&Г£кПГ.'Рм н
рнстерна 
ЗвдеТОГ®*
хЭЖРПЫШМ.
мвскед1924.
ГТ Ми РИМАНОВ А

Издание Г. Ф. МИРИМ АНОВА.
Москва, Плющиха, д. 11, кв. 17.
Главлит № 16.602 Москва. Тираж 10.000 экз.
Типо-лит. 2-й Московской Трудовой Артели «Печатник». Тел. 17-73.
История золотою зсриитка.
Осень наступила,
Высохли цветы.
И глядят уныло
Голые кусты.
Вянет и желтеет
Травка на лугах.
Только зеленеет
Озимь на полях.
ГЛАВА I.
Лето кончилось. Наступает осень. Солнышко светит не
так ярко, как прежде, и часто моросит холодный дождик.
Крестьянин торопится пахать поле, чтобы посеять озимую
пшеницу. Чем раньше он посеет, тем раньше взойдут зерна,
молодая пшеница успеет окрепнуть и не будет страдать от
мороза. Сынишка его, маленький Петрусь, сидя верхом на
старом Пегашке, с веселым криком едет по вспаханному полю
и тащит за собой борону.
Он радуется всем сердцем—во первых, он делает нужное
дело—помогает отцу,—а во-вторых, он так любит наблюдать,
как из маленького, золотого, пузатенького зернышка пше-
ницы вырастает сначала зеленый стебель, а потом гордый
колос. Да и мысль о вкусных пшеничных лепешках по празд-
никам тоже играет немалую роль в его весельи.
Наконец, поле готово. Комки земли, оставшиеся после
сохи, разбиты бороной, и сорные травы по возможности
удалены. Готова мягкая, черная постелька, но нельзя сказать,
чтобы теплая: и солнышко плохо греет, и дождик холодный
моросит. Невесело ложиться пшеничным зернам в такую
постельку, да что поделаешь! Их ведь не спрашивают, же-
лают-ли они быть посеяны осенью и называться озимой пше-
ницей—«озимь», или же лечь в землю весною, когда так
весело кругом, и называться яровою пшеницей—«ярь».
В амбаре, где в мешках стоят зерна для посева, идет
шушуканье и волнение. Для посева приготовлены рожь, раз-
ные сорта пшеницы, горох, вика и др.
; Г ЗДI
«Вот и лето проходит», говорит толстое, пузатое, с глу-
бокой бороздкою во всю длину, зернышко английской пше-
ницы.
«Скоро начнется посев озими», доканчивает полба.
«Ну, не радость всю зиму до весны лежать в сырой зе-
мле», ворчит эммер.
«Нас, отборные зерна, никто и не заставит это проде-
лать», слышится хвастливый голос крупного, продолговатого
зерна польской пшеницы.
«Помолчи, если ничего не смыслишь», отзывается полба.
«Нас, сортов пшеницы, очень много. Посев-же осенью, как
озимь, или весною, как яровое, вполне зависит от климата
и хозяина».
В амбаре завелись мыши.
«Конечно, ты права, но мы, яровые, ценимся за границей
дороже».
«А мы, озимь, крепче и вообще урожайнее».
«Значит, всякому свое», смеясь, проговорила мышка, раз-
грызая обеих спорщиц. Все притихло.
«Красотой ни со мной, ни с англичанкой вам не тягать-
ся!» снова задирает польская пшеница. «Колосья наши круп-
ные. и англичанка притом еще толстая, а главная красота—
это наши усы, длинные, предлинные, длиннее самого колоса
в два, три раза».
«Эх ты—«усы»! Научись сначала правильно называть,—
ведь усы растут у Васьки-кота, а у нас «ости». Правда,
полба и обыкновенная пшеница совсем не имеют
остей или очень немного, но это не порок. Недаром же нас
разводили в Египте, во времена фараонов, и мы были глав-
ным хлебом греков и римлян».	GGtyP'tG К/ peQ Qu,
---- _______________________________
дета библиотека
«Даже и при «свайных» постройках нас уже знали», бур-
чит эммер.
«А позвольте спросить, что такое свайные постройки?»
почтительно спросил горох.
«Видишь-ли, голубчик, давно, очень давно люди не были
так образованы, как теперь. Всему, что они знают, научи-
лись они понемногу, с годами. У людей нет ни острых клы-
ков, ни когтей, ни сильных лап, ни ядовитого жала—как же
первобытному человеку защититься от нападения диких зве-
рей? Вот он и строил свое жилище на воде: обыкновенно,
на озере или близ морского берега. Вколачивали в дно де-
ревянные столбы—«сваи», на них делали помост, и на нем
уже располагали свои хижины. С берегом соединял их узень-
кий мостик, который на время опасности убирался. В то
далекое, так называемое доисторическое время, когда люди
еще не знали употребления железа и делали топоры и ножи
из камня, они знали пользу нас, пшеничных зерен. Чаще
выращивали сорта: полбу и эммер. Раздробляли зерна между
камнями и употребляли в пищу».
«Как же узнали об этом? Кто рассказал?» спросил горох.
«Лет 50 назад, на дне Цюрихского озера, в Швейцарии
нашли остатки построек и при них разное оружие из камня,
а также глиняные горшки с семенами пшеницы. А для уче-
ных эти раскопки—все равно, что раскрытая книга».
«Вообще родословная пшеницы очень древняя. Ведь вре-
мена первых фараонов считаются за четырнадцать веков,
т. е. за 1400 лет до начала нашего летосчисления!»
«А почему вы уверены,
что ваши предки жили при
фараонах?» снова любопыт-
ствует горох.
«Это вполне доказано.
Английские ученые нашли в
гробнице Рамзеса П—одного
из древнейших фараонов—
пшеничные зерна, и, пред-
ставьте себе, они пролежа-
ли с мумией около 3000 лет
и сохранили свою всхожесть,
т. е. когда их посадили, то
они дали ростки».
«Очень интересное яв-
ление».
«Видите, фараон, умирая, очень заботился о сохранении
своего тела: он верил в переселение душ и надеялся»....
