. 99.
40 Б. А. Рыбаков. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси X—XII вв., стр. 257. Ср.: Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. М., 1948, стр. 492.
41 Ипатьевская летопись, стр. 541. ПСРЛ, т. 2, 1908.
42 Б. А. Рыбаков. Знаки собственности, стр. 230.
— 93 —


что и во времена Русской Правды «пятно» должны были иметь все кони, в том числе и смердьи.43
Таким образом, несомненно, «пятно» имел и «смердий конь», о котором идет речь в ст. 28 Правды Ярославичей. Только «пятно» это было иным, чем у княжеских коней. В этой связи следует указать на то, что, предлагая свою интерпретацию «смердьего коня» как княжеского, «находящегося в пользовании у смердов», А. А. Зимин упустил из виду то обстоятельство, что в этом случае «смердий конь» как раз имел бы то самое (княжеское) «пятно», которое А. А. Зимин рассматривает как принадлежность одних лишь племенных и воинских коней князя. Поэтому противопоставление в ст. 28 «смердьего коня» княжескому коню «с пятном», означающее, что «смердий конь» не имел княжеского «пятна», с бесспорностью свидетельствует о том, что «смердий конь» не является собственностью князя, а следовательно, принадлежит смерду, является конем смерда.
Возвращаясь к Русской Правде, следует сказать, что смысл указания на то, что княжеский конь — «с пятном», заключается
43 По определению Е. Осокина, «пятном называли пошлину, собираемую с клеймения лошадей, при их продаже. Хотя о пятне (в смысле пошлины, — И. С.) не встречается известий в источниках до начала 15 столетия, однако же, по всей вероятности, эта пошлина существовала гораздо ранее... Продажа и мена лошадей происходили обыкновенно в городах и селах на конских площадках. Продавец и покупатель объявляли о своей сделке пятенщикам, которые пятнали лошадей, записывали их в книги в шерсть, обозначая имена покупщика и продавца, и от пятна брали пятенное, а от записки лошадей писчее, писчую деньгу. Пятнение и записывание лошадей введены были для удостоверения в действительности продажи и покупки, для того чтобы постороннее лицо не могло назвать купленную кем- либо лошадь своею и обвинять владельца в воровстве или разбое. Без этого учреждения было бы труднее доказать приобретение собственности на лошадь, ибо покупщик не всегда мог представить налицо продавца лошади» (Е. Осокин. Внутренние таможенные пошлины в России. Казань, 1850, стр. 80—81).
Материал о процедуре пятнания коней содержит «Запись о Ржевской дани» (датируется временем «после 1479 г.»), в которой рассказывается, как ржевский наместник Ивана III «затеялся кони пятнати, и жеребьята, и клячи по всей волости своим пятном и взял с каждого коня, и с жеребьяти, и с клячи по деньзе, хотя бы в одном дворе было десятеро, альбо двадцать коней, то с каждого коня по деньзе» (Акты Западной России, т. I. СПб., 1846, № 71; также Сборник Муханова, изд. 2-е, СПб., 1866, № 29, стр. 47). С точки зрения литовского правительства криминал наместника Ивана III заключается в его попытке использовать процедуру пятнания как источник своего обогащения, превратив пятнание в принудительное и распространив его как на жеребят, так и на неполноценных лошадей — «кляч». Но сама процедура «пятнания» описана исключительно красочно.
44 О том, что смерды имели своих коней, видно из летописного рассказа о Долобском съезде. См.: Б. А. Романов. Смердий конь и смерд. «Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук», т. XIII, кн. 3. СПб., 1908. По мнению Б. Д. Грекова, «смердий конь» может быть понят как конь, принадлежащий смерду. Такое толкование Б. Д. Греков считал «наиболее вероятным». Однако он допускал, что «возможно и другое понимание „смердьего коня“ — как княжеского, на котором работает зависимый от хозяина-князя смерд» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 146).
- 94 -


не в том, что он клейменый, а в том, что «пятно» это княжеское, что и предусматривает более квалифицированное наказание за кражу «княжого коня», чем за кражу коня смердьего.
Правильность такого понимания формулы о княжеском коне с «пятном» доказывается прежде всего Пространной Правдой, воспроизводящей ст. 28 Краткой Правды, но в новой редакции, опускающей указание на «пятно» и говорящей о княжеском коне в общей форме и в такой же общей форме противопоставляющей княжеского коня коням «иных»: «...а будеть был княжь конь, то платити за нь 3 гривны, а за инех по 2 гривны» (ст. 45). Редакция Пространной Правды не оставляет сомнения в том, что противопоставление княжеского коня коням иных лиц ведется в плане социальном, в плане противопоставления не различных категорий лошадей, а различных групп собственников коней. Несомненно, в таком же социальном плане противопоставлен «княж конь» «смердьему коню» и в Краткой Правде.
Социальный аспект рассмотрения в Краткой Правде вопроса о княжом и смердьем коне подтверждает ст. 32 Краткой Правды, посвященная вопросу о борти. В дошедших до нас списках Краткой Правды ст. 32 имеет следующий вид: «А в княже борти 3 гривне, любо пожгуть, любо изудруть». Но в Татищевских списках Краткой Правды статья о борти имеет иную редакцию: «В княжи борти 3 гривны, любо пожгут, любо изодрут, а в смерди 2 гривны»,45 т. е. по своей конструкции точно совпадает со ст. 28 о коне. Правда, исследователи, по-видимому, справедливо считают вторую половину статьи о борти в Татищевских списках Краткой Правды «добавлением», сделанным Татищевым.46 Но если слова «а в смерди 2 гривны» и являются ученой конъектурой Татищева, то это, несомненно, правильная конъектура, верно восстанавливающая текст протографа, не сохранившийся в имеющихся в настоящее время списках Краткой Правды. Ибо самый факт указания в ст. 32 на княжескую борть предполагает логически обязательное противопоставление этой княжеской борти бортям не княжеским, т. е., прежде всего, смердьим. А так как в сочетании с «бортью» термин «княжеский» не допускает толкования иначе как в плане социальном (по типу толкования этого термина в отношении «коня», предложенного А. А. Зиминым), то, естественно, это служит одним из доказательств, что и в статье о коне термин «княж» также употреблен в социальном смысле.
Обращение к Пространной Правде подтверждает предлагаемое толкование статьи о борти. Пространная Правда, перерабатывая ст. 32 Краткой Правды, превращает ее в две статьи — ст. 75: «А се борти. Аже борть подътнеть, то 3 гривны продаже, а за дерево
45 С. Н. Валк. Татищевские списки Русской Правды, Материалы по истории СССР, вып. V. М.—Л., 1958, стр. 654; ср.: там же, стр. 642; а также Правда Русская, т. II, стр. 826, 830.
46 С. Н. Валк. Татищевские списки Русской Правды, стр. 649.
— 95 —


пол гривны»; ст. 76: «Аже пчелы выдереть, то 3 гривны продажи, а за мед, аже будеть пчелы не лажены, то 10 кун; будить ли олек, то 5 кун».
В этой новой редакции статьи о борти в плане рассматриваемой проблемы существенно, конечно, не то, что статья о борти в Пространной Правде приобрела более детальный и развернутый вид, а то, что Пространная Правда универсализировала формулу о повреждении борти, устранив оттуда указание на княжескую борть. В таком виде статья о борти превратилась из статьи, охраняющей княжеские бортные леса (какой она была в Правде Ярославичей), в статью, охраняющую феодальную собственность (бортные леса) независимо от того, какой из категорий феодалов (князь, боярин, церковь) принадлежала эта собственность. Но и здесь логической основой схемы построения статьи о борти является противопоставление феодала смерду. Только это противопоставление приобрело другую форму. Вместо антитезы Правды Ярославичей: повышенная охрана княжеской борти и пониженная — смердьей, — антитеза Пространной Правды принимает вид охраны феодального права собственности на бортные леса от посягательств на эту собственность со стороны смердов; ибо и ст. ст. 75—76 о борти и все остальные статьи того раздела Пространной Правды, в состав которого входят эти статьи, предполагают, что преступником, совершающим то преступление, о котором идет речь в статьях данного раздела, является именно смерд.47
47 См. очерк первый «Проблема „смердов“ в Пространной Правде», стр. 54—55.
Может возникнуть вопрос: чем объясняется, что, перерабатывая статью о коне, Пространная Правда сохранила «княжого коня», а перерабатывая статью о борти, — устранила «княжую борть»? Ответ на этот вопрос, мне кажется, следует искать в характере тех разделов, к которым относились статьи о коне и о борти в Правде Ярославичей, и тех разделов, в которые соответственно вошли статьи о коне и о борти в Пространной Правде.
Относясь к «домениальным» статьям Правды Ярославичей, статья о коне и в Пространной Правде находится в том разделе, который посвящен феодальной вотчине, — только теперь уже не одной княжеской, а и боярской, и чернеческой. Соответственно этому и переработка статей Правды Ярославичей, вошедших в данный раздел Пространной Правды, заключалась в распространении норм Правды Ярославичей, относящихся к княжескому домену, на все категории феодального землевладения. В статьях о составе княжеского двора это было достигнуто припиской: «Тако же и за бояреск». В статье о коне переработка была осуществлена другим путем: заменой формулы о «смердьем коне» формулой об «иных» конях. Эта новая формула в сочетании с припиской, определяющей содержание данной статьи как «уроки смердам» при краже скота, коренным образом меняла смысл статьи о коне, делая ее обращенной против смерда, квалифицируемого здесь как преступник, крадущий княжеских и «иных» (т. е. принадлежащих иным феодалам) коней.
Статья о борти (ст. 32) в отличие от статьи о коне (ст. 28) относится ко второй, «недомениальной» части Правды Ярославичей, посвященной главным образом социальному «окружению» княжеского домена, т. е. верви и ее населению. В соответствии с этим и в Пространной Правде статьи о борти, как сказано, находятся в разделе, посвященном вопросу об ответственности
— 96 -


Итак, анализ и Русской Правды, и других источников не подтверждает предложенной А. А. Зиминым интерпретации «княжого» и «смердьего» коней ст. 28 Правды Ярославичей. Но тем самым лишается силы и аргументация А. А. Зимина в защиту понимания «смердьего холопа» как «пашенного холопа», основанная именно на параллели между «смердьим холопом» и «смердьим конем».
Что касается остальных доказательств, приводимых А. А. Зиминым в защиту его толкования термина «смердий холоп», то они еще менее убедительны. Так, указывая, что термин «смердий холоп» «появился в результате унификации различных наименований челяди», А. А. Зимин обосновывает этот свой тезис следующим рассуждением: «Как в ст. ст. 13, 14 (Пространной Правды, — И. С.) из конюха и огнищанина Краткой Правды появились конюшенный и огнищный тиун, так и в Л. 16 появился из смерда и холопа „смердий холоп“».48 Нетрудно убедиться, однако, в том, что приведенное рассуждение А. А. Зимина построено логически ошибочно. В самом деле, А. А. Зимин утверждает, что подобно тому как «в результате унификации наименований» из двух разнородных наименований Краткой Правды: конюха и огнищанина — в Пространной Правде появились два однотипных наименования: конюшенный тиун и огнищный тиун, — подобно этому из смерда и холопа Краткой Правды появился смердий холоп Пространной Правды. Однако никакого подобия в этих двух параллельных рядах нет. Если сопоставление конюха и огнищанина Краткой Правды с конюшенным и огнищным тиуном Пространной Правды действительно приводит к заключению об унификации наименований «различных категорий челяди», то вместе с тем это сопоставление свидетельствует о том, что речь идет именно об унификации наименований, а не о слиянии различных категорий челяди времен Краткой Правды в некую единую категорию. И под новыми наименованиями в Пространной Правде выступают, так же как и в Краткой Правде, те же две категории челяди.
Совершенно иначе получилось у А. А. Зимина со второй парой наименований из Краткой Правды: со смердом и холопом. Исходя из тезиса об «унификации наименований» и продолжая
верви и смердов за преступления против феодальной собственности. Поэтому в отличие от того раздела Пространной Правды, в составе которого находится статья о коне и в котором логическим подлежащим во всех статьях является феодальная вотчина (княжеская, боярская или иная), в разделе Пространной Правды, где находятся статьи о борти, в качестве логического подлежащего выступает вервь и ее население — смерды. В соответствии с такой логической структурой этого раздела и стоит тот характер переработки, какой подвергалась в Пространной Правде статья Правды Ярославичей о борти. В плане определения ответственности верви существенно было сформулировать самое содержание преступного акта, безотносительно к тому, кто конкретно является потерпевшим в результате данного акта. Это и определило ту обобщенную форму, которую приобрели в Пространной Правде статьи о борти.
48 Памятники русского права, вып. 1, стр. 145.
7 И. И. Смирнов
- 97 -


параллель с конюшим и огнищанином, следовало бы ожидать, что и в случае со смердом и холопом из этих двух разнородных наименований Краткой Правды в Пространной Правде должно было образоваться два однородных термина типа «конюшенный тиун» и «огнищный тиун». Однако в схеме А. А. Зимина дело обстоит совсем по-другому: разнородные термины («смерд» и «холоп») не унифицируются, а просто сливаются в один («смердий холоп»). Таким образом, получается явная логическая неувязка.
Из предложенной А. А. Зиминым схемы образования термина «смердий холоп» логически следует, что слияние в единый термин «смердий холоп» терминов «смерд» и «холоп» отражает слияние в единую социальную категорию «смердьих холопов» двух ранее существовавших самостоятельно категорий: «смердов» и «холопов».
По-видимому, однако, мысль А. А. Зимина заключалась несколько в ином. Продолжая оставаться логически непоследовательным, А. А. Зимин ставит образование термина «смердий холоп» в связь с процессом эволюции холопства, с превращением термина «холоп» в термин, «обнимавший ряд групп зависимого населения», «с превращением отдельных групп холопов в разряды феодально зависимого населения». В результате этого из единого термина «холоп» образуются новые термины: Пространная Правда знает «обельного холопа» (см. ст. ст. 56, 61, 63), т. е. полного раба, и «смердьего холопа», т. е. холопа пашенного.49
Итак, термин «смердий холоп» образовался в результате своего рода расщепления единого термина «холоп» на термины «обельный холоп» и «смердий холоп». Если эту итоговую часть рассуждений А. А. Зимина сопоставить с его тезисом об «унификации наименований различных категорий челяди», то мы, кажется, получаем, наконец, возможность разобраться в том, что имел в виду А. А. Зимин, говоря о том, что из «смерда» и «холопа» Краткой Правды появился «смердий холоп» Пространной Правды. По-видимому, мысль А. А. Зимина заключалась в том, что из «смерда» и «холопа» Краткой Правды появился в Пространной Правде не только «смердий холоп», но и «обельный холоп».
Надо сказать, однако, что и в таком виде схема А. А. Зимина остается необоснованной и произвольной. Ибо в ст. 16 Пространной Правды, соответствующей ст. 26 Правды Ярославичей, нет новой социальной пары («смердий холоп» и «обельный холоп»), в которую, по А. А. Зимину, должна была эволюционировать социальная пара ст. 26: «смерд» и «холоп». И «обельный холоп» ст. ст. 56, 61 и 63 Пространной Правды, на которого указывает А. А. Зимин, не имеет никакого отношения к ст. 16 и к истории ее текста. Если же учесть, что в отношении ст. 26 Правды Ярославичей позиция А. А. Зимина, как мы видели, заключается в при-
49 Там же, стр. 145.
— 98 —


знании того, что в ней речь идет не о «смердьем холопе», а о «смерде и холопе», то окажется, что в Пространной Правде, так же как и в Краткой Правде, широко представлены и «смерд», и «холоп» (причем не только в новых статьях, но и в статьях, перешедших из Краткой Правды) и что поэтому ни о каком появлении нового термина «смердий холоп», явившегося в результате трансформации старых терминов «смерд» и «холоп», вообще не может быть и речи.
Итак, детальное рассмотрение аргументации А. А. Зимина по вопросу о предложенном им толковании термина «смердий холоп» приводит к выводу, что толкование это является ошибочным и не может быть принято.
Что касается М. Н. Тихомирова, то он в обоснование своего толкования, что «„смердий холоп“  —  это тот холоп, который занят в хозяйстве и выполняет работу смерда, то есть обрабатывает землю», — ограничивается лишь ссылкой на «различные наименования холопов», зарегистрированные в «Материалах для терминологического словаря древней Руси» Г. Е. Кочина, приводя в качестве примера такие наименования, как «беглый», «боярский», «по ключу», «обельный».50 Однако эта ссылка скорее говорит против М. Н. Тихомирова. Ибо в «Материалах для терминологического словаря древней Руси», охватывающих более или менее исчерпывающе источники за период с древнейших времен до конца XV в., как раз наименование «смердий холоп» и отсутствует, что, конечно, было бы весьма мало вероятно, если бы термин «смердий холоп» действительно представлял собой наименование, обозначавшее холопов, обрабатывающих боярскую пашню.
В заключение рассмотрения вопроса о «смердьем холопе» необходимо вновь вернуться к Мрочек-Дроздовскому. Сделать это необходимо потому, что именно Мрочек-Дроздовскому, впервые предложившему толкование «смердьего холопа» как «пашенного холопа», принадлежит и единственная в литературе попытка филологического обоснования такого толкования.
Вот это «рассуждение» (как он сам его называет): «Характеристический признак смердовства — земледельческий промысел, а все, относящееся к этому промыслу, может носить и, как показывает Правда Русская, действительно носило название смердьего. Прилагательное „смердий“ небезызвестно и летописному языку, и хотя здесь оно употреблено в смысле происхождения лица от смердов, но необходимо предположить, что то же прилагательное употреблялось и в другом также относительном значении. Другими словами — отличительный признак смерда есть то, что он земледелец (землевладельцем он мог быть и не быть); если же так и если в летописном языке есть прилагательное смердий, то ясно, что это прилагательное должно обозначать все, относящееся к сме-
50 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 87.
— 99 — 	7*


рду-человеку, а главным образом к смерду-земледельцу. Если стало быть прилагательное смердий может относиться к племени (в смысле рода или происхождения), то тем более, тем с большим правом его должно приложить ко всему земледельческому, как характеризующему смерда, выделяющему его из среды других человеков: напр., смердье дело (земледелие), смердья работа, смердий конь (рабочая, земледельческая лошадь) и т. д.».51
Мрочек-Дроздовский считает свое рассуждение «в особенности важным» «для истолкования постановления Правды Русской о смердьем холопе».52 Мне представляется, однако, что важность или, скорее, интерес приведенного рассуждения Мрочек-Дроздовского заключается в том, что оно очень наглядно показывает, насколько необоснованным является толкование «смердьего холопа» как «пашенного холопа».
В самом деле, все оно представляет собой цепь логических умозаключений («может носить», «необходимо предположить», «должно обозначать», «должно приложить»), причем покоящихся на ошибочном основании. Ибо из того, что смерд — земледелец, вовсе не следует обратное, что «все земледельческое»—это «смердье». Приводимые же Мрочек-Дроздовским примеры: «смердье дело», «смердья работа» (за исключением «смердьего коня») — являются не терминами, извлеченными из источников (этих терминов нет ни у Даля, ни у Срезневского, ни у Кочина), а придуманы самим Мрочек-Дроздовским. Наконец, ничего не доказывает и ссылка Мрочек-Дроздовского на «Историческую грамматику русского языка» Буслаева. Ссылка эта, очевидно, должна была означать подтверждение правильности с лингвистической точки зрения предлагаемого Мрочек-Дроздовским способа образования термина «смердий». Однако параграф 67 «Исторический грамматики» Буслаева, на который ссылается Мрочек-Дроздовский, хотя и посвящен вопросу об образовании относительных прилагательных (к которым грамматически относится «смердий»), не содержит в себе ни термина «смердий», ни производных от него и рассматривает лишь «важнейшие из суффиксов прилагательных имен относительных». Впрочем, некоторые выводы по вопросу о термине «смердий» из обращения к «Исторической грамматике» Буслаева все же сделать можно (но только совсем не те, которые имел в виду Мрочек- Дроздовский). Прилагательное «смердий» грамматически относится, по Буслаеву, к тем прилагательным именам относительным, которые образуются с помощью суффикса -и-(-ь-). По характеристике Буслаева, «суффикс -и-, сокращающийся в -ь-, особенно упо-
51 П. Мрочек-Дроздовский. Исследования о Русской Правде. Приложения ко II выпуску, стр. 213 (со ссылкой на «Историческую грамматику русского языка» Ф. И. Буслаева).
52 Там же.
— 100 —


требительный в церковнославянском и древнерусском». В числе слов, образующихся с помощью этого суффикса, Буслаев приводит и «кънѧжь» (княжий), и «человѣчь» (человечий)  —  слова, являющиеся и грамматически, и текстологически, и, наконец, семантически наиболее близкими слову «смердий» (смердь). При этом Буслаев специально останавливается на рассмотрении одной ошибки, связанной с суффиксами имен прилагательных, заключающейся в том, что «часто смешивают суффиксы -ь-, (-и-, -j-), -ов-, -ев-, -ин- с суффиксом -ск. Но первые означают принадлежность: напр., божий, человечий, царев, батюшкин; а последний — отношение: божеский, человеческий, царский, отеческий».53
Итак, суффикс -ь- (-и-, -j-), с помощью которого образуются прилагательные типа «человечий», «княжий», а следовательно, и «смердий», означает, по Буслаеву, «принадлежность», а не «отношение». Таким образом, грамматически слово «смердий» означает именно «принадлежащий смерду», а не «относящийся к смерду»,  — как предлагают толковать это слово Мрочек-Дроздовский, а в советской литературе —М. Н. Тихомиров и А. А. Зимин.
Подводя итоги рассмотрения вопроса о термине «смердий холоп», следует прийти к заключению, что, хотя термин «смердий холоп» допускает филологически толкование: «холоп, принадлежащий смерду», однако принятие такого толкования исключается исторически — всем характером эпохи, исключающей возможность наличия смерда-холоповладельца. Поэтому единственно возможное решение проблемы «смердьего холопа» — это решение палеографическое, объясняющее появление термина «смердий холоп» в Русской Правде ошибочным чтением формулы: «смерд и холоп».
Первичность и правильность чтения «смерд и холоп» подтверждается Первым Литовским Статутом 1529 г. Известно, что Русская Правда является одним из основных источников Литовского Статута, который в большом количестве своих статей частью воспроизводит нормы Русской Правды в неизменном виде, частью подвергает их той или иной переработке, имеющей целью приспособить эти нормы к условиям эпохи.54
К числу разделов Литовского Статута, в которых Русская Правда, как источник правовых норм Литовского Статута, высту-
53  Ф. И. Буслаев. Историческая грамматика русского языка. Изд. 2-е. М., 1863, стр. 138—142.
54  Н. А. Максимейко. 1) Источники уголовных законов Литовского Статута. Киев, 1894; 2) Русская Правда и литовско-русское право. Сборник статей по истории права, посвященных М. Ф. Владимирскому-Буданову, Киев, 1904 (в дальнейшем: Н. А. Максимейко. Русская Правда и литовскорусское право).
— 101 —


пает особенно очевидно, относится раздел «О годовщины людей путных и мужицкие, и паробоцкия». Характеризуя этот раздел Литовского Статута, Н. А. Максимейко подчеркивает, что «если сличить указанные артикулы Литовского Статута с однородными постановлениями Русской Правды, то станет видно, что они составлены под влиянием последней».55 И действительно, среди статей этого раздела мы находим статьи, полностью воспроизводящие соответствующие статьи Русской Правды (например, о годовщине за «ремесника», за «тивуна»). Здесь же имеется и статья, источником которой является статья Русской Правды о «смерде и холопе».
Статья эта гласит: «А хто бы мужика тяглого забил, тот мает платити за него годовщины 10 коп грошей; а за парубка неводного годовщины 5 коп грошей, а жонце неводной потому ж годовщины». Сопоставление этой статьи со ст. 16 Пространной Правды: «А за смерд и холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен» (Карамзинский список) — не оставляет сомнения в том, что Литовский Статут точно воспроизводит норму Русской Правды, лишь заменив термины XII в. «смерд», «холоп», «роба» современными ему терминами «мужик тяглый», «парубок невольный», «жонка невольная».
Но отсюда следует, что во времена Русской Правды речь шла именно о «смердах» и «холопах», превратившихся к XVI в. в «мужиков тяглых» и «парубков невольных»,56 а не о «смердьем холопе», из которого никак не выведешь «тяглого мужика».
55 Н. А. Максимейко. Источники уголовных законов Литовского Статута, стр. 43.
56 О терминах для обозначения различных категорий крестьянства и холопства в Великом княжестве Литовском в XV—XVI вв. см.: М. К. Любавский. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания Первого Литовского Статута. М., 1893, стр. 297—358; В. И. Пичета. Институт холопства в Великом княжестве Литовском в XV—XVI вв. «Исторические записки», т. 20, 1946 (в дальнейшем: В. И. Пичета. Институт холопства в Великом княжестве Литовском в XV—XVI вв.).


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ХОЛОПЫ
Очерк третий
ХОЛОП И ФЕОДАЛЬНАЯ ВОТЧИНА
После смердов холопы и закупы — самые существенные социальные категории в Пространной Правде.
Что касается закупов, то это вообще социальная и стадиальная новость, отсутствующая в Краткой Правде и появляющаяся только в Пространной Правде. Несколько иначе обстоит дело с холопами. Они есть и в Краткой Правде, причем в обеих ее частях: и в Древнейшей Правде, и в Правде Ярославичей (ст. ст. 17, 26 и 29). Однако в Краткой Правде термин «холоп» занимает особое положение, ибо наряду с «холопом» в Краткой Правде фигурирует «че- лядин».
Наличие в Краткой Правде двух параллельных терминов — «холоп» и «челядин» — представляет большой интерес в плане социальном, позволяя поставить эти термины в связь с общим процессом развития социально-экономических отношений Руси в XI в. Дело в том, что внутри Краткой Правды термины «холоп» и «челядин» четко размежевываются, распределяясь между Древнейшей Правдой и Правдой Ярославичей. Термин «челядин» употребляется только в первой части Краткой Правды, в Древнейшей Правде и вовсе отсутствует в Правде Ярославичей. Напротив, термин «холоп» является исключительной принадлежностью Правды Ярославичей. Правда, термин «холоп» встречается также в ст. 17, относящейся к Древнейшей Правде. Но, как справедливо замечает Б. Д. Г реков, по сравнению с основным текстом Древнейшей Правды ст. 17 той же Правды, «несомненно, более поздняя. Тут и терминология иная».1 При этом ст. 17 Краткой Правды принадлежит
1 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 188.
Более поздней считает ст. 17 и М. Н. Тихомиров (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 61). Свод мнений о ст. 17 см.: Правда Русская, т. II, стр. 112—116. По мнению А. И. Яковлева, «эта статья производит впечатление позднейшей интерполяции» (А. И. Яковлев. Холопство и холопы в Московском государстве XVII в. М., 1943, стр. 293; в дальнейшем: А. И. Яковлев. Холопство и холопы).
— 103 —


к числу тех немногих статей Русской Правды, происхождение и время составления которых можно точно определить. Так, Пространная Правда, перерабатывая в ст. 65 текст ст. 17 Древнейшей Правды, прямо называет ст. 17 уставом Ярослава («то Ярослав был уставил»), что датирует ее временем не ранее первой половины XI в., т. е. совсем иной эпохой, чем времена «закона Русского» (договоров с греками) —основы Древнейшей Правды.
Таким образом, наличие в ст. 17 Краткой Правды термина «холоп» не только не подрывает вывода о том, что «челядин» и «холоп» в Краткой Правде локализованы соответственно в Древнейшей Правде и Правде Ярославичей, но, напротив, делает это распределение терминов еще более показательным, позволяя рассматривать ст. 17 как своего рода хронологическую грань между временем господства «челядина» и временем смены этого термина новым термином «холоп».
Обращаясь к ст. ст. 26 и 29, содержащим термин «холоп», следует признать особенно важным то, что именно Правда Ярославичей из двух параллельных терминов «челядин» и «холоп» выбирает и пользуется термином «холоп».
Из всех составных частей Русской Правды (как Краткой, так и Пространной) Правда Ярославичей обладает наибольшей целостностью текста как в плане хронологической одновременности и определенности, так и в смысле ее общего характера как юридического памятника, представляя собой в наиболее чистой форме акт практической политики и будучи в максимальной степени свободной и от элементов литературности и компилятивности, и тем более от заимствованных из памятников права других стран юридических норм.
Такой характер Правды Ярославичей может служить своего рода гарантией того, что употребление Правдой Ярославичей термина «холоп» отражает реальную историческую действительность, свидетельствуя о том, что к середине XI в. субъектами (или объектами) тех казусов, которые рассматривает Правда Ярославичей, были именно холопы.
В этой связи следует вновь вернуться к ст. 17, которая, хотя в тексте Краткой Правды сохранилась в своей первоначальной редакции, по времени предшествующей законодательству Ярославичей, вместе с тем по казусу, содержащемуся в ней, сохраняла свою актуальность и во времена Ярославичей, подвергнувшись новому рассмотрению и пересмотру, свидетельством чего является ст. 65 Пространной Правды.
Ст. 17 Краткой Правды в сопоставлении со ст. 65 Пространной Правды с чрезвычайной наглядностью свидетельствует о том, что на протяжении всего XI в. внимание княжеского законодательства привлекает холоп, что «свободные мужи» XI в. владели именно холопами, являлись господами холопов. При этом именно самый факт пересмотра (в ст. 65 Пространной Правды) ст. 17 означает
— 104 —


не только то, что норма, установленная Ярославом, ко временам законодательной деятельности его сыновей уже устарела, но в неменьшей степени демонстрирует и то, что казус, рассматриваемый ст. 17,  —  действия холопов, направленные против свободных мужей, — сохранил свою актуальность и во времена Ярославичей.
В полном соответствии с тем весом и значением холопа в социальной действительности Русского государства XI в., которые демонстрируют ст. 17 Краткой Правды и ст. 65 Пространной Правды, находится ст. 29 Правды Ярославичей: «А оже уведеть чюжь холоп любо робу, платити ему обиду 12 гривне». Статья эта вызывала и вызывает большие разногласия среди комментаторов.2 Однако в оценке места и значения ст. 29 невозможно не учитывать ее близость ст. 17: и терминологически (употреблением термина «холоп»), и по юридическим нормам (одинаковый со ст. 17 12-гривенный штраф), и, наконец, потому, что объектом защиты в ст. 29, как и в ст. 17, является господин холопа, право собственности которого на холопа (и рабу) охраняет ст. 29.
Особую важность в плане исследования проблемы холопства имеет ст. 26 Правды Ярославичей: «А в смерде и в холопе 5 гривен». Эта знаменитая статья привлекала к себе внимание исследователей главным образом в связи с проблемой смердов. Но она — важнейший источник и для определения положения холопов.
Для определения значения ст. 26 для проблемы холопства очень большой интерес и ценность представляет интерпретация ст. 26, данная Б. Д. Грековым. Основная предпосылка, из которой исходит Б. Д. Греков в своем анализе ст. 26, —это рассмотрение ст. 26 в связи с проблемой «челяди» и ее судеб. Отмечая, что «„Правда Ярославичей“, заключающая в себе материал для суждения об организации крупной феодальной вотчины XI в., ни разу не пользуется термином „челядь“», Б. Д. Греков вместе с тем подчеркивает, что «если мы правильно поняли смысл термина „челядь“, тогда мы можем видеть в „Русской Правде“ челядь и там, где она прямо и не называется».3
В ст. 26 вместе с предшествующими ей и тесно с ней связанными ст. ст. 24 и 25 Б. Д. Греков и видит статьи, посвященные челяди и говорящие о челяди. Такое толкование ст. ст. 24—26 делает понятным отсутствие в Правде Ярославичей термина «челядь», тогда, когда феодальное имение — главный предмет законодательства Правды Ярославичей — «для данного периода без челяди так же немыслимо, как фабрика без рабочих».4
Решение этого парадокса, предлагаемое Б. Д. Грековым, заключается в том, что в Правде Ярославичей «законодатель челяди не забыл, но для данного случая он предпочел раскрыть перед нами
2 См.: Правда Русская, т. II, стр. 189—190.
3 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 169.
4 Там же, стр. 170.
— 105 —


конкретное содержание этого понятия, указав на отдельные элементы, в него входящие».5
Итак, холоп ст. 26 Правды Ярославичей — это один из элементов или, как выражается Б. Д. Греков в другом месте, «ингредиентов»,6 входящих в понятие «челядь». Такое толкование холопа в ст. 26 должно быть поставлено в связь с отсутствием в Правде Ярославичей термина «челядин», замененного в ней термином «холоп». Эта смена терминов представляет собой отражение и выражение тех процессов, которые характеризуют эволюцию челяди. В XI в. понятие «челядин» уже перестало быть адекватным понятию «челядь»: «термин челядь в XI веке заключает в себе уже понятие более сложное, чем рабы».7 Поэтому единый и аморфный термин «челядин» в Правде Ярославичей «заполняется новым содержанием»,8 распадаясь на челядина-смерда и челядина-холопа и включая в себя и такой ингредиент, как «рядович» (которому посвящена ст. 25 Правды Ярославичей).
Подводя итоги рассмотрения статей о холопстве в Краткой Правде, следует признать, что, отразив в себе начальный этап истории термина «холоп», Краткая Правда вместе с термином «холоп» отразила и важнейшие моменты в социально-экономическом развитии Руси XI в., в развитии феодальной вотчины. Тем самым анализ проблемы холопства в Краткой Правде создает предпосылки для перехода к рассмотрению проблемы холопства в Пространной Правде, где материал о холопах и холопстве, во-первых, неизмеримо богаче, чем в Краткой Правде, а во-вторых, отражает, подобно всей Пространной Правде в целом, новый этап в истории холопства, хронологически падающий на XII—XIII вв.
Анализ проблемы холопства в Пространной Правде приходится начинать с констатации того, что термин «челядин», исчезнувший в Правде Ярославичей, в Пространной Правде появляется вновь. Этот неожиданный на первый взгляд факт, однако, получает вполне удовлетворительное объяснение в характере Пространной Правды.
В противоположность Правде Ярославичей, Пространная Правда носит в себе бесспорные черты компилятивности, причем компилятивность эта сочетается в Пространной Правде с наличием в ней хронологически различных слоев. Такой характер Пространной Правды отразился и в ее терминологии. Поэтому необходимой предпосылкой для возможности правильного понимания и использования терминологии Пространной Правды должно являться выяснение происхождения того или иного термина Пространной Правды, установления времени и пути, каким данный термин попал в Пространную Правду.
5 Там же.
6 Там же, стр. 171.
7 Там же, стр. 170.
8 Там же.
— 106 —


Об этой черте Пространной Правды много и ярко говорит в своем «Курсе русской истории» Ключевский, определяющий Русскую Правду как «свод разновременных частичных сводов и отдельных частей, сохранившийся притом в нескольких редакциях, тоже разновременных».9 Ту же мысль Ключевский развивает, указывая, что «в Русской Правде мы имеем дело не с законодательством, заменяющим одни нормы другими, а со сводной кодификацией, старавшейся собрать в одно целое всякие нормы, какие она находила в своих источниках»;10 что Русская Правда «не была плодом одной цельной мысли, а мозаически слепилась из разновременных частей».11 Наконец, иллюстрируя свою мысль, Ключевский указывает, что «в таксе денежных взысканий Русской Правды отразились все денежные курсы, испытанные русским рынком в XII в.».12
Развивая эти мысли Ключевского, Пресняков в «Лекциях по русской истории» называет Русскую Правду «сложной компиляцией, пересоставлявшейся в течение долгого времени из разнородного материала», и подчеркивает, что «при изучении права Русской Правды» необходимо иметь в виду, что, «изучая его, мы стоим не перед законченной системой, а перед рядом наслоений, разновременных и разнохарактерных».13 При этом, что особенно важно, — Пресняков ставит вопрос о «редакционных приемах», применявшихся в процессе работы по составлению Пространной Правды, указывая, что «нормы Пространной Русской Правды получались иногда вследствие неудачного приема компиляции и могут легко ввести в заблуждение».14
Вопрос о «редакционных приемах», о «приемах компиляции», отразившихся в тексте Пространной Правды, конечно, шире и важнее, чем указание на путь выяснения и выявления результатов неудачного применения этих приемов. Совершенно очевидно, что поскольку весь текст Пространной Правды представляет собой результат применения определенных приемов редакции и компиляции, постольку учет и понимание этих приемов должны быть обязательной предпосылкой для понимания и использования текста Пространной Правды.
Среди приемов редакционной обработки источников, использованных при составлении Пространной Правды, особенно важное значение имеет прием, заключавшийся в том, что в ряде случаев приспособление норм, содержащихся в источниках, использованных в процессе редакционной (кодификационной) работы над Про-
9 В. О. Ключевский. Курс, ч. 1, стр. 233.
10 Там же, стр. 332.
11 Там же, стр. 236.
12 Там же, стр. 231—232.
13 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 210.
14 Там же, стр. 216—217.
— 107 —


странной Правдой, осуществлялось не путем органической переработки этих норм, а путем простого указания на ту сферу или форму, в которой или в отношении которой применяется или сохраняет свое действие данная норма.
В наиболее полном и чистом виде этот прием выступает в статьях о наследстве, где приспособление архаических норм наследственного права к современности момента составления Пространной Правды осуществляется не путем переработки этих архаических норм, а посредством соотнесения этих норм с социальными категориями эпохи составления Пространной Правды — смердами и боярами — при помощи своего рода «ключевых» статей о смердьей и боярской «заднице» (ст. ст. 90 и 91). В итоге получается, что в тексте Пространной Правды оказывается в какой-то степени сохраненным тот источник, который лежит в основе выработки текста данного раздела Правды, с присущими этому источнику элементами архаичности, что, однако, не мешает применимости этих внешне архаичных норм к иной эпохе — ко времени Пространной Правды.
Тот же прием применен в Пространной Правде при переработке «домениальных» статей Правды Ярославичей, когда приспособление этих статей к социально-экономическим отношениям XII—XIII вв. осуществляется формулой: «Тако же и за бояреск» (ст. 14), — создающей возможность применения норм Правды Ярославичей, возникших как право княжеского домена, к боярской вотчине.
Возрождение в тексте Пространной Правды архаического термина «челядин», отсутствующего в Правде Ярославичей и ведущего ко временам Древнейшей Правды и договоров с греками, следует рассматривать как прямой и несомненный результат охарактеризованного выше редакционного приема составителей Пространной Правды. Именно этим объясняется упоминание «челяди» в ст. 99 в связи с рассмотрением вопроса об опеке над имуществом малолетних наследников. Здесь «челядь» — одно из выражении архаического характера основы устава о наследстве. Но в соотнесении со ст. 91 о боярской «заднице» ст. 99 становилась применимой не только к архаической для XII—XIII вв. «челяди», но и для современных Пространной Правде боярских холопов (упомянутых в ст. 46). Такой же архаикой является сохраненная в некоторых списках Пушкинской и Карамзинской групп Пространной Правды редакция пункта об уроках судебных и ротных, заменяющая формулу списков Синодально-Троицкой группы: «от свободы 9 кун» (ст. 109) формулой: «освободивше челядин 9 кун».
Еще проще объясняется наличие термина «челядин» в ст. ст. 32 и 38 Пространной Правды, представляющих собой переработанные ст. ст. 11 и 16 Краткой Правды. И здесь Пространная Правда сохранила архаику своего источника — Древнейшей Правды,  —  заменив вместе с тем формулу «за обиду» ст. 11 Древнейшей Правды
- 108 -


формулой о «продаже» (в ст. 32) и введя отсутствующие в ст. 16 санкции опять-таки в виде формулы о «продаже» (в ст. 38).
Калачов сопоставлял заключительную часть ст. 38: «А князю продаже 12 гривен в челядине или украдше или уведше» — со ст. 29 Правды Ярославичей: «А оже уведеть чюжь холоп любо робу, платити ему обиду 12 гривне».15 В пользу такого сопоставления говорит сходство как казуса ст. 29 с казусом, о котором идет речь в заключительной части ст. 38, так и размеров штрафов. Тем не менее мне представляется невозможным видеть в ст. 38 Пространной Правды компиляцию из ст. 16 Древнейшей Правды и ст. 29 Правды Ярославичей.
Одной из характерных особенностей Пространной Правды является строго проведенное на протяжении всего текста различие между термином «холоп» и термином «челядин». Это находит свое выражение в том, что в параллельных статьях Пространной Правды и Краткой Правды, содержащих термины «челядин» и «холоп», Пространная Правда всюду точно воспроизводит терминологию Краткой Правды: «челядин»—в ст. ст. 11 и 16 Краткой Правды и в ст. ст. 32 и 38 Пространной Правды, «холоп» — в ст. 17 Краткой Правды и в ст. 65 Пространной Правды. Отмечая эту черту Пространной Правды, Б. Д. Греков подчеркивает: «Ни разу в этих параллельных статьях не нарушена терминология „Челядин“ никогда не заменяется каким-либо другим словом. Ни разу не попадается в этих статьях термин „холоп“ и „роба“. То же необходимо сказать и относительно статей, трактующих о холопах. Тут также строго выдерживается употребление слов „холоп“ или „роба“».16 Учитывая эту особенность Пространной Правды, невозможно допустить, чтобы Пространная Правда слила в одно «челядинную» ст. 16 Древнейшей Правды и «холопью» ст. 29 Правды Ярославичей, притом построив свою компиляцию на базе «челядина», а не «холопа».
С другой стороны, следует обратить внимание на то, что текст ст. 16 Древнейшей Правды в том виде, какой он имеет в дошедших до нас списках Краткой Правды, явно неполон, так как в нем отсутствуют санкции в отношении похитителя челядина. Такой характер ст. 16 нельзя объяснить общим характером Древнейшей Правды, ибо статьи Древнейшей Правды обязательно включают в себя формулу о санкциях. В частности, эта формула имеется и в ст. 11, наиболее близкой по содержанию к ст. 16. Поэтому отсутствие в ст. 16 формулы о санкциях свидетельствует о том, что в сохранившихся списках Краткой Правды текст ст. 16 дошел в неполном, дефектном виде. В таком заключении нет ничего необычайного или невероятного. В литературе о Русской Правде уже
15 Н. В. Калачов. Предварительные юридические сведения для полного объяснения Русской Правды. СПб., 1886, стр. 196—197.
16 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 159.
- 109-


давно высказана мысль, что сохранившиеся списки Краткой Правды далеко не совершенно воспроизводят текст протографа Краткой Правды и имеют ряд пропусков и дефектов. Так, еще А. И. Соболевский указал на явно дефектные ст. ст. 3, 6, 15, 18 Краткой Правды.17 Такую оценку ст. 3 Краткой Правды поддерживает и М. Н. Тихомиров.18 Вместе с тем в литературе указывалось и на то, каким путем можно восстановить эти дефектные- места. Так, Пресняков высказал мысль о том, что для восстановления текста Краткой Правды важное значение имеет Пространная Правда — «необходимый источник для разумения более древних статей хотя бы потому, что ее составители могли знать их в ином виде и полнее, чем знаем мы». Исходя из этого, Пресняков даже считал, что, «быть может, само изучение Русской Правды правильнее было бы вести в обратнохронологическом порядке, начав с попытки выделить из позднейшей редакции ее несомненные „архаизмы“ и старейшие элементы».19 Эту мысль Преснякова поддержал и развил М. Д. Приселков. Признав «верным» замечание А. Е. Преснякова, что в основе протографа Пространной Правды «лежит текст Краткой редакции гораздо большей сохранности, чем текст Краткой редакции, читаемый в наших двух списках Новгородской 1-й летописи», М. Д. Приселков подчеркнул, что для решения «вопросов, связанных с историей текста Краткой Правды, «надежным критерием нам может служить текст протографа Пространной редакции».20
Наглядным примером того, что дает Пространная Правда для восстановления протографа Краткой Правды, может служить ст. 14 Краткой Правды, посвященная вопросу о своде, подвергнутая в этом плане специальному рассмотрению М. Н. Тихомировым. В Краткой Правде эта статья имеет следующий вид: «Аще познаеть кто, не емлеть его, то не рци ему: мое, но рци ему тако: поиди на свод, где еси взял; или не поидеть, то поручника за пять дний». По справедливому замечанию М. Н. Тихомирова, «эта статья может быть переведена на современный язык только при помощи вставки целого ряда дополнительных слов. Между тем статья о своде в более полном виде имеется в Пространной Правде. Здесь она имеет такой вид (в скобках поставлены слова, отсутствующие в Краткой Правде): „Аже кто познаеть [свое, что будеть погубил или украдено у него что и, или конь, или порт, или скотина], то не рци и: [се] мое, [но] поиди на свод, кде есть взял...“. С большим вероятием можно думать, что слова, поставленные
17 А. И. Соболевский. Две редакции Русской Правды. Сборник статей, посвященных П. С. Уваровой. М., 1916, стр. 20.
18 М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 48.
19 А. Е. Пресняков. Рецензия на книгу Гетца «Das Russische Recht» (т. т. I—II). ЖМНП, 1912, ноябрь, стр. 167.
20 М. Д. Приселков. Задачи и пути дальнейшего изучения Русской Правды. «Исторические записки», т. 16, 1945, стр. 242.
— 110 -


в скобки, находились в том списке Краткой Правды, который был одним из источников Пространной. Таким образом, статья о своде в Краткой Правде также дошла до нас в неполном виде».21
Сделанный М. Н. Тихомировым на основании сопоставления ст. 14 Краткой Правды и ст. 35 Пространной Правды вывод, что в сохранившихся списках Краткой Правды ст. 14 дошла до нас «в неполном виде», равно как и то, что ст. 35 Пространной Правды, представляющая собой переработанную ст. 14 Краткой Правды, сохранила в себе более полный и исправный текст ст. 14, представляется мне вполне обоснованным ( в частности, наличие в ст. 35 Пространной Правды, в перечне «погубленных» или «украденных» вещей, «коня» и «портов» соответствует наличию в ст. 13 Краткой Правды в перечне похищенных вещей также «коня» и «портов»). Но совершенно так же представляется и соотношение текстов ст. 16 Краткой Правды и ст. 38 Пространной Правды. И здесь Пространная Правда использовала в качестве источника ст. 38 такой список Краткой Правды, где текст ст. 16 имелся в более полном виде, чем в дошедшем до нас Академическом и Археографическом списках Краткой Правды, воспроизводя и заключительную часть ст. 16, говорящую о санкциях за кражу челядина, с заменой формулы Древнейшей Правды «за обиду» соответствующей эпохе Пространной Правды формулой о продаже князю.
Такое решение вопроса о происхождении текста заключительной части ст. 38 Пространной Правды позволяет избежать противоречащего редакционным особенностям текста Пространной Правды допущения (имеющегося у Калачова) о том, что в украденного или уведенного челядина заключительной части ст. 38 Пространной Правды превратились уведенные «чюж холоп или роба» ст. 29 Правды Ярославичей.
Вместе с тем признание того, что весь текст ст. 38 Пространной Правды возник на основе текста ст. 16 Древнейшей Правды, объясняет и то, что ст. 29 Правды Ярославичей осталась неиспользованной в процессе переработки Краткой Правды в Пространную. Включив в текст Пространной Правды из Древнейшей Правды статью, рассматривающую казус с украденным или уведенным челядином, редактор Пространной Правды, естественно, отказался от вторичного воспроизведения этого казуса на основе ст. 29 Правды Ярославичей.
В пользу вывода о том, что ст. 29 Правды Ярославичей не была использована как источник в тексте Пространной Правды, можно привести и еще одно дополнительное соображение. В этом отношении ст. 29 Правды Ярославичей разделяет судьбу тесно связанной с ней как по положению в составе Правды Ярославичей, так и по характеру ст. 30 («Аще же приидеть кровав муж, любо синь, то не искати ему послуха»). Будучи параллельной ст. 2
21 М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 48.
— 111 —


Древнейшей Правды (как параллельной ст. 16 Древнейшей Правды является ст. 29), ст. 30 не была использована при составлении Пространной Правды. И ст. 29 Пространной Правды о кровавом муже составлена на основе ст. 2 Древнейшей Правды, а не ст. 30 Правды Ярославичей.22
Подведем итоги рассмотрения вопроса о термине «челядин» в Пространной Правде. Анализ статей Пространной Правды, содержащих термин «челядин», приводит к выводу, что объяснение факта возрождения в тексте Пространной Правды термина «челядин» (отсутствующего в Правде Ярославичей) следует искать не в области социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв., а в редакционных особенностях текста Пространной Правды, сохранившей в статьях с термином «челядин» (как и в некоторых других) архаическую терминологию источников, положенных в основу данных статей. Но это значит, что лицо Пространной Правды в данном вопросе определяет не «челядин». И действительно, во всех новых статьях Пространной Правды место архаического че- лядина занимает холоп.
Холопьи статьи составляют самую большую группу статей Пространной Правды: 16, 17, 40,23 46, 63—66, 85, 89, 110—121. К этим статьям можно добавить ст. 98 о робьих детях, которая в Синодальном списке имеет заголовок-приписку, сделанный, по описанию Карского, «более поздним почерком — полууставом»: 24 «О холопьих детей». По местоположению в составе Пространной Правды холопьи статьи находятся и в ее первой части, и в составе «Устава Володимера Всеволодовича».
Такое местоположение холопьих статей Пространной Правды ставит вопрос, во-первых, о их происхождении и хронологии, во- вторых, о взаимоотношениях между этими статьями. Очевидна важность этого вопроса, ибо от того или иного его решения зависит и оценка существа содержания тех или иных статей, говорящих о холопах. Вместе с тем необходимо подчеркнуть и сложность вопроса о хронологии и взаимоотношениях статей о холопах. Существо этого вопроса можно сформулировать следующим образом: в какой мере и степени нормы, составляющие содержание статей о холопах, являются элементами единой картины, характеризующей холопство эпохи Пространной Правды, и в какой мере и степени в этих статьях нашли свое отражение и выражение изме-
22 А. А. Зимин правильно считает источником ст. 29 Пространной Правды ст. 2 Краткой Правды, но нельзя согласиться с А. А. Зиминым, что ст. 30 Правды Ярославичей более древняя, чем ст. 2 Краткой Правды (А. А. Зимин. К истории текста Краткой редакции Русской Правды. Труды Московского государственного историко-архивного института, т. 7. М., 1954, стр. 188-189).
23 О мотивах отнесения ст. 40 к холопьим статьям см. ниже: анализ ст. 40 (стр. 127—133).
24 Е. Ф. Карский. Русская Правда по древнейшему списку, стр. 58.
— 112 —


нения в положении холопов или в политике феодального государства по холопьему вопросу?
Ключевскому принадлежит как выпуклая формулировка вопроса о холопьих статьях Пространной Правды, так и опыт его решения. И в постановке, и в решении этого вопроса Ключевский исходит из предпосылки о «разновременном составе» Пространной Правды. С этих позиций Ключевский и толкует статьи Пространной Правды о холопах: «Так, по одной статье за кражу, совершенную холопом, нет пени в пользу князя, потому что вор — несвободный человек, а господин его платит потерпевшему двойную стоимость украденного. По статье в другом месте Правды за кражу коня холопом взыскивается, разумеется, с его господина такая же плата, как и со свободного, за то же преступление. По третьей статье в конце Правды господину холопа-вора предоставляется или „выкупать“ его, платить за него, или выдать его потерпевшему, о чем умалчивают другие статьи. Можно подумать, что каждая следующая статья отменяет предыдущую. Но это едва ли так: ближе подходит к характеру памятника предположение, что эти статьи принадлежат к разновременным его частям и формулируют сходные, но не тожественные случаи, различие которых не выражено ясно редакцией статей».25
В этом рассуждении Ключевского верно отмечена принадлежность перечисленных им статей о холопах к «разновременным частям» Пространной Правды. В самом деле, первая из упомянутых Ключевским статей, ст. 46, относится к первой части Пространной Правды; вторая — ст. 63—к Уставу о закупах, связываемому с Владимиром Мономахом; наконец, третья из статей, названных Ключевским, ст. 121, входит в состав Устава о холопах, появление которого новейшие исследователи (А. И. Яковлев, Б. А. Романов) относят ко времени после издания Устава о закупах.26 Верно и то, что в ст. ст. 46, 63 и 121 рассматриваются «сходные, но не тожественные случаи». Но за всем тем основу постановки вопроса о холопьих статьях у Ключевского составляет его взгляд на эти статьи как не связанные и не согласованные друг с другом. И если Ключевский говорит о холопьих статьях в Пространной Правде, что они не «отменяют» друг друга, то не потому, что таково объективное содержание этих статей, а в том смысле, что не такова была цель их включения в состав Пространной Правды, составитель которой не обращал внимания на противоречивый и даже взаимоисключающий характер статей о холопстве, а просто присоединял их одну за другой (см. выше слова Ключевского, что Пространная Правда «мозаически слепилась из разновременных частей»), не заботясь об их согласовании. Что существо взглядов
25 В. О. Ключевский. Курс, ч. 1, стр. 232.
26 А. И. Яковлев. Холопство и холопы, стр. 21; Б. А. Романов. Люди и иравы, стр. 295.
8 И. И. Смирнов
— 113 —


Ключевского на статьи Пространной Правды о холопах (как, впрочем, и на всю Русскую Правду в целом) именно таково, с исключительной наглядностью видно из его характеристики Устава о холопах. По Ключевскому, «эти статьи о холопстве — особый отдел, один из позднейших, внесенных в Правду, частичное уложение о холопстве, составленное без соображения с целым, в состав которого оно попало».27
Итак, важнейшая составная часть Пространной Правды — Устав о холопах — оказывается включенным в Правду чисто механически, «без соображения с целым», т. е. прежде всего с остальными статьями о холопах. Надо сказать, что именно в этом вопросе точка зрения Ключевского встретила особенно решительные возражения как в старой литературе, так и со стороны советских исследователей Русской Правды. Все они: и А. Е. Пресняков, и Б. Д. Греков, и А. И. Яковлев, и Б. А. Романов — подчеркивали тесную связь Устава о холопах как с остальными холопьими статьями Пространной Правды (А. Е. Пресняков), так и в особенности с Уставом о закупах, хотя и по-разному понимали и определяли эту связь.28
Иное толкование, чем у Ключевского, получил в литературе и вопрос о взаимоотношении конкретных статей — 46, 63 и 121-й, приведенных им в качестве примера «отменяющих» друг друга статей.
Так, Б. А. Романов, комментируя ст. 63, видит ее существо в том, что «она устанавливает безоговорочную ответственность господина за холопа-вора (как и ст. ст. 120 и 121), с целью противопоставить ей специфику аналогичной ответственности за закупа... Поэтому едва ли статья 63-я имела в виду... отменить двойную ответственность холоповладельца по ст. 46».29 Точно так же, по мнению Б. А. Романова, нет противоречия (или несовместимости) между ст. 46 и ст. ст. 120 и 121. «Почему,  —  комментирует Б. А. Романов ст. 120, — урок здесь установлен не в двойном размере, как в ст. 46? Различие в том, что здесь вор —беглый, что и смягчает ответственность господина».30 Что же касается ст. 121, то она исходит из той же нормы, что и ст. 120, лишь с той разницей, что «ст. 120 имеет в виду только беглого, а ст. 121 тех, кто налицо и может быть выдан».31
Итак, взгляд Ключевского на холопьи статьи Пространной Правды как на противоречивые и не согласованные, составленные «без соображения» друг с другом, не нашел поддержки в литературе. И действительно, трудно допустить, чтобы Пространная
27 В. О. Ключевский. Курс русской истории, стр. 236. (Разрядка моя, — И. С.).
28 См.: А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 222; Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 179.
29 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 74.
30 Там же, стр. 89.
31 Там же.
— 114 —


Правда могла представлять собой некую «мозаику» из отдельных, не связанных друг с другом, противоречивых и даже отменяющих друг друга юридических норм.
Мне представляется поэтому гораздо более правильным исходить из того, что «разновременность» отдельных составных частей Пространной Правды не мешает ей быть в целом единой системой действующих норм, в том числе и по вопросу о холопстве. При этом если уж искать для объяснения характера Пространной Правды аналогии из области искусства, то не путем ее сравнения с мозаикой, слепленной из разнородных кусков, а указанием на то, что принцип построения текста Пространной Правды можно в некотором отношении сравнить с принципами построения древнерусской живописи. Подобно тому как на одной иконе или миниатюре древнерусские художники помещали одновременно целый ряд сцен, изображающих отдельные моменты последовательного хода развития сюжета, подобно этому и Пространная Правда отразила в статьях о холопстве (как и в других вопросах) несколько последовательных моментов (или этапов) в истории холопства, отразила в себе развитие политики феодального государства в вопросе о холопстве.
Но такой характер Пространной Правды обусловил особое богатство ее содержания как источника. Это полностью относится и к статьям Пространной Правды о холопстве.
А. Е. Пресняков характеризовал статьи о холопстве Пространной Правды как «целый свод статей, притом объединенных термином „холоп“ в отличие от более архаического „челядина“».32 Такая оценка холопьих статей, однако, вызвала справедливые возражения Б. А. Романова, выдвинувшего целую систему «текстологических соображений», мешающих видеть в статьях о холопстве единый «свод», принадлежащий «одной руке»: «1) словарный состав ст. 111 (отсутствие в ней терминов «закуп» и «наймит» и появление таких, как «дача», «милость», «придаток») скорее указывает на иную руку, чем та, которая формулировала ст. ст. 56—66; 2) если бы ст. ст. 63, 65 и 66 действительно текстуально были связаны со ст. ст. 110—121 и были перенесены затем в группу статей о закупе, то трудно объяснить одинокое положение ст. 89 о холопе и вире и вообще столь крайнее отдаление в тексте Пространной Правды ст. ст. 110—121 от ст. ст. 56—66; 3) ст. ст. 63, 65, 66 и 89 нет возможности указать подходящее место среди ст. ст. 110—121, тогда как место, занимаемое ими в действительности, находит себе объяснение именно в тесной текстологической спайке их с соседними статьями».33
В приведенном рассуждении Б. А. Романова особенно ценным является положение о «тесной текстологической спайке» статей
32 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 222.
33 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 296.
— 115 —
8*


о холопстве с «соседними статьями». Мне представляется только, что в этом положении о тесной спайке статей о холопстве с соседними статьями нужно устранить момент ограничительности, вносимый формулой о «текстологической спайке», и говорить о «спайке» по существу, рассматривая текстологическую общность как одно из проявлений и выражений общности содержания.34
Признание тесной спайки статей о холопстве с соседними статьями устраняет возможность взгляда на эти статьи как на попавшие в текст Правды случайно или путем механического присоединения, «без соображения с целым». В то же время такая постановка вопроса дает возможность рассматривать статьи о холопстве в тесной связи со всем тем комплексом статей, в составе которого находится та или иная статья о холопстве.
В этой связи следует вновь вернуться к вопросу о размещении статей о холопстве в составе текста Пространной Правды. Выше мы уже отметили, что холопьи статьи находятся в обеих частях Пространной Правды: и в ее первой половине, и в составе «Устава Володимера Всеволодовича». Такое определение местоположения холопьих статей в составе текста Пространной Правды является, однако, слишком общим и поэтому совершенно недостаточным. Между тем более детальное рассмотрение вопроса приводит к весьма важному выводу, заключающемуся в том, что статьи о холопстве содержат все хронологические слои Пространной Правды Так, идя от хронологически наиболее древних слоев, следует назвать «челядинные» ст. ст. 32 и 38, перешедшие в текст Пространной Правды из Древнейшей Правды. Следующую группу статей о холопстве образуют статьи, находящиеся в составе того текста Пространной Правды, который своим происхождением связан с Правдой Ярославичей, частью воспроизводя ее нормы, частью развивая и перерабатывая их применительно к новой обстановке. Статьями этими являются ст. ст. 16, 17, 46, 85, и 89.35 Вторая половина Пространной Правды содержи! статьи о холопах во всех трех ее важнейших разделах. Так, в тесной связи с Уставом о закупах находятся ст. ст. 63, 65, 66. В составе Устава о наследстве имеется ст. 98 о робьих детях (обозначенная в Синодальном списке, как
34 Следует сказать, что такая интерпретация формулы Б. А. Романова о тесной спайке статей о холопстве с соседними статьями, несомненно, соответствует позиции самого Б. А. Романова и акцент на спайку «текстологическую» в его возражениях А. Е. Преснякову объясняется тем, что свой взгляд на статьи о холопстве Пространной Правды как на «свод» Пресняков основывал именно на соображениях текстологического порядка. В комментарии к учебному изданию Русской Правды Б. А. Романов прямо говорит, что «место, занимаемое ими (ст. ст. 63, 65, 66 и 89, — И. С.) в действительности, находит себе объяснение в логической спайке их с соседними статьями» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 86. Разрядка моя, — И. С.).
35 Отношение ст. 89 к Правде Ярославичей несколько сложнее (см. ниже, стр. 140—143).
- 116 -


отмечено выше, припиской-заголовком: «О холопъих детей»). Наконец, последняя, заключающая текст Пространной Правды группа статей, — Устав о холопах — целиком посвящена проблеме холопства.
Определение места статей о холопстве в составе текста Пространной Правды имеет важное значение для характеристики холопства. То место, которое статьи о холопстве занимают в структуре Пространной Правды, свидетельствует о том, что вопрос о холопстве, ставший впервые предметом законодательства во времена Ярослава и Ярославичей, на протяжении XII—XIII вв. не только продолжает сохранять актуальность, но все более увеличивает свой удельный вес, отражая тем самым направление и характер развития института холопства в социально-экономическом строе Руси XII—XIII вв. Этим, однако, не исчерпываются те выводы, которые можно сделать из определения места статей о холопстве в структуре Пространной Правды для характеристики холопства.
То, что холопья тема проходит через все хронологические слои Пространной Правды, позволяет рассмотреть эту тему также в ее развитии, в плане выяснения того, что нового вносит или раскрывает в проблеме холопства каждый из тех исторических моментов, к которому относятся отдельные хронологические слои Пространной Правды. При этом то обстоятельство, что Пространная Правда как целое сохранила в своем составе все статьи о холопстве, складывавшиеся на протяжении того периода, итогом которого явилась кодификация Пространной Правды, причем сохранила не в неизменном виде, а с соответствующей редакцией, это обстоятельство свидетельствует о том, что процесс развития института холопства в Руси XII—XIII вв. шел не столько в плане коренных перемен в самой природе этого института, сколько по пути распространения этого института в рамках социального строя Руси XII—XIII вв.
Эти общие наблюдения и соображения по поводу холопьих статей Пространной Правды необходимо продолжить в виде анализа конкретного содержания статей о холопстве.
Статьи о холопстве в Пространной Правде отличаются исключительным богатством содержания. Холопы и холопство выступают в них в таком многообразии аспектов, связей и ситуаций, что в своей совокупности эти статьи дают материал, позволяющий составить себе исчерпывающее представление о холопстве Руси XII—XIII вв., о характере (природе) холопства, о месте и значении холопства в общественном строе феодальной Руси.
Оставляя в стороне «челядинные» ст. ст. 32 и 38, ведущие свое происхождение от Древнейшей Правды и сохранившие свое значение в Пространной Правде (в применении к холопам) в качестве процедурных статей, содержащих в себе процедуру розыска бежавших или украденных челядинов (т. е. для времени Пространной Правды — холопов), рассмотрение статей о холопстве следует начать с той группы статей, которая ведет свое проис-
— 117 —


хождение от Правды Ярославичей и находится в составе того комплекса статей Пространной Правды, который представляет собой частью воспроизведение, частью дальнейшее развитие норм Правды Ярославичей. Статьями этими, как сказано, являются ст. ст. 16, 17, 40, 46, 85 и 89.
Пространная Правда использовала в качестве источника Правды Ярославичей в обеих ее частях и домениальную, предметом рассмотрения которой являются княжеский двор-домен и его население, и вторую, посвященную взаимоотношениям княжеского домена с населением окружающих его сельских общин-вервей.36 Домениальные статьи Правды Ярославичей (ст. ст. 19—27) составляют основу соответствующих статей Пространной Правды, посвященных княжескому двору (ст. ст. 11—17). При этом Пространная Правда не ограничивается простым воспроизведением статей и норм Правды Ярославичей, а подвергает их дополнениям и переработке. Характер этих дополнений и переработки стоит в прямой связи с изменениями в социально-экономических отношениях и, по верному замечанию Б. А. Романова, свидетельствует о «дифференциации княжого двора за те десятилетия, которые отделяют Пространную Правду от норм Краткой Правды».37 Эта дифференциация находит свое выражение в «разросшемся и дифференцировавшемся составе “княжого двора».38 Холопьи ст. ст. 16 и 17 Пространной Правды и определяют место и положение холопа в составе «разросшегося и дифференцировавшегося» княжеского двора-домена.
По своему содержанию ст. ст. 16 и 17 полностью совпадают со ст. ст. 26 и 27 Правды Ярославичей. Это в первую очередь относится к ст. 16, воспроизводящей основную норму ст. 26 Правды Ярославичей о плате за убийство смерда и холопа 5 гривен и лишь дополняющей ее указанием, что плата за убийство рабы — 6 гривен («а за робу 6 гривен»).39 Точно так же ст. 17 Пространной
36 О структуре Правды Ярославичей см. очерк первый «Проблема „смердов“ в Пространной Правде».
37 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 58.
38 Там же.
39 Правда, большинство списков Пространной Правды из двух чтений ст. 26: «А в смерде и холопе 5 гривен» (Академический список) и «А в смердьи в холопе 5 гривен» (Археографический список)—выбирает чтение Археографического списка. Поэтому в Троицком списке и в других списках Синодально-Троицкой группы ст. 16 имеет следующий вид: «А за смердий холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен». Но, как исчерпывающе доказал В. П. Любимов в своем специальном исследовании «Смерд и холоп», чтение «смердий холоп» отражает не реальную действительность XI—XII вв., а представляет собой лишь литературную традицию, создавшуюся «из случайно возникшего чтения о смердьем холопе», или, как выражается В. П. Любимов, «своего рода легенду, которая прошла через большое количество списков и была принята исследователями за историческую истину» (В. П. Любимов. Смерд и холоп, стр. 83). Поэтому, хотя и позднее по времени, чтение списков Карамзинской группы: «А за смерд и холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен», — представляющее собой своего рода конъектуру редактора Карамзинского списка (конъектуру потому, что нет доказательств того, что это чте-
— 118 —


Правды воспроизводит норму ст. 27 Правды Ярославичей: плату за убийство кормильца или кормилицы в размере 12 гривен («А за кормилця 12, тако же и за кормилицю»). Что же касается формулы в тексте ст. 17: «Хотя си буди холоп, хотя си роба»,  — то она представляет собой пояснение, вызванное новой редакцией текста ст. 16 (по сравнению с Правдой Ярославичей), смысл которого заключается в том, что повышенная плата за убийство холопов-кормильцев снимает момент дифференцированного платежа в зависимости от пола, имеющийся в ст. 16, посвященной вопросу об убийстве простых холопов. Поэтому нельзя согласиться с теми комментаторами, которые усматривают в формуле ст. 17 «хотя» и т. д. указание на то, что кормильцами могли быть и не холопы и что плата в 12 гривен взимается за убийство кормильца или кормилицы независимо от того, холопы они или нет.40
Ст. ст. 16 и 17 чрезвычайно важны для характеристики холопства, ибо они рисуют холопа в составе населения княжеского домена, свидетельствуя о том, что и во времена Пространной Правды, как и во времена Правды Ярославичей, холоп (вместе с рядовичами и смердами) — важнейшая составная часть рабочего населения княжеского двора.
Однако значение ст. ст. 16 и 17 шире, чем только определение положения холопа в княжеском домене. Ибо правильное понимание и оценка ст. ст. 16 и 17 невозможны без учета приписки к ст. 14: «Тако же и за бояреск». В литературе о Русской Правде вопрос о диапазоне действия этой приписки решался весьма различно. Так, Сергеевич относил ее действие к ст. ст. 11—14, Владимирский- Буданов, Дьяконов, Пресняков — к ст. ст. 13—44; Гетц рассматривал слова «Тако же и за бояреск» как «пометку на полях», сделанную рукой «первого копииста готовой Пространной Правды» и относящуюся к ст. ст. 11—17; Максимейко, принимая гипотезу Гетца, вместе с тем суживал действие этой приписки до одной лишь ст. 16 и считал, что она имеет в виду «боярских холопов»; Н. Л. Рубинштейн и Б. Д. Греков, напротив, распространяли «ясный смысл этой приписки» (слова Б. Д. Грекова) на всю группу статей о княжеской вотчине (ст. ст. 11—17); наконец, Б. А. Романов, возражая Рубинштейну и Грекову, указывал, что «в тексте всех списков место ее (приписки «Тако же и за бояреск», — И, С.) неизменно, а единственное число: „бояреск“—едва ли случайно и склоняет отнести это слово к одному рядовичу».41
ние попало в списки Карамзинской группы из более исправного протографа), является правильным. Чтение же Троицкого списка — «давно укоренившаяся описка» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 59, комментарий Б. А. Романова к ст. 16). Подробнее см. очерк второй «О смердьем холопе».
40 См. обзор литературы: Правда Русская, т. II, стр. 323—324; ср. также: М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 90.
41 См. обзор литературы: Правда Русская, т. II, стр. 314—316, а также комментарий Б. А. Романова к ст. 14 Пространной Правды («Правда Рус-
— 119 —


Обращаясь к оценке всех этих мнений, следует признать, что с точки зрения текстологической и грамматической наиболее точно интерпретирует данную приписку Б. А. Романов, предшественником которого в этом случае является Рейц, также относивший слова «Тако же и за бояреск» только к рядовичам.42 Действительно, точный смысл слов «Тако же и за бояреск»—«так же и за боярского». А так как этим словам в Пространной Правде предшествует статья о рядовиче: «А за рядовича 5 гривен» (ст. 14), то взятые в ближайшем контексте слова: «так же и за боярского» — подразумевают, прежде всего, «рядовича» ст. 14.
Тем не менее ограничительное толкование Б. А. Романовым формулы «Тако же и за бояреск», несмотря на его формальную точность и адекватность тексту, все же не может быть принято.43 Склоняясь к тому, чтобы отнести слово «бояреск» «к одному рядовичу», Б. А. Романов действовал так, как будто статья о рядовиче и слова «Тако же и за бояреск» представляют собой единый и целостный текст. Между тем совершенно независимо от того, как толковать слова «Тако же и за бояреск», бесспорно то, что они относятся по своему происхождению к более позднему времени, чем основной текст ст. 14: «А за рядовича 5 гривен», — воспроизводящий с некоторыми редакционными изменениями текст ст. 25 Правды Ярославичей. Таким образом, по своему происхождению слова «Тако же и за бояреск» являются припиской к основному тексту. Такой характер этих слов исключает возможность их использования как простого и прямого продолжения текста ст. 14 без предварительного решения вопроса о том, какой текст подразумевают слова «Тако же и за бояреск».
Трудности отнесения слов «Тако же и за бояреск» только к одной ст. 14 содержатся в самом тексте ст. 14. В своем анализе рассматриваемой приписки Б. А. Романов сосредоточил внимание на установлении соответствия грамматической формы слова «бояреск» (единственное число) грамматической форме слова «рядович» в тексте ст. 14 (также единственное число). Однако от внимания Б. А. Романова ускользнуло то, что при наличии соответ-
ская». Учебное пособие, стр. 58—59). Новейшие комментаторы Русской Правды, А. А. Зимин и М. Н. Тихомиров, занимают в вопросе о приписке «Тако же и за бояреск» различные позиции. А. А. Зимин рассматривает ее как «специальную приписку о рядовиче боярском» (Памятники русского права, вып. 1, стр. 144), принимая, таким образом, толкование Б. А. Романова. М. Н. Тихомиров, примыкая к Н. Л. Рубинштейну и Б. Д. Грекову, напротив, считает, что слова «Тако же и за бояреск» «относятся не только к рядовичу, но и ко всем княжеским людям» (М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 90).
42 См.: Правда Русская, т. II, стр. 314.
43 Впрочем, и сам Б. А. Романов не удержался на позиции ограничительного толкования приписки «Тако же н за бояреск» и в книге «Люди и нравы древней Руси» говорит о ней уже как о приписке к ст. ст. 11—14 Пространной Правды (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 130).
— 120 —


ствия грамматических форм между текстом ст. 14 и припиской «Тако же и за бояреск», если эту приписку относить именно к ст. 14 и только к ней одной, нет соответствия смыслового, логического. В самом деле, формула «Тако же и за бояреск» логически исходит из противопоставления «боярского» (человека) небоярскому и распространения на «боярского» норм, относящихся к небоярскому. При этом под небоярскими людьми, которым противопоставлен «бояреск» (человек) в приписке «Тако же и за бояреск», естественно подразумевать людей княжеских, «княжих». Однако как раз в тексте ст. 14 термин «княж» отсутствует, а говорится о «рядовиче» вообще. Иными словами, сама редакция ст. 14 имеет обобщенный вид, который уже подразумевает действие норм этой статьи в отношении всех рядовичей, в том числе и боярских (равно как и «княжих»). Вместе с тем редакция текста ст. 14 логически не позволяет противопоставления содержащемуся в ее тексте «рядовичу» боярского рядовича из приписки (если принять толкование этой приписки, предложенное Б. А. Романовым). Ибо, как сказано, обобщенный вид ст. 14 о рядовиче уже подразумевает, что ст. 14 имеет в виду наряду с другими и «боярских рядовичей».
Эти наблюдения над текстом ст. 14 еще более подкрепляются сопоставлением ст. 14 со ст. 25 Правды Ярославичей. Как уже сказано выше, ст. 14 Пространной Правды воспроизводит с некоторыми редакционными изменениями текст ст. 25 Правды Ярославичей. Изменения эти заключались в том, что в то время как в ст. 25 Правды Ярославичей речь шла о княжеских рядовичах («А в рядовници княже 5 гривен»), Пространная Правда придала статье о рядовиче обобщенный вид, опустив термин «княж» и оставив в тексте ст. 14 «рядовича» вообще. Итак, то, что вытекает из приписки «Тако же и за бояреск» (в интерпретации Б. А. Романова),  — распространение на боярского рядовича действия норм, относящихся к княжеским рядовичам, — уже было достигнуто путем переработки самого текста статьи о княжеском рядовиче Правды Ярославичей (ст. 25) в обобщенную статью о рядовиче вообще в Пространной Правде (ст. 14). Таким образом, если видеть смысл приписки «Тако же и за бояреск» в распространении нормы о княжеском рядовиче на боярского рядовича, то эта приписка была бы возможна и уместна к тексту ст. 25 Правды Ярославичей, но совершенно излишня к тексту ст. 14 Пространной Правды.
Однако положение коренным образом меняется, если рассматривать приписку «Тако же и за бояреск» как относящуюся не к одной только ст. 14, а ко всему комплексу статей, посвященных рабочему населению княжеской вотчины (ст. ст. 11—17). Ибо в составе этого комплекса дважды (в ст. ст. 11 и 13) говорится о княжеских людях, причем грамматически оба раза в единственном числе: «Аже в княжи отроци» и т. д. (ст. 11) и «А в сельскомь тивуне княже» и т. д. (ст. 13). Взятая в контексте ст. ст. 11—17,
— 121 —


приписка «Тако же и за бояреск» получает возможность быть расшифрованной как «Так же и за боярского отрока» и т. д. (как за княжеского отрока ст. 11),44 «Так же и за боярского тиуна» и т. д. (как за княжеского тиуна ст. 13) и т. д. Таким образом, грамматическая форма единственного числа в приписке «Тако же и за бояреск» оказывается находящейся в соответствии с тем, что все статьи о населении княжеского двора грамматически построены в единственном числе. Логическое же противопоставление «боярского» «княжескому» получает основание в «княжеской» редакции ст. ст. 11 и 13.
Правомерность толкования приписки «Тако же и за бояреск» в широком смысле — как формулы, распространяющей действие норм, относящихся к княжеским людям, на аналогичные категории боярских людей, —подкрепляется ст. 1 Пространной Правды, в которой перечисляются «тиун княж» и «тиун бояреск», внесенные в ее текст в процессе переработки ст. 1 Краткой Правды. Вместе с тем, однако, ст. 1 Пространной Правды показывает, как неосторожно было бы трактовать формулу «Тако же и за бояреск» просто как одну из новых статей Пространной Правды, не учитывая того, что это именно приписка, и притом не к какой-либо одной конкретной статье, а к целому большому разделу Пространной Правды. В самом деле, если, с одной стороны, «тиун княж» и «тиун бояреск» рассматриваются в ст. 1 именно в том плане, какой вытекает из формулы «Тако же и за бояреск», т. е. параллельно, то, с другой стороны, конкретное содержание ст. 1, именно размер платы за убийство тиуна княжеского и тиуна боярского (80 гривен за княжеского и 40 за боярского), не соответствует принципу равенства платы за княжеских и боярских людей, лежащему в основе формулы «Тако же и за бояреск». Эту противоречивость формул ст. 1 и приписки «Тако же и за бояреск» отметил еще Пресняков, указавший, что мысль, выраженная в ст. 1, что за убийство боярского тиуна плата 40 гривен, «та же, что в ст. 14 „Тако же и за бояреск“, пытающейся приравнять плату за боярских людей плате за людей княжих», но вместе с тем подчеркнувший, что «точный смысл этого приравнения остается... неясным».45
Мне представляется, что путь к преодолению этого противоречия указал Гетц, верно отметивший стилистическую разнотипность
44 Тема «боярских» и княжеских «отроков» нашла яркое выражение в летописном рассказе об «отроках» Свенельда, боярина князя Игоря. При этом, отразив реальный процесс роста экономической мощи и политического значения боярства в XII в., рассказ «Повести временных лет» исходит из того, что «отроки» боярина Свенельда уже занимают положение лучшее, чем «княжеские» отроки Игоря. Так «Повесть временных лет» раскрывает ту социальную атмосферу, которая создала предпосылки и подготовила включение приписки «Тако же и за бояреск» в текст Пространной Правды. Вместе с тем рассказ об «отроках» Свенельда подкрепляет толкование этой приписки, как относящейся ко всему населению княжеского двора.
45 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 273.
— 122 —


основного текста Пространной Правды (автор которой «точно обозначает все новое») и формулы «Тако же и за бояреск» (в которой автор выразился «столь суммарно и не сказал, к каким классам она относится»). Гетц сделал из этого своего наблюдения совершенно правильный вывод: «Как отметка на полях эта краткая формулировка понятна, как отдельная статья — нет».46
И действительно, смысл и значение приписки «Тако же и за бояреск» не в точном установлении таксы за убийство определенных категорий боярских людей, равной таксе за убийство княжеских людей, а в провозглашении принципа, что действие Русской Правды и ее норм, относящихся к княжескому двору и княжеским людям, в равной мере («тако же»!) распространяется на боярский двор и боярских людей.
Возвращаясь к холопьим ст. ст. 16 и 17, входящим в состав «домениального» раздела Пространной Правды, следует сказать, что в применении к этим статьям приписка «Тако же и за бояреск» означает, что под «холопом» ст. ст. 16 и 17 теперь уже подразумевается не только княжеский холоп, но и холоп боярский. Таким образом, в отличие от Правды Ярославичей Пространная Правда выводит «холопа» за пределы княжеского домена, выводит его в первую очередь в боярскую вотчину.
Этот новый, по сравнению с Правдой Ярославичей, аспект, в котором рассматривается проблема «холопства» в Пространной Правде, нашел свое яркое выражение в ст. 46: «Аже будуть холопи татье, суд княжь. Аже будуть холопи татие, любо княжи, любо боярьстии, любо чернечь, их же князь продажею не казнить, зане суть не свободни, то двоиче платить ко истьцю за обиду». В ст. 46, как и в ст. 16, холоп опять выступает рядом со смердом (в ст. 45). Но здесь ситуация уже существенно иная: холопы не только княжи, но и боярские, и чернеческие; смерды (в ст. 45) не крепостные, а «свободные».
Раздел «О татбе», в который входит ст. 46, принадлежит к числу тех разделов Пространной Правды, социальное содержание которых выступает особенно отчетливо. Основным предметом рассмотрения в данном разделе является акт татьбы, совершаемый смердами или холопами, причем объектом этой татьбы является хозяйство феодала, феодальная вотчина. Как сказано, по своему местонахождению в Пространной Правде ст. 46 принадлежит к тому комплексу статей, основу которого составляют соответствующие статьи Правды Ярославичей. В Правде Ярославичей центральное место в группе статей, которые легли в основу раздела «О татбе» Пространной Правды, занимает ст. 28, по определению Б. А. Романова, «таксирующая покушения на домениальный скот».47
46 L. Goetz. Das Russische Recht, Bd. III. Stuttgart, 1913, стр. 72 (в дальнейшем: Goetz). Ср.: Правда русская, т. II, стр. 315.
47 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 46.
— 123 —


Остальные статьи данной группы (31, 38, 40), рассматривающие отдельные казусы, относящиеся к краже скота («домениального скота») или хлеба (так прежде всего можно на основании сопоставления с Пространной Правдой расшифровать лаконичную формулу ст. ст. 31 и 38 Правды Ярославичей о краже «клети»), представляют собой своего рода новеллы, дополняющие ст. 28 и частью уточняющие процедуру ее применения в зависимости от обстоятельств: один тать или несколько (ст. 31), мелкий скот (ст. 40),  — частью формулирующие особые моменты, связанные с актом татьбы: право убийства татя, застигнутого на месте преступления, и границы применения этого права (ст. 38).
Перерабатывая в раздел «О татбе» ст. ст. 28, 31,38 и 40  Правды Ярославичей, Пространная Правда (помимо более детального перечисления объектов татьбы) внесла два основных дополнения. Первое из этих дополнений заключалось в раскрытии социального содержания актов кражи скота и хлеба, составляющих предмет рассмотрения в разделе «О татбе». Это было достигнуто путем указания на то, что такса «покушений на домениальный скот», сформулированная Правдой Ярославичей и перенесенная в Пространную Правду, представляет собой «уроци смердом, оже платять князю продажю» (ст. 45). Указание на смердов как на татей, крадущих скот, с предельной ясностью раскрывает классовое лицо законодательства Пространной Правды как феодального кодекса, охраняющего феодальную собственность и обращенного своим острием против общинников-смердов, представляющих собой социальное окружение феодального домена.48 При всей важности этого дополнения для правильного понимания содержания данного раздела Пространной Правды (как и Правды в целом) оно, однако, представляет собой лишь простое разъяснение содержания данных норм Правды Ярославичей и не вносит никаких изменений в существо этих норм.
Совершенно иной характер носит то дополнение к Правде Ярославичей, которое было внесено в раздел «О татбе» в виде новой ст. 46. Будучи тесно спаяна по своему содержанию с остальными статьями раздела «О татбе», ст. 46 вместе с тем является выражением новых явлений в социально-экономических отношениях, возникших в процессе развития феодальной Руси в XII—XIII вв.
Этими новыми явлениями было развитие феодальной земельной собственности, феодальной вотчины. Появление в Пространной Правде статьи о холопах-татях может рассматриваться как один из показателей именно развития феодальной вотчины. Статья о татях-смердах, в которой, как сказано, фигурируют «свободные смерды», а не смерды-челядины ст. 16, ограждавшей во времена Правды Ярославичей княжеский домен от посягательств со сто-
48 Подробнее об этом см. очерк первый «Проблема „смердов“ в Пространной Правде».
— 124 —


роны населения окружающих этот домен сельских общин-вервей, во время Пространной Правды оказывается уже недостаточной. Теперь в роли посягающих на феодальную (домениальную) собственность наряду с общинниками-смердами выступают боярские и чернеческие холопы.
Ст. 46 и направлена против этих холопов-татей. При этом ст. 46 исходит как из основной предпосылки из того, что холопы-тати являются субъектами тех самых преступлений и выступают во всех тех казусах и ситуациях, которые рассматриваются в основных статьях раздела «О татбе» применительно к смердам. Этим и объясняется альтернативный характер ст. 46 в отношении ст. 45. Существо этой альтернативы заключается в том, что за одно и то же преступление-татьбу смерд и холоп наказываются по-разному. Смерды «платять князю продажю» (ст. 45). Холопов же «князь продажею не казнить», потому что они «не свободны», и за их преступные действия несет ответственность их господин, который «двоиче платить ко истьцю за обиду» (ст. 46).
Новая юридическая ситуация, сформулированная в ст. 46 Пространной Правды, явилась отражением новой ситуации и в реальной действительности — в социально-экономических отношениях Руси XII—XIII вв. Если во времена Пространной Правды холопы стали совершать те преступления, которые в Правде Ярославичей инкриминировались смердам, то отсюда следует, что теперь социальное окружение княжеского домена уже не исчерпывалось одними лишь селами смердов, а включало в себя также и боярские села, и владения духовных феодалов-чернецов.
В самом деле, параллель в ст. ст. 45 и 46 Пространной Правды между смердами и холопами, крадущими скот из хлева или на поле, обкрадывающими клеть или гумно, выгребающими хлеб из ямы, свидетельствует о том, что холопы-тати, подобно смердам, находились в непосредственной близости от объектов татьбы, т. е. от феодальной вотчины. С другой стороны, сами эти холопы-тати принадлежали к составу рабочего населения боярских сел и владений чернецов, являлись холопами-челядинами, работавшими в хозяйстве феодала, пасшими скот и обрабатывавшими поля своего господина (ср. рассказ Печерского Патерика о Феодосии, ходившем «с рабы своими на село делати»).49 Но это значит, что в непосредственной близости от местонахождения объектов татьбы, совершаемой холопами-татями, находились не только эти холопы-тати, но и владения господ этих холопов — боярские и чернеческие села, в которых жили и работали холопы.
Иными словами, социально-экономическая действительность Руси XII—XIII вв., отраженная в разделе «О татбе» Пространной Правды, в статьях об уроках смердам и холопах-татях выступает
49 Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911, стр. 17.
- 125 -


как комплекс феодальных земельных владении князей, светских феодалов-бояр и духовных феодалов-чернецов, соседящих друг с другом и окруженных землями, еще не ставшими феодальной собственностью, а сохранившимися в собственности общинников- смердов.
Новые явления в социально-экономических отношениях Руси XII—XIII вв. не исчерпывались простым фактом развития феодального землевладения. Вместе с развитием боярского землевладения возросло и значение боярства. Пространная Правда отразила и эту сторону процесса развития. Замечательной чертой ст. 46 является не только то, что она усиливает по сравнению с Правдой Ярославичей защиту княжеского домена, охраняя его от посягательств не только со стороны смердов (как Правда Ярославичей), но и холопов. С точки зрения тенденций исторического развития еще более замечательным является то, что присущая Правде Ярославичей позиция абсолютной защиты княжеского домена сменяется в Пространной Правде (в ст. 46) новой позицией, характеризующейся, во-первых, тем, что княжеский домен выступает в ней уже как лишь один из видов феодального владения (наряду с боярскими владениями и владениями чернецов) и, во-вторых, самое главное, тем, что княжеский домен впервые выступает (в ст. 46 Пространной Правды) не только как объект защиты, но также (в лице «княжих холопов») как возможный субъект преступных актов, против которых направлена ст. 46.
Надо сказать, что пункт о «княжих холопах» в ст. 46 Пространной Правды является единственным в своем роде случаем, когда указание на принадлежность к княжескому двору-домену имеет целью не обоснование квалифицированной защиты данного лица или имущества, как в случаях с княжим мужем (ст. ст. 1, 3 Пространной Правды), княжим тиуном (ст. 22 Краткой Правды, ст. ст. 1, 13 Пространной Правды), княжим подъездным (ст. 13 Краткой Правды), княжим конюхом (ст. 11 Пространной Правды), княжим отроком (ст. 11 Пространной Правды), княжим поваром (ст. 11 Пространной Правды), княжим старостой, сельским и ра- тайным (ст. 24 Краткой Правды), княжим рядовичем (ст. 25 Краткой Правды, ст. 14 Пространной Правды), княжим конем (ст. 28 Краткой Правды, ст. 45 Пространной Правды), княжей бортью (ст. 32 Краткой Правды), княжими кунами (ст. 55 Пространной Правды), а напротив, определение социальной принадлежности преступника. Соответственно и князь выступает в ст. 46 не в плане защиты его собственности (равно как и не в качестве носителя государственной власти), а как владелец холопов, несущий ответственность за их преступные действия.
Таким образом, подобно тому как княжеский домен начинает в Пространной Правде рассматриваться в ряду других форм феодальной земельной собственности (и прежде всего рядом с боярской вотчиной), подобно этому и князь (в ст. 46 Пространной
— 126 —


Правды) выступает как владелец холопов рядом с другими холо- повладельцами и, прежде всего, рядом с боярином.
В этом изменении взаимного соотношения княжеской и боярской земельной собственности, князя и боярина, нашел свое яркое выражение процесс дальнейшего роста феодализации за период времени от Правды Ярославичей до Пространной Правды.
Таков тот социально-экономический фон, на котором развертывается действие норм о холопах ст. 46.
В плане исследования проблемы холопства первый, наиболее элементарный вывод, который вытекает из рассмотрения ст. 46, заключается, конечно, в констатации роста холопства. В самом деле, если появление в Пространной Правде статьи о холопах- татях представляет собой следствие роста феодальной земельной собственности, роста боярской вотчины, то из той же ст. 46 следует, что в плане социальном рост феодальной вотчины означал прежде всего рост холопов как важнейшей группы в составе рабочего населения феодальной вотчины. При этом особенно существенно, что ст. 46 свидетельствует о росте холопства именно на селе, т. е. в составе рабочего населения феодальной вотчины. Ибо в холопах-татях ст. 46, крадущих хлеб с гумна и из ям и угоняющих скот из хлева и с поля, трудно видеть дворню, обслуживающую личные потребности феодала; и их естественнее всего трактовать как холопов-челядинов, обрабатывающих барскую пашню и пасущих господский скот (находясь под надзором и управлением сельских и ратайных старост).
Рост холопства отразила в себе и открывающая раздел «О татбе» ст. 40. Восходящая редакционно к ст. ст. 21 й 38 Правды Ярославичей, ст. 40, рассматривающая, как сказано выше, обстоятельства, при которых допускалось убить татя, застигнутого на месте преступления, содержит по сравнению со своими источниками дополнение, определяющее размеры наказания в тех случаях, когда расправа со схваченным на месте преступления татем совершалась не немедленно, а уже после того, когда тать связан и продержан до утра и когда надлежало «вести его на княжь двор». Ст. 38 Правды Ярославичей ограничивалась по этому поводу глухой фразой: «то платити в немь». Пространная Правда дополняет текст Правды Ярославичей указанием на то, что плата в этом случае равна 12 гривнам («То платити в том 12 гривен»). Такой размер платы за убийство был правильно квалифицирован еще Владимирским-Будановым: «Это не вира, которая платилась за убиение свободного человека (вира — 80, 40, 20 гривен); это — продажа, именно высшая степень ее, взыскивавшаяся за убиение холопа...  и  в некоторых других случаях».50 В то же время
50 М. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматия по истории русского права, вып. 1. Изд. 5-е, СПб.—Киев, 1899, стр. 50 (в дальнейшем: М. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматия).
— 127 —


Владимирский-Буданов поставил вопрос о том, почему в данном случае «не взыскивалась вира», указав, что «убитый вор мог быть человеком свободного состояния». Владимирский-Буданов объяснил такое положение, сделав допущение, что, «очевидно,  ... человек, схваченный на краже, терял достоинство свободного человека».51
Объяснение, предложенное Владимирским-Будановым, получило поддержку у советских комментаторов Русской Правды. Так, Г. Е. Кочин в своем комментарии к ст. 40 Пространной Правды воспроизводит объяснение Владимирского-Буданова.52
А. А. Зимин, отметив, что «воровство могло привести ответчика к рабскому состоянию», также по существу повторяет тезис Владимирского-Буданова, что схваченный на месте преступления тать «терял достоинство свободного человека». При этом, однако, А. А. Зимин в отличие от Владимирского-Буданова, ограничившегося лишь формулировкой тезиса о рабстве, вытекающем из акта кражи, и не давшего обоснования этого тезиса, предложил свое объяснение данного казуса, связав превращение татя в раба с неспособностью татя уплатить продажу: «Если у него не было средств заплатить штраф — „продажу“, — его самого продавали в холопы».53
Несколько иную позицию в данном вопросе занимает М. Н. Тихомиров, который, правда, приводит в своем комментарии к ст. 40 толкование А. А. Зимина, но, по-видимому, лишь как новейший по времени комментарий, существующий в литературе. Собственная же точка зрения М. Н. Тихомирова заключается в том, что «за убийство вора полагалась, по-видимому, лишь продажа, а не вира, так как убийство вора вызывалось особым обстоятельством. Продажа возмещала убыток, нанесенный князю убийством вора, который должен был заплатить продажу».54
Таковы имеющиеся в литературе толкования формулы о 12 гривнах ст. 40.
Мне представляется, что ни одно из них не дает удовлетворительного объяснения ни существа данной формулы, ни мотивов, обусловивших ее включение в текст Пространной Правды. Сказанное относится в первую очередь к Владимирскому-Буданову. Основной его тезис, что схваченный на месте преступления вор «терял достоинство свободного человека», является чисто умозрительным и не опирается на источники, и прежде всего на Русскую Правду. Между тем именно Русская Правда дает возможность проверить правильность предположения Владимирского-Буданова. Я имею в виду ст. 35 Пространной Правды, рассматриваю-
51 Там же.
52 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 62.
53 Памятники русского права, вып. 1, стр. 156.
54 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 95.
— 128 —


щую вопрос об ответственности за разные виды татьбы, причем как раз за аналогичные тем, о которых идет речь в разделе «О татбе» и, в частности, в ст. 40.
Текст ст. 35 состоит из двух частей. В первой, основной, части речь идет о процедуре свода в связи с пропажей или кражей: «Аже кто познаеть свое, что будеть погубил или украдено у него что — и или конь, или порт, или скотина, — то не рци и: се мое, но поиди на свод, кде есть взял; сведитеся, кто будеть виноват, на того татба снидеть, тогда он свое возметь, а что погибло будеть с нимь, то же ему начнеть платити».
Вторая часть определяет форму и степень ответственности татей: «Аще будеть коневыи тать, выдати князю на поток; паки ли будеть Клетныи тать, то 3 гривны платити ему». Нетрудно заметить, что вторая часть ст. 35 в перечне татей исходит из содержащегося в первой части статьи перечня украденных вещей: конь, порт, скотина. Вместе с тем вторая часть ст. 35 представляет собой развитие и конкретизацию заключительной формулы первой части: «... то же ему начнеть платити».
Обращаясь теперь к ст. 40, следует констатировать, что она сходна со ст. 35 как по рассматриваемому в ней вопросу («татьба»), так и по своей конструкции: в первой части содержится перечень видов татьбы («Аже убиють кого у клети или у которое татбы»), во второй определяется характер наказания («то платити в том 12 гривен»). Это делает правомерным привлечение ст. 35 для выяснения содержания ст. 40.
Из всего материала, содержащегося в ст. 35, наиболее бесспорным в плане сопоставления со ст. 40 является то, что относится к «клетному татю».55 Формула ст. 40: «Аже убиють кого у клети или у которое татбы» — подразумевает в первую очередь, и в наиболее определенной форме, именно «клетного татя». Но это значит, что и заключительная формула ст. 40: «...платити в том 12 гривен» — должна в первую очередь распространяться на казус с поимкой татя «у клети», т. е. на казус с «клетным татем». Однако как раз казус с «клетным татем», если привлечь для рассмотрения этого казуса материал, содержащийся в ст. 35, никак не укладывается в формулу ст. 40 о 12-гривенном платеже. В самом деле, формула о «клетном тате» в ст. 35 с определенностью, не оставляющей места для каких-либо иных толкований, говорит о том, что ответственность «клетного татя» исчерпывается платежом 3-гри- венной продажи — и только. Ни о каком изменении социального статуса «клетного татя» в связи с его уличением в акте татьбы в ст. 35 нет и речи. При этом то обстоятельство, что вопрос
55 Материал о «коневом тате» ввиду спорности толкования термина «коневый тать» я оставляю в стороне. О различных толкованиях этого термина см.: Правда Русская, т. II, комментарий к ст. ст. 35 и 45 Пространной Правды.
9 И. И. Смирнов 	—29 —


о «клетном тате» рассматривается в ст. 35 рядом и параллельно с вопросом о «коневом тате», причем в отношении последнего говорится о самой высокой мере наказания: «... выдати князю на поток», — это обстоятельство позволяет считать, что и в отношении «клетного татя» ст. 35 формулирует также наказание в максимально полной степени. Но это значит, что тезис Владимирского-Буданова о том, что схваченный на месте преступления тать терял достоинство свободного человека и превращался в холопа, не подтверждается, а напротив, опровергается материалами ст. 35.
К сказанному следует добавить, что Русская Правда вообще не знает принципа превращения свободного человека в холопа через акт татьбы. В этой связи следует обратить внимание на общую постановку вопроса о наказании за татьбу, содержащуюся в ст. 46. Подчеркивая, что холопов-татей «князь продажею не казнить, зане суть не свободни», Русская Правда тем самым указывает, что тати—свободные наказываются именно продажей, т. е. денежными штрафами.56
Что же касается такой кары за татьбу, как поток и разграбление, предусматриваемой Пространной Правдой для «коневого татя», то мне представляется единственно правильной интерпретация этого вида наказания как  изгнания с конфискацией имущества (Соловьев, Ланге, Владимирский-Буданов, Максимейко, Романов, Греков, Тихомиров и др.). Напротив, трактовка «потока» как продажи в рабство (Карамзин, Ключевский, Зимин) не подкрепляется данными источников и прежде всего самой Русской Правдой, в которой наказание потоком и разграблением применяется наряду с «коневым татем» также и к «разбойнику» (ст. 7), и к поджигателю (ст. 83). При этом в Новгородско-Софийском списке Пространной Правды формула ст. 7 «на поток и на разграбление» заменена формулой «на погнание и на разграбление»,57 что прямо определяет содержание термина «поток» как изгнание.
Итак, предложенное Владимирским-Будановым толкование ст. 40 не может быть принято. По тем же основаниям не может быть принято и толкование А. А. Зимина, который, принимая тезис Владимирского-Буданова, лишь предложил новую аргументацию в обоснование этого тезиса. Однако аргументация А. А. Зимина исходит из ошибочной предпосылки, что основанием для трактовки в ст. 40 татя как холопа является, так сказать, эвенту-
56 Единственный случай, предусматривающий превращение татя за татьбу в холопа, относится к закупу (ст. 64). Но основанием для этого является неполная дееспособность закупа, ответственность за поступки которого несет его господин: «Аже закуп выведеть что, то господин в немь» (ст. 64). В соответствии с этим господин или компенсирует владельца имущества, украденного закупом, и в этом случае закуп становится его обельным холопом, или же господин закупа-татя продает его в холопы, а из вырученной суммы сначала возмещает стоимость краденного, а остаток берет себе.
57 Правда Русская, т. I, стр. 149. Ср.: Правда Русская, ст. II, стр. 290—296, 387—389, 587—591.
- 130 —


альная неплатежеспособность татя: «Если у него не было средств заплатить штраф — „продажу“, его самого продавали в холопы».58 Между тем в ст. 40 вопрос о продаже рассматривается применительно не к татю, а к владельцу имущества и не за татьбу, а за незаконное убийство татя.
В самом деле, в ст. 40 рассматриваются три возможные ситуации: 1) «Аже убиють кого у клети или у которое татбы, то убиють во пса место»; 2) «Аже ли и додержать света, то вести на княжь двор»; 3) «Оже ли убиють и, а уже будуть людие связана видели, то платити в том 12 гривен». Каждая из этих ситуаций коренным образом отличается от остальных двух как по трактовке вопроса об ответчиках, так и по вопросу о продаже. В первых двух ситуациях в обоих случаях ответчиком выступает тать. Но в первой ситуации вопрос о продаже вообще не возникает, ибо наказание над татем осуществляет сам потерпевший — владелец имущества в порядке права необходимой обороны. Вторая ситуация ставит вопрос об ответственности татя уже совершенно иначе: этот вопрос должен решить княжеский суд, куда надлежит доставить схваченного и связанного татя. Очевидно, что княжеский суд должен определить и наказание — в диапазоне от 3 гривен продажи (если ответчик «клетный тать») до «потока и разграбления» (если ответчик «коневый тать»).59 Таким образом, вторая из ситуаций, рассматриваемых в ст. 40, оставляет вопрос о продаже открытым (чем и объясняется отсутствие упоминания о продаже и ее размерах в данном разделе ст. 40). Наконец, третья ситуация ст. 40 рассматривает вопрос уже не о тате и его ответственности за татьбу, а о незаконной расправе с татем и об ответственности за акт незаконной расправы. При этом именно для данной ситуации ст. 40 впервые в категорической и определенной форме ставит и решает вопрос о продаже и ее размерах.
Итак, вопрос о способности или неспособности татя платить продажу и о возможных для него последствиях в случае его неплатежеспособности вообще не стоит в ст. 40. Тем самым отпадает и та постановка вопроса о продаже татя в холопы в качестве своего рода гарантии уплаты продажи, из которой исходит А. А. Зимин в обосновании тезиса Владимирского-Буданова о тате, превращающемся в холопа. Очевидно также, что невозможно считать, как это делает М. Н. Тихомиров, что 12-гривенная продажа в ст. 40 «возмещала убыток, нанесенный князю убийством вора, который должен был заплатить продажу».60
58 Памятники русского права, вып. 1, стр. 156.
59 В случае, если татем окажется холоп, вопрос должен решаться по ст. 46.
60 М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 95.
- 131 -
9*


К сказанному выше в обоснование невозможности такой трактовки продажи в 12 гривен ст. 40 следует добавить, что в прямом противоречии с предположением М. Н. Тихомирова 12-гривенная продажа ст. 40 как раз не эквивалентна тем размерам продажи, которые соответствовали бы казусам, рассматриваемым в этой статье, и прежде всего продаже с. «клетного татя», равной 3 гривнам.
Итак, ни одно из имеющихся в литературе толкований ст. 40 не дает удовлетворительного объяснения содержащейся в этой статье формулы о 12-гривенной продаже. Чем объясняется такое положение дел? Мне представляется, что причины неудач комментаторов ст. 40 лежат в том, что все они — и М. Ф. Владимирский- Буданов, и А. А. Зимин, и М. Н. Тихомиров — решали вопрос о характере данной нормы чисто умозрительно, путем абстрактнологических рассуждений и умозаключений. Не правильнее ли, однако, искать объяснения формулы о 12-гривенной продаже в тех моментах социально-экономического развития Руси XII—ХШ вв., которыми обусловлено как само составление Пространной Правды в целом, так и появление ее отдельных норм и формул? Не вернее ли, в частности, видеть в формуле о 12-гривенной продаже ст. 40 отражение и выражение общей социальной ситуации раздела «О татбе» — того, что под татями здесь в первую очередь подразумеваются смерды и холопы? При такой постановке вопроса не может не привлечь к себе внимания то обстоятельство, что формула о 12-гривенной продаже, представляющая собой дополнение к основному тексту ст. 40, внесенное в процессе переработки в эту статью Пространной Правды текста ст. 38 Правды Ярославичей, оказывается хронологически одновременной новой ст. 46 Пространной Правды о холопах-татях (равно как и дополнению о коневом и клетном татях ст. 35). При этом в обоих случаях (и формула о 12 гривнах ст. 40 и вся ст. 46) в текст раздела «О татбе» включаются холопьи нормы.
Таким образом, формула о 12 гривнах в ст. 40 оказывается общей со ст. 46 по ее социальному содержанию. Мне представляется, что это обстоятельство и должно лечь в основу при выявлении существа формулы о 12 гривнах. Формула эта, вполне в духе казуистического характера Русской Правды, отразила — в форме возведения в общую абстрактную формулу — практику, состоящую в том, что в реальной действительности наиболее актуальной, как это видно из ст. 46, являлась охрана имущества от татей-холопов. Включая в текст ст. 40 формулу о 12-гривенной продаже за незаконное убийство татя, составители Пространной Правды исходили из общей ситуации, изложенной в ст. 46 («Аже будут холопи татье»), и в казусе, отраженном в ст. 40, видели прежде всего татя-холопа. Этой исторической реальностью (а не абстрактной теорией о том, что схваченный тать терял статус свободного человека) и объясняется то, что в качестве наказания за незаконное
— 132 —


убийство татя в ст. 40 названа не вира, полагающаяся за убийство свободного, а 12-гривенная продажа, которой в соответствии со ст. 89 каралось убийство «без вины» холопа.
Итак, в плане социальном ст. 40 с ее поглощением холопьей нормой всего казуса об убийстве татя может служить ярким показателем роста холопства. В этой социальной ситуации следует искать объяснения и включения в текст Пространной Правды ст. 46.
Вопрос о причинах включения в Пространную Правду ст. 46 был в наиболее острой форме поставлен С. В. Юшковым. С. В. Юшков прежде всего подвергает критике традиционный взгляд на ст. 46, заключающийся в том, что «обычно комментаторы этой статьи указывают, что установление этой нормы было вызвано стремлением подчеркнуть, что холоп не считается субъектом преступления, и кража, совершенная холопом, не считается деянием уголовным, и потому вместо продажи в пользу князя увеличивается вознаграждение в пользу истца».61 Возражая против такой трактовки ст. 46, С. В. Юшков задает резонный вопрос: «Но почему эта статья была, помещена? Неужели не было до сих пор известно, что холоп не может быть субъектом преступления? Наконец, почему статья говорит не о холопах вообще, а о холопах, принадлежавших феодальной группе: князьям, боярам, церкви? Ведь можно было бы просто упомянуть о холопах, не указывая, кому они принадлежат».62 Из такой постановки С. В. Юшковым вопроса, естественно, вытекает и его ответ: «Мы, конечно, не можем объяснить наличие данной статьи желанием декларировать давно существовавший принцип, что рабы не могут быть вообще субъектами преступлений. Русская Правда содержит... только те статьи, которые изменяют сложившиеся нормы. Она не является сборником правовых деклараций. Была, конечно, какая-то необходимость эту норму установить именно в данный момент».63 В итоге С. В. Юшков предлагает следующее решение вопроса о причинах включения ст. 46 в Русскую Правду: «Нам думается, появление этой нормы можно объяснить только тем, что до этого установилась практика взимать продажу с холопов, как и со смердов. Эта практика теперь отвергается, но не полностью, а только по отношению холопов, принадлежавших феодалам — князю, боярам и церкви. Холопы же других групп населения —купцов, ремесленников, своеземцев и т. д. — должны были платить, подобно смердам, продажу. Следовательно, этой нормой устанавливалась особая привилегия для феодальных групп, так как при двойном вознаграждении за похищенное (двойной урок) платилось меньше, нежели за урок и продажу... Таким образом, установление данной нормы
61 С. В. Юшков. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси, стр. 63.
62 Там же.
63 Там же, стр. 63—64.
— 133 —


может быть объяснено только сближением юридического положения холопов с юридическим положением смердов». 64
Трактовка С. В. Юшковым вопроса о причинах и цели внесения в Пространную Правду статьи о холопах-татях (ст. 46) представляет большой интерес. С. В. Юшков совершенно правильно связывает включение ст. 46 в текст Пространной Правды с требованиями «данного момента», т. е. момента составления Пространной Правды. Столь же верно С. В. Юшков расценивает нормы, формулируемые ст. 46, как новые, изменяющие «сложившиеся нормы». Наконец, весьма ценна у С. В. Юшкова постановка вопроса о том, что ст. 46 отражает своим содержанием «сближение юридического положения холопов с юридическим положением смердов».
Однако если С. В. Юшков верно уловил и оценил общий дух ст. 46, то в толковании конкретного содержания ст. 46 С. В. Юшков выдвинул совершенно произвольную конструкцию, не подкрепляемую никакой аргументацией и не имеющую опоры в источниках. В самом деле конструкция С. В. Юшкова включает в себя по край ней мере три момента. Во-первых, положение о том, что в период, предшествующий составлению Пространной Правды, «установилась практика взимать продажу с холопов, как и со смердов». Во-вторых, положение о том, что Пространная Правда своей статьей 46-й отвергает эту практику «по отношению холопов, принадлежащих феодалам». Наконец, в-третьих, положение о том, что в отношении холопов, принадлежащих не феодалам (купцам, ремесленникам, своеземцам и т. д.), Пространная Правда санкционирует принцип взимания продажи («подобно смердам»). Ни одно из этих положений С. В. Юшкова не подтверждается источниками. Больше того, положения эти стоят в прямом противоречии с общей характеристикой Русской Правды, даваемой самим С. В. Юшковым. Так, в противоположность утверждению С. В. Юшкова, что целью Русской Правды не является «декларировать давно существовавший принцип» и что она содержит «только те статьи, которые изменяют сложившиеся нормы», из его трактовки ст. 46 получается, что она как раз не только фиксирует сложившийся принцип взимания продажи с холопов, принадлежащих не феодалам, но идет даже дальше и в отношении основной массы холопов — холопов, принадлежащих феодалам, — реставрирует архаические, изжившие уже себя на практике нормы: невзимание с холопов продажи. Этим, однако, не ограничивается внутренняя противоречивость позиции С. В. Юшкова в трактовке ст. 46. В самом деле, если основная тенденция, нашедшая свое отражение в ст. 46, заключается в сближении «юридического положения холопов с юридическим положением смердов», то каким образом ст. 46 может противостоять этой тенденции? Не вернее ли считать наоборот, что поскольку тенденция сближения холопов со смердами есть
64 Там же, стр. 64.
— 134 —


выражение процесса роста и развития феодальных отношений, то Пространная Правда не может противостоять этой тенденции, а напротив, должна эту тенденцию поддерживать и санкционировать? Наконец, весь характер Пространной Правды исключает возможность того, чтобы она восстанавливала архаические правовые нормы. Напротив, в тех случаях, когда в тексте Пространной Правды можно встретить архаические нормы (например, в Уставе о наследстве), всюду они оказываются видоизмененными и приспособленными к новым историческим условиям.
Основным источником для проверки положения С. В. Юшкова о том, что в период, предшествовавший составлению Пространной Правды и ее ст. 46, «установилась практика взимать продажу с холопов, как и со смердов», естественно должна являться прежде всего сама Русская Правда. Однако обращение как к Древнейшей Правде, так и к Правде Ярославичей не дает никакого намека на «практику» взимания продажи с холопов. Еще более показателен в этом отношении Устав о холопах в составе самой Пространной Правды. Устав о холопах, — считать ли его одновременным Уставу о закупах (А. Е. Пресняков) или датировать еще более поздним временем (А. И. Яковлев, Б. А. Романов), — бесспорно является по времени его составления хронологически наиболее поздним из тех источников по вопросу о холопстве, которые были использованы при кодификации Пространной Правды и включены в ее текст. При этом терминологической особенностью Устава о холопах является обобщенная редакция его статей, где всюду фигурируют «холоп» и «господин» вообще, без конкретизации как социального положения господина холопа, так и принадлежности холопа. Такой характер Устава о холопах делает его чрезвычайно удобным для проверки построения С. В. Юшкова по вопросу о холопах-татях. В плане построения С. В. Юшкова в нормах Устава о холопах как раз и можно видеть отражение той «практики» времен, предшествующих составлению ст. 46, по отношению к которой (опять-таки по С. В. Юшкову) ст. 46 оказывается «особой привилегией», изымающей из сферы действия общих норм холопов, принадлежащих феодалам. Но и в том случае, если считать Устав о холопах стадиально одновременным ст. 46 и видеть как в Уставе о холопах, так и в ст. 46 выражение одной и той же политики, то и тогда в обобщенных формулах статей Устава о холопах должен был бы быть представлен — в противоположность праву-привилегии ст. 46 — общий принцип платежа продажи холопами, не принадлежащими верхушке класса феодалов. При этом особенно замечательно то, что в числе статей Устава о холопах есть специальная, замыкающая его статья о холопе-тате (ст. 121). Это создает возможность прямого и непосредственного сопоставления ст. 121 Устава о холопах и ст. 46 раздела «О татбе».
Ст. 121 гласит: «Аже холоп крадеть кого любо, то господину выкупати и любо выдати и, с кимь будеть крал, а жене и детем
— 135 —


не надобе; но оже будуть с нимь крали и хоронили, то всех выдати, паки ли а выкупаеть господин; аже будуть свободнии с нимь крали или хоронили, то князю в продаже». Ст. 121 имеет большую литературу, причем комментаторы ст. 121 подробно исследовали различные стороны ее содержания, в том числе и в плане выяснения ее соотношения со ст. 46.65 Но ни у кого из комментаторов не вызывало никакого сомнения то, что принципиальная основа ст. ст. 121 и 46 совершенно тождественна. Она заключается в том, что к холопам-татям не приложима такая форма наказания, как продажа, и что ответственность за действия холопа-татя несет его господин. В ст. 46 этот принцип сформулирован в прямой форме применительно к холопам, которых «князь продажею не казнить, зане суть не свободни». В ст. 121 принцип неплатежа продажи холопами-татями сформулирован в косвенной, но еще более выразительной форме, путем указания, что продажу платят только свободные соучастники холопа-татя: «...аже будуть свободнии с нимь крали или хоронили, то князю в продаже».
Итак, вопреки той постановке вопроса, которая имеет место у С. В. Юшкова, никакого противопоставления нормы-привилегии (ст. 46) общей норме (ст. 121) не получается. В ст. 121 нет и намека на платеж холопами-татями продажи, и ст. 46 оказывается лишь формулирующей частный случай применения общей нормы.
Проблема татьбы применительно к холопу рассматривается и в Уставе о закупах — в ст. 63, причем с не оставляющей сомнения ясностью говорится о том, что «аже холоп обелныи выведеть конь чии любо, то платити за нь 2 гривны», т. е. провозглашается тот же принцип ответственности господина за действия холопа- татя, что и в других статьях Пространной Правды. Вместе с тем Устав о закупах устанавливает, что продажи не платит не только холоп, но и тать-закуп, для которого наказание за татьбу заключается не в платеже продажи, а в превращении в обельного холопа; компенсация же владельца украденного имущества осуществляется господином закупа-холопа (ст. 64).
Материал о тате-закупе представляет особый интерес в плане рассмотрения поставленного С. В. Юшковым вопроса о сближении юридического положения холопов и смердов. В этом смысле закуп может рассматриваться как социальная категория, стоящая посредине пути между холопом и смердом. Однако даже закуп, большая, чем холопа, юридическая близость положения которого к смерду не может вызывать сомнения, не платил продажи за. татьбу.
Подводя итоги, следует сказать, что предложенная С. В. Юшковым интерпретация ст. 46 и его объяснения мотивов включения ст. 46 в Пространную Правду не подтверждается ни анализом са-
65 См.: Правда Русская, т. II, стр. 740—743.
— 136 —


мой ст. 46, ни другими материалами по вопросу о холопстве, имеющимися в Русской Правде.
Чем объясняется эта неудача С. В. Юшкова? Причина этой неудачи состоит в том, что при общей правильной постановке вопроса о содержании ст. 46 как о новых правовых нормах и о соответствии этих норм интересам феодалов С. В. Юшков, однако, рассматривает ст. 46 изолированно, в отрыве от того раздела Пространной Правды, в состав которого входит ст. 46. Между тем именно в содержании раздела «О татбе» и в характере переработки этого раздела в процессе составления Пространной Правды следует искать объяснение содержания ст. 46 и мотивов, обусловивших внесение ее в раздел «О татбе».
Выше мы подробно рассмотрели оба эти вопроса. Поэтому сейчас можно уже непосредственно обратиться к формулировке ответа на вопрос о том, чем было вызвано включение в раздел «О татбе» статьи о холопах-татях. Ответ на этот вопрос дается самим местоположением ст. 46. И исторически и логически ст. 46 является дополнением ст. 45 «Об уроках смердам».
Ст. 45. (точнее, ее основа—ст. 28 Правды Ярославичей) была вполне адекватна той социальной структуре, которая отразилась как в Правде Ярославичей в целом, так, в частности, и в ее статьях, рассматривающих вопрос о татьбе (ст. ст. 28, 31, 38 Краткой Правды). Структурой этой были княжеский домен и его окружение: вервь с населявшими ее смердами. Нормы Правды Ярославичей и имели целью защиту феодальной собственности княжеского домена от посягательств на нее со стороны смердов. В новых исторических условиях времен составления Пространной Правды нормы Правды Ярославичей, однако, уже потеряли свою адекватность изменившейся социальной структуре Руси XII—XIII вв. Изменения эти шли по двум направлениям. С одной стороны, расширение объекта, подлежащего защите нормами феодального права: рядом с княжеским доменом стали боярская вотчина и владения церковных феодалов-чернецов. Следствием развития феодального землевладения явилось и изменение структуры окружения феодальной вотчины. Теперь оно уже не исчерпывалось вервью и смердами, а включало в себя, наряду с вервью, также и большее или меньшее количество соседей-феодалов, т. е. феодальные владения различного типа с населяющим эти владения рабочим населением. Но это означало тем самым, что другой стороной процесса изменения социальной структуры Руси XII—XIII вв. было и расширение круга лиц, посягавших на феодальную собственность.
Во времена Правды Ярославичей единственной социальной фигурой, против которой были обращены нормы статей о татьбе (ст. 28), являлся смерд-общинник. Напротив, челядь (в том числе и смерд-челядин) фигурирует в Правде Ярославичей лишь в плане ее защиты как одной из принадлежностей княжеского домена (ст. ст. 24—27). Совершенно иначе стало во времена Пространной
— 137 —


Правды. Статья о холопах-татях свидетельствует о том, что теперь в числе покушающихся на феодальную собственность оказываются, наряду со смердами, и холопы княжеские, боярские и чернеческие, т. е. рабочее население феодальных вотчин. Но отсюда необходимость расширения норм, преследующих цель защиты феодальной собственности от покушения на нее со стороны антифеодальных элементов. Ст. 46 и представляет собой расширение норм, защищающих феодальную собственность, путем дополнения норм, направленных против татей-смердов (ст. 45), новыми нормами, направленными против татей-холопов. В этом, а не в стремлении создать некую привилегию для феодалов — владельцев холопов и состоит цель включения ст. 46 в раздел «О татбе» Пространной Правды.
Таким образом, ст. 46 может служить показателем роста холопства, как одного из выражений развития феодальных отношений в XII—XIII вв. Вместе с тем она, несомненно, свидетельствует и о сближении положения холопов с положением смердов. Однако это сближение состояло не в распространении на холопов принципа «наказания продажей» (это положение С. В. Юшкова, как мы видели, не находит подтверждения в источниках), а в самом факте того, что тать-холоп оказывается стоящим рядом с татем-смердом, причем в одной и той же ситуации. Ситуация эта: кража холопами зерна из зерновых ям, скота — в поле и из хлева, как сказано, рисует холопа находящимся в сфере сельскохозяйственного производства, на селе, т. е., вероятнее всего, посаженным на землю. А это значит, что экономически холоп начинает приобретать черты крепостного — серва, хотя юридически он еще раб. Изменение экономического положения холопа во времена Пространной Правды по сравнению с временами Правды Ярославичей и составляет предпосылку, создающую возможность самой постановки вопроса о холопах-татях.
Еще Ланге отметил, что в Краткой Правде «о холопах-татях не упоминается ни слова».66 И действительно, холоп фигурирует в Краткой Правде лишь как объект татьбы (ст. 29 Правды Ярославичей: «А оже уведеть чюжь холоп любо робу...»). Пространная Правда, и прежде всего ее ст. 46, знаменует коренное изменение трактовки вопроса о татьбе, совершаемой холопами, своей формулой о холопах-татях, не только ставя вопрос о холопе как субъекте преступления, но и проводя этим параллель между холопами и смердами. Именно в такой постановке вопроса — о холопах как субъектах преступления, а не в распространении на холопов нормы о продаже (как думал С. В. Юшков) и отразился процесс сближения юридического положения холопов и смердов.
66 Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 224.
— 138 —


Последнюю группу статей о холопстве, находящихся в составе тех разделов Пространной Правды, которые восходят к соответствующим разделам (частям) Правды Ярославичей, составляют ст. ст. 85 и 89. Обе эти статьи новые, отсутствующие в Краткой Правде, и представляют большой интерес для проблемы холопства.
Ст. 85 находится в разделе Пространной Правды, посвященном преступлениям против собственности, и относится к группе замыкающих этот раздел статей процедурного характера (ст. ст. 85— 87). Социальное содержание раздела о преступлениях против собственности, восходящего по своему происхождению ко второй, недомениальной части Правды Ярославичей, составляет защита феодальной собственности от посягательств на нее со стороны смердов — как свободных смердов-общинников (ст. ст. 70—77), так и смердов зависимых (ст. ст. 80—84).67 Таким образом, основная ситуация, отраженная в данном разделе, — это феодал и крестьянин в их взаимоотношении друг к другу. В рамках этой ситуации выступает и холоп ст. 85.
Ст. 85 устанавливает следующую процедуру разбора «тяжеб» по делам о преступлениях против собственности: «Ты тяже все судять послухи свободными; будеть ли послух холоп, то холопу на правду не вылазити; но оже хощеть истець, или иметь и, а река тако: по сего речи емлю тя, но яз емлю тя, а не холоп, и емети и на железо; аже обинити и, то емлеть на немь свое; не обинить ли его, платити ему гривна за муку, зане по холопьи речи ял и». Совершенно очевидно, что ключ к пониманию ст. 85 состоит в выяснении того, что собой представляют «ты тяже», о процедуре ведения которых идет в ней речь. Заслуга разгадки формулы «ты тяже» принадлежит Б. А. Романову, который предложил свое решение вопроса о содержании ст. 85 путем увязки ст. 85 с социальным содержанием всего раздела о преступлениях против собственности, относя формулу «ты тяже» к широкому кругу дел, охватываемых ст. ст. 67—84 Пространной Правды. Содержание этих дел Б. А. Романов представляет в виде ряда житейских казусов» «главным образом из сельской жизни»,68 причем позиция ст. 85 в отношении этих «казусов» — позиция двойственная. С одной стороны, «все тяжбы по таким делам ведутся при участии «свободных» послухов. Но это требование, очевидно, часто не выполнимо, потому что законодателю тут же... приходится допустить, что (единственными) свидетелями происшествия могли тут быть холопы и условно принять их показания». В итоге получается, что во всех этих делах «без свидетеля-холопа... не обойтись».69 «Казусы из сельской жизни» раздела о преступлениях против собственности, взятые в плане социальном, представляют
67 См. очерк первый «Проблема „смердов“ в Пространной Правде».
68 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 56—63. Ср.: Правда Русская, т. II, стр. 596.
69 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 56—57.
— 139 —


собой акты борьбы крестьян-смердов против феодальной собственности, против сеньории. В этом отношении они однотипны с актами, о которых идет речь в ст. ст. 45—46 Пространной Правды.
Однако в отличие от ситуации, рассматриваемой в ст. ст. 45, 46, где и смерды, и холопы выступают одинаково — как тати, холоп ст. 85 выступает по отношению к смерду, посягающему на собственность сеньории, в прямо противоположном качестве — как «послух», показаниями которого устанавливается преступный акт смерда, направленный против феодальной собственности. Таким образом, холоп в ст. 85 выступает как принадлежность сеньории, как представитель ее интересов. При этом многообразие ситуаций, представленных в «казусах из сельской жизни» ст. ст. 67—85 Пространной Правды,70 отразило в себе, и притом с редкой полнотой, все стороны хозяйства феодальной сеньории: земельные владения, пашня, угодья, промыслы, двор, гумно, скот, птица и т. д. То, что во всех этих ситуациях (и прежде всего в ситуациях ст. ст. 80—84) в качестве послуха выступает холоп, дает возможность представить этого холопа-послуха в прямой близости и связи со всеми моментами и сторонами хозяйственной жизни феодальной сеньории, отраженными в рассматриваемых статьях Пространной Правды. Иными словами, ст. 85 дает редкую возможность рассмотреть холопа феодальной сеньории как бы со стороны сеньории, изнутри, в связи с процессом производства в феодальном хозяйстве — в качестве ли рядового холопа на сельскохозяйственных работах («холопы в сеньории на сельскохозяйственных работах— явление в это время обычное»71) или как представителя «администрации феодальной сеньории, находившейся в руках тиунов, сельских и ратайных старост, с конюхами, поварами, тиунами огнищными, дворскими и конюшими».72 В этом и состоит значение ст. 85 для проблемы холопства.
В ином плане рассматривается проблема холопства в ст. 89. Ст. 89 посвящена вопросу об ответственности за убийство холопа: «А в холопе и в робе виры нетуть; но оже будеть без вины убиен, го за холоп урок платити или за робу, а князю 12 гривен продаже». Сама по себе тема об ответственности за убийство холопа не яв-
70 «Или бобр украден из силка [ст. 69], или стерты именные знаки на бортном дереве в лесу [ст. 71], или уничтожена межа „бортная“ в лесу или „ролейная“ в поле [ст. 72], перегорожена тыном межа „дворная“ [ст. 72], срублены дуб, служивший пограничным знаком [ст. 73], или бортное дерево ст. 75], или выбраны из его дупла дикие пчелы с медом [ст. 76], украдена ладья [ст. 79], испорчен в лесу „перевес“ (снасть охотничья) [ст. 80], украдены дикие птицы из него или домашние птицы со двора [ст. 81], увезены запасенные в поле или лесу сено или дрова [ст. 82], зажжено гумно [ст. 83] или со зла („пакощами“) зарезана скотина [ст. 84]» (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 56. Вставки в квадратных скобках, указывающие статьи Пространной Правды, относящиеся к данному «казусу», сделаны мною, — И. С.).
71 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 61.
72 Там же, стр. 62.
— 140 —


ляется новостью. Вопрос этот занимал одно из центральных мест еще в Правде Ярославичей (ст. 26), и статья Правды Ярославичей об убийстве смерда и холопа вошла в Пространную Правду (ст. 16). Новым в ст. 89 является лишь разрез, в котором рассматривается вопрос об убийстве холопа. В то время как в ст. 26 Правды Ярославичей (и соответственно в ст. 16 Пространной Правды) центр тяжести лежит в определении размеров материальной компенсации владельца холопа за ущерб, нанесенный ему убийством холопа, вопрос же об уголовной ответственности за убийство не рассматривается вовсе (хотя, бесспорно, эта ответственность в форме платежа 12-гривенной продажи и подразумевается),73 ст. 89 рассматривает вопрос в обоих планах, устанавливая, что в пользу владельца убитого холопа надлежит «урок платити», князю же — 12 гривен продажи. При этом ст. 89 сопровождает постановление о платеже 12-гривенной продажи двумя дополнительными пунктами: во-первых, что на убийство холопа не распространяется норма о «вире», которой карается убийство свободного («а в холопе и в робе виры нетуть»); во-вторых, что продажа платится лишь в том случае, если холоп будет «без вины убиен». Ни в одном из этих пунктов нельзя видеть установления каких-либо новых норм о холопстве. То, что вира имела в виду лишь свободных, с очевидностью следует как из Краткой Правды, так и из Правды Пространной, очерчивающих каждая в своей первой статье круг лиц, жизнь которых охранялась вирой. Точно так же Краткая Правда (ст. 17) зафиксировала конкретный казус с «виной» холопа, за которую его можно было убить,74 а Пространная Правда (ст. 40) детально рассмотрела ситуацию, в которой холоп-преступник, а именно холоп-тать, мог быть законно убит. Наконец, сохранившееся вплоть до конца XIV в. право господина безнаказанно убивать своих холопов 75 также говорит о том, что в проблеме ответственности за убийство холопа холоп выступает не как личность, а как имущество. Соответственно такой постановке вопроса ст. 89 рассматривает убийство холопа не в плане лишения человека жизни, а в плане уничтожения имущества. Логическим следствием этого является то, что размер продажи за убийство холопа оказывается равным размеру продажи за кражу или увод челядина или холопа (ст. 29 Правды Ярославичей, ст. 38 Пространной Правды). Иными
73 См. сводку литературы в комментариях к ст. 26 Краткой Правды и ст. 16 Пространной Правды; Правда Русская, т. II, стр. 171—182, 319—323.
74 Пересмотр Ярославичами этого Ярославова закона, отраженный в ст. 65 Пространной Правды, не означал уничтожения принципа, допускавшего убийство холопа за «вину», а лишь устанавливал, что в данном конкретном случае (если холоп ударит свободного мужа) наказание холопа-преступника смертью (следовавшей по закону Ярослава) заменяется телесным наказанием («битьем») или денежным штрафом.
75 Двинская уставная грамота 1398 г. Ср.: Правосудие митрополичье; ср.: Заповедь митрополита Георгия, XI в. (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 65).


словами, убийство холопа приравнивается в ст. 89 к любому другому способу лишения господина холопа, принадлежавшего ему холопа — и только.
Итак, по своему содержанию ст. 89 не вносит ничего нового в вопрос об убийстве холопа. Поэтому нельзя согласиться с Б. А. Романовым, что ст. 89 вводит «охрану жизни холопа».76 Впрочем, из контекста, в котором Б. А. Романов говорит о введении ст. 89 «охраны жизни холопа», видно, что внимание Б. А. Романова сосредоточено не на установлении момента введения наказания за убийство холопа, а на доказательстве условности этой нормы, подразумевавшей, что «убить холопа можно и что обычно это ему и поделом».77 Тем не менее это обстоятельство не может служить основанием для оценки ст. 89 как нейтральной, пассивно регистрирующей существующий порядок вещей, и только. Ибо, если ст. 89 состоит из отдельных положений и норм, уже существовавших до нее, то новым в ст. 89 является то, что в ней отдельные стороны проблемы ответственности за убийство холопа оказались сведенными в одно целое, как бы кодифицированными в виде обобщающего закона. А из этого нельзя не сделать вывода, что к моменту составления Пространной Правды проблема убийства холопа сделалась острой и актуальной, что и потребовало издания более детального и совершенного закона об этом. Поэтому не может быть принято мнение А. А. Зимина об «архаичности» ст. 89 и о том, что время «сложения ст. 89 относится еще к XI в.» и предшествует времени «введения» ст. 65 (датируемой А. А. Зиминым 1072 г.). А. А. Зимин делает свой вывод на основании установления им соотношения постановлений ст. ст. 65 и 89 по вопросу об убийстве «виноватого» холопа. По мнению А. А. Зимина, ст. 65 «запрещает убийство подобного холопа, а по общему смыслу ст. 89 это допускает».78 Однако такое соотношение ст. ст. 65 и 89 неправомерно, ибо предмет ст. 65 совершенно иной: не определение ответственности за убийство холопа, а определение формы наказания за преступление, совершенное холопом. Поэтому невозможно видеть в ст. 65 некий закон, запрещающий убийство виноватого холопа (и тем самым отменяющий ту часть ст. 89, которая допускает убийство холопа за «вину»). Как сказано выше, ст. 65 лишь изменяет характер наказания за один определенный вид преступления, совершенного холопом.
Иными словами, ст. 89, не отменяя и не изменяя существа норм, регулирующих ответственность за убийство холопа, вместе с тем как бы заменяет и дополняет отдельные статьи, относящиеся к этому вопросу — как общий закон об убийстве холопа.
76 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 53.
77 Там же, стр. 54.
78 Памятники русского права, вып. 1, стр. 178.
— 142 —


К такому заключению ведет не только содержание ст. 89, но и ее местоположение в Пространной Правде. Характерной особенностью ст. 89 в этом отношении является то, что ст. 89 помещается в тексте Пространной Правды обособленно от основных комплексов холопьих статей, причем она находится в той части Пространной Правды, которая открывается ст. 88 (об убийстве «жены») и которую (по аналогии с Судебником 1550 г.) можно назвать «дополнительными статьями», содержащими специальные законы: об убийстве жены (ст. 88), об убийстве холопа (ст. 89), о наследстве (ст. ст. 90—108), Устав о холопах (ст. ст. 110—121).
То, что среди этих «дополнительных статей» оказывается и закон об ответственности за убийство холопа, позволяет связать ст. 89 с такими дополнениями в тексте Пространной Правды, как ст. 40 с ее прямо смыкающейся со ст. 89 нормой о 12-гривенной продаже за убийство татя и ст. 46 о холопах-татях, т. е. позволяет рассматривать ст. 89 как еще одно отражение и выражение роста и усиления значения холопства в XII—XIII вв.79
Подведем итоги рассмотрения статей о холопстве, находящихся в тех разделах Пространной Правды, в основе которых лежат соответствующие разделы Правды Ярославичей. Общей чертой и вместе с тем наиболее важной особенностью этих статей является то, что все они отражают различные моменты, черты или аспекты, характеризующие место, положение, роль и значение холопов в отношении феодальной вотчины или, точнее, внутри феодальной вотчины. При этом обе группы статей о холопстве в данных разделах Пространной Правды: статьи, перешедшие в Пространную Правду из Правды Ярославичей (ст. ст. 16, 17, 40), и новые ст., отсутствующие в Правде Ярославичей (ст. ст. 46, 85, 89), в равной мере отражают новый этап в развитии феодальных отношений в целом и в развитии холопства как составной части социально- экономических отношений феодальной Руси в частности, с тем лишь отличием, что в первой из названных групп статей это выражается в новой редакции данных статей (по сравнению с редакцией этих статей в Правде Ярославичей), вторая же группа (новые статьи), естественно, является новой не только по своему содержанию, но и по происхождению. Такой характер данной группы статей о холопстве объясняется тем, что все они представляют своего рода специальное законодательство о холопах по общим вопросам, определяющим статус феодальной вотчины. Точнее говоря, предметом данной группы статей о холопстве является
79 Характеристика ст. 89 как «дополнительной» не исключает ее отнесения к числу статей о холопстве, связанных по своему происхождению с Правдой Ярославичей. Ибо если ст. 89 и не входит в состав тех разделов Пространной Правды, основу которых составляет текст Правды Ярославичей, то, с другой стороны, она представляет собой обобщение и кодификацию тех норм и постановлений, которые содержатся именно в Правде Ярославичей (ст. ст. 26, 29, 38).
— 143 —


рассмотрение применительно к холопам различных казусов, связанных с жизнью феодальной вотчины. Поэтому логическим подлежащим данной группы «холопьих» статей является не холоп и холопство как институт, а все та же феодальная вотчина. В этом и следует искать объяснение того, что все данные статьи не рассматривают холопство как институт, а исходят из факта наличия данного института и лишь прилагают нормы, присущие этому институту, к тому или иному конкретному казусу, с тем чтобы, исходя из норм, присущих институту холопства, сформулировать решение данного казуса применительно к тому случаю, когда действующим лицом в данном казусе оказывается холоп. Наиболее ярко выражается эта черта в ст. 46 о холопах-татях, распространяющей на холопов общий казус о татьбе в феодальной вотчине и решающей данный казус применительно к тем случаям, когда действующим лицом в казусе татьбы в феодальной вотчине оказываются холопы.
Совершенно иной характер имеют статьи о холопах последней части Пространой Правды — Устава о холопах. В плане социально- экономическом в Уставе о холопах место вотчины и сельского хозяйства занимают «город» и «торг» с «товаром» и проблема холопства рассматривается на фоне и в неразрывной связи с городом. В плане юридическом центральное место в Уставе о холопах занимает именно холопство как институт.
Но рассмотрение содержания Устава о холопах — это предмет самостоятельного исследования.


Очерк четвертый
ХОЛОП И ГОРОД
Настоящий очерк является непосредственным продолжением очерка «Холоп и феодальная вотчина», предметом рассмотрения которого является та часть «холопьих» статей Пространной Правды, которая по своему происхождению связана с Правдой Ярославичей, а тематически — с феодальной вотчиной.
Настоящий очерк посвящен Уставу о холопах, последней группе статей о холопстве, а тематически рассматривает проблему — холопство и город.
Такое размежевание социальной проблематики «холопьих» статей в Русской Правде не является случайным, так как можно сказать, что хронология «холопьих» статей в Русской Правде в какой-то мере и степени отражает исторические этапы в развитии холопства.
По мере развития института холопства раскрывались новые стороны этого института и его социальные связи. Это делало более «старые» статьи Русской Правды о холопстве в новых условиях уже недостаточными, не охватывающими все стороны и связи холопства. Отсюда — необходимость новых статей. Но новые стороны и моменты в холопстве не отменяли и не уничтожали его старых черт и сторон. Но тем самым сохранялся и смысл удержания в тексте Русской Правды «старых» статей о холопстве, частью в неизменном виде, частью модифицированных.
Так, по «холопьим» статьям Русской Правды можно видеть одновременно и развитие холопства, и итоги его развития к эпохе Пространной Правды.
I
Анализу содержания Устава о холопах следует предпослать краткую текстологическую характеристику Устава.
Необходимость такого рода характеристики вызывается тем, что текст Устава о холопах в различных списках Пространной
10 И. И. Смирнов
— 145 —


Правды содержит ряд дефектных мест и неправильных чтений. Особенно неисправен текст Устава о холопах в списках Синодально-Троицкой группы. Во всех списках этой группы отсутствует текст конца ст. 118 и начала ст. 119. Текст же ст. 116 содержит неправильные чтения, искажающие ее смысл. Наконец, есть основание считать текст ст. 110 в списках Синодально-Троицкой группы содержащим вставку в пункте о «третьем холопстве», а именно слова: «... или привяжеть ключь к собе без ряду», — нарушающие конструкцию статьи (на каждый вид холопства — один пример) и отсутствующие в списках Пушкинской группы.
Гораздо лучше сохранили текст Устава о холопах списки Пушкинской группы и особенно Археографический вид списков Пушкинской группы. Можно даже сказать, что именно Археографический II список содержит лучший из всех списков Пространной Правды текст Устава о холопах. Именно в Археографическом II списке имеется полный текст ст. ст. 118 и 119, а также, что особенно важно, ст. 116 имеет исправный вид. Что же касается дефектов текста Устава о холопах в самом Археографическом II списке, то (помимо отдельных мелких дефектов, восстанавливаемых при помощи других списков Археографического вида) единственным существенным дефектом (причем общим для всей Пушкинской группы) является пропуск слов «аче упустить и гоня» в ст. 114.1
В том, что лучший текст Устава о холопах дошел до нас в составе Археографического II списка, нет ничего неожиданного. Еще Сергеевич считал Археографический II список (наряду с Троицким) «наиболее близким к первоначальному тексту» Пространной Правды.2
1 Правда, редакция ст. 114 в Археографическом II списке (и в других списках Археографического вида) существенно отличается от редакции данной статьи как в Троицко-Синодальных списках, так на этот раз и в Пушкинском списке еще в одном отношении. Вместо формулы: «Аже кто своего- холопа сам досочиться в чем-либо городе» (Троицкий список) или «Аже кто сам своего холопа досоцится в чьем-любо городе» (Пушкинский список)  — в Археографическом II списке эта формула имеет следующий вид: «А кто сам своего, холопа досочится в чием-любо храме» (Правда Русская, т. I, стр. 315). Б. Д. Греков видит в чтении «в храме» вместо «в городе» выражение «архаических черт», присущих редакции Пространной Правды в Археографическом II списке (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 93). И действительно, формула ст. 114 в Археографическом II списке сближает ее с формулой ст. 17 Краткой Правды о холопе, бежавшем «в хором». Однако то обстоятельство, что древнейшие списки обеих основных групп (Троицкий, Синодальный и Пушкинский) содержат чтение «в городе», а не «в храме», заставляет признать верным чтение «в городе», а в чтении «в храме» видеть возможное воздействие ст. 17 Краткой Правды на редакцию протографа списков Археографического вида.
Списки Карамзинской группы, компилируя текст списков Троицко-Синодальной и Пушкинской групп, дают в ст. 114 сводную формулу: «А хто сам своего холопа досочиться в чьем-либо городе или в хороме» (Троицкий IV список).
2 В. И. Сергеевич, Лекции и исследования по истории древнего русского права, 4-е изд. СПб., 1910, стр. 85.
— 146 —


Столь же высокую оценку Археографического II списка дает М. Н. Тихомиров, подчеркивающий, что Археографический II список «имеет особую ценность для работы над восстановлением древнего протографа Правды».3 При этом М. Н. Тихомиров считает, что признание списков Пушкинской группы особой ветвью Пространной Правды, независимой от списков Синодально-Троицкой группы (что доказал В. П. Любимов), «принципиально допускает большую древность отдельных чтений» списков Пушкинской группы по сравнению с Синодально-Троицкими списками.4
Что касается Карамзинских списков, то свойственные этой группе черты компилятивности сказались и в тексте Устава о холопах, который в списках Карамзинской группы носит следы компиляции из списков Синодально-Троицкой и Пушкинской групп.
Такой характер текста устава о холопах делает очевидным то, что учет и исправление дефектных мест и установление аутентичного текста статей Устава является предварительным условием, без которого невозможно рассмотрение его содержания. К сожалению, эта сторона вопроса очень слабо учитывалась в литературе, и в основу анализа в ряде случаев клался явно дефектный или испорченный текст, что, конечно, создавало порой непреодолимые трудности в толковании текста.
Так, явно ошибочное толкование Владимирским-Будановым ст. 119 (по нумерации Владимирского-Буданова — ст. 130) как разрешающей господину беглого холопа «выдать его кредитору, если долги, им сделанные, превышают цену холопа»,5 является следствием того, что Владимирский-Буданов исходил из дефектного текста ст. 119 в Карамзинском списке, где отсутствует заключительная часть ст. 119, как раз запрещающая господину беглого холопа выдавать его кредитору: «... а не лишитися его» (Археографический II список), — а также опирался на искаженный в Карамзинском списке текст ст. 116 (у Владимирского-Буданова  — ст. 127), по аналогии с которой Владимирский-Буданов толковал ст. 119.6
Не меньшие трудности создал себе Максимейко в толковании ст. ст. 118—119, положив в основу своего анализа дефектный текст Синодального списка, в котором вследствие отсутствия конца ст. 118 и начала ст. 119 из этих двух статей получилась некая единая статья, для истолкования которой Максимейко построил сложную и искусственную конструкцию, рушащуюся при простом привлечении исправного текста ст. ст. 118—119 по спискам Пушкинской группы.7
3  М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 160.
4 Там же, стр. 164—165.
5  М. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматий, 1, стр. 81.
6 Там же, стр. 80.
7  Н. Максимейко. Інтерполяції в тексті поширеної Руської Правди, стр. 26. «Праці Коміссії для виучування історії західньо-руського та українського права», вип. 6, Київ, 1929.
- 147 —
10*


Но особенно серьезные отрицательные последствия имело пренебрежение текстологической стороной вопроса при анализе ст. 116 Устава о холопах. Можно без преувеличения сказать, что отмечаемая в литературе сложность и противоречивость постановлений Устава о холопах по вопросу об ответственности господина за действия холопа, ставившая в тупик одних исследователей (Сергеевич) 8 и заставлявшая других искать выход в остроумных, но искусственных построениях (Б. А. Романов),9 представаляет собой не действительное противоречие норм и постановлений Устава о холопах, а является результатом того, что исследователи Русской Правды принимали за аутентичный текст ст. 116 искаженный текст этой статьи в списках Синодально-Троицкой и Карамзинской групп, игнорируя действительно исправный текст ст. 116 в Археографическом списке.
Основными списками, использованными в литературе о Русской Правде и холопстве для изучения ст. 116, были Троицкий, Пушкинский и Карамзинский. Ст. 116 в этих списках имеет соответственно следующий вид:
Троицкий список
116. Аче же холоп где куны вложить, а он будеть не ведая вдал, то господину выкупати али лишитися его; ведая ли будеть дал, а кун ему лишитися.
Пушкинский список
116. Аже где холоп куны вылжеть, а он буде не ведая дал, а куны ему лиху быти.
Карамзинский список
116. Оже где холоп вылжеть коня, а он будеть не ведая вдал, то господину выкупати и или лишитися его; ведая ли будеть дал, то кун лишену ему быти.
Нетрудно убедиться в том, что ни один из приведенных списков не дает исправного текста ст. 116. При этом, однако, часть дефектов и искажений текста легко устанавливается и исправляется путем перекрестного сопоставления текста данных списков. Именно так обстоит дело с формулами «куны вложить» Троицкого списка и «вылжеть коня» Карамзинского списка, представляющими собой результат искажения формулы протографа «куны вылжеть», сохраненной в правильном чтении в Пушкинском списке. Поэтому
8 Так, В. И. Сергеевич прямо заявлял, что он «не видит возможности» «примирить» ст. ст. 116 и 121 (по В. И. Сергеевичу, — ст. ст. 113 и 155) с остальными статьями Устава о холопах, и искал выход в признании того, что статьи Правды «свидетельствуют о разнообразной практике и не могут быть подведены под одно общее начало» (В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, т. I. СПб., 1902, стр. 107—108).
9 Б. А. Романов построил на основе неисправной формулы ст. 116 «выкупати али лишитися» целую теорию: «Значит, это вводило в быт на будущее время в сферу необеспеченного кредитного оборота среднюю цифру — не более 5 гривен: кто даст больше и попадется, в лучшем случае получит холопа по цене, какой он не стоит» (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 76).
- 148 -


конъектура текста в ст. 116 «куны вылжеть», сделанная на основании Пушкинского списка, является общепризнанной и лежит в основе всех переводов и толкований ст. 116.10
Совершенно иначе обстояло дело с другим искаженным чтением в тексте ст. 116, именно с формулой в резолютивной части ст. 116: «то господину выкупати али лишитися его». Эта формула одинаково содержится и в списках Синодально-Троицкой группы, и в Карамзинских списках. В Пушкинском же списке в этой части ст. 116 текст дефектный и данная формула вообще отсутствует.
Этим, по-видимому, следует объяснить то, что формула Троицкого и Карамзинского списков была принята за аутентичный текст и легла в основу длинного историографического ряда построений о двойственном характере ответственности господина за действия холопа.
Между тем привлечение Археографического II списка с бесспорностью устанавливает, что формула «выкупати али лишитися» представляет собой неверное чтение, явившееся результатом искажения текста протографа, дошедшего до нас в исправном виде в Археографическом II списке, где эта формула имеет следующий вид: «то господину выкупати, а не лишатися [его]».11
Итак, вместо формулы списков Синодально-Троицкой группы (перешедшей из них и в Карамзинские списки): «... то господину выкупати али лишитися его» — Археографический II список дает прямо противоположную формулу: «то господину выкупати, а не лишатися [его]».
То, что из двух вариантов формулы о выкупе холопа в ст. 116 правильным является вариант Археографического II списка, в спиках же Синодально-Троицкой и Карамзинской групп текст искажен, — не вызывает никаких сомнений. Прежде всего в варианте Троицко-Синодальных списков обращает на себя внимание союз «али». Обращение к словарному составу Пространной Правды показывает, что Русская Правда почти не употребляет этого союза. Его нет ни в Синодальном, ни в Троицком списке, и лишь в Пушкинском списке он встречается в двух случаях (в ст. ст. 22 и 31), но с иным оттенком, чем в ст. 116 (не противопоставления, а перечисления). Зато слово «али» имеется в Розенкампфовском списке, но в явно искаженном тексте ст. 117: «то выкупати его
10 См.: Правда Русская, т. II, стр. 726—729 (перевод и комментарии к ст. 116); М. Н. Тихомиров. 1) Исследование о Русской Правде, стр. 253 (текст ст. 116 в восстановленном протографе Пространной Правды); 2) Пособие для изучения Русской Правды, стр. 111; С. В. Юшков. Русская Правда, стр. 221 (текст ст. 116 в восстановленном протографе Пространной Правды); Памятники русского права, вып. 1, стр. 120 и 136 (текст и перевод ст. 116).
11 Правда Русская, т. I, стр. 315. Текст в квадратных скобках  —  из Соловецкого V списка, относящегося также к спискам Археографичекого вида.
— 149 —


господину али лишитися его» — вместо правильного текста «и не лишитися его» (в Троицком списке).12
Нетрудно заметить при этом, что вариант ст. 117 в Розенкампфовском списке, искаженный характер которого не вызывает сомнений, точно совпадает с вариантом в тексте ст. 116 в Синодально-Троицких списках, что, конечно, не может не свидетельствовать о том, что как в ст. 117 Розенкампфовского списка, так и в ст. 116 Троицкого списка слово «али» получилось в результате искажения первоначального текста «а не».
Этот вывод подтверждается и усиливается путем обращения к содержанию ст. 116.13 Для правильного понимания содержания ст. 116 очень важно то, что она входит в качестве одной из составных частей в единый комплекс статей, посвященных рассмотрению вопроса об ответственности господина за обязательства холопа (ст. ст. 116—119). При этом характерной особенностью данной группы статей является то, что все они построены по одному типу, а также едины в терминологическом отношении.
Основная и единая для ст. ст. 116—119 норма, взятая в общем виде, состоит в том, что за действия холопа, связанные с торгом и деньгами, несет ответственность господин холопа, причем он не может снять с себя эту ответственность, отказавшись от прав собственности на холопа. Эта-то норма и выражена формулой «а не лишитися его», т. е. господин не имеет права лишиться холопа (как об этом выразительно говорят списки Пушкинской группы: «... лишитися его не лзи»). Формула «а не лишитися его» имеется (с небольшими вариациями) в ст. ст. 116, 117, 119. Что же касается ст. 118, то и она, хотя в ней и нет формулы «а не лишитися его», также исходит из нормы о безусловной ответственности господина за обязательства холопа.
Реально эта ответственность господина за обязательства холопа осуществляется, согласно ст. ст. 116—119, в форме выкупа холопа, связавшего себя определенными обязательствами, господином, т. е. путем погашения им обязательств холопа и восстановления таким образом своих прав на холопа. Поэтому взятая в целом формула об ответственности господина за обязательства холопа имеет следующий вид: «господину выкупати, а не лишатися его». Но именно такой вид и имеет формула о выкупе холопа господином в ст. 116 в редакции Археографического II списка. Редакция же этой формулы в Синодально-Троицких списках с ее
12 В этой связи заслуживает внимание то обстоятельство, что в «Материалах для словаря древнерусского языка» Срезневского, где подробно характеризуется смысловое значение слова «али» и приводится большое количество текстов из различных памятников, тексты из Русской Правды (и, в частности, ст. 116) отсутствуют (см.: И. И. Срезневский. Материалы, т. I, под словом «Али»).
13 Анализ содержания ст. ст. 116—119 дается ниже. Здесь используются выводы, полученные в итоге этого анализа (см. стр. 175—203).
— 150 —


альтернативным характером, предоставляющим господину холопа на выбор: выкупать холопа или («али»!) лишиться его, противоречит общему характеру комплекса статей об ответственности господина за обязательства холопа.
В действительности ст. 116 содержит совершенно иную альтернативу: господин холопа, «вылгавшего куны», обязан «выкупать» его и не может от него отказаться («лишитися»!); при определенных же обстоятельствах господин холопа не лишается его и отказавшись погасить обязательства холопа, а напротив, восстанавливает свои права на холопа и получает его без «выкупа», т. е. без погашения обязательств холопа, которые в данном случае признаются недействительными и аннулируются.
Такая ситуация предусмотрена как ст. 116, так и ст. 118 и состоит в том, что контрагент холопа в момент совершения сделки или заключения обязательств знал, что перед ним чужой холоп, действующий от своего имени, а не от имени его господина. В этом случае ответственность за последствия такой сделки несет контрагент холопа: «... ведаа ли будеть дал, то кун лишену ему быти» (ст. 116); «...ведаа ли будеть купил, то кун ему лишену быти» (ст. 118).14
Если теперь вновь вернуться к ст. 116, то ее содержание становится совершенно ясным: в первой части формулируется общий принцип безусловной ответственности господина за обязательства холопа; во второй части оговаривается исключение из этого принципа, когда господин холопа освобождается от ответственности за обязательства холопа.
Текстологически это выражается при помощи перекрестной комбинации из слов «ведая» и «лишитися»:
не ведая — не лишитися,
ведая — лишитися,
причем «ведая» в обоих случаях относится к контрагенту холопа, «лишитися» же в первом случае относится к господину холопа и подразумевает холопа, во втором случае — к контрагенту холопа и подразумевает деньги («куны»).
Таким образом, и с точки зрения конструкции ст. 116 вариант Синодально-Троицких списков явно не может быть принят, как нарушающий внутреннюю логику и грамматическую конструкцию текста.15
14 Археографический II список. Правда Русская, т. I, стр. 315.
15 В литературе вопрос о варианте Археографического II списка совершенно не затрагивался. Лишь Гетц упоминает о том, что «в одном позднем списке имеются вместо «али» слова «а не», следовательно, господин не может освободиться от своего холопа, т. е. от лежащего на нем долга, путем выдачи холопа». Однако, по мысли Гетца, «это очевидная ошибка писца, проистекшая из III, 150 (т. е. ст. 117,  —  И. С.), где господин, когда холоп посылался им по торговым делам, отвечает в полном объеме за долги холопа и не может
— 151 —


Установление того факта, что аутентичный текст ст. 116 содержится в Археографическом II списке, текст же ст. 116 в списках Синодально-Троицкой и Карамзинской групп дошел до нас в искаженном виде, означает, что комментаторы и исследователи ст. 116, опиравшиеся на ее искаженный текст в Синодально-Троицких и Карамзинских списках (хотя и с конъектурой «вылжеть» вместо «вложит»), в сущности решали неразрешимую задачу, стремясь найти рациональное содержание в искаженном (т. е. лишенном смысла) тексте.
освободиться от них путем выдачи холопа: „и (или: „а“) не лишитись его“. Напротив, легко заметить, что вследствие такой же ошибки писца в некоторых списках „али“, „или“ из III, 149 (т. е. ст. 116,  —  И. С.) очутились в III, 150» (Goetz, III, стр. 436—437). Столь легкое решение вопроса, предложенное Гетцом, однако, никак не может быть признано убедительным. Достаточно сказать, что для Гетца даже не встает вопрос о значении Археографического II списка для восстановления протографа Пространной Правды.
Может показаться непонятным, почему Сергеевич, столь высоко оценивший Археографический II список, не использовал его для анализа ст. 116. Это, однако, объясняется тем, что исследование Сергеевича о Русской Правде, где и содержится характеристика Археографического II списка, относится к более позднему времени, чем «Русские юридические древности», где находится характеристика холопства.
Что касается советских исследователей, то невнимание к Археографическому II списку трудно объяснить иначе как давлением историографической традиции.
Так, М. Н. Тихомиров, специально подчеркивая, что «с особенной четкостью большая исправность предполагаемого протографа (Пушкинского- списка и Археографического извода, — И. С.) по сравнению, с Троицким и другими списками выступает в статье о холопстве» (стр. 164), и прямо приводя формулу ст. 116 «то господину выкупати, а не лишатися» как пример того, как «Археографический список восполняет пропуски... Пушкинского» (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 159), в то же время не использует этой формулы при восстановлении протографа Пространной Правды, оставляя в реконструируемом им протографе искаженный текст Троицкого списка. В примечании М. Н. Тихомиров приводит вариант Археографического II списка, но с опечаткой: «Аж» (там же, стр. 253, примечание 21).
Не отмечает варианта «а не» ст. 116 Археографического II списка и А. А. Зимин (Памятники русского права, вып. 1, стр. 196).
Своеобразным парадоксом является то, что даже в таком образцовом в археографическом отношении издании, как «„Правда Русская“. Учебное пособие», с текстом Русской Правды, подготовленным Н. Ф. Лавровым (который в академическом издании Русской Правды подготовил тексты именно списков Археографического вида!), вариант ст. 116 в Археографическом II списке даже не отмечен или, точнее говоря, отмечен в такой форме, которая создает ошибочное заключение о тождественности текста этой части ст. 116 Археографического II списка с Троицким списком. Указав (в вариантах к Троицкому списку), что в Пушкинском списке, ст. 116, слов «то господину выкупати али лишатися его; ведая ли будеть дал» «нет», редактор добавляет: «но в АП эти слова есть», и только. («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 31). К сожалению, по-видимому, эта ошибка данного издания явилась источником ошибочной позиции в вопросе о ст. 116 Б. А. Романова, опиравшегося в своей книге «Люди и нравы древней Руси» именно на это издание Русской Правды.
— 152 —


Вместе с тем восстановление аутентичного текста ст. 116 позволяет в дальнейшем анализе Устава о холопах опираться на этот текст, будучи уверенным, что это действительно норма древнерусского права, а не простой продукт искажения протографа Пространной Правды, возникший в процессе переписки ее текста.
II
Устав о холопах являлся предметом интенсивного изучения как в дореволюционной, так и в советской историографии. Из дореволюционных исследователей прежде всего должен быть назван Н. Дювернуа, рассматривавший ст. ст. 110—121 Пространной Правды как особую «статью о холопстве», которая, очевидно, сперва выработана была отдельно от Правды и потом присоединена к ней.16 Дювернуа принадлежит и другое весьма важное положение о том, что «в особой статье о холопах точка зрения на холопство совершенно новая».17 Эти мысли Дювернуа оказались очень плодотворными и прочно вошли в науку. Все дальнейшие исследователи, в сущности говоря, исходили в своих построениях из гипотезы Дювернуа об особом и самостоятельном характере Устава о холопах.
Дювернуа, однако, оставил открытым вопрос о том, в каком отношении «новая» точка зрения на холопство Устава о холопах находится к точке зрения на холопство, содержащейся в других статьях Пространной Правды, иными словами, вопрос об отношении «особой статьи о холопах» к Русской Правде в целом, равно как и не раскрыл существа той точки зрения на холопство, которую он расценил как «новую».
Между тем и характер отношения Устава о холопах к остальным частям Пространной Правды, и существо той трактовки холопства, которая имеет место в Уставе о холопах, имеют огромное значение как в плане истории сложения Пространной Правды, так и для истории холопства. Этим, несомненно, объясняется то, что оба названных вопроса занимают виднейшее место у всех исследователей Устава о холопах.
Дореволюционная литература предложила два решения проблемы Устава о холопах. Первое из них принадлежит Ключевскому. Ключевский, несомненно, опираясь на исследование Дювернуа, рассматривает «статьи о холопстве» как «особый отдел, один из позднейших, внесенных в Правду», но вместе с тем дополняет Дювернуа своей собственной оценкой Устава о холопах, определяя его как «частичное уложение о холопстве, составленное без
16 Н. Дювернуа. Источники права и суд в древней России. М., 1869, стр. 84.
17 Там же.
- 153 -


соображения с целым, в состав которого оно попало».18 Парадоксальный характер точки зрения Ключевского, естественно, не мог удовлетворить исследователей, и Пресняков выдвинул новое понимание Устава о холопах. Свой взгляд на Устав о холопах Пресняков (которому, кстати сказать, принадлежит и самый термин «Устав о холопах») развил в университетском курсе истории Киевской Руси (1907 г.) и в виде краткого резюме в «Княжом праве». В противоположность Ключевскому Пресняков главное внимание сосредоточивает на доказательстве органической связи Устава о холопах с Пространной Правдой как целым, и прежде всего с Уставом о резах Владимира Мономаха и с Уставом о закупах, который Пресняков также относит предположительно к «законодательству Мономаха». В соответствии с такой постановкой вопроса Пресняков расценивает и содержание Устава о холопах: «Уставы Мономаха были актами самозащиты социальных верхов от народного раздражения. И недаром рядом и в связи с ними стоит Устав о холопах».19
Следует признать большую плодотворность предложенной Пресняковым постановки вопроса об Уставе о холопах. В трактовке Преснякова Устав о холопах оказывается стоящим в закономерной связи с процессами социально-экономического развития и классовой борьбы Руси XII в., как прямой акт «социальных верхов», обусловленный «напором раздражения черного люда». Такой постановкой исключалась самая возможность взгляда на Устав о холопах как на нечто случайное, независимое от остальной части Русской Правды и тем самым немотивированное, что составляет основу точки зрения Ключевского в этом вопросе, и вместе с тем создавалась предпосылка для исследования конкретного содержания Устава о холопах и его норм. Этим, несомненно, следует объяснить столь сильное воздействие взглядов Преснякова в данном вопросе на советских исследователей, для которых, при всем различии конкретных оценок Устава о холопах, тезис Преснякова о социальной обусловленности Устава о холопах процессами исторического развития Руси XII в. является своего рода аксиомой, не вызывающей сомнений и не требующей доказательств.
В советской историографии можно выделить как бы два плана, в которых велось исследование Устава о холопах: в плане общих
18 В. О. Ключевский. Курс русской истории, ч. 1, стр. 236—237.
19 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 227. Ср. характеристику законодательства Мономаха в книге «Княжое право в древней Руси»; «Его (Мономаха, — И, С.) законодательство: Устав о процентах, выработанный при участии дружины, тысяцких и бояр; ему же принадлежащий, по всей вероятности, Устав о закупах, как, может быть, и Устав о холопах, сохранившиеся в компиляции, известной под названием III редакции Русской Правды,  — имело целью ввести в определенные рамки обострявшуюся социальную борьбу, и, поскольку ограничивает эксплуатацию меньшей братии, должно быть Названо актом самозащиты социальных верхов перед напором раздражения черного люда» (А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 248).


исследований социально-экономических отношений Киевской Руси и в более специальном плане — исследования «социального законодательства». XII в. и отражения этого законодательства в Русской Правде. Представителями первого из названных направлений являются Б. Д. Греков и С. В. Юшков,20 представителями второго — А. И. Яковлев и Б. А. Романов.
Существо позиции С. В. Юшкова в вопросе об Уставе о холопах заключается в том, что в нем (как и в других статьях Пространной Правды) имеет место «установление новых норм холопьего права», знаменующих собой расширение «правоспособности холопов»21 и являющихся «показателем сближения холопов с крепостным крестьянством».22
Б. Д. Греков также видит в Уставе о холопах «целеустремленное выступление власти, идущее навстречу прогрессивным требованиям хозяйственной жизни общества»,23 причем содержание этого выступления заключается в том, что, во-первых, «явно обнаруживается стремление законодателя сузить круг» источников холопства и «сделать их менее опасными для людей свободных»; во-вторых, «мы можем наблюдать и расширение правоспособности и судебной дееспособности холопов».24
Б. А. Романов и А. И. Яковлев, как сказано, исследуют Устав о холопах (вместе с Уставом о закупах) в плане «социального законодательства» XII в.25 При этом как Б. А. Романов, так и А. И. Яковлев исходят из обусловленности этого законодательства событиями социальной и политической борьбы в XII в. и прежде всего киевского восстания 1113 г., рассматривая Устав о закупах и Устав о холопах как два последовательных этапа (или, по выражению Б. А. Романова, как две «главы») этого законодательства. В отношении первого из Уставов — Устава о закупах  — Б. А. Романов и А. И. Яковлев занимают сходную позицию, рассматривая Устав о закупах как «демагогический жест со стороны княжеской власти», как «жалкий опыт законодательства княжеской власти в пользу социальных низов»26 или как
20 А. А. Зимин в оценке Устава о холопах примыкает к С. В. Юшкову, считая, что «Устав о холопах наглядно отражает процесс сближения холопов с феодально зависимым населением» (Памятники русского права, вып. 1, стр. 185). Вместе с тем особенностью позиции А. А. Зимина в вопросе об Уставе о холопах является подчеркивание им архаической основы Устава (там же, стр. 186—187). Что касается М. Н. Тихомирова, то он в своем комментарии не дает общей оценки Устава о холопах (М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 109).
21 С. В. Юшков. Очерки, стр. 66.
22 Там же, стр. 61.
23 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 179.
24 Там же, стр. 190.
25 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 68; А. И. Яковлев. Холопство и холопы, стр. 20.
26 А. И. Яковлев. Холопство и холопы, стр. 20—21.
— 155 —


выражение «политики смягчения социальных противоречии», как акт, направленный против «поработительной политики господ» и имевший целью «защитить от неволи» определенные категории работных людей.27 Однако в оценке Устава о холопах Б. А. Романов и А. И. Яковлев резко расходятся. А. И. Яковлев рассматривает Устав о холопах как прямо противоположный по своей направленности Уставу о закупах, как «ответную реакцию со стороны имущих и кабалящих групп киевского общества, вылившуюся в целый сноп решительных и твердых норм холопьего права, рассчитанных на утверждение его принципиальной „незыблемости“».28 Напротив, Б. А. Романов хотя и признает, так же как и А. И. Яковлев, «реакцию, вызванную в господской среде Уставом о закупах»,29 и считает «немыслимым..., чтобы господа не попытались открыть борьбу против этого Устава»,30 вместе с тем называет Устав о холопах «как бы второй главой... в той же книге», первой главой в которой был Устав о закупах,31 и подчеркивает, что Устав о холопах «стоял на той же почве, что и Устав о закупах, и направлял свое острие туда же — в поработительные маневры тех же господ».32
Таков историографический фон, характеризующий современное состояние вопроса об Уставе о холопах, его происхождении, характере и месте, занимаемом им в Пространной Правде. Он свидетельствует о том, что во взглядах на Устав о холопах и в оценках его советские исследователи далеки от единства.
Объяснение этого следует искать не только в том, что расхождения между исследователями Устава о холопах стоят в связи с различиями во взглядах, имеющимися у советских исследователей в трактовке тех или иных вопросов истории Руси XII—XIII в. Спорность и нерешенность ряда вопросов, относящихся к Уставу о холопах, несомненно, объясняется вместе с тем и особенно большими трудностями, стоящими перед исследователем вследствие сложности и своеобразия состава этой части Пространной Правды.
Между тем эта сторона проблемы Устава о холопах, пожалуй, меньше всего привлекала внимание не только дореволюционных, но и советских исследователей. Правда, некоторые шаги в этом направлении делались. Так, несомненной заслугой Преснякова является постановка вопроса о текстологических особенностях Устава о холопах, которые Пресняков видел в термине «холоп» (в отличие от более архаического «челядина» ст. ст. 32 и 38), как основном термине, объединяющем статьи о холопах в «целый свод
27 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 68 и 296.
28 А. И. Яковлев.  Холопство и  холопы,  стр. 21.
29 Б. А. Романов.  Люди  и  нравы,  стр.  295.
30 Там же, стр.  294.
31 Там же, стр.  286.
32 Там же, стр.  296.
— 156 —


статей».33 Однако Пресняков ослабил свои выводы, сделанные на основе текстологических наблюдений, тем, что отнес к своду статей о холопах все статьи, содержащие термин «холоп», в том числе и те, которые находятся в составе Устава о закупах. Правда, сам Пресняков, опираясь именно на то, что ст. ст. 63, 64, 65 и 66 с термином «холоп» «попали в ряд статей о закупах», а с другой стороны—на «положение ст. 111, которую следует отнести к закупу, хотя он в ней и не назван, среди статей о холопстве», сделал очень важный вывод о том, что это «указывает на связь между двумя уставами — о полусвободных и несвободных боярских людях».34 Однако Б. А. Романов противопоставил текстологическим наблюдениям Преснякова также «текстологические соображения», мешающие, по его мнению, «приписать оба Устава одной руке».35 Соображения эти сформулированы Б. А. Романовым в виде трех пунктов: «1) Словарный состав ст. 111 (отсутствие в ней терминов «закуп» и «наймит» и появление таких, как «дача», «милость», «придаток») скорее указывает на иную руку, чем та, которая формулировала ст. 56—66; 2) если бы ст. 63, 65 и 66 действительно текстуально были связаны со ст. 110—121 и были перенесены затем в группу статей о закупе, то трудно объяснить одинокое положение ст. 89 о холопе и вире и вообще столь крайнее отдаление в тексте Пространной Правды ст. 110— 121 от ст. 56—66; 3) статьям 63, 65, 66 и 89 нет возможности указать подходящее место среди ст. 110—121, тогда как место, занимаемое ими в действительности, находит себе объяснение именно в тесной текстологической спайке их с соседними статьями».36 Итак, «текстологические соображения» Б. А. Романова идут по тем же двум линиям, что и у Преснякова: анализ «словарного состава» Устава о холопах и определение обусловленности «положения» статей о холопах, занимаемого ими в составе текста Пространной Правды.
Все эти соображения Б. А. Романова представляют большой интерес не только в плане его полемики с А. Е. Пресняковым, но и с точки зрения текстологического изучения Устава о холопах. Так, весьма ценны наблюдения Б. А. Романова над словарным составом ст. 111, отличным от словарного состава Устава о закупах, являющиеся убедительным аргументом против мнения Преснякова об общности ст. 111 со статьями о закупе. Еще более важен тезис Б. А. Романова о «текстологической спайке» статей о холопах с «соседними статьями» в тексте Пространной Правды. Будучи сформулирован Б. А. Романовым в обоснование его возражений А. Е. Преснякову против трактовки им термина «холоп»
33 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 222.
34 Там же.
35 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 295.
36 Там же.
— 157 —


как критерия для выделения в составе Пространной Правды «свода статей» о холопах, этот тезис Б. А. Романова раскрывает одну из существенных черт структуры Пространной Правды в целом, позволяя рассматривать отдельные разделы, которые выделяются в составе текста Пространной Правды как целостные комплексы статей, тесно связанные текстологически, причем текстологическая цельность этих комплексов является формой выражения «логической спайки» их содержания.37
Однако сам Б. А. Романов в позитивном плане, в своём собственном анализе Устава о холопах не использует в полной мере сформулированный им тезис о текстологической и логической спайке статей Пространной Правды. Больше того, взгляд Б. А. Романова на Устав о холопах находится в некотором отношении в противоречиях с этим его тезисом.
В самом деле, текстологические наблюдения Б. А. Романова касаются главным образом словарного состава ст. 111, причем особенности словарного состава ст. 111, а именно отсутствие в ней термина «закуп» (хотя для выяснения того «понятия», о котором идет речь в ст. 111, «закуп... напрашивался сам собою»), Б. А. Романов истолковывает как «преднамеренное» действие составителя Устава о холопах, который «соображал» свой текст с текстом Устава о закупах «текстологически».38 Это умолчание ст. 111 о закупе Б. А. Романов использует как один из основных аргументов в обоснование своей трактовки Устава о холопах как второй (после Устава о закупах) главы в проведении политики смягчения социальных противоречий. «В ст. 111 он хотел защитить от неволи новую категорию работных людей, которую он только описал, потому что и назвать ее не умел. На эту категорию, очевидно, устремилась теперь поработительная политика господ, потерпев неудачу с закупом».39 Встает, однако, вопрос, насколько правомерно класть аргумент от молчания (в данном случае, молчания ст. 111 о закупах) в основу столь ответственного построения, как характер политической направленности Устава о холопах.
Но, помимо тех черт, которые характеризуют словарный состав ст. 111 в плане гипотезы Б. А. Романова о так сказать негативном «соображении» текста ст. 111 с Уставом о закупах, словарный состав ст. 111 может и должен быть рассмотрен в плане сопоставления его со словарным составом остальных статей Устава о холопах в целом. Эта очень важная сторона проблемы словарного состава ст. 111, однако, осталась вне сферы внимания Б. А. Романова. Б. А. Романов, правда, уделяет много места рассмотрению вопроса о взаимоотношении ст. 111 со ст. 110, подчеркивая, что
37 См. вводный комментарий Б. А. Романова к ст. ст. 110—121 в учебном издании Русской Правды («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 86).
38 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 295.
39 Там же, стр. 296.
- 158 -


ст. 111 «текстологически» построена составителем Устава о холопах «как прямой комментарий к ст. 110»,40 но при этом он совершенно не затрагивает вопроса о соотношении терминологии ст. 111 с терминологией ст. ст., 112—121.
Между тем если можно считать совершенно правильным наблюдение Б. А. Романова, что «словарный состав ст. 111... скорее указывает на иную руку, чем та, которая формулировала ст. 56—66» (т. е. Устав о закупах, — И. С.), то в неменьшей степени словарный состав ст. 111 выделяет ее и внутри Устава о холопах. Ибо основная терминология ст. 111: «дача», «милость», «придаток» — является специфической принадлежностью ст. 111 и не встречается кроме нее ни в одной статье Русской Правды (см. Указатель к академическому изданию Русской Правды).
В текстологических наблюдениях Б. А. Романова над Уставом о холопах должен быть отмечен еще один существенный пробел. Противопоставляя (по словарному составу) ст. 111 Уставу о закупах и в то же время настаивая на тесной связи ст. 111 со ст. 110, Б. А. Романов, однако, совершенно не коснулся в своем анализе того обстоятельства, что в той же степени, в какой терминологический состав ст. 111 противопоставляет ее Уставу о закупах, в такой же степени терминологический состав ст. 110 сближает эту последнюю с Уставом о закупах. Я имею в виду то, что основной термин ст. 110 — «обельное холопство» — содержится, помимо ст. 110, только в ст. ст. 56, 61, 63, 64, входящих в состав Устава о закупах. Между тем, если с учетом этого обстоятельства вернуться к определению Б. А. Романова, что ст. 111 является «комментарием» к ст. 110, это определение может быть дополнено указанием на более позднее по времени происхождение этого «комментария», чем сама ст. 110, которая, напротив, по времени ее составления оказывается сближенной с Уставом о закупах.
Итак, продолжая и развивая наблюдения А. Е. Преснякова, Б. А. Романов выдвинул в проблеме Устава о холопах текстологически-терминологические моменты как один из важнейших критериев при выяснении социального содержания и политической направленности Устава. Это, несомненно, крупная научная заслуга Б. А. Романова. Однако как в конкретном решении отдельных текстологических вопросов, так и в их интерпретации в плане оценки Устава о холопах многое у Б. А. Романова является спорным и не может быть принято.
В ином плане текстологическая сторона проблемы Устава о холопах рассматривается А. А. Зиминым. С одной стороны, по мнению А. А. Зимина, терминология Устава о холопах, именно термин «обельный», появляющийся только во второй части Пространной Правды, говорит о том, что «в целом Устав редактирован той же рукой, которой принадлежит редакция всей Пространной
40 Там же, стр. 300.
— 159 —


Правды».41 Однако наряду с терминологией, относящейся к моменту редактирования Пространной Правды, А. А. Зимин находит в Уставе о холопах очень архаические черты. Так, комментируя ст. 112, А. А. Зимин подчеркивает, что «эта статья, как и последующие статьи Устава о холопах, производит впечатление очень архаического постановления (несмотря на ее позднейшую редакцию, дополнения и др.)». Эту архаичность статей Устава о холопах А. А. Зимин, в частности, видит в том, что «в ст. ст. 112—121 (кроме добавления к ст. 121) нет упоминаний ни о князе, ни о «продаже» как штрафе в пользу княжеской казны». В итоге А. А. Зимин приходит к выводу, что «основная часть Устава о холопах, очевидно, существовала еще задолго до составления Пространной Правды; поскольку в ней имеются черты сходства с договорами Олега и Игоря с Византией, то ее существование может быть датировано уже X веком».42 Итак, с одной стороны, в Уставе о холопах имеются поздние термины, как термин «обельный»; с другой стороны, его терминология характеризует основу Устава о холопах очень архаическими чертами, сближая ее даже с договорами Руси с Греками X века. В такой оценке А. А. Зиминым терминологического состава Устава о холопах бесспорно правильным является указание на поздний характер термина «обельный». Но с А. А. Зиминым никак нельзя согласиться в том, что терминология основной части Устава о холопах датирует эту основу чуть ли не X веком.
В обоснование архаичности терминологии Устава о холопах А. А. Зимин указывает два момента: во-первых, что в нем «нет упоминаний ни о князе, ни о „продаже“ как штрафе в пользу княжеской казны» (в другом месте: «Устав о холопах ни князя, ни продажи не знает»43); во-вторых, сходство или близость терминологии Устава о холопах и договоров с Греками X в. Оба эти момента, однако, не находят подтверждения в тексте Устава о холопах или, точнее говоря, представляют собой результат ошибочного толкования текста Устава. Что касается первого из аргументов А. А. Зимина — ссылки на незнание Уставом о холопах «ни князя, ни продажи», — то он опровергается уже тем обстоятельством, что в ст. 121 прямо говорится о продаже князю («то князю в продаже»). Правда, А. А. Зимин пытается объяснить формулу ст. 121 о продаже объявлением второй части ст. 121, где находится эта формула, «позднейшей припиской»,44 но такое деление ст. 121 на две хронологически разновременные части является произвольным и искусственным. В самом деле, А. А. Зимин обосновывает свой взгляд на ст. 121, во-первых, указанием на то, что вторая часть ст. 121 по своему содержанию частью «противоречит» тому,
41 Памятники русского права, вып. 1, стр. 185.
42 Там же, стр. 186.
43 Там же, стр. 186, 188.
44 Там же, стр. 188.
— 160 —


что говорится в первой части статьи, частью же «буквально повторяет некоторые выражения первой части»; во-вторых, ссылкой на то, что «весь Устав о холопах ни князя, ни продажи не знает».45 Но совершенно очевидно, что второй аргумент А. А. Зимина покоится на ошибочном логическом основании (ибо принимается за уже доказанное то, что лишь еще должно быть доказано). Что же касается утверждения А. А. Зимина о наличии в тексте ст. 121 внутренних противоречий и тавтологических моментов (как следствие сложности и неоднородности ее состава), то достаточно процитировать хотя бы текст ст. 121 в переводе самого А. А. Зимина, чтобы убедиться в единстве и логической целостности ст. 121: «Если холоп обокрадет кого-либо, то господину выкупать его или выдать (вместе с тем), с кем (он) крал, а жену и детей (выдавать) не нужно; но если (они) крали и прятали (краденое вместе) с ним, то господин всех их выдает; если же с ним крали и прятали (краденое) свободные (люди), то они (платят) князю штраф».46 Итак, ст. 121 рассматривает различные стороны казуса о краже, совершенной холопом: 1) о самом холопе, 2) о его соучастнике (соучастниках)  — холопе (холопах), 3) о жене и детях холопов, (а) когда они не принимали участия в краже и б) когда они принимали участие в краже, 4) о свободных — соучастниках холопа в краже. При этом весь сюжет статьи развертывается строго последовательно и без каких-либо противоречий и повторений. Столь же четко сформулированы в ст. 121 и санкции: в первых трех случаях, где речь идет об одних холопах, продажа отсутствует (в соответствии с общим принципом неплатежа холопами продажи), в последнем случае, где действуют свободные, санкцией является продажа.
В других статьях Устава о холопах продажа действительно отсутствует. Однако вовсе не потому, что эти статьи архаичны и отражают времена, стадиально предшествующие появлению нормы о продаже, а потому, что сами казусы, составляющие содержание этих статей, вообще не относятся к сфере действия продажи. В самом деле, ст. ст. 112—115 посвящены вопросу о беглом холопе и рассматривают различные стороны этого вопроса: процедуру розыска и поимки холопа (ст. 114), вознаграждение за участие в поимке (ст. 113) и, наконец, ответственность за помощь беглому холопу (ст. ст. 112 и 115). При этом сюжеты ст. 114 (процедура розыска холопа) и ст. 113 (вознаграждение за поимку холопа) вообще исключают вопрос об уголовных санкциях, т. е. о продаже. Что касается ст. ст. 112 и 115, то, как правильно указывает Б. А. Романов, и здесь не только казус ст. 115, где речь идет о добросовестном заблуждении лица, который оказал помощь беглому холопу, не зная, что он холоп, но и казус ст. 112, когда лицо, знавшее, что перед ним беглый холоп, даст ему хлеба или укажет путь,
45 Там же.
46 Там же, стр. 136—137.
11 И. И. Смирнов
— 161 —