Внезапно разговор зерен был прерван: дверь амбара от-
ворилась, ворвались лучи солнца и осветили все уголки. В
углу, из комов разгрызанной бумаги торчала мордочка мышки,
и черные глазки боязливо следили за вошедшим человеком.
Иван забрал мешки с семенами для озими. Тут были все
мешки с рожью и некоторые сорта пшеницы.
Мешки унесли, стало тихо и грустно, точно уехали да-
леко милые, дорогие товарищи.
Мешки с зернами отвезли в поле. День был осенний, но
теплый и солнечный. Зерна, увидев «свет», бесконечно обра-
довались и с любопытством следили, как по голубому небу
тянулись вереницами перелетные птицы, уносясь далеко, в
теплые края.
Начался посев.
Иван берет лукошко с зернами пшеницы и идет по паш-
не ровными, большими шагами. Так же равномерно он бе-
рет горстью зерна и разбрасывает направо и налево.
Зернышки прыгают и укладываются недалеко один от
другого.
Тотчас же проезжает Петрусь со своей бороной, и зерна
оказываются закрытыми слоем черной холодной земли. «Эх,
сеялку бы завести»,—мечтает Иван, мерно шагая по полю,—
«и скорее и лучше бы дело пошло. Зерно ложилось бы
ровными рядами, друг от друга на равном расстоянии. А
теперь что? Вот куча зерен улеглась рядом—тесно будет им
расти, а вот осталась плешка. Как ни старайся—все-ж не
миновать такой промашки. Зерна меньше идет сеялкой. И
бороны не надо: сеялка сама заделывает зернышки в землю
на нужную глубину».
Понемногу зерно привыкает к темноте и замечает, что
рядом копошится чудовище: красное, длинное и склизкое...
«Не бойся меня», говорит чудовище, «я—дождевой червь
и тебя не обижу, а дам добрый совет. Не теряй времени:
пускай в землю корешок, а вверх зеленый стебель. Только
ты не увлекайся и зеленый стебель высоко не гони... все
равно ему суждено погибнуть. Или домашний скот его с'ест
или снегом засыплет. А ты распусти побольше белых
корешков, да и запаси в них азоту: он тебе пригодится на
выращивание соломины, да и куститься ты должно сильнее,
чем яровая пшеница».
Послушалось зернышко. Пустило корешок и стебелек,
смотрит—тоже сделали и все товарищи, так что поле по-
крылось зеленым ковром, точно бархатом.
Скоро выпал й снег. Под снегом тепло, и зернышко с
корешком погрузилось в глубокий сон.
6
Засыпая, оно вспомнило своих земляков, оставшихся в
амбаре.
А в амбаре споры идут попрежнему о том, кто краси-
вей, древней и лучше.
Польская и английская пшеница гордятся своими длин-
ными остями, что придает колосу такой красивый вид, ка-
чеством своих зерен и тем, что их разводят все больше и
больше.
Иван разбрасывает горстью зерно.
Полба, разведение которой значительно меньше, хва-
стает своим древним происхождением—особенно часто идут
рассказы о египетских фараонах.
«Древние египтяне верили, что после смерти человека
душа его переселяется в животных и наконец возвратится
в оставленное тело, а потому и заботились о сохранности
своих трупов.
«Особенно заботились о сохранении трупов фараонов—
так в Египте называли царей»—рассказывает полба. «Фара-
он еще при жизни своей строил себе усыпальницу. Это
было большое крепкое здание в виде четырехугольного ко-
нуса и называлось «пирамида». В середине здания была
комната, куда вел узкий коридор. Когда фараон умирал,
жрецы бальзамировали его труп. Они вынимали внутренности
7
и мозг, тело клали на 70 дней в соленый раствор, а потом
набивали разными травами и завертывали в ткани. Тонкую
ткань, виссон, рвали на узкие ленты и искусно запелены-
вали труп. На лицо клали разрисованную маску, а осталь-
ное тело покрывали сеткою из голубого стекляруса. Выходила
нарядная кукла.
«Первый гроб делался из картона, как раз по форме
умершего, и богато разрисовывался золотом и красками.
«Затем этот чурбашек укладывали в каменный саркофаг,
помещенный в пирамиде. Саркофаг украшался резьбою: все
больше картинами из жизни умершего.
«В комнату, вместе с саркофагом, помещали изображе-
ние египетских богов, разную утварь, сосуды с маслом,
вином и зернами. Первое место между ними занимали зерна
пшеницы.
«Вход тщательно заделывали, а рабов, что работали
при этом, убивали. Так что никто не знал, в котором месте
пирамиды лежит мумия фараона.
«Прошло много веков, и только в наше время английские
ученые нашли вход в пирамиды и открыли их тайны. Тогда
же вынесли они и зерна пшеницы,—это была полба!» гордо
закончило зерно.
Болтовня прерывалась разными домашними событиями.
Так, осенью в амбар залетело несколько маленьких бабочек:
серебристо-белые с серым брюшком, они были очень красивы.
Зерна различных хлебных растений—пшеницы, ржи, ячмен’я—
охотно принимали гостей; они, бедные, и не подозревали,
что за страшных врагов пригревают на своей груди. Это
была зерновая моль.
Бабочки, ласкаясь к зернам, положили на них каждая
по 100 яиц, приклеивая по одному и двум яичкам на зерно.
Из яичек вышли червячки—гусеницы, оплели паутинкой по
нескольку зерен вместе и, питаясь ими, жили в паутинном
чехлике. Ползая, они таскали весь пучок за собою. Когда
пришло время обращаться в куколку — уползли в щели
пола и стен.
Весной выйдут бабочки и вновь положат яички на хлеб
и, если их не уничтожать, то они с‘едят все запасы. Хозяин
заботливо очищает зерна и замазывает щели, чтобы поме-
шать бабочкам выйти.
Являлся и еще враг, небольшой по величине, но много-
численный—личинка зернового слоника (долгоносик). Амбар-
ный долгоносик—небольшой жук коричневого цвета с длин-
ным, тонким хоботком, с усиками и большими глазами. Он
не ‘обращает внимания на мелкие зерна проса, рапса и т. д.,
а выбирает всегда крупные: кукурузу, пшеницу, овес. Хобот-
8

ком пробуравливает дырочку в зерне, кладет туда яичко и
отверстие закупоривает, да так искусно, что и не найдешь.
Таких яичек самка кладет по 350 штук. Через неделю из
яичка выходит белая личинка с рыжею головкою и быстро
поедает все зерно, оставляя одну оболочку, а у пшеницы—
правую или левую половину зерна.
Затем она обращается в куколку, и вскоре выходит мо-
лодой слоник, который в свою очередь начинает нести яйца.
Долгоносик приносит много вреда хлебным запасам. Но-
хозяин знает, что жучок—любитель тепла, и устраивает
у себя в амбарах хорошую вентиляцию, а на зерна кладет
теплую овчину шерстью вниз. Глупый жучок забирается
ночью в теплый мех, а оттуда его и вытряхивают прямо
в воду.
Домовая мышь и полевка.
Долгоносик и моль—сильные враги. Если с ними не бо-
роться и не уничтожать их, то они могут испортить боль-
шие склады хлеба в амбарах и в скирдах.
Злыми врагами являлись также две сестры,—домовая и
полевая мыши и их дети. Обе сестры почти одного роста,
покрыты мягким мехом, но цвет их разный. Домашняя одета
в черно серую шубку; полевая более нарядна, шубка у нее
рыжая с черной полосой на спине, а брюшко и ноги белые.
У обеих длинные, голые, кольчатые хвосты. Ушки большие
торчат, и зубки острые. Обе большие любительницы зерно-
вого хлеба.
Домовая мышь разгрызла на маленькие кусочки старую га-
зету и сложила их кучкой. Внутри ее она оставила поме-
щение—комнатку—и всю ее уложила мягкими перьями и
шерстью.
Там в продолжение зимы у нее появилось три поколения
детей, каждый раз по шести штук. Дети рождались голые,
9
слепые и беспомощные. Росли же они быстро, через неделю
одевались в серые шубки, а через две у них являлись чер-
ные, быстрые глазки. Вскоре они уже сами делали набеги
на запасы зерна.
Полевая мышь лето провела в поле, а на зиму сестра
ее пригласила поселиться в соседнем хлеву, где та и устро-
ила себе гнездо из соломы и также вывела детей. Не прохо-
дило дня, чтобы вся эта компания не являлась лакомиться
зернами. Они бегали и прыгали по мешкам, лазили по стенам
и грызли все, что попадалось им на дороге. Они были про-
жорливы и несносны.
ГЛАВА II.
Выйдет в поле травка.
Вырастет и колос.
Станет спеть, рядиться
В золотые ткани.
Прошла зима. Подул теплый весенний ветер.
Долгоносые слоники забыли овчину и начали водить свои
хороводы на освещенной солнцем лужайке. Две сестрицы-мыши
тоже покинули гостеприимный амбар и перебрались одна в
поле, другая в сад. Они собирались выводить новое поколе-
ние детей.
Зерна нетерпеливо ждали, когда и их вынесут на волю.
Вот дверь амбара широко открылась. Свет и воздух
ворвались в него. Иван поднял мешок с пшеницей—и тут же
с бранью опустил обратно на пол.
«Ах, мерзавки, какую дыру прогрызли!».
Сбоку мешка мыши сделали дыру, и зерна целым каска-
дом посыпались на пол.
«Ну, и пакостницы!» ворчал Иван. Наконец, мешки, по-
ставленные на телегу, покатили в поле.
«Как чудно хорошо после темного, душного амбара!»
Зерна забыли свои споры и дружно радовались свободе.
Петрусь с раннего утра на работе. По приказу отца, он
проборонил озимое поле, разбил образовавшуюся на нем кору,
чтобы помочь молодым растениям выйти наружу.
Петрусь несказанно гордится перед своими товарищами:
еще бы, зимою он с отцом побывал в городе, много видел
10
Петрусь боронит поле. •
11
нового, а главное—они привезли в деревню первый сакковский
плуг. До сих пор они пахали обыкновенной крестьянской
сохой.
Плуг забирает землю глубже и разрыхляет ее сильнее.
Навоза на удобрение они с отцом тоже не пожалели,
так что поле для лучших яровых сортов пшеницы загото-
влено было на славу.
— На этом участке в прошлом году росла озимая пше-
ница, в этом—будет яровая, а в будущем—ничего не посеют,
его оставят, как говорят, под паром; земля должна отдохнуть
и накопить в себе новых сил для требовательной озимой
пшеницы.
Так же, как и осенью, Иван аккуратно начал разбрасы-
вать зерна. Они прыгали и весело смеялись, несмотря на то,,
что многих из них склевывали птицы.
Вот летят с юга журавли.
«Смотрите, вон летят с юга журавли», кричало одно.
«А ласточек, ласточек сколько!» восхищалось другое.
«Вот и пчелы отправились в соседний лес за»...
Неожиданно наехал Петрусь с бороной, и все болтушки
оказались закрытыми черной землей. Хоть земля и теплая,
но страшно. Настоящая могила.
В первую минуту зерна думали, что они погибли.
Но прошел первый страх, и слышат они, как кто-то зве-
нит около: «Чего боитесь, трусишки? В каждом из вас спит
зародыш. Выпускайте скорее белый тонкий корешок в землю
и наверх гоните зеленый стебель. О нем позаботится ясное
солнышко, а о белом корешке—я и мои сестры».
12
«Да кто-же ты, добрый друг?»
«Я? Водяная капля».
«Милая, добрая капля, что будет с нами?»
«А вот слушайте песенку:
В темную могилку,
Зернышко, ложись!
С солнышком прекрасным,
Бедное, простись.
Если-бы могло ты
Знать да говорить,
С горечью сказало
Ты бы может быть:
«Не видать мне боле
Солнечных лучей,
И умру, сгнию я
В ямочке моей!»
Зернышко, не надо,
Друг мой, унывать:
Посмотри, здесь мягко
И покойно спать.
Скоро и проснешься,
Выдешь стебельком,
И опять прекрасным
Зацветешь цветком.
Ободрилось зернышко, послушалось. Выпустило корешок,
а за ним другой и третий... Принялись они усердно искать
в земле питательные соки, основной корешок скоро погиб,
но боковые продолжали работу.