не квалифицируется как преступление, «поскольку это акт бескорыстный» или, как еще выражается Б. А. Романов, «простой акт человечности».47 Этим и объясняется то, что ни в ст. 112, ни в ст. 115 нет речи о продаже — ни в позитивном (для казуса ст. 112), ни в негативном плане (для казуса ст. 115), в противоположность ст. ст. 32 и 38/рассматривающим именно преступления: укрывательство беглого челядина (ст. 32) и кражу или увод челядина (ст. 38) — и карающим эти преступные акты соответственно 3- и 12-гривенной продажей. Той же причиной, т. е. характером содержания, а не архаичностью норм, объясняется отсутствие продажи в ст. ст. 116—120. Предметом всех этих статей являются преступные или незаконные действия холопа, направленные против других лиц или имущества других лиц: об обманном получении холопом денег (ст. 116); о банкротстве холопа, отпущенного в торг (ст. 117); о незаконной самопродаже себя холопом (ст. 118); о результатах торговой деятельности беглого холопа (ст. 119); о краже, в момент побега, холопом имущества у других лиц (ст. 120). Во всех этих случаях материальную ответственность («урок») за действия холопа несет его господин. Холоп же, как несвободный, уголовной ответственности не несет. Поэтому во всех названных статьях и отсутствует санкция в виде продажи, подобно тому как ее нет и во всех казусах, рассматриваемых в ст. 121, за исключением того случая, когда в нем наряду с холопом фигурируют и свободные.
Так обстоит дело с отсутствием в Уставе о холопах продажи.
Еще более очевидна ошибочность утверждения А. А. Зимина, что Устав о холопах не знает князя. Не говоря уже о ст. 121, текст которой, как мы видели, не дает никаких оснований считать ее вторую половину, говорящую о князе, «позднейшей припиской», наличие княжеской власти и ее органов является основной предпосылкой, из которой исходит процедура розыска и поимки беглого холопа, изложенная в ст. 114, согласно которой главную роль в розыске беглого холопа играют «посадник» как представитель князя в данном «городе» и посадничий «отрок» как агент княжеской власти. Надо сказать, что и сам А. А. Зимин, забывая, очевидно, о своем отрицании князя в тексте Устава о холопах, правильно комментирует ст. 114, указывая, что «дело о розыске беглого холопа начиналось с обращения к княжескому чиновнику, представлявшему, для поимки беглеца „отроков“».48 Правда, это признание А. А. Зиминым наличия в ст. 114 Устава о холопах «княжеского чиновника» не мешает ему доказывать архаичность основы предшествующей ст. 114 ст. 113 ссылкой на то, что, по ст. 113, «плата за передачу найденного украденного или беглого холопа... еще идет не княжескому чиновнику (мечнику, от-
47 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 73.
48 Памятники русского права, вып. 1, стр. 187.
— 162 —


року)..., а частному лицу (ср. ст. 114)».49 При этом, судя по отсылке к ст. 114, А. А. Зимин, очевидно, противопоставляет архаические, докняжеские нормы ст. 113 нормам княжеского права ст. 114. В действительности, однако, мнимая архаичность ст. 113 по сравнению со ст. 114 — отсутствие упоминания о «княжеском чиновнике» — объясняется тем, что казус, которому посвящена ст. 113, состоит в том, что в ней идет речь о поимке беглого холопа частным лицом — переимщиком (без привлечения агентов княжеской власти) и о его вознаграждении за это («переим»), в то время как ст. 114, напротив, посвящена определению роли органов княжеской власти в розыске и поимке беглого холопа.
Итак, детальное и тщательное рассмотрение содержания статей Устава о холопах приводит к выводу, что нет никаких оснований ни говорить об отсутствии в Уставе о холопах «продажи» и «князя», ни тем более видеть в этом выражение некоей архаичности основы Устава о холопах.
Что касается другого аргумента, выдвинутого А. А. Зиминым в обоснование тезиса об архаичности основы Устава о холопах, именно указания на «черты сходства» его с договорами Руси с Греками X в., то, пожалуй, единственным серьезным признаком такого сходства можно было бы считать наличие в ст. 118 Устава о холопах «термина „кренеть“ (купить), имеющегося в договоре 944 г. и отсутствующего в других статьях Русской Правды».50 Это обстоятельство давно, еще со времен Карамзина, отмечалось исследователями.51 Однако для правильной оценки факта наличия в тексте Устава о холопах термина «кренеть» гораздо более важно не то, что этот термин существовал в X в., а то, что он имеется и в тексте договора Смоленска с Ригой и Готским берегом 1229 г.52 А. А. Зимин в своем комментарии почему-то не отметил наличия термина «кренеть» в договоре 1229 г. Между тем это, тоже хорошо известное в литературе обстоятельство 53 свидетельствует о том, что термин «кренеть» нельзя для времен Русской Правды считать архаизмом, а напротив, характеризует термин «кренеть» как продолжающий жить в языке и Руси XII—XIII вв.
Построив свою теорию об «архаическом» характере Устава о холопах на столь непрочной основе, А. А. Зимин в то же время прошел мимо такого кардинального для понимания Устава о холопах обстоятельства, как то, что терминологическую основу Устава о хо-
49 Там же, стр. 186.
50 Там же, стр. 188.
51 См.: Правда Русская, т. II, стр. 733—735, комментарии к ст. 118.
52 «Аже Немчичь крьнеть гривну золота, платити ему ногата весцю. Или продасть, не дати ему ни векше» (ст. 25); «Аще крьнет Немчичь гривну серебра, дати ему весцю 2 векши. Или продасть, не дати ему» (ст. 27) (Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьерским. СПб., 1868, стр. 435, 437. Перепечатано: Памятники русского права, вып. 2, стр. 66).
53 См., например: И. И. Срезневский. Материалы, т. I, стлб. 1341; также — Правда Русская, т. II, стр. 734.
— 163 —  11*


лопах составляет социально и стадиально новый термин — «холоп». Между тем эта «холопья» основа Устава о холопах, противопоставляющая его, как отметил еще Пресняков, ст. ст. 32 и 38 Пространной Правды с более архаическим «челядином», может служить решающим и окончательным аргументом в пользу нового и позднейшего происхождения Устава о холопах (а не раннего и архаического, как считает А. А. Зимин). При этом факт употребления в Уставе о холопах в качестве основного социального термина именно термина «холоп» исключает возможность и такой постановки вопроса, что в Уставе о холопах имеет место сочетание архаической основы с новейшей редакционной переработкой этой архаической основы. Выше уже отмечалась характерная для Русской Правды черта — сохранение в неприкосновенности терминологии и даже содержания более старых источников, использованных в процессе ее кодификации.54 Особенно тщательно Пространная Правда сохраняет социальную терминологию своего источника, в частности термины «челядин» и «холоп». В этой связи следует напомнить оценку этой черты Пространной Правды, данную Б. Д. Грековым. Отметив, что статьям с термином «челядин» и термином «холоп» Древнейшей Правды «имеются параллели в Пространной Правде», Б. Д. Греков констатирует: «Ни разу в этих параллельных статьях не нарушена терминология. „Челядин“ никогда не заменяется каким-либо другим словом. Ни разу не попадается в этих статьях термин „холоп“ или „роба“. То же необходимо сказать и относительно статей, трактующих о холопах. Тут так же строго выдерживается употребление слов „холоп“ и „роба“».55 И дальше: «Пространная Правда трактует холопство в различных направлениях, никогда не сбиваясь с точной терминологии».56
Наблюдения Б. Д. Грекова над принципами употребления в Пространной Правде терминов «челядин» и особенно «холоп» свидетельствуют о том, что интерпретация А. А. Зиминым статей Устава о холопах как архаических по своей основе находится в противоречии с терминологическими принципами Пространной Правды. Ибо если допустить, что основу Устава о холопах составляет архаический источник, близкий временам договоров Руси с Греками X в., то в таком случае основным социальным термином этого источника, как и в договорах с Греками, был бы не «холоп», а «челядин» и Пространная Правда, следуя своим принципам сохранения терминологии источника, воспроизвела бы в Уставе о холопах также термин «челядин». В действительности, однако, именно «челядин» и отсутствует в Уставе о холопах, текст которого, как сказано, построен не на «челядинной», а на «холопьей» основе.57
54 См. очерк третий «Холоп и феодальная вотчина», стр. 107—108.
55 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 159.
56 Там же, стр. 159. (Разрядка моя, — Й. С.).
57 В этом отношении Устав о холопах отличается от Устава о наследстве, использовавшего, действительно, древние источники и терминологически
— 164 —


Итак, терминологическая сторона проблемы Устава о холопах оказывается столь же спорной и сложной, как и вся проблема в целом. Тем не менее рассмотрение этой стороны историографии вопроса об Уставе о холопах делает очевидным, что никакое решение вопроса о сущности и характере Устава о холопах невозможно вне и помимо анализа терминологии как Устава о холопах в целом, так и отдельных его статей. При этом анализ терминологии Устава о холопах и рассмотрение существа его юридических норм не есть нечто параллельное и независимое, а напротив, должны быть тесно связаны друг с другом. Ибо особенности терминологии Устава о холопах стоят в прямой связи с его содержанием.
Первый и, может быть, самый важный вывод, к которому приводят наблюдения над Уставом о холопах, заключается в том, что в нем четко выделяются две части. Первую из них составляют ст. ст. 110, 111, вторую остальные, ст. ст. 112—121. Это деление Устава о холопах на две части выступает и в терминологии, и в структуре статей, и, наконец, что самое главное, в их содержании. Что касается терминологии, то, не говоря уже о ст. 111, которую отличает специфический характер словарного состава и несвязанность его со словарным составом ст. ст. 112—121, не менее отчетливо выделяется терминологически и ст. 110, оперирующая в отличие от просто «холопа» ст. ст. 112—121 термином «обельный холоп», отсутствующим в остальных статьях Устава о холопах (но имеющимся в Уставе о закупах).
Столь же отчетливо выступает деление Устава о холопах на две части в особенностях конструкции составляющих эти части статей. Основная часть текста Устава о холопах — ст. ст. 112—121 —представляет собой единый и целостный комплекс статей, составленных в общей для Русской Правды казуистической манере и совершенно однотипных по своей структуре: каждая статья состоит из двух частей, в первой из которых излагается содержание казуса, связанного с незаконными или преступными действиями холопа, во второй же, резолютивной, формулируется санкция. При этом даже чисто грамматически ст. ст. 112—121 демонстрируют полное тождество конструкции: все они начинаются союзом «Аще» («Аче»); во всех них имеется устойчивое словосочетание, в котором «холопу» противопоставляется «кто», под которым подразумевается господин холопа (за исключением ст. 120, где термином «кто» обозначен бежавший холоп).58
сближающегося с Древнейшей Правдой и договорами Руси с Греками X в., но приспособленного к временам Пространной Правды при помощи «ключевых» ст. ст. 90, 91 (см. очерк первый «Проблема смердов в Пространной Правде», стр. 72—73). В этой связи характерно и показательно, что в Уставе о наследстве фигурирует (в ст. 99) не «холоп», а «челядь»!
58 На эту черту данных статей Устава о холопах впервые указал Б. Д. Греков (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 237—238).
— 165 —


Совершенно иной по сравнению со ст. ст. 112—121 является структура ст. 110, носящей нормативный характер и состоящей из ряда определений ситуаций, создающих основания для возникновения состояния обельного холопства. При этом, естественно, никакого распадения текста статьи на две части (описание казуса и санкции) в ст. 110 нет, как нет и самой формулы о санкциях.
Что же касается ст. 111, то, столь же резко, как и ст. 110, отличаясь от ст. ст. 112—121, она по своей структуре близка ст. 110, представляя собой, по меткому замечанию Б. А. Романова, своего рода «комментарий» к ст. 110 и также являясь по типу нормативной (хотя и в негативном плане).59
Итак, и по словарно-терминологическому составу, и по характеру и структуре статей Устав о холопах распадается на два комплекса статей: ст. ст. 110, 111 и ст. ст. 112—121, — резко отличных друг от друга. Вряд ли может быть сомнение в том, что столь сильное различие между этими двумя составными частями Устава о холопах не может быть ни случайным, ни формальным. А это значит, что объяснения отмеченных различий следует искать в характере содержания и в происхождении данных частей Устава о холопах.
Рассмотрение содержания Устава о холопах приводит к тому же выводу, что и анализ его терминологии и структуры статей: ст. ст. 110, 111 и ст. ст. 112—121 не только резко отличаются друг от друга по содержанию, но и характеризуются совершенно разными аспектами, в каких рассматривается в каждой из этих частей проблема холопства.
Неоднородность содержания Устава о холопах, естественно, не могла не быть если не замечена, то хотя бы почувствована в литературе. Однако, ощущая эту неоднородность, исследователи Устава о холопах вместе с тем, кажется, все без исключения исходили из предпосылки об Уставе о холопах как едином и целостном памятнике.60 Это создавало весьма большие сложности в толковании Устава. При этом нетрудно заметить, что различные оценки Устава о холопах у отдельных исследователей находятся в прямой зависимости от того, какую из частей Устава о холопах данный исследователь кладет в основу своей характеристики. Так, непонятное на первый взгляд и парадоксальное расхождение в оценках Устава о холопах между Б. А. Романовым и А. И. Яковлевым
59 Это обстоятельство отметил еще Гетц (Goetz, т. III, стр. 420).
60 Это очень ярко выступает у Б. А. Романова, который, с одной стороны, говорит, что в ст. 111 законодатель «хотел защитить от неволи новую категорию работных людей», с другой — констатирует, что «ст. 112—121 исходят из мысли об абсолютной святости и нерушимости этого института» (института обельного холопства, — И. С.)», а в конце концов тем не менее все же подчеркивает единую «юридическую направленность „Устава“ в его целом и, в частности 110-й и 111-й его статей» (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 296—297).
— 166 —


легко объясняется тем, что Б. А. Романов построил оценку Устава о холопах как акта, направленного против поработительных маневров господ, на основе своей интерпретации ст. 110 и особенно ст. 111; напротив, характеристика А. И. Яковлевым Устава о холопах как «целого снопа решительных и твердых норм холопьего права, рассчитанных на утверждение его принципиальной „незыблемости“»,61 опирается на содержание второй части Устава о холопах, Несколько иной характер носит источниковедческая основа характеристик Устава о холопах у С. В. Юшкова и Б. Д. Грекова, более или менее равномерно использовавших обе части Устава о холопах и черпавших из ст. ст. 110, 111 материал для выявления в Уставе о холопах тенденций к сужению источников холопства, а из второй части — показатели расширения правоспособности и дееспособности холопов. Однако и в этих характеристиках целостность оценок Устава о холопах достигнута за счет оставления в стороне такой важнейшей черты Устава о холопах, как ярко выраженная закрепостительная политическая тенденция статей второй части Устава, направленная, как это верно отметил А. И. Яковлев (и признал Б. А. Романов), на утверждение принципиальной незыблемости холопства.
Итак, имеющиеся в литературе характеристики Устава о холопах или не учитывают внутренней противоречивости и сложности его состава, стремясь объединить противоречивые черты и моменты, отраженные в статьях Устава о холопах, в единый и целостный свод, или, напротив, опираются лишь на какую-либо одну черту или тенденцию Устава о холопах, оставляя вне такой характеристики его и другие противонаправленные черты или тенденции. Но отсюда следует, что единственно возможный путь для определения существа Устава о холопах должен состоять в выяснении соотношения составляющих его частей, иными словами, задача состоит в том, чтобы подойти к Уставу о холопах, так сказать, исторически и проследить, как он сложился.
Наличие в составе Устава о холопах двух различных и разнородных частей, естественно, ставит вопрос: какая из этих частей является первоначальной и основной, а какая — позднейшим дополнением. Есть все основания для решения этого вопроса в пользу первоначальности второй части Устава о холопах. Напротив, первая его часть — ст. ст. 110, 111—носит характер позднейшего дополнения или даже, точнее, вставки в первоначальный текст. Уже самый заголовок Устава о холопах «О холопьстве», полностью отвечая терминологической основе второй части Устава о холопах — термину «холоп», в то же время не соответствует терминологии ст. 110 с ее «обельным» холопством. Еще более существенно то, что дает для решения данного вопроса структура Устава о холопах.
61 А. И. Яковлев. Холопство и холопы, стр. 21.
— 167 —


В плане характеристики структуры Устава о холопах очень важные результаты дает сопоставление структуры Устава о холопах со структурой Устава о закупах:
Устав о закупах (по Б. А. Романову)62
1. 	О побеге закупа — ст. 56.
2. 	Об имущественной ответственности закупа перед господином — ст. ст. 57, 58.
3. 	Об ответственности господина за обиды, наносимые закупу, — ст. ст. 59—62.
4. 	Об ответственности закупа, взятого лицом к внешнему по отношению к боярщине миру, — ст. ст. 63—66.
Устав о холопах (по Н. А. Максимейко) 63
1. 	Об источниках холопства — ст. 110, 111.
2. 	О порядке преследования беглых холопов — ст. ст. 112—115.
3. 	Об ответственности господина за обязательства холопа — ст. ст. 116—119.
4. 	Об ответственности господина за преступления, совершенные холопом,  — ст. ст. 120, 121.
Из этого сопоставления следует, что можно говорить об известной однотипности структуры Устава о закупах и второй части Устава о холопах. При этом замечательно то, что как Устав о закупах, так и вторая часть Устава о холопах начинаются статьями о бегстве соответственно закупа и холопа, причем даже в совершенно тождественной редакции: «Аже закуп бежить» (ст. 56) и «Аже холоп бежить» (ст. 112). Проблематика остальных статей Устава о закупах и второй части Устава о холопах также имеет много общего, будучи посвящена рассмотрению действий соответственно закупа и холопа как в сфере взаимных отношений закупа и холопа с господином, так и вне этой сферы, во взаимоотношениях с внешним миром.
Наоборот, первая часть Устава о холопах, посвященная вопросу об источниках холопства (ст. ст. 110, 111), не находит себе соответствия в структуре Устава о закупах, в котором вовсе нет статей нормативного характера, определяющих закупничество как институт и его источники.
Общий вывод, вытекающий из сопоставления Устава о холопах с Уставом о закупах, заключается в том, что вторая часть Устава о холопах (и без ст. ст. 110, 111) по своей структуре вполне может рассматриваться как целостный памятник, однотипный с Уставом о закупах; таким образом, она вполне могла существовать и без первой части, говорящей об источниках обельного холопства. В отношении же первой части Устава о холопах сопоставление ее с Уставом о закупах усиливает впечатление от нее как от добавления, вставки в основной текст Устава о холопах, не укладываю-
62 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 65—75.
63 Н. А. Максимейко. Система Руської Правди в ії поширеній редакції. Киев, 1926, стр. 18. Отдельный оттиск из 2 выпуска «Збірника праць Комисії для виучування історії західньо-руського та українського права».
— 168 —


щейся ни по содержанию, ни по типу (нормативный, а не казуистический характер) в рамки структуры Уставов о закупах и холопах.
Итак, текстологический анализ Устава о холопах и, в частности, сопоставление его с Уставом о закупах приводит к выводу о том, что первоначальный и основной текст Устава о холопах составляли ст. ст. 112—121 и что в нем не было ст. ст. 110, 111, посвященных источникам обельного холопства. Но отсюда следует, что и анализ содержания Устава о холопах должен вестись исходя из такого характера его текста. Иными словами, сначала должно быть рассмотрено содержание ст. ст. 112—121 и лишь потом уже содержание ст. ст. 110, 111.
III
Анализ Устава о холопах следует начать с определения той социально-экономической обстановки, которая отражена в казусах его статей. Обстановка эта коренным образом отличается от той, которая выявляется в других комплексах холопьих статей: и ст. ст. 16, 17, в которых речь идет о княжеском домене и боярской вотчине, и ст. ст. 40 и 46, где холоп действует на широком фоне развитого феодального землевладения всех видов, и, наконец, ст. 85, где местом действия холопа является та же феодальная сеньория, только взятая несколько в ином плане. В прямую противоположность всем этим статьям именно феодальная сеньория никак не видна и не прощупывается в статьях Устава о холопах.64 В них нет ни того богатейшего материала, характеризующего хозяйство феодальной вотчины, который имеется в статьях разделов «О татьбе» и о преступлениях против собственности, ни данных о рабочем населении, вотчинной администрации, ни о феодальных господах холопа — «князе», «боярине», «чернеце», которые содержат «домениальные» статьи Русской Правды. Столь же бросается в глаза, что в содержании статей Устава о холопах не нашел своего отражения социальный антипод феодальной вотчины — вервь и смерд.
Все эти черты и моменты, отсутствующие в Уставе о холопах и характеризующие социально-экономический фон статей Устава о холопах, так сказать, в негативном плане, полностью согласуются с теми чертами и моментами социально-экономических отношений, которые, напротив, получили свое отражение в Уставе о холопах.
Переходя в позитивном плане к характеристике социально-экономической обстановки, отраженной в статьях Устава о холопах, следует сказать, что основным фоном, на котором развертываются действия казусов статей Устава о холопах, является феодальный город.
Город занимает в Русской Правде достаточно большое место. Ключевский, «увлекаясь», по выражению Преснякова, своей теорией
64 За исключением ст. ст. 110, 111 (см. ниже, стр. 228).
- 169 —


городовой Руси,65 вообще считал «большой торговый город» той «общественной средой», которая «выработала право, послужившее основанием Русской Правды», и утверждал, что «село в Русской Правде остается в тени, на заднем плане», что «ограждению сельской собственности отведен короткий ряд статей среди позднейших частей Правды».66
Такая «урбанизация» Русской Правды, конечно, является ошибкой Ключевского. И село, и вервь, и феодальная вотчина занимают в Русской Правде центральное место, а «домениальные» статьи Русской Правды, посвященные охране «сельской», т. е. феодальной, собственности, относятся к числу старейших ее разделов. Тем не менее в Русской Правде много и «города», причем удельный вес города увеличивается как раз в ее позднейших статьях.
Работами советских историков, и прежде всего М. Н. Тихомирова,67 Б. А. Рыбакова,68 М. К. Каргера,69 русский город эпохи Русской Правды исследован в основах его экономического уклада, социального строя и политической организации; изучены древнерусское ремесло, торговля, состав городского населения, организация власти и управления в древнерусском городе; наконец, определено место и значение города в политической истории, в событиях классовой борьбы. Все это создает предпосылки и для выявления «городских моментов», в проблематике Русской Правды, в частности в ее холопьих статьях.
В Уставе о холопах город отчетливо выступает в обоих комплексах его статей: в ст. ст.112—115, посвященных, вопросу о бегстве холопа, и в ст. ст. 116—121, посвященных вопросу об ответственности господина за действия холопа.
Ст. ст. 112—115 представляют собой единый комплекс, будучи тесно связаны друг с другом по содержанию и рассматривая, по верному определению Б. А. Романова, «четыре варианта оборота дела с бежавшим холопом с точки зрения интересов господина».71 Это единство ст. ст. 112—115 с наибольшей очевидностью выступает в том, что они последовательно излагают, как звенья единой цепи, все стадии дела о беглом холопе, начиная с момента бегства холопа и вплоть до его поимки и возвращения господину (или до прекращения розысков ввиду их безуспешности).
Цепь начинается с определения ситуации, содержащейся в начальной формуле ст. 112: «Аще холоп бежить». Следующим зве-
65 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 219.
66 В. О. Ключевский. Курс русской истории, ч. I, стр. 248—249.
67 М Н. Тихомиров. Древнерусские города. «Ученые записки МГУ», вып. 99. М., 1946; 2-е изд. —  М., 1956.
68 Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. М., 1948.
69 М. К. Каргер. Древний Киев, т. I. М.—Л., 1958; т. II, М.—Л., 1961.
70 Текст Устава о холопах в основном цитируется по Археографическому II списку. В тех случаях, когда цитируются другие списки, это отмечается.
71 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 88.
— 170 —


ном является объявление господином холопа о факте бегства («заповесть господин»). А затем начинается рассмотрение различных вариантов, связанных с бежавшим холопом и его розыском. Первый из них рассматривается в ст. 112: если кто-либо, слышав «заповедь» о бегстве холопа или вообще зная, что перед ним беглый холоп, «дасть ему хлеба или укажеть ему путь», то за это он должен возместить господину стоимость бежавшего холопа: «за холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен», т. е. по нормам ст. 16 Пространной Правды. Второму варианту посвящена ст. 113: если кто-либо перехватит бежавшего холопа («переиметь чюжь холоп») и сообщит об этом господину холопа («дасть весть господину его»), то за переим беглого холопа ему полагается гривна («взяти ему гривна переима»); если же он не укараулит перехваченного холопа («не ублюдеть»), то вступает в действие норма ст. 112, и он должен также возместить господину стоимость бежавшего холопа, однако за вычетом «переемной» гривны («переемнаа ему»). Таким образом, рассматривая второй вариант ситуации, создаваемой бегством холопа, ст. 113 сводит эту ситуацию к той, которая рассматривается в первом варианте, квалифицируя ее как модифицированный казус ст. 112.
Третий вариант дела о беглом холопе, составляющий содержание ст. 114, особенно важен для понимания всего комплекса статей о бегстве холопа. Ст. 114 представляет собой альтернативу ст. 113. Там беглого холопа ловит переимщик, господин же лишь вознаграждает его за это; здесь беглого холопа обнаруживает сам господин: «Аже кто своего холопа сам досочиться в чьем-любо городе» (Троицкий список). При этом ст. 114 предусматривает два возможных исхода дела: а) удачный: в этом случае господин сообщает об обнаружении холопа посаднику, берет от него отроков и с их помощью (или в их присутствии) связывает беглого холопа, уплачивая при этом посадничьим отрокам «вязебную» в размере 10 кун; б) неудачный: господин преследует бежавшего холопа («гонит» его, как гончая собака зверя!) и «упускает» его — «аче упустить и гоня» (Троицкий список). Здесь опять возникает та же ситуация, что и в ст. 113, а следовательно, соответственно и в ст. 112: исчезновение беглого холопа. Но в возникновении данной ситуации виноват не переимщик ст. 113, не ублюдший перехваченного холопа, и не тот, кто, по ст. 112, указал путь беглому холопу, а сам господин холопа. На него и падают последствия этой ситуации, т. е. потеря холопа: «...собе ему пагуба» (Троицкий список). Поэтому механизм, предусмотренный ст. 113 (а через нее и ст. 112), не вступает в действие в обоих аспектах: господину никто не возмещает стоимость упущенного холопа («...а не платить в то никто же»,  — текст цитируется по Синодальному списку, так как в Троицком дефектный — «платить в то никто же»), — ни указавший путь холопу (ст. 112), ни не ублюдший холопа переимщик (ст. 113); но


зато и господин не платит переима, так как его («переима») и нет («тем же и переима нетуть,» — Троицкий список).72
Итак, ст. 114 продолжает цепь, начатую ст. 112, присоединяя к этой цепи новые звенья и вместе с тем связывая казусы, составляющие содержание этой статьи, с казусами ст. ст. 112, 113 и разрешая эти казусы в соответствии с нормами ст. ст. 112, 113.
Последний, четвертый, вариант дела о беглом холопе рассматривается в ст. 115, представляющей собой прямую альтернативу ст. 112 и рассматривающей тот же самый казус: оказание помощи беглому холопу, но, в противоположность ст. 112, «не ведая», что это холоп. Как и в предыдущих случаях, ст. 115 решает вопрос в том же плане применения или неприменения нормы, сформулированной в ст. 112: возмещение господину стоимости бежавшего холопа. Ст. 115 решает этот вопрос отрицательно («платежа в том несть»), обязывая ответчика лишь произнести под присягою («роте») слова: «...не ведал есмь, оже есть холоп».
Итак, ст. ст. 112—115, рассматривающие вопрос о беглом холопе, представляют собой единое целое и по содержанию, и по конструкции, и, наконец, по терминологии. Такой характер ст. ст. 112—115 приводит к выводу, что все содержащиеся в них казусы находились в сфере компетенции одних и тех же органов суда и власти. Органы эти исчерпывающе ясно названы в ст. 114. Это—посадник и его отроки «в чьем-любо городе». Но отсюда сле-
72 Поэтому нельзя согласиться с Б. А. Романовым, который, рассматривая казус с упущенным холопом как относящийся к тому самому холопу, которого «досочился» его господин, относит этот казус к тому моменту, когда после «увязания» холопа с помощью отроков, «дальше господин действует опять в одиночестве, „гонит“ домой связанную жертву без отрока» (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 75).
Таким образом, Б. А. Романов трактует слово «гоня» так. как будто господин гонит холопа домой как скотину. Однако текст ст. 114 вызывает совсем иные ассоциации, как сказано выше, охоты за зверем! Для правильного понимания слов «упустить и гоня» необходимо учитывать, что они прямо и непосредственно связаны со словами: «...кто своего холопа сам досочиться». В обоих случаях это — термины, относящиеся к процедуре «сочения» или «гонения» следа, описанной в ст. 77 Пространной Правды. Процедура эта включает в себя такие моменты: «по следу женуть», «след гнать», след «отсочити», след «погубити», перечисленные в ст. 77, и, наконец, «досочиться» — в. ст. 114. Сопоставление с терминами процедуры сочения или гонения следа слов ст. 114 «упустить и гоня» делает совершенно очевидным, что здесь речь идет именно о гонении по следу бежавшего холопа; как к формуле «погубить след» из той же процедуры гонения следа ст. 77 ведут и слова ст. 114: «собе ему пагуба». Еще более очевидным такое понимание формулы «упустить и гоня» делает привлечение Розенкампфовского списка Пространной Правды, в котором формула об упущенном холопе имеет следующий вид: «Аже ли устрелить и гоня, то себе ему пагуба» (Правда Русская, т. I, стр. 230). Итак, господин, «гоня» бежавшего холопа, может не только «упустить» его, но и «устрелить». Это значит, что в реальной действительности, отразившейся в варианте Розенкампфовского списка, бывало и так, что, гонясь за холопом («гоня и») и не желая его «упустить», господа беглых холопов не останавливались перед тем, чтобы догнать холопа стрелой, т. е. предпочитали застрелить холопа, чем его упустить.
— 172 —


дует, что в городе и развертывается вся история с беглым холопом, во всех ее казусах и вариантах, причем именно посадник и решает главный вопрос во всех статьях о беглом холопе: применима или неприменима к данному казусу основная норма, сформулированная в ст. 112: возмещение господину стоимости бежавшего холопа.73
Итак, основная предпосылка, из которой исходят ст. ст. 112— 115 о розысках беглого холопа, это то, что холоп бежит в город. В этом, вообще говоря, нет ничего удивительного. Ибо в городах Киевской Руси, принадлежавших к крупнейшим центрам Европы того времени, таким, как Киев, Новгород, Смоленск с их многочисленным ремесленно-торговым населением, беглый холоп легче всего мог скрыться и даже (как это видно из ст. ст. 112—115) получить помощь.74
К этим соображениям надо добавить, что вывод о городе как месте, куда бежали беглые холопы, находит свое прямое и непосредственное подтверждение в самом Уставе о холопах, во втором комплексе его статей — в ст. ст. 116—121.
Выше уже было сказано, что подобно ст. ст. 112—115 и в ст. ст. 116—121 отчетливо выступает город как та сфера, в которой свершаются казусы, составляющие их содержание. Теперь к этому следует добавить, что главным действующим лицом в ст. ст. 116—121, можно сказать их героем, является в значительной степени тот же самый беглый холоп, которому посвящены и ст. ст. 112—115. Только в ст. ст. 116—121 вопрос о беглом холопе рассматривается в другом аспекте, чем в ст. 112—115. И если в ст. ст. 112—115 речь идет о восстановлении права собственности господина на бежавшего от него холопа, то в ст. ст. 116—121 рассматривается уже вопрос о формах и степени ответственности господина за дейст-
73 В том, что из всего комплекса статей о беглом холопе лишь ст. 114 содержит данные о процедуре рассмотрения дел о беглом холопе, в остальных же процедурная часть отсутствует, ярко выступает характерная особенность правовых норм Русской Правды, в которой общие принципы формулируются в виде частных постановлений по отдельным конкретным казусам, сфера же действия и применения этих постановлений затем распространяется и на другие аналогичные казусы. Поэтому статьи Русской Правды часто неполные, с усеченным текстом, составленные в виде добавлений или дополнений к другим аналогичным статьям и содержащие не всю норму, относящуюся к данному казусу, а лишь некоторую часть этой нормы, причем недостающая в тексте этих статей норма легко восполняется путем извлечения ее из других аналогичных статей (подробнее об этом см. очерк первый «Проблема „смердов“ в Пространной Правде», стр. 34—38, где и литература вопроса).
74 По мнению М. Н. Тихомирова, «поразительно быстрый рост населения городов в XI—XIII вв. объясняется постоянным притоком большого количества беглых крестьян и холопов. Значительное количество статей Русской Правды в ее пространной редакции отведено бегству холопов в города... Трудность поисков холопов „в чьем-либо городе“ позволяла предприимчивым людям скрываться от преследования своих господ. Практически и на Руси городской воздух делал зависимого человека свободным» (М. Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М., 1955, стр. 40). Ср.: Л. В. Черепнин. Формирование класса феодально-зависимого крестьянства на Руси, стр. 258.
- 173 -


вия его холопа, в том числе и за действия беглого холопа. Поэтому не будет чрезмерной вольностью сказать, что по Уставу о холопах господину беглого холопа приходится выступать сразу в двух судебных процессах: сначала, по ст. ст. 112—115, в качестве истца, предъявляющего права собственности на беглого холопа, а затем, пост. ст. 116—121, в качестве ответчика за действия беглого холопа.
Переходя к рассмотрению ст. ст. 116—121, следует сказать, что «городской» характер казусов, составляющих содержание этих статей, выступает совершенно явно. Так, прямо в город ведет содержание ст. 116, рассматривающей незаконный заем денег холопом, очевидно у купца или ростовщика-резоимца: «Аще где холоп вылжеть куны». (В Троицком списке ошибочно: «вложить»). О городе речь идет и в ст. 117, рассматривающей казус, когда господин «пустить холопа в торг», а тот «одолжаеть». Город подразумевает и казус ст. 119: «Аще холоп бегаа добудеть товара». Наконец, особый интерес в плане выяснения «городского» характера содержания статей Устава о холопах представляет ст. 120 и тесно связанная с ней ст. 121. Если до сих пор в содержании рассмотренных выше статей Устава о холопах город всюду выступал лишь как место, куда бежит- (или где действует) холоп, оставляя открытым вопрос о том, откуда попал холоп в город, то ст. ст. 120—121, кажется, позволяют нащупать город и как место, откуда бежал холоп. В самом деле, формула ст. 120: «Аже кто бежа поиметь что суседне или товар» — очень хорошо ассоциируется с городской улицей, с ее «суседями»-уличанами и с товаром городского купца. Не менее выразителен рассматриваемый в ст. 121 казус о том, когда вместе с холопом «аже будуть свободнии с ним крале и хоронили», опять-таки ведущий прежде всего к свободному горожанину, у которого холопу легче всего было хоронить краденое, как горожанин же (в ст. 115) укрывал и самого беглого холопа (пусть и добросовестно заблуждаясь и не зная, что тот холоп).
Итак, можно считать бесспорным, что Устав о холопах прямо и неразрывно связан содержанием своих статей с городом. Этот очень важный вывод может служить надежной опорой при дальнейшем анализе Устава.
Этот анализ должен вестись по двум направлениям. Во-первых, в плане того, что Устав о холопах дает для характеристики холопства и его места в социально-экономических отношениях Руси XII—XIII вв. Во-вторых, в плане оценки Устава о холопах как определенного акта феодального государства, иными словами, в плане выяснения классовой сущности Устава о холопах.
IV
Для характеристики холопства в плане социально-экономическом огромное значение имеет «городской» характер Устава о холопах. Такой характер Устава о холопах свидетельствует о том, что
— 174 —


его содержание отразило в себе тот этап в социально-экономическом развитии Руси, когда роль города настолько возросла, что требовалось специальное законодательство о холопах применительно к городу. При этом холоп Устава о холопах оказывается находящимся в городе в трех различных качествах: беглого холопа, холопа-татя и, наконец, что особенно важно, холопа легально действующего в различных областях городской экономической жизни. Этого последнего из трех типов холопов, фигурирующих в Уставе о холопах, Б. А. Романов метко назвал «типом оборотистого холопа».75 В проникновении такого «оборотистого холопа» в текст Русской Правды ярко отразилось то изменение в реальном экономическом положении холопа, которое должно быть поставлено в прямую связь с развитием городов как центров ремесла и торговли и, как следствие этого, развитием товарно-денежного обращения, в том числе и таких его форм, как торговый кредит (зарегистрированный в ст. 48 Пространной Правды) и ростовщи- чество-резоимство, вызвавшее специальное законодательство Владимира Мономаха — Устав о резах (ст. 53 Пространной Правды).
В наиболее прямой и непосредственной форме эти новые черты в положении холопа отразили ст. ст. 116—119, посвященные вопросу об экономической деятельности холопа и ответственности господина за обязательства холопа.76 Этот вопрос рассматривается в ст. ст. 116—119 в форме отдельных конкретных казусов. Реальное содержание этих казусов составляют различные виды и формы экономической деятельности холопа вне господского двора — в городе и в области торга, что и дает возможность представить себе место и положение холопа в условиях города Руси XII—XIII вв.
Торговый характер деятельности холопов ярко выступает в ст. 117, в которой холоп фигурирует в качестве доверенного лица его господина, отпускаемый им «в торг». При этом предпосылкой, из которой исходит ст. 117, является допущение большой степени самостоятельности холопа, пущенного «в торг». В сущности из всего казуса с отпуском холопа «в торг» в ст. 117 как раз и рассматриваются одни только результаты этой самостоятельности, выражаю-
75 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 78.
76 Ст. 116: «Аще где холоп вылжеть куны, а он будеть не ведаа вдал, то господину выкупати, а не лишатися [его]; ведаа ли будеть дал, то кун лишену ему быти».
Ст. 117: «Аще кто пустить холоп в торг, а одолжаеть, выкупати его господину, а лишитися не льзе».
Ст. 118: «Аще кто купить чюжь холоп не ведаа, то первому господину поняти холоп, а оному куны имати, ходивше роте, како не ведаа купил есм; ведаа ли будеть купил, то кун ему лишену быти».
Ст. 119: «Аще холоп бегаа добудеть товара, то господину же и долг, господину и товар, а не лишитися его» (Правда Русская, т. I, стр. 315. Текст цитируется по Археографическому II списку. В квадратных скобках — из Соловецкого V списка, относящегося к Археографическому виду, там же варианты).
— 175 —


понеся в том, что посланный господином «в торг» холоп «одолжает» («Аще кто пустить холоп в торг, а одолжаеть»). Устав о холопах решает этот казус, исходя из основной нормы холопьего права — ответственности господина за действия холопа,77 предписывая: «...выкупати его господину, а лишитися не льзе» (в Троицком списке: «... и не лишитися его»). Но именно такое решение вопроса свидетельствует о том, что в обычных случаях считается нормальным и правомерным то, что холоп, отпущенный в торг, ведет различные операции, связанные с деньгами (торговые или кредитные), действуя, конечно, именем своего господина, но в то же время реально осуществляя и проявляя большую степень самостоятельности и независимости.
Совершенно в той же роли, что и в ст. 117, выступает холоп в ст. 119, рассматривающей вопрос о том, «аще холоп бегаа добудеть товара», и устанавливающей, что «господину же и долг, господину и товар, а не лишитися его». Здесь также сферой деятельности холопа является торговля с двумя возможными результатами: удачным, когда холоп «добудеть товара», и неудачным, когда вместо добытого «товара» на холопе оказывается «долг». И в этом случае, как и в ст. 117, ответственность за действия холопа несет его господин, причем момент «беглости» не снимает с господина беглого холопа ответственности за холопий долг, равно как не уничтожает и прав господина на добытый его холопом «товар».
Казус ст. 116: «Аще где холоп вылжеть куны» — представляет собой в сущности еще один вариант темы холопьего «долга», явившегося результатом предприимчивости холопа в городе, в области «торга», с тем лишь отличием от казусов ст. ст. 117 и 119, что «долг», рассматриваемый в ст. 116, представляет собой недобросовестную сделку — вылганные куны. Таким характером холопьего долга в ст. 116 объясняется то, что в данном случае ответственность господина за вылганные холопом куны не является безусловной (как в казусах ст. ст. 117 и 119) и при определенных обстоятельствах он освобождается от погашения этих кун.
Четвертая из статей, в комплексе статей, посвященных вопросу об экономической деятельности холопа и ответственности господина за обязательства холопа, ст. 118, рассматривает казус: «Аще кто купить чюжь холоп». Специфика данного казуса заключается в том, что это — самопродажа в холопство. Иными словами, предметом торговли, которую ведет холоп ст. 118, оказывается собственная личность этого холопа.
В трактовке ст. 118 в литературе нет единой точки зрения. Расхождения между исследователями и комментаторами относятся к тому, идет ли в ст. 118 речь о продаже холопа или о его самопродаже.78
77 Подробнее об этой норме см. ниже, стр. 194.
78 См.: Правда Русская, т. II, стр. 733.
— 176 —


Мне представляется, однако, что Гетц и особенно Б. А. Романов привели убедительную аргументацию в пользу того, что в ст. 118 речь идет о самопродаже холопа. Гетц видел доказательство того, что ст. 118 имеет в виду самопродажу холопа, в самом местоположении ст. 118 в комплексе ст. ст. 116—119 об ответственности господина за действия холопа, в которых речь идет именно об активных действиях холопа, и считал, что холоп ст. 118 «есть тот самый, который хочет войти в правовую сделку (Rechtsgeschaft), как и в предыдущих статьях». Только теперь эта сделка состоит в «самопродаже».79
По мнению Б. А. Романова, если в незаконно проданном «чужом холопе» ст. 118 видеть холопа, купленного ответчиком у другого лица, то к этому продавцу «чужой холоп» мог попасть лишь или в результате бегства от господина, или будучи украден или уведен от господина. Но за увод или кражу холопа, согласно ст. 38, полагалась санкция в 12 гривен продажи и для нахождения виновного предусматривалась процедура свода. Однако в ст. 118 как раз нет ни указания на свод (а предусматривается лишь «рота», т. е. клятва покупателя «чужого холопа»), ни санкции в виде 12-гри- венной продажи. Такой характер ст. 118 приводит Б. А. Романова к выводу, что в ней рассматривается «случай самопродажи холопа».80
Сам по себе акт самопродажи в холопство был в XII—XIII вв. достаточно распространенным явлением и нашел свое отражение в источниках, начиная со ст. 110 самой Пространной Правды (первый источник обельного холопства) и кончая статьей из дополнительных статей к Закону Судному людем: «Аще ся дасть человек или женщина утонша (вариант: «утошна») времени, дерн ему не надобе» и т. д.,81 запрещающей использовать обстановку «утошного» (т. е. плохого, голодного 82) времени для превращения «человека», давшегося во временную «службу» (см. заголовок к этой статье в Соловецком V списке: «О иже ли дадутся в службу»83), в полного холопа («дерн ему не надобе»), но тем самым признающей возможность и даться «дерн», т. е. в полные холопы.
Однако в ст. 118 речь идет о самопродаже в холопы «чужого холопа», т. е. человека, уже являющегося холопом. Такой акт со стороны холопа, очевидно, является незаконным. И действительно, именно так он и квалифицируется в ст. 118. Поэтому сделка по покупке «чужого холопа» аннулируется и холоп возвращается его прежнему господину («первому господину поняти холоп»).
79 Goetz, т. III, стр. 439—440; ср. Правда Русская, т. II, стр. 734.
80 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 78.
81 Правда Русская, т. I, стр. 316.
82 Ключевский переводит «у тошна времени» — «в голодное время» (В. О. Ключевский. Сочинения, т. 6, стр. 493, 495).
83 Правда Русская, т. I, стр. 316, варианты.
12 И. И. Смирнов
- 177 -


Однако ст. 118 не просто объявляет акт самопродажи «чужого холопа» незаконным, а квалифицирует сделку по покупке «чужого холопа» как недобросовестную. Именно в такой квалификации казуса ст. 118 следует искать объяснения того, что «первый господин», получив своего холопа, вместе с тем оказывается обязанным вернуть покупателю чужого холопа деньги, уплаченные этим покупателем при покупке холопа, при условии, если покупатель чужого холопа даст клятву, что, покупая чужого холопа, он добросовестно заблуждался («а оному куны имати ходивше роте, како не ведаа купил есм»).
В этом плане существенным моментом является то, что и по своей структуре, и по характеру санкций, ст. 118 совершенно тождественна ст. 116 о вылганных холопом кунах.
Обе статьи—и 116 и 118 — построены каждая по принципу рассмотрения двух альтернативных вариантов, выражающих отношение контрагента холопа к характеру совершаемых холопом сделок. Первый вариант («не ведая») означает, что контрагент холопа не знал, что вступает в недобросовестную сделку (в казусе ст. 116 — дача денег взаймы, в казусе ст. 118 — покупка холопа). Второй вариант («ведая»), напротив, означает, что контрагент холопа знал, что вступает с ним в заведомо недобросовестную сделку (незаконно дает холопу «куны», покупает «чужого холопа»). В соответствии с этими вариантами определяются и санкции. В первом случае, когда налицо добросовестное заблуждение контрагента холопа в характере совершенной им с холопом сделки, ответственность за недобросовестные действия холопа несет его господин, возвращающий контрагенту холопа вылганные у него холопом куны (ст. 116) или деньги, полученные холопом при самопродаже (ст. 118). Во втором случае, напротив, последствия недобросовестной сделки с холопом целиком падают на его контрагента, сознательно пошедшего на такую сделку: холоп возвращается господину без какой-либо компенсации контрагента холопа («кун ему лишену быти» — формула, одинаковая в ст. ст. 116 и 118) ни за вылганные холопом куны (ст. 116), ни за деньги, уплаченные при покупке чужого холопа (ст. 118).
Такой параллелизм ст. ст. 116 и 118 дает возможность использовать ст. 116 для уяснения характера казуса ст. 118, позволяя заключить, что продажа себя «чужим холопом» другому («оному») господину — это такая же недобросовестная сделка, как вылыгание холопом кун.
Таково содержание ст. ст. 116—119.
Общий характер экономической деятельности холопа во всех четырех казусах ст. ст. 116—119 очевиден. Это — торг и тесно связанный с ним кредит. Однако при всей важности того, что в ст. ст. 116—119 перед нами выступает торгующий холоп, это еще не объясняет полностью деятельность холопа, ибо в казусах ст. ст. 116—119 важно не только то, чем занимается фигурирующий


в них холоп, но и то, в каком качестве занимается холоп данной деятельностью: «от себя» или «по поручению господина».84 На первый взгляд, решение этого вопроса не составляет особого труда. Так, очевидно, казус ст. 117 об одолжавшем холопе, пущенном в торг господином, подразумевает холопа, действующего «по поручению господина». Напротив, ст. 119 о торговой деятельности беглого холопа столь же очевидно имеет в виду холопа, действующего «от себя».
Однако такая интерпретация ст. ст. 117 и 119 далеко не исчерпывает ответа на рассматриваемый вопрос. В самом деле, в предложенном толковании этих статей оценка характера деятельности холопа в обоих казусах дается, если можно так выразиться, в объективном плане, в плане того, какой характер носила эта деятельность холопа в действительности, т. е. объективно. Но в казусах ст. ст. 117 и 119 есть и другая сторона, которую можно назвать субъективной. Эта сторона вопроса о характере деятельности торгующего холопа заключается в выяснении того, в каком качестве этот холоп выступал субъективно, т. е. за кого он себя выдавал и, соответственно, за кого его принимали его контрагенты.
При этом объективный и субъективный аспекты в трактовке характера деятельности торгующего холопа совпадают лишь в ст. 117, в казусе которой холоп и выдает себя за действующего по поручению господина, и воспринимается так его контрагентами, и в действительности направляется «в торг» по приказу господина.85
Но уже с казусом ст. 119 дело меняется. Контрагент и кредитор холопа ст. 119, ведя с ним торговлю «товаром» и давая ему деньги в «долг», явно не знал, что его контрагент—беглый холоп. Допущение обратного не только исключается самим характером сделки, — никто не станет торговать и тем более давать деньги взаймы заведомо беглому холопу, — но и означало бы создание ситуации, подлежащей действию ст. 112: помощь беглому холопу, «знаа или ведаа, оже холоп», с прямо противоположными, чем по ст. 119, последствиями для контрагента беглого холопа. (Анализ ст. 112 см. выше).
Однако беглый холоп ст. 119 мог по-разному вводить своего контрагента и кредитора в заблуждение относительно своего действительного состояния: или выдавая себя за свободного, или изображая себя холопом, отпущенным его господином в торг (как в ст. 117). Надо сказать, что комментаторы Устава о холопах почти не касались этого момента, сосредоточивая свое внимание
84 Формулировка В. И. Сергеевича (Русские юридические древности, т. I, стр. 123).
85 Срезневский приводит текст ст. 117 Пространной Правды для иллюстрации значения глагола «пустити» в смысле «послать (приказать идти)» (И. И. Срезневский. Материалы, т. II, стлб. 1727).
- 179 -
12*


при анализе ст. 119 на вопросе об ответственности господина за действия беглого холопа.86
Правда, Сергеевич высказывается по вопросу о характере деятельности холопа ст. 119, подчеркивая добросовестный характер этой деятельности: «Раб не совершил преступления, он не украл, а добыл нечто, вступив в сделку, причем мог даже войти в долг».87 Гетц, соглашаясь с Сергеевичем, также указывает, что холоп ст. 119 (у Гетца, по Сергеевичу, — ст. 152) мог взять где-либо в долг «честным способом (ehrliche Weise)».88 Однако ни Сергеевич, ни Гетц ничего не говорят о том, что представлял собой «честный способ» «вступления в сделку» беглого холопа.
Не дает решения поставленного выше вопроса и А. А. Зимин, указывающий, что ст. 119 «допускает торговые операции беглого холопа, но лишь как лица, представляющего интересы хозяина»,89 но не объясняющий, каким образом беглый холоп мог представлять интересы хозяина, от которого он сбежал.
Единственное имеющееся в литературе решение вопроса о том, в каком качестве беглый холоп ст. 119 занимался торговой деятельностью, принадлежит Б. А. Романову. В своем анализе ст. 119 Б. А. Романов исходит из того, что «ст. 119 надлежит рассматривать в связи со ст. 118, поскольку между двумя господами ст. 118 легко мог возникать на практике не только вопрос о способе восстановления холопа в первобытное состояние (т. е. с уплатой второму господину или без нее), но и вопрос о товаре, добытом холопом».90 В соответствии с такой постановкой вопроса Б. А. Романов видит в ст. 119 своего рода дополнение к ст. 118, разъясняющее одну из «черт» ситуации, создаваемой «житейским казусом», который рассматривается в ст. 118.91
Холоп ст. 119 для Б. А. Романова—«тот самый, что в ст. 118»,92 а его действия, рассматриваемые в ст. 119, — это следующее звено после акта самопродажи «чужого холопа» ст. 118: «Посредством добросовестной или недобросовестной сделки он выбирает себе нового господина, у которого и продолжает разворачивать привычные операции». Итак, действия по добыче «товара» холоп ст. 119 совершает не как беглый холоп, а как холоп нового, второго господина, или, как поясняет Б. А. Романов, «за фирмой второго господина».93 Из такой трактовки Б. А. Романовым действий холопа ст. 119 вытекает и его интерпретация ст. 119 в целом. Б. А. Романов видит в ст. 119 продолжение начатого в ст. 118
86 См.: Правда Русская, т. II, стр. 736—738.
87 В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, т. I, стр. 107.
88 Goetz, т. III, стр. 441.
89 Памятники русского права, вып. 1, стр. 188.
80 Правда Русская, т. II, стр. 738.
91 Это важное положение не вошло в текст книги Б. А. Романова «Люди и нравы древней Руси».
92 Б. А; Романов. Люди и нравы, стр. 79.
93 Там же.
— 180 -


«спора» «между двумя государями» беглого холопа, причем если в ст. 118 решался вопрос о личности самого холопа, то предметом рассмотрения ст. 119 является уже специальный «вопрос о товаре, добытом холопом».94 Поэтому Б. А. Романов подчеркивает, что «логическое ударение в ст. 119 приходится ставить на «добудеть товара», а «господину долг» рассматривать скорее как обоснование права собственности его и на товар; слова же «не лишитися его» — относить к товару».95
Такова концепция ст. 119, предложенная Б. А. Романовым. При всей оригинальности этой концепции с ней, однако, нельзя согласиться. Наибольшие сомнения в построении Б. А. Романова вызывает его тезис, что в ст. ст. 118, 119 фигурирует один и тот же холоп. Текст ст. ст. 118 и 119 не дает для такого отождествления фигурирующих в них холопов никаких оснований. И заключение Б. А. Романова, что холоп ст. 119—«тот самый, что в ст. 118», а «господин» ст. 119 — это «первый» господин ст. 118,96 является чисто произвольным. Единственным аргументом Б. А. Романова в пользу того, что ст. 119 продолжает рассмотрение «ситуации», начало которой относится к «житейскому казусу» ст. 118, в сущности говоря, является его ссылка на формулу ст. 119 «а не лишитися его», интерпретируемую Б. А. Романовым как относящуюся «к товару».97 Однако формула «а не лишитися его» не является исключительной принадлежностью ст. 119, а имеется, кроме нее, также еще в двух статьях Устава о холопах  —  ст. ст. 116 и 117, причем в обоих случаях подразумевает именно холопа. Наиболее вероятно поэтому считать, что эта общая для статей о холопе формула имеет во всех случаях и общее единое содержание и что в ст. 119 она так же, как и в ст. ст. 116 и 117, имеет в виду «холопа», а не «товар».
Нет в содержании ст. 119 никаких следов и спора «между двумя господами» холопа из-за добытого им «товара». Ибо если даже стать на точку зрения Б. А. Романова и считать, что холоп ст. 119 ведет свои торговые операции «за фирмой второго господина», то и в этом случае холопий «долг», о котором идет речь в ст. 119, имеет в виду не «второго господина» холопа, а третье лицо: кредитора холопа, с которым холоп имел дело, добывая товар.
Обращение к тексту ст. 118 подкрепляет вывод о невозможности принять интерпретацию ст. 119, предложенную Б. А. Романовым. Акт самопродажи беглого холопа, как совершенно верно толкует казус ст. 118 сам Б. А. Романов, характеризует холопа ст. 118 как
94 Там же.
95 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 89.
96 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 79.
97 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 89. В книге «Люди и нравы древней Руси» Б. А. Романов поясняет формулу «а не лишитися его» словами: «т. е. товара» (стр. 79).
- 181 -


прямую противоположность холопа ст. 119. И если беглый холоп ст. 119 добывает «товар» и даже ухитряется заключить кредитные сделки и действительно может быть назван «типом оборотистого холопа»,98 то холоп ст. 118 (которого Б. А. Романов также относит к типу оборотистого холопа) скорее может быть назван типом «незадачливого холопа», вынужденного добровольно опять лезть в холопье ярмо, от которого он избавился, бежав от своего господина. И, конечно, на этот шаг холоп ст. 118 шел не потому, что «фирма второго господина» (как считает Б. А. Романов, подставляя холопа ст. 118 в текст ст. 119), «очевидно, открывала этому холопу возможность более широкого разворота коммерческой инициативы, почему холоп и предпочел этого второго».99 Гораздо реальнее искать объяснения этого шага в обстановке, аналогичной той, которую так ярко рисует цитированная выше статья об «утошном времени». Подобно «человеку» и «женщине» из этой статьи, беглый холоп ст. 118 давался в холопство потому, что свобода, добытая им путем побега от своего господина, оказалась для него «утошным (голодным) временем» (вероятность такой перспективы для беглого холопа свидетельствуется ст. 112 Устава о холопах с ее санкциями в отношении тех, «кто даст ему (беглому холопу, — И. С.) хлеба»; из этой формулы можно заключить как о том, что беглые холопы нуждались в «хлебе», так и о том, что (под угрозой санкций) далеко не всегда им давали этот хлеб), толкавшим его вновь в неволю, чтобы такой ценой спастись от голода.
В каком же все-таки качестве действовал беглый холоп, добывая «товар» и даже вступая в сделки о «долге»? Материал для ответа на этот вопрос, мне кажется, следует искать в уже рассмотренных выше ст. ст. 112—115 Устава о холопах, посвященных теме о беглом холопе. Статьи эти не только определяют процедуру розыска и поимки беглых холопов, но и позволяют извлечь из них некоторые данные, характеризующие различные стороны положения холопов после их бегства в город, в обстановке и условиях городской жизни. В этом отношении особенйо важны ст. ст. 114 и 115, из содержания которых видно, что беглый холоп, живущий «в чьем-любо городе» (ст. 114 по Троицкому списку), мог встречаться (ст. 115: «кто... чюжь холоп усрячеть») с жителями города, получать от них всякие сведения (ст. 115: «повесть дееть»), даже вступать с жителями города в определенные отношения (ст. 115: «держить и [т. е. холопа] у собе») и прекращать эти отношения (ст. 115: «а идеть от него»), не рассматриваясь как холоп (ст. 115: «не ведал есмь, оже есть холоп»), т. е. будучи принимаем за свободного горожанина. Насколько широки были эти возможности для
98 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 78.
99 Там же, стр. 79.
— 182 —


беглых холопов в городах, свидетельствует ст. 114, из которой следует, что беглый холоп мог спокойно жить «в чьем-либо городе», не будучи обнаруженным «посадником» и его «отроками» (ст. 114: «а будеть посадник не ведал его») до тех пор, пока его не доищется («досочиться») сам его бывший господин. Но и в этом случае у холопа оставалась возможность скрыться от преследования господина, который сам нес все последствия своей нерасторопности (ст. 114: «... аче упустить и гоня, а собе ему пагуба, а платить в то никто же» — по Троицкому списку). Возможность для беглого холопа в городе скрыться от преследования допускают и ст. ст. 112, 113.
Возвращаясь к «незадачливому» и «оборотистому» холопу ст. ст. 118 и 119, следует признать, что беглый холоп ст. 118 сохранял статус свободного (вернее, воспринимался как свободный) до самого момента своей самопродажи (я оставляю в стороне второй вариант казуса ст. 118). Но отсюда тем более следует, что холоп ст. 119 во всей своей торговой деятельности по добыче «товара» и выдавал себя за свободного, и так и воспринимался его контрагентами, включая и кредиторов, вплоть до того момента, пока не обнаружится его действительный социальный статус, что вместе с возвращением беглого холопа его господину клало конец и торговым операциям «оборотистого холопа».
Итак, беглый холоп ст. 119, добывая «товар» и входя в «долг», скрывал от своих контрагентов свое холопство, выдавая себя за свободного. Но это значит, что если объективно действия холопа ст. 119 подходят под формулу деятельности «от себя», то в плане субъективном, т. е. с точки зрения того, как эта деятельность изображалась самим холопом, казус ст. 119 оказывается уже вне рамок альтернативы — «от себя» или «по поручению господина», сформулированной Сергеевичем; холоп действует как свободный.
Точно так же обстоит дело и с казусом ст. 118, посвященной, подобно ст. 119, действиям беглого холопа. Как уже отмечено выше, акт самопродажи беглый холоп ст. 118 мог совершить, лишь выдавая себя за свободного, т. е. скрывая от своих контрагентов и свое холопство, и факт бегства от своего господина. Вместе с тем, однако, ст. 118 в противоположность ст. 119 допускает возможность и такого варианта, когда «чужой холоп» совершал акт самопродажи лицу, знавшему его действительный статус беглого холопа.
Этот второй вариант казуса ст. 118 представляет особый интерес, свидетельствуя о том, что среди городских людей имелись такие элементы, которые предпочитали выдаче беглого холопа его господину (с соответствующим вознаграждением по ст. 113 Устава о холопах), оформление своих прав на беглых холопов путем их фиктивной покупки, не боясь риска аннулирования такой сделки в случае обнаружения господином своего беглого холопа.
- 183 -


Еще сложнее представляется соотношение объективного и субъективного аспектов в деятельности холопа в казусе ст. 116: «Аще где холоп вылжеть куны».
В литературе общепринятым толкованием ст. 116 является трактовка ее как случая, когда холоп вылыгает куны путем сокрытия от кредитора своего холопства.100 На первый взгляд такое толкование ст. 116 кажется вполне убедительным, ибо формула «не ведая», содержащаяся в ст. 116 («будеть не ведаа вдал»), в других статьях Устава о холопах подразумевает незнание о холопстве. Именно такой смысл она имеет в ст. 115 («кто не ведая чюжь холоп... усрящеть» — «не ведал есмь, оже есть холоп»), С другой стороны, альтернативная формула «ведая» ст. 116 («ведаа ли будеть дал») в других статьях Устава о холопах подразумевает знание холопства. Именно в этом смысле она употребляется в ст. 112 («знаа или ведаа, оже холоп»).
Однако как раз наличие формул «не ведая» и «ведая» в ст. 115 и 112 при ближайшем их рассмотрении показывает невозможность перенесения того содержания, которое эти формулы имеют в ст. ст. 115 и 112, в формулы «не ведая» и «ведая» ст. 116.
В ст. ст. 115 и 112 альтернативный характер формул «не ведая» и «ведая», характеризующих поведение контрагента холопа, соответствует альтернативному характеру поведения самого холопа: в первом случае (в ст. 112) он не скрывает, что он беглый холоп; во втором случае (в ст. 115), наоборот, скрывает. В ст. 116 позиция холопа, как позиция «вылыгания кун», является неизменной и в равной мере относится к обоим случаям: и к «не ведая», и к «ведая».
Но отсюда следует, что если для раскрытия содержания формул «не ведая» и «ведая» ст. 116 использовать ст. ст. 115 и 112, то это означало бы, что в ст. 116 в первом случае вылыгание кун холопом осуществляется путем того, что он скрывает от заимодавца то, что он холоп, во втором случае, напротив, вылыгание кун должно было бы осуществляться холопом путем признания заимодавцу в том, что он холоп, т. е. прямо противоположным понятию обмана. Но если сокрытие холопом своего холопства подходит под категорию «вылыгания», т. е. обмана, то признание холопа в том, что он холоп, никак невозможно подвести под формулу «вылшь куны». В этом случае дача кредитором денег такому правдивому холопу представляла бы собой своего рода премию за честность, что, однако, очень плохо вяжется с характером отношений, зафиксированных в ст. 116. Иными словами, истолкование в ст. 116 формул «не ведая» и «ведая» в смысле знания и незнания холопства приводит к абсурду.
То, что расшифровка формул «не ведая» и «ведая» ст. 116 в смысле незнания и знания о холопстве не дает удовлетворитель-
100 См.: Правда Русская, т. II, стр. 726—729, комментарий к ст. 116,
— 184 —


ного объяснения казуса ст. 116, можно проверить еще одним способом. Как отмечено выше, предметом рассмотрения ст. 116 является общая для ст. ст. 116, 117 и 119 Устава о холопах тема о холопьем долге. При этом варианты казуса ст. 116 «не ведая» и «ведая» находят себе в некотором роде параллель в казусах ст. 119 и 117, которые носят в отношении друг к другу такой же альтернативный характер, как варианты «не ведая» и «ведая» в ст. 116. Но в отличие от вариантов ст. 116, значение которых еще подлежит выяснению, содержание казусов ст. ст. 119 и 117 совершенно очевидно. Кредитор беглого холопа ст. 119 давал ему деньги в долг, явно «не ведая» о холопстве своего контрагента (см. выше анализ ст. 119). Тем не менее, долг, сделанный беглым холопом, вовсе не квалифицируется в ст. 119 как недобросовестная сделка, «вылганные куны», а напротив, рассматривается как такое же законное обязательство, как и долг, сделаный холопом, пущенным в торг господином в ст. 117. И господин ст. 119 обязан уплатить этот долг беглого холопа не в порядке ответственности за незаконные действия его холопа, а просто потому, что денежное обязательство холопа переходит на господина как составная часть баланса «торгового предприятия» беглого холопа, переходящая в собственность господина вместе с возвращенным ему беглым холопом: «... господину же и долг, господину и товар» (такой характер казуса ст. 119 особенно ярко выступает в редакции этой статьи в списках Карамзинской группы: «... то господину же и холоп и долг, господину и товар»).
Итак, ст. 119 позволяет вполне отчетливо представить себе содержание варианта «не ведая» в казусе с холопьим долгом.
Обращаясь к ст. 117, следует признать, что казус ст. 117 может служить столь же ярким примером варианта «ведая». Ибо кредитор одолжавшего холопа ст. 117 давал ему деньги именно потому, что «ведал» о холопстве своего контрагента. И это знание создавало у холопьего кредитора уверенность в уплате долга одолжавшего холопа, как гарантированного господином холопа.
Итак, ст. ст. 117 и 119 дают исчерпывающий материал по вопросу о холопьем долге, причем для обоих вариантов, — и когда кредитор холопа давал ему деньги, «ведая» о холопстве своего контрагента (ст. 117), и когда кредитор холопа давал деньги холопу «не ведая», что тот — холоп (ст. 119), — действует единая норма: сделка считается законной и холопьи долги платит его господин.
Если теперь с казусами ст. ст. 117—119 сопоставить казус ст. 116, представляющий собой также холопий долг, причем в двух же вариантах: «не ведая» и «ведая», то оказывается, что варианты «не ведая» и «ведая» ст. 116 коренным образом отличаются от аналогичных вариантов ст. ст. 117—119: в варианте «не ведая» сделка квалифицируется как недобросовестная (со стороны холопа), а в варианте «ведая» — вообще аннулируется. Но отсюда
- 185 -


следует, что специфика казуса ст. 116 (в обоих его вариантах) состоит не в незнании или знании кредитором холопа о его холопстве (как в ст. ст. 117 и 119), а в чем-то ином. Эта специфика, как мне кажется, состоит в самом характере деятельности холопа. В ст. ст. 117 и 119 деятельность холопа носит добросовестный характер.101 В ст. 116, в обоих ее вариантах, холоп, напротив, действует недобросовестно: «вылыгает куны». Но в такой постановке вопроса становится ясным и реальное содержание находящихся в ст. 116 формул «не ведая» и «ведая». Контрагент холопа ст. 116 с самого начала знал, что имеет дело с холопом. Но в первом варианте («не ведая») он не знал, что холоп действует недобросовестно. Во втором же варианте («ведая») он сознательно вступал в недобросовестную сделку.
В чем же состояла недобросовестность действий холопа ст. 116? Для рассмотрения этого вопроса очень важное значение имеет то обстоятельство, что оба вопроса, которым посвящена ст. 116 — и «вылыгание кун», и дача денег взаймы холопу, — помимо Устава о холопах, рассматриваются еще в двух памятниках, современных или почти современных Уставу о холопах. Одним из этих памятников является дополнительная статья «О человеце» в Карамзинских списках Пространной Правды, другим — договор Смоленска с Ригой и Готским берегом 1229 г.
Значение статьи «О человеце» в плане рассматриваемого вопроса состоит в том, что в ней тот же самый казус с «вылыганием кун», что и в ст. 116, относится не к холопу, а к свободному человеку: «Аже человек полгав куны у людей, а побежить в чюжю землю, веры ему не иняти, аки и татю».102
Таким образом, практика кредита времен Пространной Правды знала случаи получения взаймы денег обманным путем («полгав куны») не только холопом (ст. 116), но и свободным человеком (статья «О человеце»). Но отсюда следует, что выдача себя холопом за свободного человека вовсем не означала автоматического открытия такому «свободному» кредита со стороны заимодавцев. Ибо как раз свободный человек и мог «полгать куны», а затем «бежать в чужу землю». И такому человеку нельзя было давать «веры», «аки татю».
Совершенно иную сторону в кредитных операциях Руси начала XIII в. раскрывает договор Смоленска с Ригой 1229 г. В прямую противоположность статье «О человеце», направленной против недобросовестности свободных людей в области кредита, договор 1229 г. содержит специальную статью, посвященную вопросу о даче денег взаймы холопу.
Статья эта имеет различный вид в так называемых Рижской й Готландской редакциях договора 1229 г.:
101 См. выше мнение Сергеевича и Гетца о добросовестном характере деятельности бегающего холопа ст. 119.
102 Правда Русская, т. I, стр. 340.
— 186 —


Рижская редакция
Список Д
Готландская редакция
Список А
Или Немечьскыи гость дасть хо- лопу княжю или боярьску, а кто его эадницю возметь, то в того Немчичю товар взяти. Та жо правда буди Русину в Ризе, на Готьском березе.
(ст. 7).103
Аже Латинин дасть княжю хълопу в заем или инъму добру человеку, а умрете не заплатив, а кто емльть его остатък, тому платити Немчину. Такова правда узяти Русину у Ризе и на Гочкомъ березе.
(ст. 7). 104
Итак, договор 1229 г. (или, точнее говоря, включенная в текст этого договора «Правда», содержащая комплекс статей, на основе которых должны были рассматриваться судом дела между Русинами и Немчинами) исходит из допущения возможности заключения как вполне законного и нормального акта сделки о займе между находящимся в Смоленске немецким гостем и находящимся там же княжеским или боярским холопом.
Поэтому дача немецким гостем «в заем» холопу не запрещается и даже не обусловливается какой-либо особой процедурой, гарантирующей возврат холопом полученного им «займа». И единственное, что специально оговаривается, это казус, когда холоп «умрет не заплатив», т. е. когда погашение обязательства займа ставится под угрозу не вследствие злой воли холопа, а по причине его смерти. Договор 1229 г. устанавливает, что в этом случае долг холопа платит тот, «кто его задницю возметь» или «кто емлеть его остаток», т. е. господин холопа.
Следует сказать, однако, что такая трактовка статьи о холопьем долге договора 1229 г. расходится с господствующим в литературе взглядом на эту статью, в которой исследователи видели выражение далеко зашедшего процесса разложения института холопства и, как следствие этого, роста правоспособности холопов.
Так, Ключевский в обоснование своего положения о том, что «разложение первобытного русского холопства уже в XII— XIII веках сделало заметные успехи», ссылался именно на договор 1229 г., указывая, что этот договор «знал таких княжеских и боярских холопов, которых можно было причислить к „добрым людям“, пользовавшимся известным почетом в обществе», и усматривал в договоре 1229 г. доказательство того, что «по крайней мере имущество привилегированных холопов переходило по наследству одинаковым порядком с имуществом свободных людей».105 В соответствии с таким пониманием статьи договора 1229 г. Ключевский переводит и ее формулу об уплате долга умершего холопа: «Долг обя-
103 Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьерским, стр. 427.
104 Там же, стр. 426.
105 В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства в России. Сочинения, т. 7, М., 1959, стр. 359—360 (в дальнейшем: В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства в России).
— 187 —


зан уплатить тот, к кому по наследству перейдет имущество дол* жника».106
Еще дальше идет Владимирский-Буданов, считающий, что статья договора 1229 г. «представляет холопу гражданскую правоспособность наравне с «добрым человеком»: право собственности, право входить в обязательства и право наследования».107
Несколько иной точки зрения держится Сергеевич, который, с одной стороны, видит в статье Смоленского договора 1229 г. свидетельство того, что «есть рабы, которые имеют собственность, а потому они и вступают в сделки от своего имени и передают имение свое наследникам», а с другой — подчеркивает, что «статья собственно ничего не вводит нового, а отправляется лишь от существующего» и что «порядок вещей, предполагаемый Смоленским договором, исконный; это наша старина».108
Из современных исследователей Л. В. Черепнин ссылался на Смоленский договор 1229 г. как на показатель того, как «с развитием феодального хозяйства изменялось положение холопа и расширялась его имущественная самостоятельность». Л. В. Черепнин толкует «задницу» и «остаток» договора 1229 г. как «имущество, переходящее по наследству».109
Мне представляется, однако, что нет никаких оснований ни усматривать в статье о холопьем долге договора 1229 г. показатель коренных изменений в юридической природе холопства, подобно Ключевскому и Владимирскому-Буданову, ни видеть в холопах Смоленского договора, как Сергеевич, какую-то особую часть холопов, «которые имеют собственность» наряду с холопами обычного типа, о которых идет речь в Русской Правде.
Столь расширительное толкование норм Смоленского договора 1229 г. покоится прежде всего на ошибочном понимании выражения «иному добру человеку» в списках Готландской редакции.
Взгляд на эту редакцию как на древнейшую и первоначальную, развитый П. В. Голубовским, считавшим экземпляр А. Готландской редакции «действительным оригиналом Смоленской торговой правды»,110 был пересмотрен Гетцом и Н. П. Лихачевым. Н. П. Лихачев доказал ошибочность отождествления П. В. Голубовским печати списка А с печатью князя Мстислава Давыдовича, при котором был заключен договор 1229 г., и установил, что в действительности — это печать князя Федора Ростиславича, княжившего в Смоленске в конце XIII в. Поэтому
106 Там же, стр. 360.
107 М. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматия, вып. 1, стр. 117.
108 В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, т. I, стр. 122—123.
109 Л. В. Черепнин. Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси, стр. 258—259.
110 П. В. Голубовский. История Смоленской земли до начала XV в. Киев, 1895, стр. 116—117.
— 188 —


список А — «такая же копия с договора князя Мстислава», как и другие списки.111
Еще более ценны наблюдения Гетца, который пришел к выводу, что список Д по сравнению со списком А характеризуется большей древностью текста. Поэтому Гетц считает, что «список А представляет собой перевод, который был изготовлен немецкой стороной... Наоборот, список Д является работой русского, для которого древнерусский язык и присущая ему терминология были близкими и своими». z
Выводы Гетца были подтверждены и развиты М. Н. Тихомировым, подчеркнувшим «важное значение» наблюдений Гетца относительно списка Д, «так как именно вторая группа списков Смоленского договора особенно близко стоит к Русской Правде». В итоге своего исследования Смоленского договора 1229 г. М. Н. Тихомиров приходит к выводу, что «вторая редакция договора сохранила некоторые особенности, доказывающие ее большую древность. Так „умный муж“ Пантелей первой редакции назван во второй редакции Пантелеем „сотским“, Тумаш Смолянин первой редакции — Тумашем Михайловичем. Эти подробности могли быть интересны только для Смоленска и известны только в Смоленске. Поэтому можно думать, что вторая редакция Смоленского договора списана с древнего экземпляра. Она, вероятно, является тем проектом смоленской Правды, с которого был сделан латинский и немецкий экземпляры, вновь переведенные на русский язык. Именно в этом экземпляре мы встречаем выражения, дословно сходные с некоторыми текстами Пространной Правды».113
Итак, из двух редакций Смоленского договора 1229 г. первоначальную и оригинальную редакцию текста (и особенно текста «Правды») сохранили списки второй, или Рижской, редакции, представленные списком Д. Списки же первой, или Готландской, редакции, представленные списком А, содержат текст, представляющий собой итог двойного перевода — сначала с русского на немецкий, а затем обратно — с немецкого на русский, причем перевода, осуществленного немецкими переводчиками.114
Такая история текста дошедших до нас списков Смоленского договора 1229 г. делает понятным и различие в редакциях ст. 7 о долге холопа в списках А и Д. Сопоставление этих редакций
111 Н. П. Лихачев. Материалы для истории византийской и русской сфрагистики, вып. 1. Труды музея палеографии, т. I, Л., 1928, стр. 23'.
112 L.-K. Goetz. Deutsch-Russiche Handelsverträge des Mittelalters. Hamburg, 1916, стр. 298.
113 M. H. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 221; ср.: В. И. Борковский. Смоленская грамота 1229 г. — русский памятник. «Ученые записки Ярославского государственного педагогического института», вып. 1, Ярославль, 1944.
114 В этой связи становится понятным, почему список Смоленского договора в Пушкинском сборнике вместе с Русской Правдой относится ко второй группе.
- 189 -


наглядно показывает, какой вид приобрел первоначальный текст статьи, сохраненный в списке Д, в результате двукратного перевода в списке А, Это же сопоставление делает понятным и появление в списке А выражения «иному добру человеку». Выражение это, несомненно, результат двойного перевода термина «боярьску» (холопу) из первоначальной редакции статьи о холопе сначала на немецкий язык, а затем обратно на русский.115
При этом вследствие неумелого перевода переводчика-немца,116 перепутавшего падежи, получилось вместо правильного «княжу холопу или [холопу] иного доброго человека», т. е. боярина, ошибочное «княжу холопу... или иному добру человеку», в результате чего выражение «иному доброму человеку» оторвалось от «холопа», чью социальную принадлежность оно должно было обозначать, и превратилось в самостоятельную социальную категорию, в «доброго человека», фигурирующего, наряду с княжеским холопом, в качестве контрагента немецкого гостя.
Но отсюда следует, что никакого равенства между «холопом» и «добрым человеком» в договоре 1229 г. нет и что поэтому все заключения о коренном изменении социального и юридического статуса холопов, сделанные на основе этого «равенства», не имеют под собой никакой почвы в реальной действительности.
Другим основанием для делавшихся в литературе заключений о глубоких переменах в положении холопов, отраженных в договоре 1229 г., является наличие в статье о холопьем долге термина «задница» (или «остаток»). Именно в употреблении этого термина применительно к имуществу умершего холопа исследователи и усматривали предоставление холопу «права собственности» и «права наследования» (Владимирский-Буданов), наличие у холопов «собственности» и права передавать свое «имение» «наследникам» (Сергеевич), установление «одинакового порядка» для перехода по
115 Можно думать, что для перевода термина «боярин» в выражении «бояркий (холоп)», т. е. холоп боярина, был использован термин «gude Mann», т. е. «добрый человек». Именно этим термином «добрые люди» («guden luden») названы бояре и после Великого Новгорода («Ьеуагеп unde boden van Grote Nougarden») в Дерпт Василий Игнатьевич и Андрей Иванович в мировой грамоте 1411 г. (Грамоты Великого Новгорода и Пскова, № 51). Характерно, что в этом документе содержится упоминание об одной «грамоте, которая в Новгороде была неправильно переведена» («Unrechte tolket wart»). Термин «gude lude» есть в немецких переводах грамот новгородского посадника от 1417 г. (там же, №№ 54 и 55). Наконец, термин «добрые люди» есть и в русском документе, в грамоте новгородского архиепископа в Ригу от 1435 г. (там же, № 65). При обратном же переводе с немецкого на русский термин «gude Mann» был переведен уже буквально, как «добрый человек». Такого же точно происхождения и термин «умный муж» (в списке А), в которого в результате двустороннего перевода превратился «сотский» оригинала (в списке Д). Ср. в грамоте 1417 г.  —  «всем мудрым дыбрым людям» («to alien wiisen guden luden»).
116 Куник считает Готландскую редакцию «беспомощным переводом с другого языка» (Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьерским, стр. 408).
— 190 —


наследству имущества привилегированных холопов с имуществом свободных людей (Ключевский).
Столь широкие и вместе с тем парадоксальные выводы из наличия в статье о холопьем долге термина «задница» также не могут быть признаны обоснованными и убедительными. Что касается умозаключения, что употребление термина «задница» в договоре 1229 г. свидетельствует о праве холопа передавать свое имущество по наследству, то достаточно сослаться на ст. 90 Пространной Правды, чтобы признать, что употребление в ст. 90 термина «задница» применительно к смерду сочетается в ней с отсутствием у смерда права передавать свою «задницу» наследникам и с принципом перехода «задницы» умершего смерда «князю» как господину смерда. Еще показательнее в данной связи то, что в церковном уставе Владимира термин «задница» употребляется применительно к имуществу «церковных, богодельных людей»,117 т. е. к таким категориям населения, которые заведомо не имели права передачи имущества по наследству и относительно которых в церковном уставе Ярослава прямо говорится, что «безатщина их епископу идеть».118
Таким образом, и статья Пространной Правды о смердьей «заднице», и статьи церковных уставов Владимира и Ярослава о «заднице» церковных людей свидетельствуют вовсе не о том, что термин «задница» включает в себя право передачи имущества по наследству, а лишь о том, что объем прав, связанных с «задницей», обусловлен социальной принадлежностью данного лица — от ничем не ограниченного права передачи по наследству боярской «задницы» до полного отсутствия этого права у «церковных людей», что превратило их «задницу» в «безадщину», идущую церковному феодалу-епископу.
Обращаясь к вопросу о «заднице» применительно к холопам, следует сказать, что единственное свидетельство источников, которое можно привлечь в этой связи, — это ст. 98 Пространной Правды, посвященная «робьим детям», т. е. детям рабы и свободного, категорически устанавливающая, что «задници им не имати». При этом характерно, что в списках Пушкинской группы вместо заголовка Синодально-Троицких списков: «А се о заднице» (Троицкий список) — заголовок ст. 98 гласит: «А се о безадници» (Археографический II список).
В свете всего сказанного совершенно очевидно, что нет никаких оснований видеть в формуле статьи о холопьем долге договора 1229 г. о том, что долг умершего холопа платит тот, «кто его зад- ницю возметь», признание за холопом права свободного распоря-
117 Сборник памятников по истории церковного права, вып. 1. Составил В. Н. Бенешевич, Пгр., 1914, стр. 64 (в дальнейшем: Памятники церковного права); ср.: Памятники русского- права, вып. 1, стр. 242.
118 Памятники церковного права, вып. 1, стр. 86; ср.: Памятники русского права, вып. 1, стр. 262.
- 191 -


жения своим имуществом и передачи его по наследству, а следует видеть лишь определение порядка, гарантирующего немецкому гостю получения долга умершего холопа с его господина, который берет («возмет») имущество («задницу») холопа.
При этом самое местонахождение статьи о холопьем долге в тексте Смоленского договора указывает не на уравнивание холопа со свободными «добрыми людьми», а напротив, на противопоставление холопа-должника должнику-свободному, ибо статье о холопьем долге предшествуют две статьи, регулирующие порядок получения немецкими гостями долгов со свободных Русинов в Смоленске.119 Поэтому статья о холопьем долге представляет собой и должна рассматриваться как специальное постановление, посвященное особому казусу, связанному со спецификой социального и юридического статуса холопа.
И статья «О человеце», и статья о долге умершего холопа в договоре 1229 г. имеют огромное значение для уяснения смысла ст. 116 Устава о холопах. Из статьи «О человеце» следует, что выдача себя холопом за свободного человека вовсе не создавала в глазах заимодавца такому «свободному» статуса кредитоспособного клиента и не устраняла для заимодавца возможных подозрений насчет «вылыгания кун». Следовательно, традиционное как в дореволюционной, так и в советской литературе 120 объяснение формулы ст. 116: «Аще где холоп вылжеть куны» — как случая, когда источником обманного получения холопом денег являлось заблуждение заимодавца в вопросе о социальном статусе его клиента, — незнание того, что перед ним не свободный человек, а холоп, — в действительности никак не может объяснить казуса с вылыганием кун, ибо, как свидетельствует статья «О человеце», куны мог «полгать» и действительно свободный человек. С другой стороны, статья о долге умершего холопа договора 1229 г. исходит из правомерности дачи денег взаймы именно холопу, что дает возможность привлечь эту статью для уяснения содержания статей о холопьем долге и в Уставе о холопах. В самом деле, статья о холопьем долге договора 1229 г., подобно ст. ст. 116, 117 и 119 Пространной Правды, также посвящена вопросу об обязательствах холопа и об отношении к этим обязательствам господина холопа, устанавливая, что ответственность за обязательства холопа (в данном случае за долги умершего холопа) несет его господин.
Это дало основание Гетцу рассматривать статью о холопьем долге Смоленского договора как один из случаев применения содержащейся в ст. 117 общей нормы об ответственности господина за своего холопа, действующего по поручению господина. По мнению Гетца, статья договора 1229 г. может означать, что «князь
119 См.: Договор 1229 г., ст. ст. 5 и 6 (Русско-ливонские акты, собранные К. К. Напьерским, стр. 425—426).
120 См.: Правда Русская, т. II, стр. 726—729, комментарий к ст. 116.
— 192 —


или боярин отвечает за долги его холопа, посланного в торг, также и после смерти холопа».
Однако сопоставление статьи о холопьем долге договора 1229 г. и ст. 117 Пространной Правды приводит к выводу о том, что соотношение между этими двумя статьями носит несколько иной характер, чем это представлялось Гетцу. Ибо единая для обеих статей норма об ответственности господина за холопий долг как раз в договоре 1229 г. сформулирована в более общей форме, чем в ст. 117 Пространной Правды.
В статье о холопьем долге договора 1229 г. нет прямого указания на момент «поручения господина» применительно к «княжескому» или «боярскому» холопу, которому дает «в заем» немецкий гость. Статья лишь исходит из добросовестного и легального характера этой сделки между «холопом» и немецким гостем, не конкретизируя более детально статус холопа как «посланного в торг» господином (как это считал Гетц и о чём действительно прямо говорится в ст. 117 Пространной Правды).
Таким образом, в противоположность мнению Гетца ст. 117 Пространной Правды скорее может рассматриваться как частный случай применения общей нормы об ответственности господина за долги холопа, сформулированной в Смоленском договоре 1229 г.
Этот вывод подкрепляется тем, что статья о холопьем долге договора 1229 г. столь же правомерно, как и со ст. 117, может быть сопоставлена со ст. 119 Пространной Правды, ибо постановление договора 1229 г., что господину умершего холопа переходит (в составе холопьей «задницы» или «остатка») «товар» и он платит холопий долг немецкому гостю, полностью совпадает с формулой ст. 119: «Аще холоп бегаа добудеть товары, то господину же и долг, господину и товар».
При этом из сопоставления статьи договора 1229 г. со ст. 119 Пространной Правды, как и из сопоставления ее со ст. 117 Пространной Правды, следует тот же вывод: единство нормы статьи договора 1229 г. и ст. 119 Пространной Правды при более общей форме выражения этой нормы в договоре 1229 г. и отсутствии в нем упоминания о конкретном казусе — «бегстве» холопа, — имеющемся в ст. 119 Пространной Правды.
Итак, сопоставление статьи о холопьем долге Смоленского договора 1229 г. со ст. ст. 117 и 119 Устава о холопах свидетельствует о том, что норма договора 1229 г. — та же самая, что и в ст. ст. 117 и 119 Устава о холопах, но лишь сформулированная в более общей форме. Но именно в этом более общем характере формулировки нормы об ответственности господина за долги холопа и заключается главное значение и интерес статьи о холопьем долге договора 1229 г. Ибо это снимает элемент ограничительности и специфичности (в виде прямого приказа или поручения госпо-
121  Goetz, Deutsch-russische Handelsvertrage des Mitelalters, стр. 249.