Прошло восемь дней, и наружу пробился зеленый стебе-
лек. Первое, что встретило его на поверхности земли, был
поцелуй солнца. И с тех пор стебелек начал стремиться все
выше и выше—чтобы быть ближе к своему другу.
Через несколько дней он был настолько высок, что мог
•оглянуть все поле. Всюду, как зеленая щетинка, торчали его
товарищи. Часть зерен все-таки погибла в земле: одни были
пробуравлены долгоносым слоником, другие попорчены хлеб-
ной молью, а были и сами по себе больные, невсхожие.
Вскоре у стебелька выросли братья, и стал он куститься.
С первых-же дней жизни у всходов пшеницы появилось
много посетителей; друзей и врагов. И чем дальше, тем их
становилось больше.
Озимь тоже взошла и тянулась к солнцу.
Вот летит хлебная мушка—зеленоглазка. Она блестяще-
желтого цвета, с изумрудными зелеными глазками, радужными
крыльями, и считает себя красавицей. Кокетливо греясь в
лучах солнца, она спрашивает: «Где могу я положить свои
яйца? Из них выйдут такие-же милашки, как я сама».
13
И, не дожидаясь ответа, кладет их на стебель пшеницы.
«Удружила подарком», ворчит близ растущий василек.
«Уж ты помолчи, сорная трава! Завидно, что с такими,
как ты, я не вожусь».
«Правда, что всех нас—меня, мак, вику, вьюнок и даже
агростему—люди зовут сорной травой, если мы растем среди
пшеницы. А все-таки цветы наши остаются прекрасными
и посещаются пчелами, жучками и даже красавицами-ба-
бочками».
«А из твоих яиц выйдут противные белые черви и нач-
нут портить всходы пшеницы», прибавляет куколь-агростема.
Суслики.
«Ты кто такая? Тоже сорная трава?» жужжит зеленоглазка^
«Ну, я-то агростема! А это означает—венец полей», по-
лучается надменный ответ.
«Попросту сказать, полевая гвоздика», вмешивается
маленький жучок—пильщик. Он одет весь в черное с желтым..
Гордый, пурпуровый цветок гвоздики, качаясь на длин-
ном стебле, делает вид, что ничего не слышит.
«Ха, ха, ха! Нашелся защитник!» раздался смех. Все
оглянулись. На краю поля сидит зверек, ростом вдвое больше
белки, с черной бородой, одет в жесткую шубу. На спине
мех серо-желтый, на брюхе бело-желтый, с длинным пу-
шистым хвостом и большими усами.
«Кто это? Кто это?» посыпались вопросы.
«Я—серый овражек-суслик, из породы грызунов», от-
рекомендовался он.
«Смею вас заверить, товарищи, что этот черный щеголь—
отвратительный обманщик. Он весело летает, сосет цветы,
и, повидимому, не причиняет зла. А на самом деле пробура-
14
вливает соломину пшеницы и кладет в нее свои яйца. Из
них выходят личинки и поедают внутренность растения.
Снаружи ничего незаметно, только зерна в колосе будут
плохие».
«И это не сплетня, а правда, так как каждую осень я
делаю запасы пшеничных зерен и понимаю в них толк».
«Ваша правда, сосед, я сама это заметила», пищит наша
знакомая полевая мышь, высовывая свою мордочку из норки.
«А вывели ли вы своих детей»? снова обращается мышь
к суслику.
«Нет еще, помещение приготовляю. Нора моя старин-
ная, глубокая, аршин под землю, и комната в ней хорошая,
но нужно переменить свежую постель. Надо сена, листьев
и пр. Люблю, чтоб было тепло и мягко».
«А я и сестра уже вывели по пяти штук».
«Где-же мне с вами равняться. Вы выводите детей по
шести раз в год», скромно отвечает суслик.
Ростки пшеницы ни на что не обращают внимания. Все
их желания сосредоточены в одном: выше, выше, к солнцу!
Вот уже тянется высокая, стройная соломина, внутри она
пустая, только для устойчивости в ней на расстоянии друг
от друга есть сращения — узлы. Иногда такая соломина
вытягивается в рост человека.
Павилика-Вьюнок.
15
Прошло семь или восемь недель. За это время выпало
несколько теплых летних дождей. Они приносили для корней
влагу и, растворяя в земле разные соли, давали питатель-
ную пищу растениям. К половине восьмой недели на вер-
шине соломины появился зеленый колос и начал цвести.
Через две недели появились зачатки зерен, и к небу потя-
нулись острые длинные ости.
Стоит колос прямо, гордо.
Под теплом и ласкою солнца корешки и все растение
работают усердно. Колос наливается.
Сорные травы: красный мак, желтый осот, розовая
павилика (вьюнок) и наши знакомцы—синий василек и поле-
вая гвоздика—рядом с пшеницей тоже пользуются ласками
солнца. Они цветут и благоухают во всю.
Кузнечики.
Но между ними есть один предатель: это павилика—вью-
нок. Пшеница пустила его между своими стеблями. Ведь он
такой нежный, тоненький, цветы—с воронкообразным вен-
чиком, розовые, на длинных ножках. Красавец! А вьюнок
не может один стоять прямо. «Я немного попридержусь за
тебя», лепечет он. Уцепился за колос, обвил его, а потом
нахально обвил второй и третий, мешает им расти—заглу-
шает. Попавшие в его об‘ятия колосья легко падают и
редко когда могут подняться. Это называется «полегание
пшеницы».
Налив пшеничных зерен продолжается две недели. Теперь
гости пшеничного поля толкутся на нем день и ночь. И
кого только тут нет!.. С утра на цветущие растения нале-
16
тает масса бабочек. Одеты они одна другой наряднее. Вот
пестрый костюм Махаона, вот белый с красными глазками
Аполлона, а тут темно-бархатный с желтой полосой, а вот
мелькают скромницы в белых и желтых платьицах. Но
жизнь их недолга: положат яички и погибнут.
Между ними с треском пролетают кузнечики в серых
и зеленых фраках. Снуют трудолюбивые пчелы. Стройные,
радужные стрекозы прорезывают воздух по всем направле-
ниям. Заботливые муравьи ползают всюду, забирая, что надо
для хозяйства.	. »
На стеблях качаются полосатый щелкунчик и разные
жуки. Между ними грубый мужик «Кузька» занимает первое
место. Он небольшого роста, одет в темно-зеленый кафтан
с красноватыми подкрылиями. С утра сидит неподвижно, а
в середине дня, в самый жар весело летает между бабочками
и любезничает с ними, а к вечеру принимается за обед. Он
большой об‘едало и в день с‘едает по шести зерен пше-
ницы, а так как он может прожить 30 дней, то и обходится
пшеничному полю в 180 зерен каждый. Иногда его бывает
так много, что урожаю пшеницы грозит большая опасность.
«Кузька, будь умереннее!» пищит крошечная хлебная
тля. Она зеленая с черными усиками.
«А тебе какое дело? Сама сосешь и зерна и листья
пшеницы».
«Что делать! Я бескрылая и улететь в другое место
не могу».
«А зачем улетать? От добра добра не ищут», говорит
скромный, серый комарик.
Хлебная тля почтительно молчит. Она знает, что этот
скромный комарик не кто иной, как знаменитая «гессенская
муха», которая выводит в лето шесть поколений, и личинки
всех шести поколений питаются пшеницей и причиняют
растениям страшный вред.
«Что-ж делать, всем нам суждено жить на счет пше-
ницы», примирительно говорит толстоножка, высовывая свое
черно-блестящее тело из внутренности стебля пшеницы, где
она живет, понемногу выедая его сердцевину.
Внезапный переполох в поле. Что случилось?
«Отряд наездников налетел на нас», кричит кто-то.
Личинки жуков и гусеницы бабочек спешат спрятаться:
один кувырком падает в траву, другие укрываются под
листьями, в чашечки близ растущей павилики, мака и
прочих цветов. Кто может, быстро спускается на паутинках
и забирается под корни и камни.
Тех, кто оплошал спрятаться, наездники быстро оседлы-
вают и кладут им на тело свои яйца, а иным даже про-
тыкают кожу яйцекладом и помещают яички в самом теле.
Наездник красив, строен и легок. Его красноватое брюшко
удлиненное и точно стебельчатое, ноги длинные, усы прямые.
«Здравствуй, пшеница! Мы прилетели немного помочь
тебе. Из наших яиц выйдут личинки, но они тебя не тро-
нут, а заживо с‘едят твоих врагов».
«Чив-чирив! И я тебе друг», чирикает серый воробей,
хватая конусообразным толстым клювом близ летящую
зеленоглазку. «Я поедаю много червячков и жучков, я тебе
полезен».
«А разве ты не любишь моих зерен?» шуршит колос.
«Люблю очень, но когда ты созреешь, а во время роста
охраняю тебя, очищаю от паразитов. Ты только подсчитай,
как много я их могу с‘есть».
«Такой-же обжора, как я», говорит Кузька, покачиваясь
на стебельке.
18
я*
В это время с межи раздается веселый голос:
Нива моя, нива,
Нива золотая!
Зреешь ты на солнце,
Колос наливая...
По тебе от ветру,
Словно в синем море,
Волны так и ходят,
Ходят на просторе.
Над тобою с песней
Жаворонок вьется,
Аполлон.
Над тобой и туча
Грозно пронесется.
Зреешь ты и спеешь,
Колос наливая,
О людских заботах
Ничего не зная...
Это идет к деду Алексеичу на пасеку Петрусь. Отец
послал его узнать, что слышно о саранче.
Песню Петрусь узнал в школе. Распевая, Петрусь соби-
рает букет из цветов. «Ишь, сколько бурьяну выросло», ду-
мает он. Бурьяном они с отцом зовут все сорные травы,
растущие в пшенице.
19
А между тем многие из них очень красивы. Вот мак —
четыре нежных, ярко-красных лепестка и серебристые,
лопастно-раздельные листья. А прибавить к нему розовую
павилику, синий василек, желтый осот, да все переложить
викой (полевой горошек)—зелень вики оригинальная, каждый
лист кончается усиком, а цветы желтые и лиловые—и вый-
дет букет на славу.
Петрусь живо набрал большой пучок, прихватил
несколько колосьев пшеницы и три-четыре цветка агростемы
(полевой гвоздики) и побежал на пасеку.
Стебли, с которых были сорваны цветы, грустно тор-
чали, а стебель мака даже заплакал: у него показался из раны
бело-молочный сок.
«Обидно», говорил мак, «сок мой пропадает, а он целебен.
Из моего сока добывают морфий, опиум, кодеин—все вещи,
которые успокаивают боли и дают спокойный сон человеку».
Начался настоящий ливень!..
«Положим, все это добывают не из тебя, а из старших
твоих братий», чирикает воробей.
«А все-же мы одна семья...
«Да и ты сам не прочь «выпить» мои зерна.
«Как поспею, ты проклюнешь своим толстым клювом мою
головку-коробочку...—и все слопаешь!»
«Положим, не все: много зерен упадет на землю и на
будущий год вырастет. Недаром-же тебя зовут «самосейка».
«Эх, вот вы здесь ссоритесь,» раздался голос слева, «а
нам грозит беда». — Все оглянулись: голос принадлежал синему
васильку. «Наднях я слышал,—продолжал василек,—как наш
20
Летучие мыши.
хозяин разговаривал со своим соседом о какой-то новой ма-
шине, которая очищает зерна пшеницы от семян сорных
трав; наши семена не будут попадать на поле вместе с пше-
ницей во время посева, и скоро нас совсем не станет в по-
лях. Вот о чем надо нам подумать серьезно». Слова василька
произвели тяжелое впечатление. Все цветы грустно опустили
свои головки и задумались.
Солнце сильно палило: шел налив семян, и оно стара-
лось во всю. Колос заметно тяжелел: он не стоял попреж-
нему гордо, а покачивался и клонился; от малейшего ветра
по ниве пробегали точно волны. Все население нивы жуж-
жало, стрекотало, трещало. И хотя многие погибали и уми-
рали, но общее настроение была радость и счастье жизни.