дина или факта бегства холопа), содержащийся в ст. ст. 117 и 119, и позволяет рассматривать ответственность господина за долги холопа как общую норму, означающую, что форма и степень ответственности господина совершенно одинаковы в отношении и холопа, пущенного в торг господином ст. 117 Устава о холопах, и легально действующего княжеского или боярского холопа Смоленского договора 1229 г., и, наконец, беглого холопа ст. 119 Устава о холопах. Но это означает, что во всех случаях деятельности холопа вне двора господина основой легального статуса холопа, дающего ему возможность заниматься экономической деятельностью, является то, что можно назвать эвентуальной гарантией господина за экономическую деятельность холопа.
Выяснение этих общих принципов, регулирующих деятельность холопа вне двора господина, создает возможность для истолкования и тех конкретных казусов, относящихся к экономической деятельности холопа, которые рассматриваются в ст. 116 Устава о холопах.
Ст. 116 рассматривает казус с «вылыганием кун» в двух альтернативных вариантах: 1) заимодавец «не ведая вдал» и 2) «ведая дал». В первом случае господин погашает обязательства холопа (в форме выкупа холопа: «господину выкупати»); во втором случае заимодавец теряет деньги, данные им взаймы холопу («кун лишену ему быти»).
Обращаясь ко второму варианту ст. 116, следует признать, что формула «ведаа ли будеть дал, то кун лишену ему быти», освобождающая господина от ответственности за долги холопа, не может означать того, что заимодавец «ведал» о холопстве холопа, которому он дал взаймы деньги. Ибо как раз за долги холопа господин был обязан платить, причем не только в том случае, когда холоп действовал по прямому приказу или «поручению господина» (как в ст. 117 Устава о холопах), но и тогда, когда (как в договоре 1229 г.) момент приказа или поручения господина в деятельности холопа, занявшего деньги, отсутствует и заимодавец дает ему деньги просто как «княжескому или боярскому холопу». Поэтому именно знание заимодавцем того, что он дает деньги холопу, означало для него гарантию возврата долга, если не самим холопом, то его господином, и никак не могло быть мотивом для отказа в иске об уплате долга холопа.
Но отсюда следует, что и первый вариант ст. 116 — казус неведения— также не означает, что неведение заимодавца подразумевает неведение того, что перед ним холоп.
122  В том, что по ст. 119 господин отвечает за экономическую деятельность беглого холопа, несмотря на то, что в момент этой деятельности он выступает под видом свободного, нет никакого противоречия, ибо предпосылкой, из которой исходит ст. 119, является восстановление права собственности господина на бежавшего от него холопа, что подразумевает распространение действия этого права на весь период нахождения холопа в бегах, хотя бы сам беглый холоп и выдавал себя в это время за свободного.
— 194 —


В. И. Сергеевич, которому принадлежит чрезвычайно важная формулировка характеристики экономической деятельности холопа: «от себя» и «по поручению господина», — 123 применяет эту свою классификацию к ст. 116 (по делению Сергеевича—ст. 110), толкуя второй из вариантов ст. 116 («ведая») как казус, заключающийся в том, что «3-е лицо знало, что вступило в сделку с холопом, действовавшим от себя, а не по поручению господина»,124 и в другом месте: «Некто заведомо вступил в сделку с рабом как рабом, а не представителем своего господина».125
Такое толкование второго варианта ст. 116, несмотря на то, что Сергеевич остается в рамках чисто юридической интерпретации норм Русской Правды, представляется мне совершенно правильным. Экономическое содержание варианта «ведая» ст. 116, идя вслед за В. И. Сергеевичем, очень хорошо раскрывает Б. А. Романов, рассматривающий санкцию ст. 116 «а кун ему лишитися» как «жестокую меру против определенной и именно той разновидности ростовщичества, за которой скрывается доверие на денежном рынке к оборотистости легально странствующего холопа, выработавшееся, очевидно, на длительной и широкой практике».126
Выяснение содержания второго варианта ст. 116 (вариант «ведая»), в сущности говоря, означает вместе с тем и решение вопроса о содержании первого варианта ст. 116 (вариант «не ведая»), альтернативного второму.
К сожалению, ни В. И. Сергеевич, ни Б. А. Романов не проявляют необходимой последовательности при рассмотрении первого варианта («не ведая») ст. 116 (это, по-видимому, следует объяснить тем, что и Сергеевич, и Б. А. Романов опирались в своем анализе на неисправный текст ст. 116 в Троицком списке). Так, Сергеевич видит содержание варианта «не ведая» ст. 116 в том, что «холоп получил обманом от 3-го лица деньги и это 3-е лицо не знало, что имело дело с холопом».127 В интерпретации Б. А. Романова вариант «не ведая» заключался в том, что «потерпевший кредитор... был введен в заблуждение и был уверен, что кредитует свободного».128
Нетрудно видеть, в чем заключается непоследовательность В. И. Сергеевича и Б. А. Романова. Если в анализе первого варианта казуса ст. 116 («не ведая») опираться на итоги анализа второго варианта казуса этой статьи («ведая»), то становится совершенно очевидным, что подобно тому как во втором варианте кредитор холопа знал не просто то, что его контрагент — холоп, а то, что это холоп, действующий от себя, а не по поручению госпо-
123 В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, т. I, стр. 123.
124 Там же.
125 Там же.
126 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 76—77.
127 В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, т. I, стр. 123.
128 Б. А. Романов. Люди и иравы, стр. 76.
— 195 —
13*


дина; подобно этому в первом варианте незнание холопьего кредитора означало не то, что он не знал, что имел дело с холопом, а то, что он не знал того, что холоп, с которым он имел дело, действовал от себя, а не по поручению господина.
Итак, и для первого варианта казуса ст. 116 предпосылкой являются те же самые действия холопа, что и для второго варианта, с тем лишь отличием, что недобросовестный характер этих действий кредитору холопа остается неизвестным.
Но тем самым мы получаем возможность и для понимания ст. 116 в целом, раскрывая ее казус как недобросовестные действия холопа, изображающего, что он берет деньги взаймы якобы во исполнение приказа или поручения господина (т. е. по схеме ст. 117), в действительности же для себя.
Для понимания ст. 116 очень важен учет еще одного обстоятельства. По верному замечанию Гетца, в противоположность ст. 119, где речь идет о холопе, находящемся в бегах, ст. 116 «предполагает нахождение холопа у своего господина».129 Б. А. Романов также противопоставляет ст. 116 ст. ст. 112—114 о беглом холопе, подчеркивая, применительно к ст. ст. 116 и 117, что «холоп ушел с господского двора с разрешения и даже по прямому поручению господина»,130 и называя холопа ст. 116 «легально странствующим (лучше сказать: действующим, — И. С.) холопом».131 Но легальность действий холопа ст. 116 означала, что он действовал именно как холоп и как холоп воспринимался его контрагентами.
То обстоятельство, что холоп ст. 116 находится у своего господина, в сущности говоря, и придает содержанию ст. 116 черты, выделяющие его в особый казус, отличный от казуса ст. 119. В самом деле, если поставить вопрос о том, подходит ли «долг» беглого холопа ст. 119 под формулу ст. 116: «Аще где холоп вылжеть куны», — то, вообще говоря, на этот вопрос следует дать положительный ответ, ибо основной предпосылкой, дававшей беглому холопу возможность заниматься торговой деятельностью, являлось сокрытие им от своих контрагентов (в том числе и от заимодавца) своего действительного социального статуса.132
Однако из двух вариантов, в которых в ст. 116 рассматривается казус с «вылыганием кун», к ситуации ст. 119 может быть
129 Goetz, т. III, стр. 441.
130 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 75.
131 Там же, стр. 77.
132 Такое заключение не стоит в противоречии с тем, что в ст. 119 долг беглого холопа квалифицируется как добросовестная сделка (а не как «вылганные куны»), ибо в поведении беглого холопа ст. 119 момент недобросовестности — выдавание себя за свободного — находился вне сферы его экономической деятельности. И самовольно присвоив себе фактом бегства от своего господина статус свободного человека, холоп ст. 119 затем в рамках этого статуса действовал «честным способом» (Гетц). И такими же «честными» (т. е. чисто экономическими) были основания, по которым кредитор давал ему деньги в «долг» (в противоположность ст. 116, где получения денег в долг холоп добивался именно обманным путем; см. ниже).
— 196 —


отнесен лишь вариант с «неведением», ибо получить деньги взаймы беглый холоп мог лишь в том случае, если заимодавец не знал, что его клиент—беглый холоп. Напротив, второй вариант ст. 116: «ведая ли будет дал» — в ситуации ст. 119 совершенно невозможен, так как знание о том, что данное лицо — беглый холоп, конечно, вообще исключало какие-либо сделки с ним, не говоря уже о такого рода сделке, как дача денег в долг.
Совершенно иной вид приобретает казус с «вылыганием кун», когда действующим лицом в нем является не беглый холоп, а холоп, находящийся у своего господина. В этом случае именно знание того, что данное лицо — холоп, создавало для заимодавца момент доверия к нему, когда такой холоп вылыгал куны, изображая дело так, что он берет деньги в долг, выполняя инструкции своего господина. Но легальный статус такого холопа вместе с тем мог и затруднить для него вылыгание кун путем изображения своих притязаний как действий по поручению господина, ибо заимодавцу было нетрудно проверить правильность заявлений холопа: достаточно было обратиться за подтверждением к господину холопа. Второй вариант ст. 116 «ведая ли будет дал», однако, свидетельствует о том, что среди заимодавцев были и такие, которых в их кредитных операциях не останавливало то, что они «ведали» истинный характер притязаний холопа: то, что он брал деньги в долг именно для себя, а не по поручению господина. И, давая такому холопу деньги, они сознательно шли на риск, ибо базисом для такого рода сделок служила не эвентуальная гарантия господина за добросовестные действия холопа, а лишь доверие данного заимодавца к личности данного холопа.
Итак, действия холопа ст. 116, вылыгающего куны, представляющие собой в объективном плане, конечно, действия «от себя», в плане субъективном могут квалифицироваться так лишь для второго варианта этого казуса (вариант «ведая»), когда обоим контрагентам был известен истинный характер сделки с «кунами». В первом же варианте казуса ст. 116 (вариант «не ведая»), напротив, действия холопа, рассматриваемые в аспекте субъективном, выступают как действия во исполнение приказа или поручения господина.
Рассмотрение объективного и субъективного аспектов деятельности холопа в казусах ст. ст. 116—119 важно не только потому, что без такого анализа невозможно разобраться в реальном содержании самих этих юридических казусов. Еще важнее этот момент в анализе ст. ст. 116—119 для характеристики холопа этих статей в плане социально-экономическом, т. е. в том плане, который является определяющим для настоящего исследования.
Выше, давая первый и самый общий обзор ст. ст. 116—119, мы отмечали, что решающим и определяющим в социально-экономическом плане в содержании ст. ст. 116—119 является то, что холоп ст. ст. 116—119 — это торгующий холоп. Этот вывод полностью


подтверждается детальным анализом этих статей. Но, не ограничиваясь констатацией этого кардинального факта, мы теперь имеем возможность представить себе этого «торгующего холопа» гораздо конкретнее. Прежде всего торгующий холоп выступает (в ст. 117) как ведущий «торг» по приказу своего господина. Здесь формально отношение холопа к торгу может рассматриваться как простое выражение отношения к торгу его господина, а отпуск холопа ст. 117 «в торг» опять-таки формально может трактоваться как некая феодальная повинность, аналогичная, скажем, «повозу», своего рода специфический вид отработочной ренты (только не на поле, а на торгу!). Но если от формальных аналогий перейти к оценке реального экономического содержания казуса ст. 117, то следует признать, что торгующий холоп ст. 117 не только может служить показателем существенных черт экономики той феодальной ячейки, принадлежностью которой он является, черт, характеризующих наличие определенных связей этой ячейки с торгом. Столь же определенно холоп ст. 117 свидетельствует о существенных новых чертах в положении самого холопства, ибо, конечно, холоп, посылаемый господином в торг с полномочиями не только торговать, но даже и заключать сделки займа, — это совсем не тот холоп-челядин, который (в ст. 38) фигурирует на торгу как предмет купли—продажи, вызывающий ассоциации с там же покупаемым «скотом». И деятельность такого холопа (ст. 117) в торгу, хотя формально, как сказано, может быть подведена под рубрику «отработочной ренты», реально, конечно, создавала для «оборотистого холопа» весьма соблазнительные возможности не только выполнить поручение господина, но и использовать свое путешествие «в торг» к выгоде для самого себя. Но это значит, что экономически холоп ст. 117 действовал не только по поручению господина и в его интересах, но и для себя, в своих собственных интересах.
Все эти соображения относительно характера деятельности торгующего холопа ст. 117 — соображения, носящие гипотетический характер, — получают свое подтверждение при обращении к «торгующему холопу № 2», к холопу ст. 116.
Ст. 116, пожалуй, самая интересная и важная в плане социально-экономической характеристики холопа в его отношении к городу и торгу. Холоп ст. 116 совершенно тождествен холопу ст. 117, во-первых, в том отношении, что он не беглый, а легально действующий холоп; во-вторых, в том отношении, что в казусе, рассматриваемом в ст. 116 (в обоих его вариантах), холоп ст. 116 (как и холоп ст. 117) вступает в отношения со своими контрагентами именно как холоп. Однако собственное лицо холопу ст. 116, конечно, создает не то, что у него общего с холопом ст. 117, а то, что отличает его от этого холопа.
Это отличие состоит в том, что то, что у холопа ст. 117 имеется лишь в потенции, — возможность использовать операции в торгу
— 198 —


в своих собственных интересах, — у холопа ст. 116 является основным и определяющим в его деятельности. Ибо, оставаясь холопом и находясь у своего господина, холоп ст. 116 с самого начала ведет свои экономические (торгово-кредитные) операции для себя и в своих собственных интересах, используя лишь имя своего господина для придания этим операциям видимости законности (первый вариант казуса ст. 116), а иногда обходясь и без этого юридического прикрытия (второй вариант ст. 116).
Такой характер деятельности холопа ст. 116 дает основание видеть в казусе ст. 116 выражение развивающихся и усиливающихся связей холопа с торгом и рассматривать холопа ст. 116 как экономический тип, знаменующий собой этот новый, по сравнению со ст. 117, этап.
Дальнейшим развитием тех тенденций, которыми характеризуется экономическая деятельность холопа ст. 116, можно считать стремление уничтожить, момент криминала в такого рода деятельности, превращающий кредитную сделку холопа ст. 116 в «вылыгание кун». Иными словами, привести характер экономической деятельности такого холопа в соответствие с его легальным статусом, т. е. легализовать торговые и кредитные операции, совершаемые холопом для себя и в своих интересах.
Именно эту стадию в процессе развития связей холопа с городом и торгом отразил Смоленский договор 1229 г., исходящий (в статье о холопьем долге) из того, что холоп может легально заниматься торговой деятельностью как холоп, не прибегая для этого ни к «вылыганию кун», ни к бегству от своего господина.
Итак, ст. ст. 117 и 116 Устава о холопах и статья о холопьем долге Смоленского договора 1229 г. как бы отразили в себе последовательный ряд этапов или стадий, характеризующих процесс развития связей холопа с городом и торгом.
Однако, прослеживая эту линию в развитии холопства, было бы неправильно представлять себе процесс развития связей холопа с торгом как некий свободно развивающийся процесс экономического «расхолопливания» холопов, постепенной их экономической эмансипации от власти господина.
В действительности этот процесс прослеживается лишь как тенденция, проявляющаяся и развивающаяся в борьбе с противоположной тенденцией. Ибо развитие связей холопов с городом и торгом не только находило свое выражение в появлении торгующих холопов в составе холопьего населения княжеского, боярского или иного господского двора, т. е. во втягивании в торг и другие, связанные с торгом операции определенных элементов из числа холопов при сохранении ими своего прежнего социального статуса, но и стимулировало бегство холопов в город как предпосылку для дальнейшего усиления и развития ими там торговой деятельности, уже освободившись от тех преград, которые создавал статус холопа для его торговой деятельности.
— 199 —


Бегство холопов, и именно бегство в город, являлось для холопов средством и способом получить возможность превратить связи с городом и торгом из нелегальных и случайных в легальные и постоянные.
Такой характер бегства холопов особенно рельефно выступает в ст. 119, где беглый холоп сразу же начинает «добывать товар», т. е. торговать, и в ст. 118, где холоп, также бежавший в город, оказывается вынужденным обстоятельствами торговать своей личностью.
Холопы ст. ст. 119 и 118, которых можно назвать «торгующими холопами № 3 и № 4», раскрывают новые стороны темы о «торгующем холопе». В то время как холопы ст. ст. 117 и 116 ведут свои операции в торгу на базе своего действительного социального статуса, как холопы, предпосылкой торговой деятельности холопов ст. ст. 119 и 118 является ликвидация ими путем бегства своего социального статуса как холопов, и в своей торговой деятельности они выступают уже как беглые, т. е. бывшие, холопы, т. е. с экономической точки зрения — как свободные.
Эта экономическая «свобода» холопов, бежавших в город, выражавшаяся в свободном и самостоятельном ведении ими торговых и кредитных операций, однако, не имела под собой никакой юридической базы и носила поэтому чисто эфемерный характер, сохраняясь лишь до момента поимки беглого холопа и исчезая вместе с возвращением холопа под власть его господина.
Эфемерность экономической «свободы» торгующего холопа являлась прямым и непосредственным отражением того реального факта, который состоял в борьбе господ-холоповладельцев за сохранение своих прав собственности на холопов и нашел свое яркое выражение в Уставе о холопах.
Еще Пресняков отметил в Уставе о холопах «большое внимание к различным вариантам темы о беглом холопе».133 Удельный вес этой темы столь велик, что сам Устав о холопах, во всяком случае его основу — ст. ст. 112—121, можно было бы назвать Уставом о беглых холопах, фигурирующих во всех его статьях за исключением ст. ст. 116 и 117. Такая актуальность «темы о беглом холопе» в Уставе о холопах никак не является случайной, а напротив, стоит в прямой и непосредственной связи с теми тенденциями в изменении социально-экономического положения холопства, которые заключались в растущих связях холопов с городом и торгом и привели к возникновению «оборотистых», т. е. торгующих, холопов, являвшихся нередко одновременно и беглыми холопами. И внимание Устава о холопах к теме о беглом холопе выражалось не в простой регистрации различных «вариантов» этой темы, а в борьбе против бегства холопов и в выработке мероприятий как по охране прав и интересов господ-холоповладельцев, так, с другой стороны, и
133 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 222.
— 200 —


по определению форм и степени ответственности холоповладельцев за действия их беглых холопов.
В борьбе холоповладельцев против бегства холопов, а также против различных форм незаконной торговой деятельности холопов находила свое выражение тенденция класса феодалов противостоять тенденциям холопов к разрыву рамок замкнутых ячеек отдельных феодальных хозяйств и втягиванию их в сферу процессов развития торговли и ремесла, центром которых являлись города.
Эта борьба, несомненно, тормозила процесс развития связей холопов с городом и торгом, затрудняла и мешала торговым операциям холопов. Беглый холоп возвращался «господину», а добытый им «товар» также попадал к господину холопа, изымаясь тем самым из сферы экономического оборота. На контрагентов же холопа падали все последствия их незаконных сделок с холопами.
Однако все мероприятия холоповладельцев, направленные против торгующих холопов, конечно, не могли ликвидировать основной источник, порождавший и торгующих, и беглых холопов, — те объективные процессы в экономике Руси, процессы развития городов как центров ремесла и торговли, под воздействием которых оказывались и феодальные дворы, откуда одни холопы отправлялись «вылыгать куны», а другие прямо бежали в город и принимались за «торг».
Но самый факт разработки и включения в состав Пространной Правды целого Устава о торгующих и беглых холопах является красноречивым признанием и вместе с тем объективным показателем того, какой широты и интенсивности достиг этот процесс развития экономических связей холопов с городом и торгом.
И на этом фоне легализация Смоленским договором 1229 г. торговой деятельности холопов может рассматриваться как своего рода итог тех процессов, для изучения которых такой богатый материал дает Устав о холопах.
Четырехстатейный раздел Устава о холопах, посвященный «торгующему холопу», продолжают две статьи, рассматривающие вопрос о краже, совершенной холопом (ст. ст. 120, 121).
Этими завершающими Устав о холопах и всю Пространную Правду в целом статьями мы как бы вновь возвращаемся к теме холопа-татя (которой посвящена ст. 46). Но эта тема в ст. ст. 120, 121 — в ином плане и качестве.
Выше уже отмечался особенно ярко выраженный «городской» характер ст. ст. 120, 121. Этот же городской характер составляет и специфику казусов о холопе-тате ст. ст. 120, 121.
Что касается ст. 120: «Аще кто бежа поиметь что суседне или товар, господину платити урок, что будеть взял», — то она не только по своему местоположению непосредственно примыкает к ст. 119, но объединяется с ней и своей темой: «беглый холоп» и «товар», общей для обеих статей и лишь рассматриваемой в разных аспектах. Холоп ст. 119 добывает «товар» «бегая», т. е. уже после
- 201 —


бегства от господина, причем добывает его «честным способом» (Гетц). Холоп же ст. 120 начинает с создания предпосылок для своей торговой деятельности, захватывая в момент бегства («бежа») «товар», чтобы затем пустить его в оборот.
Нетрудно видеть, что ст. 120 носит дополнительный характер по отношению к ст. 119, рассматривая не самый казус побега холопа (которому посвящена ст. 120), а лишь одно из возможных действий беглого холопа в момент побега. На такой дополнительный характер ст. 120 указывает ее редакция, в частности начальная формула: «Аще хто бежа»,  — неясная в своей неопределенности, если рассматривать ее изолированно, как самостоятельную статью (ср. оценку ст. 120 Б. Д. Грековым), но становящаяся вполне понятной, если видеть в ней продолжение рассмотрения казуса ст. 119: «Аще холоп бегая добудет товара». В контексте ст. 119 начальная формула ст. 120 означает следующее: «Аще кто [из беглых холопов, о которых идет речь в ст. 119] бежа» и т. д., позволяя тем самым говорить о том, что мотивы и цели бегства холопа ст. 120 те же, что и у холопа ст. 119. Такой характер мотивов и целей действий холопа ст. 120 делает логически понятной терминологию ст. 120, говорящей не о краже имущества вообще или каких-либо конкретных видов имущества, а о «товаре», т. е. именно о том, о чем идет речь в ст. 119.
Особый интерес в ст. 120 представляет термин «суседнее», употребляемый наряду с термином «товар» для обозначения краденого. Термин «суседнее», ассоциирующийся, как сказано, с городской улицей, с ее «суседями»-уличанами, в сочетании с термином «товар», ведущим (в его главном значении) к городу и торгу, позволяет рассматривать казусы ст. ст. 119, 120 как с самого начала городские, что делает еще более понятными торговые устремления холопов этих статей. В самих же холопах ст. ст. 119, 120 (как и в холопе ст. 121, о чем см. ниже), может быть, можно видеть представителей четвертой группы холопов, холопов «купеческих», — в дополнение к «княжеским», «боярским» и «чернеческим» холопам ст. 46 (о холопах, принадлежащих купцам, говорит безотносительно ст. ст. 119—121 С. В. Юшков134.
Ст. 121 (подробно разобранная в плане текстологическом выше) продолжает рассмотрение казуса о краже, совершенной холопом, начатое в ст. 120, делая предметом рассмотрения новые моменты и аспекты данного казуса. Связь ст. 121 со ст. 120 давно уже отмечалась в литературе. Так, Владимирский-Буданов видел в ст. 121 «только добавление к предыдущей», «сделанное для того только, чтобы показать, как следует поступать, если в преступлении холопа были участники».135 Гетц, хотя и возражал против трактовки Владимирским-Будановым ст. 121 как простого «дополнения» или «пояснения» ст. 120, тем не менее сам в своем анализе ст. 120
134 См.: С. В. Юшков. Очерки, стр. 63.
135 М. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматия, т. I, стр. 81.
— 202 —


и ст. 121 исходил из тесной связи этих статей, рассматривая их казусы как альтернативные: в ст. 120 «говорится о бежавшем холопе», в ст. 121, «напротив, — о находящемся у своего господина или по крайней мере о пойманном холопе».136
Еще дальше в вопросе о связи ст. 121 со ст. 120 идет Б. А. Романов, рассматривающий обе эти статьи как говорящие об одном и том же «типе бежавшего холопа».137
Связь между казусами ст. ст. 120 и 121 или, точнее говоря, общность казуса, рассматриваемого в этих статьях с учетом различных моментов и аспектов, позволяет использовать ст. 121 для социально-экономической характеристики фигурирующих в обеих статьях холопов.
Наиболее важный в этом плане материал, который можно извлечь из ст. 121, — это материал о связях холопов со свободными. Предусматриваемая ст. 121 возможность: «...аже будуть свободнии с ним (холопом, — И. С,) крале или хоронили» — свидетельствует о том, что живущий в городе купеческий холоп (если воспользоваться для такого обозначения холопа ст. 121 выводами, сделанными выше) не только не был изолирован от свободного городского населения, но имел возможность устанавливать со «свободными» достаточно прочные и определенные связи. Правда, в ст. 121 эти связи «холопа» со «свободными» рассматриваются в аспекте связей криминального характера. Но, конечно, для того чтобы «свободные» стали помогать «холопу» при его бегстве от господина «красть» «кого-любо» (т. е., пользуясь материалом ст. 120, захватывать «суседнее» или «товар») и тем более «хоронить», причем, очевидно, не только краденое, но и самого бежавшего холопа, — для этого у «холопа» ст. 121 и у фигурирующих в этой статье «свободных» должны иметься такие связи, которые позволяли бы холопу и рассчитывать на помощь свободных в момент его бегства от господина, и использовать этих свободных как базу для устройства своей жизни после бегства. Раскрывая эти связи «холопа» и «свободных», ст. 121 проливает тем самым свет и на казусы ст. ст. 120 и 119. Ибо прежде всего возможностью для беглого холопа найти надежное укрытие у свободных в городе, конечно, следует объяснить то, что в ст. 120 рассмотрение казуса кражи бежавшим холопом товара происходит в предположении, что холоп остается непойманным. А преуспевающая торговая деятельность беглого холопа ст. 119 также лучше всего может быть понята, исходя из предпосылки, что этому холопу было куда бе-
136 Goetz, т. III, стр. 445; ср.: Правда Русская, т. II стр. 743.
137 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 80. Этот тип холопа Б. А. Романов называет «другим» по сравнению с типом беглого «оборотистого холопа» ст. 119 (там же, стр. 80). Мне представляется, однако, вернее видеть действующим во всех трех перечисленных статьях один тип холопа, а холопа ст. ст. 120, 121 рассматривать лишь как одну из разновидностей «оборотистого холопа».
— 203 —


жать, где он мог надеяться ухорониться от розысков и господина, и властей.
Рассмотрение трех основных комплексов статей, входящих в основную часть Устава о холопах: ст. 112—115 — о беглом холопе, ст. ст. 116—119 — о торгующем холопе и ст. ст. 120, 121  —  о холопе-тате, — дает необходимый материал для общей характеристики и оценки Устава о холопах в целом.
Взятый в целом, Устав о холопах выступает как чрезвычайка яркий памятник социального законодательства, вызванный к жизни необходимостью решить те проблемы в отношении холопства, которые породило развитие городов и торгово-денежного обращения на Руси.
Устав о холопах решает эти проблемы с позиций открытой и последовательной защиты интересов господ-холоповладельцев. Центральная проблема Устава о холопах — «Аще холоп бежит», т. е. бегство холопов, получает в нем решение в форме детально разработанной процедуры розыска и поимки беглых холопов. Эти статьи Устава о холопах (ст. ст. 112—115) рисуют картину настоящей «охоты» на беглых холопов, с «гонением» этих холопов и даже «стрелянием» их. Столь же определенно выступает в статьях о беглом холопе роль феодального государства и его органов, стоящих на страже интересов холоповладельцев и активно участвующих в мероприятиях по поимке беглых холопов и восстановлении права собственности на них их прежних господ.
С тех же позиций решаются в Уставе о холопах и экономические проблемы, возникающие в связи с действиями холопов и относящиеся к различного рода обязательствам и сделкам холопов, как беглых, так и не беглых. И здесь, при рассмотрении вопроса об обязательствах и сделках холопа, Устав о холопах стоит на позициях защиты интересов холоповладельцев, рассматривая эти сделки и обязательства с точки зрения того, какой ущерб они наносят контрагентам холопа и какую меру и степень ответственности за действия холопа несет его господин.
При этом основной предпосылкой при решении всех вопросов в Уставе о холопах является утверждение незыблемости холопства как института. Холоп принадлежит господину, является его собственностью; этим и обусловливается характер действий холопа: он должен подчиняться господину, и действия холопа представляют собой выражение воли господина.
Такова социальная доктрина Устава о холопах, его политическая направленность. Но сказанного еще недостаточно для характеристики Устава о холопах и его оценки. В Уставе о холопах важно не только то, за что он борется, но и то, против чего он ведет борьбу. И в этой связи необходимо подчеркнуть, что Устав о холопах не только является ярко выраженным памятником законодательства господ-холоповладельцев, но и то, что это памятник, ярко отразивший в себе определенный момент в социально-
— 204 —


экономическом развитии Руси. Моментом этим, как сказано, является развитие городов и торговли, породившее основной персонаж Устава о холопах — торгующего холопа (он же беглый холоп, он же холоп-тать), которому, точнее, борьбе с которым и регламентации деятельности которого с позиций защиты классовых интересов господ-холоповладельцев и посвящен Устав о холопах.
Рассмотрение содержания Устава о холопах создает предпосылки и для решения вопроса о времени его составления, равно как и о мотивах его издания.
В противоположность существующей в литературе точке зрения мне представляется, что нет достаточных оснований для того, чтобы связывать время издания Устава о холопах с временем издания Устава о закупах, т. е. с законодательством Владимира Мономаха.
Что касается мнения Преснякова об одновременности Устава о холопах и Устава о закупах, то Б. А. Романов весьма убедительно показал, что оно не может быть принято ввиду словарнотерминологических различий в этих Уставах. Однако предложенная самим Б. А. Романовым датировка Устава о холопах как более позднего по времени, чем Устав о закупах, также не является, на мой взгляд, правильной, ибо толкование Б. А. Романовым Устава о холопах как следующей после Устава о закупах главы в социальном законодательстве XII в. опирается исключительно лишь на ст. ст. 110, 111, т. е. на позднейшую и дополнительную часть Устава о холопах, оставляя в стороне его основу — ст. ст. 112—121.
Вряд ли можно считать достаточно аргументированной и точку зрения А. И. Яковлева, который считает Устав о холопах «ответом» на Устав о закупах, исходя из оценки этих Уставов как противоположных по тенденции, и рассматривающего Устав о холопах как законодательный акт, имевший целью ликвидацию «жалкого опыта» (по выражению А. И. Яковлева) социального законодательства «в пользу низов» Устава о закупах.
Мне представляется, что независимо от того, как конкретно решается тем или иным исследователем вопрос о времени издания Устава о холопах, этот вопрос вообще не может быть решен на путях установления соотношения между Уставом о холопах и Уставом о закупах, — видеть ли в них две последующие главы, единые по тенденции (Б. А. Романов), или трактовать их как противоположные по целям (А. И. Яковлев).
В такой постановке вопроса упускается из виду основное — то, что Устав о закупах и Устав о холопах имеют в виду совершенно различную социальную среду: Устав о закупах — село и феодальную вотчину, Устав о холопах — город и купеческий двор. Но это значит, что, когда бы ни были изданы оба Устава, ни их нормы, ни сферы действия этих норм не сталкивались и не перекрещивались. И Устав о холопах, посвященный холопу в городе, не мог ни
— 205 —


подкреплять, ни отменять постановлений Устава о закупах, посвященного закупу на селе. Поэтому если уж искать в законодательстве Владимира Мономаха материал для решения вопроса о датировке Устава о холопах, то для этой цели гораздо существеннее не Устав о закупах, а Устав о резах, с которым Устав о холопах сближает его наиболее острая тема — тема о холопьем долге.
Близость социальной проблематики Устава о холопах с Уставом о резах позволяет использовать Устав о резах Владимира Мономаха при рассмотрении вопроса о датировке Устава о холопах, позволяя, хотя бы в самой общей форме, сблизить время его составления с временами Владимира Мономаха (тем самым исключая возможность говорить об «архаичности» Устава о холопах). Но, конечно, такая датировка Устава о холопах носит слишком неопределенный характер и поэтому требует своего уточнения. В этой связи к рассмотрению вопроса о датировке Устава о холопах может быть привлечен и Устав о закупах, однако несколько в ином плане, чем это делали А. И. Яковлев и Б. А. Романов.
Выше мы констатировали неоднородность (в терминологическом отношении) Устава о холопах, в котором терминология ст. ст. 110, 111 резко отличается от терминологии ст. ст. 112—121. В то же время можно отметить терминологическую общность ст. 110 с Уставом о закупах. При этом термином, разграничивающим ст. ст. 110, 111 и ст. ст. 112—121 и сближающим ст. 110 (а также органически связанную с ней ст. 111) с Уставом о закупах, является один и тот же термин «обельный холоп», отсутствующий в ст. ст. 112—121 (пользующихся термином просто «холоп») и составляющий терминологическую основу ст. ст. 110, 111 и Устава о закупах. К этому надо добавить, что ни в каких других статьях Пространной Правды, равно как и в Краткой Правде, термин «обельный холоп» и производные от него не встречаются.
Таким образом, термин «обельный холоп» («обельное холопство») терминологически выделяет в составе Пространной Правды Устав о закупах (а также ст. ст. 110, 111 в Уставе о холопах). Это позволяет использовать такое местоположение термина «обельный холоп» в Пространной Правде для решения вопроса о датировке Устава о холопах.
Термин «обельный холоп» — и поздний, и относительно редкий. Он впервые появляется в Пространной Правде и, в сущности говоря, в ней и локализуется, не встречаясь больше ни в актах, ни в литературных памятниках. Единственным (кроме Русской Правды) известным случаем употребления термина «обельный холоп» является правая грамота конца XV в., данная рязанским великим князем Иваном Васильевичем Храпу Олтуфьеву по делу о бегстве его холопов «за рубеж» (очевидно, в Литву). Несмотря на позднюю дату правой грамоты (к тому же сохранившейся в неисправном списке конца XVII в.), она представляет исключительную ценность для изучения института «обельного холопства».
— 206 —


Вот ее текст: «Сий суд судил князь великий Иван Васильевич. Тегался Храп Олтуфьев сын с паробком Сергейцом с Василовым сыном. Так рек Храп: „Тот, господине, Сергеец Василов сын подбаел моих холопов обельмых трех, Казака, да Еремейцу, да Сенку, и увел их, господине, за рубеж. И я, господине, за рубеж ездил за своими холопи, а достати их, господине, не могл и следу их не допытался есмь“.
«И князь великий впросил Сергейца: „Отвечай: увел ли еси у Храпа трех холопов за рубеж обельмих?“.
«И Сергеец так рекл: „А что ми, господине, отвечати? Подбаел есмь, господине, у Храпа трех холопов, Казака, да Еремейцу, да Сенку, обелмых и отвел есмь их за рубеж; а ныне, господине, не ведаю, и где учнут жити те его холопи. Виноват есмь, господине“.
«И потому князь великий Иван Васильевич Храпа Олтуфьева сына оправил, а Сергейца Василова сына обвинил и выдал того Сергейца Храпу в польницу обель в тех холопех».138
Рязанские обельные холопы XV в. — это полные холопы. Что это так, видно из формулы выдачи паробка Сергейца в холопы Храпу Олтуфьеву: «Выдал того Сергейца Храпу в польницу обель», сочетающей в себе старый термин «обель», т. е. в обельные холопы, и новый—«в польницу», т. е. в полные холопы. Но правая грамота Храпу Олтуфьеву не только раскрывает содержание термина «обельный холоп». Она вместе с тем свидетельствует о том, что этот термин оставался действующим и в XV в., только лишь начиная заменяться термином «полный холоп». Такую живучесть термина «обельный холоп» в Рязанской земле следует связать с давно отмеченной исследователями архаичностью терминологии рязанских юридических актов.139 В других районах Руси термин «обельный холоп», по-видимому, исчезает гораздо раньше. По свидетельству Н. А. Максимейко, «с этой терминологией мы не встречаемся более ни в судебных грамотах Пскова и Новгорода, ни в памятниках московского законодательства».140 Однако в русских землях великого княжества Литовского вплоть до конца XV в. сохраняется если не термин «обельный холоп» (вытесненный новыми терминами: «челядь невольная» и др.), то органически с ним связанный термин «обель», «в смысле „вечности“ владения», причем «им пользовались только при составлении актов купли-продажи» как земли и недвижимостей, так и людей.141
138 А. Юшков. Акты XIII—XVII вв., представленные в Разрядный приказ. М;, 1898, № 30.
139 См.: С. Н. Валк. Грамоты полные. Сборник статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пгр., 1922, стр. 115; С. Б. Веселовский. К вопросу о происхождении вотчинного режима, стр. 52.
140 Н. А. Максимейко. Русская Правда и литовско-русское право, стр. 393.
141 В. И. Пичета. Институт холопства в великом княжестве Литовском в XV—XVI вв., стр. 40. Примером употребления термина «обель» в русских землях великого княжества Литовского могут служить следующие акты:
— 207 —


Замечательно, что то же самое происходит и с термином «закуп», отсутствующим в русских памятниках (кроме Пространной Правды),142 но широко представленным в памятниках великого княжества Литовского.143 Общность судеб терминов «обельный холоп» и «закуп»144 может служить важным доказательством в пользу того, что и возникновение термина «обельный холоп» тесно связано с термином «закуп». Поэтому то, что термин «обельный холоп» впервые появляется в источниках вместе с термином «закуп» и в непосредственной связи с ним, нельзя считать случайностью, обусловленной составом сохранившихся источников. Напротив, то, что термин «обельный холоп» оказался использованным в Уставе о холопах, представляется совершенно закономерным. Противопоставляемый в Уставе о закупах «закупу» термин «обельный холоп» стал необходимым именно тогда, когда появился «закуп», характеризуемый в его противопоставлении «обельному», т. е. круглому, полному, холопу как неполный холоп.
Но отсюда следует, что наличие в Уставе о закупах термина «обельный холоп» датирует появление этого термина временем издания Устава о закупах.
Возвращаясь к Уставу о холопах, следует признать, что отсутствие в нем термина «обельный холоп» (при наличии его
1) в «Потвержении» великого князя Александра В. Яновичу на купленные им земли от 10 августа 1496 г. имеется упоминание о том, что В. Янович «покупил земли и люди в бояр наших Марковских, в Янка Богдановича Кривцевича землю его отчинную, его делницу и люди, которые ся ему в делу достали, и дворец за Ушою, и чоловека, на имя Лавриица, обель вечно; а в брата его Юшка Богдановича купил чоловека его отчинного, на имя Онитца з жоною, и з детми, и з землею обель вечно» (Ф. И. Леонтович. Акты литовской метрики, т. I. Варшава, 1896, № 312); 2) Н. А. Максимейко приводит из книги VI Судных дел Литовской Метрики описание следующего дела: «Конюх Кревский говорил на суде, что он заложил в „лихую хвилю“ свою дочь Юхну Громыке за копу грошей. Громыка возражал: „Продал он мне девку тую за неволиую, а так я Девку тую в неволю продал обель, як обель купил“» (Н. А. Максимейко. Русская Правда и литовско- русское право, стр. 393).
142 Время исчезновения терминов «закуп» и «обельный холоп» позволяет уточнить «Правосудие митрополичье», где мы находим переработанную формулу из ст. 56 Устава о закупах: «Аже закуп бежить от господы, то обель» — в редакции, в которой уже нет ни «закупа», ни «обельного холопа»: «...челядин наймит... побежит от осподаря, выдати его осподарю в полницу» (С. В. Юшков. Правосудие митрополичье. Летопись занятий археографической комиссии, вып. XXXV, стр. 117; в дальнейшем: С. В. Юшков. Правосудие митрополичье). Здесь, таким образом, старая формула «обель» уже вытеснена новой — «в полницу». Что же касается термина «закуп», то он еще существует в «Правосудии митрополичьем» в видоизмененной форме: «закупный наймит». С. В. Юшков датирует «Правосудие митрополичье» второй половиной XIII—первой четвертью XIV в. (там же, стр. 118).
143 М. Н. Ясинский. Закупы Русской Правды и памятников западнорусского права. Сборник статей по истории права, посвященный М. Ф. Владимирскому-Буданову (в дальнейшем: М. Н. Ясинский. Закупы).
144 Н. А. Максимейко. Русская Правда и литовско-русское право, стр. 393.
— 208 —


в ст. ст. 110, 111) датирует Устав о холопах в его основной части (ст. ст. 112—121) временем более ранним, чем Устав о закупах. Вместе с тем употребление термина «обельный холоп» в ст. ст. 110, 111 позволяет продолжить рассмотрение истории сложения Устава о холопах путем определения как времени включения в состав Устава о холопах вставки-глоссы об «обельном холопстве», так и обстоятельств и цели этого включения.
Наиболее простым и вместе с тем естественным решением этого вопроса является относить возникновение ст. ст. 110, 111 об «обельном холопстве» к моменту кодификационных работ по составлению Пространной Правды и рассматривать их роль в Уставе о холопах как аналогичную роли ст. ст. 90, 91 о смердьей и боярской «заднице» в Уставе о наследстве, т. е. роль ключа, приводящего весь комплекс статей Устава о холопах в соответствие с эпохой кодификации Пространной Правды. В пользу такого решения вопроса говорит, кроме аналогии с Уставом о наследстве, также и то, что среди материалов, использованных при кодификации Пространной Правды, одно из первых, если не первое, по значению мест занимало законодательство Мономаха, в том числе и связываемый подавляющим большинством исследователей с его именем Устав о закупах. Использование в Уставе о закупах для обозначения холопа нового термина «обельный холоп» и могло послужить основанием для сводчика-кодификатора ввести этот термин и в текст Устава о холопах, чтобы тем самым привести Устав о холопах в терминологическое соответствие с Уставом о закупах, превратив вставкой ст. ст. 110, 111 Устав о холопах в Устав об обельных холопах. Такое построение заключительного звена истории сложения Устава о холопах представляется мне вполне правомерным.
Вместе с тем, однако, намеченное решение вопроса о происхождении ст. ст. 110, 111 находится в известном противоречии с тем, что по своему характеру эти статьи, как уже отмечено выше, выходят за рамки Устава о закупах и холопах, однородных по своей структуре и состоящих из присущих Русской Правде казуистических статей.145 Кроме того, близость времени издания основной части Устава о холопах (ст. ст. 112—121) ко временам Владимира Мономаха (см. выше) и использование в Уставе о холопах в качестве терминологической основы нового термина «холоп» (а не архаического «челядин») не создают внутренней необходимости для модернизации его текста. В этом плане очень показательна ст. 65 Пространной Правды, источники которой — ст. 17 Краткой Правды и постановление Ярославичей, отменявшее смертную казнь холопа, ударившего свободного мужа, — известны и которая в том виде, какой она имеет в Пространной Правде, представляет собой
145 Мне представляется вероятным, что Устав о холопах (ст. ст. 112— 121) мог явиться образцом, по типу которого был создан Устав о закупах.
14 И. И. Смирнов
— 209 —


результат работы сводчика-кодификатора Пространной Правды. Тем не менее ст. 65 сохранила термин «холоп» без замены его «обельным холопом».146
Наконец, интерпретацию ст. ст. 110, 111 как вставки в текст Устава о холопах, сделанной в момент кодификации Пространной Правды, затрудняет такой момент, как терминологическая неоднородность этих статей. Если ст. 110 в терминологическом отношении действительно едина со статьями Устава о закупах, то органически связанная со ст. 110 ст. 111, по верному наблюдению Б. А. Романова, говорит о «другой руке», чем рука редактора Устава о закупах.
Все эти моменты, как мне кажется, не позволяют считать достаточно доказанным решением вопроса о происхождении ст. ст. 110, 111 отнесение их возникновения к моменту кодификации Пространной Правды и обязывают продолжить поиски путей решения этого вопроса.
Одним из таких путей мне представляется привлечение к рассмотрению вопроса об Уставе о холопах церковного Устава Всеволода. Сопоставление Устава о холопах с Уставом Всеволода позволяет предложить, хотя бы в порядке гипотезы, иное решение вопроса о происхождении и характере ст. ст. 110, 111, а именно отнесение включения их в текст Устава о холопах ко времени уже после завершения кодификационных работ по составлению Пространной Правды.
Устав Всеволода обладает многими чертами и качествами, придающими ему особую ценность в плане исследования Устава о холопах. Во-первых, относясь, во всяком случае в своей основе, к XII в., он хронологически является более или менее одновременным Пространной Правде. Во-вторых, Устав Всеволода неоднороден по своему составу и содержит многочисленные хронологически разновременные слои и вставки. Наконец, в-третьих, Устав Всеволода дошел до нас в составе тех же самых юридических сборников, что и Русская Правда (а по мнению С. В. Юшкова, входил в состав древнерусских юридических сборников XII—XIII вв.: «Сборник княжеских уставов» и «Сборник, состоящий из русских статей»).147
146 Поэтому формальная аналогия между ст. ст. 110, 111 Устава о холопах и ст. ст. 90, 91 Устава о наследстве не имеет под собой реальной основы в тождественности роли и места этих статей в соответствующих Уставах, ибо для действия норм и применения статей Устава о холопах ст. ст. 110, 111 не являются необходимыми. Напротив, нормы Устава о наследстве могли применяться в условиях XII—XIII вв. лишь через посредство «ключевых» ст. ст. 90, 91.
147 Основная литература об Уставе Всеволода: А. Е. Пресняков. Княжое право в древней Руси; С. В. Юшков. К истории древнерусских юридических сборников (XIII в.). Отдельный оттиск. Саратов, 1921; С. В. Юшков. Устав кн. Всеволода. Юбилейный сборник в честь акад. Д. И. Багалея. Киев, 1927; Б. Д. Г р е к о в. Революция в Новгороде Великом в XII веке. «Ученые записки Института истории РАНИОН», т. IV, М.,
— 210 —


Сопоставление Устава Всеволода с Уставом о холопах приводит к бросающемуся в глаза сходству между знаменитой статьей об изгоях Устава Всеволода и ст. ст. 110, 111 Устава о холопах:
Устав Всеволода
... изгои трои: попов сын грамоты не умееть, холоп из холопьства выкупится, купец одолжаетъ; а се четвертое изгойство и себе приложим: аще князь осиротееть.148
Устав о холопах
Холопьство обелное трое: оже кто хотя купить до полу гривны, а послухи поставить, а ногату дасть перед самем холопомь; а второе холопьство: поиметь робу без ряду, поиметь ли с рядомъ, то како ся будетъ рядил, на том же стоить; а се третьее холопьство: тивуньство без ряду или привяжетъ ключъ к собе без ряду, с рядомъ ли, то како ся будетъ рядил, на том же стоить.
А в даче не холоп, ни по хлебе роботять, ни по придатъце; но оже не доходять года, то ворочати ему милость; отходить ли, то не виноват есть.149
Итак, перед нами определения источников данного состояния (изгойства, холопства), причем в обоих случаях названы три источника, а затем к этому основному определению сделано добавление, выделяющее социальную категорию, о которой идет речь в данном дополнении (князь-изгой; так называемый «вдач»), из тех основных ситуаций, которые охарактеризованы в основном тексте. Сходству содержания соответствует и сходство конструкции данных статей и даже стиль («изгои трои», «холопьство обелное трое»).
Такое сходство статей об изгоях и холопах Устава Всеволода и Устава о холопах позволяет поставить вопрос и об одинаковости происхождения этих двух «триад» — изгойской и холопьей. Возможность такой постановки вопроса важна в том отношении, что в противоположность статье об обельном холопстве Устава о холопах, происхождение которой неизвестно, происхождение триады об
1929; М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде; М. Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв.; Д. С. Лихачев. «Софийский временник» и новгородский политический переворот 1136 г. «Исторические записки», т. 25; А. А. Зимин. Уставная грамота князя Всеволода Мстиславича. Сб. «Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия». М., 1952; А. А. Зимин. Комментарий к Уставу Всеволода. Памятники русского права, вып. 2, М., 1953.
Последнее по времени решение вопроса о датировке Устава Всеволода принадлежит М. Н. Тихомирову, датирующему Устав временем около 1126 г. (М. Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси XI— XIII вв., стр. 172—175).
148 Памятники церковного права, вып. 1, стр. 94. Ср.: Памятники русского права, вып. 2, стр. 164.
149 Правда Русская, т. I, стр. 116 (Троицкий I список).
— 211 —
14*


изгоях в Уставе Всеволода можно считать достаточно выясненным в литераторе. А отсюда следует, что история текста статьи об изгоях может пролить некоторый свет и на историю текста статьи об обельном холопстве.
Статья об изгоях Устава Всеволода составляет часть статьи о церковных людях. Как показал С. В. Юшков,150 основу этой статьи составляет статья о церковных людях Церковного Устава Владимира.
Устав Владимира
А се церковнии люди: игумен, поп, диакон, и дети их, и попадиа, и кто в клиросе, чернець, черница, проскурница, паломник, лечець, вдовица, задушьный человек, сторо- ник, слепець, хромець, монастыреве, больницы, гостинници, странноприимници.
То люди церковнии, богаделнии.
Устав Всеволода
А се церковный люди: игумен, игумениа, поп, диякон и дети их, а кто в крилосе, попадия, чернец, черница, проскурниця, паломник, свещегас, стороник, слепец, хромець, вдовиця, пущеник, задушьный человек, изгои трои: попов сын грамоты не умееть, холоп из холопьства выкупится; купець одолжаеть; а се четвертое изгойство и себе приложим: аще князь осиротеет; монастыреве, болници, гостинници, странноприимъници, то люди церковный богаделныи.151
Итак, текст об изгоях представляет собой вставку в текст статьи о церковных людях Устава Владимира, сделанную в процессе составления Устава Всеволода, представляющего собой приспособление церковного Устава Владимира к условиям Великого Новгорода XII в.
Такое определение характера текста об изгоях является, однако, недостаточным. Ибо тот вид, который имеет этот текст в Уставе Всеволода, не является первоначальным также и для этого памятника. Анализ текста Устава Всеволода в этом плане был проделан Пресняковым, который обратил внимание, что некоторые списки Устава Всеволода «имеют чтение вместо „изгой“ — „изгойской“, вероятно первоначальное, так как оно не нарушает общей конструкции перечня».152 Исходя из этого, Пресняков предполагает, что первоначальный текст статьи о церковных людях в Уставе Всеволода имел следующий вид: «А се церковныа люди: игумен, игуменья... пущеник, задушный человек, изгойской, монастыреве, больници, гостинници, странноприимници, то люди церковныа, богадельные».153 В соответствии с этим Пресняков считает, что «текст о троих изгоях — глосса, неизвестно кем приписанная, к ко-
150 С. В. Юшков. Устав кн. Всеволода. Сборник в честь Д. И. Багалея, стр. 414.
151 Там же.
152 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 48.
153 Там же.
— 212 —


торой... приросло еще лирическое восклицание какого-то князя».154
Таково происхождение и история текста триады об изгоях в Уставе Всеволода.
Возвращаясь к триаде об обельном холопстве, можно сказать, что она и по своей форме, и по содержанию очень хорошо укладывается в формулу Преснякова о пояснительной «глоссе» к первоначальному и основному тексту Устава о холопах. В пользу такой интерпретации ст. ст. 110, 111 Устава о холопах можно привести некоторые дополнительные соображения.
Анализируя текст ст. 111 Устава о холопах, Б. А. Романов отметил, что «рука, формулировавшая этот пункт в холопьем Уставе, работала под диктовку церковного влияния» и что «ст. 111 даже терминологией своей связана с церковным языком».155 Б. А. Романову это наблюдение над особенностями языка и словарного состава ст. 111 была важно в плане его общей концепции о «социальном законодательстве» XII в. как выражении «политики смягчения социальных противоречий», «вдохновляемой церковью». Но словарно-терминологические особенности текста ст. 111, отмеченные Б. А. Романовым, представляют интерес и независимо от этой концепции Б. А. Романова, будучи поставлены в связь с литературной историей текста Пространной Правды. Важным моментом этой истории является тот ее этап, когда Русская Правда входила в состав древнерусских юридических сборников XII— XIII вв. Существование этих сборников, равно как и наличие в составе этих сборников Русской Правды пространной редакции, было доказано С. В. Юшковым.
Как указывает С. В. Юшков, «можно считать установленным, что юридические сборники в древней Руси существовали в большом количестве. В них нуждались и князья, и древнерусские судьи, и духовенство, и, наконец, отдельные вотчинники, осуществлявшие права суда над поселенцами в своих вотчинах по иммунитетным или несудимым грамотам».156 Правда, эти сборники не сохранились в первоначальном виде, но тем не менее следы их можно установить в составе таких памятников, как Кормчая книга, Мерило Праведное, а также юридические сборники более позднего происхождения. Наибольший интерес из древнерусских юридических сборников представляют названные С. В. Юшковым «Сборник княжеских уставов» и «Сборник, состоящий из русских статей». Значение первого и древнейшего «Сборника княжеских уставов» состоит в том, что он был «единственным кодексом древнерусского церковного
154  Там же. Поясняя свое определение «четвертого изгойства», Пресняков писал: «Говорю: лирическое восклицание, потому что едва ли кому приходило в голову зачислять осиротелых князей в церковные, богодельные люди, подсудные церкви» (там же).
155  Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 296 и 303.
156  С. В. Юшков. К истории древнерусских юридических сборников (XII в.). Саратов, 1921, стр. 1 (отдельный оттиск).
— 213 —


права. Через посредство этого сборника дошли до нас такие чрезвычайно важные памятники, как Устав Владимира, Устав Ярослава и Всеволода».157 Еще более важен второй из открытых С. В. Юшковым сборников — «Сборник, состоящий из русских статей», являющийся, по характеристике С. В. Юшкова, «настоящим кодексом древнерусского права, включая в свой состав как все древнерусское законодательство по церковным делам (Уставы Владимира, Ярослава, Всеволода), так и законодательство светское (Русскую Правду в пространной редакции)».158
Значение древнерусских юридических сборников, однако, не исчерпывается тем, что они являлись той формой, при посредстве которой до нас дошла Русская Правда и другие памятники древнерусского права. Оно состоит также и в том, что, как подчеркивает С. В. Юшков, «древнерусские статьи», входившие в состав «Сборника княжеских уставов» и «Сборника, состоящего из русских статей», получили в этих сборниках «свою редакционную обработку».159 Это последнее обстоятельство особенно важно, ибо позволяет поставить в связь с «редакционной обработкой» в составе древнерусских юридических сборников и возможные изменения содержания тех памятников права, которые входили в состав этих сборников.
В вопросе о «редакционной обработке» памятников права в составе древнерусских юридических сборников существенное значение имеет то, кем осуществлялась эта обработка. Ответ на этот вопрос дает указание С. В. Юшкова относительно «Сборника, состоящего из русских статей»: «Можно не сомневаться в том, что он был составлен в церковной среде».160 Итак, «редакционная обработка» памятников права в юридических сборниках осуществлялась «в церковной среде». Применительно к Уставу Всеволода это означает, что глосса о «троих» изгоях могла выйти именно из церковной среды. Но это означает также и то, что глосса об обельном холопстве также может быть отнесена за счет редакционной обработки текста Пространной Правды.
Возвращаясь к наблюдению Б. А. Романова о «руке», работавшей при формулировке ст. 111 Устава о холопах «под диктовку церковного влияния», следует сказать, что это наблюдение хорошо согласуется с выводами исследования С. В. Юшкова о древнерусских юридических сборниках и, в частности, с положением С. В. Юшкова о «редакционной обработке» памятников права, вошедших в состав этих сборников, «в церковной среде».
Было бы неосторожно, конечно, понимать слишком буквально и прямолинейно тезис Б. А. Романова о «руке», писавшей под
157 Там же, стр. 20.
158 Там же, стр. 27.
159 Там же.
160 С. В. Юшков. Русская Правда, стр. 36.
— 214 —


диктовку церкви, и приписывать одной и той же «руке» и триаду об изгоях, и триаду о холопах. Ни отмеченное выше сходство текста об изгоях в Уставе Всеволода и текста об обельном холопстве в Уставе о холопах, ни тот факт, что и Устав Всеволода и Пространная Правда с ее Уставом о холопах входили в состав «Сборника, состоящего из русских статей», не являются достаточным основанием для того, чтобы считать оба текста результатом редакционной работы одного, общего и для Устава Всеволода и для Пространной Правды редактора.
Но вместе с тем и глоссаторско-пояснительный характер ст. 110 Устава о холопах, роднящий ее по типу с глоссой об изгоях Устава Всеволода, и церковная окраска словаря ст. 111 в сочетании с общностью определенного этапа литературной истории текста этих двух памятников (нахождение в составе «Сборника, состоящего из русских статей») делают очень вероятным предположение о более позднем происхождении ст. ст. 110, 111 по сравнению с основным текстом Устава о холопах (ст. ст. 112—121) и позволяют считать эти статьи дополнением, сделанным уже после оформления основного текста Пространной Правды.161
Установление вставного характера и позднейшего происхождения ст. ст. 110, 111 (все равно, относить ли их возникновение ко времени уже после составления Пространной Правды или связывать происхождение ст. ст. 110, 111 с кодификационными работами по составлению Пространной Правды) влечет за собой весьма важные выводы для понимания и оценки Устава о холопах. Такой характер ст. ст. 110, 111 исключает возможность видеть в них центральные и определяющие лицо Устава о холопах статьи и в соответствии с этим усматривать цель издания Устава о холопах в «регламентации источников холопства» (заключавшейся в том, что «законодательство Владимира Мономаха... сузило этот перечень»),162 считать, что изданием Устава о холопах «институт холопства взят под контроль государства» и что «устав о холопах составлен с явным стремлением не допустить дальнейшего разрастания рабства» 163 и, наконец, характеризовать Устав о холопах как «документ... преследующий определенную политическую цель — признать на будущее законным лишь такой переход свободных в обельное холопство, в котором не было бы принуждения со сто-
161 Но если даже сохранить условный характер данного предположения и не настаивать на обязательности последнего тезиса (о внесении ст. ст. 110, 111 в текст Устава о холопах уже после завершения кодификационных работ по составлению. Пространной Правды) и допустить, что ст. ст. 110 и 111 были включены в текст Устава о холопах в процессе кодификации Пространной Правды, то и в этом случае текст об обельном холопстве сохраняет характер вставки — пояснения к основному тексту о холопстве.
162 С. В. Юшков. Очерки, стр. 64—65.
163 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 183.


роны господ, и тогда уже считать, что бывший свободный ни под каким видом не может поднять спора о своем холопстве».164
Очевидно, что ответ на вопрос о цели и задачах издания Устава о холопах следует искать не в ст. ст. 110, 111, а в содержании ст. ст. 112—121.
Другим следствием, вытекающим из выяснения характера ст. ст. 110, 111, является пересцотр их места и значения в истории холопства. Вышеприведенные оценки (С. В. Юшкова, Б. Д. Грекова, Б. А. Романова) Устава о холопах, опирающиеся на ст. ст. 110, 111, являются вместе с тем оценками места и значения ст. ст. 110, 111 в истории холопства. Но совершенно ясно, что предпосылкой такой оценки является представление о ст. ст. 110, 111 как о законодательном акте, как о мероприятии правительства Владимира Мономаха, вызванном определенными обстоятельствами, имеющем определенную политическую цель.
И, конечно, положение совершенно меняется, если перед нами не «законодательство Владимира Мономаха», а глосса — вставка в текст Устава о торгующем и беглом холопе, сделанная или при кодификации Пространной Правды, или еще позднее — в тексте Сборника русских статей.
Надо сказать, однако, что трактовка ст. ст. 110, 111 как определяющих источники холопства, регламентирующих и суживающих их, наталкивалась на серьезные трудности в самом содержании этих статей, даже независимо от их происхождения.
Исследователи — и истории холопства, и Русской Правды — неоднократно отмечали несоответствие между теми тремя источниками обельного холопства, о которых говорится в ст. 110 («холопство обельное трое»), и реальными путями и источниками возникновения холопства, устанавливаемыми на основании всей совокупности свидетельств исторических источников.
При этом предлагались различные объяснения данной особенности ст. 110. Так, В. И. Сергеевич, называя составителя Устава о холопах «нашим первым юристом-систематиком» и расценивая его труд как «значительную победу обобщающей мысли над юридическим материалом», в то же время подчеркивает, что «наш первый юрист-систематик просмотрел, что есть и другие виды обельного холопства».165
Несколько иную позицию занимают М. А. Дьяконов и А. Е. Пресняков. Дьяконов, отмечая «неполноту» указаний Русской Правды о путях возникновения обельного холопства, вместе с тем видит рациональную основу перечня источников обельного
164 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 297. В комментарии к ст. 111 Устава о холопах Б. А. Романов подчеркивает, что «законодатель здесь вел борьбу, именно с распространением обельного холопства» («Правда Русская», Учебное пособие, стр. 88).
165 В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, т. I, стр. 146— 147. (Разрядка моя, — И. С.).
— 216 —


холопства в ст. 110 в том, что из двух групп всех известных случаев происхождения холопства: «1) когда холопство возникает помимо воли лица и 2) когда оно устанавливалось по почину самого поступающего в холопы», — в ст. 110 речь идет о второй группе, — о случаях возникновения холопства по доброй воле поступающих: «Их всего три вида, и они перечислены Русскою Правдою как троякое обельное холопство».166
Пресняков объясняет тот вид, какой имеет ст. 110 (у Преснякова, по делению Сергеевича, ст. 142), неумелой работой сводчика- составителя Пространной Правды над теми материалами, на основе которых была составлена ст. 110. «Сводчик, по-видимому, добросовестно понял это как перечень видов „обельного холопства“, не заметив, что тут отмечены не основные источники холопства, (плен, рождение от холопа, продажа в холопы за преступление, за несостоятельность и т. п.), а случаи, наиболее спорные: фиктивная продажа, женитьба на рабе, личное услужение, и разрешены с презумпцией в пользу порабощения».167
Наконец, как отмечено выше, С. В. Юшков и Б. Д. Греков видят в формуле ст. 110: «Холопство обельное трое» — выражение определенной политики в вопросе об источниках холопства — «намерение законодателя сузить круг этих источников и сделать их менее опасными для людей свободных».168
Б. А. Романов, остроумно замечая, что у многих исследователей «стало признаком хорошего тона» упрекать составителя Устава о холопах в несовершенстве его классификации,169 возражает как тем, кто «мимоходом» упрекает составителя Устава в том, что он в ст. 110 «просмотрел», что есть и другие виды обельного холопства, так и тем, кто видит здесь новое ограничение источников холопства («только трое»).170 Однако в предлагаемом им самим понимании ст. 110 как акта, устанавливающего в качестве условия законности сделки об обельном холопстве «лишь такой переход свободных в обельное холопство, в котором не было бы принуждения со стороны господ» (см. выше), Б. А. Романов, в сущности говоря, также идет по пути интерпретации ст. 110 в плане ограничения ею если не источников, то способов возникновения обельного холопства.
Таковы важнейшие из имеющихся как в дореволюционной, так и в советской историографии толкований ст. 110.
166 М. А. Дьяконов. Очерки общественного и государственного строя древней Руси. Изд. 4-е, М.—Л., 1926, стр. 85—86 (в дальнейшем: М. А. Дьяконов. Очерки).
167 А. Е. Пресняков. Лекции, т. I, стр. 222—223.
168 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 190; С. В. Юшков. Очерки, стр. 64—65.
169 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 297.
170 Правда Русская, т. II, стр. 705—706. Комментарии к ст. 110. Цитаты  — из трудов В. И. Сергеевича и Б. Д. Грекова.
— 217 —


Мне представляется, однако, что независимо от того или иного решения вопроса о происхождении ст. 110, она по самому своему содержанию не может быть рассматриваема ни как акт нормативного характера, имеющий целью дать систематизированный перечень источников обельного холопства, ни как акт политический, преследующий цель сузить источники обельного холопства или ограничить способы его возникновения. Что касается первого из толкований, то совершенно невозможно допустить, чтобы составитель ст. 110, даже будучи «нашим первым юристом-систематиком», мог — в том случае, если его целью являлось составление перечня видов обельного холопства, — «просмотреть» и «не заметить» основные источники холопства: плен, рождение от холопа, продажа в холопы за преступление, за несостоятельность (я пользуюсь перечнем «основных источников холопства» у А. Е. Преснякова). Невозможность этого становится особенно очевидной, если учесть, что в самой Пространной Правде, помимо трех источников обельного холопства, перечисленных в ст. 110, названы еще два источника его возникновения: бегство закупа («Аже закуп бежить от господы, то обель», ст. 56) и кража, совершенная закупом (в этом случае господин закупа-татя, возмещая стоимость украденного закупом, или обращает закупа в своего обельного холопа («ему холоп обелный») или продает его в холопы («а продасть и»), с целью получения средств для компенсации владельцев имущества, украденного закупом, ст. 64).171
Но не может быть принято и ограничительное толкование формулы ст. 110 «холопство обельное трое» в смысле объявления на будущее законными только трех (перечисленных в самой ст. 110) источников обельного холопства. По справедливому замечанию Б. А. Романова, «при ограничительном толковании» ст. 110 «пришлось бы допустить, что ст. 110 молчаливо отменила ст. 56 и 64, недавно (если даже не одновременно со введением в действие Устава о холопах) узаконившие два источника обельного холопства для закупа (бегство и воровство)».172 Б. А. Романов считает это «невероятным».173 И действительно, норма ст. 56 продолжала применяться еще во времена «Правосудия митрополичья»: бежавший ют господаря закупный наймит выдавался ему «в полницу» (см. выше).
Но и помимо ст. ст. 56 и 64 Пространной Правды, имеются прямые данные источников, как близких по времени к Пространной Правде, так и хронологически более поздних, об иных, чем в ст. 110, источниках возникновения обельного холопства.
171 Я оставляю в стороне казус ст. ст. 54 и 55 о «продаже» кредиторами обанкротившегося купца как спорный, ибо формула этих статей о «продаже» толкуется не только как продажа в холопы самого купца, но и как продажа с торгов его имущества (см.: Правдах Русская, т. II, стр. 429—438).
172 Правда Русская, т. II, стр. 706.
173 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 298.
— 218 —


Так, в Смоленском договоре 1229 г., в статье, посвященной очередности уплаты долгов Русина Немчичу, предусматривается возможность того, «аже разгневаеться князь на своего человека..., а отъиметь князь все, жену и дети в холопьство».174 Это значит, что холопство жены и детей возникает в порядке ответственности за действия главы семьи. Аналогичную статью содержит и проект договора Новгорода с Любеком 1269 г.: «А поручится жена за своего мужа, и идти ей в холопство за долг вместе со своим мужем, если они не могут заплатить».175
Источники возникновения обельного холопства, выходящие за рамки перечня ст. 110, демонстрирует и цитированная выше правая грамота Храпу Олтуфьеву. Правда, это документ конца XV в., но зато перед нами конкретный случай живой действительности Рязанской земли. С другой стороны, архаичность терминологии рязанских актов («рязанские грамоты, с их архаической терминологией и неподвижными, застывшими лет на 200 с лишним формулами»176) может служить известной гарантией того, что и термины рязанской грамоты: «обельные холопы», «обель» — это не новообразование, а архаика, уходящая корнями во времена Пространной Правды. Поэтому выдача паробка Сергейца, подбившего к побегу и уведшего «за рубеж» трех обельных холопов Храпа Олтуфьева, «в полницу обель в тех холопех» тому же Храпу Олтуфьеву 177 может рассматриваться как еще один источник обельного холопства — за пособничество в бегстве холопов.
Наконец, о многообразии источников холопства во времена после Пространной Правды можно судить и по Первому Литовскому Статуту 1529 г. (сохранившему весьма много норм, ведущих свое начало от Русской Правды), называющему четыре источника холопства: 1) старина или рождение от холопа; 2) плен; 3) выдача истцу приговоренного к смертной казни, если истец пощадит преступника; 4) брак свободного(ой) с несвободной(ым), если свободная сторона знала о невольничестве другой стороны.178
174 Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьерским, стр. 424—426.
175 Грамоты Великого Новгорода и Пскова, № 31.
176 С. Б. Веселовский. К вопросу о происхождении вотчинного режима, стр. 52.
177 Акты Юшкова, № 30.
178 «Неволницы мают быти четвераких причин. Теж уставуем, иж невоницы мают быти четвераких причин: первое, которые здавна в неволи сут або з неволных ся родят; другое, которые полоном заведены из земли неприятелское; третье, колибы на смерть сказаны кому, окроме злодейства, а они бы просили того, кому сказаны, жебы их не губил, а давали бы ся в неволю, а он бы их не вбил, таковые в неволю мают даны быти и дети их, которые ся будут потом родити; четвертые, коли бы ся сами в неволю поддали в тот обычай: иж хто б ведаючи жонку неволную, хотя человек волный, ее понял, тогды и сам в неволю мает быти и дети их, будь мужского стану або женского; тым же обычаем и жонка мает быти, естлибы за неволного пошла, ведаючы, тогды и сама в неволю поддается и дети их» (Первый Литовский Статут, раздел XI, ст. 13). Ср.: В. И. Пичета. Институт холопства в великом княжестве Литовском в XV—XVI вв., стр. 50—51.
— 219 —


Таким образом, в материалах о холопстве XIII—XIV вв. и вплоть до конца XV—начала XVI в. нет никаких следов соответствия существовавших в то время источников холопства формуле ст. 110: «холопство обельное трое», — которая, таким образом, никак не повлияла на эволюцию источников холопства в XIII— XV вв.
Но те же материалы не подтверждают и предложенной Б. А. Романовым интерпретации формулы ст. 110: «холопство обельное трое», — как устанавливающей на будущее принцип добровольного («без принуждения со стороны господ») перехода свободных в обельное холопство, как условия законности данного акта.
В самом деле, не говоря уже о путях превращения закупов в обельных холопов, где это превращение носит ярко выраженный насильственный характер — санкции за бегство закупа или за совершенную им кражу, тот же принудительный характер санкции носит и процедура превращения в холопов вполне свободных людей, предусматриваемая Смоленским договором 1229 г. и проектом Новгородского договора 1269 г. Наконец, отнюдь не добровольно переходит в обельные холопы и паробок Сергеец из рязанской правой грамоты.
Все это заставляет прийти к выводу, что добровольность перехода свободного человека в обельное холопство никак не сделалась в XIII—XV вв. критерием законности акта вступления в обельные холопы.
Таков итог рассмотрения материалов об источниках и путях возникновения обельного (полного) холопства в XII—XV вв. Он обязывает нас вернуться к ст. 110 и продолжить анализ ее содержания.
Мне кажется, что загадочный характер холопьей «триады» ст. 110, ставивший в тупик исследователей и заставлявший их предлагать самые парадоксальные ее толкования, исчезает и ст. 110 приобретает вполне рациональное содержание, если рассматривать ее не как органическую часть Устава о холопах, а как позднейшую глоссу — вставку в его текст.
При такой постановке вопроса становится прежде всего понятной наиболее загадочная черта ст. 110: почему вне рамок формулы «холопство обельное трое» оказываются основные виды холопства. Решение этой «загадки» состоит в том, что перед составителем глоссы «холопство обельное трое» и не стояла приписываемая ему комментаторами Русской Правды задача — дать сводный перечень источников обельного холопства. В действительности задача, стоявшая перед составителем ст. 110, вполне соответствовала общему характеру ст. 110, как дополнения к основному тексту Устава о холопах. Именно этим, а не «просмотром» юриста-систематика объясняется то, что в перечне видов обельного холопства ст. 110
— 220 —


отсутствуют основные виды холопства: этот перечень представлял собой дополнение к основным видам холопства.
Но такое определение характера перечня видов обельного холопства в свою очередь требует дополнительных комментариев. Основное, что следует подчеркнуть при характеристике видов обельного холопства, перечисленных в ст. 110, — это то, что данный перечень не является случайным.
Для уяснения характера перечня видов обельного холопства, содержащегося в ст. 110, чрезвычайно важны наблюдения А. Е. Преснякова, отметившего два важнейших момента, характеризующих ст. 110: 1) в ней «отмечены не основные источники холопства..., а случаи наиболее спорные — фиктивная продажа, женитьба на рабе, личное услужение» и 2) все эти случаи «разрешены с презумпцией в пользу порабощения».
Пресняковская характеристика ст. 110 важна прежде всего тем, что указывает путь к определению отношения источников обельного холопства, перечисленных в ст. 110, к основным источникам холопства, отсутствующим в ее перечне. Очевидно, что если в ст. 110 перечислены лишь наиболее спорные случаи обельного холопства, то перечень ст. 110 действительно является дополнением к основным источникам холопства. Еще более важно другое положение А. Е. Преснякова — о «презумпции в пользу порабощения» как определяющей тенденции в трактовке вопроса об источниках обельного холопства в ст. 110.
Такая оценка А. Е. Пресняковым того, что можно назвать основной политической тенденцией ст. 110, наполняет определенным социальным содержанием его квалификацию случаев обельного холопства, перечисленных в ст. 110 как «наиболее спорные». Очевидно, социальный смысл включения в ст. 110 этого перечня «наиболее спорных» случаев обельного холопства состоял в санкционировании и, таким образом, легализации их как источников обельного холопства. Но это значит, что перечень ст. 110 представляет собой не просто дополнение к основным видам холопства, а новые источники обельного холопства.179
Таковы выводы, вытекающие из пресняковской характеристики ст. 110. Они означают, что, вопреки широко распространенному мнению, ст. 110 не суживала источники обельного холопства,
179 Новизна этих источников очень хорошо подчеркивается различиями в редакции третьего пункта ст. 110 в списках Синодально-Троицкой и Пушкинской групп. В то время как в списках Пушкинской группы выдержан
принцип: по одному примеру для каждого источника обельного холопства, — и этот пункт имеет (например, в Археографическом II списке) следующий
вид: «А се третьее холопьство: тиунство без ряду, с рядом ли, то како ся будеть срядил, на том же стоить», в списках Синодально-Троицкой группы к этой первоначальной основе о тиуне приросло дополнение — вставка
о ключнике: «или привяжеть ключь к собе без ряду». Характерно, что это единственный случай употребления термина «ключ» в Русской Правде.


а напротив, расширяла их, точнее, санкционировала новые источники обельного холопства.
Мне представляется, что А. Е. Пресняков очень верно уловил и юридическое содержание, и социальный смысл ст. 110 — и в этом его большая заслуга.
В подтверждение такой интерпретации ст. 110 можно снова провести параллель со статьей об изгоях Устава Всеволода, которая также называет не Первоначальные и не основные источники изгойства (выходцы из общины), а новые, вторичные.
Но конечно основное, говорящее в пользу предложенной А. Е. Пресняковым интерпретации ст. 110,  — это само содержание рассматриваемых в ней казусов.
В литературе неоднократно отмечалось, что общая черта всех трех казусов ст. 110 — это то, что они представляют собой различные пути похолопления свободных людей, когда переход в обельные холопы происходит «по доброй воле поступающих» (М. А. Дьяконов),180 «без формального принуждения» (С. В. Юшков).181 Именно основываясь на этой особенности казусов ст. 110, Б. А. Романов выдвинул свой тезис о том, что ст. 110 устанавливала принцип: «Признать на будущее законным лишь такой переход свободных в обельное холопство, в котором не было бы принуждения со стороны господ».182
Выше мы детально рассмотрели предложенную Б. А. Романовым интерпретацию ст. 110 и пришли к выводу, что принудительный способ обращения свободных в обельных холопов сохраняется и после ст. 110. Этим, однако, не снимается вопрос о специфике источников обельного холопства, перечисленных в ст. 110.
Мне кажется, что путь к выяснению этого вопроса был указан еще Ключевским, назвавшим источники обельного холопства ст. 110 «гражданскими источниками холопства» и противопоставившим им «политический способ обращения в рабство за известное преступление».183
Формула Ключевского о «гражданских источниках» обельного холопства ст. 110, конечно, гораздо глубже раскрывает существо этих источников, чем слова Дьяконова о «доброй воле поступаю-
180 М. А. Дьяконов. Очерки, стр. 86.
181 С. В. Юшков. Очерки, стр. 65.
182 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 297.
183 В. О. Ключевский. Происхождение крепостного права в России Сочинения, т. 7, стр. 247: «...Русская Правда знает только два гражданских источника холопства: продажу и безусловное вступление в личное услужение (по тиунству и по ключу «без ряду»). Два другие способа обращения в холопство, отмеченные Правдой, собственно нельзя считать особыми источниками: продажа в рабство несостоятельного по своей вине должника по воле кредиторов была только осложненным видом первого из указанных гражданских источников, а брачный союз с холопом или рабой без уговора, обеспечивавшего свободу лица, вступавшего в такой брак, был осложненным видом добровольной отдачи себя в безусловное личное услужение».


щего» или тезис С. В. Юшкова и Б. А. Романова об отсутствии «принуждения», указывая на то, что корни этих источников обельного холопства следует искать в «гражданских» отношениях, т. е. в отношениях экономических. Иными словами, здесь свободный человек превращается в обельного холопа силой самих экономических отношений без применения политического насилия.
Но отсутствие момента прямого политического насилия в казусах ст. 110 вовсе не означает, что фигурирующий в них свободный стал обельным холопом действительно «по доброй воле», «без принуждения со стороны господ», ибо и ко временам Русской Правды вполне приложимы слова указа 1606 г. о крестьянах, продавшихся с пашни в холопы, что «не от самые бы нужи в холопи он не пошел».184
Как реально выглядела самопродажа в холопство во времена Пространной Правды или близкие к ней, очень яркое представление дает одно нравоучительное «Слово». В этом «Слове», по характеристике Ключевского, «несомненно русского и очень древнего происхождения, близкого ко времени Русской Правды, если ей не современного»,185 содержится следующее обвинение заимодавцев- ростовщиков: «Вижу бо многи бьюща дружину свою из беззаконь- ных накладов, дондеже продадятся поганым. Окаянне! Кого еси вогнал в поганьство, мала ради прибытка? Такого же человека, паче же христианина».186
Ключевский, комментируя приведенный текст (точнее, первую его фразу, цитированную в статье «Подушная подать и отмена холопства в России»), замечает: «Значит, всякий неисправный должник, даже тот, которого „беззаконные наклады“, т. е. лихвенные проценты, лишали возможности расплатиться с заимодавцем, мог быть продан в рабство и притом за границу, некрещеным соседям Руси».187 Мне кажется, однако, что комментарий Ключевского неточен и что в «Слове» речь идет не о продаже несостоятельного должника в рабство его кредиторами, а о том, что такие должники сами «продаются» «поганым», доведенные до этого их кредиторами, «вгоняющими в поганьство» своих должников тем, что «бьют» их до тех пор, пока они не «продадутся поганым». В самом деле, в пользу «самопродажи», а не «продажи», говорит и формула «дондеже продадятся», ненужная, если бы не должники продавались, а их продавали, и обвинение в адрес ростовщика, что он (не «продал», а) «вогнал в поганьство» своего должника, т. е. именно довел
184 ААЭ, т. II, № 40.
185 В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства в России, стр. 342.
186 А. В. Горский. О древних словах на святую четыредесятницу. Прибавления к изданию творений святых отцов, ч. XVII, М., 1858, стр. 46. Ср. также: Е. Е. Голубинский. История русской церкви, т. I, ч. 1, М., 1901, стр. 822.
187 В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства, стр. 342.
— 223 —


его до того, что тот продался в холопство «поганым». Но если это так, то перед нами яркий пример того, как холопство возникает непосредственно из «гражданских» отношений, ибо кредитор здесь не обращал своего должника насильственным путем в своего холопа и не продавал его «поганым» (очевидно, половцам). Он лишь требовал (подтверждая свое требование «битьем» должника) уплаты долга с «накладами». И такой путь отыскания средств для погашения долга, как самопродажа в холопство, явился результатом собственного решения должника, принятого им «по доброй воле». Но само это решение было обусловлено безвыходностью положения, в каком он оказался, попав в лапы к своему кредитору.
В цитированном «Слове» пафос обличения направлен не против самого факта превращения свободного в холопы, а лишь против того, что таким путем этот свободный — «христианин» — оказывается вогнанным «в поганьство». Однако такого рода самопродажа свободных людей в холопство, конечно, гораздо чаще имела место в пределах Руси и без перехода «в поганьство». Следы этого сохранил другой памятник, также впервые привлеченный к исследованию истории холопства Ключевским: «Наставление духовнику о принятии кающихся». Ключевский считает «Наставление духовнику» памятником «очень древнего происхождения».188 И действительно, древность «Наставления духовнику» доказывается фигурирующим в нем термином «изгойство», ведущим ко временам Русской Правды и Устава Всеволода. «Изгойство», против взимания которого выступает «Наставление духовнику», представляло собой юридическую категорию, связанную с продажей холопов, и означало, по определению Ключевского, «прибавку к покупной цене при выкупе раба на волю, т. е. при переходе его в состояние изгоя».189
Из четырех случаев изгойства, рассматриваемых в «Наставлении духовнику», наибольший интерес представляет следующий: «И се пакы горее всего емлющим изгойство на искупающихся от работы: не имуть бо видети милости, не помиловавше равно себе създанного рукою божиею человека, [н]иже насытившеся ценою уреченою, и тоже не от закона божия, нъ и еще прилагающе горе на горе своей души, не токмо свое душе губяще, нъ и послух, въставающих по них и помогающих злобе их, и еще же приволочаще к своим злъмъ и судьи многыми мьздами и великыми дары».190
Реальное содержание приведенного текста раскрывает в своем комментарии Ключевский: «Владельцев, которые брали изгойство с „искупающихся от работы“, наставление порицает за то, что они не довольствуются „ценою уреченной“ и, чтобы добиться большего, губят не только свои души, но и души свидетелей, помогаю-
188  Там же, стр. 351.
189  Там же, стр. 352.
190  РИБ, т. VI, стлб. 842.
— 224 —


щих их злобе, и даже вовлекают судей в свои злые дела мздою и дарами. Значит, чтобы взять с выкупавшегося больше цены уреченной, владельцу надобно было с ним судиться, выставлять лжесвидетелей и подкупать судей. Под „ценою уреченной“ можно разуметь только цену, за которую выкупавшийся уговорился некогда продаться в рабство, следовательно, речь идет о холопе, который сам продался своему господину, быв прежде свободным».191
Итак, перед нами яркая картина самопродажи свободных людей в холопы, причем совершенной прямо по нормам ст. 110 Устава о холопах, с фиксацией продажной цены, с «послухами» и судьями. При этом, как видно из цитированного обличения, «уреченная цена», фиксируемая в момент удостоверения перед послухами и судьями акта самопродажи в холопы свободного человека, совершенно не стесняла холоповладельцев в дальнейших операциях с холопами. Свидетельством этого является самый факт наличия категории «изгойства», которая могла возникнуть лишь на основе широкой и длительной практики ее взимания. Го же «Наставление» духовнику описывает и еще более открытый способ барышничества холопами: «Такоже иже кто продаеть целядин, да елико на немь давши, толико и взяти; аще ли лише, то обретается наклады емля и прасоля живыми душами».192 Здесь целью операции по продаже челядина-холопа прямо является получение «накладов», т. е. «лихвы», прибыли,193 по сравнению с ценой, данной при покупке холопа. Употребление же для обозначения этих операций торгового термина «прасольство» — барышничество, равно как и название холоповладельцев прасолами, торгующими «живыми душами», свидетельствует о том, что такого рода операции приобрели масштабы настоящей отрасли торговли.
Возвращаясь к ст. 110, нетрудно видеть тесную связь первого из перечисленных в ней казусов с развитием такого «гражданского источника» холопства, как самопродажа свободных людей в холопство. Эту связь очень хорошо вскрывает Б. А. Романов, говоря о «картине» «широкого предложения свободных рабочих рук за бесценок», стоящей за юридическими формулами ст. 110.194 Но с Б. А. Романовым никак нельзя согласиться, когда он рисует другую «картину», относящуюся ко времени до ст. 110, — картину «массовых заочных сделок купли-продажи в обельное холопство по дешевке доставшихся рабочих рук, совершаемых с глазу на глаз между рабовладельцами».195
191 В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства в России, стр. 352.
192 РИБ, т. VI, стлб. 843.
193 В одном из списков «Наставления духовнику» поясняется: «Кун даяти в лихву, рекше в наклад» (И. И. Срезневский. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках. № LIX, СПб., 1874, стр. 336).
194 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 84 и 299—300.
l95 Там же, стр. 84; ср. стр. 300.
15 И. И. Смирнов
— 225 —


Основанием для воссоздания этой картины «массовых заочных сделок купли-продажи в обельное холопство» Б. А. Романову служит ст. 111 Устава о холопах, именно ее формула: «А в даче не холоп, ни по хлебе роботять, ни по придатце». Б. А. Романов совершенно справедливо видит в запретительном характере формулы ст. 111 свидетельство того, что «господа... „роботили“... и „по хлебе“, и „по придатце“».196 Но само содержание понятия «роботили» Б. А. Романов трактует чрезмерно расширительно, считая, что «роботили» означает не только то, что господа «не отпускали» такого человека «ни до истечения года, ни по истечении года», но также и то, что они «продавали его и до, и (чаще, конечно) по истечении года, продавали без его ведома и согласия».197
Между тем в ст. 111 вопрос о запрете «роботить» «по хлебе» и «по придатце» рассматривается исключительно в плане сохранения за такого рода людьми права ухода от господина, причем формулируются условия законности такого ухода. Но ст. 111 ни прямо, ни косвенно не касается вопроса о возможности превращения таких людей их господами в предмет купли-продажи — ни очной, ни заочной. С другой стороны, сама процедура купли-продажи, по ст. 39 Пространной Правды, предусматривает, как отмечает и Б. А. Романов, чтобы акт купли-продажи удостоверялся или свидетелями, или «мытником» (княжим агентом) «перед ким же купивше».198 Применительно же к купле-продаже холопа это означало, что акт купли-продажи холопа удостоверялся обязательно при холопе. Это прямо вытекает из ст. 38, где процедура свода по делу об украденном челядине предусматривает участие в своде опознанного челядина в качестве «языка» с мотивировкой: «а то есть не скот, не лзе речи: не ведаю у кого есми купил, но по языку ити до конца» (Археографический II список). Таким образом, ст. 38 в противоположность нарисованной Б. А. Романовым картине «массовых заочных сделок купли-предажи в обельное холопство» исходит из предпосылки, что проданный холоп-челядин именно «ведал», у кого он куплен его новым господином. Но отсюда следует, что нельзя, как это делает Б. А. Романов, видеть смысл ст. 110 (точнее, ее первого пункта) в том, что «теперь, в ст. 110, такие заочные сделки, совершаемые в отсутствие продаваемого, законодатель запрещает и требует соблюдения формальностей, которые только и придают законность этой сделке».1 Ст. 110 не могла запрещать сделки, совершаемые в отсутствие продаваемого, так как присутствие продаваемого в холопы при совершении сделки купли-продажи являлось необходимым условием законности такой сделки и до Устава о холопах, согласно ст. ст. 38, 39 Пространной Правды. Но это значит, что главным, определяю-
196 Там же, стр. 85.
197 Там же.
198 Там же, стр. 84.
199 Там же, стр. 300.