Среди общего ликования солнце закрылось тучей. Огром-
ная, черная, она точно проглотила его. Ветер из нежного и
ласкового обратился в сильного и злобного. Он свистел и
выл, стараясь вырвать колосья. Но они крепко держались
корешком и покорно гнулись. Многие из насекомых свали-
лись на землю; другие еще крепче прижались к растениям.
Бабочки, кузнечики, пчелы—все куда-то исчезло. Воробей
забился под крышу сарая, а мышь ушла поглубже в свою
норку.
«Неужели будет град?» беспокоится Иван, смотря на
небо. «Пшеница в полном наливе, долго-ли ее выбить! А то
ляжет,- колос тяжелый».
Сверкнула молния, и прокатился сильный удар грома.
Еще и еще. Потом хлынул дождь, настоящий ливень!
К счастью Ивана, градовая, беловатая тучка прошла
стороной. Она разразилась в соседнем уезде. Град был вели-
чиной с крупный горох и даже попадался с голубиное яйцо.
После него поля остались совершенно погибшими, и вся ра-
бота бедных крестьян пропала даром...
21
Переждав грозу, Петрусь пустился домой. Солнце уже
закатывалось. Проходя по полю, он не мог на него нарадо-
ваться. Его дорогая нива не пострадала. Она, напротив, точно
похорошела. Каждый колос, каждая травка, обмытые дож-
дем, ярко зеленели. Воздух был напоен благоуханием. На
многих листьях, а особенно на цветах остались дождевые
капли и блестели, как алмазы.
Все насекомое царство суетилось и шумело. Один Кузька
решйл, что пора отдыхать, и залез под камень.
«Если и завтра будет дождь, я не выйду. Я могу пять
дней жить без пищи», сообщил он зеленоглазке.
Наступили сумерки. Вьюнок аккуратно свернул свой
розовый венчик. Не успели исчезнуть с поля денные посети-
тели, как явились ночные: ночные бабочки, комары и мно-
жество разных совок. Они в темных платьях: серых, корич-
невых с полосками и пятнышками, усики длинные и крылья
складывают кровлеобразно. С виду они скромницы, но зла
пшенице причиняют много. Их серые шестнадцатиногие гусе-
ницы обжорливы и сильно портят всходы пшеницы—особенно
озимой.
Кое-где засветились светляки.
Вылетела из дупла летучая мышь, ночная разбойница.
Она такой-же жестокий враг сумеречных насекомых, как
воробей, ласточка и другие птички—денных.
Ночью все же потише, и пшеничные колосья могут по-
говорить о своих делах.
«Озимь уже налилась, и урожай хороший», шуршат одни.
«Да и нам немного осталось. После посева мы взошли
на восьмой день, 7—8 недель росли. Две недели цвели, две
созревали, а теперь две идут на налив. Все, как полагается.
Мы, твердые сорта пшеницы, имеем зерна большие, продолго-
ватые, богаты клейковиной, солома отличная—в грязь лицом
не ударим.
«Мягкие сорта более мучнисты, в них много крахмалу,
колос пошире, и солома тоньше.
Саранча.
22
«Урожай и у нас, яровых, будет недурен. Можно ждать
сам-восемнадцать. Вот только бы Кузька не расходился, да
саранча не налетела», шепчутся другие.
«А знаете-ли вы, что Кузьку можно истреблять, когда
он очень расплодится. Иван с помощью других крестьян про-
тягивает через поле веревку и потихоньку гонит жуков к
краю поля, а там Петрусь в компании с ребятами и бабами
обирают его. Утром Кузька ленив, и поймать его тогда легко».
«Саранча—это другое дело, тут гибель неминуема».
«А скоро и жатва. А там развезут нас в разные стороны
и не увидимся больше».
Воробей-Воробеич.
В таких разговорах проходит ночь. Подул свежий пред-
рассветный ветерок, сильнее зашуршали колосья. Летучая
мышь быстро скользнула в свое дупло. Светляки погасили
свои фонарики. Кузька из-под камней полез на вершину
колоса, чтобы встретить солнце. А ночные совки все попрятались.
Из-за леса брызнули первые лучи солнца. И лес и поле—
все огласилось дружным концертом. Птицы и насекомые на-
перерыв славили могучее светило. Цветы раскрыли свои ча-
шечки и нежно благоухали, на многих из них блестели росинки.
Солнце величаво выплыло и первым делом обратилось
к пшенице. Оно любило ее. «Здравствуй», шепнуло оно.
«Счастливый день», ответили колосья. Это уже не были
прежние задиры, гордо торчавшие кверху. Колос, полный
прекрасных, тяжелых зерен, скромно согнулся, и все его
ости уставились в землю.
23
Ветер любовно колышет колос, солнце заглянуло в его
середину и проговорило: «Из пустых и зеленых вы сделались
желтыми и полными питательных зерен. Такими я люблю
вас много больше», закончило оно, горячо их целуя.
Весело зашумела вся нива.
«Ты любишь нас? О, как мы счастливы!».
«Я люблю вас за то, что вы добры и гостеприимны. Все*
живое на земле—мои друзья. А сколько малышей—мушек,
жучков, личинок, червячков—питаются возле вас, находят у
вас пристанище и корм. Сколько птичек и зверьков лако-
мятся вашими зернами. А человек—как бы он существовал
без хлебных злаков? Без хлеба? За всеобщую полезность я
и люблю мою милую пшеницу. Ура, пшеница!».
Общий торжественный хор был ответом.
Колосья дрожали от радости, и несколько зерен упало
на землю.
«Всем хватит, всем! И суслик соберет свой зимний за-
пас, и Петрусь получит пшеничную лепешку», лепетали они.
На общий веселый шум выползла из-под камня змея и
легла на него погреться на солнце.
Мышка вывела своих детей побегать и порезвиться. При-
бежал и суслик. «Чив-чив! И я тут»,—.пищал воробей.
«Мои дети уже роют свои собственные норы»,—говорит
суслик, оглядывая мышенят. «Ведь вы знаете—мы, суслики
или овражки, живем большими обществами, но у каждого
своя отдельная нора. Так меньше ссор. Я уже себе загото-
Черная ворона.
24
вил хорошую постель—надо только пополнить зимний запас
семян. Засыплю старый вход п для весны вырою новый, но
не до конца, оставлю верхний слой земли—точно дверь. А
затем на всю зиму залягу спать».
«Попробуй моих семян», качнулся мак и высыпал из
головки-коробочки несколько черно-серых зерен, мелких,
как песок. «Люди говорят, что я умею навевать сладкие сны».
«Не тревожьтесь, ему мак не нужен: у него от природы
зимняя спячка», шипит змея. «Я и сама крепко сплю в своей
норе».
«А мы с сестрой возвращаемся в амбар», заявляет мышь.
«А как вы туда попадете? Амбар вычищен, гнезда ваши
брошены, и дырки заделаны», сообщает воробей с видом все-
знайки: недаром же он живет под стрехой того самого амбара.
«Что-ж из этого? Прогрызем новые ходы, настрижем
бумаги, соломы и что другое попадется... Мы принадлежим
Жуки-могилыцики.
к семейству грызунов, и наши передние зубы растут все
время: стираясь с конца, они растут у корня. Если их не
пускать в дело, они так вырастут, что будут некрасиво тор-
чать изо рта и завьются спиралью. А как сделаем гнезда,
выведем новых детей»...
«Как вам не надоест»,—смеется воробей,—«дети и дети»...
«Что-ж делать! Если бы мы не выводили их так стара-
тельно, погйб-бы весь мышиный прекрасный род! Много-ли
их остается в живых? У нас такая масса врагов: совы, во-
роны, ястребы, лисица, хорек, да вот и эта серая гадина,
что лежит на камне. Всех и не пересчитаешь».
И, точно в подтверждение ее слов, большая черная во-
рона бросилась на одного из мышенят. Она ударила его
крепким клювом, но прежде, чем успела унести свою добы-
чу, мышь-мать бросилась на нее. Любовь к своему детенышу
заставила ее забыть всякую осторожность. Ворона бросила
смертельно раненого мышенка, схватила мать и унесла ее в
свое гнездо...
25
«Умная и вороватая птица», заметил воробей. «Я хоро-
шо знаю ее родственницу, серую ворону. Она зиму живет
у нас в деревне, на колокольне, а летом перебирается на
дачу в соседнюю рощу и делает гнездо из мелких сучьев.
Наверное видали на вершинах деревьев такие отвратитель-
ные кучи палок».
Раненый мышенок подкатился к стебельку вики. Она
прикрыла его своими листьями и нежно гладила его усиками.
Розовый цветок павилики, в сростнолепестной чашечке ко-
торого сохранилась росинка, вылил ее на рану бедняжки.
Мак, гордящийся содержанием опиума в своих семенах, пред-
ложил их, чтобы успокоить боль. Все было напрасно: мы-
шенок был мертв...
«Надо с честью похоронить беднягу», заботился васи-
лек. «Пошлите комара протрубить по полю. Могильщики
явятся».
Сказано—сделано. Полетел комар, затрубил... Явились
жуки-могильщики из отряда жесткокрылых. Их было шесть
штук. Одеты в черное блестящее платье, по черным надкры-
лиям—элитрам—проходят две широких оранжевых полосы
с зубчатыми краями. Ноги сильные. Крылья спрятаны под
надкрылиями. Брюшко выдается из-под них. Летают они
тяжело.
Они обошли трупик со всех сторон, точно соображали,
какой величины яму надо копать, попробовали почву и ре-
шили, что тут неудобно—надо перенести убитого на другое
место. Все шесть подползли под труп и, ровно шагая, по-
шли в одну сторону.
Мышенок, покачиваясь на их спинах, медленно подви-
гался. Казалось, он сам ползет.
Мак сбросил на него с запоздавшего цветка пару сво-
их лепестков и покрыл его точно шелковым красным по-
кровом.
Кузнечики гудели погребальный марш.
Бабочки, зеленоглазки и другие составляли траурный
кортеж.
Придя на место, могильщики принялись выгребать землю
из-под трупа. Работали они ногами. По временам один из
них залезал на труп и осматривал, поднимая голову и усики,
ровно-ли он опускается в могилу. Могила вырыта глубокая,
в целый фут. К вечеру работа была окончена, и на место
бедного мышенка возвышалась горка земли. Исчезли и жуки-
могильщики.
«Что же они на водку не попросили?» смеется воробей.
«Зачем им вознаграждение—они для себя зарыли труп—
теперь кладут в него свои яйца.»
26
Жать вышли женщины и девушки.
27
Приближалось время жатвы.
Вдруг прошел слух, что в соседней губернии саранча!
Саранча принадлежит к виду прямокрылых и довольно
красива. Наружностью она напоминает кузнечика, только
усики у ней короче и трескотню она производит трением
ножек о надкрылия. Она страшно прожорлива. Главная опас-
ность в ее многочисленности. Там, где пройдут полчища са-
ранчи, поля остаются черными—не остается ни одной живой
травки. Также гибнут сады и рощи. Ни реки, ни разведен-
ные костры не могут ее сдержать. Она своей массой тушит
огонь и по трупам утонувших товарищей перебирается на
другой берег.
Поле знало, что ему грозит, и потому все сильно волно-
вались.
Всезнающий воробей прочел лекцию о саранче.
Осенью самка кладет в землю до 100 яиц и смачивает
их белой пенистой слизью, так что они склеиваются и обра-
зуют кокон яиц, или «кубышку». Весною выходят личинки и
начинают расти. Пять раз они меняют кожу и с каждым
разом становятся все более развитыми. При линянии они за-
лезают на траву и, уцепившись ногами, вешаются вниз го-
ловой.
Кожа на голове лопается, и насекомое выползает из нее.
Все это время саранча остается бескрылой Крылья вы-
растают последними. Но она уже начинает передвижение,
и зовется пешей саранчой.
«Вот такая-то и появилась недалеко от нас», закончил
воробей. «Я это знаю, так как почти весь птичий род—вра-
ги саранчи. Мы и китайцы находим, что она очень вкусна».
«Что делать? Что будет с нами?» слышится отовсюду.