щим моментом в содержании ст. 110 (ее первого пункта) являются не процедурные «формальности» («послухи поставить, а ногату дасть перед самем холопом»), которые лишь фиксировали существующую процедуру, а совершенно иное. Момент этот правильно определил Пресняков, назвавший случай, отмеченный в первом пункте ст. 110, «фиктивной продажей». Смысл ст. 110 и состоял в том, что она давала возможность легализовать любой акт самопродажи в обельные холопы вплоть до таких случаев, когда эти акты носили характер «фиктивной продажи» за 1/10 цены холопа.200 В этом и заключалась «презумпция в пользу порабощения», ибо в сочетании с «широким предложением свободных рабочих рук за бесценок» (Б. А. Романов), что, по верному замечанию Б. А. Романова, происходило «на почве разложения свободной сельской общины и разорения городских низов»,201 ст. 110 означала для господ-холоповладельцев создание наиболее благоприятных условий для порабощения свободных людей как в городе, так и на селе.
По сравнению с самопродажей два других казуса ст. 110: женитьба на рабе и тиунство (с ключничеством)  —  носят второстепенный характер. Но и в них выступает та же тенденция: «презумпция в пользу порабощения». И оба они означают санкционирование особых путей вовлечения свободных людей в холопство.
Таково юридическое содержание и классовый смысл ст. 110.
Выяснение содержания ст. 110 создает предпосылки и для рассмотрения ст. 111. Мне представляется, что ст. 111, будучи тесно связана со ст. 110, вместе с тем отражает в себе несколько иной ряд явлений в области социально-экономических отношений, а именно развитие наряду с холопством других форм зависимости, типа закупничества, в основе которых лежали различные виды феодальной кабалы.
Этим определяется и характер соотношения ст. ст. 111 и 110. Не ст. 110 является гарантией против порабощения тех элементов, о которых идет речь в ст. 111 (как это считает Б. А. Романов), а напротив, в условиях растущих поработительных тенденций со стороны господ, тенденций, отражением которых явилась «презумпция в пользу порабощения» ст. 110, ст. 111 создавала гарантии для существования тех форм зависимости через «дачу» хлеба, о которых в ней идет речь, заявляя, что (человек) в «даче — не холоп», и запрещая («господам» ст. 110!) «роботить» такого человека «ни по хлебе, ни по придатце».
Таким образом, если ст. 110 является позднейшим дополнением к основному костяку Устава о холопах, то ст 111 в свою очередь представляет собой еще более позднее дополнение, «приросшее»
200 В связи с этим следует отметить неточность распространенной в литературе интерпретации первого пункта ст. 110 как «продажи» или «самопродажи». В ст. 110 речь идет не о «продаже» или «самопродаже» вообще, а именно о фиктивной (само)продаже.
201 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 86.
— 227 —
15*


к холопьей «триаде» ст. 110 (подобно тому, как к триаде об изгоях Устава Всеволода приросло «лирическое восклицание» об «изгойстве» осиротевшего князя). В пользу такой хронологии ст. 111 говорит и ее терминологически-словарный состав, как отмечено выше, не только отличный от ст. 110, но и вообще выделяющий ст. 111 из текста всей Пространной Правды в целом.202
На возможность же такого рода прибавок-приписок указывает хотя бы статья «О человеце и о жене» в дополнениях к той редакции Закона Судного людем, в которой текст Закона Судного людем присоединен к Пространной Русской Правде в списках Пушкинской и Карамзинской групп. Статья эта («Аще ся дасть человек или женщина утошна веремени, дерн ему не надобе; а поидеть прочь, да дасть 3 гривны, а служил даром» 203), на близость которой к ст. 111 неоднократно указывалось как в дореволюционной (Ключевский 204 и др.), так и в советской историографии (Б. Д. Греков 205 и др.), действительно чрезвычайно рельефно демонстрирует ту же линию, что и ст. 111: запрет превращения в обельного (ст. 111) или одерноватого (ст. «О человеце и о жене») холопа, человека, попавшего во временную кабалу.
Но этот запрет не означал ни ограничения, ни сокращения источников обельного холопства, свидетельствуя лишь о том, что наряду с ростом и развитием холопства возникали и росли другие формы феодальной зависимости, разнообразие которых стояло в прямой связи с процессом дальнейшего развития феодальных отношений в Руси XII—XIII вв.
Итоги рассмотрения Устава о холопах можно суммировать следующим образом.
В Уставе о холопах надо различать две стороны. Одна—это то, что Устав о холопах дает для характеристики холопства и его места в общественных отношениях Руси XII—XIII вв. Здесь очень ярко выступает рост гражданской дееспособности холопов: холоп торгующий — частью нелегально, частью по поручению господина; холоп и свободные (ст. 121). Эта сторона Устава о холопах блестяще раскрыта Б. А. Романовым.
Но реальный смысл Устава о холопах — это уложение о сыске беглых холопов. Это, следовательно, ярко выраженный акт феодального права, защищающий интересы холоповладельцев. И тут,
202 В пользу, вставного характера ст. ст. 110, 111 говорит еще одна их черта: в их содержании отсутствует специфически городская окраска, характерная для Устава о холопах, и, напротив, выступает (например, в пункте о тиунстве ст. 110, не говоря уже о ст. 111 с ее «хлебом») связь с феодальной вотчиной.
203 Троицкий IV список. Правда Русская, т. I, стр. 341. Ср. Археографический II список (там же, стр. 316).
204 В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства в России, стр. 358.
205 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 183, 186.
— 228 —


в общей оценке Устава о холопах, скорее прав А. И. Яковлев (только это, конечно, не «ответ» на антизакрепостительное законодательство Владимира Мономаха). Поэтому нельзя видеть смысл Устава о холопах в регламентации источников холопства. Скорее его следует квалифицировать как акт, имевший целью в новых условиях роста городов и торгово-денежных отношений усилить защиту прав холоповладельцев. При этом ситуация, из которой исходит Устав о холопах, характеризуется обострением классовых противоречий между холопами и их господами. Холоп бежит в город, чтобы стать там свободным и торговать. Господин преследует его («гонит» его). При этом господин может не только «упустить», «гоня», но и (по варианту в одном из списков) «устрелить» бегущего холопа (что, кстати сказать, никак не карается).
Взятый в целом, Устав о холопах является важнейшим источником, характеризующим холопство в его взаимоотношениях с городом  — и в плане экономическом, демонстрируя воздействие города на феодальное хозяйство и рост экономического тяготения холопов к городу и в город (торгующий холоп), и в плане социальном, демонстрируя растущее стремление холопов в новых экономических условиях или каким-либо образом ослабить форму зависимости от господина и приобрести какую-то степень самостоятельности (холоп, «вылыгающий» куны!), или вовсе разорвать эту зависимость (беглый холоп!).
Наконец, «презумпция в пользу порабощения», которую можно рассматривать как основную политическую тенденцию не только ст. 110, но и всего Устава о холопах в целом, демонстрирует, какую позицию в вопросе о холопстве занимали холоповладельцы и защищающее их интересы феодальное государство.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЗАКУПЫ
Очерк пятый
ВЛАДИМИР МОНОМАХ И ХАРАКТЕР ЕГО ПОЛИТИКИ
Закупы представляют собой ту группировку в составе феодально зависимого населения, которая наиболее прямо и непосредственно связана и характером своего социального статуса, и временем возникновения с эпохой Пространной Правды. Пространная же Правда, именно Устав о закупах 1 Пространной Правды (ст. ст. 56—66), является главным и основным источником для изучения института закупничества.
I
В историографии Русской Правды вопрос о закупах относится к числу наиболее сложных и спорных, — «один из самых беспокойных вопросов»,2 по определению Б. Д. Г рекова. Закупы и закупничество породили огромную литературу. О масштабах ее можно судить хотя бы по тому, что историографический обзор литературы о закупах, данный Б. А. Романовым во II томе академического издания Русской Правды, насчитывает 41 имя 3 и составляет 104
1 Самый термин «Устав о закупах» для обозначения статей Пространной Правды, посвященных закупам (как и аналогичный термин «Устав о холопах»), был предложен Пресняковым, указавшим, что «статьи о закупах (71—82, 84—86, 90—по Сергеевичу, по академическому делению — ст. ст. 5 6—62, 64, 66) Пространной Правды «связываются» «в цельный устав» о «полусвободных боярских людях» (А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 248; ср. его же «Лекции»  —  т. I, стр. 222).
2 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 195.
3 В дореволюционной историографии: Болтин, Карамзин, Рейц, Мацейовский, Калачов, Соловьев, Мейер, Неволин, Лешков, Чичерин, Ланге, И. Беляев, Н. Дювернуа, Хлебников, Ведров, Владимирский-Буданов, Ключевский, Сергеевич, Дебольский, Рожков, Ясинский, Грушевский, Лаппо-Данилевский, Голубовский, Дьяконов, Удинцев, Пресняков, Павлов-Сильванский, Покровский, Гетц, Яковкин, Филиппов, Любавский, Мрочек-Дроздовский. В советской историографии: Максимейко, Рубинштейн, Аргунов, Полосин, Греков, Юшков, Романов.
- 230 -


страницы большого формата,4 причем и в этом обзоре есть отдельные пробелы (так, например, отсутствует характеристика взглядов на закупов С. Б. Веселовского, исследовавшего этот вопрос в книге «К вопросу о происхождении вотчинного режима» 5), не говоря уже о том, что за 15 лет после выхода в свет обзора Б. А. Романова литература о закупах еще более увеличилась.
Характерной особенностью литературы о закупах, особенно дореволюционной, является то, что это в своем большинстве — историко-юридическая литература, в которой главное внимание исследователей сосредоточивалось на выяснении юридической природы института закупничества. При этом анализ закупничества у авторов-юристов вращался в замкнутом кругу альтернативы: договор найма или договор займа (с их модификациями), к которым сводили (или из которых выводили) институт закупничества.6
Надо сказать, однако, что неудовлетворительность такого характера исследований закупничества осознавалась и самими историками-юристами. Так, И. И. Яковкин видел причину того, что «юридическая природа древнерусского закупничества и до сего времени остается предметом весьма оживленных споров», не только в «неполноте и неясности» сведений о закупах в Русской Правде, но и «в самом методе, практикуемом исследователями»: «В громадном большинстве случаев историко-юридический анализ заменяется более или менее остроумными догадками относительно скрытого для нас смысла термина „закуп“ и соответственным истолкованием затем статей Правды. При этом Данные для подобных гипотез почерпаются из тех же подлежащих объяснению статей Правды. Получается, таким образом, какой-то заколдованный круг, и, чтобы найти выход из него, исследователю приходится прибегать к новым произвольным предположениям, не заботясь уже о том, что воссоздаваемая таким путем фигура закупа не соответствует общему колориту эпохи и даже лишена отдельных сохраненных нам Правдою черт».7
К еще более пессимистическим выводам в оценке итогов исследования вопроса о закупах в литературе пришел М. Н. Ясинский,
4 Правда Русская, т. II, стр. 439—543.
5 С. Б. Веселовский. К вопросу о происхождении вотчинного режима. М., 1926.
6 Классификация литературы о закупах под этим углом зрения была дана И. И. Яковкиным в статье «Закупы Русской Правды». И. И. Яковкин насчитал «три основные теории закупничества: по одной — мы имеем здесь дело с личным наймом» (Карамзин, Эверс, Лешков, Мрочек-Дроздовский, Рейц, Сергеевич, Дебольский, Удинцев и др.), «по другой — с комбинацией найма с займом» (Калачев Неволин, Ланне, Ключевский) «и, наконец, согласно третьей — с займом, обеспеченным самозакладом должника» (Мейер, Чичерин, Дювернуа, Владимирский-Буданов, Ясинский и др.) (И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, ЖМНП, 1913, апрель, стр. 237; в дальнейшем: И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды).
7 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 236.
— 231 —


прямо заявивший «о бесплодности всякой новой попытки пересмотреть вопрос о закупничестве, опираясь исключительно лишь на соответственные статьи Р. Правды, т. е. на материал, который сам по себе, как показал опыт, не разрешает, а лишь обусловливает коренные разногласия между учеными по данному вопросу и принуждает многих из них прибегать ко всякого рода гипотезам и гадательным толкованиям».8
М. Н. Ясинский и И. И. Яковкин видели выход из тупика, в котором оказалась проблема закупничества, в том, чтобы искать «новых дополнительных данных» о закупах,9 в углублении исследователя «в памятники».10
Однако опыты исследования проблемы закупничества на новых путях, предпринятые самими М. Н. Ясинским и И. И. Яковкиным, были неравноценны по результатам.
М. Н. Ясинский, обратившись к актам Литовской метрики, ввел в научный оборот богатейший материал о «закупах», существовавших в русских землях Великого княжества Литовского в XV—XVI вв., чем открыл новые перспективы и для выяснения природы закупничества времен Русской Правды; хотя собственная теория закупничества М. Н. Ясинского и не означала окончательного решения вопроса о закупах, как это казалось М. Ф. Владимирскому- Буданову, писавшему, что после исследования М. Н. Ясинского дальнейший спор о закупах «не имеет никакого научного интереса».11
Напротив, И. И. Яковкин хотя и сделал ценные наблюдения над связанными с проблемой закупничества терминами «наймит» и «отарица», для чего привлек ряд древнерусских памятников, помогающих выяснить их значение, однако в общем вопросе о юридической природе закупничества выдвинул совершенно искусственную теорию о тождестве древнерусского закупничества и норвежского Schuldknechtschaft (долгового рабства).12
8 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 438.
9 Там же.
10 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 282.
11 М. Ф. Владимирский-Буданов. Обзор истории русского права. Изд. VI. Киев, 1909, стр. 35.
12 Согласно этой теории, закупничество представляет собой юридический институт, в котором отразились «следы... чужеземного влияния», именно влияния варягов-скандинавов, пытавшихся «привить подвластному населению свои правовые привычки». Применительно к закупничеству это выразилось в том, что «норвежский термин „kaup“ оказался занесенным в Правду в виде „купы“ и явился источником образования института закупничества» (И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 109—110). Будучи выражением крайнего норманизма в вопросах истории русского права, теория закупничества И. И. Яковкина не может быть принята ии по соображениям филологического порядка (поскольку, вопреки И. И. Яковкину, считавшему, что «слов „закуп“ и „закупничество“ в южно- и западно-славянской письменности вообще, кажется, не встречается», термин «закуп» и производные от него, как это показал П. А. Аргунов, широко представлены в сербских, чешских и других южно- и западнославянских памятниках, что с бесспорностью
— 232 —


Критически оценивая дореволюционную историографию о закупах и закупничестве, было бы вместе с тем неправильно занимать в отношении ее нигилистическую позицию, что характерно для отношения М. Н. Ясинского и И. И. Яковкина к их предшественникам, сводить ее содержание к «конкурсу на остроумие» (выражение И. И. Яковкина).13 Ибо если историки-юристы с их формально-догматическим анализом норм статей Русской Правды о закупах и были бессильны решить проблему закупничества как определенного социального института, то, с другой стороны, детальный и тщательный юридический анализ конкретных казусов и норм, относящихся к закупам, проделанный историками-юристами, накопил богатый материал, облегчающий понимание и толкование текста Русской Правды и тем самым ограждающий исследователя от возможных ошибок.
Но позитивное значение дореволюционной историографии о закупах не исчерпывается сказанным. В ней необходимо особо выделить группу работ, отличительной чертой которых является то, что предметом рассмотрения в них является не только и не столько вопрос о юридической природе института закупничества, но прежде всего вопрос о происхождении законодательства о закупах, об обстоятельствах и мотивах, которыми было обусловлено издание статей о закупах в составе Русской Правды.
Эта линия в историографии о закупах открывается Н. И. Ланге, который в своем «Исследовании об уголовном праве Русской Правды» относит «законы о закупах» к Уставу Владимира Мономаха и считает, что они были изданы «на Берестовском съезде» вместе с «законом о количестве реза».14
говорит против заимствования этого термина из германских—скандинавских языков, а свидетельствует о его славянском происхождении), ни по существу отождествляемых И. И. Яковкиным институтов. Ибо норвежская Schuldknechtschaft коренным образом отличается от русского закупничества. См. критический раэбор взглядов И. И. Яковкина П. А. Аргуновым: П. А. Аргунов. К пересмотру построений закупничества Русской Правды. «Ученые записки Саратовского государственного университета», т. VI, вып. 4, 1927; П. А. Аргунов. О закупах Русской Правды. «Известия Академии наук». Отделение общественных наук, 1934, № 10.
Следует отметить, что теория закупничества И. И. Яковкина не получила признания ни в дореволюционной, ни в советской историографии. Лишь М. Н. Покровский в «Очерке истории русской культуры» в характеристике закупов воспроизвел основные положения концепции И. И. Яковкина (см.: М. Н. Покровский. Очерк истории русской культуры, ч. 1. М., 1921, стр. 55—57, 62—63). Б. А. Романов отмечает, что «Конструкция Яковкина, в части, касавшейся происхождения закупничества, была принята Покровским» (Правда Русская, т. II, стр. 466).
В «Русской истории с древнейших времен» М. Н. Покровский иначе трактует закупничество (см.: М. Н. Покровский. Русская история с древнейших времен, т. I. М., 1933, стр. 42—43; в дальнейшем: М. Н. Покровский. Русская история с древнейших времен).
13  И. И. Я к о в к и н. Закупы Русской Правды, стр. 236.
14  Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 16—17.
— 233 —


Предлагая такое решение вопроса о происхождении законодательства о закупах, Ланге, однако, совершенно не касается ни политических мотивов издания «Законов о закупах», ни их социального смысла, ограничиваясь лишь установлением самого факта издания их Владимиром Мономахом «на Берестовском съезде». Напротив, Н. Хлебников в своем сочинении «Общество и государство в домонгольский период русской истории» ставит издание закона о закупах в прямую связь с событиями политической борьбы в Киеве в 1113 г., указывая, что когда Мономах «по настоятельному требованию озлобленных киевлян... взял на себя кормило правления», то его «самым серьезным делом» было «определить отношения землевладельцев к тем свободным людям, которые, не имея имущества, занимали деньги под обеспечение собственной особы», т. е. к закупам. Хлебников дает характеристику и социального содержания закона Владимира Мономаха о закупах, расценивая его как компромисс («Трудность закона заключалась в том, чтобы... обе стороны, т. е. землевладелец и закуп, были по возможности удовлетворены»).15
С особой силой мысль Хлебникова (хотя и без ссылки на него) о связи статей Русской Правды о закупах с событиями 1113 г. была развита М. С. Грушевским, считавшим «весьма правдоподобным», что «большая часть» постановлений Русской Правды о закупах была издана «в результате социальной революции 1113 г.».16 Таким образом, Грушевский прямо говорит об обусловленности законодательства о закупах «социальной революцией 1113 г.».
Этот тезис Грушевского оказал очень сильное влияние на историографию и прежде всего на А. Е. Преснякова и М. Н. Покровского. Так, несомненно под прямым воздействием Грушевского, Пресняков (в исследовании которого «Княжое право в древней Руси» М. С. Грушевский занимает по числу ссылок на него одно из первых мест среди упоминаемых там авторов) связывает законодательство Владимира Мономаха с «взрывом 1113 г.» и называет это законодательство, в том числе и Устав о закупах, «актом самозащиты социальных верхов перед напором раздражения черного люда».17
К Грушевскому (а также к Преснякову) ведет и название у М. Н. Покровского Киевского восстания 1113 г. «Киевской революцией 1113 г.» с характеристикой этой «революции» как «взрыва — уже более социального, чем политического»,18 равно как
15  Н. Хлебников. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1871, стр. 239—243 и 281.
16  М. Грушевский. Исторія України—Руси, т. III. Изд. 2-е, Львов, 1905, стр. 321.
17  А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 248.
18  М. Н. Покровский. Русская история с древнейших времен, т. I, стр. 88. Нетрудно видеть, что термины «революция» и «социальный» взяты М. Н. Покровским у Грушевского, а «взрыв»  —  у Преснякова.
— 234 —


и взгляд М. Н. Покровского на законодательство Мономаха как на «результат переговоров» между Владимиром и «представителями правящих кругов киевского общества» во время восстания 1113 г.19
Несмотря на все различия и в исторических воззрениях, и в политической физиономии Ланге и Преснякова, Грушевского и Покровского, рассмотренная линия в историографии о закупах, представленная Ланге, Хлебниковым, Грушевским, Пресняковым, Покровским, должна быть расценена как весьма плодотворная по результатам. Общий для перечисленных историков итог их исследований — установление связи статей о закупах в Русской Правде с именем Владимира Мономаха и киевскими событиями 1113 г.  —прочно вошел в советскую историографию и является сейчас общепризнанным. Хотя, конечно, и в трактовке киевского восстания 1113 г., и в понимании социального содержания статей о закупах советская историческая наука занимает свою позицию, отличную не только от Грушевского, но и от Покровского.
В советской историографии исследование вопроса о закупах было поставлено на новые рельсы — как составная часть истории крестьянства феодальной Руси.20 Тем самым проблема закупничества выводилась из замкнутого круга юридических конструкций о «найме» и «займе» и переходила в сферу анализа социально-экономических отношений Руси XII—XIII вв.
19  Там же, стр. 90.
20 Точнеє говоря, начиная с 30-х годов, когда исследование закупничества в работах советских историков ведется уже с марксистских позиций (Б. Д. Греков. 1) Феодальные отношения в Киевском государстве. М.—Л., 1936; 2) Киевская Русь. М., 1944; 3) Крестьяне на Руси. М.—Л., 1946; С. В. Юшков. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.—Л., 1939; М. Н. Тихомиров. 1) Исследование о Русской Правде. М.—Л., 1941; 2) Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М., 1955; Б. А. Романов. 1) Комментарии к Русской Правде. «Правда Русская». Учебное пособие. М.—Л., 1940; 2) Комментарии к Русской Правде во II томе академического издания «Правда Русская»; 3) Люди и нравы древней Руси. Л., 1947; А. А. Зимин. Комментарии к Русской Правде. Памятники русского права. М., 1952; Л. В. Черепнин. Из истории формирования класса феодально-зависимого крестьянства на Руси. «Исторические записки», т. 56), Что касается исследований 20-х годов (С. В. Юшков. Феодальные отношения в Киевской Руси. «Ученые записки Саратовского Государственного университета, вып. 4, 1925; П. А. Аргунов. К пересмотру построений закупничества Русской Правды. «Ученые записки Саратовского государственного университета», т. VI, вып. 4, 1927; И. И. Полосин. «Закуп» и «вдач» по «Русской Правде», «Ученые записки Института истории РАНИОН», т. V, 1928; Н. Л. Рубинштейн. До історії соціяльных відносин у Київської Руси XI—XII ст. «Наукові записки науково-дослідної катедри історії української культури», № 6, 1927; Н. А. Максимейко. Закупы Русской Правды. «Наукові записки науково-дослідчої катедри історії україньскої культури». № 6, 1927 (в дальнейшем: Н. А. Максимейко, Закупы); С. Б. Веселовский. К вопросу о происхождении вотчинного режима. М., 1926), то авторы их в значительной мере остаются еще в рамках старой постановки вопроса о закупничестве.
— 235 —


Другим важнейшим моментом, характеризующим советскую историографию о закупах, является расширение источниковедческой базы исследований проблемы закупничества благодаря опубликованию С. В. Юшковым в 1927 г. «Правосудия митрополичья» 21 и выходу в 1940 г. академического издания Русской Правды. «Правосудие митрополичье», хотя и известное отдельным представителям дореволюционной исторической науки, например Ключевскому, 22 но не оцененное в должной мере и не привлеченное к решению проблемы закупничества, дало в руки советским исследователям важнейший материал о закупах, сделавшийся наряду с. Русской Правдой основным источником для изучения закупничества. Академическое издание Русской Правды опубликованием основного фонда списков Русской Правды на основе выработанной при подготовке этого издания классификации списков Русской Правды (автор В. П. Любимов) впервые дало возможность поставить на научную основу изучение текста статей Русской Правды о закупах с их многочисленными вариантами и разночтениями.23
К этим двум важнейшим обстоятельствам источниковедческого порядка, открывшим новые перспективы в исследовании закупничества, я бы добавил третье—терминологические разыскания П. А. Аргунова, открывшего наличие термина «закуп» и производных от него в памятниках юго- и западно-славянского права. Недооцененные в литературе, эти разыскания П. А. Аргунова, однако, важны тем, что позволяют говорить о закупах и закупничестве как об общеславянском институте и дают тем самым возможность рассматривать закупов Русской Правды, так сказать, «в славянском окружении» (пользуясь выражением из названия работы Б. Д. Грекова «Русская Правда в славянском окружении»). Вместе с тем, опираясь на исследование П. А. Аргунова, можно с большей степенью уверенности использовать и материалы о закупах Великого княжества Литовского.
II
Подобно Уставу о холопах Устав о закупах должен быть рассмотрен в двояком отношении. Прежде всего, как сказано, Устав о закупах является важнейшим и основным источником для изучения закупов и закупничества как определенных социальных категорий феодального общества Руси XII—XIII вв. Но Устав о закупах также и вместе с тем является и важнейшим законо-
21 С. В. Юшков. Правосудие митрополичье.
22 В. О. Ключевский. Подушная подать и отмена холопства в России.
23 Эти моменты, характеризующие новые условия в изучении проблемы закупничества в советской историографии, отмечены С. В. Юшковым в «Очерках по истории феодализма в Киевской Руси» (стр. 68).
— 236 —


дательным актом о закупах и закупничестве, будучи, таким образом, выражением политики феодального государства по вопросу о закупах и закупничестве. Очевидно, что оба названных аспекта в изучении Устава о закупах тесно между собой связаны. Предпосылкой для правильной оценки Устава о закупах как определенного акта политики феодального государства по вопросу о закупах должно являться знание того, что такое закуп, иными словами, знание социальной природы института закупничества. Но, с другой стороны, поскольку основной материал для выяснения института закупничества черпается именно из Устава о закупах, постольку при использовании этого материала чрезвычайно важно знать характер политической тенденции, которой проникнут Устав о закупах; от того или иного решения вопроса о политическом характере Устава о закупах зависит и понимание тех норм, относящихся к закупничеству, которые содержатся в Уставе о закупах.
Мне представляется, что анализ Устава о закупах следует начать с выяснения вопроса об обстоятельствах его составления и издания. Вопрос же о социальной природе закупничества целесообразно подвергнуть рассмотрению уже после выяснения первого из отмеченных вопросов. Такой порядок последовательности в изучении Устава о закупах мотивируется двумя моментами. Одним из них является то, что в общей форме вопрос об обстоятельствах издания Устава о закупах, а именно связь издания Устава о закупах с киевскими событиями 1113 г., можно считать решенным еще дореволюционной историографией и полностью принимаемым советской историографией. Но именно такое решение вопроса об обстоятельствах издания Устава о закупах придает особенно большое значение выяснению характера связи Устава о закупах с событиями 1113 г. Другим моментом, обусловливающим первоочередность исследования вопроса об обстоятельствах составления Устава о закупах, является то, что в советской историографии о закупничестве весь анализ Устава о закупах ведется с позиций того или иного толкования связи Устава о закупах с киевскими событиями 1113 г. Это обстоятельство также обязывает исследователя определить свою позицию в данном вопросе.
Переходя к рассмотрению вопроса об обстоятельствах издания Устава о закупах, я должен сказать, что мне представляется необходимым пересмотр господствующей в советской литературе точки зрения на характер связи между Уставом о закупах и киевскими событиями 1113 г. Точка зрения эта сводится к тому, что по своей политической тенденции Устав о закупах однотипен с Уставом о резах и, подробно тому как Устав о резах облегчил положение закабаленных ростовщиками-резоимцами должников в городе, подобно этому Устав о закупах облегчил положение закабаленных элементов на селе — закупов.
Такая интерпретация Устава о закупах дается с теми или иными вариациями почти всеми советскими исследователями: Б. Д. Греко-
— 237 —


вым,24 С. В. Юшковым,25 М. Н. Тихомировым,26 Б. А. Романовым,27 А. И. Яковлевым,28 В. В. Мавродиным,29 А. А. Зиминым,30 Л. В. Черепниным,31 Д. С. Лихачевым,32 И. У. Будовницем.33
В наиболее яркой форме взгляд на Устав о закупах как на «социальное законодательство», направленное против «поработительной политики господ», был развит Б. А. Романовым в книге «Люди и нравы древней Руси».34 Устав о закупах рассматривается Б. А. Романовым в плане «политики смягчения социальных противоречий»,35 проводившейся Владимиром Мономахом. Основания для такого взгляда на политику Владимира Мономаха Б. А. Романов находит (помимо Устава о резах и Устава о закупах) прежде всего в словах самого Владимира Мономаха, в его «Поучении», что он «худого смерда и убогые вдовице не дал сильным обидети»; Б. А. Романов видит в этом заявлении о «смерде» и «вдовице» «предмет гордости» Мономаха, что он «не давал» в обиду «тех и других», и на этом основании называет его «ведомым пропагандистом смердолюбия».36
Другим свидетельством «смердолюбия Мономаха» Б. А. Романову служит рассказ «Повести временных лет» о Долобском съезде князей перед походом на половцев (под 1103—1111 гг.). В этом рассказе, под пером летописца, «один Мономах оказался способным формировать мудрую политику смердолюбия».37
Можно ли, однако, в характеристике политики Владимира Мономаха по вопросу о смердах опираться на такие источники, как «Поучение» и рассказ о Долобском съезде Повести временных лет? Нет ничего удивительного в том, что и сам Мономах изображает себя смердолюбцем и смердолюбцем рисует его летописный рассказ о Долобском съезде  —  «литературное произведение, вы-
24 Б. Д. Греков. Киевская Русь.
25 С. В. Юшков. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси.
26 М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде. В книге «Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв.» М. Н. Тихомиров несколько изменил свою точку зрения на закупов.
27 Б. А. Романов. Люди и нравы древней Руси.
28 А. И. Яковлев. Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.
29 В. В. Мавродин. Очерки истории СССР. Древнерусское государство. М., 1956; его же Очерки по истории феодальной Руси. Л., 1949.
30 А. А. Зимин. Комментарии к Пространной Русской Правде. Памят- ники русского права, вып. 1.
31 Л. В. Черепнин. Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси.
32 Д. С. Лихачев. Некоторые вопросы идеологии феодалов в литературе XI—XIII веков. ТОДРЛ, т. X.
33 И. У. Будовниц Общественно-политическая мысль древней Руси. М., 1960.
34 Б. А. Романов. Люди и нравы древней Руси, стр. 68 и 296.
35 Там же, стр. 68.
36 Там же, стр. 117.
37 Там же, стр. 135.
- 238 -


шедшее из-под политического пера летописца, который ставил своей целью прославление своего заказчика — Мономаха».38 Но именно апологетический по отношению к Владимиру Мономаху характер и его собственной автобиографии, и рассказа о Долобском съезде исключает возможность видеть в содержащемся в этих произведениях образе идеального князя-смердолюбца реальный портрет Мономаха-политика.
Впрочем, живые черты личности Владимира Мономаха проступают и через апологетику его «Поучения». Но только их надо искать не в рассуждениях на морально-политические темы, которыми в параллель с библейскими мотивами псалтыри столь богато «Поучение» Владимира Мономаха, а там, где речь идет о реальных фактах из жизни Мономаха, о реальных событиях его времени.39 Но здесь и не пахнет смердолюбием. 83 «великих пути», 20 миров с половцами, сотня половецких ханов «в оковах»; 200 умерщвленных «лепших» мужей половецких,  — вот предмет гордости Мономаха. А воспоминание Мономаха о том, как он, преследуя Всеслава Полоцкого, сжегшего Смоленск, «тем же путем пожег землю и повоевав до Лукомля и до Логожьска»! Или знаменитые слова о том, как он, Мономах, с черниговцами и половцами «идохом... к Менску, изъехахом (т. е. разграбили, — И. С.) город и не оставихом у него ни челядина, ни скотины»! 40
По верному замечанию Б. А. Романова, эти «черточки и элементы феодальной войны мелькают перед читателями («Поучения»,  — И. С.) без всякого акцента и оценки..., это все в порядке вещей».41
И на фоне этих реальных «феодальных войн» Владимир Мономах выглядит совсем иначе, чем в рассказе о Долобском съезде: не в роли мудрого охранителя смердов и их сел от набегов половцев, а как предводитель феодального войска, в союзе с половцами сжигающий «землю» смоленских и полоцких смердов.
А эпизод с разграблением Минска, в котором после Мономаха не осталось «ни челядина, ни скотины», свидетельствует о том, что и «смерды», и их «кони» интересовали Мономаха не только в плане защиты их от «сильных», но и как ценный объект военной
38 Там же, стр. 131.
39 Б. А. Романов мастерски характеризует Мономаха-политика: «Мономах — весь в эпохе феодальной раздробленности. Его автобиография, советы его „Поучения“ — не уникальное, а приспособлено к среднему и типическому, пропитано компромиссом и бытом. Его жизнь не похожа на житие. Поучая, он ни сам не лезет в герои, ни от поучаемого читателя своего не требует невозможного. Печать, скорее, добросовестной умеренности и аккуратности как гарантия политической мудрости и хладнокровия лежит на всем облике этого одинаково удачливого князя-труженика и литературно удавшегося самому себе писателя» (там же, стр. 167).
40 Повесть временных лет, ч. 1, стр. 160.
41 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 182.
— 239 -


добычи — «полона», ибо не одних же челядинов-холопов захватил в полон в Минске Мономах!
Итак, формула о «смердолюбии» Владимира Мономаха, конечно, может относиться лишь к апологетическим характеристикам Мономаха в современной ему литературе, а никак не к реальной сущности его политики.
Для выяснения характера политики Владимира Мономаха можно, однако, использовать другой путь.
Кульминационным пунктом политической биографии Владимира Мономаха является 1113 год — год занятия им Киевского княжеского стола. В Ипатьевской летописи приход Владимира Мономаха в Киев после смерти Святополка изображается как призвание его туда киевлянами: «...свет створиша кияне, послаша к Володимеру, глаголюще: „Поиди, княже, на стол отен и деден“. Се слышав Володимер, плакася велми, и не поиде, жаля си по брате. Кияни же, разграбиша двор Путятин, тысячького, идоша на жиды и разграбиша я. И послашася паки кияне к Володимеру, глаголюще: „Поиди, княже, Киеву; аще ли не поидеши, то веси, яко много зло уздвигнеться, то ти не Путятин двор, ни соцьких, но и жиды грабити, и паки ти поидуть на ятровь твою и на бояры, и на монастыре, и будеши ответ имел, княже, оже ти манастьгре разьграбять“. Се же слышав Володимер, поиде в Киев... Усретоша же и митрополит Никифор с  епископы и со всими кияне с честью великою, седе на столе отца своего и дед своих; и вси людье ради быша, и мятежь влеже».43
Проходящая красной нитью через весь этот рассказ идея всенародного избрания и призвания Владимира Мономаха еще более усиливается отсутствием упоминания о «киянах» в предшествующем рассказу о Мономахе описании смерти Святополка, где демонстративно подчеркивается, что Святополка оплакивали «бояре и дружина его вся» — и только.44
Такой апологетический по отношению к Владимиру Мономаху характер рассказа Ипатьевской летописи стоит в прямой связи с тем, что он восходит к третьей редакции Повести временных лет, наиболее промономаховской по своей тенденции. Но отсюда следует, что нарисованная Ипатьевской летописью картина, конечно, далека от объективного изображения событий. И действительно, еще М. Д. Приселков, анализируя рассказ Ипатьевской летописи, остроумно заметил, что «в летописном изложении... все исходит от „киян“, которые, таким образом, и приглашают Вла-
42 В этом плане большую ценность представляют исследования М. Д. Приселкова.
43 ПСРЛ, т. 2, вып. 1, Пгр., 1923 г., стлб. 272 (в дальнейшем: ПСРЛ, т. 2).
44 Там же, стб. 271.
— 240 —


димира, и грабят, и вновь приглашают, чтобы прекратить тем свой же грабеж».45
Приселкову же путем привлечения другого современного источника, а именно Житийного сказания о Борисе и Глебе, удалось вполне объяснить причину столь загадочного поведения «киян» в рассказе летописца.46
В Сказании о Борисе и Глебе рассказ о вокняжении Владимира Мономаха в Киеве носит совсем иной характер, чем в Ипатьевской летописи: «...Святополъку преставивъшюся..., и многу мятежю и крамоле бывъши в людьх и мълве не мале; и тъгда съвъкупивъшеся вси людие, паче же большии и нарочитии мужи, шедъше причьтъмь всех людии и моляху Володимира, да въшед, уставить крамолу, сущюю в людьх. И въшьд, утоли мятежь и гълку в людьх, и прея княжение всея Русьскы земля».47
Комментарии М. Д. Приселкова к житийному рассказу блестяще показывают, в чем заключалась тенденциозность рассказа Ипатьевской летописи и действительное содержание киевских событий 1113 г.: «Кажется, во-первых, — здесь яснее можно понять, какие кияне звали Владимира, а какие — грабили дворы, а во- вторых  — нет и речи о двух приглашениях Владимира. Не было ли дело так, что смерть Святополка вызвала попытку низов («людей») расправиться с правящими, так сказать, княжескими верхами, и не исходило ли приглашение Владимира на стол именно из кругов „болших и нарочитых мужей“ и монастырей, а не отс всех „киян“, как изображает летопись».48
Итак, Владимир Мономах пришел к власти в Киеве как ставленник «больших и нарочитых мужей», т. е. прежде всего киевского боярства, призвавшего Мономаха в Киев, чтобы он уничтожил «крамолу в людех». Что Мономах и сделал: «утоли мятежь и голку в людех».
В таком характере вокняжения Владимира Мономаха в Киеве не было ничего неожиданного. Дело в том, что позиции Мономаха в Киеве далеко не были так прочны и сильны, как это изображается апологетически настроенными по отношению к нему источниками. С другой стороны, предшественник и соперник Мономаха, Святополк, вовсе не являлся вместилищем всех пороков, а, по вер-
45 М. Д. Приселков. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв. СПб., 1913, стр. 322 (в дальнейшем: М. Д. Приселков. Очерки).
46 В советской историографии Сказание о Борисе и Глебе привлекали в связи с событиями 1113 г. Б. Д. Греков (Киевская Русь, стр. 268—269), М. Н. Тихомиров (Исследование о Русской Правде, стр. 209—210) И др.
47 Жития Бориса и Глеба. Приготовил к печати Д. И. Абрамович. Пгр., 1916, стр. 64 (в дальнейшем: Жития Бориса и Глеба).
48 М. Д. Приселков. Очерки, стр. 323.
16 И. И. Смирнов
— 241 —


ной оценке М. Д. Приселкова, представлял собой «во многом замечательного правителя и политика начала XII в.».49
Показателем реального соотношения сил Мономаха и Святополка может служить прежде всего то, что после смерти его отца, великого князя Всеволода, в 1093 г., Мономаху не удалось занять Киевский великокняжеский стол и он вынужден был уступить его Святополку, уйти сначала в Чернигов, а затем в свою «отчину» — Переяславль.
М. Д. Приселков объясняет то, что Мономаху «пришлось отказаться от мысли удержать за собою Киев и уступить его Святополку», несмотря на «сочувствие „первой дружины“ и церковных кругов Киева, которое сумел искусно вызвать к себе Всеволод, подготовляя, видимо, в самые последние годы своей жизни возможность передачи Киевского стола Владимиру», исключительной непопулярностью правления Всеволода «в широких киевских кругах».50
Это соотношение сил продолжало оставаться не в пользу Мономаха и позднее. И, несмотря на то, что «Мономах за все время княжения Святополка вел борьбу против него, чтобы, скинув с киевского стола, занять его место», «эта двадцатилетняя борьба (1093—1113) оказалась бесплодной для Мономаха».51
Бесплодность этой борьбы Мономаха за Киев объясняется прежде всего позицией киевлян, враждебной Мономаху, и поддержкой киевлянами Святополка.
С особой яркостью такой характер позиции киевлян выступает во время усобицы 1097—1098 гг., связанной с ослеплением князя Василька Теребовльского. Во время этой усобицы Мономах, пытавшийся в союзе с черниговскими Святославичами захватить Киев, столкнулся с такой решительностью киевлян в их поддержке Святополка, что ему пришлось отказаться от своих планов и пойти на соглашение с Святополком.
Замечательно при этом то, что обо всех этих событиях 1097 г. и последующих годов мы узнаем из так называемой Повести попа Василия, написанной со специальной целью оправдания Владимира Мономаха (чьим союзником являлся Василько Теребовльский), позиция которого даже в освещении Василия выглядит весьма двусмысленно. И тем не менее Повесть Василия рассказы-
49 М. Д. Приселков. Нестор летописец. Пгр., 1923, стр. 90. В другой работе М. Д. Приселков замечает: «Образ Святополка затемняется перед нами тем обстоятельством, что Киевское летописание по смерти этого князя подпало под сильное влияние дома Всеволода, с которым — в лице самого Мономаха — боролся Святополк. Но и за этим облаком умышленного искажения жизни и деятельности Святополка можно разглядеть если ие живую личность, то живую и гениально ловкую политику этого князя, сумевшего достигнуть многого при всем неблагоприятном ему раскладе обстоятельств той поры» (М. Д. Приселков. Очерки, стр. 286).
50 М. Д. Приселков. Очерки, стр. 286.
51 М. Д. Приселков. Нестор летописец, стр. 91.
— 242 —


вает о поддержке киевлянами Святополка и в самом начале усобицы, когда после захвата Василька Святополк созвал «бояр и кыян» и получил от них одобрение своего поведения,52 и позднее, в самый острый момент борьбы, уже после ослепления Василька, когда Киев оказался под ударом подошедшего к нему объединенного войска князей во главе с Мономахом. Здесь рассказ повести попа Василия особенно интересен. Переговоры Святополка с Мономахом не дали результата, и Святополк уже «хотяше побегнути ис Кыева», но «не даша ему кияне побегнути». К Мономаху же киевляне «послаша Всеволожюю (т. е. мачеху Мономаха, вдову Всеволода, — И, С.) и митрополита Николу». Новые переговоры оказались успешными. Замечательно, что на всем протяжении этих переговоров активную роль в них играют именно «кияне». Кияне посылают («послаша») посольство; послы передают Мономаху «молбу кыян»; наконец, о результатах переговоров с Мономахом княгиня Всеволожая (роль митрополита в переговорах не ясна) также сообщает не только Святополку, но и «киянам»: «Княгини же бывши у Володимера, и прииде Кыеву, и поведа всю речь Святополку и кияном, яко мир будеть».53
Повесть попа Василия, с ее исключительно яркой и выпуклой характеристикой роли «киян» и их позиции в борьбе Мономаха со Святополком за Киев, делает понятной и отмеченную выше черту рассказа Ипатьевской летописи о событиях 1113 г. И нарочитое подчеркивание роли «киян» в приглашении Мономаха в Киев, и не менее демонстративное отсутствие «киян» в описании смерти и похорон Святополка имели вполне определенную цель: изобразить Владимира Мономаха в качестве народного избранника и тем самым скрыть действительную его роль в событиях 1113 г.  —  роль усмирителя «мятежа» народных масс, призванного для этой цели в Киев правящими верхами феодальной знати, «большими и нарочитыми мужами».
Установление того, что Мономаха призвали на Киевский великокняжеский стол «большие и нарочитые мужи», при всей важности этого факта, не исчерпывает вопроса об обстоятельствах вокняжения в Киеве Владимира Мономаха.
Дело в том, что кандидатура Владимира Мономаха далеко не единодушно поддерживалась и в кругах самих «больших и нарочитых мужей». Внимание исследователей издавна привлекает
52 «Наутрия же Святополк созва бояре и кияне и поведа им, еже бе ему поведал Давыд, яко „Брата ти убил, и на тя свещал с Володимером, хочеть тя убити и град твои заяти“. И рекоша бояре и людье: „Тобе, княже, головы своее достоить блюсти“. Да аще есть молвил право Давыд да прииметь Василко казнь; аще ли неправо глаголал Давыд, да прииметь месть от бога и отвещаеть пред богомъ» (ПСРЛ, т. 2, стлб. 231). М. Д. Приселков толкует этот летописный рассказ как «соглашение князя Киевского с вечем» (М. Д. Приселков. Очерки, стр. 295).
53 ПСРЛ, т. 2, стлб. 235—236.
— 243 —
16*


чрезвычайно интересное место в послании Владимиру Мономаху Киевского митрополита, грека Никифора. В своем послании, составленном по всем правилам византийского красноречия, Никифор, восхваляя Мономаха за его всевозможные добродетели и таланты, вместе с тем заявляет, что его беспокоит одна черта в поведении Мономаха: «Мнить же ми ся, яко не мога сам вся творити очима своима, от служащих орудием твоим и приносящим ти вспоминаниа, то от тех некако приходить ти пакость душевнаа, и отвръсту сущу слуху, тем единем стрела входить ти».54 Вслед за этим Никифор поясняет, в чем состоит беспокоящая его «душевная пакость» князя: «О сем испытай, княже мой, о том помысли: о изгнаных от тебе, о осуженых от тебе наказаниа ради, о презреных: въспомяни о всех, кто на кого изрекл, и кто кого оклеветал, и сам судии рассуди таковые, и яко же от бога наставляем, всех помяни, и тако сътвори и отпусти».55
В этом пояснении и заключается главный интерес послания Никифора. Нетрудно видеть, что, предлагая князю поразмыслить над своим поведением, митрополит имел в виду политическую деятельность Мономаха, причем оцениваемую им весьма критически. Значимость этой критики еще более увеличивается дипломатическими извинениями, которыми Никифор сопровождает свои советы: «Не опечали же ся, княже мои, о словеси сем; или мниши, яко кто приде къ мне печален, и того деля написах ти се? ни; тако ми благовериа твоего, но просто тако написах на въспоминание тебе, яко великиа власти и великом воспоминаем требують и мног, яко и вельми пользують и велику пакость имеють».56
Комментаторы этого послания или, как Голубинский, ограничивались указанием на то, что оно «отвлеченно и хитрословесно», и видели цель написания в том, чтобы предостеречь Мономаха от наклонности внимать наговорам,57 или, как М. Д. Приселков, называя послание Никифора «драгоценным по живой характеристике князя», выражали вместе с тем сожаление по поводу «нам неуловимых намеков», которыми оно «полно»,58 отказываясь тем самым от возможности использования послания для изучения политической обстановки в Киеве при Мономахе.59
54 Русские достопамятности, ч. 1. М., 1815, стр. 71—72. Перевод А. С. Орлова: «Кажется мне, что так как сам ты не можешь все видеть своими глазами, то служащие тебе орудием и приносящие тебе напоминание иногда представляют тебе донесения ко вреду души твоей, и через отверзтый слух твой входит в тебя стрела» (А. С. Орлов. Владимир Мономах, М.—Л., 1946, стр. 52).
55 Русские достопамятности, ч. 1, стр. 72.
56 Там же, стр. 72—73.
57 Е. Е. Голубинский. История русской церкви, т. I, ч. 1, стр. 858.
58 М. Д. Приселков. Очерки, стр. 325.
59 К сожалению, не использовал для этой цели послание Никифора и Б. А. Романов, ограничившись, со ссылкой на А. С. Орлова, замечанием, что ученые «находят в послании грека, митрополита Киевского Никифора, к Мо-
— 244 —


Мне представляется, однако, что послание Никифора не только может, но и должно быть использовано для этих целей. Причем «драгоценность» послания заключается не только в том, что оно содержит ценнейшие материалы, характеризующие политическую борьбу в Киеве во время княжения Мономаха, но и в том, что само послание митрополита является одним из проявлений и выражений этой борьбы.
В самом деле, уже самый факт критики Киевским митрополитом действий нового киевского князя представлял собой политический акт. А содержащийся в послании Никифора многозначительный намек (хотя и сделанный в форме опровержения) на то, что его послание — это результат прихода к нему, митрополиту, лиц, недовольных Мономахом, заставляет сделать вывод, что политические симпатии Никифора были далеко не так обращены в сторону Мономаха, как это считал, например, М. Д. Приселков.60
Для понимания политической обстановки в Киеве в начале княжения Мономаха очень важный материал можно извлечь из рассказа о перенесении праха князей Бориса и Глеба в 1115 г. в новую каменную церковь в Вышгороде.
Два обстоятельства придавали этой церемонии особое политическое значение. Первым из них является самый характер культа Бориса и Глеба, изображавшихся как некий символ верности единству Русской земли и Киевскому князю, как носителю этого единства.61 Другим обстоятельством, определившим политический характер церемонии 1115 г., была связь этой церемонии с черниговскими Святославичами.
Характером культа Бориса и Глеба следует объяснить своеобразное соревнование в демонстративном выказывании своего почитания Бориса и Глеба между киевскими князьями; а также князьями—претендентами на киевский стол во второй половине XI века.
номаху в льстивой форме даже упрек, что де он, будучи не в состоянии видеть все сам, слушает других» (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 167). Сам А. С. Орлов видел в послании Никифора свидетельство того, что «современники» отмечали не только лучшие его стороны, но и «слабости» (А. С. Орлов. Владимир Мономах, стр. 47). М. Н. Тихомиров, широко использовавший послание митрополита Никифора к Мономаху в своем «Исследовании о Русской Правде» и в работе «Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв.», отмечает «особый интерес» рассматриваемого послания в том отношении, что оно дает возможность «видеть во Владимире Мономахе вовсе не идеальную фигуру народолюбца, а типичного феодала своего времени» (М. Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв., стр. 131). В этом биографическом плане М. Н. Тихомиров и привлекает послание Никифора, отмечая, что хотя «с чисто византийской ловкостью Никифор льстит своему князю», однако даже он «не может скрыть, что в деятельности прославляемого им князя не все окрашено розовым цветом» (там же, стр. 131).
60 М. Д. Приселков. Очерки, стр. 325.
61 Наиболее ярко это нашло свое выражение в житии Бориса и Глеба, написанном Нестором (см.: М. Д. Приселков. Нестор летописец).
— 245 —


Внешним выражением этого соревнования явилось строительство каменного храма в честь Бориса и Глеба в Вышгороде взамен деревянной и «обветшавшей» церкви, где они были похоронены, точнее, куда они были перенесены в 1072 г. Рассказ об этом строительстве находится в житийном Сказании о Борисе и Глебе, составленном уже после 1115 г. и принадлежащем перу сторонника Мономаха (по предположению Н. Н. Воронина — Лазарю, епископу Переяславльскому, ранее клирику Вышгородской церкви). Этим объясняется его бьющая в глаза тенденциозность. Однако такой характер рассказа о постройке Вышгородского храма лишь еще ярче раскрывает политический смысл и цель этого строительства.
Инициатива в построении каменного храма Борису и Глебу в Вышгороде принадлежала Святославу Ярославичу, который (очевидно, после занятия киевского стола в 1073 г.) «умысли съзьдати цьрьковь камяну святыма». Однако Святослав «съзьдав ее до 80 локът възвыше, преставися».62 После смерти Святослава строительство пытается продолжать его преемник в Киеве Всеволод, но неудачно: «Вьсеволод же преим вьсю власть Русьскы Земле и съверьши ю вьсю. И яко бысть съврьшена, и абие на ту нощь върютися еи врьх и съкрушися вься».63 После этого в строительстве Вышгородского храма наступает длительный перерыв, и он был завершен постройкой лишь в 1111 г. (дата определяется указанием, что «Святоплъку преставивъшюся, на въторое лето по устроение цьрькве тоя»), но не Святополком, а Олегом Святославичем Черниговским: «Ольг сын Святославль умысли въздвигнути цьрьковь, съкрушивъшююся Вышегороде, камяную. И привед зьдателе, повеле зьдати, въдав им вьсе по обилу, яже на потребу. И съврьшене еи бывъши и испьсане».64
Итак, главными героями строительства Вышгородского храма были Святослав, начавший строить храм, и его сын Олег, завершивший начатое его отцом. Напротив, Всеволод с его «сокрушившейся» постройкой выглядел в гораздо менее выгодном свете. Еще более деликатной оказывалась позиция самого Мономаха, в противоположность Олегу не продолжившего то, что хотя и неудачно, но пытался сделать его отец Всеволод.
Правда, автор Сказания, стремясь если не устранить, то хотя бы ослабить впечатление от позиции Мономаха в вопросе о строительстве Вышгородского храма как позиции, проникнутой индиферентизмом в отношении культа Бориса и Глеба, вводит в свой рассказ почти анекдотический эпизод о том, как Владимир Мономах «умысли сътворити, да окуеть сребръмь и золотъмь святеи раце чьстьною и святою христову мученику. И пришьд нощь, премери гроба; расклепав же дъскы сребрьные и
62 Жития Бориса и Глеба, стр. 60.
63 Там же.
64 Там же, стр. 64.
— 246 —


позолотив, и пакы тако же пришьд нощию и обложив, окова чюдодеиная и достохвальная святая гроба страстотрьпьцю христову мученику Бориса и Глеба, и тако же нощь отъиде».65 Однако при всей эффектности этих ночных добродетелей Мономаха (хотя еще М. Д. Приселков резонно заметил, что ничто не мешало Мономаху совершить украшение рак Бориса и Глеба днем) 66 дары Мономаха (к тому же относящиеся еще к 6610, т. е. к 1102 г.) ни по ценности, ни по значению не могли идти ни в какое сравнение с такими мероприятиями, как строительство каменного храма. Поэтому автор Сказания изображает дары 1102 г. лишь как некий первый шаг в почитании Мономахом Бориса и Глеба: «Се же преже сътвори, в лето 6610 лето, а последи, по пренесении, множаиша съдела над святыима гробома. Исковав бо сребрьныя дъскы и святыя по ним издражав и позолотив, покова вор же серебръмь и золотъм, с хрустальными великыими разнизании устрой, имущь врьху по обилу злато, светильна позолочена, и на них свеще горяще устрой въину, и тако украси добре, яко не могу съказати оного ухыщрения по достоянию доволне. Яко многом приходящем и от Грьк и от инех же земль, и глаголати: „Никде же сицея красоты несть, а и многых святых ракы видели есмы“».67 Но слишком уж велико было расстояние (13 лет) между этими шагами. А то, что новые драгоценности были пожертвованы Мономахом уже «по пренесении», т. е. после перенесения праха Бориса и Глеба в новый храм в 1115 г., лишний раз подчеркивает чисто вынужденный характер новых даров Мономаха.
Не дает должного эффекта в смысле изменения освещения позиции Мономаха и сообщение о том, что Святополк «хотяше же и цьрьковь начати зьдати на месте ветъхое деревяное», но «сему же умыслению не събывъшюся, по божию строению и по воли святою мученику».68 Ибо если «святые мученики» не пожелали, чтобы им строил церковь не добродетельный князь Святополк (таким его изображает Житие), то что мешало построить церковь добродетельному князю  —  Мономаху? Тем более что это успешно сделал такой весьма не идеальный князь, как Олег Святославич.69
Все эти черты и детали, извлеченные из Сказания о Борисе и Глебе, свидетельствуют о том, насколько острым в политическом
65 Там же, стр. 63.
66 М. Д. Приселков. Очерки, стр. 312—313. Отмечу кстати, что М. Д. Приселков вряд ли правильно толкует «расклепать» в смысле снятия Мономахом уже сделанных (по предположению М. Д. Приселкова, Свято- полком) серебряных досок с гробов Бориса и Глеба. Из контекста видно, что глагол «расклепать» употреблен в смысле «отковать», «изготовить».
67 Жития Бориса и Глеба, стр. 63.
68 Там же, стр. 62—63.
69 Последнюю попытку автора Сказания улучшить позицию Мономаха представляет его замечание, что Олег Святославич «умыслил» воздвигнуть церковь в Вышгороде, «егда же убо Володимир преже окова святою раце» (там же, стр. 64).
— 247 —


отношении был вопрос о Вышгородском храме и культе Бориса и Глеба.
Обращение к материалам о церемонии перенесения праха Бориса и Глеба в 1115 г. в новый храм позволяет установить, в чем состояла эта острота.
Описание вышгородских торжеств 1115 г. дается в трех памятниках. Самое краткое из них (восходящее, очевидно, к летописцу Переяславля Южного70), состоящее всего из нескольких строк, находится в Лаврентьевской летописи: «Священа бысть церкы каменая Вышегороде месяце мая в 1 день, в день суботный, а в 2-й день пренесоша братья вся святую мученику Бориса и Глеба, в день неделный. И повеле Володимер метати паволокы, фофудью и орниче, бель, людем силно налегшим, а быша легко дошли церкве. А в 4-й день поставиша я в раце на месту».71
При всей краткости рассказа Лаврентьевской летописи, он, однако, чрезвычайно интересен, во-первых, именно своей краткостью; во-вторых, лаконизм рассказа Лаврентьевской летописи откровенно тенденциозен в пользу Владимира Мономаха, который единственный назван по имени среди участников церемонии, и лишь слова «братья вся» представляют собой слабый след того, что, кроме Мономаха, в Вышгороде находились и другие князья. Еще более замечательно, что опущено указание на нахождение в Вышгороде митрополита Никифора, — черта, особенно удивительная, если учесть, что начало летописания в Переяславле Южном связывается с назначением на епископскую кафедру в Переяславль в 1119 г. Сильвестра Выдубицкого, составителя II редакции Повести временных лет, написанной по поручению Владимира Мономаха.72 Вполне закономерно вытекает из общего характера рассказа Лаврентьевской летописи умолчание об Олеге Святославиче и его роли в вышгородских торжествах (хотя вслед за рассказом о них в Лаврентьевской летописи помещена запись о его смерти), равно как нет ни слова и о конфликте между Мономахом и Олегом во время этих торжеств (см. ниже). Однако, помимо желания автора, рассказ Лаврентьевской летописи сохранил  — единственный из источников — объективный показатель остроты конфликта между Мономахом и Олегом, продолжавшегося три дня: перенесенный в новую церковь 2 мая прах Бориса и Глеба был поставлен «на месту» лишь 4 мая. (В этой хронологической детали рассказа Лаврентьевской летописи следует видеть признак того, что ее источником явились записи Вышгородской церкви).73
70 См.: М. Д. Приселков. История русского летописания XI—XV вв. Л., 1940, стр. 66—68 (в дальнейшем: М. Д. Приселков. История русского летописания).
71 ПСРЛ, т. I, вып. 2, изд. 2-е, Л., 1927, стр. 290.
72 См.: М. Д. Приселков. История русского летописания, стр. 54.
73 О записях Вышгородской церкви см.: А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908, стр. 57; М. Д. Приселков. Нестор летописец, стр. 47.
— 248 —


Второй рассказ о вышгородских торжествах, содержащийся в Сказании о Борисе и Глебе (которое им и заканчивается), тоже очень интересен. В Сказании вышгородские торжества изображаются как своего рода апофеоз в честь культа Бориса и Глеба, осуществленный по инициативе Мономаха, который «умысли пренести сия святая страстотрьпьца в съзьданую цьрьковь».74
Весь рассказ ведется в торжественных, приподнятых тонах, с подробным перечислением участников — как князей, так и епископов и игуменов во главе с митрополитом Никифором. При этом в отношении Давида и Олега Святославичей дело изображается так, будто они были приглашены участвовать в церемонии перенесения праха Бориса и Глеба Мономахом, который «възвести братии своей Давидови и Ольгови».75 Однако всю эту идиллическую картину разрушает неожиданным диссонансом врывающееся замечание о Давиде и Олеге Святославичах: «тако же и тема всегда убо глаголющема (вариант: «молящемася») и понуждающема Володимера о пренесении святою».76 Если учесть, что несколькими строками выше автор Сказания в совершенно тождественных выражениях рассказывает о том, как Олег Святославич «многашьды понужаше убо и моляаше Святоплъка, да быша перенесли святая мученика в съзьданую цьрьковь»,77 и при этом обвиняет Святополка, что «он же пакы, акы зазьря труду его (т. е. Олега Святославича, — И, С.) и не хотяше ею пренести, зане не сам бяше ее съзьдал, цьрькве тоя»,78 то, несомненно вопреки желанию автора Сказания, неожиданно возникает яркая параллель между поведением в этом вопросе Мономаха и Святополка, параллель тем более выразительная, что Святополк умер «на въторое лето по устроению цьрькве тоя», Мономаха же, начавшего свое княжение в Киеве 20 апреля 1113 г., понадобилось «молить» и «понужать» ровно два года, пока он согласился на перенесение праха Бориса и Глеба в новую Вышгородскую церковь (строителем которой он, так же как и Святополк, не являлся!).
Итак, апологетика Сказания о Борисе и Глебе в отношении Мономаха сочетается в нем, в описании вышгородских торжеств, с явным пристрастием автора к Святославичам. Эту черту, может быть, следует объяснить, во-первых, давно отмечаемыми исследователями особо тесными связями черниговских Святославичей с Вышгородом;79 во-вторых, особой же ролью Святославичей в развитии культа Бориса и Глеба (грандиозные масштабы храма в Вышгороде, заложенного Святославом Ярославичем и завершен-
74 Жития Бориса и Глеба, стр. 64.
75 Там же.
76 Там же.
77 Там же.
78 Там же.
79 См.: А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 75 и 85; М. Д. Приселков. Очерки, стр. 354—356.
— 249 —


ного Олегом Святославичем, строительство столь же грандиозного храма Борису и Глебу в Чернигове Давидом Святославичем).80 Наконец, стоит обратить внимание еще на один момент, особенно существенный, если принять гипотезу Н. Н. Воронина о том, что автором Сказания о Борисе и Глебе являлся Лазарь, в прошлом глава клириков церкви Бориса и Глеба в Вышгороде.81 Несмотря на то что дальнейшая биография Лазаря (в 1088 г. игумена Выдубицкого монастыря,82 а с 1105 г. — епископа Переяславля Южного83) тесно связана с Мономахом и его отцом, вышгородское прошлое (или даже вероятнее всего — вышгородское происхождение) Лазаря не могло не сказаться на его отношении к Святославичам. В пользу этого говорит, в частности, такая деталь, как запись в рассказе Повести временных лет о перенесении праха Бориса и Глеба в 1072 г. в церковь, построенную Изяславом: «И бе тогда держа Вышегород Чюдин, а церковь Лазорь».84 Именно этот Чудин назван в заголовке Правды Ярославичей как муж Святослава; сын же его Иванко Чудинович фигурирует в записи в Пространной Правде о съезде на Берестове как «Ольгов муж». Таким образом, Лазарь был непосредственно связан с боярским домом Чудинов, ближних мужей Святослава и Олега, что косвенно указывает и на связи Лазаря со Святославичами. Но как бы и чем бы ни объяснять симпатии автора Сказания о Борисе и Глебе к Святославичам, бесспорным является то, что благодаря этому мы узнаем весьма важный для характеристики политической обстановки начала XII в. факт: активную борьбу Святославичей — как при Святополке, так и в начале княжения Мономаха — за устройство нового торжества в честь Бориса и Глеба и весьма сдержанное отношение к этому не только Святополка, но и, что гораздо важнее, Мономаха.
Такой характер политической ситуации, нашедший свое отражение и в событиях, связанных с культом Бориса и Глеба, раскрывает во всей полноте третий рассказ о Вышгородских торжествах 1115 г. — в Ипатьевской летописи. Восходящий к третьей редакции Повести временных лет, рассказ Ипатьевской летописи85 замеча-
80 См.: М. Д. Приселков. Очерки, стр. 355; М. К. Каргер. Древний Киев, т. II. М.—Л., 1961: «Вышгородский храм Бориса и Глеба представлял трехнефную постройку, по своим масштабам превосходившую все известные нам трехнефные храмы домонгольской Руси... По длине центрального нефа (42 м) он превосходит такие грандиозные постройки, как Собор Спаса в Чернигове (32 м), и древнейшую часть Киевской Софии, не говоря уже о храмах конца XI—XII вв.» (стр. 335, 336).
81 Повесть временных лет, ч. 1, стр. 121 (ср.: Н. Н. Воронин. «Анонимное» сказание о Борисе и Глебе, его время, стиль и автор. ТОДРЛ, т. XIII, стр. 16—19).
82 Там же, стр. 137.
83 Там же, стр. 185.
84 Там же, стр. 121.
85 А. А. Шахматов. Повесть временных лет. СПб., 1916, стр. 352—354.
— 250 —


телен тем, что в нем во всей остроте выступает реальный характер отношений между Мономахом и Святославичами.
Центральное место в рассказе Ипатьевской летописи занимает описание ссоры между Мономахом и Святославичами, вспыхнувшей после перенесения рак Бориса и Глеба в каменный храм: «Распри же бывши межи Володимером и Давыдом, и Ольгом, — Володимеру бо хотящю я поставити среде церкви и терем серебрен поставити над нима, а Давыд и Олег хотяшета поставити я в комару, „иде же отець мои назнаменал“, на правой стороне, иде же бяста устроене комаре има. И рече митрополит и епископи: „Верзите жребии, да кде изволита мученика, ту же я поставим“, и вгодно се бысть. И положи Володимер свои жребии, а Давыд и Олег свои жребии на святой тряпезе; и выняся жребии Давыдов и Олгов. И поставиша я в комару тою, на десней стране, кде ныне лежита».86
В этом рассказе следует выделить три момента: во-первых, самая острота «распри» между Мономахом и Святославичами — во время торжественной церемонии, на глазах у всего народа; во-вторых, то, что победителями из этой распри вышли Святославичи; Мономах же потерпел несомненное поражение, тем более сильное, что неправота его позиции была решена «жребием», т. е. «судом божиим», и «мученики» (т. е. Борис и Глеб) не «изволили» принять «терем серебрен», который собирался соорудить посреди церкви для рак Бориса и Глеба Мономах; в-третьих, характер позиции митрополита Никифора в конфликте между Мономахом и Святославичами. То, как рисуется в рассказе Ипатьевской летописи позиция митрополита Никифора, представляет особый интерес, ибо Никифор не только не принял предложения Мономаха, на что он как глава русской церкви имел все права, но именно Никифор предложил предоставить решение спора на усмотрение «мучеников» («Верзите жребий, да кде изволита мученика, ту же я поставим»), которые и решили дело в пользу Святославичей. Таким образом, митрополит Никифор весьма недвусмысленно выразил свои симпатии политическим противникам и соперникам Мономаха, еще более подчеркнутые тем фактом, что накануне, после освящения новой церкви, Никифор с епископами «обедаша у Ольга и пиша».87
Рассказ Ипатьевской летописи в сочетании с рассказом Лаврентьевской летописи и Сказанием о Борисе и Глебе дает богатый
86 ПСРЛ, т. 2, стлб. 277—278.
87 ПСРЛ, т. 2, стлб. 277. На характер отношений между Мономахом и митрополитом Никифором проливает свет одно место из «Поучения» Мономаха, где он, обращаясь к своим детям, призывает их чтить церковные власти: «Епископы, и попы, и игумены... с любовью взимайте от них благословленье и не устраняйтеся от них, и по силе любите и набдите, да приимете от них молитву... от бога» (Повесть временных лет, т. I, стр. 157). Комментируя это место, М. Д. Приселков замечает: «Здесь, конечно, с умыслом пропущено упоминание митрополита» (М. Д. Приселков. Очерки, стр. 312).
— 251 —


материал о политической обстановке накануне и в начале княжения Мономаха. Вместе с тем этот материал позволяет использовать и те сведения об обстоятельствах прихода Мономаха к власти в Киеве, которые содержатся в «Истории Российской» Татищева.
Рассказ Татищева о событиях 1113 г. — смерти Святополка и обстоятельствах вокняжения Мономаха, — восходя в своей основе к Ипатьевской летописи, вместе с тем существенно дополняет ее в двух пунктах: о киевских евреях и их судьбах и о Святославичах.
С. Л. Пештич видит в этих дополнениях образец «так называемых татищевских известий», когда Татищев «заведомо фальсифицирует исторические источники в угоду своим общественно- политическим взглядам».88
Мне представляется, однако, что такое решение вопроса о «татищевских известиях» вообще и о «татищевских известиях» 1113 г. в частности было бы слишком легким и простым. В самом деле, нам известен по крайней мере один бесспорный источник, не сохранившийся до нашего времени, но использованный Татищевым в его «Истории Российской», — Раскольничья летопись.
М. Н. Тихомиров видит в «татищевских известиях», восходящих к Раскольничьей летописи, «остаток очень древней традиции, только отчасти дошедшей до нас в Ипатьевской летописи и переданной в более полном виде в „Истории Российской“».89 При этом М. Н. Тихомиров делает очень важное наблюдение: «читая Татищевский свод, мы в состоянии будем выделить ряд известий, которые отсутствуют в Ипатьевской летописи, но являются явным продолжением ее рассказов. Между тем сколько-нибудь вдумчивый исследователь легко заметит, что Ипатьевский свод в отдельных местах имеет сокращения, особенно при изложении событий XII в. В „Истории Российской“ мы найдем как бы продолжение рассказа о событиях, иногда сокращенных в Ипатьевской летописи».90 Вместе с тем по справедливому замечанию М. Н. Тихомирова, «представить же себе дело таким образом, что Татищев правильно передавал текст Ипатьевской летописи, а затем неожиданно, по какой-то причине, выдумывал отдельные известия, имеющие полнейшее правдоподобие, совершенно невозможно».91
88 С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века. Л., 1961, стр. 250 (В дальнейшем: С. Л. Пештич. Русская историография).
89 М. Н. Тихомиров. О русских источниках «Истории Российской». В кн.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I. Под редакцией А. И. Андреева, С. Н. Валка и М. Н. Тихомирова. М.—Л., 1962, стр. 48.
90 Там же, стр. 49.
91 Там же. С. Л. Пештич, считая, что Раскольничья летопись остается «загадкой и до сего дня» (Русская историография, стр. 258), допускает, что именно она могла служить Татищеву источником, когда он «в некоторых случаях исправлял и дополнял чтения Ермолаевского списка» Ипатьевской летописи. [По мнению С. Л. Пештича, именно Ермолаевский список Ипатьевской летописи, точнее копию с него, Татищев подразумевает под «Голицынской летописью» (С. Л. Пештич. Русская историография, стр. 257—258).
— 252 —


Отмеченная М. Н. Тихомировым особенность Ипатьевской летописи — то, что она «в отдельных местах имеет сокращения, особенно при изложении событий XII в.»,  —  отчетливо выступает в освещении времени княжения Владимира Мономаха.
М. Д. Приселков, говоря о присущей киевскому летописанию XII в. традиции «составления летописцев в связи с переменами на киевском столе», отмечает вместе с тем, что «время Мономаха выделяется в этом ряде нарастающих княжеских летописцев скромностью наличия своих известий, явно написанных по более позднему припоминанию».92 Такая «скромность» летописного рассказа о времени княжения Мономаха объясняется, конечно, не бедностью этого периода историческими событиями, а определенной политической тенденцией, находящей выражение в соответствующем отборе событий и в своего рода цензуре при описании тех или иных событий.
Ярким примером такой цензуры может служить редакция летописного известия о походе на половцев в 1106 г., хотя и относящегося по времени к княжению Святополка, но подвергнутого цензуре уже с позиций Мономаха.
В Лаврентьевской, Ипатьевской и Хлебниковской летописях это известие имеет следующий вид: «Повоеваша половци около Заречьска, и посла по них Святополк Яня и Иванка Захарьича [и] Козарина».93 Однако в Ипатьевской летописи к слову «Яня» имеется позднейшая поправка на полях: «Вышатича и брата его Путяту».
Происхождение этих поправок становится ясным, если обратиться к I Софийской и IV Новгородской летописям, где известие 1106 г. носит следующий вид: «И посла по них Святополк Яня Вышатича и брата его Путяту, Иванка Захарьинича и Козарина».94
По мнению А. А. Шахматова, редакция известия 1106 г. в I Софийской и IV Новгородской летописях объясняется тем, что «в некоторых, впрочем до нас не дошедших, летописных сводах редакция 1118 года могла сохраняться в более первоначальном виде. Один из таких сводов был использован тем памятником, из которого произошли два позднейших свода XV в.: Софийская 1-я и Новгородская 4-я летописи».95 Напротив, в редакциях известия 1106 г. в Ипатьевской и Хлебниковской летописях А. А. Шахма-
Однако М. Н. Тихомиров (О русских источниках «Истории Российской», стр. 49) возражает против такого отождествления] «по другому, близкому к Хлебниковскому списку Ипатьевской летописи, но не совпадающему с ним», хотя вместе с тем и считает, что «нет никаких оснований относить все татищевские известия к этому не дошедшему до нас источнику» (там же, стр. 253; разрядка моя, — И. С.).
92 М. Д. Приселков. История русского летописания, стр. 53.
93 ПСРЛ, т. 2, стлб. 254.
94 ПСРЛ, т. 5, стр. 157.
95 А. А. Шахматов. Повесть временных лет, т. I, стр. VIII—IX.
— 253 —


тов видит пример того, что «в списках Ипатьевском, Хлебниковском, хотя и содержащих позднейшую редакцию Повести вр. лет, встречаются тем не менее также и чтения, исправленные по старшей Сильвестровской редакции».96
Однако, восходя к «более первоначальному виду» редакции Повести временных лет 1118 г., текст известия 1106 г. может быть возведен и к более раннему источнику, именно к I (Несторовой) редакции Повести временных лет, использованной наряду со II (Сильвестровской) редакцией Повести временных лет составителем редакции Повести временных лет 1118 г. (о том, что составителем III редакции Повести временных лет была использована не только Сильвестровская редакция Повести временных лет, как считал А. А. Шахматов, но и Несторова, см.: М. Д. Приселков. История русского летописания).97 Именно с таким предположением лучше всего согласуется вторичная редакция этого известия в Лаврентьевской, Ипатьевской и Хлебниковской летописях, которая явилась результатом сознательной правки первоначальной редакции, содержащей упоминание об одиозном, с точки зрения Мономаха, лице — Путяте.98
Как бы то ни было, две редакции известия 1106 г., одна из которых восходит к не дошедшим до нас летописным сводам, с бесспорностью доказывают, что Татищев, в распоряжении которого имелись не дошедшие до нас летописи, вполне мог извлекать из них известия о событиях времен Мономаха и, в частности, о событиях 1113 г., которые не попали в прошедшие политическую цензуру Мономаха летописи, дошедшие до нас через посредство Ипатьевской летописи.
Переходя к рассмотрению рассказа Татищева о событиях 1113 г., следует прежде всего отметить, что указанные выше сведения, дополняющие Ипатьевскую летопись, имеются в обеих редакциях «Истории Российской», хотя и в разном изложении. При этом сопоставление первой и второй редакций рассказа не только демонстрирует методы работы Татищева, но вместе с тем дает некоторый материал и для суждения о тексте первой редакции как исходном моменте в работе Татищева над источниками.
В первой редакции рассказ о событиях 1113 г. ясно распадается на три части, для каждой из которых Татищевым был использован особый источник. Первую часть этого рассказа открывает описание болезни, смерти и похорон Святополка; затем следует итоговая характеристика — портрет Святополка. Заканчивается эта часть сообщением об избрании Владимира Мономаха: «Наутрия же сотвориша кияне вече и вси совокупне избраша на великое княжение Владимира Всеволодича».
96 Там же, стр. VIII.
97 М. Д. Приселков. История русского летописания, стр. 43.
98 Об одиозности Путяты см. ниже.
— 254 —


Вторую часть рассказа составляет краткий пересказ сведений о Святополке, содержащихся в Печерском патерике, в житии Прохора Лебедника: «В Минеи в житии Прохора преподобнаго показует, во время сего великого князя бысть великому гладу и грабительству и что соль уставлено казенную продавать. Зри февраля 10».99
Третья часть рассказа о событиях 1113 г., посвященная вокняжению в Киеве Владимира Мономаха, открывает новую, 13-ю главу «Истории Российской». Для этой части рассказа Татищевым был использован уже новый источник, отличный от того, в котором говорилось о смерти Святополка. Это с бесспорностью доказывается тем, что рассказ о Мономахе начинается опять с сообщения об избрании его на великое княжение (о чем уже говорилось в конце главы 12-й), но в несколько иной редакции: «По смерти Святополка кияне, сошедшеся на вече у святыя Софии, избраша вси на великое княжение Владимира Всеволодича».100 Именно в третьей части рассказа о событиях 1113 г. и содержатся сообщения о Святославичах и о судьбе киевских евреев.
Во второй редакции «Истории Российской» Татищев подвергает рассказ о событиях 1113 г. переработке. Существо этой переработки состояло в превращении механического свода известий, извлеченных из трех источников (чем являлся рассказ первой редакции), в единое и цельное изложение.101
Татищев достиг стоявшей перед ним цели прежде всего изменением характеристики Святополка. В рассказе первой редакции она носит положительный характер: «Бысть сей князь ростом высокий, сухий, власы черный просты, брада долгая, зрение име острое, читатель книг, и толико памятова, яко вся за многа лет сказоваше, аки написана. Болезни деля мало ядяше и упивашеся. К войне не бысть охотен, аще скоро гневаяся да вскоре престая. Княгиню свою толико любляше, яко не можаше без плача отлучитися, и ея речь бысть ему силна».102 Во второй редакции Татищев дополняет этот перечень достоинств Святополка указанием на его недостатки: «При том был вельми сребролюбив и скуп, для которого жидам многие пред христианы вольности дал, чрез что многие христиане торгу и ремесл лишились».103 Кроме того, Татищев ослабляет эффект рассказа первой редакции о любви Свято- полком его «княгини» указанием на то, что жена Святополка ранее была его «наложницей». Второе, в чем выразилась переработка
99 Рукописное отделение БАН, 17.17.11. л. 156 об.
100 Там же, л. 157.
101 Я не касаюсь сейчас той стороны редакционной переработки первоначального текста, которая относится к вопросам интерпретации Татищевым сведений источника при переложении его на современный ему язык XVIII в. и т. д.
102 Рукописное отделение БАН, 17.17.11. л. 156 об.
103 В. Н. Татищев. История российская, т. II. М.—Л., 1963, стр. 128.
— 255 —


Татищевым рассказа первой редакции, — это устранение «двойного» избрания Владимира Мономаха (имевшегося в первой редакции). Татищев осуществляет это путем превращения двух свидетельств различных источников об одном и том же событии в единый рассказ о двух последующих моментах в развертывании событий. С этой целью он переносит содержащееся во втором из свидетельств об избрании Мономаха указание на то, место, где собралось вече («у Святыя Софии»), в первое свидетельство (в конце главы 12-й). Главу же 13-ю он начинает прямо с описания посылки киевлянами посольства к Мономаху («Киевляне по всеобщем избрании на великое княжение Владимира немедля послали к нему» и т. д.).104
Наконец, Татищев во второй редакции вовсе изъял из текста имевшийся в первой редакции рассказ Печерского патерика о Прохоре Лебеднике, перенеся ссылку на него в примечания. Примечания к татищевскому рассказу о событиях 1113 г. представляют особый интерес в плане выяснения степени достоверности «татищевских известий». Примечаний этих два. Одно из них (примечание 359) относится к тому месту в тексте, где говорится об избрании Владимира Мономаха «на великое княжение».
С. Л. Пештич почему-то видит в цитированном тексте образец тенденциозности Татищева, интерпретируя его так, будто «Татищев в силу своих монархических убеждений хотел представить избрание Владимира Мономаха на киевский стол как дело знати, а не всего населения города, поэтому он место избрания не без умысла перенес к святой Софии».105 Однако еще Соловьев именно это место приводил в пример как лучшее доказательство добросовестности Татищева; «ему не нравился факт избрания, и, однако, он оставил его в тексте».106
Действительно, прежде всего нет никаких оснований для обвинения Татищева в произвольном переносе места веча для избрания Мономаха «к святой Софии». Это место прямо названо в источнике (см. первую редакцию). Что же касается всего текста в целом об избрании Мономаха на киевский стол, то из примечания 359 к данному месту действительно с очевидностью следует, что этот текст никак не является продуктом творчества Татищева, а извлечен им из источника. В примечании же 359 Татищев анализирует этот источник, с одной стороны подчеркивая свое несогласие с ним в изображении занятия киевского стола Мономахом как «избра-
104 Там же, стр. 129.
105 С. Л. Пештич. Русская историография, стр. 250.
106 С. М. Соловьев. История России, кн. I, стлб. 349. Отмечу кстати, что в цитате из Татищева у Соловьева опечатка: «... сошедшись в церкви св. Софии». По-видимому, этим объясняется и неточность в передаче Татищевского известия, допущенная Б. Д. Грековым, взявшим его у Соловьева, а вовсе не тем, что оно было «усилено» Б. Д. Грековым, как считает С. Л. Пештич (Русская историография, стр. 250).
— 256 —


ния» его киевлянами («Сие избрание государя погрешно внесено; ибо по многим обстоятельствам видим, что силы киевлян во том не было, и брали сущие наследники по закону, или по заветам, или силою»107), но, с другой, — допуская, что в данном конкретном случае могло иметь место и избрание («но здесь может та причина ко избранию правильною почесться, что у Святополка сына достойного не осталось, а прочие сродством были равны» и т. д.108).
Не менее существенно в плане прощупывания того источника, который был использован Татищевым в рассказе о событиях 1113 г., другое примечание (№ 358) к тому месту, где дается общая оценка княжения Святополка и характеристика его личности. По сравнению с примечанием 359 примечание 358 имеет прямо противоположную цель: обосновать те дополнения в характеристике Святополка, которые были внесены Татищевым во второй редакции рассказа и состояли в обвинении Святополка в сребролюбии и в покровительстве им евреев. Татищев делает это, во-первых, приводя те данные о сребролюбии Святополка, которые содержатся в Печерском Патерике, во-вторых, ссылаясь на судьбу киевских евреев после смерти Святополка: «О его сребролюбии в Патерике написано в житии: соли продажу на себя взял, но к тому примешано чудо невероятное. Что же жиды вольность имели и Христианом вред наносили, то удостоверивает по смерти его изгнание их».109
Итак, подобно тому, как в примечании 359, в примечании 358 Татищев также выступает в роли исследователя. Но если в примечании 359 Татищев подвергает критическому анализу с точки зрения его достоверности или недостоверности использованный им в тексте источник, то в примечании 358 Татищев, напротив, путем ссылки на источники, приводимые в примечании, обосновывает правильность уже своего, авторского текста.110 При этом, с точки зрения силы доказательств, Татищев совершенно одинаково ссылается и на рассказ Патерика о «продаже» Святополком
107 В. Н. Татищев. История Российская, т. II, стр. 260.
108 Там же. Отмечу, что Татищев, по-видимому, придавал большое значение своему комментарию к данному месту. Так, сначала Татищев считал, «видимо, что Святополк, усмотря достоинство Владимирово, ему престол завещал» — стр. 314 (список B1, вариант 48-48), но затем отказался от этого предположения.
109 В. Н. Татищев. История Российская, т. II, стр. 259.
110 Такому характеру примечания 358 (точнее, цитированной его части) вполне отвечает и время включения его в текст «Истории Российской». Оно отсутствует в Воронцовском списке (B1), где в примечании 358 В. Н. Татищев лишь устанавливает дату рождения Святополка, исходя из упоминания в рассказе о смерти Святополка о его возрасте, и появляется лишь в печатном издании «Истории Российской», будучи, таким образом, дополнительно введено в текст Примечаний уже на заключительной стадии работы Татищева над ними, когда он перерабатывал и дополнял их (см. статью С. Н. Валка «О рукописях второй редакции второй части „Истории Российской“» В. Н. Татищева. (В кн.: В. Н. Татищев. „История Российская, т. II. М.—Л., 1963).
17 И. И. Смирнов
- 257 -


соли (попутно отмечая с присущей ему иронией рационалиста о «примешанном» к этому рассказу «невероятном чуде»), и на содержащийся в основном тексте «Истории Российской» рассказ об изгнании евреев из Киева после смерти Святополка, считая, что этот рассказ «удостоверивает» то, что говорится о покровительстве Святополком евреев в его характеристике.
Но из этой параллели с необходимостью следует, что подобно рассказу об избрании Мономаха на вече у Святой Софии и рассказ о судьбе киевских евреев после смерти Святополка также никак не является продуктом творчества Татищева, а принадлежит имевшемуся у него источнику.
В пользу этого можно привести еще одно доказательство. В рассказе о судьбе киевских евреев, во второй редакции, имеется, помимо стилистических и редакционных отличий от рассказа первой редакции, одно существенное фактическое дополнение — об обороне киевскими евреями синагоги: «Множество же их собрався к их синагоге, огородись оборонялись, елико могли, прося времяни до прихода Владимирова».111 Это дополнение появляется в виде приписки в Воронцовском списке второй части «Истории Российской», а затем вошло и в текст печатного издания. Такое происхождение данного текста, однако, свидетельствует не о том, что оно является домыслом Татищева, как склонен рассматривать такого рода дополнения С. Л. Пештич.112 Ибо самый характер известия об обороне синагоги и по своей конкретности, и по необычности исключает возможность такой его трактовки.
Мне представляется поэтому правильным видеть в приписке об обороне синагоги результат вторичного обращения Татищева в процессе окончательной отделки текста второй редакции к тому же самому источнику, который лег в основу первой редакции рассказа о судьбе киевских евреев.
То, что Татищев продолжал обращаться к данному источнику уже после завершения работы над первой редакцией II части «Истории Российской» (рукописное отделение БАН. Рукописи 17.17.11), с бесспорностью устанавливается тем, что именно этот источник был использован Татищевым в главе 36 II части «Истории Российской», работа над которой велась Татищевым уже после окончания составления текста первой редакции II части.113
111 В. Н. Татищев. История Российская, т. II, стр. 129.
112 С. Л. Пештич. Русская историография, стр. 250.
113 См.: С. Н. Валк. 1) О рукописях первой части «Истории Российской» В. Н. Татищева. В изд.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I. М.—Л., 1962; 2) О рукописях второй редакции второй части «Истории Российской» В. Н. Татищева. В изд.: В. Н. Татищев, История Российская, т. IL М.—Л., 1963. Отмечу, что в первоначальной редакции «Предизвещения», находящейся в Рукописном отделении БАН. Рукописи 17.17.11 и предшествующей тексту первой редакции второй части «Истории Российской», главы «О булгарех и казарех» вообще нет. Из этого следует, что глава о хазарах и булгарах вообще не была еще написана в тот момент, когда
— 258 —


Использование в главе 36, посвященной болгарам и хазарам, материалов, относящихся к киевским событиям 1113 г., объясняется тем, что, по мнению Татищева, под евреями («жидами») летописного рассказа о событиях 1113 г. подразумеваются хазары, названные так потому, что они принадлежали к иудейской религии.
Сообщив о том, что после разорения Святославом государства хазар «при нем и после многое число их в Русь переведены и по разным городам поселены, частию сами, от печенег терпя или для сохранения жидовства, в Русь переселились... и до нашествия татар часто их вспоминают», Татищев говорит далее: «Однако ж от их жидовства в Киеве по смерти Святополка II-го учинилось великое смятение, многих побили, для которого Владимир II закон на сейме 1126-го зделал: всех жидов выгнать и впредь в Русь не впусчать, которое доднесь хранится».114
Не касаясь сейчас по существу «хазарской» гипотезы Татищева, следует обратить внимание на то, что по сравнению с тем, что говорится о судьбе киевских евреев в 1113 г. во II части «Истории Российской» (в обеих ее редакциях), Татищев сообщает в главе 36 новый и притом чрезвычайно важный факт: дату «сейма», созванного Мономахом и принявшего закон об изгнании евреев. Это обстоятельство не только исключает какую бы то ни было возможность говорить о сочинительстве Татищева в рассказе о евреях (ибо невозможно допустить, чтобы Татищев выдумал фактическую дату съезда), но и проливает некоторый дополнительный свет на характер того источника, который имелся в руках у Татищева. Я имею здесь в виду то, что сама дата «сейма 1126 г.», названная Татищевым, выходит за рамки княжения Владимира Мономаха, умершего в 1125 г. По-видимому, сам Татищев не заметил хронологической несообразности этой даты, извлеченной им из его источника, и оставил ее в тексте без каких бы то ни было оговорок. Но сама эта деталь может найти удовлетворительное объяснение, если вспомнить, что, например, хронология событий в XII в. Лаврентьевской летописи (в тех случаях, когда известия об этих событиях восходят к княжескому летописцу Переяславля Южного) опережает действительные события на год. Возможно поэтому, что и летописец, использованный Татищевым, отличался той же особенностью хронологии (или восходил к тому же источнику).115
Сообщение Татищевым даты созыва Мономахом «сейма» и издания закона об изгнании евреев важно и еще в одном отношении. Оно устраняет противоречие, неоднократно отмечавшееся в лите-
Татищев, как он сам пишет в «Предизвещении» в Академической рукописи 17.17.11, «в половине начатого труда принужден оную первую часть оставить, а приняться за вторую» (л. 33 об.).
114 В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 328—329.
115 М. Д. Приселков. История русского летописания, стр. 66.
— 259 —
17*


ратуре (Соловьев,116 Малышевский,117 Грушевский,118 Ю. Гессен 119), между татищевским рассказом об изгнании Мономахом евреев (под 1113 г.) и свидетельством Ипатьевской летописи о том, что в пожаре в Киеве в 1124 г. «погоре Гора и монастыреве вси, что их на Горе в граде, и Жидове»,120 что служило одним из доказательств недостоверности этого «татищевского известия». Впрочем, можно допустить и иное объяснение даты «1126»: она могла явиться результатом или ошибки Татищева, допущенной им при извлечении данного известия из его источника (он мог неверно расшифровать буквенное обозначение даты съезда в летописи), или же ошибка могла быть допущена на одной из последующих стадий работы самим Татищевым или одним из переписчиков его рукописи. Однако и в этом случае ошибка могла выражаться лишь в неверной передаче той даты, которая имелась в источнике, но не в выдумывании этой даты.121
Какой вывод следует из сравнительного рассмотрения первой и второй редакций рассказа Татищева о событиях 1113 г.? Мне кажется, этот вывод заключается в том, что есть все основания видеть как в первой редакции татищевского рассказа о самих событиях 1113 г., так и в татищевском сообщении о «сейме 1126 г.» свидетельства, извлеченные Татищевым из имевшихся у него, но не дошедших до нас источников (а не домыслы Татищева и тем более сознательную фальсификацию им событий), и, таким образом, использовать их как источник для изучения политических событий в Киеве в момент вокняжения Владимира Мономаха.122
116 С. М. Соловьев. История России, кн. 1, стлб. 350.
117 И. Малышевский. Евреи в Южной Руси и Киеве в X—XII вв. Киев, 1878 стр. 111, 112.
118 М. Грушевский. История Украины—Руси, т. II, стр. 119.
119 Ю. Гессен. История еврейского народа в России, т. I, Пгр., 1916, стр. 13.
120 Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871, стр. 208.
121 В литературе известие Татищева о «сейме 1126 г.», кажется, не привлекало внимания. Это, по-видимому, объясняется местонахождением его в «Истории Российской», а также тем, что в Миллеровском издании Татищева здесь имеется опечатка: вместо 1126 г.  —  «1162» г. (см.: История Российская с самых древнейших времен, кн. 1. М., 1768, стр. 462), и лишь в академическом издании первой части «Истории Российской» воспроизведен правильный текст (стр. 328).
122 Такой вывод вполне соответствует тому, что говорит сам Татищев о принципах составления им первоначальной (первой) редакции «Истории. Российской», заявляя, что его труд был составлен «тем порядком и наречием, каковы в древних находятся, собирая из всех полнейшее и обстоятельнейшее в порядок лет, как они писали, не переменяя, не убавливая из них ничего, кроме ненадлежащего к светской летописи» (С. Н. Валк. О рукописях первой части «Истории Российской» В. Н. Татищева. См.: В. Н. Татищев. История Российская, т. I, стр. 56). Тем самым подтверждается правильность слов А. А. Шахматова: «Можно обосновать положение о том, что ничего изобретенного самим Татищевым не найдется в первой его редакции. Наличность в последней того или иного известия представляется ручательством
- 260 -


Вот какой вид имеет описание событий 1113 г. в 1-й редакции «Истории Российской» Татищева: «По смерти Святополка кияне, сошедшеся на вече у святыя Софии, избраша вси на великое княжение Владимира Всеволодича. И по вече избравше мужии знаменити послаша ко Владимиру, рекии: „Поиди, княже, на стол отечь и дедень“. Се слышав Владимир плакася горце по брате своем, имяше бо жалость велию по нем, и не иде в Киев, размышляючи реки: „Да некако Святославичи, яко большаго брата сынове, зарезав востанут на мя и изженут от Киева“. И хотяше послати ко Давидови уладитися о сем без пря. Киане же не хотясче имети Святославичи, и мнози возмутившеся и разграбиша двор Путяти тысяцкаго, идоша же на жиды, многии избиша и домы их разграбиша, зане сии многу тщету и смуту людем творяху. Сие же видевше кияне, яко без князя большее зло быти можаше, послаша паки ко Владимиру, глаголюще: „Иди, княже, и сотвори покой граду отца твоего. Аще ли вскоре не идеши, то веси, яко много зла воздвижется, ныне бо Путяту и жиды разграбиша, и аще не будет страха, пойдут на ятрь (невестку) твою и на бояре, и на монастыри и будеши, княже, ответ имети пред богом, оже ти монастыри и церкви разграбят“. Владимир же, слышав се, поиде в Киев. И егда приближися к Киеву, в неделю, усретоша его первее народ весь, потом бояре и за градом митрополит Никифор со епископы и клирики, и со всеми кияны с честию велию, и проводиша его в дом княж. Владимир же сяде на столе отчи апреля 20 дня, и быша вси ради ему, мятеж же улеже, и бысть тишина».123
Основное, что дает возможность изучить татищевский рассказ и чего нет в рассказе Ипатьевской летописи, — это политическая обстановка в Киеве в момент смерти Святополка и борьба вокруг кандидатуры Мономаха.
Обстановка эта с самого начала рисуется как необычная и исключительная. Это выступает уже в факте избрания Мономаха «на великое княжение» вечем, — случай беспрецедентный для Киева, если не считать провозглашения восставшими киевлянами в 1068 г. киевским князем Всеслава Полоцкого.
Избрание Мономаха, однако, носило совершенно иной характер, и делегация к нему состояла не из простой «чади» (как в 1068 г.), а из «мужей знаменитых», т. е. из представителей феодальной знати. (Именно так характеризуется состав делегации к Мономаху и в Сказании о Борисе и Глебе: «большие и нарочитые мужи». Правда, в Сказании говорится лишь об одной делегации к Мономаху, поэтому, строго говоря, это свидетельство скорее должно быть отнесено ко второй делегации). Тем не менее Мономах отказался идти в Киев. Этот отказ Мономаха изображается
в том, что Татищев нашел это известие в своих источниках» (А. А. Шахматов. К вопросу о критическом издании Истории Российской В. Н. Татищева. «Дела и дни», кн. 1, Пгр., 1920, стр. 94—95).
123 Рукописный отдел БАН, 17.17.11., л. 157.
— 261 —


в татищевском рассказе как боязнь Мономахом Святославичей: «И не иде в Киев, размышляючи реки: „Да некако Святославичи, яко болшаго брата сынове, зарезав (испорченный текст?  —  И. С.) востанут на мя и изженут от Киева“. И хотяше послати ко Давидови уладитися о сем без пря».124 Такое изображение позиции Мономаха в 1113 г. чрезвычайно интересно, ибо совершенно так же изображается Повестью временных лет позиция Мономаха и в 1093 г., после смерти его отца Всеволода: «Володимер нача размышляти, река: „Аще сяду на столе отца своего, то имам рать с Святополком взяти, яко есть стол преже отца его был“. И размыслив посла по Святополка Турову, а сам иде Чернигову».125 Эта параллель между 1093 и 1113 годом позволяет понять и цель предполагаемой посылки Мономахом к Давиду Святославичу — «уладитися о сем без пря». Очевидно, и в 1113 г. Мономах предполагал отказаться от борьбы за киевский стол, уступив его Давиду Святославичу.
Но из параллели между 1093 и 1113 годом следует и другой вывод. Уход Мономаха из Киева в 1093 г., конечно, меньше всего был выражением верности его родовым счетам князей — Рюриковичей,126 а являлся вынужденным шагом, обусловленным тем, что соотношение сил в Киеве в момент смерти Всеволода сложилось не в пользу Мономаха.
Но точно так же и отказ Мономаха идти в Киев в 1113 г., очевидно, основывался на определенной оценке им политической ситуации в Киеве, как неблагоприятной для него.
Можно полагать, что показателем такой ситуации для Мономаха явился именно вечевой характер избрания его кандидатуры на киевский стол. То, что «именитым мужам» для решения вопроса о кандидатуре Мономаха на киевский стол понадобилось прибегнуть к созыву веча, свидетельствовало о том, что занятие киевского стола Мономахом в легитимном, законном порядке, как преемника Святополка, было исключено. Иными словами, это означало, что кандидатура Мономаха была выдвинута на вече в противовес другой, законной кандидатуре преемника Святополка на киевский стол. Не может быть никакого сомнения в том, что такими законными преемниками Святополка и кандидатами на киевский стол являлись Святославичи, Давид и Олег, представители средней из трех княжеских линий потомков Ярослава (Изяславичи, Святославичи, Всеволодичи).
За кандидатурой Святославичей, однако, стоял не только принцип легитимности, законности, но и реальная поддержка определенных политических кругов. Вес и значение этих кругов наглядно
124 Там же.
125 Повесть временных лет, ч. 1, стр. 143.
126 Как мало считался с этим Мономах, показывает его план захвата Киева в 1097 г., потерпевший неудачу вследствие враждебной ему позиции киевлян (см. выше).
— 262 —


демонстрируются тем, что во главе их находился Путята, киевский тысяцкий.
Характер политической позиции Путяты, равно как и его роль в борьбе вокруг кандидатуры нового киевского князя, раскрывается сообщением татищевского рассказа: «Киане же не хотясче имети Святославичи, и мнози возмутившеся и разграбиша двор Путяти тысяцкого». Ценность этого сообщения совершенно исключительна. Оно дает возможность проникнуть в то, что составляло, так сказать, самый нерв политической ситуации в Киеве в 1113 г. и что тщательно затушевано в рассказе Ипатьевской летописи.
Татищевский рассказ о Святославичах и Путяте раскрывает реальные обстоятельства начала восстания 1113 г. и объясняет факт разграбления двора Путяты, что явилось формой борьбы возмутившихся киевлян против Путяты и поддержки им Святославичей.
В том, что Путята являлся сторонником Святославичей и противником кандидатуры Мономаха, нет ничего неожиданного, ибо боярский род Вышатичей, к которому принадлежал Путята, издавна был связан с Святославичами. Знаменитый Ян Вышатич, старший брат Путяты, был воеводой Святослава еще в 1071 г. и именно в качестве воеводы Святослава действовал на Белоозере во время восстания смердов 1071 г.127 Не менее определенным доказательством враждебности Мономаху позиции Путяты может служить смещение Мономахом Путяты с поста киевского тысяцкого. В Уставе о резах Владимира Мономаха назван уже не Путята, а «Ратибор киевский тысяцкий».
В свете такой политической ориентации Путяты становится понятным и отмеченное выше исключение упоминания о нем из летописного рассказа о походе на половцев 1106 г.
Все эти данные о Путяте, подкрепляя свидетельство татищевского рассказа, позволяют сделать вывод, что против Мономаха в Киеве имелась весьма сильная политическая группировка.
Однако борьба за власть между политическими группировками внутри феодальной знати Киева была отодвинута на задний план стихийно вспыхнувшим восстанием городских низов, что в корне изменило всю политическую ситуацию.
Вспыхнувшее как возмущение против Путяты и его политики, восстание киевских городских низов ни в коей мере не было восстанием «за Мономаха», а с самого начала приобрело ярко выраженный социальный, антифеодальный характер. И если первыми под ударами восставших оказались боярский двор киевского тысяцкого и дворы еврейских (хазарских?) гостей и купцов, то затем угроза нависла не только над «боярами», но и над «монастырями» и даже над вдовой Святополка, на которых собирались идти восставшие. В такой обстановке вновь встает вопрос о канди-
127 Биография Яна Вышатича восстановлена М. Д. Приселковым. М. Д. Приселков. История русского летописания, стр. 18—19.
— 263 —


датуре Мономаха, но отнюдь не в порядке удовлетворения требования восставших (то, что кандидатура Мономаха не выдвигалась восставшими киевлянами, лишний раз может служить показателем его малой популярности в Киеве), а скорее как своего рода меньшее зло или, вернее, как средство ликвидации восстания. То, что содержится по этому вопросу в татищевском рассказе, также чрезвычайно интересно: «Сие же видевше кияне, яко без князя большее зло быти можаше, послаша паки ко Владимиру».
В этом рассказе прежде всего обращает на себя внимание отсутствие упоминания о вече. Из этого можно сделать вывод, что обсуждение вопроса о положении, создавшемся в Киеве, и, как следствие этого, о кандидатуре Мономаха проводилось в иных формах и, вероятнее всего, носило секретный характер. Такая форма обсуждения вполне отвечала составу его участников. Совершенно очевидно, что «кияне», собравшиеся (в боярских ли хоромах или игуменской келье) в обстановке восстания, для того чтобы вторично обсудить вопрос о кандидатуре Мономаха, и мотивировавшие свое решение снова послать Мономаху приглашение занять киевский стол ссылкой на то, что «без князя» может быть еще «большее зло», — это и есть те «большие и нарочитые мужи», о которых говорит Сказание о Борисе и Глебе, объединившиеся под угрозой восстания народных масс на кандидатуре Мономаха. И в этом отношении чрезвычайно красноречива та аргументация, с помощью которой послы киевской знати к Мономаху обосновали свое требование к нему — немедленно идти в Киев. В этой аргументации наиболее выразительна формула: «...аще не будет страха». Именно как сила устрашения народных масс Мономах и занял киевский стол.
Таковы те данные об обстоятельствах вокняжения Мономаха, которые можно извлечь из рассказа Татищева. Они не только разрушают картину всенародного призвания Мономаха в Киев, нарисованную Ипатьевской летописью, но и существенно дополняют и конкретизируют то, что содержится по этому вопросу в Сказании о Борисе и Глебе.
Если теперь подвести некоторые итоги рассмотрения материалов, относящихся к Мономаху, то можно составить достаточно определенное представление о политическом лице Мономаха и характере его политики.
Главное и основное здесь заключается в том, что Мономах занял киевский стол в обстановке острой политической борьбы как ставленник феодальной знати, призвавшей его в Киев для устранения «зла» в лице восставших киевлян и для восстановления «тишины» путем наведения «страха» на народные массы.
Эта политическая борьба продолжалась и после вокняжения Мономаха и усмирения восстания в Киеве. При этом она велась Мономахом и вовне, где политическими противниками Мономаха по-прежнему оставались Святославичи, которые, как это показали
— 264 —


Вышгородские торжества 1115 г., не только сохранили достаточно сильные позиции, но пользовались в какой-то мере если не прямой поддержкой, то во всяком случае благосклонностью киевского митрополита Никифора, и в самом Киеве.
Выражением этой борьбы явился и такой акт, как смещение Путяты с поста киевского тысяцкого (нет оснований считать, что Путята был убит во время восстания; такое событие обязательно было бы отмечено в источниках, где, однако, говорится лишь о разграблении «двора» Путяты). Об этом же говорит в своем послании Мономаху и митрополит Никифор. Содержащийся в послании митрополита призыв к Мономаху подумать и вспомнить «о изгнанных от тебе, о осуженных от тебе наказаниа ради, о презренных...; о всех, кто на кого изрекл и кто кого оклеветал»,128 наполняет реальным содержанием ту политику «страха», для проведения которой «большие и нарочитые мужи» Киева призвали в Киев Мономаха и которую, как видно из послания Никифора, он и проводил.  129
128 Русские достопамятности, ч. 1, стр. 72.
129 М. Н. Тихомиров связывает с именем Мономаха и другое «послание» митрополита Никифора, опубликованное Макарием (Макарий. История русской церкви, т. II, СПб., 185 7, стр. 327—330; в дальнейшем: Макарий. История русской церкви). В своем «Исследовании о Русской Правде» М. Н. Тихомиров пишет: «Отголоски этих событий (1113 г., — И. С.) находим в послании митрополита Никифора к Владимиру Мономаху» (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 210). В другой работе М. Н. Тихомиров усиливает такую интерпретацию «послания» Никифора, указывая, что Никифор говорит в нем о «пороках» Мономаха, упрекает его «в лихоимстве и ростовщичестве»; М. Н. Тихомиров считает, что в нем «устами митрополита-царедворца выставлено грозное обвинение против Владимира Мономаха» (М. Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв., стр. 132). Мне кажется, однако, что текст данного произведения не дает оснований для такой его интерпретации. Прежде всего, ни в тексте памятника, ни в его заголовке нет никакого упоминания о Мономахе. Во-вторых, это не «послание», как оно названо у М. Н. Тихомирова, а «Поучение митрополита русского Никифора в неделю сыропустную, в церкви, ко игуменом, и ко всему иерейскому и дияконскому чину, и к мирским людем» (Макарий. История русской церкви, стр. 161). Наконец, следует обратить внимание еще на одну его черту. Никифор начинает свое поучение с заявления о том, что «не дан ми бысть дар язычный, по божественному Павлу, яко тем языком творити ми порученная, и того ради безгласен посреде вас стоя, и молчу много. Потребну же сущу поучению ныне приходящим ради дней святаго великого поста, того ради писанием поучению лето быти размыслих» (там же, стр. 327). По мнению Макария, это свидетельствует о том, что «митрополит — грек, по незнанию русского языка не произносил сам поучений своих к народу, а только писал их и, вероятно, в переводе поручал произносить другим» (там же, стр. 161).
Но невозможно допустить, чтобы Никифор, прибывший в Киев в 1104 г. (Повесть временных лет, ч. 1, стр. 185), за десять лет своего пребывания на Руси не научился русскому языку (ср. речь Никифора в Вышгороде в 1115 г.). Поэтому вернее относить данное «поучение» к первым годам пребывания Никифора в Киеве, т. е. ко временам Святополка.
— 265 —


Таков общий характер политики Мономаха, ее принципиальные основы, как они рисуются источниками. Очевидно, что выражением именно этой политики должно являться и законодательство Мономаха, в том числе и Устав о закупах.
III
Под Уставом о закупах в литературе более или менее единодушно понимается одиннадцатистатейный раздел Пространной Правды, находящийся в ее второй части и включающий в себя ст. ст. 56—66.
Столь же единодушна историографическая традиция в отнесении издания Устава о закупах к деятельности Мономаха и в признании связи между появлением этого Устава и Киевским восстанием 1113 г.
Правда, Б. А. Романов называет Устав о закупах «неведомо чьим», справедливо указывая, что «ведь нет бесспорных оснований представлять здесь себе ход дела по аналогии, например, с событиями 1648 г. в Москве и изданием „Уложения“. Скорее имеем здесь растянувшееся во времени колебание почвы, давшее при Мономахе лишь первый результат в его „Уставе о резах“. Было ли связано с ним и происхождение текста „Устава о закупах“ — вопрос, на который может быть двоякий ответ».130
Действительно, в тексте ст. ст. 56—66 нет никаких прямых данных, связывающих их с 1113 г., как это имеет место, например, в ст. 53, где время составления ее точно датируется формулой «по Святополце».
Однако, если с Б. А. Романовым можно согласиться в том, что нет бесспорных оснований считать, что Устав о закупах был издан после киевского восстания 1113 г. так же, как после московского восстания 1648 г. было издано Уложение 1649 г., то вместе с тем можно с достаточной степенью уверенности говорить о том, что не только новейшая историография, но и древняя традиция связывали Устав о закупах с именем Мономаха.
Показателем этого служит само местоположение Устава о закупах в составе Пространной Правды, где он находится как бы в рамке из мономаховых статей.
Верхней рамкой здесь являются заголовок «Устав Володимеръ Всеволодича» перед текстом ст. 53 и сама ст. 53, прямо говорящая об уставной деятельности Мономаха. Но с Мономахом связывается и последняя статья Устава о закупах, его, так сказать, нижняя рамка — ст. 66 «О послушьстве», которая в Троицком списке Ме-
130 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 286.
— 266 —


рила Праведного имеет самостоятельный заголовок «Володимера князя суд о послушьстве».131
Поэтому, хотя, может быть, Устав о закупах и необязательно был «уставлен» на съезде в Берестове, когда был принят Устав о резах, есть все основания видеть в Уставе о закупах выражение той же политики, что и в Уставе о резах.132
Данный вывод очень важен для исследования Устава о закупах. Важность эта обусловливается следующим обстоятельством. Все статьи о закупах, входящие в Устав о закупах, хронологически одновременны, относясь к законодательству Мономаха. Это очень осложняет исследование института закупничества в его динамике, эволюцию закупничества.
Пытаясь преодолеть барьер статичности в Уставе о закупах, Б. А. Романов предложил особый исследовательский прием, применив его к анализу Устава о закупах. Суть этого приема заключается в том, что при анализе законодательных памятников (а также некоторых других видов источников) «зачастую приходится идти путем умозаключения от наличия запрета или кары к распространенности запрещаемого или караемого действия и от наличия совета или предписания — к отсутствию в повседневном быту предписываемой нормы поведения или к обычности ее нарушения».133
Именно этот прием Б. А. Романов и применяет для воссоздания статуса закупа до издания Устава о закупах.
Опираясь на сформулированный им принцип о взаимном соотношении «запрета» и «действия», «предписания» и «нормы», Б. А. Романов выводит из статей Устава о закупах следующую
131 Мерило Праведное по рукописи XIV века, под редакцией М. Н. Тихомирова. М., 1961, стр. 162. М. Н. Тихомиров видит в том факте, что статья «О послушестве» имеет в Мериле Праведном такой заголовок, указание на то, что «источником статьи о послушестве (в Мериле Праведном, — И. С.) была не Пространная Правда, а памятник с иным заглавием... Этим памятником мог явиться особый устав Владимира Мономаха, носивший в подлиннике заглавие „Володимера князя суд“» (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 206). По мнению А. А. Зимина, напротив, данная статья «целиком повторяет ст. 66 Пространной Правды», и он относит ее к «статьям, извлеченным из Русской Правды» (Памятники русского права, вып. 1, стр. 218). Однако следует заметить, что в главе о послушестве в Мериле Праведном из двух статей о послушестве второй части Пространной Правды (ст. ст. 66 и 85) имеется лишь ст. 66. Статья же 85 не была включена в эту главу ни под общей рубрикой со ст. 66: «Володимера князя суд о послушьстве», ни отдельно, хотя она, так же как и ст. 66, рассматривает вопрос о возможности (или невозможности) послушества со стороны холопов.
132 Я оставляю открытым вопрос о том, кодифицированы ли были статьи о резах и закупах в единый «Устав Владимира Мономаха», как считает М. Н. Тихомиров (Исследование о Русской Правде, стр. 204—206, глава 23, «Устав Владимира Мономаха как источник Пространной Правды»), или в «Устав о резах и закупах», как полагает А. А. Зимин («Памятники русского права», вып. 1, стр. 161); или же кодификация их относится уже к моменту кодификации Русской Правды в целом.
133 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 6.
— 267 —


картину доуставного положения закупа: «Закуп (иначе наймит), став на работу в хозяйстве своего господина, попадал в положение раба, — под всю полноту власти господина — без всяких оговорок и ограничений. В частности, всякая отлучка закупа почиталась бегством и сопровождалась обращением его в полного («обельного») холопа; всякая порча или потеря хозяйского живого или мертвого инвентаря, происшедшая хотя бы в отсутствие закупа (даже в отсутствие по поручениям самого господина), обращалась целиком на счет закупа, и эта система штрафов затягивала кабальную петлю на его шее; условленная сумма (купа), за которую закуп вступал в работу к господину и из которой при вступлении обычно он получал лишь „задаток“, произвольно уменьшалась (т. е. внезапно прекращался ее платеж), равно как произвольно же производилась отрезка земли из участка, который закуп получал в надел от господина или с которым вступал в сеньорию в качестве „ролейного“ (пашенного) закупа. Как и раба, господин бил его почем зря в пьяном виде и подвергал телесному наказанию по усмотрению; наконец, господин попросту продавал его, при случае, в рабство».134
Реконструировав так доуставное положение закупа, Б. А. Романов затем вторично обращается к тексту Устава о закупах и, суммируя все «оговорки» и «ограничения», содержащиеся в статьях Устава, приходит к выводу, что «Устав о закупах столь же ясно запрещает «роботить» закупа, сколь настойчиво, очевидно, роботили его господа до того».135
Можно ли принять такое толкование Устава о закупах? Я думаю, что нет.
Правда, вообще говоря, сформулированное Б. А. Романовым (и примененное им к анализу Устава о закупах) соотношение между законодательным актом и тем явлением, которого касается данный акт, возможно и в ряде случаев действительно имеет место. Однако такой характер соотношения вовсе не обязателен для всех случаев и не может считаться некоей общей нормой. Поэтому применение данного приема должно предполагать в качестве обязательного условия контроль и проверку выводов, полученных путем «заключений», при помощи свидетельств других источников. В противном случае объективный анализ может превратиться в чисто субъективные умозаключения. Именно так получилось у Б. А. Романова с его выводами о доуставном и послеуставном статусе закупа.
Субъективизм этих выводов устанавливается уже тем простым фактом, что, как это легко заметить, логически говоря, прием, примененный Б. А. Романовым при анализе Устава о закупах, допускает возможность получить с его помощью и прямо противо-
134 Там же, стр. 70.
135 Там же, стр. 289.
— 268 —


лоложную, чем у Б. А. Романова, характеристику как положения закупа до издания Устава, так и того, что Устав вносит в жизнь закупа.
В самом деле, Б. А. Романов, говоря о том, что до издания Устава любая отлучка превращала закупа в раба, имеет в виду вторую половину ст. 56 Пространной Правды, где предписывается не работить закупала дать ему «правду», если он обратится в суд с жалобой на господина. Но он с равным правом мог бы начать свою характеристику «доуставного» положения закупа с первой половины той же ст. 56, устанавливающей принцип превращения закупа в случае его бегства в обельного холопа, и совершенно по той же схеме умозаключить, что до издания Устава бегство закупа не превращало его в раба. Продолжая такого рода просмотр статей Устава о закупах, можно было бы сказать (на основании ст. 62), что до издания Устава господин вообще не имел права безнаказанно бить закупа, что кража, совершенная закупом, не превращала его в холопа (ст. 64) и т. д.
Ясно, что возможность такой двоякой и притом взаимоисключающей одна другую характеристики статуса закупа при помощи метода умозаключений говорит о субъективизме этого приема.
Однако то, что Б. А. Романов, сепарировав содержащиеся в статьях Устава о закупах нормы, носящие поработительный характер, отнес их к доуставному состоянию закупа, а противоположные по тенденции квалифицировал как новые, «уставные», не является случайным, а имеет своей предпосылкой общую оценку Б. А. Романовым политики Мономаха как политики «смердолюбия», «политики смягчения социальных противоречий».136
Результатом именно этой политики Б. А. Романов считает как Устав о закупах, так и Устав о холопах. Что касается Устава о холопах, то выше (см. очерк «Холоп и город») мы пришли к выводу, что такая его квалификация не подтверждается его содержанием и что основная политическая тенденция Устава о холопах заключается в «презумпции в пользу порабощения» (А. Е. Пресняков).
Но нет никаких оснований и в Уставе о закупах видеть какую- то принципиально иную, отличную по своим основам социальную политику, тем более что, как следует из рассмотрения Устава о холопах, Устав о закупах хронологически является его продолжением и что, возможно, именно формуляр Устава о холопах был использован при выработке Устава о закупах.
В плане рассмотрения позиции Б. А. Романова в вопросе об Уставе о закупах необходимо сделать еще одно замечание. Б. А. Романов рисует доуставное и послеуставное положение закупа как яркую альтернативу. До Устава «закуп..., став на работу в хозяйстве своего господина, попадал в положение раба, — под
136 Там же, стр. 68.
— 269 —


всю полноту власти господина — без всяких оговорок и ограничений».137 Напротив, при составлении Устава о закупах задача, стоявшая перед «киевскими юристами», заключалась в том, «чтобы бытовое порабощение „закупа“ отменить в законе».138
Но в такой постановке вопроса Устав о закупах оказывается не просто выражением «политики смягчения социальных противоречий», а чрезвычайно радикальным актом этой политики, вносящим коренные изменения в положение закупа.
Есть ли, однако, какие-либо основания видеть в политике Мономаха политику радикальных социальных реформ? Выше, рассматривая вопрос о Мономахе и характере его политики в общей форме, в связи с событиями 1113 г., мы пришли к прямо противоположному выводу, к тому, что Мономах был призван в Киев как носитель политики «страха».139
Но есть возможность ознакомиться с социальной политикой Мономаха и более конкретно. Эту возможность дает Мономахов Устав о резах или, точнее говоря, весь комплекс статей о резах в Пространной Правде. Замечательной чертой этого памятника является то, что в нем совершенно ясно выступают два хронологических слоя, один из которых — мономаховский, а другой — более ранний, предшествующий законодательству Мономаха. Таким образом, статьи Пространной Правды о резах дают возможность проделать то, что Б. А. Романов проделал с Уставом о закупах,  — сопоставить домономаховское и Мономахово законодательство о резах и тем самым получить наглядное представление о политике Мономаха в этом вопросе.
Все статьи Пространной Правды о резах и тесно связанные с ними статьи о займах и близких к ним операциях (ст. ст. 47—55) являются новыми, отсутствующими в Краткой Правде.140 При этом гранью, делящей ст. ст. 47—55 на две части, является заголовок перед ст. 53: «Устав Володимеръ Всеволодича». Этот заголовок, естественно, воспринимается как хронологическая грань, что датирует ст. ст. 47—52 домономаховыми временами, а ст. ст. 53—55 — соответственно, временем Мономаха. В основном такое деление может быть принято. Можно, в частности, согласиться с А. А. Зиминым, считающим, что «время возникновения ст. ст. 47—52 — конец XI—начало XII в., т. е. время князя Святополка II Изяславича».141 Вместе с тем, однако, нельзя абсолюти-
137 Там же, стр. 70.
138 Там же, стр. 87.
139 Замечательно, что эта тема «страха» в связи с именем Мономаха выступает и в «Слове о погибели русской земли», посвятившем выразительные строки «Володимеру Манамаху», которым «Половци дети своя страшаху в колыбели, а Литва из болота на свет не выникиваху» (А. С. Орлов. Владимир Мономах, стр. 44).
140 Лишь открывающая этот раздел ст. 47 имеет в своей основе текст ст. 15 Краткой Правды, однако коренным образом переработанный.
141 Памятники русского права, вып. 1, стр. 159.
— 270 —


зировать эту хронологическую грань. Так, по мнению М. Н. Тихомирова, «с большим сомнением можно относить к Уставу Владимира статьи о купце и о долге»,142 т. е. ст. ст. 54 и 55.143 С другой стороны, и в первой, «домономаховской», части статей о займах и резах можно видеть признаки хронологической разновременности составляющих ее статей. Наиболее ярко хронологическая неоднородность выступает в ст. ст. 50—52, где ст. 51 «О месячнем резе» разрывает и превращает тем самым в две отдельные статьи единый и целостный текст статьи «О резе», в первой части которой говорится о порядке заключения долговых сделок: «Аже кто даеть куны в рез, или настав в мед, или жито во просоп, то послухи ему ставити, како ся будеть рядил тако же ему имати» (ст. 50), а во второй — о порядке рассмотрения споров по этим сделкам: «Послухов ли не будеть, а будеть кун 3 гривны, то ити ему про свое куны роте; будеть ли боле кун, то речи ему тако: промиловался еси, оже еси не ставил послухов» (ст. 52).144
Таким образом, ст. 51 является несомненно позднейшим добавлением, вставленным в первоначальный текст статьи «О резе». С этим происхождением ст. 51 вполне согласуется и ее содержание, регулирующее применение общей нормы статьи «О резе»: «како ся будеть рядил, тако же ему имати». Необходимость такого регулирования вызывалась развитием резоимства — ростовщичества, о масштабах которого дает наглядное представление «Поучение» митрополита Никифора, относящееся как раз к самому началу XII в. Обращаясь в своем «Поучении» к «мирским людем» и призывая их проявлять добродетели, митрополит направляет свой обличительный пафос именно против «великого реза»: «Отдаждь должником долги. Аще ли то немощно, поне да великий рез остави, еже яко же змия изъедают окаяннии убогия. Аще ли постишися, емлеши рез на брате, никоея же ти пользы бысть; постя бо ся мниши себе, а мясо ядый, — не мяса овчая, ни инех скот, их же ти повелено, но плоть братню; режа бо жилы и закалая его злым ножем — лихоиманием неправедные мзды тяжкого реза».145 Ст. 51 свидетельствует о том, что правительство Святополка вынуждено было принять меры против «великого реза», установив, что «месячный рез», очевидно наиболее тяжелый, можно было «имати» только «оже за мало [днии]»,146 и предписав для долго-
142 М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 205.
143 Как видно из последующего изложения, я не разделяю сомнений М. Н. Тихомирова в смысле возможности отнесения ст. ст. 54, 55 к законодательству Мономаха.
144 На это указывает и грамматическая конструкция текста ст. 52, начинающейся с придаточного предложения, предполагающего в качестве главного текст ст. 50. Очевидно поэтому Н. Калачов объединяет ст. 52 и ст. 51 в одну статью (по делению Н. Калачова — ст. 47).
145 Макарий. История русской церкви, т. II, стр. 327.
146 Слова в квадратных скобках — из Археографического II списка.
— 271 —


срочных сделок «месячный рез погренути».147 Однако эти ограничительные меры были по меньшей мере легкими, ибо «месячный рез» можно бы было «имать» на протяжении целого года, и лишь в том случае, если «заидуть ли ся куны до того же года», вступала в силу норма о ликвидации «месячного реза», который в этом случае заменялся третным резом («то дадять ему куны в треть, а месячный рез погренути»), т. е. 50% годовых.148
Выяснение Ключевским смысла ст. 51, являвшейся камнем преткновения как для дореволюционных, так и для советских ее комментаторов,149 очень важно в том отношении, что создает предпосылки для установления соотношения между ст. 51 и ст. 53.
Соотношение это устанавливает сам же Ключевский. Определяя содержание ст. 51 словами: «Закон не ставит нормы месячного процента, если капитал отдан в рост на срок менее года. Но если долг не будет уплачен в продолжение 12 месяцев, закон ограничивает рост, позволяет брать не более 50 процентов»,150 Ключевский рассматривает ст. 53, мономаховский Устав о резах, как непосредственное продолжение закона, изложенного в ст. 51, дополняющее и уточняющее, но отнюдь не отменяющее его: «Мономах не отменил этого постановления, действовавшего до его вступления на киевской стол; но он определил точнее в интересе должника, сколько раз можно взимать по 50 процентов с капитала, отданного в долг на короткий срок и не возвращенного раньше
147 Русская Правда не дает возможности определить величину «месячного реза» в процентах. А. А. Зимин определяет «месячный рез» как «на пять частей шестая часть», т. е. 20% (Памятники русского права, вып. 1, стр. 160), ссылаясь на ст. 53, «где ограничено взимание третных кун и оставлено старое „по 10 кун от лета на гривну“» (там же). Однако ст. 53 имеет в виду не месячный, а годовой рез. Поэтому вернее видеть в «месячном резе» указание лишь на срок взимания процентов, размеры которых определяются (по ст. 50) тем, «како ся будеть рядил».
148 Смысл формулы «дадять ему куны в треть» выяснен Ключевским. В сочинениях Ключевского впервые опубликовано его исследование «Объяснение статей о „резах“ в Русской Правде» (доклад в Московском археологическом обществе, 1878 г.), где Ключевский, по аналогии с формулой заемных кабал XVI в. «а рост мне давати по разчету..., на пять шестой» и опираясь на математические расчеты в статьях о резах Карамзинского списка Пространной Правды, истолковал формулу «дадять ему куны в треть» как определяющую величину процентов в размере «на два третий», т. е. 50% годовых. В соответствии с таким толкованием формулы о «кунах в треть» Ключевский дает и перевод ст. 51 (у Ключевского, по делению Калачова, первая половина ст. 47): «Месячный рост по уговору брать, если заем сделан на мало дней, на непродолжительное время; если же капитал залежится до того же года, до той же годины или того же числа следующего года, то заимодавцу взять с своего капитала рост в т р е т и й, т. е. на два третий, или 50 процентов» (В. О. Ключевский. Сочинения, т. 6, стр. 488).
149 См. обзор литературы: Правда Русская, т. II, стр. 419—422. Из не вошедших в этот обзор комментариев см. комментарий Г. Е. Кочина (Правда Русская. Учебное пособие, стр. 64), А. А. Зимина (Памятники русского права, вып. 1, стр. 160—161) и М. Н. Тихомирова (Пособие для изучения Русской Правды, стр. 97).
150 В. О. Ключевский. Сочинения, т. 6, стр. 489.
— 272 —


года. Сколько бы времени должник ни держал взятого капитала, заимодавец может взять с него по 50 процентов только два раза; если он забрал всего 150 процентов, он уже лишался права требовать самого капитала».151
Значение предложенного Ключевским решения вопроса и о содержании ст. 51, и об отношении к ней ст. 53, однако, не исчерпывается тем, что Ключевский правильно истолковывает смысл этих статей, а гораздо шире. Ибо оно совершенно в ином свете рисует всю финансовую политику Владимира Мономаха (как, впрочем, и Святополка), и прежде всего Мономахов Устав, о резах. Вместо традиционной альтернативы: князь-ростовщик (Святополк) и борец с ростовщичеством (Мономах) оказывается, что и Мономах и Святополк проводят в финансовом законодательстве единую линию, причем Мономах лишь продолжает и развивает начатое Святополком.
Линия эта, вовсе не являвшаяся, таким образом, личной политикой Мономаха, была обусловлена теми процессами в области социально-экономических отношений, которые выражались в росте городов и связанных с ними торга и денежных отношений. В прямой связи с ростом торга и денежных отношений стоит развитие кредита и, как его важнейшей формы, — ростовщичества-резоимства. Финансовая политика как Мономаха, так и его предшественника Святополка, отраженная в статьях Пространной Правды о займах и резах, и имела своей целью создание правовых основ, регулирующих отношения кредита и в первую очередь ростовщичества-резоимства. Политика эта, как следует из содержания ст. 51—53, создавала широкие возможности для ведения ростовщических операций, разрешая ничем не ограниченный «месячный рез» для краткосрочных долгов, продолжительностью до года, и устанавливая «третной рез» в 50% годовых при взыскании с несостоятельных должников в случае непогашения ими долга в течение года. Наконец, как Святополк, так и Мономах в равной мере санкционировали в качестве законного процента при долгосрочных сделках 20% годовых («Аще кто емлеть по 10 кун от лета на гривну, то того не отметати»). Вместе с тем эта политика — причем опять-таки и Святополка, и Мономаха — включала в себя мероприятия, направленные против крайностей в ростовщических операциях.
Первым из таких мероприятий явилось постановление Святополка об ограничении взимания «месячного реза» временем до года и введение «третного реза». Однако, очевидно, закон Святополка оказался малоэффективным, и «имать куны в треть» с несостоятельных «месячных» должников вполне устраивало ростовщиков. Поэтому вторым мероприятием против крайностей ростовщичества, осуществленным уже Мономахом, явилось постановление об ограничении срока взимания «третного реза» «до третьяго резу», т. е.
151 Там же, стр. 489.
18 И. И. Смирнов
— 273 —


в течение двух лет, и установление санкции в виде аннулирования права на взыскание долга в случае, если кредитор возьмет «третий рез».
И Святополков закон о «месячном» и «третном резе», и Мономахово дополнение к этому закону, конечно, в какой-то степени ограничивали ростовщичество.152 Однако реальное значение этих «антиростовщических» мероприятий, касавшихся, в сущности говоря, лишь одной группы должников — краткосрочных должников — и лишь в плане определения порядка взимания с них кредиторами процентов в случае их несостоятельности, причем и в этом случае кредитор-резоимец сохранял право в течение двух лет взимать рез в размере 50% годовых, было весьма невелико. И они не только сохранили право ростовщиков на заключение кабальных сделок с «великим резом», но и давали им достаточно прочную гарантию надежности таких сделок, сохраняя за кредитором в любом случае право на получение двух «резов» на отданный в долг капитал, т. е. право на удвоение капитала.153
Поэтому есть все основания видеть в законах о «месячном» и «третном» резе чисто вынужденные мероприятия, носящие декларативный характер и преследующие демагогические цели создания видимости борьбы с «резоимством» в условиях острых классовых противоречий и политической борьбы, в которых вопрос о резоимстве играл и во времена Святополка (ср. выше «Поучение» митрополита Никифора), и особенно при Мономахе, после киевского восстания 1113 г., столь крупную роль.
Финансовое законодательство Мономаха, однако, не исчерпывалось законом о «третном резе». Есть все основания относить к законодательству Мономаха и непосредственно продолжающие ст. 53 о третном резе ст. ст. 54 и 55. Обе эти статьи, подобно ст. 53, посвящены проблеме несостоятельного должника и его кредиторов. Точно так же, как и в ст. 53, в формулировках постановлений ст. 54 и 55 есть элементы декларативности и демагогии (что может служить одним из доказательств их принадлежности Мономаху). Однако здесь демагогический налет еще меньше, чем в ст. 53, прикрывает реальное содержание ст. ст. 54 и 55 как законодательства в интересах кредиторов-ростовщиков.
152 Поэтому ограничиваться в оценке ст. 51 лишь подчеркиванием того, что она, так же как и ряд предшествующих статей, «стоит на охране интересов ростовщиков» (А. А. Зимин. Памятники русского права, вып. 1, стр. 160), и не отмечать ее ограничительных моментов, значит оставлять в стороне самое характерное в содержании ст. 51: ее декларативно-демагогический характер. По тем же основаниям нельзя принять и мнение М. Н. Тихомирова, что в ст. 51 (по делению М. Н. Тихомирова — ст. 47) «регулирование резов было сделано в интересах ростовщиков, а не было ограничением процентов» (М. Н. Тихомиров. Пособие для изучения Русской Правды, стр. 97; разрядка моя, — И. С.),
153 Более существенным можно было бы считать значение Мономахова закона о резе, если допустить, что ему была придана обратная сила. Но текст Русской Правды не дает для этого оснований.
— 274 —


Обе статьи — и ст. 54, и ст. 55 — посвящены вопросам торгового кредита и рассматривают казусы, связанные с купцом-должником, что придает им особый интерес. При этом подобно тому как мономаховская ст. 53 тесно и непосредственно связана с домономаховской статьей «О резе» (ст. ст. 50—52), продолжая и развивая ее нормы и постановления, подобно этому и ст. ст. 54, 55 своими казусами ведут к домономаховским статьям о торговом кредите. Особенно наглядно эта связь видна в ст. 54, которая прямо ведет рассматриваемыми в ней казусами в домономаховской ст. 48, относясь к ней так же, как ст. ст. 51 и 53 относятся к первоначальной, домономаховской (и досвятополковской?) статье «О резе» (ст. ст. 50 и 52).
Ст. 48 лишь в самой общей форме рассматривала казус: «Аже кто купець купцю дасть куны в куплю или в гостьбу», — устанавливая, что такого рода сделка не нуждается в послухах и что в случае отказа купца-должника уплатить долг купцу-кредитору для взыскания кун со своего должника достаточно было принести «роту»—присягу, что он действительно давал куны: «то купцю [здесь имеется в виду купец-должник, — И. С.] пред послухи кун не имати, послуси ему [это купец-кредитор, — И. С.] не надобе, но ити ему самому [это опять-купец-кредитор, — И. С.], аже ся почнеть запирати [подразумевается купец-должник, — И, С.]». Однако практика ведения торговых операций в кредит, на «чужие куны», создавала различные ситуации, не укладывавшиеся в рамки столь простой схемы, как предусмотренная ст. 48. Среди многообразия этих ситуаций особенно острый характер носили ситуации, создаваемые казусами, в которых купец-должник не просто «запирался», т. е. отказывался уплатить долг (казус, рассматриваемый в ст. 48), а оказывался неспособным погасить долг по причине своей несостоятельности. При этом несостоятельность купца-должника или могла явиться результатом объективного стечения обстоятельств, независимых от его воли, или, напротив, представляла собой следствие его собственных действий.
Ст. 54 посвящена именно несостоятельному купцу-должнику, причем в ней рассматриваются обе ситуации: и несостоятельность по независимым от купца обстоятельствам, и по воле самого должника.
Первая из названных ситуаций: «Аже который купець, кде- любо шед с чюжими кунами, истопиться, любо рать возметь, ли огнь» — в условиях феодальных усобиц и половецких набегов была чрезвычайно распространенным явлением, чем, несомненно, и следует объяснить специальное внимание, уделенное ей законодательством Мономаха.
Решение данного казуса в ст. 54 внешне формулировано как защищающее интересы купца, торговавшего на «чужие куны».154
154 В этом проявляется отмеченная выше демагогическая окраска ст. ст. 54, 55.
— 275 —
18*


Ст. 54 предписывала «не насилити ему, ни продати его», ссылаясь на то, «зане же пагуба от бога есть, а не виноват есть». Однако реальный смысл ст. 54 заключался совершенно в ином. Заявляя, что купец, шедший «с чужими кунами», «не виноват» в гибели взятых им в кредит товаров, ст. 54 тем не менее полностью сохраняла в силе долговые обязательства разорившегося купца, предписывая, что «како начнеть от лета платити, тако же платить» и, таким образом, лишь предоставляя ему рассрочку в погашении долга. Еще более откровенно выступает тенденция ст. 54 во втором из рассматриваемых в ней казусов: «аже ли пропиеться или пробиеться, а в безумьи чюжь товар испортить [вариант Пушкинского списка: «испроторить»]». Здесь ст. 54 прямо передавала решение вопроса на усмотрение кредиторов купца: «То како-любо тем, чии тот товар [варианты: «чье то куны» — Синодальный список, «чьи куны» — Пушкинский список], ждуть ли ему, а своя им воля, продадять ли, а своя им воля».155
Итак, продолжая линию защиты интересов купца-кредитора, дающего «куны в куплю или в гостьбу», сформулированную в ст. 48, ст. 54 прочно стоит на стороне тех, «чьи куны».
Еще интереснее и существеннее в этом плане ст. 55. Судьба купца-должника, «аже кто мновим должен будеть», в ст. 55 вообще не интересует законодателя, и ст. 55 прямо и без оговорок отдает его во власть кредиторов, предписывая «вести и (т. е. его, — И. С.) на торг» и «продати».156 Специфика же казуса, рассматриваемого в ст. 55, состоит в том, что в нем переплетаются интересы различных категорий кредиторов-ростовщиков. Но именно эта особенность ст. 55 дает возможность особенно конкретно представить себе характер позиции законодателя, т. е. Мономаха.
В формулировке самой ст. 55 ее казус имеет следующий вид: «Аже кто многим должен будеть, а пришед гость из иного города или чюжеземець, а не ведая запустить за нь товар, а опять начнеть
155 Направленность ст. 54 выступает особенно выпукло в сопоставлении ее с (домономаховской) ст. 49 «О поклажаи», рассматривающей, в сущности говоря, тот же вопрос о пропаже «чужого товара», что и ст. 54, но с прямо противоположным распределением ролей участников дела, когда истцом оказывается лицо (т. е. в реальной действительности купец), сдавшее свой товар на хранение, а в роли ответчика лицо, у которого был сложен на хранение товар. Ст. 49 отрицает за такого рода истцами всякую возможность иска, объявляя такие иски поклепом и полностью становясь на сторону владельца склада: «Аже кто поклажаи кладеть у кого-любо, то ту послуха не [туть; но оже] начнеть болшим клепати, тому ити роте у кого то лежал товар: [а только] еси у мене положил, зан[е же] ему в бологодел и хоронил товар того» (ст. 49). Таким образом, ст. 49 совершенно так же, как и ст. 54, становится на сторону не купца, а его банкира (как можно назвать владельца склада, ведущего ломбардные операции по хранению чужих товаров).
156 Я, как и выше, оставляю открытым вопрос о том, что в данном случае  — и в казусе ст. 54 — означает «продати»: продается личность купца- должника в рабство или продается его имущество.
— 276 —


не дати гости кун, а первии должебити начнуть ему запинати, не дадуче ему кун».
Резолютивная часть ст. 55 состоит из двух частей: из рассмотренного выше предписания о «продаже» должника «в торге» и из установления процедуры распределения между кредиторами вырученных от «продажи» должника «кун». Существо этой процедуры заключалось в установлении для различных категорий кредиторов определенной очередности на право получения денег в счет погашения долга. Очередность эта не совпадает с последовательностью заключения долговых сделок, а определяется личностью, точнее, социальной принадлежностью кредитора, что и выявляет направленность ст. 55.
Сначала ст. 55 решает вопрос об очередности уплаты долга в общей форме, деля кредиторов на две группы: «первии должебити» или «домашния» и «гость» или «чюжеземец» — и предоставляя приоритет «гостю»: «Отдати же первое гостины куны, а домашним, что ся останеть кун, тем же ся поделять». Итак, при столкновении интересов двух групп кредиторов ст. 55 отдает предпочтение кредиторам более крупного масштаба, «гостям». Такая направленность ст. 55 вполне соответствовала политике Мономаха. И комментаторами ст. 55 уже отмечалось, что «льгота», устанавливаемая для купцов иноземных («отдати же первое гостины куны»), находится в полном соответствии с советами Владимира Мономаха о внимании к гостям в его «Поучении».157 Но в литературе осталось неоцененным должным образом другое постановление ст. 55. Между тем это постановление, являющееся формально лишь дополнением к только что рассмотренной общей норме, в плане характеристики политической направленности ст. 55 имеет даже более важное значение, чем пункт о «гостиных кунах».
В постановлении этом применительно все к тому же казусу ст. 55 о купце, который «многим должен», рассматривается вопрос о «княжих кунах»: «Паки ли будуть княжи куны, то княжи куны первое взяти, а прок в дел».
Комментаторы постановления о «княжих кунах» ограничивались лишь констатацией самого факта, что «долги князю взыскиваются прежде всего» 158 или что «при конкурсе предпочтение отдается гостям, кредиторам иногородним и иноземным, или казне, если за несостоятельным купцом окажутся „княжи куны“».
Однако интерес постановления о «княжих кунах» заключается не в том, что оно предусматривает первоочередность уплаты «княжих кун», а прежде всего в том, что оно рисует «князя» в неожиданной роли резоимца-ростовщика, кредитора, одолжавшего
157 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 65.
158 М. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматия, стр. 59.
159 В. О. Ключевский. Сочинения, т. 1, стр. 247.
— 277 —


купца.160 Но это значит, что в постановлении ст. 55 отразились не только экономические интересы «гостей» и других представителей ростовщичества-резоимства, но и непосредственные интересы такого ростовщика, как «князь»!
Правда, такого рода занятия «князя» никак не укладываются в рамки традиционного портрета Мономаха как борца против «резоимства». Однако и здесь ст. 55 дает материал, освещающий в несколько ином плане эту борьбу. Я имею в виду заключительную часть ст. 55: «Аже кто много реза имал, не имати тому». Звуча совершенно в стиле социальной демагогии, присущей и другим статьям Мономахова Устава о резах, и устраняя лиц, имавших «много реза», из числа участников дележа «кун» «проданного» купца, это постановление устанавливает данную норму, исходя из интересов не купца-должника, а из интересов его же кредиторов- ростовщиков.
То, что в ст. 55 Мономах не только защищал интересы ростовщиков-резоимцев, но и имел в виду установление некоторых гарантий для аналогичных собственных операций, вполне отвечает тому, что сохранили источники о богатстве Мономаха.
Среди этих свидетельств источников на первое место по важности должна быть поставлена характеристика казны («скотницы») Мономаха в письме к нему митрополита Никифора: «Рука твоя по божии благодати к всем простираются, и николиже ти съкровище положено бысть, ли злато, ли сребро ищьтено бысть, но вся раздавая, и обема руками истощая даже и доселе. Но скотница твоя по божии благодати нескудна есть и неистощима».161 Эта выразительная характеристика богатств Мономаховой казны подтверждается свидетельствами источников (и Сказания о Борисе и Глебе, и Лаврентьевской и Ипатьевской летописей) о бросании Мономахом во время вышгородских торжеств 1115 г. в толпу, наряду с драгоценными тканями, также и денег («сребреники»), и содержащимся в Сказании о Борисе и Глебе и в Ипатьевской летописи описанием драгоценных украшений и серебра и золота гробов Бориса и Глеба, «устроенных» Мономахом.
Наконец, рассказ самого Мономаха в «Поучении» о том, как он еще при жизни Всеволода (по определению А. С. Орлова,
160 Этот момент в постановлении ст. 55 о «княжих кунах» подчеркнул Б. А. Романов, отметивший, что «здесь на первом месте поставлены „княжи куны“, отданные „в гостьбу или в рост“» (Б. А. Романов. Деньги и денежное обращение. В кн.: История культуры древней Руси, т. I, под редакцией Н. Н. Воронина, М. К. Каргера и М. А. Тихановой. М.—Л., 1948, стр. 380; в дальнейшем: Б. А. Романов. Деньги и денежное обращение).
161 Русские достопамятности, ч. 1, стр. 69—70. Перевод А. С. Орлова: «Руки твои, по благодати божьей, ко всем простираются; никогда не прятал ты сокровищ, никогда не считал ты золота или серебра, но все раздавал, черпая обеими руками, так и до сих пор. А между тем сокровищница («скотница») твоя, по божией благодати, не скудна и неистощима, раздаваема, но неисчерпаема» (А. С. Орлов. Владимир Мономах, стр. 52).
— 278 —


в 1078 г.) преподнес своему отцу в подарок 300 гривен золота («вдах отцю 300 гривен золота» 162), что, по подсчетам Б. А. Романова, было эквивалентно 3000 гривен серебра,163 также свидетельствует о сосредоточении в руках Мономаха огромных денежных ценностей.
Б. А. Романов видит именно в этом автобиографическом признании Мономаха, сопоставляя его со ст. 55 Пространной Правды, пример того, что «ни для времени войны, ни для мирного времени нельзя огульно говорить об „омерщвлении“ драгоценных металлов в феодальных сокровищах XI—XII вв.».164 И, конечно, обороты «скотницы» — казны Мономаха, столь красноречиво описанные в послании Никифора, восхваляющего Мономаха за то, что «сокровище», которым он обладал, никогда не было «положено», не исчерпывались ни благотворительными раздачами «сребреников», ни финансированием даров церкви, а предполагали менее эффектные, но зато дающие вполне реальный экономический эффект операции с «княжими кунами» по раздаче их в «гостьбу» или в «рост».165
Подводя итоги рассмотрения финансовой политики Мономаха, можно сделать следующие выводы.
Финансовая политика Мономаха, отраженная в ст. ст. 53—55 Пространной Правды (Устав о резах), является продолжением и развитием финансовой политики его предшественников и прежде всего Святополка, отраженной в ст. ст. 47—52 Пространной Правды, а вовсе не ревизует его и не противостоит ей. Соотношение это наиболее ярко выступает в соотношении домономаховой
162 А. С. Орлов. Владимир Мономах, стр. 142—143. Ср.: Повесть временных лет, ч. 1, стр. 159.
163 Б. А. Романов. Деньги и денежное обращение, стр. 380.
164 Там же.
165 В этой связи представляет интерес интерпретация С. Г. Струмилиным летописного рассказа под 996 г. о том, как Владимир I в соответствии с изречением Соломона: «Вдаяй нищему, богу в займ даеть» «повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княжь и взимати всяку потребу, питье и ядение, и от скотниц кунами» (Повесть временных лет, ч. 1, стр. 86). По мнению С. Г. Струмилина, этот летописный текст дает основание «констатировать наличность отношений из займа в древнерусском обществе X—XI в.» (С. Г. Струмилин. Договор займа в древнерусском праве. М., 1929, стр. 29). К этому верному выводу С. Г. Струмилина можно сделать лишь одно замечание. Рассказывая о временах Владимира I, летописец, конечно, переносил в X век современные ему, летописцу, отношения и порядки. И в раздаче на «княжем дворе» «от скотниц кунами» перед нами картина не X, а второй половины XI в. Но с этой хронологической поправкой следует тем не менее признать, что тот факт, что эта раздача «нищим» подводится летописью под категорию «займа» (хотя бы и «богу»), может рассматриваться как показатель того, что кредитные операции с «кунами» княжей «скотницы» имели достаточно прочную традицию. Шахматов помещает рассматриваемое известие под 996 г. уже в текст реконструируемого им «Древнейшего Киевского свода 1039 г. в редакции 1073 г.» (А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших русских летописных сводах, стр. 569).
— 279 —


ст. 51 «О месячном резе» и мономаховой ст. 53 «О двух резах», а также соответственно ст. ст. 48 и 54.
По своему содержанию финансовая политика Мономаха была направлена на выработку правовых норм, регулирующих отношения товарного кредита и особенно денежного кредита — ростовщичества, причем с позиций защиты ростовщиков-резоимцев, а отнюдь не должников.166
Специфической чертой Мономаховой политики являлось специальное выделение защиты интересов ростовщических операций князя, «княжих кун».
Наконец, элементы социальной демагогии в финансовой политике Мономаха, которые можно объяснить событиями 1113 г., не имели никакого существенного значения для содержания его политики. Ярче всего это выступает в содержании ст. 55, наиболее откровенно защищающей интересы крупных кредиторов-ростовщиков и первого среди них — князя.
Выяснение содержания финансовой политики Мономаха создает предпосылки для рассмотрения и такого памятника его политики, как Устав о закупах.
Очевидно, нет никаких оснований искать в содержании Устава о закупах каких-то радикальных перемен в статусе закупа, а тем более защиты закупа от порабощения.
Мне представляется поэтому, что анализ Устава о закупах должен вестись с иных позиций и иным путем.
166 Поэтому нельзя согласиться в характеристике финансовой политики Мономаха с М. Д. Приселковым, который, правильно отметив, что «Пространная редакция Русской Правды рисует развитой коммерческий оборот, сделки по „доверию“, кредитные операции» и что «купечество явно расслаивается на крупное и мелкое, причем первое своими спекуляциями и ростовщичеством грозит мелкому разорением и нищетой», однако в оценке политики Мономаха примыкает к историографической традиции и считает, что «Владимир Мономах, имея в виду разбить единодушие восставших в Киеве в 1113 г., в своем Уставе прежде всего говорит об этом мелком купечестве в смысле облегчения его положения от ростовщичества» (История русской литературы, т. I. М.—Л., 1941, стр. 8).


Очерк шестой
ЗАКУП И ГОСПОДИН
Появление в составе Пространной Правды статей о закупах есть, прежде всего, правовая санкция этой новой социальной категории, юридическое оформление ее общественного положения. Закуп попал в Русскую Правду потому, что к моменту издания Устава о закупах он превратился в существенное явление общественной жизни, в важный элемент социальной структуры Руси XII в. Устав о закупах и определяет социальное положение закупа, определяет, прежде всего, в плане установления норм, регулирующих взаимоотношения между закупом и его господином.
С чьих же позиций формулированы эти нормы? Интересы кого они выражают? Достаточно поставить этот вопрос, чтобы признать, что, конечно, не закупа, а его господина.
Закуп лишен права свободного ухода от господина: побег превращает его в обельного холопа (ст. 56); закуп несет ответственность за сохранность орудий труда, полученных им от господина (ст. ст. 57, 58); господин обладает правом телесных наказаний закупа (ст. 62); кража, совершенная закупом, превращает его в обельного холопа (ст. 64), — таков основной комплекс норм в Уставе о закупах, определяющий положение закупа. Ясно, что именно эти нормы и определяют направленность Устава о закупах (а не те оговорки и ограничения, содержащиеся в Уставе о закупах, которые частью вытекают из объективно иного характера зависимости закупа, чем холопа, частью же, может быть, объясняются и той обстановкой — после киевского восстания 1113 г., — когда происходила кодификация законодательства о закупах в Устав о закупах.
Такой характер Устава о закупах обусловил исключительное богатство содержащегося в нем материала, характеризующего закупа и закупничество в плане социально-экономическом, что дает
— 281 —


возможность исследовать наиболее существенные стороны и черты института закупничества: характер зависимости закупа, формы его эксплуатации, наконец, место закупа в социальном строе Руси XII в.
Первая и наиболее существенная черта, характеризующая социальный статус закупа, это то, что у него есть «господин». Устав о закупах не мыслит закупа вне его отношений к господину. Внешним, терминологическим выражением этого является то, что в статьях Устава о закупах термин «закуп» неизменно сочетается с термином «господин» (ст. ст. 56—59, 61, 62, 64; в ст. 60 термина «господин» хотя и нет, но он прямо подразумевается характером казуса этой статьи, и лишь в ст. 66 «О послушестве» «закуп» фигурирует вне контекста с «господином»). По существу же все содержание Устава о закупах состоит из двух рядов казусов: действия закупа в отношении господина и действия господина в отношении закупа.
Наличие в статьях о закупе термина «господин» позволяет выделить их как еще один комплекс «господских» статей Пространной Правды, третий по счету — рядом со смердьими статьями (ст. 80—84), где термин «господин» относится к смерду (обозначенному в этих статьях безличным «кто»), и холопьими статьями (110—121), где термин «господин» относится к холопу.
Наличие в Пространной Правде трех «господских» комплексов статей, посвященных, соответственно, смердам, холопам и закупам, очень удачно выделяет три основные группы феодально зависимого населения Руси. Вместе с тем это создает возможность при рассмотрении вопроса о характере отношений закупа к его «господину» привлекать для сравнения и сопоставления и «господина» ст. ст. 80—84 в его отношении к смерду, и «господина» ст. ст. 110— 121 в его отношении к холопу.
Из этих трех «господ» господин закупа выступает наделенным наиболее явными социальными качествами феодала. Я имею в виду то, что господин закупа обладает в отношении его определенными правами судебного иммунитета.1 Эта сторона в отношениях закупа и его господина была исследована С. Б. Веселовским, отметившим «ограничение прав закупа в области суда», выражавшееся, в частности, в том, что «закуп в делах с посторонними был неподсуден княжескому суду  —  за него выступал господин».2 При этом С. Б. Веселовский связывает эти иммунитетные права господина в отношении закупа не только с тем, что «закупничество, как и
1 Этого нет ни в смердьих ст. ст. 80—84, предусматривающих для всех казусов, о которых в них идет речь, княжеский суд (что видно из того, что ст. ст. 80—84 предусматривают «продажу»), ни в холопьих ст. ст. 112—121 (я оставляю в стороне ст. ст. 110, 111), где холоп вообще выступает в судебных делах не как субъект, а как объект спора.
2 С. Б. Веселовский. К вопросу о происхождении вотчинного режима, стр. 13.
— 282 —


рабство, устанавливало личные отношения», но и с тем, что «господин был одновременно землевладельцем».3
Вывод С. Б. Веселовского, что господин закупа обладал правами судебного иммунитета, подкрепляется обращением к ст. 65, входящей в комплекс статей, образующих Устав о закупах. Ст. 65 с ее казусом: «А се аже холоп ударить свободна мужа, а убежить в хором [вариант Пушкинского списка: «в хоромы»], а господин его не выдасть» — издавна считается классическим источником, знакомящим с «хоромами» — замком феодала и с феодальным иммунитетом, под юрисдикцией которого находится убежавший «в хоромы» холоп. Нахождение ст. 65 в составе Устава о закупах, конечно, никак не является случайностью, результатом неумелой кодификации (как думал Сергеевич).4 И Б. А. Романов совершенно верно считает, что «соединение здесь, в порядке кодификации, статей собственно о закупах с некоторыми статьями о холопах объяснимо именно бытовой близостью, какую создавало для тех и других сожительство в боярщине».5 Но отсюда следует, что «господин» ст. 65 может рассматриваться как близкий в социальном отношении «господину» соседних, закупнических статей. Вернее говоря, в ст. 65 с ее холопьим казусом фигурирует тот же самый господин, что и в статьях о закупах, являвшийся одинаково господином и холопов,  и закупов.
В пользу допустимости и правомерности отождествления «Господинов» ст. 65 и ст. ст. 56—64 можно привести двоякого рода соображения. Одно из них относится к самой ст. 65. Еще Ланге высказал мнение, что ст. 65 в том виде, какой она имеет в Пространной Правде, является продуктом законодательной деятельности Мономаха, который переработал предшествующее законодательство: «закон Ярослава о холопе, нанесшем удар свободному мужу» (т. е. ст. 17 Краткой Правды), и «общий закон Изяслава об отмене кровной мести и о замене ее выкупами» (т. е. ст. 2 Пространной Правды), «а затем составил свой новый закон».6 Точка зрения Ланге получила поддержку Б. А. Романова, отметившего, что «гипотеза Ланге удачно разрешает» отмечавшееся исследователями противоречие в содержании ст. 65.7 Вместе с тем в своей другой работе Б. А. Романов подчеркнул, что новый закон, изложенный в ст. 65, был издан «с очевидной целью охранить интерес холоповладёльца».8
Изложенная гипотеза Ланге—Романова представляется мне очень важной как тем, что она объясняет историю текста ст. 65,
3 Там же.
4 В. И. Сергеевич. Лекции и исследования, стр. 79.
5 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 65—66.
6 Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 16—17.
7 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 75.
8 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 53.
— 283 —


датируя ее составление временем Мономаха (хотя, может быть, и не обязательно временем съезда на Берестове, к которому относил ст. 65 Ланге), так и выяснением социальной направленности ст. 65, как охраняющей интересы холоповладельцев-феодалов. В свете гипотезы Ланге—Романова становится совершенно очевидным, что местоположение ст. 65 в тексте Устава о закупах является естественным следствием того, что ст. 65 представляет собой одно из звеньев социального законодательства Мономаха. При этом предложенное Ланге и Б. А. Романовым решение вопроса о ст. 65 не только выясняет содержание ст. 65, но и дает важнейший материал для выяснения направленности всего социального законодательства Мономаха в целом, т. е. и законодательства о закупах, ибо если ст. 65 была издана «с очевидной целью охранить интерес холоповладельца», то, конечно, эта же цель преследовалась Мономахом и при издании Устава о закупах, в текст которого была включена и ст. 65.
Таким образом, нахождение ст. 65 в тексте Устава о закупах может рассматриваться как прямое свидетельство того, что ст. ст. 56—64 могут быть названы «господскими» статьями не только терминологически, но и социально, как охраняющие интересы «ГОСПОДИНОВ».
Вывод О ТОМ, ЧТО «ГОСПОДИН» СТ. 65 И «ГОСПОДИН» СТ. ст. 56—64 представляет собой в социальном отношении одно и то же, подкрепляется и конкретизируется привлечением к рассмотрению этого вопроса последней и замыкающей Устав о закупах ст. 66. Ст. 66 принадлежит к тем статьям Пространной Правды, в которых наиболее прямо и непосредственно отражены интересы боярства (к этому, «боярскому», ряду статей Пространной Правды относятся, кроме ст. 66, ст. ст. 1, 14, 46, 91).
«Выдвижение боярских интересов» 9 в ст. 66 выражается в том, что, будучи посвящена вопросу о допустимости (или недопустимости) «послушества» холопа в суде, т. е. тому же самому вопросу, что и ст. 85, и исходя из тех же самых принципиальных позиций,10 ст. 66 рассматривает этот вопрос, можно сказать, специально применительно к боярскому двору.
Повторяя общий принцип: «А послушьства на холопа не складають» (ср. в ст. 85:« Ты тяже все судять послухи свободными»), ст. 66, однако, затем устанавливает: «Но оже не будеть свободного, но [в Синодальном списке: «то»] по нужи сложити на боярьска тивуна, а на инех не складывати». Это постановление о «боярском тиуне» и превращает ст. 66 из простого повторения нормы ст. 85 11
9 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 75.
10 Б. А. Романов о ст. 85: «Там подтвержден тот же принцип» (там же, стр. 75).
11 Ст. 85 датируется более ранним временем издания, чем ст. 66, как тем, что она, хотя и, будучи новой, входит в комплекс статей Пространной Правды, восходящих к соответствующим статьям Правды Ярославичей, так
— 284 —


в новый закон-привилегию, предоставляющую боярину-феодалу право выставлять в качестве послухов своих «тиунов» («тиунов дворских» в редакции Пушкинского списка). Привилегированный характер этой нормы еще более подчеркивается словами: «А на инех не складати», как бы ни толковать этих «инех»: как остальных боярских холопов, нетиунов, или небоярских холопов, независимо от того, что среди них могли быть и тиуны.
Тем существеннее поэтому то, что в заключительной части ст. 66 содержится постановление о послушестве закупа: «А в мале тяже по нужи възложити на закупа». Б. А. Романов справедливо видит в том, что в ст. 66 рассматривается вопрос о послушестве закупа (в противоположность ст. 85, где «подтвержден тот же принцип, но разъяснен он там только на примере холопа»), доказательство «в пользу того, что ст. 66 органически входит в Устав о закупах».12
Но, перефразируя это выражение Б. А. Романова, можно сказать, что наличие в «боярской» ст. 66 закупа говорит в пользу того, что закуп «органически входит» в состав зависимого населения боярского двора. Именно этим и объясняется то, что, предоставляя боярину в случае необходимости («по нужи») выставлять в качестве послухов своих тиунов (вероятнее, именно «дворских тиунов», как в Пушкинском списке), ст. 66 распространяет эту привилегию и на закупов, приравняв в отношении послушества закупов к боярским тиунам, хотя и не в полной мере, а лишь «в мале тяже», и разрешая тем самым для определенной категории дел боярам — господам закупов возлагать послушество не только на тиунов, но и на своих закупов.
Итак, ст. 66 с ее холопами и закупами в роли боярских послухов как бы реально объединяет закупничьи ст. ст. 56—64 и холопью ст. 65, свидетельствуя о том, что весь комплекс статей, входящих в Устав о закупах, представляет собой единое целое, посвященное господину-боярину и его людям — закупам и холопам.
Рассмотрение вопроса о «господине» закупа и вытекающий из этого рассмотрения вывод, что нормой, типичным здесь является господин-боярин, сразу же наполняет социальным содержанием и все частные и конкретные казусы и ситуации статей Устава о закупах, выявляя тот фон, на котором развертываются действия закупа.
То, что ареной действий закупа в Уставе о закупах является крупная феодальная вотчина («боярщина»), вытекает не только из того, что в «господине» закупа явственно проступают черты боярина. Феодальная вотчина-боярщина с еще большей отчетли-
и своим содержанием, ибо она рассматривает казусы, отражающие отношения между феодальной вотчиной и смердами, как «свободными», так и феодально зависимыми (подробнее см. очерк: «Проблема „смердов“ в Пространной Правде»).
12 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 75.
— 285 —


востью видна и на тех конкретных казусах, которые составляют содержание Устава о закупах.
Надо сказать, однако, что простое указание на то, что казусы Устава о закупах происходят на фоне феодальной вотчины-боярщины, является слишком общим и поэтому недостаточно выявляющим специфику этих казусов.
В самом деле, феодальная вотчина (правда, может быть, без такого явственного наличия в ней черт привилегированной крупной феодальной боярщины) и защита феодальной собственности составляют основной сюжет тех «казусов из сельской жизни» (Б. А. Романов), которые составляют содержание всего раздела о преступлениях против собственности (ст. ст. 70—87 Пространной Правды).
Однако именно сопоставление Устава о закупах с разделом о преступлениях против собственности позволяет конкретизировать и вопрос о том, в каком плане выступает в Уставе о закупах феодальная вотчина-боярщина.
Социальное содержание раздела о преступлениях против собственности 13 составляют взаимоотношения феодала и крестьянина- смерда, как свободного смерда-общинника, еще не попавшего в феодальную зависимость и выступающего в отношениях с феодалом как член верви, которая и несет за него ответственность и вместе с тем защищает его от феодала (ст. ст. 70—77), так и смерда зависимого, сменившего свою принадлежность к верви в качестве свободного члена общины на принадлежность к феодальной вотчине в качестве феодально зависимого крестьянина (ст. ст. 80—84).
Социальным содержанием раздела о преступлениях против собственности определяется и характер казусов, составляющих этот раздел статей. Это — борьба крестьян-смердов против феодальной собственности. Борьба эта выступает по-разному в ст. ст. 70—77 и 80—84. В первом случае она представляет собой борьбу верви против превращения общинной собственности в феодальную собственность, точнее говоря, борьбу верви против наступления феодала на общинную земельную собственность. Во втором случае она представляет собой борьбу против феодальной собственности со стороны феодально зависимого крестьянина, или присваивающего себе продукты феодального хозяйства, или прямо совершающего враждебные акты, направленные на уничтожение собственности феодала-господина.
Однако, несмотря на эти различия, в борьбе крестьян-смердов против феодальной собственности есть общие для всех проявлений этой борьбы черты.
Первой из них является активно враждебный характер этой борьбы, выступает ли в «раззнаменовании борти», уничтожении знаменных и межных дубов или «переорании межи», т. е. в унич-
13 Анализ статей этого раздела см. в первом очерке.
— 286 —


тожении смердами-общинниками тех знаков, которыми феодалы оформляли захват и освоение общинных земель (ст. ст. 70—77), или в актах татьбы со стороны феодально зависимого смерда различных предметов или ценностей из хозяйства феодала — птицы, сена, дров (ст. ст. 80—82), или, наконец, в таких актах, как поджог двора, гумна, и порезание «пакощами» коня или скотины, принадлежащих феодалу (ст. ст. 83, 84).
Вторая черта, характеризующая борьбу крестьян-смердов против феодальной собственности, — это то, что во всех актах этой борьбы смерд, будет ли то смерд-общинник или смерд феодально зависимый, выступает как находящийся вне рамок собственного хозяйства феодала, вне феодального двора.
Эта хозяйственная самостоятельность смерда (наличие самостоятельного хозяйства—важнейший экономический признак крестьянина феодального общества!) отчетливо выступает не только в статьях о смердах-общинниках (где мы встречаемся с «селом»), но и в статьях о смердах феодально зависимых, где из самого характера наказания, предписывающего отдать «на поток, на грабежь дом его», т. е. дом смерда-преступника (ст. 83), следует, что он живет самостоятельным хозяйством — «домом».
Таковы «казусы из сельской жизни», характеризующие взаимоотношения феодальной вотчины и смердов.
Совершенно иначе выглядят те «казусы из сельской жизни», которые содержатся в статьях Устава о закупах.
Те черты, которые характеризуют смердов в их отношении к феодальной вотчине: активность и хозяйственная самостоятельность, нахождение вне феодального двора — сменяются у закупа прямо противоположными: теснейшей хозяйственной связью с феодальным (боярским) двором и пассивностью в отношениях с господином.
Тесная связь закупа с двором его господина, т. е. с собственным вотчинным хозяйством феодала-боярина, выступает в Уставе о закупах, можно сказать, почти с осязаемой наглядностью. Она отражена уже в самом названии закупа — «ролейный закуп», что в контексте вводной формулы ст. 57 «Аже у господина ролейный закуп» можно перевести как закуп, работающий на пашне — «ролье» господина.14 Вопросу о господской пашне и об обработке ее закупом посвящены две центральные по значению статьи Устава о закупах: 57 и 58.
Рассматриваемые в ст. ст. 57 и 58 казусы охватывают основные стороны того, что можно назвать производственными отношениями между закупом и его господином.15
14 Ср. в Уставной грамоте митрополита Киприана обязанности монастырских сирот-крестьян: «...игумнов жеребей весь рольи орать взгоном» (АФЗХ, ч. I, № 201).
15 Здесь ст. ст. 57 и 58 рассматриваются в общей форме, со стороны их
экономического содержания. Более детальный текстологический анализ ст. ст.
57 и 58 и анализ их юридического содержания см. ниже, стр. 340—3 50.


Экономическое содержание казусов ст. ст. 57 и 58 может быть выражено следующим образом. Ролейный закуп работает на пашне, на поле господина, господским конем.16 Эту работу закуп выполняет по прямому приказанию господина, причем закуп всякий раз берет для работы из хлева господского коня и после работы по приказу господина загоняет его обратно в хлев на господском дворе. Господскими являются и орудия, которыми закуп пашет господское поле, — плуг и борона. Однако, в отличие от коня, которого закуп получает с господского двора лишь для выполнения тех работ, на которые его посылает господин, и который по окончании работы возвращается закупом господину, плуг и борона даются господином закупу в его распоряжение и пользование и закуп лишь несет ответственность за их сохранность.
Заинтересованность закупа в получении от господина плуга и бороны объясняется тем, что закуп не только работает на господина, но и имеет какое-то свое собственное хозяйство. Правда, в отличие от смерда, основу хозяйственной самостоятельности которого составляет его конь («смердий конь»), которым смерд пашет в поле (и который столь красочно описан в рассказах Повести временных лет под 1103—1111 гг.),17 закуп коня не имеет. Однако закуп работает в поле не только когда «господин его отслеть на свое орудье» (ст. 57), но и «орудья своя дея» (ст. 58), хотя и вынужден для этого своего «орудья» также пользоваться господским конем.
Таким образом, и получение закупом от господина плуга и бороны, и использование закупом тягловой силы господского коня являются теми условиями, без которых закуп не в состоянии вести свое хозяйство. Иными словами, для того чтобы в экономическом отношении сравняться со смердом, закуп должен получить от господина и плуг, и борону, и (на время работы) коня.18
Если теперь связать в единое целое те черты, которыми в ст. ст. 57, 58 характеризуется хозяйство господина закупа, с одной стороны, и собственное хозяйство закупа — с другой, то становится совершенно очевидно, что экономическую основу той формы эксплуатации, которой подвергается закуп его господином и которая представляет собой ярко выраженную барщину, отработочную
16 Я принимаю трактовку «войского коня» ст. 57 как господского коня (Б. Д. Греков, С. В. Юшков, М. Н. Тихомиров и др.), хотя и не нахожу в литературе вопроса удовлетворительного объяснения самого термина «войский конь». Историографию вопроса см.: Правда Русская, т. II, стр. 494—497.
17 Ср. героизированный образ крестьянина-смерда в лице былинного Микулы Селяниновича с его «сошкой» и «кобылкой соловенькой», на которой Микула пашет пашню. Замечательно, что в рассказе Ипатьевской летописи о Долобском съезде смерд пашет («орет») свою «ролью» именно на «кобыле». Напомню, что Микула Селянинович — современник Вольги Святославича, т. е. исторического Олега Святославича.
18 В плане юридическом в акте «закупа» роль коня и роль плуга и бороны несколько отличны. См. ниже, стр. 346—347.


ренту, составляет хозяйственная неполноценность закупа, решающими показателями которой является отсутствие у закупа собственного коня и плуга с бороной, т. е. основных средств и орудий труда крестьянина-земледельца. Чтобы восстановить отсутствующие у него элементы, необходимые для ведения крестьянского хозяйства, закуп должен брать их у господина. Господин же, давая их закупу, тем самым приобретал право на его эксплуатацию, т. е. на использование его труда и на присвоение результатов его труда.
Такова экономическая основа отношений между закупом и его господином, экономическая сущность закупничества. В характеристике экономических отношений между закупом и его господином необходимо выделить один момент, на который в литературе не было обращено должного внимания. Моментом этим является экономическая дееспособность закупа. Попав в отношения зависимости от господина, закуп, в рамках этой зависимости, в отношениях с своим господином сохраняет способность полностью нести экономическую ответственность за свои действия.
Этот момент чрезвычайно важен для понимания закупничества. Способность закупа нести экономическую ответственность за свои действия есть то, что коренным образом отличает закупа от холопа, кладет принципиальную грань между закупничеством и холопством.
Вместе с тем совершенно очевидно, что предпосылкой, создающей возможность для закупа экономически отвечать за свои действия, является наличие у закупа какого-то собственного, своего хозяйства.
Внешним выражением экономической дееспособности закупа является то, что в ст. ст. 57 и 58 все рассматриваемые казусы распределены между двумя альтернативными формулами «платити» и «не платити», устанавливающими, в каких случаях закуп несет ответственность за гибель господского коня, а в каких освобождается от этой ответственности. Той же формулой «платити» выражается (в ст. 57) и ответственность закупа за гибель даваемых ему господином плуга и бороны.
Если теперь сопоставить формулы об ответственности закупа за свои действия с теми формулами, которыми (в Уставе о холопах ст. ст. 116—119) определяется ответственность за действия холопа, то окажется, что формулы, относящиеся к холопу, носят принципиально иной характер. Здесь ответственность за экономическую деятельность холопа несет не сам холоп, а его господин, обязанный холопа «выкупати» и не имеющий права отказаться от ответственности за действия холопа («а не лишитися его»). Таким образом, холопа «выкупает» его господин, а закуп сам «платит» своему господину.
Норма об экономической ответственности закупа за свои действия, сформулированная в ст. ст. 57, 58, важна и еще в одном отношении. Она исключительно точно выражает специфику поло-
19 И. И. Смирнов
- 289 -


жения закупа внутри феодальной вотчины. Но один из казусов ст. ст. 57, 58, по которым на закупа возлагается ответственность за его действия, не квалифицируется как действия, носящие уголовный характер. Все они рассматриваются не как преступления, совершенные закупом, а лишь как допущенные им проступки.
В соответствии с этим и формула о платеже в ст. ст. 57 и 58 не носит характера санкции за уголовное преступление, а лишь формулирует принцип материальной компенсации закупом за нанесенный им ущерб собственности его господина. Этот ущерб, однако, не является результатом сознательных и активных действий закупа, направленных против права собственности его господина, путем ли ее присвоения (через татьбу) или намеренного уничтожения («па- кощами»), а представляет собой лишь следствие неправильного поведения закупа в процессе работы.
Таким образом, действия закупа, причиняющие ущерб собственности его господина, коренным образом отличаются от аналогичных действий зависимого смерда ст. ст. 82—84, где ущерб, нанесенный действиями смерда собственности его господина, представляет собой именно сознательный акт, направленный против права собственности феодала (татьба и «пакость»).19
Но отсюда следует, что в отличие от смерда, действующего по отношению к вотчинному хозяйству его господина как фактор извне, закуп выступает как прямая принадлежность этого хозяйства  — наряду с конем, на котором он пашет, и плугом и бороной, которые ему дал его господин.
Продолжая рассмотрение вопроса о положении закупа внутри феодальной вотчины, следует вернуться к вопросу о форме эксплуатации закупа господином. Выше мы определили ее как барщину, отработочную ренту.
Однако барщина закупа существенным образом отличается от обычной барщины крепостного крестьянина. Экономическая сущность барщины, т. е. отработочной ренты, заключается в том, что крестьянин, ведущий самостоятельное хозяйство, под действием внеэкономического принуждения обрабатывает своими средствами и орудиями труда землю собственника земли — феодала.
Совершенно иной характер носит барщинный труд закупа. Закуп не имеет полноценного собственного хозяйства и своих средств и орудий труда. Поэтому он обрабатывает землю в хозяйстве феодала средствами и орудиями труда, являющимися собственностью господина. Больше того, условием функционирования собственного хозяйства закупа, которое в какой-то форме имеется
19 Юридическим выражением этой разницы является то, что статьи о преступлениях смерда против собственности его господина предусматривают уплату смердом «урока» (т. е. стоимости украденного) «господину» и «продажи» (т. е. уголовного штрафа) князю. Закуп же платит лишь господину стоимость погубленного коня или сельскохозяйственных орудий и не платит продажи князю.