«Что печалиться раньше времени», прошумел ветер, про-
бегая пополю «Я сейчас оттуда. Крылья у саранчи уже вы-
росли; не сегодня—завтра она поднимется на воздух, ну, а
тогда—будьте спокойны: я занесу ее за тридевять земель,
утоплю в океане. Один раз я уже проделал с ней такую
штуку—и когда море выкинуло ее на берег, то образовался
вал в 3 фута высоты».
Ветер исполнил свое обещание.
Назавтра, на горизонте появилась черная туча. Все по-
няли, что это саранча, и с ужасом ждали, что она может
опуститься на поля.
Туча была так огромна, что, пролетая, закрыла свет
солнца.
Каждая травка, каждый лист трепетали. Иван и его од-
носельчане бегали и старались шуметь, надеясь шумом испу-
гать врага.
28
Ветер, смеясь и посвистывая, гнал саранчу все дальше и
дальше. Наконец, опасность миновала, все облегченно вздох-
нули.
Вскоре началась уборка хлеба—жатва. Уборка началась
с озимой пшеницы. Она раньше достигает так называемой
«желтой зрелости». При ней колос, листья и стебель стано-
вятся совершенно желтыми, зерна полные, но еще довольно
мягкие. Это время считается лучшим для сбора.
Яровую пшеницу возят на гумно.
Жать вышли женщины и девушки. Работать приходилось
при сильной жаре, и надо было спешить. Если пшеница пе-
резреет, то зерно легко выпадает—«течет», а это умень-
шает урожай поля. За уборкой озимых хлебов шла уборка
яровых. Отдыхать было некогда, и поэтому крестьяне зовут
время жатвы «страдою»—от слова страдать.
29
Пшеницу жали серпами и складывали в снопы. Снопы
из спелой,остистой пшеницы выглядели очень красиво, особенно,
когда в них попадали сорные травы с запоздавшими цветами.
Затем снопы сложили на поле-же в кучи. Их клали по
нескольку штук, верхушками вместе, и закрывали одним сно-
пом, перевернутым колосьями вниз. Так делалось, чтобы со-
хранить хлеб от дождя и птиц.
Стоя в поле, пшеница должна была дозреть, вернее—
высохнуть. Хорошо просохшие зерна* лучше сохраняются,
легче размалываются, и мука из них лучшего качества.
Озимая пшеница успела высохнуть в кучах, на поле.
Яровую пришлось сразу возить ца гумно.
Гумно—это место, огороженное канавою и живою изго-
родью. Пол его хорошо утрамбован глиною, так что сложен-
ные на нем скирды не могут снизу подгнить от дождя, а
сверху их закрывают соломой или дранками. На гумно выхо-
дят овин и рига. Оба здания приспособлены для сушки хле-
ба в снопах. Овин много меньше риги. В овин входит 500
снопов, а в ригу 5.000. Огонь в овине разводится прямо в
яме, а в риге есть особая для этого печь. Но как в том,
так и в другом помещении устроен особый помост, куда и
складываются снопы. От тепла зерна и солома высыхают.
Когда зерно достаточно просохло, началась молотьба.
До деревни, где жил Петрусь, еще не дошли молотилки.
С молотилкой и быстрее дело подвигается, и зерно полу-
чается чистое, без примеси мякины и сору; веять не надо.
Знают об этом мужики, но уж больно дорога она, одному
не под силу; вот если б село завело сообща или кооператив
приобрел—было бы дело, а пока приходится делать все руч-
ным трудом.
На ток (вычищенное место) кладут длинной полосой сно-
пы, колосьями внутрь, и начинают по ним бить цепами, пе-
реворачивая время от времени. Потом снопы развязывают
и бьют вновь. От сотрясения зерна выпадают.
В ворохе, полученном после обмолота, находились вы-
молоченные зерна, семена сорных трав, мякина, в которую
обратились пленки, удерживающие зерно в колосе, и «хобо-
тье» или «ухвостье», состоящее из перебитой соломы, ко-
лосьев и т. д.
Теперь надо было отделить зерно от всех примесей.
Принесли лопаты и начали подбрасывать всю кучу кверху—
«веять». Друг-ветер сейчас же явился на помощь. Он дул и
относил в сторону все, что было легче зерна. Лучшее зерно
падало прямо, затем по направлению ветра ложилось зерно
более легкое, а остальной ворох, уносимый ветром, ложился
полосою «хвостом» или «хоботом».
30
Когда зерно просохло, началась молотьба.
31
Домашние куры, под предводительством петуха, и во-
робьи всей своей колонией присутствовали при веянии. Они
знали, что при ручной молотьбе и веянии остается доста-
точно зерна в отбросах, и им достанется хорошая закуска.
Сложили лучшую часть зерен в мен ки, и Иван с Петру-
сем поехали в город сдать урожай в кооператив, с которым
они имели дело.
Поля, мимо которых они проезжали, казались унылыми
и осиротелыми. Нет шуршащих колосьев, нет и цветов.
Куда-то исчезли и бабочки и все, все.
Большинство насекомых уже погибло, но все так устроили
свои яички, что на будущий год—лишь пригреет солнышко—
все они вновь возродятся.
Да и Иван думает: «А ведь пора и озимь пахать и под
ярь заготовить поле, чтоб вспаханная рыхлая земля могла
лучше пропитаться влагой и чтоб погибли от морозу личинки
и яйца вредных насекомых, положенные на зиму в землю.
Надо вспахать участок, остающийся под паром, развезти
навоз. Дела не мало. Вот вернусь из города—начну».
В городе Петрусь видел, как его милую пшеницу ссыпали
в вагон, и паровик, шипя и свистя, повез ее в даль, в чуж-
дую Одессу. А там нагрузят на пароход, и поплывет она по
синему морю в далекую Англию...
Слезинки навернулись у Петруся. Сколько положено за-
бот и труда... так вкусны пшеничные лепешки... и почему
чужие люди воспользуются этим?
«Что делать, Петрусь, наша мужичья пища—ржаной
хлеб-батюшка, не до баловства нам. Слава богу, хоть про-
дали дорого-хорошо: надо продналог внести, да и по дому
есть расходы. Куда уж нам до пшеницы! Да ты не печалься—
прибавил Иван—матка-то для тебя выпросила! мешок. Поба-
лует тебя на праздники. Поедем домой! Надо озимь заго-
товлять».