у закупа, является возможность для закупа получения в свое пользование или распоряжение, временное или постоянное, средств и орудий труда от господина, которыми закуп делает свое «орудие», т. е. обрабатывает пашню. Но эту возможность закуп приобретает ценой установления своей зависимости от господина, который и получает право эксплуатировать труд закупа в своем хозяйстве.
Таким образом, труд закупа на господина является для закупа условием восстановления функционирования его собственного хозяйства, однако уже не как самостоятельного хозяйства (как у крестьянина-смерда), а как своего рода придатка к вотчинному хозяйству феодала.
Подводя итоги рассмотрения вопроса о положении закупа внутри феодальной вотчины, следует сказать, что оно носит двойственный и противоречивый характер. С одной стороны, цель, преследуемая закупом при вступлении в отношения закупничества, заключается в том, чтобы путем получения от господина в свое распоряжение орудий труда (плуга и бороны), а также права использования тягловой силы господского коня, восстановить хозяйственный статус своего хозяйства и получить возможность обрабатывать свою собственную пашню.
Однако закуп достигает этой цели ценой потери своей самостоятельности, попадая в зависимость от господина, получающего право на его эксплуатацию.
С другой стороны, господин, давая закупу плуг и борону и разрешая ему пользоваться господским конем для «своего орудия», руководствуется вовсе не соображениями заботы о хозяйстве закупа, а преследует совершенно иную цель — приобретения таким путем в свое распоряжение рабочей силы закупа для использования ее в своем собственном хозяйстве и по своему усмотрению.
Таким образом, с точки зрения господина, дача им закупу плуга и бороны и предоставление права закупу делать «свое орудие» господским конем представляла собой цену приобретаемой рабочей силы закупа, иными словами, своеобразную форму платы за использование труда закупа.
Но такой характер отношений закупа и его господина превращал закупа, в глазах его господина, в «наймита», как и назван закуп в ст. 61 Устава о закупах.
Вопрос о смысле и значении термина «наймит» применительно к закупу принадлежит к числу наиболее темных и спорных во всей проблеме закупничества.
Предложенное Сергеевичем решение вопроса: «наймит» — значит наемный работник  20 — вызвало в литературе возражения, со ссылкой на то, что именно ст. 61 своей формулой: «Продасть ли господин закупа обель, то наимиту свобода во всех кунах» — характеризует «наймита»-закупа не как наемного рабочего, а как
20 В. И. Сергеевич. Русские юридические древности, стр. 189.
— 291 — 	19*


должника, которого незаконные действия господина освобождают от лежащих на нем «кун», т. е. долга.
Этот взгляд на закупа как на должника был подкреплен новой интерпретацией термина «наймит», предложенной А. Е. Пресняковым и несколько позднее И. И. Яковкиным, указавшими на ряд текстов в памятниках XII в., содержащих термин «найм» в значении «лихвы» или процента.21 Такое значение термина «найм» создавало возможность видеть и в «наймите» Устава о закупах указание на связь закупничества с «наймом» в смысле отдачи денег взаймы. В такой постановке вопроса термин «наймит» в применении к закупу означал, что закуп — это человек, находящийся в долговой зависимости от господина, обязанный давать ему «найм», т. е. проценты на взятые в долг «куны».
Достоинством данной интерпретации термина «наймит» являлось, во-первых, то, что она опиралась на современные Русской Правде памятники, во-вторых, то, что такая интерпретация термина «наймит» давала удовлетворительное объяснение формулы ст. 61 о «свободе во всех кунах».
Поэтому толкование термина закуп — «наймит» в смысле «должник» является, можно сказать, общепризнанным в современной литературе. Однако при всей кажущейся убедительности данного толкования термина закуп — «наймит» оно представляется мне ошибочным, не отвечающим действительному смыслу, в котором термин «наймит» употреблен в Уставе о закупах. В обоснование этого можно привести соображения двоякого рода: терминологические и вытекающие из самого существа отношений закупничества.
Возражения терминологического порядка против возможности понимания термина «наймит» в смысле должник заключается в следующем. Из наличия этимологической общности слов «наймит» и «найм» (вытекающей из того, что оба они восходят к глаголу «имати») еще вовсе не обязательно должна следовать и семантическая общность этих слов, причем в смысле зависимости семантики слова «наймит» от слова «найм». В то же время слово «найм» в древнерусских памятниках имеет и значение «платы», получаемой «наймитом» за его труд.22 Наконец, в памятниках
21 «А найм деля рекше лихвы тако веляше учить: аже попа, то рци ему: „не достоить ти служити, аше того не останеши, а яже простьца, то рци ему: не достоить ти имати найм: мне, рци, грех не молвише“. Дажь не могуть ся хабить, то рци им: „боудите милосерда вгьзмете легко; аще по 5 кун дал еси, а 3 куны възми или 4“» (Вопросы Кирика, Саввы и Ильи, РИБ, т. VI. изд. II, стлб. 24). Ср. поучение Новгородского архиепископа Ильй: «Аще и еще слышю и другыя попы найм емлюще» (там же, стлб. 352). См.: А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 299; И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 258.
22 И. И. Срезневский. Материалы, т. II, стлб. 288 под словом «найм».
— 292 —


имеются бесспорные случаи употребления термина «наймит» именно в смысле наемного работника.23
Напротив, ни у Срезневского, ни у Даля24 не зарегистрировано ни одного случая употребления слова «наймит» в значении «должник», т. е. как производное от термина «найм» — рост, лихва.
Все эти обстоятельства ставят под сомнение правомерность интерпретации и термина «наймит» ст. 61 Устава о закупах как «должника», платящего «найм»  — «лихву».
К сказанному следует добавить: 1) что единственный, кроме Русской Правды, памятник, где встречается термин «закуп» — «16 слов Григория Богослова с толкованиями Никиты Ираклийского», — употребляет слово «закуп» именно для пояснения слова «наймит» или «наемник»: «Закуп Еорий, преже убо продав свой закон, наймит (наемник) бысть»; 25 2) что в памятниках переводных термином «наймит» переводится греческое μισθός, латинское mercenarius, т. е. наемник.
Итак, терминологически-филологически термин «наймит» ст. 61 Устава о закупах ведет не к «должнику», платящему «найм», а к «наемному работнику», получающему «найм».
Однако, конечно, для выяснения содержания термина «наймит» применительно к закупу решающее значение имеет не филологическая, а историческая система доказательств, исходящая из самого существа отношений между закупом-наймитом и его господином.
Важнейший материал по этому вопросу содержится в Правосудии Митрополичьем, где закупу-наймиту, точнее «закупному наймиту», посвящены целых три статьи: 27—29.
Б. А. Романов оценил статьи о закупном наймите Правосудия Митрополичья как «лучший в древней литературе комментарий» к Уставу о закупах.26 Ценность этого комментария заключается в том, что он дает ответ на те вопросы о сущности закупничества, которые оставляют нерешенными ст. ст. 57, 58 Устава о закупах.
Ст. 27 Правосудия Митрополичья гласит: «А се стоит в суде челядин наимит, не похочет быти у осподаря (конъектура Б. Д. Грекова; в рукописи: «а осподарь»27), несть ему вины, но дати ему вдвое задаток; а побежит от осподаря, выдати его осподарю в полницу».
Ст. 28: «Аще ли убиет осподарь челядина полного, несть ему душегубьства, но вина есть ему от бога».
Ст. 29: «А закупнаго ли наимита, то есть душегубство».28
23 Там же, стлб. 287, под словом «наймит».
24 В. И. Даль. Словарь, т. II, стр. 419.
25 И. И. Срезневский. Материалы, т. 1. стлб. 925, под словом «закуп». Ср.: И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 104.
26 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 288.
27 Б. Д. Греков. Киевская Русь. стр. 200.
28 С. В. Юшков. «Правосудие Митрополичье», стр. 117.
— 293 —


Итак, статьи Правосудия Митрополичья прямо говорят о том, что лишь подразумевается в Уставе о закупах. Закуп — это «челядин». Это значит, что закуп входит в состав феодальной челяди, является органической частью рабочего населения феодальной вотчины.
Однако в составе феодальной челяди закуп занимает особое место. Эта особенность положения закупа внутри феодального двора замечательно отражена в обоих терминах, употребляемых Правосудием Митрополичьим применительно к закупу: «челядиннаймит» и «закупный наймит». Итак, закуп — это не просто наймит, а наймит-челядин. Но в то же время он и не «челядин полный» (ст. 28), а «челядин закупный» (термин, подразумеваемый формулой ст. 29: «А закупного ли наймита», — противостоящей формуле о «челядине полном» ст. 28).
Мне кажется, что эти термины-формулы Правосудия Митрополичья очень хорошо раскрывают существо закупничества.
Прежде всего, они делают очевидным, что цель, преследуемая господином при установлении отношений закупничества, заключалась в приобретении челядина, т. е. в приобретении рабочей силы для своего вотчинного хозяйства. Это означает, что с самого начала отношения закупа и его господина не носят характера отношений между кредитором и должником, а являются именно отношениями господина и челядина.
Однако в отличие от челядина полного, т. е. обельного холопа, которого господин просто покупает, закуп-челядин приобретает этот статус иным путем. Этот путь указывается обозначением закупа термином челядин-наймит. Итак, закуп — это челядин особого рода, становящийся им не через сделку купли-продажи, а через «наем». Правосудие Митрополичье с исчерпывающей ясностью показывает, что собой представлял этот «наем» применительно к закупному наймиту, предписывая челядину-наймиту, если он «не похочет быти» у осподаря, «дати ему вдвое задаток».
Итак, челядин-наймит может «не похотеть» быть у господаря- господина, и это его право («несть ему вины»). Но для этого он должен вернуть полученный им от господаря «задаток», причем вернуть «вдвое», в двойном размере. Отсюда следует, что челядин-наймит стал им именно через «задаток», данный ему господарем.
И самый термин «задаток», и формула о возвращении «задатка» «вдвое» исключают возможность видеть в даче господарем челядину-наймиту «задатка» операцию по даче «кун» «в найм», т. е. ради «лихвы» — процента.
Вместе с тем из формулы о «задатке» следует, что целью этой операции являлось превращение лица, получившего «задаток», в челядина-наймита лица, давшего ему этот задаток. Иными словами, целью операции с «задатком» являлась покупка права на использование рабочей силы челядина-наймита. Однако в отличие от полного челядина, использование рабочей силы которого госпо-
- 294 -


дином вытекало из права собственности господина на личность полного челядина, право на использование господином рабочей силы челядина-наймита вытекало из тех отношений между господином и челядином-наймитом, которые создавал между ними акт дачи — получения «задатка», т. е. акт «найма».
Дальнейшую эволюцию этого типа отношений можно проследить по актам XIV в. Замечательно при этом, что и в XIV в. сохраняется двойственность в квалификации лиц, находящихся в такого рода зависимости: они называются «наймитами» и вместе с тем относятся к «челяди».
Я имею в виду известную жалованную грамоту Ивана Калиты печерским сокольникам и духовную митрополита Алексея. В грамоте Ивана Калиты упоминаются «наймиты, хто стражет на готовых конех, а в кунах».
Б. Д. Греков, говоря о «наймитах» грамоты печерским сокольникам, справедливо указывал, что «едва ли мы погрешим, если признаем в „готовых конех“ аналогию с господским конем, на котором пахал хозяйскую пашню закуп, а в „кунах“ — те самые деньги, при посредстве которых закуп становился в особую зависимость от своего господина».30
Но в плане рассмотрения вопроса о существе термина «наймит» Устава о закупах существенно то, что и в первой половине XIV в. термин «наймит» употребляется применительно к человеку, который по характеру своего социального статуса «весьма близок к закупу».31
Не менее важный материал для рассматриваемого вопроса содержится в духовной митрополита Алексея (не позднее 1377 г.).32 Духовная митрополита Алексея уже отходит от терминологии Русской Правды, заменяя древние «куны» (еще фигурирующие в грамоте Ивана Калиты) новым термином «серебро». Тем важнее поэтому то, что в духовной митрополита Алексея имеется термин «челядь», употребляемый как обобщающее обозначение для всего зависимого населения митрополичьей вотчины, и что эта челядь по характеру своей зависимости очень близка «челядину-наймиту» Правосудия Митрополичья.
Статус челяди митрополичьей вотчины определяется в духовной митрополита Алексея следующей формулой: «А что моя в се- лех челядь, а на них серебрецо, и не похотят служити, а хто куды похочет, и тем воля, отдав серебрецо».33
29 Грамоты Великого Новгорода и Пскова, № 84.
30 Б. Д. Греков. Крестьяне на Руси, М., 1946, стр. 174.
31 Там же, стр. 665.
32 Подробнее о духовной митрополита Алексея см. мою статью «Заметки о феодальной Руси XIV—XV вв.» (История СССР, № 3, 1962, стр. 154—156).
33 М. Н. Тихомиров. Средневековая Москва в XIV—XV вв., М., 1957, стр. 291.
— 295 —


Достаточно сопоставить эту формулу с формулой о челядине-наймите Правосудия Митрополичья, чтобы стало ясно тождество статуса этих «челядинов»: в обоих случаях (за челядином-наймитом Правосудия Митрополичья и за челядью духовной митрополита Алексея) признается право разорвать отношения зависимости («не похочет быти»; «не похотят служити»). И в обоих случаях предпосылкой для осуществления этого права является возврат зависимым человеком господину той суммы денег, посредством которой он попал в зависимость от господина: «задатка», «серебреца».
Однако значение духовной митрополита Алексея для вопроса о «наймите» не исчерпывается тем, что мы находим челядинов-наймитов в «челяди» митрополичьих сел 70-х годов XIV в. Дело в том, что состав челяди в вотчине митрополита Алексея не являлся однородным, и челядь митрополичьих сел распадалась на две группы. Выше речь шла лишь об одной из этих групп — о тех, кто «служит». Но, кроме этой группы челяди, духовная митрополита Алексея называет и вторую группу, обозначенную формулой: «... и хто рост дает, тем воля же».34
Наличие в составе челяди тех, кто «служит», и тех, кто «рост дает», чрезвычайно важно в том отношении, что тем самым челядь, которая «служит», противопоставляется челяди, которая «рост дает». Это делает очевидным, что зависимость челядинов, которые «служат», носила иной характер, чем зависимость тех, кто «рост дает». Иными словами, и здесь характер отношений «наймитов»- челядинов ведет не к «найму» — «лихве», т. е. проценту, а к найму— «службе», т. е. работе.
Если продолжить наблюдение дальше — на XV и XVI вв., то легко заметить, что дальнейшими этапами в развитии этого рода отношений будет «издельное серебро» и «издельники-серебреники» XV в. (противопоставляемое в актах XV в. «ростовому серебру») и, наконец, серебреники — кабальные люди Судебника 1550 г. (ст. 78 Судебника 1550 г.).35
Таким образом, можно построить следующий хронологический ряд: закуп-наймит Русской Правды  —  челядин-наймит (закупный наймит) Правосудия Митрополичья  —  наймит в кунах грамоты Ивана Калиты  —  челядь, которая служит, духовной грамоты митрополита Алексея  —  издельник-серебреник актов XV в.  —  серебреник  — кабальный человек Судебника 1550 г.
Итак, последним звеном в той цепи, которая открывается закупом, является служилая кабала с ее основной нормой — «за рост служити». Эта норма и является определяющей существо феодальной кабалы, которая на всех этапах ее исторического развития представляет собой инструмент для эксплуатации феодалом рабочей силы закабаленного человека.
34 Там же.
35 Подробнее об надельном «серебре» см. мою статью «Заметки о феодальной Руси XIV—XV вв.» (История СССР, № 2 и 3, 1962).
— 296 —


Вместе с тем, в истории феодальной кабалы отчетливо выступают два периода, гранью между которыми является XIV век. Отличительной чертой второго из этих периодов — периода XIV— XVI в. — является то, что феодальная кабала здесь связана с «серебром» и носит характер службы или работы «на серебро», «за рост» на «серебро». «Серебро» это в XV в. получает название «издельное серебро», а люди, закабаленные через «серебро», фигурируют под именем «издельников» и «серебреников».
Основная черта кабалы через «серебро» (служилой кабалы, как она стала называться в XVI в.), заключающаяся в том, что через посредство такой кабалы господин закабаленного человека приобретал право на эксплуатацию его труда, подчеркивается тем, что параллельно с «издельным серебром» и вытекающими из него отношениями кабальной «службы» в XIV—XVI вв. существует «ростовое серебро», не создающее никаких иных отношений между контрагентами, кроме отношений кредитора и должника, без права кредитора на эксплуатацию труда должника.
Совершенно иными чертами характеризуется первый, начальный, период в истории феодальной кабалы, верхней хронологической гранью которого, зарегистрированной источниками, является время Ивана Калиты, т. е. 20—30-е годы XIV в., а нижней — время издания Устава о закупах, т. е. начало XII.
Выступая с самого начала как инструмент, при помощи которого господин-феодал приобретал право на труд закабаленного человека, ранняя феодальная кабала отличается от феодальной кабалы XIV—XVI вв. тем, что это ее существо выступает в феодальной кабале раннего периода в гораздо более прямой и непосредственной форме, чем во второй период. В частности, можно считать наиболее вероятным, что формула феодальной кабалы XIV—XVI вв. «за рост служити», интерпретировавшая службу по кабале как особую, натуральную форму процентов на взятое в долг «серебро», еще не была выработана в первый период, в истории феодальной кабалы. Именно в этом и следует искать объяснения того, что закабаленный через деньги — «куны» человек обозначается термином «наймит».
Наличие термина «наймит» для обозначения людей «в кунах» й в Русской Правде, и в Правосудии Митрополичьем, и, наконец, в грамоте Ивана Калиты печерским сокольникам исключает возможность говорить о случайности такого его употребления, свидетельствуя о том, что закабаленные через «куны» люди рассматривались как особого рода «наймиты».
Особенность этих «наймитов» заключалась в том, что они становились «наймитами» через «закуп», являлись «закупными наймитами».36
36 Термин Русской Правды «закуп», в сущности говоря, не точен и означает «человека в закупе», ибо здесь на человека, закабаленного через «закуп», перешло название самого этого института, представляющего собой особую
— 297 —


II
В Уставе о закупах Пространной Правды институт «закупа» представлен, так сказать, в форме его результатов, в виде людей в закупе — «закупов». Поэтому рассмотрение самого института «закупа» в действии, тех норм и процедур, в которых осуществлялся акт «закупа», затруднено и может осуществляться лишь по его результатам. Тем более важное значение поэтому приобретают материалы Литовской Метрики об институте «закупа», относящиеся к XV—XVI вв., исследованные М. Н. Ясинским, а также материалы, характеризующие институт «закупа» в чешском и сербском праве, введенные в научный оборот П. А. Аргуновым.
Если материалы, относящиеся к закупам великого княжества Литовского, при всем их богатстве и ценности, будучи хронологически отделены от закупов Русской Правды промежутком в три столетия, давали возможность для сомнений в правомерности перенесения норм, характеризующих закупов XV—ХѴI вв., на закупов эпохи Русской Правды, то открытие П. А. Аргуновым института «закупа» в памятниках западнославянского (чешского) и южнославянского (сербского) права XIV в., во-первых, устранило хронологический разрыв между закупами Русской Правды и Литовской Метрики, во-вторых, сделало бесспорным общеславянский характер института «закупа».
В наиболее общей форме характеристика института «закупа» дается в памятниках чешского права, где институт закупа отождествляется с институтом эмфитевзиса (jus emphyteoticum, quod vulgo dictur zakup. Акт 1384 г.).37 В соответствии с этим в историческом словаре Брандля дается следующее определение института «закупа»: «Закуп — буквально покупка (Ankauf), в том случае, когда объект или приобретается, или дается в пользование на правах эмфитэозы».38
Для понимания института «закупа» в Чехии важно учитывать то, что так называемое «немецкое или эмфитевтическое право» было принято в Чехии «для наследственного найма или откупа чужого имущества».39 Наконец, чрезвычайно интересно, что чешское право знает термин Zakupnik, который «встречается в двух
специфическую форму феодальной кабалы. В этом отношении термин «закуп» по форме образования сходен с термином «тархан», обозначающим одну из групп феодалов у монголо-татар, где в «тарханов» превратились «люди в тарханах», т. е. обладающие иммунитетом-тарханом. Как известно, в списках Карамзинской группы в статьях Устава о закупах употребляется, наряду с термином «закуп», также «закупный» (списки Оболенско-Карамзинского вида) и «закупный человек» (списки Музейского вида). См.: Правда Русская, т. I, стр. 355 и 381.
37  П. А. Аргунов. О закупах Русской Правды, стр. 780.
38  V. Brandl. Glossarium illustrans bohemico-moravicae historiae fontes, Brunn, 1876, s. 3*79.
39  П. А. Аргунов. О закупах Русской Правды, стр. 780.
— 298 —


смыслах, как der Emphyteut, т. е. держащий на эмфитевтическом праве, и как Mietharbeiter — наемник».40
В памятниках права южных славян весьма важно употребление термина «закоупь» в акте начала XIV в. о даче неким Савдиком Тетовскому монастырю в Сербии своей «нивы».41
Еще существеннее материалы о закупах, содержащиеся в статусе острова Крка 42 1380 г., где закупами названы бровари-овчари, статус которых определяется следующим образом: «...buduci sakupljeni па polaci, ka je sv. Ivana, pdsto wani muziki su bratja і odlucuju...». И далее: «...і da bi se skupili na kup, da ote na kup sluzbu sluzit gospodsku s kupa...».43
Здесь особенно замечательно прямое указание, что целью операции «закупа» является то, что закупленный человек «службу служит господскую с купа».
В памятниках великого княжества Литовского XV—XVI вв. институт «закупа» выступает, по сравнению с памятниками чешского и южнославянского права, в гораздо более развитой и вместе с тем видоизмененной форме.
Эти особенности «закупа» в великом княжестве. Литовском должны быть поставлены в прямую связь с тем, что акты Литовской Метрики XV—XVI вв., содержащие сведения об институте «закупа», рисуют этот институт уже в период и в условиях развитого феодального общества. Это обстоятельство, конечно, не могло не наложить своего отпечатка на «закуп» XV—XVI вв.
Важнейшей чертой здесь является то, что из инструмента закабаления свободных людей феодалами, каким институт «закупа» выступает в эпоху Русской Правды, «закуп» в великом княжестве Литовском в значительной степени превратился в институт, выражающий сделки (на имущество и людей) между феодалами.44
Этот момент необходимо учитывать при анализе литовского закупничества и при решении вопроса о правомерности привлечения материалов о закупах великого княжества Литовского к исследованию закупов древней Руси.
Недостаточный учет данного обстоятельства М. Н. Ясинским послужил основанием для критики его за слишком прямолиней-
40 Там же, стр. 782.
41 «Язь Савдик видѣ іере не имамь порода да що приложихь мтри бжие закоупь за то да нѣ рѣчи, нь давамь нивоу над стмь неделомь от поути подлоужка о ус поуть рѣчички и до бразде подлоужке и виноу до меге подлоужке, да мене поминає црка» (там же, стр. 786).
42 Остров Крк (Белья) в северной части Адриатического моря, часть Кроации, Югославия.
43 П. А. Аргунов. О закупах Русской Правды, стр. 788.
44 Это обстоятельство подчеркивает И. И. Яковкин, отмечая, что, обращаясь к актам Литовской Метрики о закупничестве, «в большинстве случаев нам придется иметь дело не только с самозакладом должника, а и с закладом последним подвластных ему лиц. Из 15 примеров, приведенных Ґ. Ясинским, в девяти фигурируют в качестве закупов „сынъки“, „дочъки“, а то и просто челядь должников» (И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 287).
— 299 —


ный перенос на закупов Русской Правды черт, присущих закупам великого княжества Литовского.
Однако оппоненты М. Н. Ясинского, И. И. Яковкин и В. И. Пичета, заявляя, что в результате эволюции «литовского закупничества» «изменилась самая природа этого института»,45 что для объяснения закупничества XV—XVI вв. «вовсе не требуется тесной связи между институтом закупничества Русской Правды и закупничеством XV—XVI вв.»,46 что «необходимо забыть про закупов Русской Правды при выяснении института закупа (имеется в виду «закуп» великого княжества Литовского, — И. С.), отложить последних в сторону; исследование необходимо ограничить самостоятельным изучением института закупничества XV—и начала XVI в., не поднимая вопроса о том, существует ли генетическая связь между а) закупом XV—начала XVI в. и б) закупом Русской Правды или нет»,47 — оппоненты М. Н. Ясинского такой постановкой вопроса допускали противоположную крайность, вырывая закупничество XV—XVI вв. из исторической перспективы и тем самым невольно подтверждая правильность слов М. Н. Ясинского, что отрицание «тесной генетической связи» «западнорусского закупничества» с закупничеством Русской Правды «было бы равносильно утверждению, что западнорусское закупничество вышло, так сказать, из пены морской».48
В действительности, однако, новые черты и моменты, присущие закупничеству великого княжества Литовского XV—XVI вв. не уничтожают архаической основы этого института, которая может быть выделена из актов XV—XVI вв. и использована при анализе древнерусского закупничества.
Следует сказать, что очень ценный материал для характеристики древней основы «западнорусского закупничества» дали в своих исследованиях именно И. И. Яковкин и В. И. Пичета: первый — анализом института «заставы»,49 второй — выводом о том, что из четырех категорий лиц, называемых в актах Литовской Метрики закупами, («1) закупами называются люди, которые добровольно вступают в обязательственные отношения к другому физическому лицу на основе совершения сделки о займе, вследствие условия займа о самозакладе; 2) закупами называются „непохожие люди“, которые были заставлены их государями; 3) закупными людьми называются люди, которые живут
45 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 287.
46 В. И. Пичета. Юрыдычнае становишча вясковага насельництва на прыватнауласьницких землях да часу выданьня литоускага статуту 1529 г. «Записку аддзелу гуманитарных навук», Працы, клясы гисторыи, т. III, Беларуская Акадэмия навук, Менск, 1929, стр. 466 (в дальнейшем: В. И. Пичета. Юрыдычнае становишча).
47 Там же, стр. 467.
48 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 403.
49 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 287—288.
— 300 —


в качестве рабочей силы в заставном имении; 4) закупами называются люди, которые идут во временное владение в качестве обеспечения займа или заставы, совершенного сделкой двух правоспособных сторон»50), закупами в точном смысле этого слова является первая категория, которая в социальном отношении состоит из вольных людей, крестьян, закабаленных землевладельцами. Наиболее типичным примером такого закупа является «похожий человек», крестьянин Родюс, материалы относительно которого (дело 1535 г.) детально проанализировал В. И. Пичета.51
В актах Литовской Метрики институт «закупа» отождествляется с институтом «заставы», представлявшим особую форму заклада. Особенность эта заключалась в том, что «„заставное“ владение, т. е. владение (и пользование) недвижимым имуществом по закладной, хотя и не исключало для собственника или залогодателя права выкупить свое имущество из владения залогодержателя во всякое время (право выкупа в указ, время не ограничивалось никакой давностью), могло, однако, продолжаться и обыкновенно продолжалось так долго..., что нередко переходило к наследникам залогодержателя по закону или завещанию. Поэтому, особенно в крестьянском быту, „закупная“ или „заставная“ земля нередко называется дедовщиной, дядковщиной... и т. п. и подвергается даже разделу между наследниками залогодержателя..., не переходя, однако, в собственность этого последнего и его правопреемников».52
Применительно к людям институт «закупа» — «заставы» означал, что «заставленный» или «закупный» человек — «закуп» попадал в зависимость от лица, у которого он находился «в заставе» или «в закупе», и должен был «служить» ему до тех пор, пока его не выкупят или он сам не выкупится. Юридическую основу такого состояния «закупа» составляла определенная сумма денег («пенязей»), в которой был «заставлен» (соответственно «закуплен») данный «закуп» и которая оставалась на нем вплоть до момента выкупа.53
Характерной чертой института «закупа» в великом княжестве Литовском являлось неопределенно долго продолжавшееся состояние нахождения «в закупе» и отсутствие момента обязательности выкупа из этого состояния путем уплаты той суммы «пенязей», в которой был закуплен закуп, при сохранении, однако, за ним права этого выкупа.
Такой характер литовского института «закупа» делает совершенно очевидным, что при формальном сходстве с закладом и самозакладом реальное содержание института «закупа» составляла не
50 В. И. Пичета. Юрыдычнае становишча, стр. 479.
51 Там же, стр. 478—479.
52 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 446—447. z
53 См. коллекцию из 15 актов о закупах в указанной работе М. Н. Ясинского.
— 301 —


гарантия уплаты закупом-должником долга закупившему его кредитору, а нечто совершенно иное, именно приобретение закупа — человека, обязанного «служить» у закупившего его лица. Иными словами, институт «закупа» в великом княжестве Литовском XV—XVI вв. выступает как инструмент закабаления и вовлечения в феодальную зависимость с целью эксплуатации рабочей силы закабаленного, закупного человека.
Вместе с тем период XV—XVI вв., отраженный актами Литовской Метрики, характеризуется дальнейшими изменениями института «закупа». Важнейшее из этих изменений заключается в том, что старому принципу «заставы» — «закупа», принципу сохранения без изменений величины суммы денег («пенязей»), в которой было «заставлено» или «закуплено» лицо или имущество («земля»), независимо от срока владения закупленным лицом или имуществом, начинает противопоставляться новый принцип, заключающийся, по характеристике М. Н. Ясинского, в том, что «заложенное Недвижимое имущество может „выробитися“, т. е. выработаться из лежащего на нем долга, так же, как и закуп или закупный человек — отслужиться или отработать свой долг».54
Столкновение старого и нового принципов «закупа» очень наглядно выступает в двух делах первой половины XVI в., одно из которых относится к закупу земли, а другое — человека.
В первом из дел, относящемся к 1539 г. (цитируемом М. Н. Ясинским), «некая мещанка жаловалась на братьев Петри- чичей „тым обычаем: закупила есми у них поле у копе грошей, то пак они, пенязей моих не отдавши, тое поле у меня отняли“. Ответчики на эту жалобу „отпор чинечи, поведили: правда, иж позычили есмо у нее копу грошей и в тых пенязех ей поле заставили без службы и подачок; ино вже она тое поле давно держить, а так могло бы ся у нее выробити...“. Суд, однако, присудил взыскать с ответчиков „тую копу грошей“».55
Второе дело, относящееся к 1515 г. (изложенное И. И. Яковкиным), по иску боярина Шимки Простивиловича к Мартину Довгяловичу заключалось в следующем: «Жаловал нам боярин господарьский Шимко Простивиловичь на боярина господарьского на Мартина Довгяловича тым обычаем: держит человека моего отчизного, на имя Ивана Гриневича, и з его землею, не ведаю — которым обычаем, а мне его поступити не хочет; а тот есть мой человек, не похожий. И мы пытали в него: што к тому отпор маешь? И он рек: я того человека закупил у предка его в Михайла Мацковича у двух копах грошей, и в тых пенязех его держу. И пытали есмо в Мартина: как давно тот человек тобе в двух копах грошей служить? и он перед нами поведил: вжо тому есть с тридцать лет, как
54 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 447; ср. И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 290.
55 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 447.
— 302 —


он мне в тых двух копах грошей служить. И мы водлуг его сознанья, в том поразумевши, ижь в малых пенязех, а так много лет ему служил, сказали есмо Мартину того человека Ивана Гриневича и з землею Шимку поступити, а што ся дотычет тых двух коп грошей, который Маріин за того человека был дал, тыи пенязи тот человек ему заробил».56
Сопоставляя результаты изложенных дел, нетрудно видеть, что они противоположны. В земельном деле сохраняет силу старый принцип неизменности «заставы» — «закупа». Напротив, в деле о закупном человеке торжествует «совершенно новый принцип выкупа заложенного человека путем зачета стоимости его труда».07
Такой исход указанных дел не является случайным. М. Н. Ясинский в итоге исследования актов Литовской Метрики приходит к выводу, что мнение, будто «заложенное недвижимое имущество может „выробитися“, т. е. выработаться из лежащего на нем долга», — «мнение это, поскольку оно касалось земли, не разделялось, однако, по крайней мере в XVI в., ни законодательством, ни судебной практикой».58 К выводу М. Н. Ясинского присоединился и И. И. Яковкин, подчеркнувший, что «попытки реформировать заставу», предпринимавшиеся в XV—XVI вв., «общего признания» не получили и что «на практике земельный кредит продолжал пока обслуживаться отжившими уже нормами стаоины».59
Напротив, применительно к «закупу» людей старые формы «закупа» вытесняются новыми, получившими законодательное подтверждение в Литовском Статуте 1529 г.: «Уставуем, естлибы хто закупа закупил мужика або жонку, а с ним бы не вмовил, што мает присевати або пенезей выпустити, тогды мает также с пенезей отручоно быти пятнадцать грошей на лето, а жонце десеть грошей» (разд. XI, арт. 8).
В этой новой форме (богатейший материал, характеризующий «закуп» людей в великом княжестве Литовском, см. в исследовании М. Н. Ясинского) институт «закупа» еще более прямо и непосредственно выявляет свое содержание как особая форма закабаления рабочей силы в феодальной вотчине.
В этой связи большой интерес представляют формулы, которыми в актах великого княжества Литовского обозначается «служба» закупов. Так, в привилее 1513 г;, выданном пану Якубу Кунцевичу на две пустые земли в Дорсунишском повете, имеется следующая формула: «А поведал, иж давно пусты лежать,
56 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 289 и 290; РИБ, т. XX, № 181.
57 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 290.
58 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 447.
59 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 288.
— 303 —


а службы нет, а отчычы дей розошлися и кормться, а иные в пенязех робять, по людем».60
В другом акте, относящемся к 1507 г., пожалование королем Сигизмундом слонимскому боярину Давыду Ивановичу Свитичу земли Станевщины мотивируется тем, что Давыд Иванович сообщил королю, «што ж дей отчич тое земли Станевщины на имя Ломша тыми разы жив, а ходит по людям в закупех».61
Комментируя приведенные акты, В. Удинцев справедливо указывает, что закупы характеризуются в них как люди, которые «ходят за тем, чтобы служить».62
Еще существеннее в рассматриваемых актах —  это содержащиеся в них указания на ту социальную среду, из которой выходили закупы. Оказывается, закупы — это бывшие «отчичи» запустевших земель, иными словами, разорившиеся крестьяне.63
По этому вопросу можно собрать и еще некоторый дополнительный материал. Так, из уже рассмотренного дела 1515 г. о споре между Шимком Простивиловичем и Мартином Довгяловичем из-за закупа Ивана Гриневича видно, что Довгялович «закупил» Гриневича «и з его землею», причем в момент «закупа» Гриневич являлся «непохожим человеком» «предка» Шимка Простивиловича (у которого его и закупил Довгялович). «З землею» Иван Гриневич. по решению суда, и возвращается Простивиловичу.64
60 М. К. Любавский. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 394.
61 Там же, стр. 393.
62 В. Удинцев. История займа. Киев, 1908,’ стр. 165.
63 Замечательно при этом то, что такой «отчич» — «закуп» в случае его возвращения на свою «отченную землю» мог служить или новому «господарю», или «кому хочет»: «...а естли отчыч тое земли Станевщыны прыйдеть на тую свою отчынную землю, а всхочеть ему служыти, и он нехай ему служить, а не всхочет ему служыти, и он кому хочеть, тому нехай служыть» (М. К. Любавский. Областное деление и местное управление, стр. 393). Комментируя акт относительно закупа Ломша, В. И. Пичета замечает: «Значит, „люди в закупех“  —  это лица, которые обладают всей полнотой прав и только вступили в известные временные обязательственные отношения к другим лицам. Великий князь дозволяет „селянину“ снова сесть на своей родовой земле и стать к новому господарю в определенные „повинностные отношения“, если только пожелает он сам («отчич»), вернувшийся на прежнее место жительства» (В. И. Пичета. Юрыдычнае становишча, стр. 478).
64 РИБ, т. XX, № 181. С именем Шимка Простивиловича связано и еще одно дело о закупе, относящееся к тому же 1515 г. (РИБ, т. XX, № 182). Дело это представляет большой интерес, давая возможность проследить судьбу закупного человека на протяжении целых шестидесяти лет. Боярин господарьский Юрец Богданович подал жалобу в маршалковский суд «на человека своего, на имя на Родюса Немца, тым обычаем: то есть человек мой отчизный, не похожий, а теперь от мене втек и мешкает за Шимком Простивиловичом, а мне служити не хочеть; а Шимко его безправне мне не выдаеть». На суде, однако, выяснилось, что хотя Родюс и служил отцу Ю. Богдановича, но «добровольне»: «...отцу его тот Родюс достался в двух жо копах грошей; а он есть человек похожий, нежли был в закупех; а тому вжо есть лет с шестьдесять». Из дела не ясно, когда Родюс перешел служить к Ш. Простивиловичу. Но суд отклонил притязания Ю. Богдановича превра-
— 304 —


Из этого последнего обстоятельства с наибольшей вероятностью следует, что и в бытность закупом Довгяловича, «работая» на него в течение тридцати лет, Иван Гриневич сидел на своей земле — на той же, на которой он сидел в качестве «непохожего человека» предка Шимка Простивиловича и на которой он и остался сидеть, вернувшись в свое прежнее состояние — «непохожего человека».
Аналогичные материалы содержатся в дарственной записи Войтеха Хрыщановича от 1563 г., в которой наряду с землями, купленными «у земян господарских», назван «чоловек закупный Ян Войжкгенис и з землею, на которой он седить», причем землями «купленными» Войтех дарит своих пасынков на вечные времена («вечные часы»), «а чоловека и з землею — до отданья сумы пенезеи».
Здесь опять-таки закупный человек находится в неразрывной связи с землей, «на которой он седить» и вместе с которой он и попал в закуп.
Наконец, сведения о том, из каких социальных слоев вербовались закупы, можно извлечь из дела от 1524 г. о мене имениями между подскарбием Иваном Андреевичем и дворянином Леньком Сасиным. В этом деле, бывшем предметом рассмотрения М. К. Любавского и М. Н. Ясинского, особый интерес представляют следующие пункты условий перехода подскарбиева имения к Леньку Сасину: 1) оно переходит со всеми землями и угодьями, а также с «прикупленными землями и закупными»; 2) подскарбий сохранил за собой право вывести из данного имения «челядь невольную, и закупов, и наймитов»; 3) «а которые люди прыхожии в том именьи были за паном Иваном у пенязех, тыи люди мають Леньку служыти; а который бы человек не хотел ему служити, и он маеть Леньку пенязи отъложыти подле запису своего и от него доброволне пойти проч, а земли их маеть Ленко держати».66
В толковании этого акта М. К. Любавский и М. Н. Ясинский занимают противоположную позицию. М. К. Любавский из сопоставления пунктов 2 и 3 делает вывод, что «люди в пенязех, следовательно, не были закупами».67 М. Н. Ясинский, напротив, исходя из приводимых им же многочисленных свидетельств как
тить закупа Родюса в своего «непохожего человека» и признал законной его службу (тоже в качестве закупа?) у Ш. Простивиловича со следующей мотивировкой: «И мы, водлуг его сведоцства, в том порозумевши, ижь тот человек в малых пенязех, а так много лет служил, иашли есмо в том Родюса правого: волен он кому хочеть, тому служить; а Юрец Богданович черес то не маеть ся в него уступати; а што за него две копе грошей дано было, тыи пенязи он заробил».
65 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 455.
66 М. К. Любавский. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 394.
67 Там же.
20 И. И. Смирнов
— 305 —


актов (в частности, содержащейся в одном акте 1557 г. формулы: «закупов, которые в пенязех были»), так и Литовского Статута 1529 г., полагает, что нет оснований считать, что «в данном акте „закупы“ и „люди в пенязех“ противополагаются одни другим», и высказывает мысль о том, что пункты 2 и 3 имеют в виду «две группы закупных людей: 1) тех, которые жили и служили подскарбию в усадьбе имения и которых прежний владелец Гнойницы мог увести с собою, и 2) тех (из числа так наз. перехожих крестьян), которые занимались обработкою земли на данных им участках и которые, впредь до уплаты своего долга, должны были оставаться в имении и нести службу в пользу нового владельца его».68
Мне представляется, что и в своих возражениях М. К. Любавскому, и в своих собственных толкованиях пункта 3 рассматриваемого акта М. Н. Ясинский совершенно прав. Но в таком случае перед нами еще одна социальная группа, поставляющая закупов,  — «люди прихожие» или «перехожие крестьяне», для которой акт закупа означал и получение «пенязей» и «земли» на определенных условиях «службы», определяемых в «записи» о закупе.
Итак, в закупы шли и бывшие «отчичи», т. е. свободные мелкие землевладельцы, и представители различных групп феодально зависимого населения: «люди непохожие» и «люди прихожие» или «похожие». При этом для всех них характерна тесная связь с землей, или со своей старой землей, попадавшей в «закуп» вместе с ее владельцами — крестьянами, или с той землей, которую закуп получал от закупившего его землевладельца.
Таковы основные черты, характеризующие институт «закупа» и «закупов» великого княжества Литовского.
Материалы об институте «закупа» в чешском, южнославянском и западнорусском праве дают очень много для выяснения существа этого института, а тем самым и для выяснения института «закупа» Руси XII—XIII вв., представленного Уставом о закупах.
В свете этих материалов отчетливо видны и юридическая природа института закупа, и его социальное содержание.
И «закуп» — «эмфитевзис» Чехии и «закуп» — «застава» великого княжества Литовского в равной мере показывают, что владение на Праве «закупа», не являясь владением на праве собственности и отличаясь от владения на праве собственности, как безусловного и бессрочного тем, что основывалось на определенных условиях, на которых осуществлялся акт «закупа» и которые предусматривали возможность прекращения состояния «закупа», тем не менее в рамках действия состояния «закупа» включало в себя право распоряжения предметом «закупа», т. е. право хозяйственного использования (эксплуатации) закупленного имущества (земли), право эксплуатации рабочей силы закупленного человека.
68 М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 457.
— 306 —


Отождествление в чешском праве «закупа» с «эмфитевзисом», т. е. с наследственной арендой, «наследственным наймом», чрезвычайно важно для выяснения сущности института «закупа».
Аренда, т. е. право на определенный срок и на определенных условиях владения и использования (эксплуатации) предмета аренды, — это, несомненно, форма найма. Но основное содержание акта «закупа» и состояло в приобретении путем «закупа» права на владение и эксплуатацию предмета закупа: имущества или человека.
В этом направлении ведет и терминология. Владелец закупа именно «закупал» его, т. е. приобретал себе как рабочую силу; причем сама конструкция термина «закуп» предполагает инициативу и активную роль закупающего, а не закупаемого, что характерно как раз для найма (в то время как в сделке займа инициатива и активная роль принадлежат берущему, а не дающему, должнику, а не кредитору).
Наконец, наличие в чешских источниках термина «zakupnik» в смысле Mietharbeiter — наемник69 прямо ведет к «закупу» — «найму».
Однако, квалифицируя институт «закупа» как аренду, т. е. как форму найма, чешские памятники права вместе с тем свидетельствуют о том, что этот «наем» носил весьма своеобразный характер. Своеобразие это состояло в том, что институт «закупа» содержал в себе черты «найма» лишь в плане того, что подобно найму он являлся способом приобретения на определенных условиях и на время рабочей силы.
Этим, однако, и исчерпываются черты тождества института «закупа» с институтом «найма».
Уже самый факт отождествления института «закупа» с «эмфитевзисом» (соответственно с «заставой»), указывающий на то, что акт «закупа» устанавливает между закупным человеком и закупившим его лицом отношения на неопределенно долгое время, вплоть до передачи по наследству, свидетельствует о том, что «закуп» создавал отношения гораздо более длительные и прочные, чем простой «наем».
Не менее определенно выступают различия между «закупом» и «наймом» в характере того основания, которое создает отношения «закупа» и отношения «найма».
В обоих случаях основанием этим является определенное количество денег (или их натурального эквивалента), через посредство которых и возникает состояние «закупа» и «найма». Но при формальном тождестве деньги, через посредство которых совершается акт «закупа» и «найма», носят совершенно различный характер.
Характер денег при «найме» вполне ясен и определенен. Это — заработная плата, плата за труд наемника. При этом наибо-
69 П. А. Аргунов. О закупах Русской Правды, стр. 782.
— 307 —
20*


лее общим и обязательным признаком заработной платы является определенное соответствие между величиной заработной платы и
количеством труда, выраженное или в повременном, или в сдельном характере оплаты труда.
Столь же определенна и ясна и экономическая сущность заработной платы, являющейся источником существования наемного рабочего, иными словами, средством воспроизводства его рабочей силы.
Совершенно иной характер носят деньги при «закупе». В них отсутствует отмеченный выше обязательный признак «найма» и заработной платы: соответствие между величиной «найма» и количеством и качеством труда наемника.
Напротив, для денег при «закупе» характерны прямо противоположные черты. Определенная, конкретная сумма денег, через посредство которой возникало состояние «закупа», создавала право для владельца закупного человека (или имущества) пользоваться его рабочей силой (соответственно имуществом) в неограниченных размерах и неопределенно долгое время.70
Наглядное представление о характере денег при «закупе» дает рассмотренное выше дело о закупе Иване Гриневиче. «Закупив» Гриневича за ничтожную сумму — «у двух копах грошей», — Мартин Довгялович заставлял «служить» себе Гриневича в течение 30 лет. При этом если взять нормы «выпуста», установленные Первым Литовским Статутом 1529 г.: 15 грошей за год, т. е. копу грошей (1 копа = 60 грошей) за 4 года, то получается, что Иван Гриневич за 30 лет «службы» закупом четырежды «выработал» ту сумму, в которой он был закуплен. Однако Довгялович считал, что он сохраняет и дальше право на то, чтобы Гриневич продолжал ему служить (и проигрыш дела Довгяловичем свидетельствовал лишь об изменениях в самом характере института «закупа»). Еще разительнее в этом смысле случай с закупом Родюсом (см. выше), который, будучи закуплен в такую же сумму, как и Гриневич,  —  две копы грошей, — за 60 лет до того года, к которому относится судебное дело о нем, явился предметом притязаний со стороны сына его бывшего господина, пытавшегося объявить незаконным его уход на службу к другому господину, считая тем самым две копы грошей, полученные Родюсом 60 лет назад, достаточным основанием для удержания Родюса у себя в качестве закупа.
70 Только в поздний период, когда институт «закупа» претерпел коренные изменения, возник принцип «выпуста», т. е. выработки трудом закупа той суммы «пенязей», в которой он был закуплен; тогда же возникает норма об установлении определенного круга обязанностей, которые возлагает акт закупа на закупного человека (см.: М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 454, дело 1539 г.; ср. И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 294). Однако даже во второй половине XVI в. продолжают существовать сделки о не ограниченном ничем «закупе» (см.: М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 460—461, акт 15 55 г.).
— 308 —


Примеры с закупами Гриневичем и Родюсом показывают совершенную неприемлемость и интерпретации денег при «закупе» как заработной платы, полученной вперед, в момент заключения акта закупа (как предложил Сергеевич). Здесь опять-таки отсутствует момент расчета — во времени и в количестве труда, — обязательный для определения величины «найма» — заработной платы.71
Итак, деньги как основание, создающее состояние «закупа», коренным образом отличаются по своему характеру от денег при «найме».
Но столь же существенно деньги при «закупе» отличаются и от денег при «займе». Ибо отсутствие как временной определенности в смысле срока, на который даются деньги при «закупе», так и момента обязательности возврата «закупом» денег, полученных им при акте «закупа», лишают деньги при «закупе» основных черт, присущих «займу» (на это указывает В. Удинцев, подчеркивающий, что «ввиду отсутствия лишь одного элемента займа — возврата взятого нельзя видеть в закупничестве договор займа»72).
Если, однако, продолжить рассмотрение вопроса о природе денег при «закупе», то не может не броситься в глаза, что в той роли, которую играют деньги при «закупе», много такого, что роднит их с деньгами при «купле».
Общим здесь является то, что деньги при «закупе», подобно деньгам при «купле», сразу и окончательно создают тот статус, которым определяются отношения объекта «закупа», т. е. прежде всего закупного человека (но также и имущества), к владельцу этого объекта, т. е. к его господину. При этом экономическое содержание акта «закупа» и акта «купли» совершенно одинаковое: в обоих случаях этим содержанием является покупка рабочей силы, т. е. права эксплуатации рабочей силы соответственно закупленного или покупаемого человека. Реализация же этого права при «закупе» не требует никакого возобновления или подкрепления на всем протяжении действия «закупа», как этого не требуется и при «купле».
Однако в актах «закупа» и «купли» наряду с тем, что их роднит, имеется и то, что их разделяет. Такую разграничительную черту, разделяющую институты «закупа» и «купли», составляет сохранение для закупного человека права и возможности ликвидировать отношения закупничества, созданные актом «закупа», при отсутствии такого права и возможности у купленного человека (холопа).
Этот момент в содержании института «закупа» требует специального рассмотрения. Возвращаясь к сопоставлению денег при
71 К формуле: заработная плата, выданная авансом, — может быть сведен лишь новый порядок погашения суммы «закупа» путем ежегодных «выпустов», введенный Первым Литовским Статутом 1529 г.
72 В. Удинцев. История займа, стр. 164.
— 309 -


«закупе» и при «купле», следует взглянуть на эти деньги под углом зрения того, в каком отношении к этим деньгам находятся закупный человек — закуп и купленный человек — холоп. Не трудно заметить, что это отношение у закупа коренным образом отличается от холопа. Вернее говоря, холоп находится вообще вне какого-либо отношения к тем деньгам, при помощи и через посредство которых был осуществлен акт купли, в котором холоп участвует лишь как объект этой сделки. Но и как объект купли холоп находится в определенном отношении к тем деньгам, через посредство которых совершается акт «купли», лишь в самый момент этого акта. После же совершения акта «купли» всякая связь между купленным человеком и теми деньгами, на которые он был куплен, прекращается, как прекращается всякая связь и между контрагентами сделки купли: старым и новым владельцами купленного человека.
Совершенно иной характер носит отношение закупного человека к деньгам, через посредство которых осуществляется акт «закупа».
Здесь с самого момента акта «закупа» и в течение всего времени состояния «в закупе» закупный человек находится в прямом и непосредственном отношении к тем деньгам, через посредство которых он был закуплен. Это отношение заключается в том, что именно деньги, в которых закуплен данный закупный человек, являются экономической силой, удерживающей закупного человека в его состоянии зависимости от закупившего его господина. И единственным путем выхода закупного человека из состояния зависимости является уплата закупом господину тех денег, в которых он был закуплен.
Но это значит, что если вопрос о характере денег при «закупе» рассматривать под углом зрения отношения к этим деньгам закупного человека, то отношение это выступит перед нами как отношение должника к долгу, к взятым в долг деньгам; господин же закупного человека в плане этого отношения приобретает черты его кредитора. Однако это отношение содержится в «закупе» лишь в скрытом виде, так сказать в потенции, и выступает реально только в том случае и в тот момент, если и когда закупный человек ликвидирует свое состояние «закупа» путем возврата своему господину денег, полученных от него в момент акта «закупа».
Поэтому, конечно, невозможно сводить сущность категории «закупа» к договору «займа». Это означало бы класть в основу характеристики «закупа» те черты и моменты, которые содержатся в «закупе» лишь в потенции и не могут тем самым иметь решающего и определяющего значения для сущности института «закупа».
Подводя итоги рассмотрения вопроса о юридической сущности института «закупа», следует сказать, что при всей сложности и противоречивости этого института сущность его заключается в том, что он представляет собой специфическую форму раннефеодального «найма». Такая квалификация института «закупа» вытекает из
— 310 —


того, что целью акта «закупа» является приобретение рабочей силы. Из двух способов приобретения рабочей силы: покупки (холопа) и найма (наемника), — закуп, конечно, однотипен с наймом. Ибо закупный человек через акт «закупа» не превращается в собственность закупившего его лица и сохраняет право ликвидировать свои отношения, связывающие его с закупившим его лицом.
С другой стороны, совершенно так же, как в результате акта найма наниматель получает право на эксплуатацию рабочей силы наемника, так в результате акта «закупа» владелец закупного человека получает право на эксплуатацию его рабочей силы и реально осуществляет это право.
Эта сущность института «закупа» прямо выражена и в названии закупа в Русской Правде «наймитом», и в значении Mietharbeiter (наемник) чешского термина zakupnik, и, наконец, в передаче словом «закуп» в памятниках древнерусской письменности греческого μισθός и латинского mercenarius—наемник.
Однако закуп-наймит коренным образом отличается не только от наемного рабочего буржуазного общества, но даже и от наймита- батрака феодального общества.
Это отличие ясно выступает и в интерпретации института «закупа» в чешском праве как эмфитевзиса (jus emphyteuticum), и в двойственных терминах челядин-наймит и закупный наймит русского Правосудия Митрополичья, и, наконец, в самой этимологии слова «закуп», ведущей к «купле». Поэтому в «закупе» — «найме» очень много такого, что своими корнями ведет к «купле» — покупке. И самый «закуп» — «наем» противостоит «купле» именно как неполная «купля».
Особенно много от «купли» в самом акте «закупа», который, говоря терминами Правосудия Митрополичья, представляет собой акт закупки наймита. То, что из всех видов найма «закуп» отождествляется (в чешском праве) с арендой, причем арендой наследственной — эмфитевзисом, содержащей в себе объем прав, близкий к полной собственности, отражает специфичность «закупа» — «найма» в плане его отношения к «купле».
Наконец, то обстоятельство, что «закуп» — это наем без заработной платы (ибо в деньгах, оформляющих акт «закупа», отсутствуют необходимые признаки категории заработной платы), также свидетельствует о том, что «закуп» — это наем особого рода.
В итоге можно сказать, что «закуп» — это наем-кабала, предоставляющий господину закупного человека — наймита всю полноту прав эксплуатации его рабочей силы и сохраняющий за закупным наймитом лишь потенциальную возможность ликвидации этой кабалы путем возврата (уплаты) господину тех денег, через посредство которых оформлен акт «закупа» и которые экономически прикрепляют закупного человека к его господину как потенциального должника к потенциальному же кредитору.


Выяснение юридической сущности института «закупа» создает предпосылки и для раскрытия его социального содержания. И для этого вопроса славянские параллели древнерусского закупничества. дают очень много.
Главным и определяющим в социальном содержании института «закупа» является то, что это — форма и метод вовлечения в сферу феодальной эксплуатации различных элементов свободного и зависимого населения, прежде всего различных групп крестьянства, через «закуп» входящего в состав рабочего населения феодальной вотчины, как новая, особая группа внутри феодальной челяди.
При этом, теряя через «закуп» свою свободу (в том случае, если закупом становится свободный крестьянин) или усиливая степень феодальной зависимости (когда в закупа превращается уже находившийся до того в той или иной форме феодальной зависимости крестьянин), закупный человек сохраняет свой экономический статус крестьянина.
Особенно драгоценный материал по этому вопросу содержат акты Литовской Метрики. Именно здесь содержатся данные о том, из каких социальных слоев: от свободных крестьян — «отчичей» (вроде Ломши и Родюса) до крепостных «людей непохожих» (вроде Ивана Гриневича) — вербовались закупы.
Столь же важный материал акты Литовской Метрики содержат и по такой кардинальной для закупничества проблеме, как вопрос о земле. Применительно к закупам древней Руси этот вопрос ввиду отсутствия данных приходилось решать лишь в порядке гипотезы о том, что «лица, которые через закупничество переходят в крепость, влекут за собою и земли»,73 — гипотезы, поддерживаемой к тому же лишь незначительным числом исследователей (Н. Л. Рубинштейн, Б. А. Романов).74 Акты Литовской Метрики ставят решения этого вопроса на прочную основу, демонстрируя тесную связь закупных людей с землей, или со своей старой землей («отчинной землей»), попадавшей «в закуп» вместе с ее владельцами — крестьянами — или с той землей, которую закуп получал от закупившего его землевладельца.
Не менее драгоценный материал для характеристики социального содержания института «закупа» дают и памятники права южных славян—Статут острова Крка 1380 г. с его формулой о том, что закупленные бравари-овчари обязаны были «službu služit gospodsku s kupa»,75 — формулой, устанавливающей, что материальную, экономическую основу права господина на эксплуатацию за-
73  Н. Хлебников. Общество и государство в домонгольский период русской истории, стр. 281.
74  Н. Л. Рубинштейн. До історії соціяльних відносин у Київської Русі XI—XII ст.; «Правда Русская». Учебное пособие. Комментарий Б. А. Романова к ст. 57.
75  П. А. Аргунов. О закупах Русской Правды, стр. 380.
— 312 —


купа составляет «kup», полученный закупленным человеком при акте «закупа» и обязывающий закупа «служить господскую службу».
Подводя итоги рассмотрения материалов об институте «закупа» в памятниках славянского права, следует подчеркнуть большое значение этих материалов для изучения института «закупа» Руси XII—XIII вв., представленного Уставом о закупах Пространной Правды, — и для выяснения юридической природы, и для раскрытия его социального содержания, помогая понять смысл и значение как норм и формул, так и отдельных казусов и терминов Устава о закупах.
III
Возвращаясь к Уставу о закупах, следует продолжить рассмотрение его содержания в плане социально-экономической характеристики закупа.
При всей важности вывода о том, что термин «наймит» ст. 61 Устава о закупах применительно к закупу имеет в виду именно феодальный «наем», т. е. кабальную службу, а не «лихву» — проценты на занятые деньги, — вывода, подкрепленного как обращением к более поздним русским памятникам, так и использованием материалов об институте «закупа» в памятниках славянского права, необходимо более конкретно представить себе содержание этого «найма» — кабалы применительно к закупу Русской Правды.
Если ст. ст. 57 и 58 дают возможность выяснить характер экономического положения закупа и существо экономических отношений между закупом и его господином, то ими, во-первых, не ограничивается то, что по этому вопросу имеется в Уставе о закупах, во-вторых, и само содержание ст. ст. 57 и 58 далеко еще не исчерпано в предшествующем изложении.
Важнейшими категориями, выражающими существо социального статуса закупа являются: 1) «куны», 2) «купа» («копа») и 3) «отарица».
Вопрос о «кунах» применительно к закупу рассматривается в Уставе о закупах трижды: в ст. ст. 56, 60 и 61; о «купе» речь идет в ст. ст. 57 и 59; наконец, в ст. 59 содержится и термин «отарица».76
Главное и основное, что следует из формул о «кунах» в статьях Устава о закупах, — это то, что закуп — это человек «в кунах»,
76 Все три названных термина имеют огромную литературу, легко обозримую благодаря комментарию Б. А. Романова в академическом издании Русской Правды (Правда Русская, т. II, стр. 439—543), — литературу, в которой разнообразие толкований «кун», «купы» и «отарицы» стоит в прямой зависимости от общих воззрений данного автора на закупничество. В нижеследующем изложении историографический момент будет иметь место преимущественно в плане использования того ценного, что можно извлечь из литературы.
— 313 —


закабаленный через «куны». Такой вывод вытекает из всех трех ситуаций, рассматриваемых в ст. ст. 56, 60 и 61. Решающей из них является, конечно, ситуация ст. 61: «Продасть ли господин закупа обель, то наимиту свобода во всех кунах, а господину за обиду платити 12 гривен продаже». Отсюда следует, что ликвидация отношений зависимости закупа от его господина как санкция за незаконную попытку господина продать закупа в обельные холопы выражается формулой: «свобода во всех кунах». Из этой формулы в свою очередь вытекает, что именно «кунами» («все куны»!) обусловливается зависимость закупа от его господина.
В том же качестве выступают «куны» и в ситуации ст. 60: «Паки прииметь на немь (на закупе, — И. С.) кун, то опять ему воротити куны, что будеть принял, а за обиду платити ему 3 гривны продажи».
Характер ситуации, рассматриваемой в ст. 60, выясняется из того, что формула ст. 61 о «свободе во всех кунах» носит альтернативный характер по отношению к формуле ст. 60 о возвращении господином закупа кун, «что будет принял», подчеркивающей, что в данном случае речь идет не о «всех кунах», в которых закабален закуп, а лишь о тех кунах, которые, «на нем» «принял» его господин.
Взаимозависимость формул о «кунах» ст. ст. 60 и 61 указывает на то, что операция ст. 60 с принятием господином кун на закупе носит однотипный характер с операцией ст. 61 по продаже господином закупа «обель». Установление однотипности операций ст. ст. 60 и 61 важно прежде всего в том отношении, что тем самым исключается возможность видеть в операции с принятием кун на закупе сделку между господином и его закупом: безразлично — «случай двукратного получения господином с закупа выкупной суммы», как считал вслед за Ланге Яковкин»,77 или просто взятие господином с закупа «при окончательном расчете..., больше, чем следует с него, т. е. свыше того, что дано было закупу взаймы или что причитается с него за причиненные им убытки и т. д.», как толковал ст. 60 Максимейко.78 В действительности, закуп ст. 60 не контрагент в сделке (хотя бы и вынужденной) со своим господином, а объект в сделке между его господином и третьим лицом, подобно тому как и в ст. 61 закуп также объект сделки по продаже его в обельные холопы.
Однако следствия, вытекающие из однотипности операций ст. ст. 60 и 61, не ограничиваются выводом негативного порядка о том, что принятые куны — это не деньги, полученные с закупа. Еще существеннее эти следствия в плане позитивном — выявляя
77 И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 118; Ср. Н. Ланге. Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 179—183, по Юшкову— «вторичное погашение долгового обязательства»: С. В. Юшков. Очерки, стр. 72.
78 Н. Максимейко. Закупы, стр. 38.
— 314 —


природу принятых на закупе кун. Квалификация этих кун в ст. 60 как дополнительных по отношению к основным кунам, лежащим на закупе, позволяет рассматривать принятые куны как деньги, полученные господином закупа от третьего лица за передачу последнему в том или ином объеме прав на эксплуатацию закупа. Иными словами, перед нами как бы акт вторичного «закупа», в котором закупный человек первого господина, через полученные этим господином куны от третьего лица, дополнительно закабаляется этому последнему. Так как этот вторичный «закуп» (подобно продаже закупа «обель» в ст. 61) совершается господином закупа без согласия и против воли закупа (на это указывает самый факт включения данного казуса в Устав о закупах и санкция в виде 3-гривен- ной продажи), то данная сделка аннулируется и закупный человек возвращается в свое прежнее состояние.79 Но будучи незаконной применительно к казусу с уже закупленным человеком, операция с принятием кун совершалась по схеме законного, первичного акта «закупа» и тем самым раскрывает и механизм акта «закупа», и роль кун в этом акте.80
Третья ситуация с «кунами» содержится в ст. 56. Ст. 56 и по своему содержанию, и по конструкции отчетливо делится на две части. Первая часть: «Аже закуп бежить от господы, то обель», — устанавливает общий принцип, что бегство закупа от господина превращает его в обельного холопа. Вторая часть ст. 56 перечисляет обстоятельства, при которых уход и даже бегство закупа от господина не приводит к его порабощению.81
79 Такого рода операции с закупами сохранили акты Литовской Метрики. Так, Павел Внучек «перевел» своего закупа «за семьдесят грошей» Богдану Игудичу (М. Н. Ясинский. Закупы, стр. 453).
80 В историографии о закупах в этой связи должна быть отмечена точка зрения Владимирского-Буданова, видевшего в казусе ст. 60 перезаклад закупа господином другому и истолковывавшему ст. 60 в том смысле, что «если... закуп был перезаложен его господином другому, то сделка считалась недействительной, но закупничество продолжалось» (Владимирский-Буданов. Обзор, изд. VI, стр. 396), и Б. Д. Грекова, считавшего, что ст. 60 имеет в виду «попытку эксплуатировать закупа путем... отдачи его в наймы» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 207).
Б. А. Романов, отмечавший в своем комментарии в учебном издании Русской Правды «преимущество толкования Максимейко» («Русская Правда». Учебное пособие, стр. 73. Комментарии Б. А. Романова к ст. 60 Пространной Правды), в «Людях и нравах Древней Руси» занимает менее определенную позицию, считая, что «обида, скупо описанная в ст. 60», допускает двоякое толкование: 1) «в иных случаях господину удавалось выжать (принять) из закупа наличные деньги (хотя бы по линии штрафов)»; 2) «в иных случаях господин мог „принять“ (получить) деньги через отдачу закупа в наем или в заклад третьим лицам» (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 99).
81 Ср. определение содержания ст. 56 у Мрочек-Дроздовского: «Это — двучастная статья. Первая часть — общее правило: за побег от хозяина закуп обращается в рабство, конечно своему хозяину, как потерпевшему от побега; во второй части указывается, в каком случае побег закупа от хозяина не ведет к порабощению беглеца, следовательно, это — исключение из приведенного выше общего правила» (П. Мрочек-Дроздовский. Материалы для
— 315 —


Именно во второй части ст. 56 и рассматривается вопрос о «кунах»: «идеть ли искат кун, а явлено ходить, или ко князю или к судиям бежить обиды деля своего господина, то про то не роботять его, но дати ему правду».
Для понимания второй части ст. 56 решающее значение имеют выражения «искать кун» и «явлено ходить», являющиеся ключевыми по отношению ко всему ее содержанию.
В литературе, посвященной этому вопросу, можно наметить две тенденции. Одна часть комментаторов исходила в своем толковании из того, что выражения «искать кун» и «явлено ходить» представляют собой юридические формулы, обозначающие определенные моменты судопроизводства: «иск» и «явку». Другая часть комментаторов, напротив, склонна была рассматривать данные выражения в буквальном смысле, в плане бытового, житейского употребления этих выражений, видя в казусе второй части ст. 56 ситуацию, заключающуюся в хождении закупа в поисках кун, причем хождении, совершающемся явно, открыто.82
Толкованием выражений «искать» и «явлено» предопределяется и понимание всего казуса второй части ст. 56. В первом случае это будет иск о кунах, предъявленный закупом к господину. Во втором  — уход закупа от господина: искать куны, чтобы уплатить долг, лежащий на закупе, и освободиться от состояния закупничества.
Итак, очевидно, анализ второй части ст. 56 следует начать с выяснения смысла выражений «искать кун» и «явлено ходит». Материал для решения этого вопроса дает сама Русская Правда своим словарем, в котором есть и «искать», и «явлено», и словоупотреблением этих выражений. Так, из текста ст. 6 Пространной Правды: «Оже будеть убил или в сваде или в пиру явлено»,  — с очевидностью следует, что «явлено» значит — «явно, открыто».83
Точно так же из текста ст. 16 Краткой Правды: «...вдаи ты мне свои челядин, а ты своего скота ищи при видоце», и особенно из текста ст. 47 Пространной Правды: «Аще кто взищеть кун на друзе» (заголовок ст. 47: «Оже кто скота взищеть» прямо связывает ее терминологию со ст. 16 Краткой Правды), — следует, что «искать кун» ст. 56 имеет в виду именно судебный иск о кунах, а не поиски кун.
Тем не менее в новейшей литературе господствует точка зрения, что существо казуса второй части ст. 56 заключается в хождении
словаря правовых и бытовых древностей по Русской Правде. Чтения в ОИДР, книга третья за 1917 г., М., 1917, стр. 81; в дальнейшем: П. Мрочек-Дроздовский. Материалы).
82 Обзор литературы см.: Правда Русская, т. II, стр. 482—488.
83 И. И. Срезневский. Материалы, т. III, стлб. 1635; также Б. А. Романов: «В ст. 6 Пространной Правды „явлено“ значит — открыто, публично» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 67).
— 316 —


закупа в поисках кун для расплаты с господином (а не иск о кунах!).84
В прямой связи с такой интерпретацией формулы «искать кун» стоит и интерпретация в новейшей литературе формулы «явлено ходит», толкуемой как заявление, делаемое закупом, о целях его хождения за кунами, с той лишь разницей, что одна часть комментаторов относит это заявление закупа к господину (Н. А. Максимейко, Б. Д. Греков),85 другая же (Б. А. Романов, С. В. Юшков) считает, что оно адресовалось закупом властям.86
Таково современное состояние вопроса о понимании содержания второй части ст. 56. Легко заметить, что позиция новейших комментаторов ст. 56 носит несколько парадоксальный характер, находясь — и отрицанием процедурного характера формулы «искать кун», и, напротив, приписыванием «формально-правового момента» 87 выражению «явлено» — в противоречии с самой Русской Правдой, где имеет место как раз обратное словоупотребление: «искать кун» как юридической формулы, а «явлено ходит» — в повествовательно-описательном смысле.
Очевидно, однако, что следует продолжить анализ ст. 56. Мне представляется, что для выяснения смысла формул «искать кун» и «явлено ходит» очень важно строго учитывать контекст, в котором употребляются в ст. 56 эти выражения. Но для этого необхо-
84 Так, по мнению Б. Д. Грекова, «здесь речь идет о том случае, когда закуп... отправляется раздобывать деньги, в данный момент необходимые закупу для выхода из закупнического состояния» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 203). Б. А. Романов видит содержание казуса ст. 56 в том, что «закуп ушел с господской территории, чтобы искать кун для выкупа» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 67).
По Юшкову (толкование которого принимает М. Н. Тихомиров), формула «искать кун» имеет в виду случай ухода закупа «за поисками денег» (С. В. Юшков. Очерки, стр. 72; ср.: М. Н. Тихомиров. Пособие, стр. 99; А. А. Зимин, так же как и С. В. Юшков, считает, что закуп идет «для поисков денег с целью выплаты «купы» — Памятники Русского права, вып. 1, стр. 164).
85 По Максимейко — «предварительное уведомление хозяина» и получение от него «отпуска» (Н. А. Максимейко. Закупы, стр. 29). По Грекову — закуп уходит «по соглашению со своим господином» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 203). Историографически эта интерпретация формулы «явлено ходит» восходит к Павлову-Сильванскому, видевшему в этой формуле указание на «формальное заявление господину», делаемое закупом, что он «идет искать кун, чтобы откупиться» (Н. П. Павлов-Сильванский. Феодализм в удельной Руси, стр. 226). Следует отметить, однако, что у Павлова-Сильванского момент «соглашения» закупа с господином отсутствует и Павлов-Сильванский говорит о «самовольной отлучке» закупа (там же).
86 «Весьма возможно..., что Устав о закупах под «явлено» разумел формальное заявление о цели отлучки не господину, а представителю княжой администрации» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 67). «Мы предполагаем, что закуп должен в каждом отдельном случае заявлять о своем уходе перед послухами или перед местными властями» (С. В. Юшков. Очерки, стр. 81).
87 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 67.
- 317 -


димо определить место рассматриваемых формул в ст. 56. Место это определяется тем, что формула «идеть ли искат кун, а явлено ходить» противопоставляется в тексте ст. 56 (при помощи союза «или») формуле: «или ко князю или к судиям бежить обиды деля своего господина». Обе эти формулы рассматриваются в тексте ст. 56 как параллельные и вместе с тем альтернативные, завершаясь общей для обеих формул резолютивной частью: «... то про то не роботять его, но дати ему правду». Эта резолютивная часть ст. 56, в свою очередь, состоит из двух пунктов: 1) запрещающего «про то» «роботить» закупа и 2) предписывающего «дати ему правду».
Такой характер, или, точнее говоря, состав, резолютивной части текста второй части ст. 56 не случаен. Он обусловлен тем обстоятельством, что, как сказано выше, вся вторая часть ст. 56 представляет собой специальное дополнение к первой, общей части ст. 56. Поэтому в резолютивной части второй части ст. 56 действия закупа, описанные в формулах «идет» и «бежит», рассматриваются, прежде всего, под углом зрения применимости к ним основной нормы ст. 56: превращения закупа в обельного холопа. Пункт первый резолютивной части второй части ст. 56 устанавливает, что в обоих случаях (и случай с «идет», и случай с «бежит») закуп не превращается в обельного холопа. Иными словами, в обоих этих случаях действия закупа признаются законными, легальными.
Иной характер носит второй пункт резолютивной части второй части ст. 56. Если первый пункт объединяет случаи с «идет» и «бежит» в негативном плане, в плане неприменимости к ним нормы о порабощении, то второй пункт объединяет их уже в позитивном плане, предписывая в обоих случаях дать закупу «правду».
Итак, и в случае с «идет», и в случае с «бежит» заключительным звеном является одно и то же — «правда», т. е. судебное разбирательство, причем в обоих случаях инициатива обращения к суду исходит от закупа, который, следовательно, и выступает в роли истца. Что касается случая с «бежит», то здесь предмет иска закупа не вызывает сомнений: это — «обиды» закупу от его «господина», о чем прямо говорится в ст. 56.
Но точно таким же путем определяется и предмет иска закупа в первом случае, в случае с «идет». Соотнося формулу «идет ли искать кун» с завершающим звеном этого казуса: «... но дать ему правду», — не трудно установить, что предметом иска закупа в данном случае являются «куны» и что, следовательно, формула: «идет ли искать кун» — означает именно иск о кунах, а не путешествие в поисках кун.
Следует сказать, что в литературе уже имело место такого рода истолкование формулы «искать кун». Однако по ряду моментов аргументация в пользу такого толкования была уязвимой, и это
— 318 —


позволяло ставить под сомнение ее правомерность. Так обстояло дело, в частности, с Владимирским-Будановым, который в своей интерпретации формулы «искать кун» опирался на дефектный текст ст. 56 в Карамзинском списке, в котором имеется пропуск союза «или» перед словом «к князю» («Идет ли искать кун, а явлено ходить к князю, или к судиям бежить деля обиды своего господина» и т. д. Пунктуация Владимирского-Буданова).88
В итоге, предложенный Владимирским-Будановым перевод-толкование второй части ст. 56 (у Владимирского-Буданова — 70): «...но если открыто идет к князю с целью предъявить иск в своих деньгах (на своего хозяина) или к судьям жаловаться на обиду от хозяина, то за это не обращается в рабство; жалоба его должна быть рассмотрена»,89 — несмотря на то что в этом толковании совершенно верно определено содержание обоих казусов (иск в деньгах и жалоба на обиду), дал возможность оппонентам Владимирского-Буданова в лице Н. А. Максимейко отвергнуть его как неудовлетворительное со ссылкой на то, что в Карамзинском списке «мы имеем дело... с явно испорченным текстом», и с указанием на бросающиеся в глаза «несообразности» в тексте ст. 56 в Карамзинском списке: «1) неуплата закупу причитающихся ему денег почему-то выделена от обид, причиненных ему господином, как будто первое действие не есть тоже обида; 2) с денежными претензиями закуп почему-то мог обращаться только к князю, а иск об обидах подавался судьям; 3) в случае обращения к князю требовалось предварительное уведомление хозяина («явлено ходить»), а для принесения жалобы судьям можно было обойтись и без этой формальности («бежить»)».90
Однако Н. А. Максимейко, доказав, что пользоваться текстом ст. 56 по Карамзинскому списку нельзя ввиду его испорченности, не проделал в своей критике Владимирского-Буданова основного — проверки возможности предложенного Владимирским-Будановым толкования ст. 56 на исправном тексте. Между тем обращение к исправному тексту ст. 56, представленному всеми основными списками Русской Правды (в том числе и основным списком Карамзинской группы, Троицким IV списком), не только не колеблет существа толкования Владимирского-Буданова, а, напротив, лишь устраняет уязвимые моменты в этом толковании, бывшие следствием того, что Владимирский-Буданов опирался на текст Карамзинского списка. Именно вытекающая из Карамзинского списка квалификация «князя» как судебной инстанции со сферой компетенции, ограниченной лишь денежными исками, и с отнесением дел об «обидах» к компетенции «судий» — квалификация явно несо-
88 См. В. Ф. Владимирский-Буданов. Христоматия, вып. 1, стр. 60.
89 Там же, стр. 61.
90 Н. А. Максимейко. Закупы, стр. 30.
— 319 —


образная — в аутентичном тексте ст. 56 отсутствует, и «князь» и «судьи» там выступают альтернативно, как две возможные инстанции, применительно ко второму казусу (с «бежит»); в отношении же первого казуса (с «идет») судебная инстанция, куда обращается закуп с иском о кунах, вообще не названа; вполне в манере Пространной Правды подразумевая, что и в первом, и во втором случаях этой инстанцией равно мог быть и князь, и судьи.
Столь же легко обращением к аутентичному тексту ст. 56 устраняется и другая отмеченная Н. А. Максимейко «несообразность»: то, что якобы «в случае обращения к князю требовалось предварительное уведомление хозяина («явлено ходить»), а для принесения жалобы судьям можно было обойтись и без этой формальности («бежить»)»,91 — вытекающая из дефектного текста ст. 56 в Карамзинском списке и отсутствующая в старших списках. К этому надо лишь добавить, что в формулировке данной «несообразности» Максимейко исходит из своей интерпретации формулы «явлено ходит» как юридической «формальности», — интерпретации, еще должной быть доказанной; Владимирский-Буданов же просто толкует «явлено» как указание на то, что закуп идет «искать кун» «открыто», связывая тем самым «явлено ходит» и «бежит» не с различием судебных инстанций, а с характером самих судебных дел.
Наконец, не может быть принята и оценка Н. А. Максимейко как «несообразности» того, что в интерпретации Владимирского- Буданова ст. 56 получается, будто «неуплата закупу причитающихся ему денег почему-то выделена от обид, причиненных ему господином, как будто первое действие не есть тоже обида».92 Здесь, прежде всего, Максимейко допускает неточность в изложении позиции Владимирского-Буданова. Ибо Владимирский-Буданов не конкретизирует характер иска закупа о кунах, ограничиваясь лишь общей формулой, что это иск закупа «о своих кунах». (Правда, Мрочек-Дроздовский толкует формулу «искать кун» как «иск закупа на хозяине закупных денег или договорной платы»).93 По существу же, «выделение» или, точнее говоря, противопоставление в ст. 56 иска о «кунах» искам об «обидах», не только не является «несообразностью», но, напротив, чрезвычайно важно для понимания характера иска о кунах. Хотя, конечно, содержание этого иска рисуется данным противопоставлением иначе, чем это предполагал Мрочек-Дроздовский.
Рассмотрение полемики между Максимейко и Владимирским- Будановым показывает, что Максимейко не удалось опровергнуть толкования ст. 56, предложенного Владимирским-Будановым, несмотря на слабость источниковедческой основы позиции последнего.94
91 Там же.
92 Там же.
93 М. П. Мрочек-Дроздовский. Материалы, стр. 82.
94 Еще менее убедительна аргументация И. И. Яковкина в полемике с Дебольским, толковавшим формулу «искать кун» как признание за закупом
— 320 —


Гораздо более развернутую аргументацию против толкования формулы «искать кун» в смысле иска о кунах и в защиту понимания ее как казуса с уходом закупа с господской территории, «чтобы искать кун для выкупа», развил в своем комментарии к ст. 56 Пространной Правды Б. А. Романов.95
Особенностью комментария Б. А. Романова является то, что хотя Б. А. Романов, касаясь формулы «искать кун», и отмечает, что толкование ее в смысле «предъявить иск» «близко к словоупотреблению Русской Правды»,96 тем не менее все же, ссылаясь на И. И. Яковкина и Н. А. Максимейко и поддерживая их аргументацию, а также цитируя мнение Б. Д. Грекова (основанное на «Правосудии Митрополичьем») «о правовой реальности для закупа уйти от своего господина»,97 по-видимому, считает доказанным ее толкование в смысле хождения закупа в поисках денег и не возвращается к ней, сосредоточивая свой анализ на формуле «явлено ходит».
Такое внимание Б. А. Романова к формуле «явлено ходит» объясняется тем, что именно толкование этой формулы у Максимейко и Павлова-Сильванского, равно как и у Б. Д. Грекова, является, с точки зрения Б. А. Романова, неудовлетворительным: во-первых, «даже если бы налицо было разрешение (по Максимейко) или только осведомленность (по Павлову-Сильванскому)
права «идти требовать своих кун судом от господина» (Н. Н. Дебольски й. Гражданская дееспособность по русскому праву до конца XVII  в., СПб., 1903, стр. 91). По мнению И. И. Яковкина, в ст. 56 «резко разграничивается, с одной стороны, хождение за кунами, а с другой — обращение к власти. Если принять объяснение Дебольского, то придется предположить, что с иском о кунах закупу приходилось обращаться не к князю и не к судьям, а к кому-то иному» (И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 241). В действительности, однако, разграничение в ст. 56 идет совсем в иной плоскости: открытое хождение и побег, причем в обоих случаях целью является обращение к властям. Что же касается недоуменного вопроса И. И. Яковкина по поводу того, к кому должен обращаться закуп с иском о кунах, то здесь источником недоумения И. И. Яковкина является то, что им недостаточно учтены особенности построения текста Русской Правды, в которой весьма часто ряд отдельных конкретных казусов объединяется общей нормой, охватывающей все эти казусы (как в данном случае указание на суд князя или судий относится к обоим казусам второй части ст. 56). Следует также отметить, что в статье И. И. Яковкина, по-видимому по корректурным причинам, интерпретация самим И. И. Яковкиным формулы «искать кун» изложена так, что создается впечатление, будто выражение «ходить по волости» (в фразе: «Правда... разрешает [закупу, — И. С.] „ходить по волости“, очевидно без согласия господина „искать кун“». И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 240), взятое в кавычки, как и цитата из ст. 56 «искать кун», также представляет собой текст источника. В действительности, однако, это — авторский текст И. И. Яковкина, ошибочно оказавшийся в кавычках. Отмечу, что в словаре Русской Правды вообще нет слова «волость» (см.: Правда Русская, т. I, по указателю).
95 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 66—68.
96 Там же, стр. 66.
97 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 203.
21 И. И. Смирнов 	— 327 —


господина», это не исключало «в повседневном быту последующего вчинения хозяйского иска о якобы бегстве закупа, с целью обращения его в холопство»; во-вторых, «переводить „явлено“ = с ведома — затруднительно ввиду наличия в словарном составе Пространной Правды часто употребляемого глагола „ведати“ (см.«ведая», «не ведая»). Это тем затруднительнее, что сказано „явлено ходить“, а не (однократное!) „ушел“ от ,,господы“».98
Возражения Романова Павлову-Сильванскому и Максимейко следует признать вполне справедливыми. Ибо, не говоря уже о соображениях терминологического порядка, при таком толковании формулы «явлено ходить» «нет возможности конкретно представить себе, какие доказательства для отрицания побега мог бы представить закуп на суде, когда ему «дадут правду»; и, наоборот, всякий бежавший и схваченный закуп мог бы ссылаться на то, что ушел он от господина «явлено».99
Однако предложенное самим Б. А. Романовым толкование формулы «явлено ходит» создает еще большие трудности для понимания рассматриваемого казуса.
Б. А. Романов видит решение вопроса о содержании формулы «явлено ходит» в том, что «весьма возможно... Устав о закупах под „явлено“ разумел формальное заявление о цели отлучки не господину, а представителю княжой администрации (ср. роль посадника в ст. 114), что и делало до известной степени реальным для закупа на суде (ср. „дати ему правду“) установить легальность отлучки».100
В соответствии с такой интерпретацией формулы «явлено ходит» и исходя из понимания формулы «искать кун» в смысле поиска денег, Б. А. Романов предлагает следующую формулу решения казуса ст. 56: «...закуп ушел с господской территории, чтобы искать кун для выкупа, не скрывая, что он закуп своего господина, и если, по аналогии с ст. 114, господин „досочится“ его сам „в чьем-любо городе“, то посадник не должен давать отрока для „увязания“ закупа, так как случай ст. 56 отличался бы от случая ст. 114 тем, что посадник уже „ведает“ об этом обстоятельстве после сделанной закупом заявки».101
На первый взгляд толкование Б. А. Романова представляется действительным решением всех вопросов, стоящих перед интерпретаторами ст. 56. В самом деле, предложенный Б. А. Романовым критерий — заявка закупа посаднику о своем уходе от господина «искать куны» — с бесспорностью позволял установить в последующем судебном разбирательстве, ушел ли закуп легально или бежал, — для этого достаточно было лишь проверить, имела ли место заявка закупа посаднику или нет.
98 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 67.
99 Там же, стр. 68.
100 Там же, стр. 67.
101 Там же, стр. 67—68.
— 322 —


Однако построение Б. А. Романова, при всей его логической безупречности, совершенно исключается самым характером закуп- ничества, самым характером отношений между закупом и его господином.
В самом деле, если в интерпретации Б. А. Романовым формулы «явлено ходит» господин закупа действительно лишался возможности изобразить уход закупа как бегство с целью использовать этот уход как предлог для порабощения закупа, то вместе с тем такое содержание формулы «явлено ходит» означало возможность для закупа в любой момент разорвать отношения закупничества и уйти от господина под предлогом ухода «искать кун». Для этого закупу, по выражению Б. А. Романова, «следует только явиться („явлено“) к посаднику и зарегистрироваться — и отлучка его не будет сочтена за „бегство“».102 Эта «регистрация» у посадника (по Б. А. Романову) охраняет закупа от притязаний господина и в том случае, когда господин организует розыск ущедшего от него закупа, ушедшего самовольно, так как схема Б. А. Романова не предусматривает ни «разрешения» (по Максимейко) от господина на этот уход, ни даже простой «осведомленности» (по Павлову-Сильванскому) господина. И Б. А. Романов прямо говорит, что «если, по аналогии со ст. 114 господин „досочится“ его сам „в чьем-любо городе“, то посадник не должен давать отрока для „увязания“ закупа».103 Но такой порядок означал бы превращение «искания кун» в легальное прикрытие любого акта побега закупа. Для этого задумавшему бежать закупу достаточно было лишь зарегистрироваться (у посадника), что он идет «искать кун», и тогда-то и возникала бы ситуация, ссылкой на которую Б. А. Романов обосновывал невозможность принятия интерпретации формулы «явлено ходит» у Максимейко и Павлова-Сильванского: «...всякий бежавший и схваченный закуп мог бы ссылаться, что ушел от господина „явлено“».104 Но если даже исключить аспект использования «поисков кун» как легального прикрытия для актов побегов закупов и ограничить сферу действия этого казуса лишь случаями добросовестных действий закупа, уходящего действительно с намерением найти денег для выкупа, то и в этом случае такой порядок имел бы своим следствием полное отсутствие стабильности в экономике боярской вотчины. Ибо, как правильно отметил еще Максимейко, «если бы Русская Правда устанавливала здесь так называемый явочный порядок в современном смысле слова, то пришлось бы признать, что закуп в любое время мог оставить своего хозяина и отправиться на поиски денег, например во время посева, уборки урожая, и т. п.».105 Максимейко
102  Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 289.
103  «Русская Правда». Учебное пособие, стр. 67.
104  Там же, стр. 68.
105  Н. Максимейко. Закупы, стр. 29.
— 323 —
21*


верно считал, что «такой порядок был несовместим с интересами землевладельцев».106 Но эти возражения Максимейко, адресованные им его предшественникам в историографии закупов, в полной мере относятся и к схеме Б. А. Романова, исходящей именно из явочного порядка ухода закупа «искать кун», с тем лишь дополнением, что этот явочный порядок ухода гарантировался регистрацией закупом своего ухода у посадника.
Итак, предложенная Б. А. Романовым новая интерпретация казуса «искать кун» с позиций трактовки этого казуса как поисков закупом денег для выкупа оказывается стоящей в непримиримом противоречии и с характером закупничества, и с характером Устава о закупах как закона, выражающего интересы землевладельцев.
Мне представляется поэтому, что в анализе формулы «искать кун» следует вернуться, как к исходному моменту, к «словоупотреблению Русской Правды» и, отказавшись от понимания ее в бытовом плане хождения для поисков денег, сосредоточить внимание на выяснении того, что реально являлось содержанием иска закупа о кунах, о котором идет речь в ст. 56.
Для решения этого вопроса огромную важность имеет тот материал, который содержится в Правосудии Митрополичьем, и прежде всего в его ст. 27. Соотношение ст. 27 Правосудия Митрополичья и ст. 56 Пространной Правды очень точно определено Б. Д. Грековым, отметившим относительно ст. 27 Правосудия Митрополичья, что «здесь нет абсолютно ничего нового против того, что говорит Русская Правда о закупе в ст. 56» и что «терминология этих двух памятников, тесно связанных между собою генетически..., не вызывает никаких сомнений».107 Из такого соотношения, естественно, вытекает возможность использования ст. 27 Правосудия Митрополичья — этого «комментария» к Уставу о закупах — для выяснения содержания ст. 56 Пространной Правды.
Это сравнение также было проделано Б. Д. Грековым. Итоги этого сравнения весьма ценны и, в сущности говоря, содержат основу решения поставленного выше вопроса о содержании иска закупа о кунах. Основа эта содержится в даваемом Б. Д. Грековым определении содержания ст. 27 Правосудия Митрополичья: «В Правосудии Митрополичьем этот закуп рассматривается стоящим перед судом по вопросу о расторжении своих отношений с господином».108 Мне представляется, что в этом определении и содержится ответ на вопрос о содержании иска о кунах ст. 56 как иска о расторжении закупом своих отношений с господином. Правда, сам Б. Д. Греков не довел своего сравнения до этого логически вытекающего из него вывода и, хотя и отметил в ст. 56 «не совсем ясное „искание кун“», все же примкнул к традиционному толкова-
106 Там же.
107 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 162.
108 Там же.
— 324 —


нию формулы «искать кун» как «случая, когда закуп по соглашению со своим господином отправляется раздобывать деньги, необходимые закупу для выхода из закупнического состояния».109 Значение же ст. 27 Правосудия Митрополичья для выяснения содержания ст. 56 Пространной Правды Б. Д. Греков ограничил лишь указанием, что Правосудие Митрополичье подтверждает «правовую реальность для закупа уйти от своего господина» и что тем самым оно указывает цель, «для чего закупу необходимо искать кун“».110.
Однако историографически существенным в данном случае является не определение конкретного содержания формулы «искать кун» ст. 56 Пространной Правды, где Б. Д. Греков лишь продолжает традиционную точку зрения, а даваемая им квалификация казуса ст. 27 Правосудия Митрополичья, что с учетом тождества содержания ст. 27 Правосудия Митрополичья и ст. 56 Пространной Правды создает возможность взглянуть и на казус ст. 56 Пространной Правды как на тождественный с казусом ст. 27 Правосудия Митрополичья.
Тождество содержания ст. 56 Пространной Правды и ст. 27 Правосудия Митрополичья с особой отчетливостью выступает при текстуальном их сопоставлении:
Ст. 56
Аже закуп бежить от господы, то обель; идеть ли искат кун, а явлено ходить, или ко князю или к судиям бежить обиды деля своего господина, то про то не роботять его, но дати ему правду.
Ст.  27
А се стоит в суде челядин наймит, не похочет быти у осподаря: несть ему вины, но дати ему вдвое задаток. А побежит от осподаря, выдати его осподарю в полницу.
(С конъектурой Б. Д. Грекова)
Итак, обе статьи одинаково состоят из двух частей. Одна из них рассматривает вопрос о бегстве, соответственно — закупа и челядина-наймита, решая его совершенно одинаково. Вернее говоря, ст. 27 Правосудия Митрополичья точно воспроизводит формулу ст. 56 Пространной Правды, заменяя лишь архаическое «обель» новым «в полницу».
Переходя к сравнительному рассмотрению содержания остальной части ст. ст. 27 и 56, следует отметить, прежде всего, что эта часть — вторая в Пространной Правде, первая в Правосудии Митрополичьем — совершенно одинаково являются альтернативными по отношению к казусу о бегстве; во-вторых, они тождественны в плане оценки действий закупа (челядина-наймита), квалифицируя их как правомерные («про то не роботять его»; «несть ему вины»).
При этом, однако, самое содержание действия в ст. 27 ясное: челядин-наймит стоит «в суде» по вопросу о расторжении своих
109 	Там же, стр. 203.
110 	Там же.
— 325 —


отношений с «господарем»; в ст. же 56 — неясное: закуп идет «искать кун».
Но отсюда следует, что суть вопроса, решаемого путем сопоставления ст. 27 Правосудия Митрополичья и ст. 56 Пространной Правды, заключается в том, чтобы установить, подходит ли судебное разбирательство о расторжении челядином-наймитом своих отношений к господарю, составляющее содержание первой части ст. 27 Правосудия Митрополичья, под квалификацию иска о кунах. В зависимости от этого становится ясной и правомерность (или, напротив, неправомерность) и интерпретации формулы ст. 56 Пространной Правды «искать кун» как иска о кунах.
Обращаясь теперь к рассмотрению по существу содержания судебного разбирательства, о котором идет речь в ст. 27 Правосудия Митрополичья, нельзя не прийти к выводу, что это именно иск челядина-наймита к своему господарю по вопросу о кунах, т. е. по вопросу о порядке ликвидации зависимости челядина-наймита, зависимости, возникающей через куны и основанной на кунах.
Такое содержание иска челядина-наймита прямо вытекает из формулы ст. 27 «...несть ему вины, но дати ему вдвое задаток», признающей право челядина-наймита разорвать свою зависимость и устанавливающей конкретный порядок освобождения челядина-наймита путем уплаты кун в виде «двойного задатка».
Таков итог рассмотрения содержания ст. 27 Правосудия Митрополичья. Возвращаясь теперь к ст. 56 Пространной Правды, мне кажется, нельзя не прийти к заключению, что в ст. 27 Правосудия Митрополичья раскрывается именно содержание лаконичной формулы ст. 56 Пространной Правды «искать кун». Но если это так, то заключение Б. А. Романова о том, что ст. 56 «ни слова не говорит об условиях „явного ухода44» закупа,111 приходится признать ошибочным и, напротив, считать, что формула ст. 56 «искать кун» как раз и определяет процедуру и порядок «явного ухода» закупа от господина. Иными словами, порядок нормального, легального расторжения отношений закупничества. В таком характере казуса с «исканием кун» содержится и ответ на вопрос о том, почему этот казус противопоставлен в ст. 56 казусу об «обидах». Это противопоставление является вполне правомерным. Ибо основанием иска закупа о кунах являются не «обиды» от господина (типа тех, о которых идет речь в ст. ст. 59—62 Устава о закупах и от которых закуп «бежит» к князю или к судьям), а именно нормальный, легальный порядок расторжения закупничества, когда закуп, говоря словами ст. 27 Правосудия Митрополичья, «не похочет быти у господаря».
111 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 66.
112 То, что для этого требовалась санкция властей, подкрепляется данными, сохранившимися в источниках, о том, что дела о холопстве и близкие к ним (т. е. и о закупах) находились под контролем властей. См. выше (очерк «Холоп и город») текст об «изгойстве» (из Наставления духовника), где упоми-
— 326 —


В содержании ст. 56 требует специального рассмотрения еще один момент. Почему и казус с «исканием кун», и казус об «обидах» оказались объединенными с казусом о бегстве закупа как альтернативные последнему, причем с запретительной формулой «про то не роботять его» и с гарантией «правды» для закупа?
Такое местоположение и такая редакция казусов о «кунах» и «обидах» в ст. 56 неоднократно служили основанием, как в дореволюционной, так и в советской историографии, для оценки и этих казусов, и всего Устава о закупах в целом, как проникнутых тенденцией к защите закупа от поработительных стремлений господ.113
Мне представляется, однако, что дело здесь обстоит совершенно иначе.
Обращаясь к рассмотрению поставленного вопроса,114 нельзя прежде всего не обратить внимания на то, что казус об «обидах» в ст. 56 является, с точки зрения его содержания, в сущности говоря, излишним, поскольку он лишь повторяет, причем в общей форме, то, что уже содержится в ст. ст. 59—62, исходящих как из бесспорной предпосылки и нормального порядка из того, что дела об обидах закупу от его господина подлежат рассмотрению княже-
наются «послухи» и «судии», перед которыми совершаются сделки о самопродаже в холопство и о выкупе из холопства. Ср. также «Чудо о сухорукой жене» в Сказании о Борисе и Глебе, содержащее рассказ о том, как в городе Дорогобуже некая госпожа, прогнав свою «рабу» после того как у той отсохла рука, поработила сына этой рабы, рожденного когда та была еще свободной, и как этот незаконный акт вызвал вмешательство судий и отпуск на свободу по приговору суда и самой «рабы», и ее сына: «Юже видевъши госпожа ея таку, отгна ю от себе, а отрочища ее, в свободе родивъшася, поработиша я. Судящии же не послабиша тому такому быти, нъ господе ее повелеша лихомъ быти цены тое, а онехъ свободе съподобиша» (Сказание о Борисе и Глебе, стр. 58). М. Н. Тихомиров, привлекший вслед за Ключевским этот рассказ к исследованию закупничества, справедливо указывает, что «положение этой рабы уместно сравнить с положением закупа по Пространной Правде» (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 208). Ср. комментарий этого рассказа у Н. Н. Воронина (Н. Н. Воронин. «Анонимное» сказание о Борисе и Глебе, его время, стиль и автор. Труды Отдела древнерусской литературы, т. XIII, стр. 16—19).
113 Особенно ярко такое отношение к рассматриваемым казусам выступает у Б. А. Романова: «Устав о закупах» столь же ясно запрещает «роботить» закупа, сколь настойчиво, очевидно, «роботили» его господа до того. Попади Заточник в закупы до «Устава» и продай господин его кому-нибудь «обель» (ст. 61), — все разговоры были бы кончены. Уйди он — до «Устава» же — за границы господской территории в поисках денег для уплаты «вдвое задатка», и «Послание» осталось бы ненаписанным. Теперь, после «Устава», дай бог, чтобы его продали «обель» — тогда ему «свобода во всех кунах», и автоматически, хоть и через суд, он вновь на воле. Уйди он искать денег теперь, ему следует только явиться («явлено») к посаднику и зарегистрироваться — и отлучка его не будет сочтена за «бегство». «Бегство» же украдкой по-прежнему ввергнет его в обельное холопство, если только опять же он не «бежит к князю или судьям обиды деля своего господина», т. е. искать заступничества властей (ст. 56). (Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 289).
114 В последующем изложении, по причинам, отмеченным ниже, речь будет идти преимущественно о казусе об «обидах» (см. примечание на стр. 330).
— 327 —


кого суда (что ст. ст. 59—62 имеют в виду княжеский суд, свидетельствуется наличием в них «продажи»).
При этом, однако, между постановкой вопроса об «обидах» в ст. ст. 59—62 и в ст. 56 есть существенное различие. В ст. ст. 59—62 ни в одном из казусов даже не поднимается вопрос о возможности порабощения закупа, бегущего от обид господина к князю или судьям (хотя, например, такой казус, как рассматриваемый в ст. 62, случай, когда господин бьет закупа «не смысля пьян, а без вины», предполагает как наиболее вероятную форму обращения закупа к судьям именно бегство закупа от избивающего его господина). И задача суда, как она сформулирована в ст. ст. 59—62, заключается лишь в установлении основательности жалоб закупа.
Напротив, казус об «обидах» в ст. 56 исходит как из основной предпосылки из возможности порабощения закупа, бегущего от обид господина к князю или к судьям, хотя и запрещает это, подтверждая тем самым действенность ст. ст. 59—62.
Итак, из сопоставления казуса об «обидах» в ст. 56 со ст. ст. 59—62 вытекает, что казус ст. 56 моложе ст. ст. 59—62.115 Но такой вывод с неизбежностью вызывает вопрос: почему понадобилось вновь вернуться к уже решенным вопросам, причем с тем, чтобы вновь подтвердить существовавший ранее порядок?
Ответ на этот вопрос кроется в содержании главного предмета рассмотрения ст. 56 — вопросе о бегстве закупа от его господина. Не может быть сомнения в том, что вопрос о бегстве закупов от их господ являлся наиболее острым и актуальным, с точки зрения господ-закуповладельцев, из всего круга вопросов, относящихся к закупничеству, подобно тому как вопрос о бегстве холопов являлся (как это следует из содержания Устава о холопах) наиболее острым и актуальным в проблеме холопства.
Не может быть также сомнения и в том, что норма ст. 56: «Аже закуп бежить от господы, то обель», — решает вопрос о бегстве закупа с позиций и в интересах господ (как с позиций и в интересах господ решается в Уставе о холопах вопрос о бегстве холопа).
К какому, однако, времени относится складывание этой нормы? В каком отношении находится эта норма к развитию самого инсти-
115 Подтверждением того, что казусы ст. ст. 59—62 старше, чем казус ст. 56, может служить приведенный выше рассказ «О сухорукой жене» из Сказания о Борисе и Глебе. М. Н. Тихомиров, сравнивая положение сухорукой рабы с положением закупа, считает вместе с тем, что «для решения судей о ребенке сухорукой жены можно найти основания именно в статьях о закупах», в ст. 61 Устава о закупах (М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде, стр. 208). Вместе с тем, упоминание в рассказе «О сухорукой жене» о попе Лазаре..., старейшины клириков Вышегородской церкви, датирует этот рассказ временем не позднее 1088 г., под которым Лазарь уже известен в качестве игумена Выдубицкого монастыря (Повесть временных лет, стр. 137). Таким образом, можно с бесспорностью считать, что судебное разбирательство по делу «О порабощении ребенка сухорукой жены» относится к домономаховским временам.
— 328 —


тута закупничества? Достаточно поставить так вопрос, чтобы согласиться с тем, что бегство закупов предполагает уже наличие института закупничества, и именно развитие закупничества создает проблему бегства закупов (как развитие холопства создает проблему бегства холопов). Я думаю поэтому, что есть все основания рассматривать открывающую Устав о закупах ст. 56 с ее законом о превращении закупа за бегство от господина в обельного холопа не только как важнейшую в смысле определения классового содержания и политической направленности Устава о закупах, но и как новый акт, вводящий в законодательном порядке эту норму как один из основных устоев, обеспечивающих сохранение господину владения закупом.
Именно как новый акт, и притом носящий ярко выраженный политический характер, закон, устанавливающий обращение беглого закупа в обельного холопа, наиболее непосредственно связывается и с общим характером политики Владимира Мономаха, и с обстановкой после подавления Киевского восстания 1113 г.116
Однако законодательство Мономаха о закупах не ограничивалось этим политическим актом, а охватывало широкий круг вопросов, регулирующих и санкционирующих правовые основы института закупничества.
До нас это законодательство дошло уже в кодифицированном виде как Устав о закупах, в котором нашел свое место и закон о беглом закупе.
Мне представляется, что именно в процессе кодификации Мономахова законодательства о закупах закон о беглом закупе и получил то дополнение, которое сейчас составляет вторую часть ст. 56.
К такому выводу приводят следующие соображения. Самая форма второй части ст. 56 как дополнения к ее основной, первой части позволяет рассматривать ее как новеллу, явившуюся итогом применения на практике закона о беглом закупе. Столь же определенно она связана с законом о беглом закупе и своим содержанием. Ибо лишь издание закона об обращении закупа за побег от господина в обельного холопа сделало возможной присущую второй части ст. 56 постановку вопроса об идущем «искать кун» и бегущем от «обид» закупе как о подвергающемся этим своим шагом угрозе порабощения. Но такое расширительное толкование закона о беглом закупе, — как абсолютного запрета для закупа ухода от господина, — соблазнительное для отдельных господ-закуповладельцев, означало бы низведение закупа на положение обельнога холопа и тем самым фактическую ликвидацию закупничества как социального института. Это, однако, не соответствовало объективным тенденциям в развитии феодальных отношений Руси XII в.  — тенденциям к развитию новых видов феодальной зависимости как
116 С этой точки зрения, может быть, было бы правильно считать именно ст. 56 первоначальным ядром Устава о закупах.
— 329 —


форм вовлечения в сферу феодальной эксплуатации новых социальных слоев. Закупничество являлось по своему значению важнейшей из этих новых форм феодальной зависимости, вызвавшей к жизни целый кодекс о закупничестве — Устав о закупах. Смысл и значение законодательства Мономаха о закупах заключались в юридической санкции института закупничества и тем самым в создании правовой основы для развития закупничества. Закон о беглом закупе имел огромное значение для развития закупничества, давая в руки господ-закуповладельцев мощное оружие в борьбе против попыток закупов разорвать экономическую зависимость от господина внеэкономическим путем, через побег, и тем самым создавая предпосылки стабильности отношений закупничества. Однако он вовсе не покушался на принципиальные основы института «закупа» как феодального «найма». Это с бесспорностью свидетельствуется тем, что в Уставе о закупах наряду с законом о беглом закупе (ст. 56) имеются как статьи, регулирующие формы экономических отношений между закупом и его господином (ст. ст. 57, 58), так и статьи, определяющие степень дееспособности и правоспособности закупа как феодального «наймита» (ст. ст. 59—62).
Но сохраняя и кодифицируя эту последнюю группу статей, Устав о закупах должен был взаимно согласовать действие их и закона о беглом закупе.
Это согласование и было осуществлено внесением в текст Устава о закупах, в форме дополнения к закону о беглом закупе, новеллы, запрещающей расширительное толкование этого закона и подтверждающей действие норм о праве, закупа на иск о кунах 117 и на жалобу на «обиды».
Подводя итоги рассмотрения содержания ст. 56, следует признать, что ст. 56, подтверждая и подкрепляя выводы о существе «кун», полученные в результате анализа ст. ст. 60 и 61, вместе с тем вводит в широкий круг вопросов, связанных как с социально- экономическим положением закупа, так и с политической стороной проблемы закупничества.
Итак, ст. ст. 56, 60 и 61 дают возможность выяснить все основные стороны категории «кун» применительно к закупу: и самую роль «кун» как основы закабаления закупа — человека «в кунах» (ст. 61), и порядок осуществления акта «закупа» через «куны» (восстанавливаемый на основании ст. 60), и, наконец, порядок ликвидации отношений закупничества путем иска закупа о «кунах» (ст. 56).
117 Необходимо отметить, что в основном комплексе статей Устава о закупах нет статьи, об иске кун в противоположность статьям об «обидах». Это, по-видимому, можно объяснить тем, что до издания закона о беглом закупе подобные иски, вряд ли многочисленные, не являлись источником судебных конфликтов между закупами и их господами и осуществлялись на основе традиции.
— 330 —


В прямой и неразрывной связи с категорией «кун» находится категория «купы» («копы»).
В историографии закупничества вопрос о «купе» занимает очень своеобразное место. С одной стороны, из всего круга вопросов, относящихся к закупам и закупничеству, «купу», пожалуй, можно считать наиболее выясненной категорией.118
С другой стороны, именно ст. ст. 57 и 59 Пространной Правды, содержащие термин «купа», представляют наибольшие трудности для толкования, трудности, не преодоленные и до. сих пор.
Трудности толкования ст. ст. 57 и 59 носят, прежде всего, текстологический характер и проистекают из того, что текст этих статей (особенно ст. 59) во всех сохранившихся списках Пространной Правды дошел до нас в очень неисправном виде; а ст. 57 представляет дополнительные трудности для толкования содержащейся в ней «купы» еще и по своей грамматической конструкции.
Трудности в исследовании «купы» начинаются с того, что сам этот термин неустойчив, и в ст. 57 наряду с «купой» (Троицкий сп.), в списках Русской Правды фигурирует «копа» (Пушкинский сп.) и даже «кова» (Синодальный сп.). Еще более неустойчива терминология ст. 59, в которой к «купе» и «копе» прибавляется «вражда» (Синодальный сп.) и «цена» (Розенкампфовский сп.).119
При этом, как видно из приведенных примеров, терминологическая устойчивость отсутствует даже в рамках одного списка, не говоря уже о группе. И если в Троицком и Пушкинском списках
118 В свое время (1939 г.) С. В. Юшков резюмировал состояние вопроса о купе в виде трех мнений о том, что такое купа: «По мнению большинства исследователей, это взятая от господина ссуда-долг. По мнению других, купа — взятая вперед заработная плата. По мнению третьих, не закуп берет купу от господина, а наоборот, господин берет купу от закупа» (С. В. Юшков, Очерки, стр. 69—70). Но уже и тогда из этих трех мнений одно — о купе-заработной плате, ведущее свое начало от Сергеевича, являлось историографическим прошлым, мнение же о купе, получаемой господином от закупа, поддерживалось лишь одним исследователем (П. А. Аргуновым), и господствующим было мнение о купе как долге закупа господину. Это последнее мнение, представленное именами С. В. Юшкова, Б. Д. Грекова, Б. А. Романова, А. А. Зимина, Л. В. Черепнина, является, таким образом, в настоящий момент общепризнанным в советской историографии (С. В. Юшков. Очерки, стр. 71; Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 207; Б. А. Романов. 1) Комментарий к ст. 59 Пространной Правды («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 72); 2) Люди и нравы древней Руси, стр. 98; А. А. Зимин. Памятники русского права, вып. 1, стр. 165; Л. В. Черепнин. Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси. «Исторические записки», 1956, т. 56, стр. 252). Несколько особняком стоит в вопросе «купы» М. Н. Тихомиров в своем «Пособии для изучения Русской Правды», склоняющийся, хотя и в осторожной форме, к взгляду на «купу»—«копу» как на часть урожая, которую закуп давал господину (М. Н. Тихомиров. Пособие, стр. 100).
119 Я оставляю в стороне варианты типа «копна» (Толстовский I сп.), «купно» (Соловецкий I сп.) и т. д., явно вторичного происхождения и не могущие быть возведенными к протографу. Полный свод вариантов см. в 1 томе Правды Русской в вариантах к основным группам списков.
— 331 —


в ст. ст. 57—59 в обоих случаях употребляется один и тот же термин, соответственно «купа» и «копа», то, например, в принадлежащем к Синодально-Троицкой группе Рогожском (Лаптевском) списке в ст. 59 употребляется (как и в Троицком сп.) «купа», но в ст. 57 фигурирует уже не «купа», а «копа» (как в Пушкинском сп.); в Розенкампфовском списке (также принадлежащем к Синодально-Троицкой группе), при одинаковом с Троицким списком употреблением в ст. 57 «купы», в ст. 59 «купа» исчезает и вместо нее там появляется «цена»; наконец, в древнейшем списке Русской Правды, Синодальном, вообще нет ни «купы», ни «копы», а в ст. 57 — «кова» и в ст. 59 — «вражда».
К терминологической неустойчивости ст. ст. 57 и 59 прибавляются сложности смыслового порядка, — различные в каждой из этих статей по характеру, но одинаково трудные в плане их преодоления.
Смысловые трудности текста о «купе» ст. 57 заключаются в том, что содержащаяся в ней формула: «от него же купу емлеть» (Троицкий сп.), или «от него же копу емлеть» (Пушкинский сп.), — допускает двоякое и притом прямо противоположное по смыслу толкование: 1) закуп емлет купу (копу) от господина и 2) господин емлет купу (копу) от закупа.
Что же касается ст. 59, то содержащаяся в ней формула о «купе» вообще с трудом поддается осмыслению.
Беря за исходный момент текст ст. 59 по Троицкому I списку и подставляя затем варианты из других списков, мы получаем следующую картину: «Аже господин переобидить закупа, а увидить купу его или отарицю, то то ему все воротити, а за обиду платити ему 60 кун» (Троицкий сп.). В других списках формуле Троицкого списка «увидить купу» соответствует «уведить вражду» (Синодальный сп.), «уведить купу» (Рогожский сп.), «увередить цену» (Розенкампфовский сп.), «въведеть копу» (Пушкинский сп.).
В итоге образуется следующий ряд: «увидить»—«уведить»— «увередить»—«введеть» «купу»—«вражду»—«цену»—«копу», — ряд, разобраться в смысловом содержании которого невозможно без специального анализа.
Текстологические трудности, связанные со ст. ст. 57 и 59, представляют собой своего рода барьер, преодоление которого является необходимой предпосылкой для рассмотрения вопроса о «купе» по существу.
Первое, что следует из рассмотрения отмеченных выше текстологических моментов в ст. ст. 57 и 59, — это то, что по своему происхождению они носят случайный характер и являются результатом комбинации двух случайных же факторов: искажения текста в процессе переписки рукописей Русской Правды и осмысления непонятного текста переписчиками же.
Только этим можно объяснить отсутствие какой бы то ни было правильности или закономерности в распределении всех наличных


вариантов как термина «купа», так и связанных с ним глаголов, — ни хронологической (старшие и младшие списки), ни в плане генеалогическом (в пределах группы списков), ни даже просто в плане орфографическом (в пределах одного списка).
С другой стороны, такие варианты, как «копну» (Толстовский I сп.) или «купно» (Соловецкий I сп.), демонстрируют попытки осмысления ставшего непонятным термина. (Забегая вперед и предвосхищая выводы текстологического анализа, следует сказать, что осмыслением является и «копа», так широко представленная в различных списках Русской Правды).
Такой характер вариантов исключает возможность видеть в них выражение или отражение изменений самого института и тем самым искать в хронологическом ряду вариантов процесс эволюции «купы». Очевидно, задача носит совершенно иной характер: попытаться, если это возможно, установить на основе наличного фонда списков Русской Правды термин протографа.
Из пяти основных вариантов термина «купа», представленных старшими списками: «кова», «купа», «копа», «вражда», «цена», — не трудно видеть в качестве главных, подлежащих рассмотрению, два: «купу» и «копу». Что касается «цены» (в ст. 59, по Розенкампфовскому сп.), то она, естественно, не может рассматриваться в плане возможного ее отнесения к аутентичному обозначению категории «купы» уже потому, что в ст. 57 в Розенкампфовском списке употребляется термин «купа». По тем же основаниям из дальнейшего рассмотрения должна быть исключена и «вражда» (в ст. 59, по Синодальному сп.), поскольку в ст. 57 Синодального списка фигурирует не «вражда», а «кова».
Несколько иначе обстоит дело с последней. Представленная древнейшим списком Русской Правды, Синодальным, «кова» рядом исследователей — от Карамзина до А. И. Соболевского и Н. А. Максимейко — признавалась именно за аутентичный термин, который и должен подлежать анализу. Тем не менее, ни Карамзинская этимология «ковы» («От глагола ковать... Так могли называться деньги, за которые слуга шел в неволю временную: он ими как бы оковывал себя»120), ни этимология А. И. Соболевского (сблизившего «кову» с словацким chova — «корм» и переводившего на основании этого «кову» как «средства к пропитанию»),121 не могут являться достаточным основанием для признания «ковы» аутентичным термином протографа.
С другой стороны, против такого признания говорит, прежде всего, то, что самое слово «кова» является исключительной принадлежностью Синодального списка и не встречается больше не только ни в одном списке Русской Правды, но и, судя по отсут-
120 Н. М. Карамзин. История государства Российского, т. II, прим. 92.
121 А. И. Соболевский. Язык Русской правды. ЖМНП, 1886, апрель, стр. 380.
- 333 -


ствию слова «кова» в «Материалах» Срезневского (где имеется лишь слово «ковъ» в смысле «злой умысел, злое ухищрение»),122 и вообще в древнерусских текстах. К этому следует добавить, что, по авторитетному заключению Е. Ф. Карского, «случаев смешения х и к у древних писцов обыкновенно не бывает».123 Иными словами, в «кове» нет оснований видеть и испорченную «хову». Наконец, не в пользу «ковы» говорит и отсутствие у нее этимологической общности с «закупом» (при наличии таковой у «купы»).
Все это делает гораздо более вероятным видеть в «кове» (как Е. Ф. Карский) простую описку писца Синодального списка, в результате которой в «кову» и превратилась, вероятнее всего, «копа» протографа Синодального списка.
В пользу такого решения вопроса о «кове» говорит и то, что, по характеристике В. П. Любимова, Синодальный список «является одним из самых неисправных списков Правды. Он имеет много явных искажений и целый ряд пропусков в отношении отдельных слов».124
Е. ,Ф. Карский среди описок в тексте Синодального списка указывает (в тексте ст. 2) и совершенно однотипную с «ковой»: «вывоупати» вместо «выкоупати» (л. 615 об.; ср. «ковоу» л. 623 об.).125 В обоих случаях писец вместо к (в ст. 2) и п (в ст. 57) ошибочно написал е. Эта деталь может служить еще одним аргументом в пользу того, чтобы видеть в «кове» Синодального списка простую описку и не искать в ней рационального содержания.126
Итак, из всех вариантов термина «купа» остается рассмотреть «купу» и «копу». Оба они представлены в большом количестве списков Русской Правды, причем во всех группах. При этом, если «купа» содержится в основном списке Синодально-Троицкой группы, Троицком I списке, то «копа» содержится в основном списке Пушкинской группы, Пушкинском.
122 И. И. Срезневский. Материалы, т. I, стлб. 1243.
123 Е. Ф. Карский. Русская Правда по древнейшему списку. Л., 1930, стр. 102.
124 В. П. Любимов. Списки Правды Русской. Правда Русская, т. I, стр. 45.
125 Е. Ф. Карский. Русская Правда по древнейшему списку, стр. 12, 27, 50.
126 Своего рода экспериментальной проверкой невозможности этого явилась попытка Н. А. Максимейко построить эволюцию термина «купа», взяв за исходный момент «кову»—«хову» (в понимании Соболевского) (Н. А. Максимейко, Закупы, стр. 39—41). Б. А. Романов, подвергший критическому рассмотрению опыт Максимейко, отметил целый ряд «натяжек и недоумений» в его построении и оценил результат, к которому пришел Максимейко, как шаткий, подчеркнув, что «из гипотетической „ховы“ сомнительно возникновение „ковы“, которую естественнее принять за описку в „копе“» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 70—71). М. Н. Тихомиров считает «кову» осмыслением непонятной писцу «копы» (М. Н. Тихомиров. Пособие, стр. 100).
— 334 —


Все это делает решение вопроса о соотношении «купы» и «копы» и о выборе одного из них в качестве аутентичного термина протографа гораздо более сложным, чем в случае с «ковой» или «ценой». Сложнее и историографическая картина. В пользу «копы» как основного термина склоняется, как отмечено выше, М. Н. Тихомиров, Б. А. Романов же принимает оба термина—и «купу» и «копу», вкладывая в них различный смысл.127
Все же, мне кажется, можно найти достаточно надежный критерий для решения поставленного вопроса, причем решения его в пользу «купы».
Главным аргументом в пользу того, что аутентичным термином в ст. ст. 57 и 59 является «купа» (а не «копа»), служит, как это отмечает Б. Д. Греков, «коренное родство терминов „закуп“ и „купа“».128
Это основное доказательство в пользу «купы» подкрепляется и соображениями текстологического порядка. Материалы для соображений такого рода можно извлечь из списков Русской Правды, относящихся к Карамзинской группе.
В предшествующем изложении, при рассмотрении терминологического состава вариантов в ст. ст. 57 и 59, Карамзинские списки не были привлечены. Это объясняется двоякого рода соображениями. Во-первых, тем, что списки Карамзинской группы не дают новых вариантов по сравнению со списками Синодально-Троицкой и Пушкинской групп,129 во-вторых, тем, что «это — группа позднейшего происхождения и является производной от двух названных старших групп»; причем «сравнение текста списков Карамзинской группы с текстом списков групп Синодально-Троицкой и Пушкинской показывает с несомненностью, что Карамзинская группа является компиляцией ряда списков указанных двух групп».130
Однако если списки Карамзинской группы не выходят за рамки списков Синодально-Троицкой и Пушкинской групп, то, с другой стороны, именно производный и компилятивный характер Карамзинских списков позволяет использовать их для решения вопроса о сравнительной оценке вариантов в списках старших групп — Синодально-Троицкой и Пушкинской.
Такая возможность вытекает из самого характера компиляции в списках Карамзинской группы. Вот какими чертами характеризует списки Карамзинской группы В. П. Любимов: «В списках Карамзинской группы мы встречаем чтения, заимствованные то из одной, то из другой группы или соединение чтений из той и другой
127 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 70, 72; Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 90, 98.
128 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 207.
129 Единственный новый вариант — «купля», в Воронцовском списке Карамзинской группы. (Правда Русская, т. I, стр. 381, варианты).
130 В. П. Любимов. Списки Правды Русской. Правда Русская, т. I, стр. 40 (в дальнейшем: В. П. Любимов. Списки Правды Русской).
— 335 —


группы вместе... При этом Карамзинская группа берет материал не из одного какого-либо определенного списка Синодально-Троицкой группы, а из списков разных видов, иногда сразу из нескольких  — например, в статье об обиде закупа (ст. 59)».131
В наиболее чистом виде эти черты отразил в себе старший список Карамзинской группы—Троицкий IV список (из юридического сборника первой половины XV в.). По заключению В. П. Любимова, «в списке Троицком IV мы видим почти в полной сохранности все то, что мы встречаем в Синодально-Троицкой и Пушкинской группах, только в соединении друг с другом и в согласованной форме». При этом особенно важно то, что, как подчеркивает В. П. Любимов: «При своей компиляционной работе составитель этого протографа мог пользоваться более ранними списками тех видов Синодально-Троицкой и Пушкинской групп, которые дошли до нас; и поэтому в этом списке могут найтись и более ранние черты этих видов, а может быть, в числе источников были и такие виды, которые до нас не дошли и которые мы имеем только уже в форме дальнейших разветвлений».132
Эта последняя черта Карамзинской группы наглядно иллюстрируется тем, что во всех списках Карамзинской группы имеется статья: «А судным кунам ростов нету» (между ст. ст. 22 и 23),  — отсутствующая в списках Синодально-Троицкой и Пушкинской групп; с другой стороны, в Карамзинских списках нет статьи «О коне», имеющейся как в Пушкинском списке (между ст. ст. 87 и 88) и в Соловецком V списке Пушкинской группы, так и в Толстовском III списке Синодально-Троицкой группы.
Не менее отчетливо прослеживаются древние тексты, имевшиеся в распоряжении составителя протографа Карамзинской группы списков, в тексте ст. ст. 18, 19 («О поклепней вире»). Статьи эти замечательны в текстологическом плане в том отношении, что они вовсе отсутствуют в древнейшем, Синодальном I списке; в остальных же списках Синодально-Троицкой группы и в списках Пушкинской группы ст. ст. 18, 19 имеются, но в дефектном виде, причем частью с дефектами общими для обеих групп, частью с различными по характеру дефектами в списках Синодально-Троицкой и Пушкинской групп.
Общими для обеих групп дефектами является употребление в ст. 19 «верви» («не платить верви»—Троицкий I сп.; «не плати верви» — Пушкинский сп.) вместо правильного «виры» («не платити виры»). Важнейшим дефектным местом, присущим спискам Синодально-Троицкой группы, является в ст. 18 слово «тогда» («паки ли варяг или кто ин тогда» — Троицкий I сп.) вместо правильного «то два», при наличии в списках Пушкинской группы
131 Там же, стр. 40—41.
132 Там же, стр. 53.
— 336 -


правильного текста («паки ли варяг или ин кто, то два» — Пушкинский сп.). С другой стороны, специфическим дефектом списков Пушкинской группы является в ст. 18 «идуть виру» (Пушкинский сп.) или «имуть виру» (Археографический II сп.) вместо правильного «выведуть виру» (Троицкий I сп.).
Совершенно иную картину дают ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы. Текст их характеризуется двумя моментами. Одним из этих моментов является компилятивный характер текста, присущий Карамзинской группе. Он выражается в включении в текст ст. 18 двух параллельных формул: «то же выведеть виру, то ти имуть веру», — восходящих, соответственно, к Синодально- Троицкой и Пушкинской группам.
Другим моментом, характеризующим ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы, является исправность текста этих статей в списках Карамзинской группы при полном тождестве текста во всех списках группы. В них вовсе отсутствуют дефекты, присущие ст. ст. 18, 19 в списках Синодально-Троицкой и Пушкинской групп. Единственный же дефект, имеющийся в ст. 18 в Троицком IV списке, — «клепная вира» вместо «поклепная» — восстанавливается на основании других списков Карамзинской группы (Оболенского II и других).
Сопоставление текста ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы, например в старшем списке этой группы, Троицком IV, с текстом ст. ст. 18, 19 в дошедших до нас списках Синодально-Троицкой и Пушкинской, и прежде всего в основных списках этих групп—Троицком I и Пушкинском, — приводит к выводу, что компилятор Карамзинской группы не мог составить текст ст. ст. 18, 19 на основе текста этих статей в Троицком I и Пушкинском списках и что в его распоряжении имелись более исправные списки этих групп, до нас не дошедшие.
Следы этих не сохранившихся списков, однако, можно открыть в некоторых списках, хотя и младших по времени, чем Синодальный I, Троицкий I и Пушкинский, но тем не менее сохранивших отдельные более древние черты, в том числе и более правильные чтения тех или иных слов или формул.
Что касается Пушкинской группы, то заимствованная оттуда Карамзинскими списками формула в ст. 18: «ти имуть веру» — имеется в Археографическом II списке («ти имуть виру»), в то время как Пушкинский список и остальные списки Пушкинской группы дают чтение «то идуть виру». Однако Археографический II список, относящийся к середине XV в., моложе Троицкого IV сп., относящегося к «первой половине XV века (приблизительно 20—30-е гг. XV в:)»,133 и поэтому не мог быть источником заимствования Троицким IV списком формулы «ти имуть виру». Очевидно, таким образом, что составитель Троиц-
133 Там же, стр. 35.
1/4 22 И. И. Смирнов
— 337 —


кого IV списка или его протографа использовал или протограф Археографического II списка, или общий протограф Археографического II и Пушкинского списков.
Еще более существенные результаты дает обращение к спискам Синодально-Троицкой группы. Необходимо заметить, что в целом списки Карамзинской группы в ст. ст. 18, 19 следуют тексту списков Синодально-Троицкой группы, и влияние Пушкинской группы на ст. ст. 18, 19 выразилось лишь во включении параллельной формулы «ти имуть виру». Что же касается совпадающего с Пушкинской группой в Карамзинских списках правильного чтения «то два» (вместо дефектного текста «тогда» в списках Синодально-Троицкой группы), то мне представляется более вероятным видеть здесь не компиляцию из Пушкинской группы (в этом случае по аналогии с формулой о «вире» можно было бы ожидать в Карамзинской группе параллельное воспроизведение формул «тогда»  —  из Синодально-Троицкой группы, и «то два» —  из Пушкинской группы), а возводить это чтение к принадлежащему к Синодально-Троицкой группе протографу, которым пользовался компилятор Карамзинской группы.
То, что основу текста ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы составляет текст, взятый из списков Синодально-Троицкой группы, доказывается тем, что после изъятия из текста ст. 18 включенной в нее из Пушкинской группы дублирующей формулы «ти имуть виру» текст ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы оказывается полностью совпадающим с текстом этих статей в списках Синодально-Троицкой группы, именно в Розенкампфовском списке (а также в Мясниковском списке):
Карамзинская группа Троицкий IV список Ст. 18. О поклепней вире.
Аще будеть иа кого [по]клепная вира, то оже будеть послухов 7, то же выведетьвиру, то ти имуть веру; паки ли варяг или ин кто, то два.
Ст. 19. А на костех и по мертвеце не платити виры, оже имени не ведають, ни знають его.134
Синодально-Троицкая группа Розенкампфовский список Ст. 18. О поклепней вире.
Аже будеть на кого поклепная вира, то же не будеть послух седмь, то же выведуть виру; пакы ли варяг или ин кто, тогда.
Ст. 19. А по костех и по мерьтвеци не платити виры, оже имяни не ведають, ни знають его.135
Основное значение факта совпадения текста ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы с текстом этих статей в Розенкампфовском и Мясниковском списках Синодально-Троицкой
134 Правда Русская, т. I, стр. 330. Текст в квадратных скобках — из Оболенского II списка.
135 Правда Русская, т. I, стр. 217.
— 338 —


группы заключается в том, что мы таким путем получаем возможность реально представить себе, что за списки Синодально-Троицкой группы были в распоряжении составителя протографа Карамзинской группы.
Розенкампфовский и Мясниковский списки являются единственными, кроме списков Карамзинской группы, сохранившими в ст. 19 верное чтение «виры», в то время как все остальные списки Синодально-Троицкой и Пушкинской групп, в том числе и старейшие— Троицкий I и Пушкинский — дают уже искаженное «верви». Данное обстоятельство также нельзя считать случайным. Хотя Розенкампфовский список является относительно молодым (1480— 1490 гг.), однако он восходит к протографу, общему для него и Мясниковского списка «начала XV в. (или последних годов XIV в.)».136 Это отодвигает протограф Розенкампфовского и Мясниковского списков на XIV век. При этом их протограф уже содержал в себе целый ряд пропусков (воспроизведенных Розенкампфовским и Мясниковским списками), в том числе пропуск конца статьи о бороде (ст. 67) и целиком статьи о зубе (ст. 68), что дает основание считать, что самый этот протограф к моменту использования его составителями Розенкампфовского и Мясниковского списков являлся уже ветхим, т. е. старым или что он восходит к еще более ранней рукописи, свидетельством древности которой являются дефекты ее текста (от ветхости!). Таким образом, верное чтение «вира» в ст. 19 в Розенкампфовском и Мясниковском списках объясняется древностью источников текста этих списков. Но отсюда следует, что в Карамзинских списках, «вира» в ст. 19 восходит именно к таким древним источникам. Данное заключение подкрепляется не только сходством текста Ст. ст. 18, 19 в списках Карамзинской группы с текстом этих статей в Розенкампфовском и Мясниковском списках. В пользу того, что составитель протографа Карамзинских списков пользовался списками Синодально-Троицкой группы типа протографа Розенкампфовского и Мясниковского списков, можно привести дополнительное доказательство. Наряду с «вирой» в ст. 19 Розенкампфовский и Мясниковский списки являются единственными из списков Синодально-Троицкой группы, содержащими в ст. 59 чтение «увередить цену», — чтение, представленное в списках Карамзинской группы, и, таким образом, очевидно, заимствованное компилятором Карамзинской группы из того же источника, что и «вира» в ст. 19. Из сопоставления ст. ст. 18, 19 в Карамзинских списках и в Розенкампфовском и Мясниковском списках можно сделать еще один вывод. В тексте ст. 18 Карамзинских списков отсутствует общая для Розенкампфовского и Мясниковского списков ошибка —
136 В. П. Любимов. Списки Правды Русской, стр. 35.


лишнее «не» в формуле о семи послухах; и списки Карамзинской группы дают верное чтение: «...оже будеть послухов 7», при дефектном: «...же не будеть послух седмь», в Розенкампфовском и Мясниковском списках. Из этой текстологической детали следует, что в источнике, использованном Карамзинскими списками, еще не было данного дефекта, присущего протографу Розенкампфовского и Мясниковского списков, что опять-таки подтверждает и подкрепляет вывод о древности и доброкачественности источников текста Карамзинской группы списков.
Установление того факта, что в списках Карамзинской группы использованы некоторые более древние и более исправные списки как Пушкинской группы, так и особенно Синодально-Троицкой группы, чем сохранившиеся до настоящего времени, и что, таким образом, списки Карамзинской группы могли сохранить и донести ряд более исправных и верных чтений, чем списки Синодально-Троицкой и Пушкинской групп, позволяет использовать данный вывод при рассмотрении текста ст. ст. 57 и 59 в списках Карамзинской группы в плане возможности использования их для решения вопроса о «купе».
Мне представляется, что такое использование вполне возможно, тем более что одна из формул, именно в ст. 59 Устава о закупах, в списках Карамзинской группы ведет к текстологической линии, представленной Розенкампфовским и Мясниковским списками, и через них — к весьма раннему протографу этих списков.
С учетом всего сказанного должен расцениваться и тот факт, что в ст. 57 старшего списка Карамзинской группы, Троицком IV списке, содержится именно «купа»: «...от него же купу емлеть» (причем без дублирования «копой»). Обращаясь к Розенкампфовскому списку как возможному источнику (через его протограф) этого чтения, — право на такое обращение дает, как отмечено выше, наличие в ст. 59 Троицкого IV списка формулы «увередить цену», являющейся принадлежностью именно Розенкампфовского списка (и Мясниковского списка), — мы находим и в нем также «купу»: «...от него же купу емлеть».
Но отсюда следует, что в формуле «от него же купу емлеть» Троицкий IV список донес до нас очень древнее чтение, восходящее к тому же протографу, что и чтение «не платити виры» в ст. 19 Троицкого IV списка. Последнее обстоятельство может служить в пользу доказательства не только древности, но и правильности чтения «от него же купу емлеть».
Итак, Карамзинские списки решают вопрос о выборе аутентичного термина из двух вариантов — «купа» и «копа», представленных списками Синодально-Троицкой и Пушкинской групп, в пользу «купы». Это решение, находящееся в соответствии и с этимологической близостью «купы» к «закупу», мне кажется, позволяет считать, что аутентичным термином является «купа», термин же «копа» является по своему происхождению вторичным и представ-
— 340 —


ляет собой результат осмысления писцами непонятного для них термина «купа».137
Вопрос о «копе», однако, необходимо рассмотреть в несколько ином плане. Одним из основных, если не решающим аргументом в пользу того, что аутентичным термином в Уставе о закупах является не «купа», а «копа», служит ссылка на грамматическую конструкцию фразы о «купе» («копе») в ст. 57 — «от него же купу (копу) емлет», конструкцию, которая, по мнению сторонников «копы», требует перевода данной фразы в том смысле, что купу (копу) емлет господин с закупа (а не закуп с господина). При таком толковании купа (копа) приобретает характер платежей закупа господину, т. е. особого рода феодального оброка. Но в этом случае, из двух терминов — «купа» и «копа» — к понятию оброка подходит как раз «копа», термин, широко распространенный в актах великого княжества Литовского XV—XVI вв. в значении меры денег («копа грошей») и меры продуктов («копа ржи», «копа соли», «копа гусей»).138
П. А. Аргунов свое понимание «копы» как оброка, уплачиваемого закупом господину, обосновывал именно формулой ст. 57 «от него же купу емлет», переводя ст. 57 (у Аргунова по делению Сергеевича — ст. 74) следующим образом: «Если господин дал плуг и борону ему (закупу), от которого берет купу, то при утрате их тот отвечает».139 Однако аргументация П. А. Аргунова в пользу предлагаемого им толкования ст. 57 носит характер рассуждений чисто логического порядка.140
137 Такой характер «копы» очень наглядно выступает в списках Русской Правды. Так, в списках Карамзинской группы, при наличии в старшем, Троицком IV, в ст. 57 «купы», в младших преобладает «копа». В списках Розенкампфовского вида из 39 списков «купа» содержится лишь в самом Розенкампфовском списке и еще четырех, в остальных же — «копа» (и в одном  — «копна»). Отмечу, что В. П. Любимов в числе «некоторых деталей текста», указывающих на «древнее происхождение» Рогожского I (Лаптевского) списка, называет именно чтение «купа»: «В Троицком I списке написано „купа“, а не „копа“ в двух статьях; в одной из этих статей написано „купу“ и в Рогожском I (Лаптевском) списке (ст. 59). В другой статье в Рогожском I (Лаптевском) списке „копу“, каковое чтение следует считать более новым (ст. 57)» (В. П. Любимов. Списки Правды Русской, стр. 44).
138 П. А. Аргунов. К пересмотру построений закупничества Русской Правды. «Ученые записки Саратовского университета», 1927, т. VI, вып. IV, стр. 6—7 (в дальнейшем: П. А. Аргунов. К пересмотру построений).
139 Там же, стр. 4.
140 «„От него же“ — форма славянского языка, равнозначная местоимению „который“. К какому же существительному предыдущего (главного) предложения относится это местоимение — к господину или к закупу? В придаточном предложении „от него же купу емлеть“  —  подлежащего нет, оно подразумевается, и спрашивается, какое же подлежащее подразумевается в придаточном предложении: то же ли, что и в главном, т. е. господин, или другое, являющееся дополнением в главном предложении, т. е. закуп? Конечно, в древнем памятнике возможны и отклонения от правил, но я предпочел бы и здесь держаться предположения о правильном построении пред-
— 341 -
22»


Между тем совершенно очевидно, что такого рода аргументация, для того чтобы быть доказательной, должна опираться на законы древнерусской грамматики и исходить из особенностей синтаксиса Русской Правды. В противном случае исследователь-историк всегда рискует впасть в ошибку, источником которой явится неучет особенностей древнерусской грамматики.
Именно такого рода ошибка и была допущена в отношении формулы ст. 57 «от него же купу емлеть» П. А. Аргуновым, пытавшимся разобраться в содержании этой формулы без учета той синтаксической роли, которую эта формула играет в предложении, в составе которого она находится.
Роль эта выяснена С. П. Обнорским в его исследовании о языке Синодального списка Русской Правды. Формула «от него же кову емлеть» и аналогичные ей — «а у него же погибло» (ст. 44), «им же ловлено» (ст. 70), «их же князь продажею [не]казнить» (ст. 46)  —  представляют собой, по определению С. П. Обнорского, «своеобразную, носящую признаки большой древности, систему передачи... конструкции относительной связи».
Итак, формула «от него же купу (копу) емлет» представляет собой грамматическую (синтаксическую) конструкцию для передачи «относительной связи». Конструкция эта, по С. П. Обнорскому, выражается «помощью местоимений кто, что».142 При этом и в формуле р купе ст. 57, и в аналогичных формулах ст. ст. 44, 46 и 70 (приведенных выше) всюду — «формы косвенных падежей этого местоимения».
Этим и определяется характер «относительной связи», выражаемой данной конструкцией. Связь эта выражает зависимость того действия, о котором в ней идет речь, от того лица или предмета, связь этого действия с которым выражается через данную конструкцию. В ст. ст. 44, 46, 70 таким лицом (предметом) является, соответственно, владелец украденного имущества, холопы* тати, «знамение». Самая же их зависимость имеет следующий вид:
(владелец), у которого «погибло»;
холопы-тати, которых «не казнят продажей»;
знамение, которым «ловлено».
Обращаясь теперь к формуле ст. 57 «от него же купу емлеть», нетрудно видеть, что она служить для выражения относительной связи между господином закупа и закупом, устанавливая зависи-
ложений, где одно подлежащее в главном и в придаточном, иначе открывался бы полный произвол для толкований» (П. А. Аргунов. К пересмотру построений, стр. 4).
141 С. П. Обнорский. Русская Правда как памятник русского литературного языка. «Известия АН СССР». Отделение общественных наук № 10, М.—Л., 1934, стр. 767 (в дальнейшем: С. П. Обнорский. Русская Правда как памятник русского литературного языка).
142 Там же.
143 Там же.
342 —


мость от господина того действия закупа, о котором (действии) идет речь в данной формуле.
Зависимость эта по аналогии со ст. ст. 44, 46, 70 может быть выражена следующим образом:
господин, у которого закуп емлет купу.
Итак, опираясь на исследование С. П. Обнорского о синтаксисе Русской Правды и используя данные, содержащиеся в ст. ст. 44, 46 и 70 Пространной Правды, следует прийти к выводу, что из двух имеющихся в литературе толкований формулы о купе (копе) ст. 57, верным является то, которое рассматривает ее как формулу о закупе, емлющем купу у господина. Противоположное же толкование является ошибочным и покоится на неправильном понимании синтаксической конструкции текста ст. 57.144
В вопросе о грамматической структуре формулы: «от него же купу емлеть» необходимо рассмотреть еще один момент. Речь идет о глагольной форме слова «емлеть», представляющего собой мно-
144 По тем же основаниям — неучет особенностей древнерусского синтаксиса — не может быть принята и гипотеза Ланге—Романова, относящих формулу «от него же купу (копу) емлеть» не к «господину» закупа, а к «плугу и бороне», которые господин «дал» закупу. Б. А. Романов поддержал «забытое толкование Ланге»: «...плуг и борону, т. е. такие вещи, которые по роду его занятий были ему необходимы для очистки купой своего долга («от них же купу емлет» (Н. Ланге, Исследование об уголовном праве Русской Правды, стр. 181)», подчеркнув, что оно «может быть, ближе к пониманию текста». По мнению Б. А. Романова, «Ланге уловил здесь многократность формы „емлеть“ и придаточное предложение „от него же купу емлеть“ правильно отнес к ближайшему существительному (плугу): ср. формулы „имати от плуга“ (предмета обложения) и „имати на нем“ (плательщике)». Вместе с тем Б. А. Романов отметил и слабость позиции Ланге, заключающуюся в том, что предложенного им толкования Ланге «достигал, однако, ценой произвольной подмены единственного: „от него же“ множественным: „от них же“». Чтобы устранить это уязвимое место, Б. А. Романов предлагает свою конъектуру в тексте формулы о купе, предположив, что «первоначальное двойственное „от нею же“ обратилось, при последующей переписке, в „от него же“». Отсюда и итоговый вывод Б. А. Романова: «Если это так, тогда и купа—копа в ст. 57 — это не заемная сумма, не ссуда, а натуральный или денежный сбор (оброк, как полагает Аргунов) за пользование мертвым инвентарем» («Правда Русская». Учебное пособие, стр. 69— 70). Но основная ошибка Ланге как раз и заключалась в отнесении формулы о купе к «плугу», который хотя и являлся «ближайшим существительным» по отношению к «купе», однако синтаксически представлял собой лишь дополнение к «господину», являющемуся логическим подлежащим всей конструкции. Что же касается предложенной Б. А. Романовым конъектуры: «от нею же», — то и она не может быть принята. Ибо двойственное число предполагает однородность обозначенных им предметов. В данном же случае речь идет о двух разных предметах: плуге и бороне.
В связи с рассмотрением вопроса о содержании формулы ст. 57 «От него же купу емлет» стоит напомнить перевод этого места Русской Правды, предложенный А. И. Соболевским: «... сельский закуп, получивший плуг и борону от того господина, от которого он получает средства к пропитанию» (А. И. Соболевский. Язык Русской Правды. ЖМНП, 1886, апрель, стр. 381). На переводе Соболевского отразилась его трактовка «купы» — «ковы» (рассмотренная выше). Отсюда и перевод «купы» стр. 57 как «сред-
— 343 —


гократный вид от глагола «имати». П. А. Аргунов, вслед за Дебольским, обратив внимание на то обстоятельство, что из двух видов: однократного и многократного — предпочтение в формуле о купе отдано многократному виду, поставил под сомнение возможность передачи «емлеть» словом «взял», т. е. однократным видом.145
Для выяснения значения слова «емлеть» в ст. 57 П. А. Аргунов привлекает материал, характеризующий употребление слова «емлеть» как в Русской Правде, так и в других памятниках, в частности в договоре Смоленска с Ригой и Готландом 1229 г. : «...и уставили до третьяго реза, оже емлеть в треть куны». «Аже кто емлеть по 10 кун от лета на гривну, то того не отметати». «...аже обинити и, то емлеть на немь свое». «...то ти железный урок, кто си в чемь емлеть» (Пространная Правда, ст. ст. 53, 85, 86). «А умреть не заплатив, а кто емлеть его остаток, тому платити» (Смоленский договор 1229 г.).
По мнению П. А. Аргунова, «эти примеры должны бы дать понять, что тот, кто „купу емлеть“, берет „купу“ обычно, постоянно, по норме, определенной обычаем или договором».146 Отсюда П. А. Аргунов делает заключение: «Значит и закуп берет „купу“ у господина периодически или в установленные сроки».147
Однако такой характер «купы», логически вытекающий из употребления в формуле о купе слова «емлеть», оказывается, по мнению П. А. Аргунова, стоящим в противоречии с характером отношений между закупом и господином: «Как будто маловероятным представляется положение, при котором закуп мог получать от господина какие-то периодические, в установленные обычаем или договором сроки, ценности, в ссуду ли или в виде займа».148
Выход из этого противоречия П. А. Аргунов находит в новом чтении формулы: «от него же купу емлеть» (рассмотренном уже выше), как формулы о взимании купы не закупом от господина, а господином от закупа; иными словами, в трактовке купы как оброка, «натуральной дани господину от закупа».149
Все это построение П. А. Аргунова, однако, покоится на двух равно ошибочных основаниях. Ошибочность одного из них — чтения формулы о купе, как говорящей о взимании купы господином с закупа, — уже отмечалось выше. Но столь же неправомерна и
ства к пропитанию». Однако интерес и значение перевода Соболевского не в том, как им переведена «купа», а в понимании Соболевским синтаксической конструкции «от него же». И здесь перевод такого знатока древнерусского языка, как Соболевский, конечно, представляет собой авторитетное свидетельство в пользу того толкования рассматриваемой формулы, которое видит в ней указание на получение «купы» закупом от господина (а не наоборот).
145 П. А. Аргунов. К пересмотру построений, стр. 3.
146 Там же, стр. 4.
147 Там же.
148 Там же.
149 Там же, стр. 7.
— 344 —


интерпретация П. А. Аргуновым слова «емлеть» в смысле «периодического, а не единичного взимания».
П. А. Аргунов совершенно прав, когда говорит о том, что в статьях Русской Правды «емлеть имеет значение нормы, обычного взимания», и что «с таким же значением нормы, а не какого-нибудь единичного случая, „емлеть“ встречается в актах, современных Русской Правде и позднейших».150
Однако «норма» никак не равнозначна «периодичности». И обратно: «единичное» не равнозначно «случайному».
Достаточно обратиться хотя бы к приводимой самим П. А. Аргуновым статье Смоленского договора 1229 г., где речь идет о лице, которое «емлеть» имущество умершего холопа-должника, чтобы убедиться, что в ней речь идет не о «периодическом», а именно «единичном» акте взимания.
Точно так же ни о какой периодичности не может идти речь в формуле ст. 85: «Аже обинити и, то емлеть на нем свое», о взимании с татя владельцем украденного имущества стоимости похищенного. Здесь опять-таки всякий казус носит единичный характер. Что же касается формул ст. 53 — о кунах, то в этих формулах характер периодичности взимания процентов создается не термином «емлеть», а именно указанием на то, в каком порядке взимаются проценты.
Между тем, П. А. Аргунов из верных наблюдений над порядком употребления слова «емлеть» в Русской Правде и современных ей или близких по времени памятниках, в смысле взимания по норме, обычаю, договору, сделал ошибочное заключение, что применительно к «купе» слово «емлеть» должно указывать на взимание купы «периодически или в установленные сроки» и исключает возможность говорить о «единичном взимании» «купы».151
В свете всего сказанного выше — и, прежде всего, исходя из употребления слова «емлеть» в Пространной Правде — становится очевидным, что наличие в формуле о «купе» в ст. 57 слова «емлеть» никак не может служить доказательством периодичности взимания купы. Отказ же от предложенного П. А. Аргуновым чтения формулы «от него же купу емлеть» в смысле взимания купы господином от закупа лишает основания и параллель с оброком, используемую П. А. Аргуновым для подкрепления своей позиции.
Тем не менее, употребление в формуле о «купе» ст. 57 слова «емлеть», т. е. многократного вида, имеет свои основания.
Основания эти кроются в самом характере той части ст. 57, где находится формула о «купе». Эта часть ст. 57: «...но еже дал ему господин плуг и оброну, от него же купу емлеть, то то погу-
150 Там же, стр. 3—4.
151 Там же, стр. 4.
- 345 —


бивше платити», — получила очень интересное толкование у Б. Д. Грекова. В своем толковании рассматриваемого текста Б. Д. Греков исходит из понимания ст. ст. 57 и 58 как «внутренне между собою связанных»: «Обе эти статьи говорят о ролейном закупе...  и  о господском коне, с которым ролейный закуп не расстается в работе». В этот основной текст и вставлена «вставка относительно плуга и бороны, сделанная по аналогии с сюжетом о коне».
Основанием для признания части текста ст. 57 о плуге и бороне вставкой Б. Д. Грекову служит то, что «она по содержанию и по форме вклинивается в текст Правды, говорящий об очень определенном предмете».152 И действительно, если исключить из ст. 57 текст о плуге и бороне и остальную часть ст. 57 соединить со ст. 58, то получается единый и целостный текст — «о ролейном закупе и о господском коне»: «Аже у господина ролейный закуп, а погубить воискии конь, то не платити ему; аже ли господин его отслеть на свое орудье, а погибнеть без него, то того ему не платити. Аже из хлева выведуть, то закупу того не платити; но же погубить на поли и в двор не вженеть и не затворить, кде ему господин велить, или орудья своя дея, а того погубить, то то ему платити» (Троицкий I сп.)».
Но вставкой характер текста о плуге и бороне доказывается не только текстологически. Не менее очевидно это и по его содержанию.
Дело в том, что господский конь и господские плуг и борона совершенно неравнозначны по их месту и роли в отношении закупа. Господский конь занимает центральное место в жизни закупа: господину закуп нужен, прежде всего, для работы на этом коне на господина; для закупа, не имеющего своей лошади,153 возможность использования господского коня является решающим условием, создающим возможность делать «свое орудие», т. е. вести свое хозяйство.
Совершенно иначе обстоит дело с плугом и бороной. Как следует из самой редакции текста о плуге и бороне («но еже», т. е. «но если»), дача господином закупу плуга и бороны не является обязательным и необходимым условием акта «закупа», а рассматривается лишь как конкретный возможный казус во взаимоотношениях закупа и господина. Несоизмеримы с конем плуг и борона и по ценности. По верному замечанию С. В. Юшкова, плуг и бо-
152 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 203—204.
153 О том, что у закупа не было и не могло быть своего коня, очень убедительные соображения высказывает С. В. Юшков: «закуп коня не имеет и, нам думается, не может иметь, иначе он не был бы закупом. Конь был слишком ценным имуществом, и при его наличии не было смысла идти в закупы, в холопы со слабой надеждой получить когда-либо независимость. Был больший смысл продать коня, нежели идти в полную кабалу» (С. В. Юшков. Очерки, стр. 79—80).
— 346 —


рона «в этот период были самодельными, технически несовершенными и поэтому не имеющими особой ценности».154 Напротив, конь во времена Русской Правды является особенно ценным имуществом, достигая по своей цене (2—3 гривны) почти половины цены холопа (5 гривен).
Итак, и соображения текстологического порядка, и рассмотрение содержания текста о плуге и бороне подтверждают мысль Б. Д. Грекова о дополнительном, вставном характере этого текста по отношению к основному тексту ст. ст. 57 и 58.
Из такого характера текста о плуге и бороне вытекает очень важный вывод. Следовательно, казус с дачей господином закупу плуга и бороны падает на время, когда закуп уже находится у господина, т. е. уже после акта «закупа». Именно эту специфику казуса с плугом и бороной и отразил рассматриваемый текст, отразил, в частности и употреблением определенных грамматических форм. То, в чем П. А. Аргунов усматривал доказательство периодичности взимания купы (по Аргунову, господином от закупа!)  — форма многократного вида «емлеть», в действительности объясняется обычным, нормальным для закупа характером взимания им купы у господина. Напротив, дача закупу господином плуга и бороны не имеет для установления отношений закупничества обязательного, нормативного значения, и в этом плане носит характер частного, единичного акта, что и отразилось грамматически в употреблении для казуса о плуге и бороне формы однократного вида «дал».
Таким образом, употребление формы «емлет» в рассматриваемом тексте играет роль логического ударения, подчеркивания того, что плуг и борону закупу дал тот же господин, у которого закуп берет купу, т. е. тот самый, у кого он уже работает.
Таковы итоги рассмотрения формулы о «купе» ст. 57. Они свидетельствуют о невозможности принятия ни теории копы- оброка П. А. Аргунова, ни теории двух категорий: купы-ссуды, получаемой закупом от господина, и копы-поплужного сбора, взимаемого господином с закупа, предложенной Б. А. Романовым.155
Итак, несмотря на сложности текстологического порядка, есть возможность, опираясь, прежде всего, на академическое издание текста Русской Правды, получить надежные результаты анализа текста о купе в ст. 57, могущие лечь в основу рассмотрения проса об экономической сущности «купы».
Еще более сложным в текстологическом плане является второй текст о купе — в ст. 59: «Аже господин переобидить закупа,
154 Там же, стр. 78.
155 Точку зрения П. А. Аргунова воспроизводит с некоторыми изменениями А. А. Зимин, по мнению которого «речь в данном случае идет о выплате (или отработке) закупом долга (выкупной цены) своему хозяину: хозяин взимал платежи или натуральные поступления в счёт купы» (Памятники русского права, вып. 1, стр. 165).
— 341 —


а увидить купу его или отарицю, то то ему все воротити, а за обиду платити ему 60 кун». Исходным моментом для анализа здесь может служить построенный выше (стр. 332) терминологический ряд: «увидить»—«уведить»—«увередить»—«введеть», соответственно: «купу»—«вражду»—«цену»—«копу», составленный из вариантов формулы о купе ст. 59 в различных списках Пространной Правды.
Однако раскрыть рациональное содержание этого ряда оказывается почти невозможным. Не помогает в данном случае и привлечение списков Карамзинской группы. Ибо, по верной оценке Б. А. Романова, «списки Карамзинской группы здесь коллекционируют все варианты без попытки их осмыслить».156 Действительно, текст ст. 59 в списках Карамзинской группы: «Аже господин приобидить закупа, увидить вражду и увередить цену, а введеть копу его или отарицю, то то ему все воротити, а за обиду ему платити 60 кун» (Троицкий IV список)  —  лишь повторяет приведенный выше терминологический ряд, не добавляя к имеющимся там вариантам ничего нового.
Не изменилось положение с проникновением в смысл ст. 59 и в ходе изучения Русской Правды. Ибо, как несколько иронически, но вместе с тем совершенно правильно замечает Б. А. Романов, «ученые комментаторы» ст. 59 «шли либо путем компилятора- коллекционера Карамзинского списка, либо путем той или иной перетасовки существительных и глаголов, не считаясь с данными в списках твердыми сочетаниями их, чтобы добиться точного смысла»,  157 т. е. путями равно неудовлетворительными в научном отношении.
«Шаткий результат» дала и последняя по времени попытка Н. А. Максимейко установить эволюцию текста ст. 59, взяв за исходный момент текст Синодального списка. Итоговый вывод Максимейко, что первоначальный вид формулы в ст. 59 был «уведеть кову», с вкладыванием в эту формулу смысла «лишить содержания», не имеет под собой текстологической базы (ибо, как справедливо отметил Б. А. Романов, в «Синодальном списке — «уведить», а «уведеть» — конъектура поздних списков») 158 и опирается, в сущности говоря, лишь на ошибочную гипотезу Соболевского о «кове—хове» (см. выше).
Мне представляется, что гораздо правильнее, чем построение произвольных гипотез, исходить, как это делает Б. А. Романов, из того факта, что ст. 59 «дает испорченный текст в определении того, в чем заключалась причиненная закупу господином обида», и что в этом тексте «несомненно только, что глаголы, не дающие ясного смысла: „увидить“, „уведить“, „увидеть“, „въведеть“, в со-
156 Б. А. Романов. «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 70.
157 Там же.
158 Там же, стр. 70—71.
- 348 -


четаниях с „купой“, „копой“, „враждой“, „копной“ и даже „купно“ обозначают отнятие чего-то, что подлежит возврату («воротити»)».159
При всей ограниченности этого вывода его бесспорным достоинством является то, что он имеет под собой твердую опору во всем фонде списков Пространной Правды, где (во всех списках!) и содержится формула «воротити».
Вместе с тем такая постановка вопроса о содержании ст. 59, хотя и исходит  из признания невозможности вследствие испорченности текста ст. 59 в сохранившихся списках Пространной Правды составить представление о том, в чем конкретно состояла «обида», причиненная господином закупу в связи с «купой», в то же время позволяет в общей форме квалифицировать эту обиду как какой-то ущерб, наносимый действиями господина «купе» закупа, поскольку резолютивная часть ст. 59 обязывает господина «воротити» закупу то, чего закуп оказался лишенным в результате каких-то действий в отношении купы. Такая трактовка содержания ст. 59 подкрепляется и чтением Розенкампфовского и Мясниковского списков, если даже и рассматривать это чтение не как чтение протографа, а только как ранний (XIV в.!) комментарий текста ст. 59, где действия господина названы как наносящие вред («увередить») купе.
Таковы итоги текстологического анализа материалов о «купе» в ст. 59.
Текстологический анализ материалов о «купе», содержащихся в ст. ст. 57 и 59, создает предпосылки для экономической характеристики «купы».
И формула ст. 57 о закупе, который «емлет» купу у господина, и формула ст. 59 об обидах закупу действиями господина в отношении купы в равной мере отразили в себе экономическую сущность купы, хотя и в разные периоды в жизни закупа. Первая — в самый момент возникновения отношений закупничества, в самый
159 Этот вывод Б. А. Романов сопровождает оговоркой: «Если не считать варианта „увередить цену“, который является удавшейся попыткой дать понятное чтение, хотя, может быть, и далекое от протографа» (Правда Русская. Учебное пособие, стр. 70). Это «понятное чтение» (Розенкампфовского и Мясниковского списков, — И. С.) Б. А. Романов принимает как гипотезу, заканчивая комментарий к ст. 59 замечанием, что «под „увередить“ (цену, купу) остается подразумевать прямой обсчет господином закупаемого работника или принуждение вернуть часть полученной ссуды (или «задатка»)» (там же, стр. 72; ср. Люди и нравы древней Руси, стр. 98). В свете рассмотренной выше истории текста Розенкампфовского—Мясниковского вида списков, конечно, очень соблазнительно было бы принять чтение «увередить цену» за чтение оригинала. К этому надо добавить наличие термина «цена» в ст. 111 в Пушкинском списке Пространной Правды, а также в рассказе «О сухорукой жене» Сказания о Борисе и Глебе. Однако отсутствие формулы «увередить цену» в тексте ст. 59 в основных списках Синодально-Троицкой и Пушкинской групп делает более правильным оставление открытым вопроса об отношении чтения Розенкампфовского списка к протографу.
23 И. И. Смирнов


момент акта «закупа». Вторая — на более позднем этапе, уже в период нахождения и работы закупа у господина.
Но в общих случаях купа выступает в одинаковом качестве. Ст. 57, характеризуя закупа как человека, который берет купу у господина, в сопоставлении с содержащимися в ст. ст. 56, 60 и 61 характеристиками закупа как человека «в кунах», позволяет сделать вывод, что «купа» — это и есть «куны», взятые закупом у господина и превращающие его этим актом в закабаленного, закупного человека.
В том же качестве «кун» — денег, взятых закупом у господина, выступает купа и в ст. 59. По верному замечанию С. В. Юшкова, эта статья «очень хорошо может быть понята именно при этом значении купы. Вполне возможны случаи, когда господин, выдавший купу, может ее «увередить» путем насильственного отобрания переданных денег или отобрания имущества, находившегося в распоряжении закупа».160
Итак, экономическая сущность «купы» заключается в том, что это те «куны» — деньги, через посредство которых осуществляется акт «закупа» господином закупного человека. Это превращает купу, как составляющую материальную основу прав господина на эксплуатацию труда закупа, в центральную экономическую категорию во всей системе категорий, относящихся к институту закупничества.
Следует заметить, что именно так определяется роль купы (kup) и в южнославянском праве, где (в статуте о. Крка 1380 г.) прямо устанавливается, что закупленный человек «службу служит господскую с купа».161
Наряду с купой и в прямой близости с ней в ст. 59 говорится об «отарице»: «Аже господин переобидить закупа, а увидить купу его или отарицю...» (Троицкий I список). Проблема «отарицы» имеет важнейшее значение в плане социально-экономической характеристики закупа. Такое значение «отарицы» обусловливается тем, что экономическое содержание проблемы «отарицы» составляет вопрос об отношении закупа к земле.
Текстологический анализ ст. 59 в связи с вопросом о купе избавляет от необходимости повторного рассмотрения ст. 59 в текстологическом плане применительно к «отарице». Следует лишь отметить, что в части, относящейся к «отарице», текст ст. 59 одинаков во всех трех основных группах списков Пространной Правды и не имеет смысловых вариантов.
Что же касается итоговых выводов из анализа ст. 59, то поскольку в ст. 59 «купа» и «отарица» рассматриваются параллельно, эти выводы, очевидно, полностью распространяются и на «ота- рицу», в отношении которой, как и в отношении «купы», хотя и
160 С. В. Юшков. Очерки, стр. 72.
161 П. А. Аргунов. О закупах «Русской Правды», стр. 788.
— 350 —


приходится исходить из признания невозможности вследствие испорченности текста ст. 59 в сохранившихся списках Пространной Правды составить представление о том, в чем конкретно состояла «обида», причиненная закупу господином в связи с «отарицей», в то же время можно в общей форме квалифицировать эту «обиду» как какой-то ущерб, наносимый действиями господина «отарице» закупа.
Из такой постановки вопроса об «отарице» следует, что «ота- рица», подобно «купе», находится в обладании закупа и ущерб, наносимый «отарице», — это ущерб, наносимый закупу.
Однако этим и исчерпывается то, что по вопросу об «отарице» можно извлечь из ст. 59, а тем самым и вообще из Русской Правды, так как ни в одной из статей Русской Правды, кроме ст. 59, об отарице не говорится.
Поэтому историографически исследование вопроса об «отарице» шло путем розысков материалов об «отарице» в других памятниках; путем филологического анализа самого термина «ота- рица», наконец, путем привлечения материалов этнографического характера.
Важнейшее значение для изучения «отарицы» имела находка И. И. Срезневским слова «отарица» в древнем славянском переводе «Пандект Никона Черногорца».162
«Пандекты» Никона Черногорца (вместе с цитатой из них в грамоте Суздальского архиепископа Дионисия Псковскому Снетогорскому монастырю, 1382 г.163) до сих пор остаются единственным, кроме Русской Правды, памятником, содержащим термин «отарица».
Значение «Пандект» для проблемы «отарицы» увеличивается тем, что контекст, в котором употребляется в них «отарица» (а также возможность сопоставления перевода «Пандект» с греческим оригиналом), позволяет гораздо более определенно судить о том, что такое «отарица».
Об «отарице» в «Пандектах» Никона Черногорца говорится в связи с вопросом об общности имущества у монахов в монастыре, причем «отарица» противопоставляется «общему житию»: «Кде же суть от плевел сеющего диавола възрастъша в общем житии граголемая отарица, не достоит нарицати общим».164
Итак, «отарица» — это порождение дьявола, подрывающее монастырское «общее житие». Что здесь реально имел в виду русский переводчик «Пандект», показывает обращение к подлиннику «Пандект» Никона Черногорца. Как установил В. Н. Бенешевич,
162 И. И. Срезневский. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках, № LV, СПб., 1874, стр. 296.
163 РИБ, т. VI, № 24, стлб. 208; АИ, т. I, № 5.
164 РИБ, т. VI, стлб. 208; ср.: И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 273.
— 351 —
23*


«в греческом подлиннике Никона слову „отарица" соответствует известный юридический термин „πεκούλιον“».165
Вопрос о соотношении между «отарицей» и «πεκούλιον» явился предметом специального рассмотрения и вместе с тем полемики историков-юристов И. И. Яковкина, П. А. Аргунова и С. В. Юшкова.
И. И. Яковкин, опираясь на Дюканжа, по объяснению которого πεχουλιον’γ «соответствовало латинское ,,peculium“,166 т. е. термин греко-римского права, употреблявшийся для обозначения имущества, переданного господином в фактическое пользование раба, но остававшееся собственностью господина, считает, что. «наша старица как раз соответствовала понятию peculium» и что «закуп был также обладателем peculium’a».167
Теория отарицы-peculium’a Яковкина вызвала возражения со стороны П. А. Аргунова, по мнению которого, «напротив, все говорит за то, что отарица закупа была его собственностью», которую ст. 59 «защищает от покушений на нее со стороны господина».
Сам же П. А. Аргунов, заявляя, что «хотя и на древнем, но не очень точном переводе peculium = отарица нельзя основывать серьезных построений без риска впасть в противоречие», переносит свое внимание с контекста, в каком термин отарица находится в тексте «Пандект», на содержание послания Дионисия, использовавшего данное место из «Пандект» Никона Черногорца, заключая, что «из всего содержания послания Дионисия, запрещающего частное имущество монахов («глаголемая отарица»), ясно, что отарица — противополагаемая общему имуществу братии, считалась частною собственностью монахов».168
Отмечая, что «эти отарицы или собины были широко распространены в монастырском быту, начиная с Печерского монастыря», П. А. Аргунов выводит отсюда и свое понимание «отарицы» закупа, подчеркивая, что «если закуп Русской Правды не был холопом, то его отарица должна быть сближаема с „собиной"».169
В концепции «отарицы» — «собины» П. А. Аргунова есть, несомненно, верные моменты, заключающиеся в утверждении об ином характере отношения закупа к отарице, чем греко-римского раба к peculium’y, выделяемому его господином.
Однако отождествление (или сближение?) П. А. Аргуновым «отарицы» закупа с «собиной»—термин, которым в актах XV в. обозначаются земельные владения монахов, принадлежавшие им на праве частной собственности,  — в свою очередь игнорирует
165  РИБ, т. VI, стлб. 208, примечание В. Н. Бенешевича.
166  И. И. Яковкин. Закупы Русской Правды, стр. 273.
167  Там же, стр. 116—117.
168  П. А. Аргунов. К пересмотру построений, стр. 10.
169  Там же, стр. 10—11.
— 352 —


коренное различие между владельцем собины — монахом, принадлежащим к классу феодалов, и закупом, являющимся феодально зависимым человеком.
Кроме того, отказ П. А. Аргунова от использования текста «Пандект» Никона Черногорца для решения проблемы «отарицы», со ссылкой на «не очень точный перевод» греческого текста в дошедшем до нас древнем славянском переводе «Пандект», является слишком легким способом решения вопроса. Ибо в «неточности» перевода, может быть, заключается главный интерес этого памятника.
С. В. Юшков в полемике по вопросу об «отарице» в общем поддерживал точку зрения И. И. Яковкина о «приравнении pecu¬
lium’a к отарице закупа». Вместе с тем, однако, С. В. Юшков фактически внес существенные поправки в построение Яковкина, указав на то, что «признавать отарицу видом peculium’a не значит отождествлять закупов с холопами». Ибо «peculium’ы были не только у рабов, но и у феодально зависимого крестьянства — адскриптициев».170
Конечный вывод по вопросу об отарице сделан С. В. Юшковым в несколько условной форме: «Если отарица есть peculium на русской почве, то она могла образоваться только по выделу от господина или во всяком случае с молчаливого согласия господина. Вероятно, она включала малоценное имущество — одежду, возможно мелкий домашний скот».171
Разыскания И. И. Яковкина, П. А. Аргунова и С. В. Юшкова по вопросу об «отарице» хотя, несомненно, дали много ценного, однако все же не решали вопроса ни о юридической природе, ни об экономической сущности отарицы закупа.
Особенно существенным недостатком, присущим всем трем названным исследователям, является то, что вне сферы их внимания осталась земельная основа «отарицы». Между тем, без раскрытия земельной основы «отарицы» невозможно понять ее существо.
Материалы о земельной основе «отарицы» были введены в научный оборот Е. Ф. Карским, который в комментарии к своему изданию Русской Правды по Синодальному списку привел определение «отарицы», содержащееся в словаре белорусского языка Носовича: «„Атарица“  —  частица земли засеянная работником или работницей в свою пользу, по условию с хозяином. Атарицу свою жнець».172 Карский же привел и языковую парал-
170 С. В. Юшков. Очерки, стр. 80. Следует отметить одну неточность, допущенную С. В. Юшковым. Материалы о peculium’e у адскриптициев приводит не И. И. Яковкин, а П. А. Аргунов.
171 С. В. Юшков. Очерки, стр. 80.
172 И. И. Носович. Словарь белорусского наречия. СПб., 1870, стр. 9; Е. Ф. Карский. Русская Правда, стр. 103.
— 353 —


лель к слову «отарица—атарица», указав на литовское «ataras  — борозда».173
Материалы Карского были должным образом оценены Б. А. Романовым, увязавшим их с гипотезой Хлебникова о вступлении закупа в зависимость вместе с своей землей и построившим на их основе свое объяснение «отарицы» как участка земли, «который закуп обрабатывает на себя».174 При этом «отарицей» закупа могла быть и «своя земля» закупа, поскольку «о ролейном закупе давно уже было высказано предположение, что он вместе с собой влек в зависимость и «свою землю» (Хлебников). И «это весьма вероятно». Но «отарица» также могла представлять собою «участок, выделенный господином закупу, как выражалось много позднее литовско-русское право, на „присевок“».175
Предложенное Б. А. Романовым построение представляется мне блестящим решением трудной проблемы «отарицы». Прежде всего, оно «делает понятной борьбу вокруг „отарицы“ как борьбу за обезземеление ролейного закупа, отразившуюся в ст. 59».  176 Во-вторых, и это самое главное, оно подводит прочную базу под полученные на основе рассмотрения ст. ст. 57, 58 выводы о наличии у закупа собственного хозяйства, собственной пашни.
Наконец, взгляд на «отарицу» как на землю («свою» ли или данную господином), находящуюся в обладании у закупа, находится в полном соответствии с рассмотренными выше материалами о земле, которые относятся к закупам великого княжества Литовского, где представлены самые различные разновидности этой «отарицы», говоря словами Русской Правды.
Возвращаясь к термину «отарица» в переводе «Пандект» Никона Черногорца, следует, мне кажется, несколько иначе, чем П. А. Аргунов, взглянуть на «не очень точный перевод» этим термином греческого подлинника. Конечно, русское «отарица» не адекватно греко-римскому πεκούλιον, peculium. Но эта неадекватность является лишь частным проявлением общих различий между нормами греко-римского права рабовладельческого общества и нормами права феодальной Руси.
Однако с учетом того соотношения, которое существовало между нормами и институтами греко-римского права, отраженного в подлиннике «Пандект» Никона Черногорца, и нормами и институтами права Руси, отраженного в славянском переводе «Пандект»,177 чрезвычайно показательно то, что для передачи термина
173 Е. Ф. Карский. Русская Правда, стр. 103.
174 Б. А. Романов. Люди и нравы, стр. 98.
175 Там же.
176 «Правда Русская». Учебное пособие, стр. 72.
177 Срезневский, отмечая, что «язык перевода „Пандект“ Никона Черногорца... с особенным русским оттенком» и что в тексте перевода имеются «слова, обозначающие особенности русского быта», приходит к выводу, что этот перевод «сделан при участии русского человека» (И. И. Срезнев-
— 354 —


πεκούλιον переводчик избрал именно «отарицу». Из этого не следует, конечно, что «отарица есть peculium на русской почве», как предлагает считать С. В. Юшков. Но из такого перевода вытекает, что из институтов феодальной Руси, современных переводчику «Пандект» Никона Черногорца, «отарица» казалась ему самой подходящей для передачи термина подлинника, являясь тем самым наиболее близким аналогом греко-римского peculium’a.
Основанием для этой аналогии служило то, что в обоих случаях — и peculium, и «отарица» — это был определенный хозяйственный комплекс, находившийся в обладании зависимого человека и в какой-то мере отграниченный от основного комплекса хозяйственных благ того господина, которому принадлежал данный зависимый человек.
Однако в рамках этой аналогии конкретное экономическое содержание peculium’a и «отарицы» было глубоко различным, как глубоко различными были в плане социально-экономическом владелец отарицы — закабаленный смерд-закуп и обладатель peculium’a  — греко-римский раб.
Таковы итоги рассмотрения вопроса об отарице.
* *
*
«Куны», «купа» и «отарица» — основные категории, относящиеся к институту закупничества эпохи Русской Правды.
Выяснение содержания этих категорий подводит прочную юридическую базу под ту картину экономических отношений между закупом и его господином, которая была нарисована нами выше на основе ст. ст. 57, 58.
«Куны» господина, взятые закупом в качестве «купы», закабаляя закупа, превращали его в феодального «наймита», работающего на господина. Но функция «купы» не исчерпывалась ее закабаляющим значением. Если для господина куны, данные им закупу в качестве купы, играли роль кабалы, удерживающей закупа в зависимости от господина, то для емлющего у господина купу закупа купа выступала не только как инструмент его закабаления. Не менее существенна та роль, которую купа играла в хозяйственном статусе самого закупа. Ибо купа, которую закуп брал у господина, нужна была закупу, прежде всего, для того, чтобы на куны, полученные от господина, воссоздать хотя бы минимум тех условий, которые позволяли бы ему вести свое собственное хозяйство. Наличие у закупа такого хозяйства, хотя и неполноценного и являющегося своего рода придатком хозяйства его господина —
ский. Сведения и Заметки, № LV, стр. 291—293). Стоит обратить внимание на весьма важное наблюдение Срезневского относительно слов, которыми в переводе «Пандект» обозначается денежный счет: «ценности определены не только гривнами, но и резанами и векшами, веверицами» (там же, стр. 292).
— 355 —


боярина, свидетельствуется категорией «отарицы». То, что право эпохи Русской Правды выработало для обозначения собственного хозяйства закупа специальный термин «отарица», свидетельствует о том, что это хозяйство в виде «отарицы» являлось существенным, обязательным элементом хозяйственного статуса закупа.
Правда, как сказано, это «хозяйство» закупа с самого начала выступает как неполноценное. Неполноценность эта выражается в его безлошадности. Закуп не имеет своего коня, причем и не пытается его завести, используя для делания своего «орудия» тягловую силу коня господина.178
Но неполноценность собственного хозяйства закупа не исчерпывалась его безлошадностью. Казус с плугом и бороной в ст. 57 свидетельствует о том, что у закупа далеко не всегда были и собственные плуг и борона и ему приходилось просить их у господина. Контекст же ст. 57 с многозначительным подчеркиванием, что плуг и борону закупу дал тот же самый господин, у которого закуп берет купу, свидетельствует о том, что «кун», взятых закупом в виде «купы», в данном случае ему не хватило на приобретение плуга и бороны. В этом смысле плуг и борона, данные закупу господином, могут рассматриваться как своего рода дополнительная «купа», указывая вместе с тем и то направление, в каком закуп использовал «куны» из «купы».
В том же плане характеризует «купу» и тесная связь «купы» и «отарицы» в ст. 59. Это опять-таки указывает на то, что закупу «купа» требовалась именно для его «отарицы», т. е. для потребностей и нужд его собственного «хозяйства».
Таким образом, через «купу» и в форме «купы» находило свое выражение основное экономическое содержание акта «закупа» — феодальный «наем», т. е. приобретение господином рабочей силы закупного человека и вместе с тем восстановление закупным человеком, ценой потери своей экономической самостоятельности, какого-то минимума условий, позволяющих ему вести свое собственное хозяйство, правда, теперь уже не как самостоятельное хозяйство смерда, а как «отарицу» — придаток к боярской вотчине.
Выяснение экономического содержания «отарицы» имеет огромное значение для понимания природы древнерусского закупничества.
Земельная основа «отарицы» — то, что «отарица» в своей основе являлась «рольей» — пашней закупа, обрабатываемой им на себя (пусть господским конем и даже нередко плугом и бороной, данными закупу господином), — означала, что экономически закуп сохранял свое крестьянство, оставался в своей основе крестьянином, смердом, хотя уже и залабаленным смердом.
178 «Свойский конь» закупа в ст. 57 Карамзинских списков — осмысление позднейшими переписчиками непонятного им (как остающегося загадкой и для исследователей Русской Правды) «войского коня» старших групп списков Пространной Правды и ие имеет Под собой реальной основы.
— 356 —


Составляя экономическую основу хозяйственного статуса закупа, отарица вместе с тем являлась материальной предпосылкой экономической дееспособности закупа, столь ярко выраженной в ст. ст. 57, 58 в виде принципа о том, что закуп «платит» (соответственно «не платит») за материальный ущерб, нанесенный его действиями интересам господина.
Наконец, «отарица», означавшая в какой-то степени или объеме производство хлеба и других продуктов сельского хозяйства закупом для себя (ср. белорусское: «Атарицу свою жнець») и тем самым право распоряжения этими продуктами, создавала для закупа теоретическую возможность и накопления «кун» для возврата господину «купы» и ликвидации таким путем закупнической зависимости, т. е. ситуации, составлявшей содержание казуса «идет ли (закуп) искать кун» ст. 56.179
Все эти черты и моменты, характеризующие экономическое положение и юридический статус закупа, проводят принципиальную грань между закупом и холопом, свидетельствуя о том, что по своей экономической природе закуп является крестьянином- смердом, а не холопом.
Однако «крестьянство» закупа придавлено тяжелым гнетом феодальной кабалы и оказывается столь же неполноценным, как и собственное «хозяйство» закупа, его «отарица». Ибо крестьянином закуп является лишь в той степени и постольку, в какой степени и поскольку у него есть «своя» земля и «свое» хозяйство — «отарица». Но подобно тому как отарица закупа представляла собой лишь экономический придаток к хозяйству боярской вотчины, подобно этому «крестьянство» закупа являлось своего рода социальным придатком к основному и определяющему в его социальном статусе — к тому, что он является закупным челядином, челядином-наймитом боярского двора.
179 Остроумная попытка выяснить масштабы собственного хозяйства закупа на основе ст. 64 Устава о закупах сделана Б. А. Романовым: «Остается вопрос о размере сделки по закупничеству: за какую сумму в среднем смерды шли в феодальную зависимость от господ? Намек в этом смысле можно извлечь из ст. 64 о краже закупом коня или чего другого. Господин не отвечал за него (в отличие от холопа) только в том случае, если закуп сбежал с у краденым и не найден. Если же его задержали, господин либо платил из своих, либо платил из суммы, реализованной от продажи закупа. Ясно, что, продав закупа за пять гривен (средняя цена холопа на рынке) и уплатив потерпевшему за коня две гривны, господин считал для себя выгодным оставить себе разницу в три гривны потому, что и сам считал безнадежным получить с этого закупа больше трех гривен при нормальной ликвидации отношений. Этот закуп занял или способен был вернуть три гривны и меньше. Но оставляя себе закупа «обель» за Две гривны, которые пришлось уплатить потерпевшему за коня, господин рассчитывал получить больше трех гривен за счет того имущества закупа, которым завладаеет при этой операции. Значит, купа закупа в среднем мыслилась и менее трех гривен, но вступали в закупничество иной раз и далеко не только дотла разоренные смерды,
а и обладатели Имущества, ценность которого превышала три гривны» (Б. А. Романов. Люди и нравы, ст,р. 99—100).
— 357 —


Как челядин-наймит закуп полностью находился под властью господина, осуществлявшего свое право на эксплуатацию рабочей силы закупа, заставляя его работать на своей, господской, пашне и своим, господским, конем.
Характер и объем экономической власти господина над закупом с исчерпывающей ясностью демонстрируют ст. ст. 57, 58, с их сюжетом о ролейном закупе и господском коне. Б. Д. Греков очень верно уловил основную черту, характеризующую содержание ст. ст. 57, 58, заметив, что в этих статьях говорится «о ролейном закупе...  и  о господском коне, с которым закуп не расстается в своей работе».180 Но эта неразрывная связь ролейного закупа с господским конем является лишь внешним выражением того, что закуп все время работает на этом коне на своего господина (за исключением того времени, когда закуп пользуется господским конем, «орудие свое дея», т. е. обрабатывая свою ота- рицу). Однако реальное соотношение труда на господина и труда на себя достаточно выразительно выступает хотя бы в том, что из пяти возможных ситуаций с господским конем, рассматриваемых в ст. ст. 57, 58, ситуация с господским конем, когда закуп делает свое «орудие», занимает последнее место.181
Ст. ст. 57, 58 демонстрируют и основной метод, при помощи которого господин осуществляет свою экономическую власть над закупом, формулируя принцип материальной ответственности закупа за результаты его труда (в казуистической манере Русской Правды этот принцип формулируется в виде ответственности закупа за «гибель» господского коня!), обеспечивая таким, чисто экономическим, путем «дисциплину труда» закупа во время его работы на господина.
Однако «экономические санкции» не являлись единственным регулятором взаимоотношений между закупом и его господином. Закономерным для феодального общества дополнением к принципу экономического воздействия на непосредственного производителя является принцип внеэкономического принуждения, при котором необходимая для хода производства «дисциплина труда» достигается методами прямого насилия.
Этот принцип внеэкономического принуждения в отношении закупа нашел свое место в содержании Устава о закупах. Главным по своему значению выражением этого принципа являлась норма
180 Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 204. (Разрядка моя, — И. С.).
181 Б. Д. Греков следующим образом резюмирует содержание ст. ст. 57, 58: «Предусматривается здесь несколько случаев: 1) господский коиь погиб в то время, когда закуп работал им на своего господина (на барщине); 2) господский конь погиб в отсутствие закупа, посланного хозяином на другое дело; 3) коня украли из закрытого помещения, куда его загнал закуп, исполнив, таким образом, свои обязанности; 4) коня украли по небрежности закупа (он не загнал его, куда следовало); 5) хозяйский конь погиб в тот момент, когда закуп работал им на себя» (Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 204).


ст. 56 — о превращении закупа за бегство от господина в обельного холопа. Эта норма угрозой безвозвратной потери тех остатков свободы, которыми еще обладал закуп, прочно удерживала закупа в пределах боярского двора.182
Другой важнейшей нормой, выражавшей принцип внеэкономического принуждения в отношении закупа, нормой, которую можно назвать принципом «вотчинной юстиции» является норма ст. 62 о праве господина наказывать закупа: «Аже господин бьеть закупа про дело, то без вины есть». За этой нормой в реальной действительности стоит фигура господина закупа, боярина, или боярского тиуна, в любой момент пресекающих всякую попытку закупа «расстаться» с господским конем или, тем более, самовольно заняться деланием своего «орудия».
Таково содержание Устава о закупах. Появление его в составе Пространной Правды столь же не случайно (или, точнее говоря, столь же закономерно), как и появление в составе той же Пространной Правды Устава о холопах.
Еще Пресняков высказал мысль о связи развития закупничества с развитием «боярского землевладения», указав, что «развитие закупничества... может быть принято как свидетельство нарастающей потребности более крупных хозяйств в рабочих руках, в частности хозяйств землевладельческих, вовлекавших в свой быт закупов ролейных».183
Эта мысль Преснякова полностью подтверждается как общим характером социально-экономических отношений Руси XII— XIII вв., так и анализом самого Устава о закупах, который можно с полным основанием назвать Уставом о боярском закупе.
Будучи правовой санкцией института закупничества, оформлением юридического статуса закупов как новой социальной группировки в составе феодально зависимого населения Руси XII— XIII вв., Устав о закупах по своей классовой природе являлся выражением классовых интересов феодалов-бояр, являлся выражением политики защиты интересов боярства.
182 Из того же принципа исходит и ст. 64 — о краже, совершенной закупом.
183 А. Е. Пресняков. Княжое право, стр. 301.


СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
ААЭ  —  Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Академии наук, тт. I—IV. СПб., 1836
АИ  —  Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею
АФЗХ  —  Акты феодального землевладения и хозяйства XIV—XVI вв. М., ч. I, 1951; ч. II, 1956
БАН  —  Рукописный отдел Библиотеки Академии наук СССР
Временник  ОИДР — Временник Общества истории и древностей российских при Московском университете
ЖМНП  —Журнал Министерства народного просвещения
Известия ОРЯС  —  Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук, СПб.
ПСРЛ  —  Полное собрание русских летописей, изданное Археографическою комиссиею, СПб.
РАНИОН  —  Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук
РИБ  —  Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею, СПб.
ТОДРЛ  —  Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы Академии наук СССР
Чтения ОИДР —  Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН 1
Абрамович Д. И. — 241.
Адрианова-Перетц В. П. — 48.
Александров Б. В. — 28.
Андреев А. И. — 252.
Аргунов П. А. — 230, 232, 233, 235, 236, 298, 299, 307, 312, 331, 341—345, 347, 350, 352—354.
Барыков Ф. Л. — 50.
Бахрушин С. В. — 28, 84.
Беляев И. Д. — 84, 230.
Бенешевич В. Н.  — 191, 351, 352.
Болтин И. Н. —  39, 230.
Борковский В. И.  — 189.
Брандль В. — 298.
Будовниц И. У. — 238.
Буслаев Ф. И. — 100, 101.
Валк С. Н. —  49, 95, 207, 252, 257, 258, 260.
Ведров С. В. — 230.
Веселовский С. Б. — 48, 49, 207, 219, 231, 235, 282, 283.
Владимирский-Буданов М. Ф. — 119, 127, 128, 130, 131, 147, 188, 190, 202, 208, 230—232, 277, 315, 319, 320.
Воронин Н. Н. —246, 250, 278, 327.
Гейерманс Г. Л. — 27.
Гейман В. Г. — 28.
Гессен Ю. — 260.
Гетц Л. —  39, 84, 119, 122, 123, 151, 152, 166, 177, 180, 186, 188, 189, 192, 193, 196, 202, 230.
Голубинский Е. Е. — 223, 244.
Голубовский П. В. — 188, 230.
Горский А. В. — 223.
Греков Б. Д. —  4, 6, 7, 25—28, 42— 44, 62, 64, 69, 79, 82, 84, 86— 88, 94, 103, 105, 106, 109, 114, 119, 120, 130, 146, 155, 164, 166,
167,  202, 210, 215—217, 228, 230, 235—237, 241, 256, 288, 293, 295, 315, 317, 321, 324, 32 5, 331, 335, 346, 347, 358.
Грушевский М. С. — 230, 234, 235, 260.
Даль В. И. —  92, 100, 293.
Дебольский Н. Н. —  230, 231, 320, 321, 344.
Дьяконов М. А. — 36, 84, 119, 216, 217, 222, 230.
Дювернуа Н. Я. —76, 153, 230, 231.
Дюканж Ш. — 352.
Ефименко П. С. — 49, 50, 51.
Зимин А. А. —  30—32, 34, 37, 38, 47, 48, 51, 59, 61, 64, 88—91, 93—95, 97—99, 101, 112, 120, 128, 130—132, 142, 152, 15 5, 159—164, 180, 211, 23 5, 238, 267, 270, 272, 274, 317, 331, 347.
Калачов Н. В. —  34, 36, 51, 89, 109, 111, 230, 231, 271, 272.
Карамзин Н. М. —  84, 130, 163, 230, 231, 333.
Каргер М. К. — 170, 250, 278.
Карский Е. Ф. —  92, 113, 334, 353, 354.
Ключевский В. О. — 24, 84, 107, 113, 114, 130, 153, 154, 169, 170, 177, 187, 188, 191, 222—22 5, 228, 230, 231, 236, 272, 273, 277, 327.
Копанев А. И.  —79, 89.
Корецкий В. И. — 81.
Кочин Г. Е. —  27, 28, 30, 47, 48, 51, 64, 99, 100, 128, 272.
Куник А. А. — 190.
Лавров Н. Ф. —  27, 28, 64, 65, 152.
1 Указатель составлен Б. М. Рубежовой.
— 36J —


Ланге Н. И. —  29-31, 33—36, 53, 76, 130, 138, 230, 231, 233—235, 283, 284, 314. 343.
Лаппо-Данилевский А. С. — 230.
Ленин В. И. — 6.
Леонтович Ф. И. — 208.
Лешков В. Н. — 230, 231.
Лихачев Д. С. — 48, 211, 238.
Лихачев Н. П. — 188.
Любавский М. К.  — 102, 230, 304— 306.
Любимов В. П. — 27, 76, 7 7, 85—90, 118, 147, 236, 334—336, 339, 341.
Мавродин В. В. — 4, 238.
Макарий — 265, 271.
Максимейко Н. А. — 61, 66, 101, 102, 119, 130, 147, 167, 207, 208, 230, 235, 314, 315, 317, 319— 324, 333, 334, 348.
Малышевский И. — 260.
Марр Н. Я. —  82.
Мацейовский В. А. — 230.
Мейер Д. И. — 230, 231.
Мрочек-Дроздовский П. Н. — 46— 48, 87, 92, 99—101, 230, 231, 315, 316, 320.
Муханов П. А. — 94.
Напьерский К. Е.  —  163, 187, 190, 192, 219.
Насонов А. Н. — 8—13.
Неволин К. А. —76, 230, 231.
Неусыхин А. И. — 74.
Никольский В. — 69, 70, 76.
Носович И. И. — 353.
Обнорский С. П. — 342, 343.
Орлов А. С. —  244, 245, 270, 278, 279.
Осокин Е. — 94.
Павлов-Сильванский Н. П. — 42, 69, 79, 84, 85, 230, 317, 321—323.
Пештич С. Л. —  252, 256, 258.
Пичета В. И. —  102, 207, 219, 300, 301, 304.
Платонов, И. — 39.
Покровский М. Н. — 230, 213—235.
Полевой Н. Н. — 84.
Половцов А. В. — 50.
Полосин И. И. —  230, 235.
Пресняков А. Е. — 24, 26, 27, 36, 37, 42, 44, 64, 66, 69, 73—78, 84, 107, 110, 114—116, 119, 122, 135, 154, 156, 157, 159, 164, 169, 170, 200, 205, 210, 212, 213, 216—218, 221, 222, 227, 230, 234, 235, 249, 269, 292, 359.
Приселков М. Д. — 7, 110, 240— 245, 247—251, 253, 254, 259, 263, 280.
Рейц А. —  76, 120, 230, 231.
Рожков Н. А.  —  30, 33, 51, 230.
Романов Б. А. — 4, 13, 15, 28, 41, 43—45, 47, 51, 57, 59—64, 84, 85, 89, 94, 113—116, 118—121, 123, 130, 13 5, 139-142, 148, 152, 15 5—159, 161, 162, 166, 167, 170, 172, 17 5, 177, 180— 182, 195, 196, 203, 205, 206, 210, 213, 214, 216—218, 220, 222, 223, 225—228, 230, 231, 233, 235, 238, 239, 244, 245, 266— 270, 278, 279, 283—286, 293, 312, 313, 315, 317, 321—324, 326, 327, 331, 334, 335, 343, 347—349, 354, 357.
Рубинштейн Н. Л. — 43, 44, 62, 119, 120, 230, 235, 312.
Рыбаков Б. А. — 49, 93, 170.
Рыдзевская Е. А. — 92.
Сергеевич В. И. — 34, 36, 37, 69, 74, 75, 84, 87, 119, 146, 148, 152, 179,  180,  183,  186,  188,  190, 195,  216,  217,  230,  231,  283, 291,  309, 331, 341.
Собестианский И. М. — 46, 47.
Соболевский А. И.  — 110, 333, 334, 343, 344, 348.
Соколовский П. А. — 50.
Соловьев Е. Т. — 50.
Соловьев С. М. — 84, 130, 230, 256, 260.
Срезневский И. И. — 91, 92, 100, 150, 163, 179, 225, 292, 293, 316, 334, 351, 354, 355.
Сторожев В. Н. — 39.
Струмилин С. Г. — 279.
Сыромятников Б. И. — 90.
Татищев В. Н. — 95, 252, 254—261, 264.
Тиханова М. А. — 278.
Тихомиров М. Н.  —  24, 27, 28, 32, 38, 39, 47, 48, 51—53, 66, 87— 92, 99, 101, 103, 110, 111, 119, 120, 128, 130—132, 147, 149, 152, 155, 170, 173, 189, 211, 235, 238, 241, 245, 252, 253, 265, 267, 271, 272, 274, 288, 295, 317, 327, 328, 331, 334, 335.
Удинцев В. — 230, 231, 304, 309.
Филиппов А. Н. — 230.
— 362 —


Хлебников Н.  —  230, 234, 235, 312, 354.
Цнтович Н. П. — 69.
Черепнин Л. В. —  24, 79, 89, 90, 173, 188, 235, 238, 331.
Чернов С. Н. — 82.
Чичерин Б. Н.  —  84, 230, 231.
Шахматов А. А. —  248, 250, 253, 254, 260, 261, 279.
Эверс И. Ф. Г.  —  231.
Юшков А. — 207.
Юшков С. В. —  69, 82, 84, 87—89, 133—138, 149, 155, 167, 202, 208, 210, 212—217, 222, 223, 230, 235, 236, 238, 288, 293, 314, 317, 331, 346, 350, 352, 353, 355.
Яковкин И. И. — 230—233, 292, 293, 299, 300, 302, 303, 308, 314, 320, 321, 351—353.
Яковлев А. И.  — 103, 113, 114, 135, 155, 156. 166, 167, 205, 206, 229, 238
Ясинский М. Н. —  208, 230—233, 298—303, 305, 306, 308, 315.


СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Предисловие 3
Введение 5
Часть первая
Смерды
Очерк первый. Проблема «смердов» в Пространной Правде 24
Очерк второй. О «смердьем холопе» 83
Часть вторая
Холопы
Очерк третий. Холоп и феодальная вотчина 103
Очерк четвертый. Холоп и город 145
Часть третья
Закупы
Очерк пятый. Владимир Мономах и характер его политики 230
Очерк шестой.  Закуп и господин 281
Список сокращений 360
Указатель имен 361